Бенджамин Вуд

Эклиптика

Посвящается Стеф

История повторяется, но особый зов погибшего искусства уже не воспроизвести. Он исчезает из мира так же бесповоротно, как песня истребленной дикой птицы.

Джозеф Конрад “Ностромо”

The Ecliptic by Benjamin Wood

Copyright © Benjamin Wood 2015

© Светлана Арестова, перевод, 2022

© Андрей Бондаренко, оформление, 2022

© “Фантом Пресс”, издание, 2022

Первая из четырех. Уклад

1

Когда он приехал в Портмантл, ему было лишь семнадцать, – беглец, как и все мы, только было в этом мальчике нечто тревожное, чего прежде мы не видели ни в ком из новичков. Тайная мука сковала его скулы, будто в столь юном возрасте ему уже открылись все разочарования мира, законсервировав выражение его лица. Мы знали его как Фуллертона – обычная фамилия, простая, но не из тех, что тонут в глубинах памяти, не оставляя по себе ряби.

Одно ожидание его приезда нарушило привычный уклад и сбило нас с курса – так, если преждевременно натянуть леер, воздушного змея сметет порывом ветра. Редко когда следили мы с таким вниманием за воротами нашего прибежища или за кем-то из постояльцев. Но его представили нам как особый случай, родственную душу, которая сто́ит нашего времени и интереса. И мы откликнулись.

Нас с самого начала завербовали ему в помощники: Куикмена, Маккинни, Петтифера и меня. Сам директор назначил нам встречу у себя в кабинете, где за стаканчиком гранатового сока объявил, что вскоре Портмантл примет самого юного постояльца в своей истории и что для него, директора, наша поддержка была бы неоценима.

– Поверьте, мне вовсе не хочется обременять вас такой ответственностью, – сказал он. – Но кто-то должен помочь ему освоиться, а Эндеру в одиночку не справиться, с его-то английским. Я хочу, чтобы вы вчетвером приглядели за мальчиком, пока меня не будет. Вспомните, каково это – быть одаренным в его возрасте и как нужен порой рядом отзывчивый человек.

По правде говоря, отзывчивость наша была куплена намеком на вознаграждение; в обмен на доброе дело – деликатесы с материка: листовой “Эрл Грей”, копченый бекон, овсянка; самые банальные продукты были для нас предметами роскоши, и мы не устояли.

Многое директор оставил без объяснения, многое нам знать не полагалось. Проблемы Фуллертона не подлежали огласке, как и наши собственные. Его личные качества не ставились под сомнение. Причины, по которым он приехал, не обсуждались. Мы просили лишь об одном: хотя бы намекнуть, чем он известен, но добиваться от директора ответов все равно что делать сидр из герани. “Через пару дней сами у него спросите. Я бы не хотел, чтобы к нему относились предвзято еще до его приезда”.

Как заключенные ждут писем, так и мы ждали его прибытия с материка два скучных дня, проклиная его за упущенные рабочие часы. “Если этот мелкий засранец когда-нибудь явится, – сказал Петтифер, – он у меня отработает каждую минуту, что я на него потратил. Для начала отполирует до блеска мои сапоги. Чтоб я мог смотреться в них и видеть, что у меня в носу”.

Это – после того, как мы все субботнее утро помогали завхозу с приготовлениями. Пока Эндер и его подчиненные приводили в порядок отведенное мальчику жилье, мы расчищали занесенные снегом дорожки вокруг особняка, по очереди орудуя лопатой, вот только ночью налетел новый вихрь мохнатых снежинок, и к воскресному обеду о наших трудах напоминали лишь едва заметные борозды. Нашей самоотверженности не хватило на то, чтобы расчищать дорожки дважды, а потому к приезду Фуллертона снег лежал толстым нетронутым слоем.

Спотыкаясь, он взбирался по склону – за спиной холщовый мешок, капюшон ветровки обтягивает голову. Маккинни увидела его в окно столовой – “Опа, а вот и возмутитель спокойствия”, – и, выскочив из-за стола, мы столпились на лестничной площадке, чтобы получше его разглядеть.

Мальчик проталкивался меж засыпанных снегом сосен с таким упорством, что было очевидно: он нуждается в прибежище Портмантла не меньше, чем мы. С первого взгляда мы признали в нем одного из нас. Он обладал торопливой поступью беженца, мрачной поспешностью бойца, за спиной которого разорвалась граната. Мы сразу узнали преследовавших его призраков – таких же призраков мы привели сюда сами и все никак не могли изгнать.

– Парень даже не остановился перевести дух. Впечатляет, – сказал Куикмен, впервые за день удосужившись вытащить трубку изо рта.

Табак у него кончился давным-давно, и чаша трубки была сухая, но ему доставляло удовольствие грызть мундштук – вкус еще чувствуется, настаивал он, и заменяет ему табачный дым. (Он до сих пор носил в кармане пустой пакетик из-под табака “Голден Харвест”, который любил доставать и разглядывать, словно надеясь, что содержимое восполнится по волшебству.)

Маккинни взглянула на мальчика поверх очков.

– Нет, ну кто зимой выходит в такой куртке? – возмутилась она. Пригнувшись, грея руки под мышками, мальчик все еще пытался одолеть склон. – Почему так трудно заставить мужчину надеть нормальное пальто? В том, чтобы замерзнуть насмерть, нет ничего героического.

Из нашей четверки она была самой заботливой – порядком старше остальных и единственная, у кого во внешнем мире были дети. Ее материнские чувства чаще всего пробуждались за обедом – не в силах им противиться, она склоняла голову набок и сообщала нам, как мы исхудали и осунулись. С таким же видом она теперь следила за мальчиком.

Петтифер фыркнул – его фирменный смешок.

– Ни шапки, ни шарфа, ни перчаток. Это не героизм, а просто какая-то глупость.

Мальчик пробирался сквозь оледеневший средиземноморский кустарник к заснеженной поляне у высокой ограды. Подойдя к воротам, он повалился вперед, схватился за прутья и прижался лбом к металлу, словно в мольбе.

– Посмотрите на него, едва стоит на ногах в этих своих нелепых шлепанцах.

На этой фразе мальчик согнулся пополам и его вырвало. Желтая жижица растекалась у его ног.

– Божечки. А вот и завтрак.

– Ничего смешного, – сказала я. – Он просто вымотался.

От пристани идти целую милю, и все в гору – изнурительная прогулка даже в хорошую погоду. А у мальчика и нормальной обуви-то не было. Неудивительно, что ему стало плохо.

Петтифер ухмыльнулся.

– Откуда тебе знать, может, он съел что-нибудь на материке. Эту их уличную еду, например. Порубленную требуху, которую так обожают турки. Как, бишь, она называется? – спросил он у Куикмена.

– Кокореч, – ответил тот. – Бараньи кишки.

– Вот-вот. Все очень вкусно, пока не окажется у тебя в желудке, и тогда… – Он надул щеки, выдохнул и изобразил рукой извергающийся поток.

– Кто-то должен был его предупредить, – сказала я, не обращая на Петтифера внимания.

– О чем?

– О снеге. Чтобы взял с собой теплых вещей.

– Никто не предупреждал меня о кокорече, – сказал Петтифер. – И ничего, выжил. Он подросток, а не восьмилетка.

Маккинни протерла ладонью запотевшее стекло.

– Тиф прав. Будешь говорить людям, что класть в чемодан, и они начнут приезжать с камердинерами.

– А уж женщины… – Петтифер подмигнул мне. – Нельзя, чтобы они набирали с собой вечерних туалетов.

Такие провокации были издержками общения с Тифом. Он флиртовал на автопилоте, а поскольку выбор в Портмантле был невелик, знаки его внимания – в форме детсадовских подколок – обычно доставались мне. А то, что я не испытывала к нему никакого влечения и регулярно это подчеркивала, лишь придавало ему уверенности в своих силах – типично мужское поведение, по моему опыту. Женоненавистником он был не в большей степени, чем фашистом, и все же любил иногда поразвлечься за мой счет.

Маккинни прильнула к стеклу.

– Небольшие сугробы не остановят того, кому по-настоящему нужно сюда попасть. Будь то мужчина или женщина. И вообще, смотрите: ему уже лучше. Не жалуется.

– Да у него просто в желудке ничего не осталось, – сказал Петтифер. – Все внутренности вон на снегу.

За это ему досталось от меня ботинком по голени.

– Хватит уже упиваться. Когда ты сам в последний раз куда-нибудь взбирался?

– Я в его возрасте кроссы бегал. – Он похлопал себя по брюху. – А теперь вот по утрам не могу с толчка встать.

– Матерь божья, – сказал Куикмен. – Ну и картина.

– Всегда пожалуйста.

С трудом верится, что когда-то Петтифер и Куикмен были для меня чужими. Они прибыли в Портмантл с разницей в один сезон, но сдружились почти сразу – обсуждая за ужином погоду (могли ли два англичанина избрать тему лучше?). Позже, когда мы с Маккинни играли в нарды в тенистом конце веранды, они устроились неподалеку со стаканчиками турецкого чая и принялись шепотом критиковать нашу игру. “Так и будете весь день по углам ныкаться и хихикать? – спросила она. – Может, тогда покажете нам, как это делается? У нас тут не то чтобы смертельная схватка”. Они извинились и подсели к нам. “Вас никто не учил, – начал Куикмен, – что к любым играм надо подходить серьезно? Мой отец твердил это без конца. (Заподозрив, что он над нами подтрунивает, я насупилась.) И все же, когда у тебя на глазах взрослый мужчина подворачивает ногу, играя в “музыкальные стулья”, начинаешь сомневаться в мудрости этого совета”. Мак рассмеялась своим громким, искренним смехом – и так началась наша дружба. И неважно, что мы сбежали из Британии за тысячи миль, чтобы ничто из прежней жизни не отвлекало нас от работы, – это не помешало нам стать не разлей вода.

– Кто-нибудь видел Эндера? Надо открыть ворота.

Я заглянула в пустеющую столовую, где в очереди за рагу из луфаря[1] был в последний раз замечен завхоз. Некоторые постояльцы все еще обедали – вместе, но и врозь, за длинным общим столом. Мы не потрудились запомнить их фамилии, зато были наслышаны об их проектах и уже записали их в краткосрочники – “проходные”, как говорил Петтифер, что на его языке значило “таланты пожиже”.

О ценности чужих творений мы судили по сроку пребывания в Портмантле: если вы уезжали спустя всего один сезон, значит, ваш замысел попросту не выдерживал более длительного вызревания. Взять хотя бы испанского поэта, с которым мы беседовали за обедом, гордо заявившего, что трудится над сборником минималистских стихов, избавленных от линейности, повествовательности и смысла. “Важное дело, – заметил Куикмен, поворачиваясь к нам и закатывая глаза. – Если что-то и нужно искоренить из поэзии, так это смысл”. Испанец закивал, глухой к сарказму, и принялся объяснять, как немыслимо сложен его проект, и, надо отдать Куикмену должное, его напускной интерес не ослабевал до самого конца.

Мы дали этому поэту самое большее два сезона. Любой, кто при первой же возможности заговаривал о своем проекте, обычно оказывался краткосрочником – таково было наше мнение. Любой, кто провозглашал себя гением, был мошенником, потому что гению, как выразился однажды Куикмен, некогда любоваться на себя в зеркало – у него слишком много работы. Мы не искали дружбы с краткосрочниками. Пусть трудятся и обретают ясность без нашего участия, а мы и дальше будем штурмовать свои неприступные творения. Никто из нас не желал признать, что, отделившись от остальных, мы сами провозгласили себя гениями, из чего, конечно, следовало, что самые большие мошенники тут мы. Нам даже не приходило в голову, что главное дарование Портмантла стоит у ворот в лужице собственной блевотины.

– Можешь не искать старика, – сказал Куикмен, глядя в окно. – Наш парень сейчас нажмет на кнопку.

Как по команде, по первому этажу прокатились три длинные, дребезжащие трели. Куикмен сунул трубку обратно в уголок рта.

– По местам, – скомандовал он, в голосе – предвкушение.

Звонок раздался вновь.

Эндер, старый завхоз, вышел из столовой с заткнутой за воротник салфеткой. На ней были бледные пятна от рагу. В руке он сжимал ложку.

– Это он? Он звонит?

– Ага, – сказал Петтифер. – Уже, наверное, переохлаждение заработал. Вы бы поторопились.

– Окей. Иду. Вы оставайся здесь. – Сорвав салфетку с воротника и тщательно промокнув усы, Эндер спрятал ложку в нагрудный карман и поспешил вниз. – Вы ждете в библиотеке, да? – крикнул он, надевая куртку у подножия лестницы. – Я его привожу.

Из окна мы смотрели, как старик пересекает белую целину, оставляя в сугробах провалы следов. По традиции, у него с собой был директорский дробовик – незаряженный, на ремне свисавший с левой руки. На Эндере была его обычная куртка, отороченная светло- и темно-серым мехом – в тон его седине. Дойдя до ворот, он заговорил с мальчиком через железные прутья.

Каждый новоприбывший должен был назвать пароль, который директор менял раз в сезон, обычно это была поэтическая строчка или цитата из его любимого произведения. У нас с Маккинни пароль был одинаковый: “Пойдем на восток, в родные края, одни, помня тебя”[2]. У Петтифера – “Мы – как ныряльщики в чистейших водах. / Нам лишь бы одряхлевший мир скорей / Покинуть”[3]. Куикмену достался перевод из Хюсейна Рахми Гюрпынара[4] – турецкого писателя, чьи сочинения были академическим фетишем директора, – впрочем, Куикмен утверждал, что дословно цитату не запомнил. Бедному Эндеру приходилось учить эти пароли каждый сезон, на английский остальных работников можно было не рассчитывать. В голове у Эндера, вероятно, понамешалось столько обрывков стихов, что он дал бы фору даже нашему испанцу. Впрочем, за годы службы у него ни разу не возникло необходимости стрелять. Уж слишком хорошо работала система. Любой, кто звонит в ворота Портмантла, должен знать правила входа. В противном случае его заставят повернуть обратно под дулом дробовика.

Фуллертон беззвучно произнес пароль, и старик его впустил. Мальчик ступил на территорию усадьбы и, прищурившись, посмотрел в окно над верандой, где стояли мы. Если он и увидел нас, то не подал виду. Он терпеливо ждал, пока Эндер запрет ворота, после чего они гуськом стали пробираться к главному входу.

У крыльца Фуллертон потопал ногами, отряхивая снег, и перекинул мешок на другое плечо. Затем оглянулся туда, откуда пришел, словно ворота были чертой между настоящим и прошлым и ему требовалось несколько мгновений, чтобы прочувствовать всю важность происходящего. Мы наблюдали эту странность и у других. Когда-то, так давно, что уже и не вспомнить, каково это было, мы тоже оборачивались у крыльца.

– Пора двигаться, – сказала Маккинни.

Пройдя по коридору, мы вошли в темную библиотеку, где пахло классной комнатой и теснилась до нелепости разномастная мебель. Я раздернула портьеры и включила настольные лампы. Петтифер и Куикмен, опустившись на корточки у камина, обсуждали, не развести ли огонь.

– Как долго от нас требуется изображать радушных хозяев? – поинтересовался Петтифер. – У моих изысканных манер короткий срок годности.

– Давайте уже разжигайте, – сказала Маккинни. – Ему надо согреться.

– По-моему, – вздохнул Петтифер, потянувшись за поленьями, – в последнее время люди как-то слишком часто пользуются плодами моих трудов.

Куикмен пихнул его в бок:

– А нельзя ли попользоваться плодами твоего молчания?

– Ты у меня за это поплатишься.

Куикмен рассмеялся.

– На, подкинь бумагу.

– Ее надо смять, чтобы лучше горела.

Пока они возились у камина, в комнату прошаркал Эндер. Мальчик маячил на пороге, дрожа всем телом. Он кутался в оранжевый плед стандартного образца: из кусачей шерсти с вышитой буквой “П”. Эндер кашлянул.

– Извините, наш гость замерз и устал, так что сегодня не надо много разговоров. Привет-привет и уходим, окей? – Старик сделал шаг в сторону и представил нам мальчика жестом иллюзиониста, завершившего эффектный фокус. – Фуллертон, эти люди заботясся о вас, на сегодня, пока не приехал директор. – Непривычное имя в его исполнении прозвучало как “Фулиртин”. – Они старые, но разговаривать с ними не так уж плохо. Они могут вам понрависся.

– Батюшки, Эндер! – Петтифер поднялся с колен и отряхнул сажу с брюк. – Ну зачем так завышать его ожидания?

Мальчик поднял голову и с трудом прошептал: “Здрасьте”. Его так трясло, что плед колыхался, точно парус во время шторма. Вблизи, с опущенным капюшоном, можно было как следует разглядеть его лицо. Карие глаза, маленькие, впалые, близко посаженные, акцентировали стройную колонну носа, опрокинутую мягкими волютами вниз. У него была привычка держать рот приоткрытым – мой отец называл это “ленивая челюсть”, – а кончик языка чуть высовывался, придавая губам влажный блеск. Темные волосы легко ложились на пробор, как страницы Библии, раскрытой посередине, челка, по подростковой моде, шторками обрамляла лоб, прикрывая родимое пятно слева. Пожалуй, он был ниже большинства сверстников, но благодаря широким, покатым плечам подносчика кирпичей выглядел взрослее.

Я первая с ним заговорила. Остальные чуть поодаль застыли в нерешительности. Мы почти разучились общаться с посторонними.

– Ну и прогулочка, да? У тебя, наверное, ноги отваливаются. Ты садись. – Почему-то, вместо того чтобы протянуть ему руку, я вскинула ладонь, как вождь Сидящий Бык. – Я Нелл. С двумя “л”. Приятно познакомиться.

Все еще дрожа, он кивнул.

– Устраивайся у огня. Вон как он разгорелся. Мигом согреешься.

Мальчик подошел к камину. Скинул плед, широко расставил руки и ухватился за каминную полку, впитывая тепло. Сзади казалось, будто он поддерживает стену.

– Два джентльмена справа – это Петтифер и Куикмен. (Они помахали, но мальчик стоял к ним спиной и, похоже, меня не слушал.) А вон там, у окна, Маккинни. Мы с ней живем здесь уже… Ой, даже говорить стыдно.

– Не так давно, как я, – вставил Эндер с порога. – Я уже с белыми волосами.

Он пригладил усы и довольно каркнул.

Мальчик не двинулся с места.

– Пожалуйста, – пробормотал он так тихо, что его голос едва был слышен за потрескиваньем огня, – дайте мне минутку… – Он схватился за живот, и мы на всякий случай отпрянули. Сделав глубокий вдох, он продолжил: – Просто чтобы оттаять. Я все еще пальцев ног не чувствую. – Он повернулся спиной к огню, сияющий силуэт. Зажмурившись, он втягивал воздух носом и выдыхал ртом, губы в трубочку. – Вы рассказывайте… Мне просто нужно… немного отойти…

– Конечно, – сказала я и, присев на диван, переглянулась с Маккинни. Мы обе пожали плечами. – Директор попросил нас тебя встретить. Он подумал, раз мы все тут знаем и говорим с тобой на одном языке, с нами ты быстрее освоишься. Приятно, когда есть с кем поболтать. Он сам хотел ввести тебя в курс дела, но…

Фуллертон по-прежнему глубоко дышал. Понял ли он хоть слово?

– Ему пришлось ненадолго покинуть остров, – продолжала я. – Наверное, приводит в порядок твои бумаги на случай, если ты захочешь тут задержаться. Так что, боюсь, мы всего лишь замена. Но не волнуйся: с тобой обращаются как с любым другим.

Тут подал голос Петтифер:

– Вообще-то раньше мы вот так вот не расстилали красную дорожку. Ни для кого. – Он прочистил горло, будто ожидая, что намек, крывшийся в этом звуке, побудит мальчика заговорить. Но тот ничего не ответил, и Петтифер оскорбленно скрестил руки на груди. – Вот теперь я ощущаю всю прелесть филантропии.

– Оставь его, – сказала Маккинни. – Он только приехал, а мы его уже обступили.

– Да нет… – выдавил мальчик. – Говорю же, я просто замерз. – Он открыл глаза и обвел нас взглядом. – И я ценю ваше дружелюбие, честно. Но я сюда не за друзьями приехал. Я просто хочу переодеться и отдохнуть, и как-нибудь потом мы можем вместе поужинать. Такие ведь тут порядки? Мне сказали, меня оставят в покое.

Куикмен закусил трубку и ухмыльнулся.

– По сути, да. Ужин начинается после звонка. Едим в столовой, таковы правила. Хочешь, мы займем тебе место. – Он взглянул на мальчика, прищурив глаза, – слушает ли тот его. – Конечно, есть и другие правила, но самые важные тебе, наверное, уже объяснили. А остальное узнаешь по ходу дела. Или у директора спросишь. Когда он, кстати, вернется?

– Через три дня, – ответил Эндер.

– Ну вот.

Фуллертон растерянно заморгал. Заправил волосы за уши.

– Ладно, пусть Эндер проводит его в домик, – сказала я. И, взглянув на мальчика, добавила: – Нас попросили рассказать тебе, как тут все устроено, ответить на вопросы и тому подобное. Но, если хочешь, мы предоставим тебя самому себе. Если что-нибудь понадобится, мы будем поблизости.

– Нас легко найти, – сказала Маккинни. – Мы всегда где-нибудь есть.

– Хорошо, спасибо, – сказал мальчик. Он подобрал с пола плед и принялся изучать полки над камином. – А эти книги можно брать?

– Некоторые можно, – ответил Петтифер. – А вот до “Леди Чаттерлей” тебе надо еще дорасти. – Он покосился на нас, но его шутку никто не оценил.

– Странно, что-то я ее здесь не вижу. – Мальчик невозмутимо скользнул взглядом по книжным корешкам. – Принесете, когда страницы подсохнут?

Петтифер вспыхнул:

– Фу, какая гадость!

– Так, ладно, – вмешался Куикмен, – пора за работу. – Похлопав Петтифера по плечу, он направился к двери. – Отложим это на потом.

Я встала и с улыбкой обратилась к мальчику:

– Приятно видеть юные лица.

Он лишь кивнул.

Петтифер махнул рукой в сторону камина:

– Пусть догорает. Или можешь подкинуть дров, они на первом этаже. Сам решай.

– Ага, спасибо.

Уходить нам не хотелось. Не только из-за того, что мы нарушили данное директору слово, но и потому, что все в мальчике сбивало с толку. Мы не привыкли жить с угрюмыми подростками. У него была очень современная манера держаться, которую мы никак не могли расшифровать. Он был неудобным в самом захватывающем смысле слова – как знакомая комната, изменившаяся после перестановки мебели. Он оживил нас, вытряхнул из привычного уклада, причем без малейшего труда. Конечно, мы не могли предвидеть, как сильно он повлияет на следующий этап нашей жизни. В эту первую встречу, сам того не желая, он как будто ослабил наши болты, а медленное течение дней довершило его работу.

Мы двинулись к выходу, но на пороге Куикмен обернулся, положив руку на дверной косяк:

– Слушай, Фуллертон, у тебя случайно табака не найдется? Мне для трубки, но могу и сигарету распотрошить.

Взгляд мальчика наконец-то потеплел. Рот его был приоткрыт, кончик языка прошмыгнул по зубам. Он достал из кармана джинсов смятую пачку сигарет, какая-то турецкая марка, и кинул ее Куикмену.

– А я вас узнал, – сказал он. – Мне так кажется.

– Ну, не обессудьте, – вежливо ответил Куикмен и прижал сигареты к груди. – Спасибо. – Он потряс пачку, но шороха не последовало. Вынув фольгу, он сжал коробочку в кулаке. – Не буду врать: мой дух сломлен.

И мальчик наконец улыбнулся.

2

Хейбелиада, как нам сказали, находится в двенадцати милях от Стамбула и входит в группу островов, именуемых Истанбул адалары, уступая по величине лишь соседней Бююкаде. На севере и юге ее венчают два холма с крутыми лесистыми склонами, а в ложбинке между ними расположился поселок, где живет все население острова. Работа там по большей части сезонная. Зимой приземистые дома на несколько квартир и долговязые деревянные особняки стоят пустые и темные, но с приходом тепла их заполняют стамбульские дачники, которые приезжают, чтобы сидеть на узорчатых балконах, загорать на скалистых пляжах, качаться, словно чайки, на сияющих волнах Мраморного моря и весело выпивать до глубокой ночи на крышах своих домов. Если смотреть с моря, Хейбелиада – что означает “остров-вьюк” – вполне оправдывает свое название, но с более высокой точки обзора она скорее напоминает тазовую кость. На отростке этой кости, на густо поросшем соснами юго-восточном мысе, и находится Портмантл. Единственная часть особняка, различимая с парома, – это верхушка двускатной кровли, да и та замаскирована мхом и толстым слоем копоти. Все гости проделывают один и тот же путь от пристани. Без подробных инструкций прибежище не найти. Сойдя с парома, вы не увидите указателей. В кафе и lokantas[5] на набережной вам не помогут. Запряженные лошадьми фаэтоны вас туда не отвезут. Усадьба стоит на отшибе, и местные туда не ходят, полагая, что там обитает профессор-затворник, яростно оберегающий свое уединение. Как и другие частные виллы, Портмантл никому на острове не интересен, а потому идеально подходит для тех, кто хочет укрыться от чужих глаз.

Единственный путь к прибежищу пролегает через восточную часть острова, по улице Чам-лиманы-ёлу. Проселочная дорога обрывается у кованой ограды с пиками, оцепляющей усадьбу. Маккинни утверждала, что пробраться на территорию можно и другим путем – переплыв бухту с запада на восток и взобравшись на мыс по скалистому склону, – но на практике ее теорию никто не проверял. Фальшивые таблички, развешанные вдоль забора, действовали безотказно: Dikkat köpek var – “Осторожно, злая собака”.

Мы не знали, как давно существует Портмантл, знали только, что многие искали здесь приюта задолго до того, как мы заявили на него свои права; для того он и был построен – спасать разочаровавшихся в себе художников вроде нас. Уединенность усадьбы позволяла творить вне смирительной рубашки мира, не испытывая его давления. Здесь мы могли заглушить голоса, что зудели и нудили в сознании, забыть о душащих сомнениях, отбросить обыденные хлопоты, помехи и обязанности, отстраниться от инфернальных звуков цеховой жизни: телефонных звонков, поторапливающих писем в фирменных конвертах от галерей, издателей, студий, меценатов – и работать, наконец-то работать, без чужого вмешательства и влияния. “Свобода творчества”, “самобытность”, “подлинное самовыражение” – эти слова повторялись в Портмантле, как заповеди, пусть даже они редко претворялись в жизнь, а то и вовсе были призрачными идеалами. В Портмантле просто восстанавливали силы. Своего рода санаторий, куда приезжали не за телесным оздоровлением, но чтобы обрести утраченное вдохновение, упущенную веру в само искусство. Ясность – так мы это называли; единственное, без чего мы не могли жить.

В Портмантле не принято было упоминать о времени, разве что в самых общих чертах: течение дней, смена времен года, положение солнца над лесом. И Эндер, и директор по долгу службы носили карманные часы, но в самом доме часов не было, не приветствовались и календари. Не то чтобы нам запрещалось ими пользоваться – с некоторыми оговорками мы были вольны делать все, что захотим. Любой мог протащить на остров наручные часы или начертить на земле циферблат разметочным шнуром и определять время по солнцу, но ему бы тут же указали, что он только сам себе вредит. Почему наши мысли должны вращаться по часовой стрелке? Почему мы должны жить по законам мира, которому больше не подвластны? Искусство нельзя втиснуть в расписание. Мы пользовались расплывчатыми формулировками: “завтра утром”, “в прошлую среду”, “три-четыре сезона назад” – и они неплохо нам служили, помогая забыть о том, что часы и минуты, по сути, ведут обратный отсчет.

Потому-то я и не могу сказать точно, сколько прожила в Портмантле до прибытия Фуллертона. Приехала я в 1962-м, но с тех пор на моих глазах столько зим сковало холодом здешние сосны, что все слилось в одну серую зиму, необъятную и туманную, как море. Дневник я забросила быстро, и вычислить сроки моего пребывания по записям было невозможно. По приблизительным подсчетам, мы с Маккинни провели в Портмантле не меньше десяти лет, а Куикмен и Петтифер – почти восемь.

Жили мы под вымышленными именами, потому что настоящие тянули нас назад; кроме того, одни репутации были весомее других, а Портмантл задумывался как место, где все равны. Также считалось, что прежние имена культивируют самонадеянность и не дают вырваться за рамки знакомых методов, привычного типа мышления. Директор давал нам псевдонимы – фамилии из телефонных справочников и списков пассажиров со старых кораблей (эти списки он привозил из странствий и хранил в папках у себя в кабинете). Имена выбирались без оглядки на расу и национальность, в результате Маккинни, дочка русских эмигрантов, оказалась отмечена печатью кельтскости, и в разные годы в усадьбе попадались такие несуразности, как арабский художник Дюбуа, итальянский романист Хоуэллс, славянский иллюстратор Сингх и норвежский архитектор, отзывавшийся на О’Мэлли. В каком-то смысле фальшивые имена были нам дороже настоящих. Со временем начинало казаться, что они и подходят нам больше.

По документам я – Элспет Конрой, родившаяся 17 марта 1937 года в шотландском городе Клайдбанке. Фамилия моя всегда казалась мне невзрачной, а имя – чересчур формальным и девичьим. Элспет Конрой – так могли звать дебютантку из высшего света или жену политика, но никак не серьезного художника, которому есть что сказать о мире, но такова была моя участь, и мне пришлось ее принять. Родители надеялись, что аристократическое шотландское имя Элспет поможет мне выйти замуж за человека более высокого статуса (иными словами, за богача), и с годами я эту теорию опровергла. Но я всегда подозревала, что этот ярлык – Элспет Конрой – мешает моему творчеству. Какое мнение складывалось обо мне у посетителей выставок, видевших его на подписях под работами? Могли ли они, узнав мой пол, национальность, социальное происхождение, прочувствовать всю правду моих полотен? Кто знает. С этим ярлыком я создала себе репутацию, им меня характеризовали и классифицировали. Я – шотландская художница и именно как шотландская художница вошла в историю искусства. Однажды, когда я буду готова уехать отсюда, я снова стану Элспет Конрой, сниму ее с крючка, как старую загрубевшую куртку, и примерю – подходит ли? А до тех пор мне позволено быть другим человеком. Нелл. Старая добрая Нелл. Другая, но такая же. Без нее я никто.

Из нашей четверки больше всех дорожил возможностью отстраниться от прошлого Куикмен. В первую пору нашего знакомства стоило нам взглянуть на него, и в памяти неизбежно всплывала знаменитая фотография с задней обложки его романов: голова подсолнечником клонится в сторону, руки с вызовом скрещены на груди, за плечами – угрюмая лондонская панорама. Он с детства был у нас перед глазами, молодое, эффектное лицо щурилось с книжной полки, выглядывало из-под кружки на прикроватном столике. Его настоящее имя знали почти в каждом доме; в литературных же кругах оно было синонимом величия, мелькало как нарицательное в рецензиях на опусы менее важных писателей. Любому в Портмантле – даже директору – доводилось читать или хотя бы держать в руках его дебютный роман “Накануне дождя”, опубликованный, когда ему был всего двадцать один год. В Британии книга входит в школьную программу, считается современной классикой. Но наш добряк Куикмен не слишком вязался с этой личностью: скромный, часто раздражительный, он не любил шик и блеск литературной сцены. Он жаждал только одного – запереться в тихой комнате с блокнотом в линейку и набитой карандашами “Штедтлер” коробкой из-под сигар. Фамилия “Куикмен” подходила ему идеально. Его ум работал невероятно быстро. А борода, поскольку он за собой не особо ухаживал, разрасталась по щекам, точно дрок, скрывая красивое симметричное лицо и придавая ему вид моряка, выброшенного на необитаемый остров.

Настоящая фамилия Петтифера тоже была небезызвестна во внешнем мире. Архитекторы редко предстают перед публикой, и, если честно, при первой встрече я не узнала его пухлое лицо. Когда (в минуты жалости к себе) он рассказывал о спроектированных им зданиях, их очертания ностальгически всплывали в памяти, как любимое кресло или бутылка отменного вина. Его прежняя фамилия звучала на званых ужинах и светских приемах; услышав ее, люди кивали и говорили: “Ах да, мне всегда нравилось это здание. Его работа?” Но здесь он так привык к фамилии “Петтифер” и ее вариациям, что поклялся, когда покинет остров, официально закрепить ее за собой. Обещал даже открыть архитектурное бюро под вывеской “Петтифер и партнеры”. Мы не спешили принимать его слова за чистую монету, но, если бы все так и вышло, никто бы не удивился.

Разумеется, мы предположили, что и Фуллертон успел прославиться на большой земле – в Портмантл попадали только признанные художники, потому-то его местоположение и скрывалось. Но мы были так оторваны от внешнего мира, что имя мальчика все равно бы нам ничего не сказало. Что до него самого, он удивлял нас с первого дня.

На ужин в тот вечер он не явился, и я с удивлением поняла, что беспокоюсь за него. А вдруг он разболелся, думала я, вдруг заработал воспаление легких? Мысль о том, что он страдает у себя в комнате, была невыносима; намучавшись летом с инфекцией мочевого пузыря, я знала, как тоскливо валяться с температурой: сквозь ставни бьет солнечный свет, а ты лежишь и ждешь, пока подействует директорское лекарство. Хуже только болеть зимой. А потому мы вчетвером – хоть и не вполне единодушно – решили пройти мимо его домика после ужина, просто чтобы убедиться, что он здоров.

Петтиферу не терпелось заглянуть к нему в мастерскую и узнать, над чем он работает.

– Для художника парень слишком юн, – размышлял он за ужином. – Знавал я парочку хороших иллюстраторов младше двадцати, но семнадцать… Разве можно к такому возрасту обрести хоть сколько-нибудь авторитетный голос и стиль? Если он, конечно, не из этих чудовищных любителей поп-арта. Вроде не похож. Но зачем тогда ему дали мастерскую, когда наверху полно свободных комнат?

Мастерская Фуллертона располагалась дальше всех от главного дома, в пятидесяти ярдах от моей – в окружении гранатовых деревьев, карликовых дубов и множества разновидностей олеандра, цветущего по весне. Усадьба состояла из десятка построек, раскиданных по девяти – а по ощущениям, и по всем пятнадцати – акрам земли. Ровно по центру царственно возвышался особняк в стиле модерн с тонкими коваными карнизами; деревянная обшивка так потускнела под натиском непогоды, что дом приобрел тоскливый слоновий оттенок. Директор жил на верхнем этаже. Он специально не подновлял краску: бесцветность особняка была лучше любой маскировки. Под водостоком и кое-где еще виднелись остатки аквамарина, по которым можно было представить былое великолепие.

Двенадцать спален в особняке занимали гости, которым не требовалось много места и рабочих материалов: драматурги, романисты, поэты и детские писатели обитали в скромных комнатах по соседству с Эндером и двумя его помощниками – моложавой женщиной по имени Гюльджан, которая готовила, стирала и убирала, и нескладным парнем Ардаком, который следил за садом и чинил все, что не работает (вот бы он и нас починил). Комната отдыха была на первом этаже, кухня и столовая – на втором. Вокруг особняка по орбите выстроились восемь домиков из шлакоблоков с плоскими цементными крышами, на которых приятно было сидеть в хорошую погоду, глядя в невод моря или на звезды. Это были мастерские для художников, архитекторов, акционистов – для всех, кому требовалось большое рабочее пространство или место для хранения инструментов и оборудования. (На моей памяти в Портмантле побывала всего одна скульпторша, но от ее резцов и молотков было столько шума, что провожали ее с огромным облегчением – и больше скульпторов не приглашали.)

Величием домики-мастерские не уступали обувным коробкам, зато внутри было довольно просторно, а большие окна впускали прохладу и солнечный свет. Моя мастерская служила мне не хуже любой другой. У меня имелось все необходимое: кровать, чтобы спать, железная печка, чтобы согревать замерзшие пальцы, трехразовое питание в особняке, место для омовения и отправления естественных нужд, а главное – упоительный покой, который точно никто не нарушит.

Подойдя к домику Фуллертона, мы увидели, что дверь открыта. Зажженные лампы отбрасывали желтый свет на утоптанный снег у крыльца.

– Насколько я помню, он просил ему не мешать, – сказал Куикмен. – Может, он уже вовсю работает.

– Тсс! – перебила я его. – Слышите?

Из-за домика доносились странные звуки. Музыкой я бы их не назвала, но был в них какой-то пружинистый ритм.

– Видишь? – сказал Петтифер. – Все у него хорошо.

– Мы свой долг выполнили. Пойдем. – Маккинни потянула меня за локоть.

– Я схожу за доской, – сказал Куикмен. – По-моему, в последний раз она была у меня.

– Нелл, ты с нами?

– Идите. Я быстро. – Я поняла, что, пока не увижу мальчика, не успокоюсь.

Куикменовские партии в нарды порой затягивались допоздна – все зависело от того, насколько достойное сопротивление ему оказывал Петтифер; всю ночь до рассвета я буду работать, а завтрак, вероятно, просплю. Ни разу не проведать Фуллертона было бы жестоко.

– Я только в окно гляну.

Остальные попятились по снегу. Остановились на лунно-голубом пятачке между карликовыми дубами и стали жестами меня подгонять: “Иди уже!”, “Не тяни!”, “Мы не будем торчать тут всю ночь!”

Я подошла к окну. Ставни сложены гармошкой, шторы еще не опущены. Внутри никого. На полу развязанный холщовый мешок, из него торчит ворох одежды. К кровати прислонена гитара. Мальчик не походил ни на композитора, ни на лихого рок-н-рольщика, но вполне мог писать музыку для театра или фолк-сцены.

И тут он вышел из-за угла дома, волоча за собой железный бак. Отойти от окна я не успела. При виде меня он застыл на месте, но не отпрянул и, кажется, даже не удивился. Затем потащил бак дальше, на ровное место, и, опершись о края руками, вдавил его в снег.

– Нелл с двумя “л”. – Его голос звучал не так сердито, как я ожидала. – Вы потерялись?

– Я просто хотела тебя проведать. – Вышло как-то зашуганно. – Тебя не было на ужине.

– А я не проголодался. Тайна раскрыта.

– Да, пожалуй.

Он уставился себе под ноги. В темноте над нами с карканьем пронеслась толстая ворона. Фуллертон вскинул голову:

– Тут вороны серые. Никак не привыкну.

– Это ты еще цапель не видел. Весной они прилетают сюда и вьют гнезда по всему острову. Чудесное зрелище.

Мальчик что-то вяло пробормотал. Затем скрылся в доме, оставив дверь нараспашку. Было непонятно, ушел ли он насовсем. Я ждала, слушая, как его подошвы шаркают по бетону. Вскоре он вернулся со стопкой брошюр или журналов, неся их перед собой, как дары. Не обращая на меня внимания, он с грохотом свалил все это в ржавый бак. Обложки сверкнули глянцем. Отряхнув ладони, он снова направился к двери, но на пороге обернулся и, прищурившись, уставился вдаль.

– Вас друзья ждут, – сказал он.

– Ты придешь на завтрак?

– Сомневаюсь.

Его враждебность была мне непонятна, и я привычно стала искать причину в себе, решила, будто ляпнула что-то не то.

– Обычно я не очень-то общительна, – сказала я.

Он вздохнул.

– Какое совпадение – я тоже.

– Но сейчас вот из кожи вон лезу.

– Очень мило с вашей стороны, но мне этого не нужно. Я приехал сюда за уединением, в этом весь смысл. С людьми я не лажу.

Он воздел руки и снова ушел в дом.

– Ты слишком юн, чтобы так рассуждать, – сказала я, когда он вернулся. Теперь он нес кипу смятых бумаг, перехваченных толстой резинкой. Большим пальцем он придерживал бордовый паспорт.

– Я достаточно взрослый, чтобы знать свои пределы. – Он бросил бумаги в бак. – А вы зачем сюда приехали? Ради компании?

Мне было что на это ответить, но он бы вряд ли стал меня слушать.

– Уединение и одиночество – две разные вещи.

– Ага. Поверю вам на слово. – Он похлопал по карманам ветровки. Под ней виднелся свитер из грубой шерсти, явно с чужого плеча: круглый вырез обнажал ключицу. Должно быть, свитер достался ему от Эндера или из коробки с забытыми вещами. Вдобавок на нем теперь были крепкие сапоги, добавлявшие ему роста. – Черт, – сказал он, снова себя охлопывая. – У вас спичек не найдется?

– Поищи в домике, у печки.

Он шмыгнул носом и харкнул.

– Там нет.

– Давай я тогда свои принесу. У меня полный коробок в мастерской.

– Не, не парьтесь. Значит, придется повозиться.

Присев на корточки, он запустил руки в снег, шишки и труху и принялся копать. Вскоре он уже пригоршнями вытаскивал ржаво-рыжую почву. Посыпавшись в бак, она увесисто забарабанила по металлу.

– Что ты делаешь?

Не отвечая, он продолжал черпать землю и сваливать ее в бак.

– Что ты хочешь спрятать?

Мое присутствие ничуть его не смущало – он рыл с какой-то яростной сосредоточенностью, точно лиса, охотящаяся на кролика. Когда бак заполнился на четверть, он остановился, плюхнулся в снег и привалился спиной к металлу. Ко лбу липли пряди волос. Он казался таким юным и напуганным.

– Фуллертон, – сказала я (попробуй произнеси такую фамилию с нежностью), – что с тобой?

Он сидел на месте, отдуваясь и глядя в пустоту.

– Ты хочешь, чтобы я ушла?

– Мне по барабану.

Остальные все еще ждали. Я обрадовалась, увидев их сгорбленные тени. Но стоило мне направиться к ним, как Фуллертон меня окликнул:

– Стойте. Подождите.

В его голосе была нотка раскаяния. Я обернулась.

– Ничего личного, – сказал он. – Просто… просто я еще не просек, что тут к чему. Здесь куда больше правил, чем я думал.

Почему его пустили в Портмантл, не дав полного представления о том, что его ждет? Мой спонсор два дня проводил со мной инструктаж. Я вернулась к мальчику.

– Если что-то непонятно, спрашивай.

Он снова харкнул.

– Мне сказали, нельзя пить, колоться и пользоваться телефоном. Но ваш приятель Куиксон упоминал еще какие-то правила. Не знаю, может, он имел в виду жетоны на паром, я купил два, как и просили, второй валяется где-то в сумке. Думаете, он про это говорил?

– Он Куикмен, – улыбнулась я. – И, да, про это в том числе.

– А у вас есть жетон?

– Да, но не с собой. Я его спрятала. Это скорее примета, чем правило.

– А-а. – Он снова вздохнул. – Старик рылся в моей сумке. Я думал, это из-за жетона.

– Эндер, что ли?

– Ага, и меня обыскал. Странный какой-то.

– Эндер ничего, такая уж у него работа. Без правил это место давно бы закрылось.

– То есть тут всех шмонают?

– Только в первый день. Поверь, не ты один через это прошел.

– Просто неожиданно как-то.

– Странно, что твой спонсор тебя не предупредил.

Фуллертон поднялся на ноги и вгляделся в мое лицо, словно ища в каждой поре слабину.

– Я, в общем-то, сюда ненадолго. Проветрю голову – и обратно, заканчивать начатое.

– Я бы на твоем месте не ставила себе жестких сроков. Как пойдет, так пойдет.

Мне хотелось сказать ему, что поначалу я тоже так думала. Что обрету ясность в считаные дни. Что мне не потребуется вмешательство директора: специально подготовленные и подписанные от моего имени документы на долгосрочную визу. Но какой смысл еще больше его запугивать?

– Знаешь, – сказала я в итоге, – когда я приехала сюда, мне очень повезло. В первую, самую трудную пору меня было кому поддержать. Помнишь Маккинни?

Он кивнул.

– Мы с ней прибыли в один день. Добирались на одном и том же пароме от пристани Кабаташ – сами того не подозревая. Без нее я бы так долго не продержалась.

– Слушайте, я рад, что у вас все сложилось, – ответил он. – Но это не значит, что и у меня сложится. Мы разные. Я ни на кого не могу рассчитывать, кроме себя.

– А ты попробуй. – Я смотрела на него с улыбкой, пока он не поднял на меня взгляд. – Мы все тут одиночки. Но в правильной компании можно быть и вместе, и самим по себе. Такие вещи приходят с возрастом.

– Это не про меня. Не обижайтесь.

– Все случится само собой. – Сочувствовать мальчику было легко. Не только потому, что он был потный и чумазый, но и потому, что я хорошо помнила, каково это – быть подростком, как утомительно все время держаться настороже, никого к себе не подпускать, бояться душевных ран. – Кстати, Тиф и Кью могут подсказать, как лучше избавиться… ну… от того, что у тебя в баке.

Мальчик смерил бак взглядом и пнул носком сапога.

– Да я сам. И к тому же, – он кивнул на рощицу у меня за спиной, – они уже ушли.

Ушли, но недалеко. Среди деревьев вырисовывались их силуэты. Они направлялись к моему домику.

– Свистеть умеешь? – спросила я.

Поразмыслив, мальчик сунул в рот грязные пальцы и, точно закипевший чайник, пронзительно засвистел. Остальные не сразу сообразили, что сигнал предназначен им.

Первым пришел Петтифер, зажимая уши ладонями.

– Тебя даже в Серенгети[6] слышали. Что за срочность? – Он оперся о мое плечо.

– Фуллертон хотел с тобой посоветоваться.

– Да что вы говорите. Слышал, Кью? Со мной хотят посоветоваться.

– Боже правый, – ответил Куикмен, подоспев за ним следом. – Что дальше?

Они рассмеялись.

Маккинни сразу обратила внимание на внешний вид мальчика. На щеках тускло-красные полоски грязи.

– У вас тут все нормально? – спросила она.

– Я просто пытаюсь избавиться от ненужных вещей.

Когда мальчик изложил свой план с железным баком, Петтифер выпятил нижнюю губу и покачал головой:

– Нет, я бы не советовал жечь что-то в баке без керосина. И надо сложить сверху шалашик из веток, чтобы задать направление пламени. Иначе все может быстро выйти из-под контроля.

Мальчик отступил назад.

– Наверное, это даже к лучшему, что у меня нет спичек.

– Я как-то раз решил поджарить свою рукопись в гостях у редактора, – сказал Куикмен. – Видели бы вы, что стало с его лужайкой. Не думал, что будет столько пепла. Опасное дело.

Петтифер согласно хмыкнул.

– Без должных умений не успеешь глазом моргнуть, и даже небольшой костерок превратится в пожар.

– Откуда вы об этом столько знаете? – спросил Фуллертон.

– У меня отец был вожатым скаутов.

– Круто.

– Он бы с тобой согласился.

– Мой меня даже в походы не брал, – сказал мальчик. – Но я сам ходил.

– И правильно.

– А он разрешал вам носить перочинный ножик?

– Нет. Но сам с ним не расставался.

Маккинни оглянулась на мансардные огни особняка и зевнула. Морщины на ее лице разгладились, остались только вокруг глаз, похожие на рисунок древесных волокон.

– Придется нам с тобой, Нелл, привыкать к этим ковбойским разговорам. Скоро небось начнут поединки с револьверами устраивать.

– Отличная мысль, – сказал Куикмен.

– Пока до этого не дошло, пойду-ка я лучше спать.

– А как же наша игра? – спросил Тиф.

– Я что-то не в настроении. Но ставку, пожалуй, сделаю. Горсть зерен французской обжарки на Куикмена, – шепнула она мне на ухо. – Если будет два-два, повышай.

Я кивнула.

– Я придержу твой выигрыш.

Она чмокнула меня в щеку.

– Всем спокойной ночи.

– Спокойной ночи, Мак.

Я смотрела ей вслед, пока она не скрылась во тьме. Она часто уходила пораньше, ссылаясь на работу. Но тем вечером она ни словом не обмолвилась о пьесе, и я решила, что ее снова мучает бессонница. (Маккинни шутила, что самое верное лекарство для нее – перечитывать ранние варианты своей рукописи: “Меня от собственной писанины клонит в сон даже средь бела дня”.)

– А что ты пытался сжечь, если не секрет? – поинтересовался Куикмен. – Надеюсь, там нет ничего, что я мог бы выкурить?

– Просто вещи, которые нельзя было привозить. Я думал, старик разрешит их оставить, но он велел мне от них избавиться.

– А-а. Это мы уже проходили.

– А кое-кто и дважды, – вставил Петтифер.

Фуллертон улыбнулся. Казалось, его лицо не привыкло к таким усилиям.

– У нас тут не соревнование.

– Кстати, о соревнованиях, – сказал Куикмен. – Мы собирались сыграть в нарды. Умеешь?

Мальчик отвернулся.

– Кажется, играл один раз. В школе. Теперь меня больше интересует покер.

– Покер! Для нас это слишком по-голливудски. Мы с Тифом по воскресеньям всегда садимся за доску, победитель определяется по результатам пяти партий, и, сказать по правде, – Куикмен приставил ко рту ладонь и театрально прошептал: – Он безнадежен. Я не прочь разгромить кого-нибудь еще.

– Ладно, – сказал мальчик. – Когда?

– Прямо сейчас.

Петтифер кашлянул.

– Для новичков у нас ставки высоковаты.

– Ну прямо, – быстро возразила я. Мне хотелось, чтобы Фуллертон поскорее влился в нашу компанию, тем более что обычно Куикмен не был так щедр на приглашения.

Мальчик заинтересовался:

– Вы на деньги играете?

– Нет, на всякие безделушки, – ответила я. – Нам особо нечего ставить.

– Однажды я чуть не выиграл у Куикмена его трубку, – сказал Петтифер. – Шести очков не хватило. Какая сила оказалась бы в моих руках!

– Да, – сказала я, – у них было пару эпичных сражений. Но Кью непобедим.

– Ладно, я с вами, – сказал мальчик. – Почему бы и нет.

– Шикарно! Устроим турнир. – Куикмен хлопнул в ладоши и потер руки. – Тащи доску, Тиф. Она у меня в комнате. – Давно я не слышала в его голосе столько энтузиазма. – Нелл, можно опять к тебе? Нам понадобится большой стол.

В глазах мальчика тоже читалось воодушевление: все происходило, как я и предсказывала, – само собой.

* * *

Перекроенный историей, происходившей без нас, мир, который покинул Фуллертон, отличался от мира, каким его знали мы, и тем не менее путь в Портмантл был одинаков для всех. Порядок приема не менялся никогда. Сначала ваш спонсор связывался с директором – без его разрешения не разглашались никакие подробности. Местоположение Портмантла было тайным знанием, передаваемым по наследству от старых постояльцев новым, но, если ваш спонсор давал путаные указания, вы могли и вовсе туда не добраться.

Гость, покинувший остров “с чистым досье” – то есть умышленно не нарушивший никаких правил, – мог сам выступить в роли спонсора и выдвинуть одного кандидата. Творца, нуждающегося в заповедном уголке. Но лишь того, кому это действительно необходимо. Расходы на проживание покрывал спонсор, сумма небольшая, вносилась каждый сезон, но выплаты могли растянуться на неопределенный срок – как в случае со мной, Маккинни, Куикменом и Петтифером. Спонсор должен быть уверен, что его протеже и впрямь достоин поддержки, ведь, может статься, он связывает себя обязательствами до конца жизни. Обязательствами, которые нельзя ни снять с себя, ни передать кому-то еще. Из-за этого мы, старожилы, пользовались в Портмантле особым уважением – раз наши спонсоры готовы так долго поддерживать нас, значит, высоко ценят наши таланты. Впрочем, были и те, кто смотрел на нас потухшим от жалости взглядом, словно мы – всего-навсего тени себя прежних, выцветшие и обреченные на провал.

Лишь когда директор одобрит вашу кандидатуру, узнаете вы, где расположено прибежище. Лишь тогда сможет спонсор дать вам подробные указания, которые нужно будет быстро запомнить, поскольку ни записывать, ни повторять вслух их нельзя. Лишь добравшись до Лионского вокзала в Париже, сможете вы открыть конверт с паролем, который прислал вашему спонсору директор. Лишь тогда сядете вы на поезд “Симплон-ориент-экспресс”, отбывающий в Лозанну, по билету второго класса, который ваш спонсор оплатил под своим именем, под своим настоящим именем, и – с остановками в Милане и Белграде – доберетесь до турецко-болгарской границы и предъявите паспорт на конечной остановке в Стамбуле. Лишь тогда заплатите вы пошлину и получите визу, а потом отыщете дешевую гостиницу, которую забронировал ваш спонсор, и сожжете паспорт в ванне, а чтобы не сработала пожарная сигнализация, польете его из душа (это делается на раннем этапе, чтобы потом нельзя было передумать). Лишь тогда вступите вы в залитый весенним солнцем распахнутый город и, шагая вдоль главной дороги, утопающей в транспорте, мимо такси с опущенными стеклами и ревущей музыкой, мимо дребезжащих трамваев и громадин-мечетей, выйдете к пристани Кабаташ.

Лишь тогда опустите вы тусклый жетон в приемник турникета, как учил ваш спонсор, а второй, такой же, сохраните на обратную дорогу, чтобы всякий раз, когда ваши пальцы заденут его в складках кармана, он напоминал вам о пути домой. Лишь тогда зайдете вы за ограждение, в жаркую влажность терминала, – на голове шляпа, глаза спрятаны за темными очками – и станете ждать, обмахиваясь газетой, когда откроются двери и можно будет ступить на борт белого судна. Лишь тогда найдете вы местечко на верхней палубе, среди общей толкотни, у поручня, откуда можно смотреть, как отчаливает паром, чувствуя внезапный бриз на щеках, соленую прохладу на губах, радость момента. Лишь тогда познаете вы все величие Мраморного моря, бездонного, сияющего, наползающего со всех сторон.

И это будет ваша последняя возможность откинуться на спинку скамьи и выдохнуть, послушать крики чаек, что одуряющими стайками летят за кормой, словно провожая вас. Вскоре турки начнут перегибаться через борт, протягивая кунжутные бублики, чайки – вырывать хлеб у них из пальцев, пикируя и клекоча; и вы поймете, что чайки – никакие не провожатые, а просто подхалимы и вымогатели, как и все, от кого вы пытаетесь уплыть.

Лишь на первой остановке – пристани Кадыкёй – расстегнете вы застежку на часах: пускай скользнут меж досок скамейки, будто вы их потеряли. Лишь проплывая мимо первого странного острова, оцените вы, как далеко оказались от мира, который знали, от людей, которых любили и не любили. Лишь миновав следующие два острова (один – широкий и необитаемый, другой – скудная полоска зелени, где живут, похоже, одни цапли), осознаете вы, как близко подобрались к тому, что вам необходимо. Лишь тогда увидите вы армейско-зеленый горб Хейбелиады, вздымающийся в солнечной дымке, и поймете, что вы у цели.

Лишь тогда вместе с укачанными туристами спуститесь вы на нижнюю палубу и, когда паромщик перекинет ветхий канат на причал, сойдете на берег, странным образом чувствуя, что вы почти дома. Лишь тогда, обогнув плац военно-морской академии, где занимаются строевой подготовкой курсанты в форме, пойдете вы на юго-восток, как вас учили, и будете двигаться по улице Чам-лиманы-ёлу, пока дороги не станут ýже, безлюднее, а редкие домишки не уступят место лесу. Лишь тогда сможете вы затеряться среди сухих, наклонившихся сосен, чувствуя, что отныне избавлены от всех тягостей. Лишь тогда увидите вы плечи потемневшего от времени особняка над макушками деревьев. Лишь у его ворот бросите вы на землю рюкзак, нажмете на кнопку звонка и будете наблюдать, как по тропинке спускается подслеповатый турок с седыми усами и ружьем, чтобы спросить через прутья, кто вы. Лишь тогда сможете вы назваться другим человеком. Лишь тогда старик спросит у вас пароль, а вы – выпустите эти слова на волю и, произнеся их, лучше поймете их смысл. Лишь тогда откроются ворота и впустят вас, движимые рукой старика. Лишь тогда скажет он: Portmantle’ye hoşgeldiniz[7].

3

Когда мальчик в первой же партии разбил Петтифера наголову, мы хором воскликнули “новичкам везет”, но потом они сыграли еще две, каждая чуть быстрее предыдущей, и стало ясно, что юный Фуллертон – блестящий тактик. Он выиграл у Петтифера целую гору сокровищ: стакан для чая, заводную черепашку из камфорного дерева, плетеный кожаный ремень; а я, поскольку ставила на Тифа, вынуждена была расстаться с последней упаковкой коричной жвачки. Мы полагали, что Куикмен, игрок более проницательный, опытный и агрессивный, окажется Фуллертону не по зубам, но мальчик обыграл его во всех партиях, причем с большим перевесом. По сути, никакого соревнования и не было. Когда с Куикменом было покончено, мальчик прибавил к своим трофеям перьевую ручку, римскую монету и серебряную зажигалку с выцветшими инициалами, доставшуюся Куикмену от отца. (Тиф, поставивший против Кью, вернул свои мокасины, а я выиграла у Мак кофейные зерна, но решила, что как-то несправедливо забирать их в ее отсутствие.)

– Нас одурачили, – сказал Куикмен, глядя на оставшиеся на доске шашки. – Тот последний ход, когда ты сбил мою фишку и спрятал от удара свою, был как на турнире мастеров. Да ты небось региональный чемпион. Или, может, чемпион страны?

Мальчик широко улыбнулся.

– Клянусь, я и играть-то толком не умею.

– Рассказывай кому-нибудь другому.

– Мне просто повезло. Кости удачно выпали.

– Ерунда. В жизни не видел столько блоков. Это была стратегия.

– Вот-вот, – вставил Петтифер. – И очень эффективная.

Мальчик ни в чем не признавался.

– Вам виднее.

– Надо мне к следующему разу поработать над тактикой, – сказал Куикмен.

– Вряд ли вам это поможет.

Было непонятно, всерьез он это или просто красуется. Мальчик встал, снял со спинки стула ветровку и подошел к моей стене с образцами. Лампы дневного света так ярко освещали комнату, что глазам представало лишь скопление белых лоскутков – коллаж из квадратиков холста, расположенных в порядке, понятном мне одной. Их было не меньше сотни, и на каждом – мазок белой краски, едва различимый на белом же полотне. Фуллертон подошел поближе, пытаясь разобрать карандашные пометки на полях.

– Над чем вы работаете, Нелл? – невинно поинтересовался он. – Дайте-ка угадаю: это связано с белым?

Петтифер прищелкнул языком.

– Переступаешь черту.

– Ничего, – сказала я.

– Нет, ну послушай, он же должен быть в курсе.

– У нас тут не принято вмешиваться в чужую работу, – укоризненно сказал Куикмен.

Фуллертон примирительно вскинул руки:

– Господи! Ну извините. Больше не буду.

– Это заготовки для панно, – сказала я. – Больше вам пока знать не положено.

– А давить на нее мы не вправе, – добавил Куикмен.

Мальчик все еще рассматривал стену.

– Неужели вам никогда не хотелось посоветоваться друг с другом? Ради взгляда со стороны?

Я уже почти привыкла разговаривать с его спиной.

– Бывало. Но тогда я писала бы не для себя. А писать нужно только так.

Куикмен одной рукой собирал шашки, яростно стуча ими об доску. Судя по его резкому тону, он еще не оправился от проигрыша:

– Здесь тебе не школа искусств. Если ты приехал за советами, то обратился не по адресу.

Фуллертон обернулся и засучил рукава.

– Да нет. Я человек скрытный. – На левом запястье у него остался бледный круг от часов. – Я здесь, чтобы кое-что доделать. Не буду утомлять вас подробностями.

– Я видела у тебя в мастерской гитару, – сказала я. – Давно у нас тут не было музыкантов.

– Ой, я бы не назвал себя музыкантом.

– А кто ты тогда?

Он отошел от стены на пару шагов и прищурился.

– Жаклин Дюпре – вот она музыкант, настоящий; Гленн Гульд, Майлз Дэвис[8]. Я могу под настроение выдать какой-нибудь фолк. Но в последнее время настроения что-то нету.

Петтифер встал:

– Тебя послушать, так все очень просто.

– Уверен, все далеко не так просто, как он описывает, – сказал Куикмен. – Иначе его бы здесь не было.

Мальчик слабо улыбнулся:

– Остановите меня, если я слишком уж разоткровенничался.

– Мне всегда хотелось освоить какой-нибудь инструмент, – сказала я. – Но не идет, и все тут. Это как с нардами.

В детстве я частенько вынимала из футляра мамину гармонь и пыталась извлечь из нее какую-нибудь мелодию, но та лишь жалобно хрипела.

– Я учился сам, по книжке с картинками, – сказал мальчик. – Там ничего сложного.

Куикмен сложил доску и сунул ее под мышку.

– Последний музыкант, который здесь был, всю ночь играл на своей сраной флейте. Ощущение было, будто у тебя под крышей свили гнездо соловьи. Я был вот настолько близок к тому, чтобы его придушить.

– Тогда я лучше буду потише.

– Уж постарайся, коли тебе дорога жизнь.

Мальчик ничего не ответил. Чуть наклонившись, он снова разглядывал мои образцы.

– Знаете, Нелл, есть в этой стене что-то умиротворяющее. Хоть чужое мнение вам и безразлично.

– Пока это только наметки. Но спасибо.

Хотя слово “умиротворяющее” было произнесено с явным восхищением, я не стала уточнять, что он имел в виду.

Обойдя мольберт, он подошел к моему рабочему столу и принялся копаться в груде инструментов: взял мастихин, стал рассматривать засохшую краску на лезвии.

– Эй! Руки! – воскликнул Петтифер.

– Простите.

Вернув мастихин на место, он отошел подальше.

– Ты не подумай, что мы придираемся, – сказала я. – Просто у нас тут свои порядки, и мы к ним привыкли.

На самом деле я бы и глазом не моргнула, если бы он опрокинул мой стол, разломал его и попрыгал на досках. Там не было ничего ценного, лишь налет затянувшегося на годы проекта: мутный скипидар в банках из-под консервированных персиков; засыхающие в тюбиках масляные краски; ветошки и палитры в разноцветных сгустках; кисточки в банках с серой водой, точно забытые цветы. Такие обыденные вещи ничего для меня не значили. Я хранила их, потому что некуда было девать, а еще как напоминание о пределах своих возможностей. Моя настоящая работа была связана с образцами на стене, и я скорее отрубила бы ему руку, чем позволила к ним притронуться. Но он и не пытался.

Мальчик застегнул ветровку. Карманы топорщились от трофеев.

– Ладно, пойду баиньки. Спасибо за игру. Я уж думал, что все ходы позабыл.

– Я так и знал! – Куикмен повалился в кресло. – Одурачил нас.

– Вот те на. Значит, ты все-таки профи? – спросил Петтифер.

– Ну, может, я и участвовал в паре-тройке турниров. Подпольных, так сказать.

– На деньги?

– Не вижу смысла играть иначе.

– Видел я эти подпольные клубы, – сказал Куикмен. – Такого мальца туда бы ни за что не пустили.

– В тех местах, о которых я говорю, возраст не проверяют. Нетрудно найти игру с реальными ставками, скажем, на Грин-лейнс – вы видели, сколько там киприотов? Если понаблюдать за ними, можно кое-чему научиться. После пары рюмок они готовы всю ночь обсуждать стратегию.

В его манере – голова набок и чуть опущена – было что-то неубедительное. Я просто не могла представить, как он спускает карманные деньги в грязном лондонском кабаке с толпой киприотов. Он плел небылицу. Куикмен, очевидно, подумал то же самое. Погладив бороду, он с сомнением произнес:

– Грин-лейнс, говоришь?

– Ага. – Мальчик ухмыльнулся и надел капюшон. – Спасибо за жвачку, Нелл. Как-нибудь вы обязательно ее отыграете. – Он дернул дверь на себя. – Всем сладких снов.

И ушел.

Куикмен подождал, пока шаги мальчика стихнут, затем встал и застегнул пуговицы на полушубке.

– Какой-то он подозрительный, этот парень. Не знаю, стоит ли его сюда приглашать.

– Ты скуксился из-за того, что он тебя разгромил, – сказал Петтифер.

– Ну ладно, возможно. – Куикмен поднял воротник. Вокруг шеи овчина пообтерлась и засалилась. – Но все равно с ним что-то не так. Или я несправедлив?

– Нет, он и правда странный, – сказала я. – Но ты мне тоже таким поначалу казался.

* * *

Рано было утверждать, что между нами установилась связь, но в поведении мальчика я видела отголоски собственной юности. Примерно в этом возрасте я и начала писать – еще не покинув родительского крова и не имея в глазах общества достаточно жизненного опыта, чтобы считаться авторитетом в чем-либо, кроме нарядов и школьных сплетен. Но уже тогда я знала, что понимаю живопись. К шестнадцати годам я пролистала достаточно альбомов по современному искусству, чтобы научиться различать, где глубина, а где зияющая пустота. И раз уж мои предшественники создали столько банальностей, чего же тогда бояться мне? Их неудачи послужат мне парашютом. Так я и начала: без страха, без сомнений, без ожиданий. Это было в 1953 году.

За пару недель до выпуска, когда мои одноклассницы уже начали искать работу на лето, я пробралась в кабинет рисования в средней школе Клайдбанка и стащила из шкафа масляные краски. Затем выломала пару старых досок из заброшенного сарая и поволокла их домой по Килбоуи-роуд. Распилив и ошкурив доски отцовскими инструментами, я спрятала их за ящик с углем. Удовольствие, тайный умысел так окрыляли, что я не находила себе места. Тем летом я вся отдалась живописи.

На задворках нашего многоквартирного дома, как можно дальше от вонючих помойных ям, я прислонила первую доску к стене. Ее пустота меня не пугала. Я не изучала ее фактуру, не задумывалась, достаточно ли она ровная, хорошо ли загрунтована, не потребуется ли потом покрыть ее лаком. Я просто подошла к доске, как к мальчику, которого решила поцеловать, и, набрав синего фталоцианина, порывисто мазнула по ней маминой кондитерской лопаткой. На моих плечах не громоздилась история, классические источники тяжелыми тучами не висели над моей головой. Одна, без влияния извне, я вольна была слой за слоем накладывать комковатую краденую краску прогибающейся лопаткой, мазюкать пальцами, тыкать кулаками, щипать, шлепать, царапать, скрести. В голову не лезли замечания по технике, потому что я их не приглашала. Я просто двигалась, выражала, жила, орудуя лопаточкой спонтанно, интуитивно. Я пыталась воспроизвести одну сцену, засевшую у меня в голове, что-то из отцовских рассказов про войну, но писать могла только так, как сама ее представляла, а не как было на самом деле. Часы и минуты таяли в воздухе. Вскоре мои руки пропитались цветом, краска пленкой облепила костяшки и забилась под ногти. Немое кино мира – того, другого, внешнего мира, о котором я позабыла, – взорвалось автомобильным ревом и уличным гулом. Соседи ругались в подъезде, выносили совки с золой во двор, гоняли с лестничных клеток мальчишек с футбольными мячами. Спускались ранние сумерки, из окна доносился голос матери, уже вернувшейся с работы. Она меня звала. Тогда я подняла голову и взглянула на законченную работу.

Вот она, подсыхает у стены – полуабстрактная картина, созданная в суматошном порыве. Намек на место, где я не бывала. Брызги дождя. Грифельно-серый, испещренный бомбами океан. Останки литейного завода, разбросанные по небу. Обрушивающийся автомобильный мост или, быть может, стена – и еще столько всего незнакомого, своей уклончивостью выражающего больше, чем я сумела бы облечь в слова.

Когда мама спустилась во двор и увидела картину, она, как по рунам, прочла в ней мое будущее. “Эт еще что? – спросила она. – Эт ты нарисувала?” Она отчитала меня за то, что я потратила весь день на глупую мазню, и велела отмыть ее лучшую кондитерскую лопаточку. Надо проводить время с пользой, у нее для меня куча дел. Но на следующий день я снова писала, и на следующий, и на следующий, и никакие наказания на меня не действовали.

Что же случилось с этим духом с задворок? Когда он меня покинул?

Я всегда мечтала о чем-то большем, чем прожить жизнь своих родителей во всей ее рутинности, но в школе занималась спустя рукава – едва наскребла на проходной балл по английскому и истории, а потому путь в учителя мне был заказан. И все же я не могла довольствоваться работой на фабрике “Зингер” или на складе при пекарне, как предписывал отец. Радость от живописи тормошила меня среди ночи, подтолкнула подать документы в Школу искусств Глазго, внушила мне, что я могу добиться чего угодно, нужно только взяться за ум. Изучив папку с моими работами, секретарь приемной комиссии сказал: “Ваше творчество наивно. Вас тянет к абстракции абстракции ради. Однако в женских картинах редко встретишь такой градус, и к тому же вы еще очень юны. Разумеется, маслом вы начнете писать только на третьем курсе, так что у вас будет время искоренить дурные привычки”. Неделю спустя он написал мне, предлагая стипендию. “Искренне надеемся, что вы согласитесь”, – добавлял он в конце, будто у меня был выбор.

В октябре я уже ходила на лекции по теории цвета и изучала по слайдам канон; делала небрежные наброски овощей на уроках рисования; измеряла карандашом пропорции обнаженных натурщиц в холодных мастерских. Родительский дом остался где-то далеко, а меня не покидал страх, что “градус” моих работ снижают, усредняют чрезмерным оттачиванием техники. На самом деле уроки по основам рисунка и технике старых мастеров лишь распалили мое желание писать. На этих занятиях я совершала самые неожиданные открытия: как обозначить настроение тела одним штрихом карандаша “Конте”, как обогатить повествование через композиционные решения. Дух с задворок выжил во всех работах, которые я сделала в тот период, хоть мои ранние учителя его и не поощряли.

Расправить крылья мне удалось на кафедре монументальной живописи, под руководством Генри Холдена. Меня вдохновляли великие традиции настенной росписи от первобытных наскальных рисунков в пещере Ласко, мозаик в равеннских и византийских церквях, фресок Джотто, Тинторетто, Микеланджело и Делакруа до политических пасьянсов Диего Риверы. На семинарах Холдена все меня воодушевляло и ничто не сковывало. Старый, долговязый, он был социалистом, носил очки-половинки и каждый месяц давал нам удивительные задания: “Придумайте сцену бала на «Титанике»”. (Мне с моим балетом кочегаров в кепи, катающих тележки с углем, снизили балл за “пренебрежение контекстом”.) “Напишите сцену из Шекспира, показав ее связь с современностью”. (Я изобразила шеренгу многоквартирных домов Глазго, где у каждого окна сидит Джульетта, кладбища полнятся надгробиями Ромео, а по улицам разгуливают раненые Меркуцио в военной форме. Картина была отобрана в коллекцию Школы и впоследствии утеряна.)

Холден был лучшим наставником в моей жизни. Чтобы “приглашенные экзаменаторы не капали на мозги”, он уводил нас от влияния Пикассо (“такой талант ни привить, ни повторить”), зато не навязывал академических приемов, священных для других преподавателей, – прямая перспектива, точка схода, светотень. Великая монументальная работа, любил повторять он, находится в постоянном диалоге со средой: не теряясь на заднем плане и не перетягивая внимание на себя, она должна балансировать “на невидимой грани где-то посередине”. Когда Холден говорил, его слова оставались с тобой. Любуясь неоконченной работой, он крутил мочку уха, точно это был вентиль, а прохаживаясь по коридорам на верхнем этаже, громыхал тростью о батарею или насвистывал Ирвинга Берлина[9]. Иногда он ходил с нами в “Стейт-бар” и до самого закрытия баюкал маленькую порцию виски.

Самое вольное задание Холден дал на четвертом курсе, к выставке дипломных работ. “Напишите панно для платформы на Центральном вокзале”. Тема и материалы любые, без ограничений. “Это необязательно должно быть что-то связанное с вокзалом. Но конечно, вы должны подумать о том, как работа будет преломляться через окружение, и наоборот. Я хочу посмотреть, куда заведет вас фантазия. Но также я хочу, чтобы вы направляли ее в нужное русло. Понятно?”

Неделями я силилась выдать хотя бы одну идею. Парализованная и опустошенная, я дни напролет проводила в мастерской в поисках хотя бы намека на нечто настоящее, но любые проблески тут же гасли на страницах блокнота. Интуицию затмила тревога: а вдруг духа с задворок недостаточно? Вдруг мне вообще не стоило его слушаться? И тут на помощь мне пришел Холден. Протиснувшись в мой закуток и увидев пустоту холста, натянутого на подрамник, он спросил:

– Что такое, Элли? Ты что же, утратила боевой дух?

Я призналась, что именно так себя и чувствую.

– Тогда выбери другое сражение. Не бойся баламутить воду.

– Это как?

Холден задумчиво посмотрел на меня, будто увидел впервые.

– Напомни-ка мне, ты католичка?

– У меня мать католичка.

– Я не об этом спрашивал.

– Ну, пожалуй, я все еще верю в Бога, но не в то, что сказано в Библии.

– Отлично. Пиши то, во что веришь.

Совет этот показался мне таким расплывчатым и бесполезным, что я еще больше растерялась. “Пиши то, во что веришь”. С тем же успехом мог бы сказать: “Пиши воздух”. Но позже, когда я пыталась уснуть в своей тесной квартирке, его слова пощипывали меня, пока я не уступила их смыслу. Холден не просил меня искать в себе набожных устремлений – он предлагал мне написать мир таким, каким я его вижу, донести до людей свою правду. Я должна создать такое панно, какое сама хотела бы видеть, стоя на платформе с чемоданом и ожидая, пока подкрадется поезд и унесет меня прочь. Оно будет перекликаться с окружением, но также и выходить за его пределы. Оно будет и личным, и публичным.

Я работала всю ночь, до первого света, исследуя свои идеи тушью, затем развивая их гуашью. На следующий день, когда Холден заглянул в студию, я уже размечала эскиз, чтобы перенести изображение на холст.

– О, – сказал он, – все-таки выбрала сражение.

И больше я его не видела до тех самых пор, пока картина размером двенадцать футов на три не была закончена. На выставке дипломных работ она собирала небольшие толпы. Одни недоуменно почесывали голову. Многих она будоражила. Я чувствовала, как меняется траектория моего движения.

На той картине была изображена обычная вокзальная платформа. На переднем плане клубился пар локомотива, выполненный в серых тонах. В одних местах краска лежала тонкими, полупрозрачными слоями, в других – блестящими сиропными сгустками масла и лака. Слева, в завитушках пара, виднелись мужчины в лохмотьях и женщины в грязных одеждах с младенцами на руках. Они валили на платформу суматошной оравой, спотыкаясь друг о друга, падая ничком. Справа, в тихом уголке, где рассеивался туман, стоял человек в мешковатом костюме в полоску, корпус повернут, лицо скрыто, взгляд устремлен через плечо. Правая рука, отмеченная стигматом, сжимает терновый венец. Ноги босые, каштановые волосы зализаны назад. Из портфеля, зажатого в другой руке, капает овсянка. В нагрудном кармане – Библия. Позади него виднелись залитые солнцем пастбища, огороженные забором с колючей проволокой; корабли, покидающие порт; линия моря вдали. Я назвала картину “Просители”.

Приглашенный экзаменатор был так оскорблен моей работой, что не счел ее достойной проходного балла. Я предчувствовала, что реакция будет сильной, но не до такой же степени, чтобы школа отказалась выдать мне диплом. Работая над “Просителями”, я мечтала, что их установят на Центральном вокзале, представляла, как на выставку приходит директор железнодорожной компании и влюбляется в мою картину. Я позаботилась о том, чтобы холст можно было снять с подрамника и приклеить на грунтованную основу, как это делали великие монументалисты в Штатах. Я полагала – тщетно надеялась, – что она поможет мне привлечь заказчиков. А вместо этого меня поставили перед выбором: либо заново отучиться на четвертом курсе, либо выпуститься без диплома. Я решила, уж лучше упаковывать иглы для швейных машинок на пару с матерью.

В конце учебного года, когда выставку уже разбирали, я пришла за вещами. Генри Холден вызвал меня к себе в кабинет. Я сидела на заляпанной краской кушетке, а он ворошил бумаги на столе. От него разило виски.

– Я снова разговаривал с членами правления, – сообщил он. – Хотел бы я сказать, что они передумали.

– Я начинаю считать, что это к лучшему.

Он замотал головой:

– Брось. Ты представила замечательную работу, и мне стыдно, что эти трусы оказались ее не достойны. Когда ты прославишься и разбогатеешь, они будут выглядеть довольно глупо. Ладно… – Он взял папку, быстро проглядел ее и отшвырнул в сторону. – Из газет и радио ты об этом не узнаешь, но… А, вот. – Он развернул листок, подозрительно смахивающий на чек из магазина продуктов, и пробежал его глазами. – Тут появилась одна оплачиваемая стажировка, можешь записаться.

– По-моему, я не…

– Тсс. Послушай. Это отличная возможность. – Он умолк, сухо сглотнул, и тут до меня дошло, что он в стельку пьян. – Сразу тебя предупреждаю, сумма небольшая, но все уже решено, и председатель комиссии, то бишь я, очень расстроится, если ты откажешься. Более того, он настаивает, чтобы ты согласилась. На, взгляни. – Он протянул чек. На обратной стороне было карандашом нацарапано имя, Джим Калверс, с адресом и номером телефона. – Один мой бывший студент ищет себе ассистента в Лондоне. Если будет плохо платить, позвони, и я на него поднажму. Конечно, это не то же самое, что диплом или даже полноценная стипендия, но все же… Вот адрес.

Я готова была его расцеловать.

– Вы не обязаны хлопотать за меня, Генри.

– Я знаю.

– Я этого не заслуживаю.

– Тогда отдай листок, и я его порву. – Он со скрипом подался вперед в кресле и выставил ладонь. Я никогда не забуду этого мгновения с Холденом, с какой уверенностью он на меня посмотрел, зная, что бумажку я не верну. – Так я и думал, – сказал он, убирая руку. – Джим не сразу поймет, что ты талантливее его. Когда это случится, двигайся дальше. А пока что – думаю, вы споетесь. Он тебя уже ждет.

Если бы я поступила иначе, устроилась на фабрику к матери, как и планировала, возможно, я больше никогда бы не взяла в руки кисть. Но еще неизвестно, что хуже – жить без искусства или позволить искусству поглотить тебя и выплюнуть кости? До сих пор бывают дни, когда я принимаюсь подсчитывать, сколько игл для швейных машинок могла бы упаковать.

4

Хотя появление Фуллертона, несомненно, сказалось на моем творчестве, самым важным своим открытием я обязана не ему. Как-то раз, весной, почти за год до его приезда, я бродила по лесу в поисках цапель. Одну я все-таки нашла – в самой глуши, на гнилом, усыпанном грибами стволе. Усевшись неподалеку, я начала рисовать эту чудесную птицу, но, не дав мне закончить, она взметнулась в воздух. Я побежала за ней, выглядывая ее сквозь ветви, но она быстро скрылась из виду, а тут как раз задребезжал звонок к ужину. Уже после захода солнца, вернувшись к себе в мастерскую, я обнаружила, что оставила блокнот где-то в лесу. Большинство зарисовок было не жалко, но из набросков цапли могло выйти что-нибудь путное, и терять их не хотелось. Прихватив фонарик, я вновь отправилась в лес.

Той ночью тьма была густа, в ясном небе мерцали звезды. Взошла молодая луна, бледно-желтые огни окрестных островов были совсем близко. При свете фонарика я торопливо пробиралась меж сосен, разыскивая место, где видела цаплю, но в темноте все выглядело иначе. Споткнувшись о корень, я упала. Фонарик шмякнулся о землю и выплюнул батарейки. На миг я окунулась в ужасающий мрак и подумала, что теряю сознание. А потом увидела чудо: сияющую бледно-голубую пелену, похожую на пламя газовой конфорки.

Я поднялась и пошла на свет. Он исходил от груды поваленных деревьев невдалеке. Когда я приблизилась, голубизна стала насыщеннее – необычный оттенок, яркий и вместе с тем прозрачный, как антисептик, в котором замачивают расчески парикмахеры, или как сизый отлив на сливовой кожице. Светились не сами деревья, а то, что их покрывало, – грибы величиной с устричные раковины. Их шляпки были овеяны бледно-голубым ореолом, и, сбитые в кучку, они ярко освещали хвойную подстилку, насекомых в рыхлой земле, забытый блокнот – пусть себе лежит и дальше. Впервые за долгие годы я вновь ощутила электрическое потрескиванье в крови. Не ясность, но ее щекочущее предчувствие. Идея. Мельком увиденный дом. Остальное, я знала, в моих руках.

* * *

Зимой, когда приехал мальчик, я все еще экспериментировала с пигментом, исследуя его разноплановость. Прежде чем что-то писать, нужно было усовершенствовать технологию его изготовления и найти оптимальное соотношение со связующим; а еще у меня были серьезные опасения насчет светостойкости и долговечности. Но ничто не могло умерить мой пыл. Куикмен всегда говорил, что лучшие идеи “завоевывают наше сердце”. Это была любовь.

Изготовить пигмент было несложно, но это требовало терпения и усердия. У меня сложился особый режим: всю ночь, до самого завтрака, – работа, после завтрака – сон, после обеда – отдых, затем ужин, а после захода солнца – снова работа. Так я жила все лето, наслаждаясь ночной прохладой, прячась от слепящего света. Так я продиралась сквозь липкие осенние вечера, первые дожди, заморозки, нежданный снег. Но с приездом мальчика я сбилась с ритма. Я слишком охотно позволила ему отвлечь себя от цели. Состязание с Куикменом было лишь началом, их игра сильно затянулась, а я и не подумала вмешаться, предоставила им биться до победного конца, отложив работу на потом. И пусть я совсем немного отклонилась от курса, даже это отклонение было губительно.

Как только они ушли, я приступила к муторной подготовительной работе. Всю ночь мне предстояло делать образцы, а отдохнуть после обеда так и не удалось. Я закрыла ставни, опустила рулонные шторы и скобозабивателем прикрепила их к оконной раме. Достала ступку и пестик, плиту для растирания красок и курант, затем протерла стол и подвинула его на место. Вырезала еще полсотни квадратиков холста. Вымыла колонковые кисти. Надела куртку, взяла сумку, зашнуровала ботинки, подождала, пока в особняке погаснут последние огни. На веранде еще некоторое время горели лампы, потом пришел Эндер и потушил их, и прибежище погрузилось во тьму. Я не включала карманный фонарик, пока усадьба не скрылась за плотной стеной сосняка. Дорогу я знала хорошо и в зарубках, которые когда-то сделала на стволах, больше не нуждалась, и все же шла я медленно, осторожно, зная, что если забреду слишком далеко, то выйду на каменистый утес и упрусь в открытое море. (Я бы не вынесла вида ночного моря; меня пугало то, как оно отступало и наползало в черноте, словно с каким-то тайным умыслом.)

Похоже, мне одной было известно, что можно увидеть ночью в лесной глуши. Каждый раз я боялась, что кто-нибудь из постояльцев заметит меня и потребует объяснений, а потому действовала украдкой. Когда воздух стал волглым, а земля – пружинистой, я поняла, что почти пришла. Я искала островок леса, где сосны росли вкось. Еще двадцать шагов, и стволы стали наклонными, а потом я вышла на небольшую поляну – проплешину, где гнили поваленные деревья, – и выключила фонарик, приглашая чудо явить себя. Бледно-голубые грибы замерцали, как звезды.

Путем проб и ошибок я выяснила, что грибы лучше всего собирать в небольших количествах. Росли и размножались они быстро, но лучший пигмент давали самые старые – лопоухие, успевшие как следует откормиться. Я достала из сумки ножик и фольгу. Похрустывая суставами, я опустилась на колени в грязи и потянулась к дереву. Одно чистое движение, нож скользнул вдоль ствола – и грибы упали мне в ладонь. Промедление – и мякоть будет крошиться. Неосторожное нажатие – и она потеряет цвет. Срезав дюжину самых крупных грибов, я завернула их в фольгу и убрала в сумку.

Работа с образцами требовала полной темноты, поэтому, вернувшись домой, я плотно закрыла дверь и залепила щели нервущейся клейкой лентой. Затем потушила угли в печке и выключила свет.

На тающий миг комната погрузилась во мрак, затем вспыхнули образцы на стене. На каждом квадратике холста проступил голубой мазок, но двух одинаковых было не найти. Одни сияли ярко и насыщенно – почти как сами грибы. Другие мерцали слабым, неровным светом – бомбейский сапфир. Слишком густой слой краски или слишком мелкий помол пигмента давали тусклый отлив, слишком большое содержание масла – стеклянный блеск. Та же голубизна лилась из швов моей сумки, и нельзя было дать ей угаснуть.

Я много экспериментировала с пигментом и связующим, хоть и с переменным успехом: (i) размолов грибы в порошок, смешивала их с магазинными масляными красками; (ii) делала из грибов отвар и, добавив туда гуммиарабик, разливала по кюветкам для акварели; (iii) растирала их с глицерином, медом, водой, бычьей желчью и декстрином, чтобы приготовить гуашь; (iv) делала темперу на яичном желтке – и тому подобное. В Портмантле рабочие материалы предоставлялись в любом количестве, а если в подсобке Эндера чего-то не находилось, это поставляли с материка. Впрочем, самая яркая краска оказалась и самой простой в приготовлении.

Сперва я выложила грибы на стол. Шляпки сияли так ярко, что можно было обойтись без света, хотя глазам всегда требовалась секунда-другая, чтобы привыкнуть. Мыть их было нельзя, не то потускнеют, поэтому я смахнула грязь мягкой кистью и убрала влагу бумажным полотенцем. Затем нарезала грибы на ровные кусочки, не слишком мелкие и не слишком тонкие, будто готовила салат. В мастерской было так холодно, что вскоре я уже не чувствовала пальцев, а для следующего этапа как раз требовалась сноровка.

Достав из ящика большую иголку, я продела в ушко бечевку и нанизала на нее кусочки грибов. Затем завязала узелки на концах и повесила гирлянду в чулан, возле бойлера, пусть сушится вместе с остальными. (Нельзя, чтобы грибы слишком сморщились, поэтому я регулярно их проверяла.)

Другую гирлянду, висевшую там уже шесть дней, пора было измельчать. Я взяла ее в руки – она была приятно теплой на ощупь. По одной штуке я сняла с бечевки грибы, положила их в ступку и стерла в синюю пыль. На этот раз я работала пестиком еще тщательнее и дольше обычного, стараясь добиться как можно более мелкого помола. По плотности пигмент напоминал вулканический пепел. Из одной гирлянды обычно получалась чашка порошка, которой хватало где-то на сорок образцов.

Высыпав треть чашки на гранитную плиту, я проделала в горке порошка выемку и осторожно влила туда три четверти унции льняного масла. Перемешала мастихином до образования пасты. Затем круговыми движениями стала проходиться по ней курантом, пока паста не приобрела консистенцию сливочного сыра. Именно на этом этапе сияющий пигмент становился пригодным для работы. Он легко брался плоской кистью, хорошо приставая к щетинкам. Я взяла квадратик холста и неторопливо нанесла мазок, а снизу карандашом подписала объем связующего, количество пигмента, размер грибов и, наконец, номер образца. Затем пришпилила на стену рядом с остальными.

Процедуру эту надо было повторять много раз: по капле разбавляя краску маслом, я делала все новые и новые образцы, пока на плите не осталось лишь голубоватое пятнышко, а руки не заныли от боли. Пересыпав остатки пигмента в старую жестянку из-под табака, я спрятала ее за шкафчиком в ванной, где у меня был тайник. С трудом я заставила себя подкинуть в печку угля и разжечь огонь. Затем рухнула на диван – прямо в грязных ботинках, с немытыми руками и сияющей пыльцой под ногтями.

* * *

Проснувшись, я услышала, как с крыши на дорожку шлепается капель. Когда я оторвала клейкую ленту от двери и выглянула во двор, солнце туманной дымкой растекалось над лесом, и непонятно было, утро сейчас или ранний вечер. Среди сугробов проглядывали зеленые островки, дорожки, ведущие к особняку, были в слякоти. На веранде пили кофе двое краткосрочников – робкий парень Глак, писавший детские книжки, и гигантский итальянец в белой кожаной куртке, создававший автопортреты из фотографий животных. (“Мне не нравится слово “монтаж”, оно слишком конкретное, – объяснил он как-то за обедом. – Я исследую множество своих ипостасей. Как я развиваю свои идеи, не имеет значения. Обсуждать процесс – это так скучно”. Петтифер промокнул губы салфеткой и сказал: “Да уж, я утомился, как только вы открыли рот”, после чего итальянец с нами больше не заговаривал.)

Приняв душ и переодевшись, я пошла к особняку. На веранде уже никого не было, Глак с итальянцем ушли, оставив на садовых качелях пустые кофейные чашки. На лестничной площадке между первым и вторым этажом возле окна стояла деревянная стремянка, а на ее верхней ступени – Ардак. Похоже, он чинил карниз; на плечах у него, точно агнец на заклание, лежала бархатная ткань. С раздернутыми портьерами зал выглядел каким-то разоренным. Дневной свет выхватывал комья пыли. Перила были сплошь в отпечатках пальцев.

Когда я проходила мимо, Ардак прервал свои труды и воззрился на меня сверху вниз.

– Что здесь произошло? – спросила я, особенно не рассчитывая, что он поймет.

– Пт-ш! – Он изобразил, как что-то разбивается, и указал на верхний переплет окна, где стояло новое стекло с еще не высохшей замазкой.

– Хорошо, что вы у нас на все руки мастер, – сказала я.

Он рассеянно кивнул.

За нашим обычным столом в одиночестве завтракала Маккинни. Из-за давних проблем с пищеварением она внимательно следила за питанием и нередко засиживалась над тарелкой мюсли после закрытия кухни. Мы всегда могли рассчитывать, что она займет нам места. Все знали, что дальний конец длинного стола у окна принадлежит нам; оттуда открывался лучший вид. Если наше место занимали другие, Тиф и Кью сурово велели им убираться. Порой мы были ничем не лучше школьных хулиганов, но за годы жизни в Портмантле мы привыкли оберегать свои удобства.

– Кто разбил окно? – спросила я с порога.

Маккинни махнула рукой вглубь столовой:

– Он пытался убить мотылька. Якобы.

В конце линии раздачи стоял Фуллертон, в фартуке и резиновых перчатках, стряхивая объедки с тарелок в мусорное ведро.

– За это он все утро помогает Эндеру по хозяйству.

Старик сновал между столами, собирая грязную посуду, и было видно, что помощнику он не рад.

Я села рядом с Мак.

– Вот чем был нанесен урон, если тебе интересно, – сказала она, придвигая ко мне тусклый медный жетон с прорезью посередине. – Ардак в саду нашел. А мотылька, кстати, никто не видел. Возможно, его стерло в порошок. – Она не отрывала взгляда от Фуллертона, который, к вящему негодованию Эндера, складывал тарелки одна в другую, перемазывая их снизу яичницей и суджуком[10]. – Наверное, тебе стоит с ним поговорить. Меня он не больно жалует.

Я убрала жетон в карман юбки.

– К тебе еще надо привыкнуть.

Мак поникла, ложка с молоком задрожала у нее в руке.

– Одно я тебе скажу точно. С его приездом я стала гораздо чаще думать о дочках. Конечно, они уже взрослые. И все же… Мне трудно на него смотреть. Как он стоит, как двигается. С ним я чувствую себя старой.

– Мы и правда старые, – сказала я.

– Ой, я тебя умоляю. Я обогнала тебя на пару десятков лет. – Мак ткнула ложкой в мюсли. – Ты только подумай. Если вчерашний школьник настолько выгорел, что его сюда отправили, на что же надеяться нам?

– У каждого свои трудности.

– Может, и так. Но я в тупике. И вообще я уже давно забыла, в чем смысл.

– Смысл чего?

– Вот этого. Жизни здесь. – Она собиралась что-то прибавить, но тут с тележки Эндера с грохотом посыпались тарелки. Старик стоял посреди зала, разглядывая осколки, будто случившееся противоречило законам физики.

Фуллертон кинулся на подмогу:

– Давайте я. – Он присел на корточки. – У вас есть веник?

– Уходите! – сказал Эндер. – Это не ваша работа. Я сам подмести.

– Да мне не трудно. Чесслово.

– Çik! Git burdan![11]

Повисло долгое молчание.

Фуллертон встал, сорвал с рук перчатки и выпутался из фартука. С саркастическим поклоном протянул все это старику. Потом, заметив меня, с обиженно-извиняющимся видом побрел к нашему столику.

– Что с ним такое? Я же ничего не сделал.

Он взял кувшин с молоком, стоявший перед Мак, и припал к нему губами. На шее у него перекатывался чрезмерно выпирающий кадык. Фуллертон явно несколько дней не брился: над верхней губой проступала легкая щетина, а на щеках – одуванчиковый пушок, и выглядело это немного жалко. Пока он пил, челка откинулась со лба, обнажив блестящие розовые прыщики. Похоже, он всю ночь не спал. Он был какой-то хрупкий, дерганый.

– Ты что, так и не ложился? – спросила я.

Он вытер рот рукавом фуфайки. Она была мешковатая, в черно-желтую полоску.

– Ну что вы, не мог разлепить глаза.

– Прости, если мы тебя задержали. Куикмен у нас человек азартный.

– Вы тут ни при чем, – фыркнул мальчик и с такой силой поставил кувшин, что тот покачнулся, словно кегля. – У меня теперь весь день уйдет только на то, чтобы в голове прояснилось. Я со сном не дружу.

– Да ладно? – сказала Мак. В тарелке у нее скопилась целая гора изюминок, выловленных из мюсли, и теперь она помешивала их пальцем. – Попробуй пялиться в потолок каждую ночь своей жизни, а потом уже рассказывай, как ты не любишь спать. Я бы с удовольствием поменялась с тобой местами.

– Поверьте, – вздохнул мальчик, – вы бы не захотели видеть мои сны. – Он наклонил голову вправо, затем влево, чтобы хрустнули позвонки. Фуфайка задралась, обнажив резинку трусов и аккуратный, точно узелок воздушного шарика, пупок. Затем безмятежно поинтересовался: – А Куикмен придет?

Мак бросила на меня взгляд. Словно желая научить мальчика терпению, она сняла очки и стала протирать стекла. Без них ее лицо казалось каким-то желтушным.

– Куикмен, дай-ка подумать… С ним никогда не знаешь наверняка.

– Это правда, – сказала я. – Но обед он точно не пропустит.

– Ладно, если увидите его, передайте, что я его искал.

– С радостью, – ответила Мак, задвинув очки на место.

Мальчик апатично помахал двумя пальцами, будто сидел на скучном собрании и соглашался с решением большинства.

– Тогда до встречи. – Он вышел из столовой и закрыл за собой дверь.

* * *

Зима выдалась такая суровая, что мы ни разу не забирались на крышу особняка, зная, что из-за снега и льда это будет опасно. Но тем утром я не видела иного способа утешить Мак. По моему настоянию мы поднялись на чердак, под стропила, и открыли люк, выходивший на небольшой выступ, где могло поместиться два-три человека. Мак медлила, но я убедила ее, что бояться нечего.

– Тут просто небольшая лужа, – сказала я, ступая на черепицу. – Но совсем не скользко.

Отряхивая паутину с колен, Мак вылезла из люка. При первом же взгляде на море она шумно выдохнула. Казалось, она успокоилась, оправилась. Долгое время она молчала, словно вбирая в себя пейзаж. Ослепительно ярко сияло солнце. Повсюду в замедленном темпе чернильную воду прореза́ли паромы, для которых не существовало ничего, кроме маршрута по островам. Почти все дома дремали под коркой снега, лишь несколько прядей дыма струились из труб вдалеке. На плацу перед военно-морской академией не маршировали курсанты, кафе на променаде были пусты. С нашей обзорной площадки видны были и часовая башня греческой православной церкви, и фигурки лошадей в загоне по ту сторону залива; старая духовная семинария на вершине северного холма была вписана в узкую дугу света, похожую на луч прожектора, направленный из облаков. Я надеялась, что здесь Маккинни вновь почувствует, какая это удача – быть в Портмантле, парить над миром в отчуждении. Нам полезно было помнить, что шестеренки мира никогда не останавливаются, что история нас уже почти забыла. Но Мак скрестила руки на груди и сказала:

– Не знаю, сколько еще я смогу здесь прожить.

Я подошла к парапету и взглянула на крышу веранды, поросшую мхом, на оттаивающие сады, на домики-мастерские. Трудно было понять, что у Мак на душе. Мы так привыкли подбадривать друг друга в минуты уныния, что даже шутили на этот счет. “Пойдешь со мной делать подкоп?” – бывало, спрашивала я; а, застав Маккинни за рисованием узоров на салфетке, могла услышать: “Планирую наш побег”. Но теперь на смену ее обычному беспокойству пришло нечто большее – глубокое переживание, до которого мне было не дотянуться, и никакие дежурные шутки уже бы не помогли. У меня мелькнуло подозрение, что ее тоска как-то связана с мальчиком.

– Назови мне хотя бы одного человека здесь, которому все это не осточертело, – сказала я. – Надо работать во что бы то ни стало.

– А я тут, значит, прохлаждаюсь?

– Я этого не говорила.

– Чего я только не пробовала. Все тщетно. Я даже ремарку не могу написать, не подвергнув сомнению каждое слово. Рано или поздно придется сдаться. Я не способна выдать больше ни одной пьесы. Если когда-то у меня и был талант, его давно уже нет.

– Просто пиши то, во что веришь.

– Серьезно? И это твой совет?

– Я не знаю, что еще тебе сказать.

По ступенькам веранды спустился Ардак со стремянкой под мышкой и зашагал к сараю. Перекладины лестницы отбрасывали на залитую солнцем лужайку движущиеся тени, и на мгновение я забыла, где нахожусь.

– Нелл, ты вообще слушаешь?

Мак, прищурившись, наблюдала за мной.

– Конечно.

Это мелькание напомнило мне о гармони в пыльном закутке под маминой кроватью, о пружинистой тяжести в моих руках, о том, как переливался металл на свету, когда я ее доставала.

– Значит, ты не против? Я уже не могу судить объективно, но, по-моему, это единственная стоящая вещь.

– Ты о чем?

– О сцене, которую я сейчас описывала. О монологе. Господи, Нелл, ты же стояла и кивала. Ты что, ничего не слышала?

Я извинилась, и она как будто успокоилась. Если бы я чуть раньше поняла, как много пропустила мимо ушей, я бы честно в этом призналась.

– Прости. Не надо было подниматься сюда на пустой желудок.

У меня путались мысли.

– Тогда пошли обратно, – предложила Мак. – Возьмем салепа[12] и посидим у меня в комнате. Там и почитаешь мою сцену. Она не длинная.

Как только я спустилась, мне сразу полегчало. На чердаке приятно пахло опилками, стены были ободряюще близко.

– Разве не лучше показать ее Кью или еще кому-то из писателей? – спросила я. – Не знаю, правильно ли это – мне читать твою работу. Лучше не нарушать заведенных порядков.

Мак приобняла меня за плечи.

– Куикмен только привнесет в свое прочтение некоторый – как бы это назвать – интеллектуализм, а мне сейчас нужно совсем другое. Я хочу простого эмоционального отклика. А этим краткосрочникам я и словечка из своей пьесы не доверю. – Она легонько сжала мое плечо. – Ты идеальный читатель: ты знаешь мою историю. Не будь все так плохо, я бы к тебе не обратилась.

По пути мы остановились у входа в столовую, где стоял медный чан с горячим салепом. Директор очень любил этот тонизирующий зимний напиток, полюбили его и мы. Мак наполнила две чашки, и мы двинулись по коридору, мимо дверей других постояльцев, за которыми щелкали печатные машинки. Этот коридор вечно полнился производственным шумом – радостным гулом автоматизируемых мыслей, и прежде эти звуки грели мне душу.

– Ты только послушай, – сказала Мак. – Знай себе печатают. Глядишь, скоро домой отправятся.

– А это разве плохо?

– Для них, может, и нет.

В ее комнате была намеренно спартанская обстановка: по-больничному заправленная узкая кровать, бюро с аккуратнейшей стопкой машинописных листов, дубовый шифоньер, строгий и внушительный, как гроб. Нам не запрещалось привозить с собой фотографии родных, но выставлять их напоказ было не принято; Мак наверняка припрятала где-то в комнате снимки своих дочерей, а вечерами нежно водила пальцами по их лицам.

Под окном, на тахте, лежал чемодан из дубленой кожи, с которым она приехала в Портмантл много сезонов назад, крышка всегда была откинута, брюхо набито книгами в твердых переплетах, уложенными в идеальном порядке, с ленточками вместо закладок. Все ее вещи были разложены по строгой, одной ей известной системе. Лишь походная плитка и кофейник – предоставленные по ее просьбе директором – носили отпечаток постоянного использования; черные, в пятнах кофе, они хранились в углу у двери, под кухонным полотенцем.

Поставив чашку на бюро, она вынула верхний ящик и отнесла его на кровать.

– Знаешь, я передумала, – сказала она, копаясь в ящике. – Лучше не читай, пока я стою у тебя над душой. Это будет мука для нас обеих. – Листы поникли в ее вытянутых руках. – Держи, единственный экземпляр. Я бы сказала, не потеряй, но, чувствую, он все равно отправится в камин.

Листы были немного засаленные. Каждая страница исписана опрятным почерком Мак – прямые буквы не выходят за линии, подобно крупным птицам, что теснятся в клетках. Не меньше четверти текста было аккуратно зачеркнуто черной ручкой – как и большинство ремарок на полях.

– Просто… Скажи, есть ли там что-то стоящее.

– Хорошо.

– До ужина управишься?

– А к чему такая спешка?

– Говорю же, я не знаю, как долго здесь пробуду.

На крыше в голосе Мак было столько тоски, что я решила, будто она снова досадует на Портмантл, снова взвешивает свои достижения и сожаления. Но теперь по настойчивым интонациям, по нетерпеливому постукиванию ноги о пол я поняла, что дело в другом. Она покидает нас – и не по своей воле.

– Что случилось? Они хотят тебя выселить?

– Тсс! Дверь закрой.

Я плотно затворила дверь. После салепа во рту вдруг стало гадко, как от прокисшего молока. Без гулких звуков коридора комната стала похожей на келью. Казалось, во всем мире кроме нас ни единой живой души.

– Я ничего не знаю о твоем спонсоре, – сказала Мак. – Расскажи о ней.

– Что?

– Расскажи о ней.

– О нем.

– Серьезно? Это мужчина? – Она вскинула брови. – Не знаю почему, но я ожидала от тебя большего.

– Я его не выбирала.

– Он старше тебя?

– Да.

– И намного?

– Порядочно, лет на десять.

– Вот это плохо. А с физкультурой он дружит?

– Ой, по-моему, он никогда не увлекался спортом. – И тут до меня дошло. – С твоим спонсором что-то не так?

– Уже нет. – Долгий выдох, будто она проверяла объем легких. – Но нельзя ведь курить по две пачки в день и ждать, что будешь жить вечно.

Маккинни отнесла ящик к бюро и вихляющими движениями вставила его на место.

– Ей было семьдесят три. Неплохо, в общем и целом.

– Господи, Мак. Кошмар какой.

– Ничего. Жаль только, меня не было рядом. – Едва слышно она добавила: – Если бы не эта женщина, я бы до сих пор у дяди работала. Пекла бы бублики за пару шиллингов в час. Она меня вытащила. Поверила в меня.

– И никогда не переставала верить, – сказала я.

– Вот уж не знаю. Я думала, она первая прочтет мою пьесу. А теперь ее не стало. Такое чувство, будто я ее подвела.

– Она бы тебе сказала, что это полная чушь.

– Я здесь уже бог знает сколько, а так ничего и не сделала. Что говорит само за себя. – Мак провела ногтями по волосам и сгребла их на одну сторону. – Не знаю, сколько мне еще позволят здесь жить. Ее адвокаты забрасывают попечительский совет письмами, спрашивают, на что выписаны чеки. Нет, ты представляешь? Жалкие стервятники.

– И давно ты узнала?

– На днях. Я не должна была никому рассказывать, пока не вернется директор. За этим он и уехал – поговорить с попечителями, – но, сдается мне, ничего не выйдет. Меня отсюда выпрут.

– До этого не дойдет.

– У них на все случаи жизни есть правила. Сама знаешь, какой у нас директор – бюрократ до мозга костей. Если имеются прецеденты, он их найдет.

– Господи, Мак. У меня нет слов…

Она с улыбкой указала на ворох бумаг у меня в руках:

– Ничего не говори. Просто прочти, ради меня. Скажи мне, что там есть хотя бы одна стоящая фраза, иначе мне и правда здесь не место.

* * *

В библиотеке сидели краткосрочники – пятеро, все с книгами, – и, когда я вошла, четверо из них подняли головы. Испанский поэт, по-турецки устроившийся на диване с энциклопедией в руках, меня словно бы не заметил – только хмыкнул, когда за мной закрылась дверь.

Во всем особняке не нашлось ни единого свободного закутка: в вестибюле еще какие-то краткосрочники робко переговаривалась по-французски, при виде меня они сгрудились и перешли на шепот; на веранде складывала простыни Гюльджан; у крыльца колол дрова Ардак, швыряя поленья в садовую тачку. Даже в небе было тесно – из-за птиц и запутанных шлейфов самолетов.

Считая своим долгом разглядеть в рукописи потенциал, я пошла читать ее у себя в мастерской. Наша четверка никому не показывала свои работы, даже друг другу, и на то была веская причина. Мы слишком много времени отдали Портмантлу, слишком многим пожертвовали в поисках ясности, чтобы сомневаться в том, что завершим начатое, что одиночество и жертвы были не напрасны. Нам было комфортно внутри созданного нами пузыря, мы говорили себе, что одобрение окружающих – это костыль. Для этого мы и приехали в Портмантл – избавиться от постороннего влияния и чужого мнения, быть самими собой. Мы нарочно пропускали чтения и представления отбывающих гостей, не посещали кружки и сборища, плодившиеся с приходом лета, как сорняки. Конечно, каждому из нашей четверки было любопытно, чем заняты другие, и в общих чертах нам это было известно: Петтифер работал над своим собором, Куикмен – над своим грандиозным романом, Маккинни – над своей великой пьесой, а я – над панно для своего заказчика, но мы никогда не выспрашивали подробностей, не преступали установленных границ. Только наши неоконченные творения и принадлежали нам по-настоящему, и показать их миру значило их извратить. Когда Куикмен допишет свою книгу, мы с радостью возьмем ее в руки. Когда Петтифер построит свой собор, мы встанем бок о бок и вместе подивимся ему. А до тех пор будем поддерживать друг друга, двигаясь к одной цели.

От отчаяния Маккинни нарушила наш негласный договор. Мне было страшно читать ее рукопись. Вряд ли это будет беспомощная невнятица, но вдруг ее работа, подобно картинам в моей мастерской, профессиональна, но безжизненна, ничем не примечательна? Устроившись на кровати, я нехотя приступила к чтению:

УИЛЛА (шепотом): Нет, проблема в том, что я люблю тебя сильнее. (Она спускается с последней ступеньки, чтобы утешить Кристофера. Кладет руку ему на спину, он отстраняется.) Послушай. Я много думала. (Пауза – Кристофер поднимает голову.) До встречи с тобой я так долго была одна, что выработала целую систему, понимаешь, чтобы превратить это одиночество во что-то хорошее. Вся моя жизнь сводилась к живописи. Вся близость исходила оттуда – от холста с кистью и воображения. Во многом живопись была мне как муж. Я была преда-на ей, проводила с ней все свободное время, засыпала с мыслями о ней. Когда у тебя в жизни есть нечто подобное, что ж, наверное, ты не тоскуешь по тому, чего лишена, – можешь ли ты это понять? Живопись спасала меня, когда у меня ничего не было. (Уилла садится рядом с Кристофером, он не сопротивляется.) Потом я встретила тебя… (Она легонько касается коленом его ноги.) Стоит полюбить мужчину сильнее, чем ты любишь творчество, – и пиши пропало, чувство близости исчезает навсегда. И, как бы ты ни старалась, его уже не вернуть. На смену ему приходит другое чувство, гораздо лучше. (В ответ на замешательство Кристофера.) Не смотри на меня так, я тебя ни в чем не обвиняю. Я просто пытаюсь объяснить тебе, что у меня на душе. В общем, я никогда уже не буду писать, как прежде. Я всегда буду как потерянная. (Уилла берет Кристофера за руку, он не реагирует.) Раньше, когда я писала, я отдавалась живописи всем сердцем, но теперь это невозможно, мое сердце выбрало тебя. В нем не поместится все и сразу, и мне надо с этим свыкнуться, но я не могу. Ты любишь говорить, что я слишком тоскую по прошлому, и ты прав, отчасти это так. Я тоскую. Всегда. Но вот чего я никак не пойму: как я могу скучать по одиночеству? Как я могу скучать по несчастью? (Долгая пауза.) Я знаю, это ничего не меняет. Я же не дура. Может, ты с самого начала был прав – может, этого я всегда и хотела. Но я не жалею, что влюбилась в тебя, Кристофер. Как можно о таком жалеть? Ты лучшее, что было у меня в жизни.

Подождав, Кристофер медленно встает.

КРИСТОФЕР: Зато я жалею за нас двоих.

Мне не с чем было сравнивать этот отрывок. Сценариев я никогда не читала, серьезных пьес, помимо Шекспира, посмотрела немного, можно по пальцам пересчитать. Я не критик и не писатель. Но я с первых строк прониклась к Уилле сочувствием, а это, по-моему, самое важное, чего могла добиться Мак. Наверное, диалог мог быть стройнее, а действие не таким статичным, наверное, сцена вышла чересчур сдержанной или, напротив, недостаточно сдержанной – не мне судить о таких вещах. Главное, что герои Мак были настоящими, наталкивали на размышления о вещах, о которых прежде я не задумывалась. Я вздохнула с облегчением.

Между тем уже прошло полдня, а я еще не навела порядок в мастерской. Все махистины так и валялись в раковине, немытые. Плита и курант, в корке высохшей краски, лежали на столе. Все поверхности надо было протереть. Кое-где виднелись пятна порошка – при свете дня пигмент был белым, как мука, но, если не смыть его с дерева, он впитается в волокна и будет слабо мерцать по ночам. В такие минуты мне очень недоставало помощника.

* * *

Мальчик сидел у своего домика на перевернутом ящике. В той части усадьбы все было залито солнцем, но он умудрился найти маленький клочок тени на углу. Спиной к бетонной стене, колени подтянуты к груди, он что-то корябал на длинной полоске бумаги, свободный конец которой болтался у его ног. Похоже, я застигла его в пылу вдохновения, но поворачивать назад было уже поздно.

Зажав жетон между двумя пальцами, я, как белый флаг, подняла его над головой. Я не собиралась ничего говорить, но, завидев меня, он прервался:

– Чего вам нужно?

– У меня для тебя посылка.

Я бросила ему жетон, рассчитывая, что он его поймает. Жетон упал на бетонную дорожку и покатился к его ногам. Мальчик прихлопнул его сапогом.

– В следующий раз, когда испугаешься бабочки, сделай одолжение, кинь в нее подушкой.

– Это был мотылек, – сухо сказал он. – И я их не боюсь.

Теперь я разглядела, на чем он писал, это была стопка карточек, соединенных клейкой лентой. Когда он встал, стопка растянулась, как меха у гармошки. Он положил карточки на ящик и секунду-другую изучал жетон, поднеся его к свету. Затем большим пальцем катапультировал его в мою сторону:

– Спасибо, но у меня уже есть.

Я подхватила жетон в воздухе.

– Это твой, ты сам его бросил. Ардак его потом подобрал.

– Нет, мой вот он. – Порывшись в карманах джинсов, мальчик достал еще один жетон и показал его мне на ладони, новенький и блестящий. – Теперь верите?

– А этот тогда чей?

– Спросите у кого-нибудь еще. – Он оттащил ящик на два шага в сторону и задвинул в самую темень. Затем вновь сложил карточки в стопку и стал пролистывать большим пальцем, как страницы кинеографа. – Знаете, Нелл, я начинаю понимать, почему вы отсюда никак не уедете. Вы так часто ходите в гости, что на живопись просто не остается времени.

Он явно хамил мне, чтобы поскорее от меня отделаться. Я сама использовала эту тактику с краткосрочниками.

– Я работаю по ночам.

– Как мотылек. – Он попытался улыбнуться. – Нет, честно, я их не боюсь. Я просто ненавижу этих мелких тварей, как они двигаются. Ненавижу вытряхивать их из абажуров. Ненавижу наблюдать за их поражениями. Проще сразу их прихлопнуть, чтоб не мучились.

– Ты непростой юноша, – сказала я.

– Сам знаю.

Фуллертон снова уселся на ящик и раскрыл гирлянду карточек с пожелтевшей клейкой лентой на обороте. Сгорбившись, он продолжил работу, будто и не прерывался. Его рука двигалась машинально, скользя по карточкам слева направо, сверху вниз. Когда одна карточка была заполнена, он передвигал гирлянду и переходил к следующей, потом к следующей и так далее. Ни разу не опустил он глаза на бумагу. Его взгляд был устремлен в пространство между домиками и голыми гранатовыми деревьями. Я могла лишь дивиться его работоспособности.

Поначалу он не обращал на меня внимания. Ручка мелькала над бумагой, клацая, как вязальные спицы. Карточки аккуратной стопкой складывались между его ступней. Затем он сказал:

– Вы весь день на меня глазеть будете?

Хотя я уже привыкла к его прямоте, он запросто мог выбить меня из колеи. За работой он представлял собой завораживающее зрелище: сосредоточенность, схлестнутая с отстраненностью.

– А гитара тебе разве не нужна? – спросила я.

Он склонил голову. Затем вздернул подбородок, закусив нижнюю губу. На секунду прикрыл глаза.

– Так, – сказал он, – теперь вы точно меня раздражаете. – И принялся обеими руками складывать карточки, будто поднимая якорь. – Забавная штука: я как раз только что вспоминал деда. Он любил читать в газетах про наркоманов и себя накручивать. Он считал, что самый верный способ им помочь – это запереть их всех в одном большом доме с отборнейшим героином и чистыми иголками; ни еды, ни телика, ни воды, ни прогулок, только героин двадцать четыре на семь, высший сорт, в любых количествах. И спустя неделю половина умрет от передоза – невелика потеря, говорил дед, – а вторая половина так пресытится, что никогда больше не возьмет в руки иглу. У них зависимость от погони, считал он, бедный старик. От образа жизни. Тупо, да?

– Есть немножко.

– А забавно тут вот что. Я с вами всего два дня, и уже начинаю думать, что не такой уж он был чокнутый.

Стуча подошвами по бетону, мальчик сделал пять быстрых шагов мне навстречу.

– Не улавливаю сути.

Он снова перелистнул карточки большим пальцем.

– Поэтому мы тут и собрались. У нас зависимость от самого процесса, от борьбы, от быта. Наш наркотик – не результат. Понимаете, о чем я?

– Отчасти, – сказала я. – Но я не считаю, что живопись – это зависимость. Скорее, борьба за выживание.

Мой ответ явно произвел на мальчика впечатление.

Он покосился на стопку карточек и кивнул, будто одобряя какой-то незримый план. Затем протянул их мне:

– Нате, взгляните, если хотите. Будем считать, я с вами в расчете.

– В расчете за что?

– За вашу доброту. Знаю, со мной нелегко. – Но стоило мне потянуться за карточками, как он отдернул руку, словно лишая ребенка мороженого. – Да шучу я, – хмыкнул он, сунув их мне.

Всего карточек было несколько сотен, и они оказались на удивление тяжелыми. Пока я просматривала их, мальчик стоял рядом и шумно дышал. За исключением последних двадцати-тридцати, которые оказались пустыми, каждая карточка была покрыта загадочными иероглифами.

たくさん食べなくてはいけないという訳ではありません。事実、歳を重ねるにつれて身体が必要とする食事の量は減少します。大事なのは様々な種類の良い食品を摂取するということ。例えばバナナを取り上げてみましょう。手に取って、皮を剥いて、そして食べる。満足感も栄養もたっぷりです。

– Ну? – сказал он, протягивая руку. – Каков вердикт?

Я вложила карточки ему в ладонь. Он смотрел на меня с тем же невинным видом – голова склонена набок, – с каким хвастался о турнирах с киприотами.

– Японский тоже по книжке с картинками выучил?

– Типа того. – На шее у него билась жилка, вжимаясь и выпячиваясь, точно переключатель. В тени видно было, как лоснится его лицо, неловкий подростковый блеск. – Это довольно сложный язык, – сказал он. – Ни слова не понимаю.

– Не ври.

Он помотал головой:

– Я не вру.

– Откуда ты тогда знаешь, что пишешь?

– А я и не знаю. Я просто записываю, а вопросы задаю потом. – Он пожал плечами, признавая свою чудаковатость. – Не поручусь, конечно, но на этот раз похоже на настоящий японский. У меня на одну нормальную фразу десять карточек с белибердой.

– Так откуда все это берется?

Он постучал пальцем по лбу:

– Какие-то вещи просто оседают у меня в голове.

– Как с нардами.

– Да, типа того. – Наверное, в моих словах ему послышался вызов. Отступив назад, он продолжил: – Если я не запишу иероглифы, пока они свежи в памяти, картинка распадется на мелкие кусочки. Тогда попробуй их собери. Доходчивей объяснить я не могу.

– Попроси Куикмена, пусть он тебе переведет. Он целую книгу написал про… – Я осеклась, осознав, что мальчик меня опередил. – Японию, – ненужно договорила я. – Но ты и так это знаешь.

Теперь он держался более расслабленно.

– Вряд ли он согласится мне помочь. После вчерашнего-то. Можно было не просить вас его искать.

– Ой, на этот счет не беспокойся. Кью подолгу не обижается. Хоть ты и разнес его в пух и прах. – Звучало не очень убедительно. – А давай ты сядешь с нами за ужином? Тогда и попросишь. Или могу я.

– Посмотрим, – сказал мальчик. – Мне много чего нужно доделать.

– Нельзя все время пропускать приемы пищи. Это вредно для мозга.

– В еде я привередлив.

– Ну, сегодня понедельник, значит, скорее всего, будет карныярык.

– Я даже не знаю, что это.

– Вот теперь ты заговорил как настоящий англичанин. Фаршированные баклажаны. В исполнении Гюльджан очень вкусно. Занять тебе место?

– Ладно. Но не обещаю, что приду.

– А я пока поднажму на Куикмена.

– Спасибо.

– Только скажи мне одну вещь, не то я не успокоюсь. Ты правда музыкант?

Мальчик усмехнулся.

– Всегда хотел им стать, – ответил он, возвращаясь к ящику. – Но нет, я здесь не за этим.

Со вздохом он сел, развернул гирлянду карточек у себя на коленях и подул на кончик ручки. Затем уставился на меня и не отводил взгляда, пока я не ушла.

5

Куикмен положил себе в тарелку риса с карныярыком и прошел к следующему прилавку. Запустив руку в корзинку с хлебом, он достал четыре толстых ломтя и сложил их у себя на подносе, как фишки в казино. Пятый он предложил мне, но я помотала головой.

– С чего это парень взял, что я такой эксперт? – спросил он, кладя ломоть поверх остальных. – Если бы моей специальностью были языки, я бы сейчас переводил Бальзака, а не копался в собственном дерьме. Айрана не хочешь? (Я снова помотала головой. Один только Куикмен мог пить эту гадость – вязкий йогурт со вкусовой палитрой физраствора.) Ничего ты не понимаешь. Поначалу солоновато, да, но к этому быстро привыкаешь. Очень полезно для пищеварения.

– Уж лучше изжога, – сказала я. – Подай, пожалуйста, сок.

Он передал мне графин и, пока я наливала сок, прищурившись, смотрел на наш стол.

Я знала, почему мальчик хочет обратиться к Куикмену, но как же объяснить это самому Кью? Много лет прошло с тех пор, как я перевернула последнюю страницу “Накануне дождя”. Сюжет и герои до сих пор не изгладились из памяти, потому что это была одна из тех редких книг – безошибочных, не дающих покоя, – которые оседают в подсознании и пускают корни. Такой серьезный, одинокий мальчик, как Фуллертон, не протянул бы без нее в подростковый период. Но как заговорить о книге с Куикменом? Даже намекнуть на ее существование значило бы признать, что до Портмантла у него была другая жизнь, насильно вернуть его в действительность, от которой он отрекся.

“Накануне дождя” – история безымянной школьницы, чьи каникулы прерываются появлением гостя из Японии, старого знакомого ее отца по имени Дзюнъитиро. Лето 1933 года. Дзюнъитиро, уважаемый профессор математики из Нагои, приехал в Англию в рамках лекционного турне, организованного отцом героини, – приехал с необычным заявлением. Старик утверждает, что вывел формулу, способную предсказывать, в какое время в любой точке планеты пойдет дождь; по его мнению, эти сведения сыграют решающую роль в развитии сельского хозяйства и мировой экономики в целом. Он готов раскрыть формулу национальным правительствам – с некоторыми оговорками. Дзюнъитиро плохо говорит по-английски, и отец девочки – лингвист, преподающий в Оксфорде, – выступает в роли переводчика. Все летние каникулы девочка сопровождает отца, путешествуя от одного университета к другому на машине, поездом, по морю. В каждом лекционном зале Дзюнъитиро вешает листок с прогнозами дождя, которые впоследствии сбываются. Его заявления приобретают вес и привлекают внимание прессы. Университеты уже не справляются с наплывом зрителей, и турне решено продолжить в театрах Ирландии, Франции, Германии и Америки. Несмотря на щедрые предложения частных компаний, Дзюнъитиро отказывается раскрыть формулу. Газетчики предполагают, что он выставит ее на аукцион. Дзюнъитиро говорит отцу девочки, что раскроет формулу, только если правительство США согласится прекратить разработку ядерного оружия. Они встречаются с американскими госслужащими, но те отрицают, что ядерная программа существует. Ночью накануне лекции в Мюнхене Дзюнъитиро похищают из гостиницы, и он исчезает навсегда. Несколько месяцев спустя отец героини умирает при подозрительных обстоятельствах, от отравления, и ее отсылают к тетке в Девон. В последующие годы – годы войны и мира – она пытается выяснить, что произошло с Дзюнъитиро и ее отцом, но безрезультатно. И вдруг однажды в архивах колледжа, где работал ее отец, обнаруживается старая фотопленка, а на ней – записи японца. Героиня, к тому времени уже сама преподаватель математики, проявляет негативы, изучает записи и понимает, что формула верна. Но мир изменился, потускнелый и подточенный войной. Поэтому, вместо того чтобы обнародовать формулу или объявить, что она нашлась, героиня отбеливает пленку, сжигает снимки и – финальный поэтичный штрих – выходит под дождь снимать с бельевой веревки одежду мужа.

Куикмен редко обсуждал с нами свое творчество, и, если бы я без приглашения полезла к нему с расспросами, от этого пострадала бы наша дружба. Пока мы несли подносы к столу, я пыталась придумать, как бы завести речь о Японии, не упоминая его книгу. Но в итоге выпалила первое, что пришло на ум:

– Слушай, чисто гипотетически, если бы кто-нибудь показал тебе письмо от приятеля из Японии, смог бы ты подтвердить, что оно и правда написано на японском, а не на корейском или каком-нибудь другом языке?

Куикмен шел впереди.

– Что?

– Я вот, например, не отличила бы друг от друга все эти азиатские письмена. Ни разу в жизни не бывала на Востоке. Иероглифы такие сложные, а их еще и так много… Наверное, пришлось бы…

– Хватит, Нелл, – сказал он. – Я вижу, что ты делаешь, и очень прошу тебя, прекрати. Немедленно.

Он сел рядом с Петтифером, который подчищал хлебной коркой свою тарелку из-под карныярыка. За окном сгущались сумерки, и столовая мрачно поблескивала огнями свечей.

Я притихла.

– На что она тебя подбивает? – спросил Петтифер, ухватившись за концовку разговора. Он перевел взгляд на меня: – Дай-ка угадаю, парень снова не дает тебе покоя?

– А ты не лезь куда не просят, – ответила я.

Куикмен сорвал фольгу со стаканчика с айраном и сделал глоток. Млечно-белая пленка осела у него на усах.

– Одного не возьму в толк, – сказал он, промокнув губы салфеткой. – Почему ты считаешь, что обязана помогать этому юнцу? Он даже не соизволил явиться на ужин. Не говоря уже о том, что прикарманил зажигалку моего отца. Кстати, я хотел бы ее вернуть. Но сейчас не об этом. Не надо впутывать меня в чужие творческие проблемы. У меня и своих достаточно.

– Он совсем ребенок, – сказала я. – Видел бы ты его: исписывает карточку за карточкой и даже не знает, на каком языке. Ты мог бы хотя бы подтвердить, что это японский.

– Оставь его в покое, – сказал Куикмен, нарезая еду у себя на тарелке. – Он ведь сюда за этим приехал.

– Покой тоже бывает разным.

– Ах да. Как я мог забыть. Классификацию не напомнишь?

Петтифер подался вперед:

– Я сам немножко кумекаю по-японски.

– Дело в том, Кью, что ему всего семнадцать, а в таком возрасте человеку нужно с кем-то… – Я так привыкла не обращать внимания на ремарки Тифа, что до меня не сразу дошел смысл его слов. – Что, прости? Ты сейчас сказал, что знаешь японский?

Петтифер вскинул брови.

– Вроде того. Во всяком случае, я умею читать хирагану. С кандзи у меня туговато, но в общих чертах я смогу объяснить ему, что там написано.

Я так обрадовалась, что готова была его обнять.

– Тиф, ах ты моя умница! А я и не сообразила у тебя спросить!

– Это все моя красота. Она так ослепляет, что люди не в силах разглядеть за ней недюжинный интеллект.

– Ну разумеется!

Я послала ему воздушный поцелуй.

Куикмен с интересом включился в беседу. Отложив вилку, он пытливо взглянул на Тифа и спросил:

– Doko de nihongo wo narattandai?

Петтифер задумчиво кивнул.

– Nihon de shibaraku hatarakimashita.

– Dākuhōsu dana.

– Chigauyo. Futotta buta dayo.

– Sōdana![13]

Было странно слушать, как знакомые люди говорят на незнакомом языке.

– Ну все, решено, – сказала я. – Вы оба ему поможете.

Куикмен вонзил вилку в карныярык.

– Сначала пусть вернет зажигалку.

– Предложи ему сделку.

– Отец умер, сжимая ее в руке. Нельзя было ее ставить.

– Ты всегда можешь ее отыграть.

– И отыграю. Сперва только подшлифую стратегию.

– Эй, ребят. Вы только посмотрите, – сказал Петтифер, указывая на линию раздачи. – Мак снова разговаривает с этими проходными. Надо ее спасать. (Маккинни беседовала с Глаком – не такая уж беда, если бы рядом не вертелся противный испанец.) Мне кажется или она отлично проводит время?

И правда: Мак смеялась. И не привычным сухим смехом, а чудесным, заливистым хохотом, какого мы не слышали уже давно. Я была рада, что она воспрянула духом, даже несмотря на эти ее расшаркивания перед краткосрочниками.

– Ну и ну, – сказал Куикмен. – Куда мы катимся…

Несколько минут спустя, все еще с легким румянцем, Мак подошла к нашему столу. Она села, и из носа у нее вырвалось облачко остаточного смеха.

– Господи, это было уморительно, – сказала она. – Вы знали, что Линдо мастер пародий? Давно я так не смеялась.

– Мы даже отсюда слышали, как ты гогочешь, – сказал Куикмен.

– А кто такой Линдо? – спросил Петтифер со своим фирменным смешком.

– Испанец. Он вообще-то душка. Рано мы его списали со счетов.

– А знаешь, ты права, – сказал Куикмен. – Мы ведь давно искали хорошего комедианта.

– Хочешь дуться? Пожалуйста. – Она поправила очки на носу. – Видел бы ты его пародию на тебя.

– Не сомневаюсь, что она чудо как субверсивна.

Мак фыркнула. Она сидела на стуле боком, будто еще не решила, останется ли за нашим столом.

– Нелл, ты просто обязана увидеть его Куикмена. Как он бормочет со сжатыми губами, будто у него трубка во рту! Просто гениально!

В горле у нее снова забулькали пузырьки смеха.

– Здорово, – глухо отозвалась я.

– Да что с вами такое? Расслабиться не пробовали? Перестаньте уже быть такими циниками, глядишь, и полегчает.

Она встала и потянулась к тарелке Куикмена за кусочком хлеба.

– Возьми себе сама, – сказал он, отодвигая тарелку.

Мак в задумчивости помедлила в конце стола.

– А знаете, Линдо скоро уезжает. Он почти закончил сборник.

– Какой молодец, – ответил Кью. – Недолго же он тут пробыл.

– Он сказал, что устроит чтения. Давайте сходим? Приятно для разнообразия послушать что-нибудь законченное.

– Нет уж, благодарю. – Куикмен отложил вилку. – Плохая поэзия – это еще куда ни шло, но плохая поэзия на испанском? Такого я не вынесу.

– Легко критиковать других, когда твоя лучшая работа позади, – сказала Мак.

Куикмен уместно оскорбился, но на провокацию не поддался. Только извлек трубку из пиджака и, постучав ей о стол, сунул в рот.

– Что она делает? – шепнул мне на ухо Петтифер.

– Не знаю, – шепнула я в ответ, хотя мне все было ясно: Мак сжигала мосты.

Она хотела, чтобы мы на нее обиделись, тогда расставание не будет таким тяжелым. Если до отъезда она будет общаться с краткосрочниками вроде Линдо и Глака, то забудет их, едва ступив на большую землю, но нас, старожилов, из года в год деливших с ней кров, вычеркнуть из памяти будет нелегко. Она ампутирует нас, одного за другим, начиная с Куикмена, потому что он приехал последним и его, как тонкий хрящик, отрубить легче всего. Следующий на очереди Петтифер, а потом я. Я решила вмешаться, пока до этого не дошло.

– Надо отдать тебе должное, Мак, сцены придумывать ты умеешь.

Она гневно уставилась на меня:

– А?

– Сразу видно, драма у тебя в крови. – Я достала из кармана юбки сложенные листы и помахала ими.

– А, ты об этом… – сказала Мак.

– О чем же еще?

– Давай выйдем на минутку. Здесь слишком шумно.

– Да, так будет лучше для всех.

Мы вышли на лестничную площадку. Гул голосов стих до неясного бормотания. В небе, в рамке большого окна, виден был ноготок луны, над деревьями сгущалась тьма. Маккинни включила лампу и облокотилась о перила.

– Ты прости, что я так завелась, – сказала она. – Кью бывает жутко заносчивым.

– Удивительно, как ты раньше не замечала.

Она вздохнула и, не снимая очков, потерла глаза.

– Ну, выкладывай. Все плохо, да?

Я протянула ей рукопись.

– Во-первых, Уилла, твоя художница, кого-то мне напоминает. Никак не пойму кого…

– Это не случайность, – пожала плечами Мак.

– Хорошо. Я рада, что мне не почудилось. Люди постоянно видели себя в моих картинах, а мне не хотелось их расстраивать. – Я положила руку ей на плечо. – Но главное, герои вышли очень настоящими. Ты даже не представляешь, как я их понимаю. Ты поэтому хотела, чтобы я прочла эту сцену?

Мак просияла.

– Ты серьезно?

– Больше всего, конечно, мне было жалко Кристофера, хотя дилемму Уиллы я тоже понимаю, ты хорошо продумала ее внутренний конфликт. Обычно именно женщине приходится прощать и идти на компромиссы, и в таких случаях мужчины почти никогда не вызывают у меня сочувствия. Тут же все наоборот, и это очень свежо. Их разлучила измена особого рода. Во всяком случае, так это вижу я. У Уиллы роман с творчеством. По-моему, замысел отличный. Мне хотелось почитать дальше, чтобы узнать, чем все закончится. А теперь придется ждать премьеры на Вест-Энде.

Мак молчала. Непонятно, обрадовалась или расстроилась. Она крепко сжала листы в руках и зажмурилась, затем посмотрела на меня влажными, в красных прожилках, глазами:

– Боже, я так рада, что ты что-то почувствовала… Спасибо. Именно этого мне и не хватало.

– Подожди, я еще о пунктуации не высказалась.

Она улыбнулась:

– Не надо все портить.

– Теперь мы можем спокойно поужинать?

– Хорошо, но Куикмену придется научиться смирению. Это уже ни в какие ворота.

– Я с ним поговорю.

– Отлично.

Мы направились обратно в столовую.

– Что это за фамилия такая, Линдо? – спросила я.

– Не знаю. Поинтересуйся у директора.

– С такой фамилией трудно воспринимать человека всерьез.

Но Мак меня уже не слушала. Остановившись у дверей, она перечитывала рукопись.

– Ты правда думаешь, что задумка стоящая?

Я положила руку на сердце:

– Клянусь жизнью своего спонсора.

– Господи, какое облегчение. Прямо камень с души. – Она переступила с ноги на ногу. – Пойду-ка поищу оставшиеся сцены. Carpe diem[14] и все такое.

– Ты не поужинаешь с нами?

Она попятилась.

– У меня пропал аппетит. Отдай мой пудинг Тифу.

– Он будет счастлив.

Мак направилась к себе в комнату, однако далеко уйти не успела – на лестнице загрохотали чьи-то шаги. В них было столько неистовой энергии, будто по дому носился дикий зверь. Но тут показалась знакомая фигура – каштановые волосы, покатые плечи. Это был Фуллертон. Он так быстро взбежал по лестнице, что запутался в ногах. Носок ботинка зацепился за последнюю ступеньку, и мальчик полетел вперед. Колени и локти гулко стукнулись о паркет. Тяжело дыша, он быстро встал на четвереньки.

– Ты цел? – спросила Мак из коридора.

Он вздрогнул и обернулся:

– Кто это?

– Это я, Маккинни, – сказала она. – Я тут.

– Эй? Кто там?

Я подошла поближе:

– Фуллертон, это мы. Нелл и Маккинни. Что с тобой?

Услышав мой голос у себя за спиной, он в панике вскочил. Затем уставился на люстру из цветного стекла, висевшую у него над головой, будто боялся, что она может упасть. Вытерев слюну с подбородка, он посмотрел на свою ладонь.

– У меня кровь идет, – сказал он. – Время заканчивается. Как мне отсюда выбраться?

– Нет у тебя никакой крови, – заверила его Мак.

– Скажите, как мне выбраться? Пожалуйста…

– Успокойся, солнце. Ты несешь какую-то околесицу. – Мак с тревогой посмотрела на меня: – Он, наверное, головой ударился.

– Просто укажите нужную лестницу, – продолжал мальчик. – Эй, где вы?

– Фуллертон, мы прямо перед тобой, – сказала я. – Не двигайся. Сейчас я тебе помогу.

Медленно, чтобы его не спугнуть, я двинулась ему навстречу.

– Вы пропадаете. Ну пожалуйста… Как мне отсюда выбраться?

Глядя в потолок, он медленно закружился на месте.

Я протянула руку, надеясь, что мальчик за нее ухватится. Но, хотя глаза его были широко открыты, он в упор меня не замечал. Я помахала – ноль внимания.

– Да он спит, – сказала я.

– Или галлюцинирует, – ответила Мак. – Посмотри, какие у него зрачки. Он под чем-то.

– Эй? Вы еще здесь? – подал голос мальчик. – Скажите, куда мне идти? Умоляю!

– Я позову Эндера, – сказала Мак.

– Подожди. – Как можно громче и отчетливее я произнесла: – Фуллертон, возвращайся туда, откуда пришел. Мы тебя заберем.

Но мальчик лишь крикнул в потолок:

– Эй? Куда вы пропали? – И затем вполголоса: – Бля…

Он снова провел по рту ладонью, нет ли там крови, и ринулся в столовую. Я посторонилась.

В столовой по-прежнему гудели голоса. Мальчик кое-как добежал до линии раздачи и стал копаться в грязной посуде, заглядывая под каждую тарелку. Его руки перепачкались в жире. Он явно видел перед собой не еду. Затем он повернулся к столику с напитками, стоявшему у него за спиной, и принялся что-то искать, отодвигая чашки и опрокидывая банки с колой. Заметив стаканчики с айраном, он сгреб их в охапку. Краткосрочники за ближайшим столиком обернулись.

– Эй, оставьте нам тоже! – крикнул один.

– У вас шнурок развязался, – сказал другой.

Они ухмыльнулись. Но Фуллертон не обратил на них внимания, а может, и вовсе не услышал. Он пересек столовую и, протиснувшись мимо нас с Маккинни, вышел на лестничную площадку. Все это время он бормотал себе под нос, считая шаги:

– …пятьдесят три, пятьдесят четыре, пятьдесят пять, пятьдесят шесть…

Мы вышли за ним следом. В красноватом свете он спустился на один пролет.

– …семьдесят восемь, семьдесят девять, восемьдесят.

У большого окна он остановился, выстроил стаканчики айрана в столбик на подоконнике, а с верхнего сорвал фольгу.

– Что он задумал? – спросила Мак.

В руке у мальчика оставался еще один стаканчик, и с ним он спустился на первый этаж. С минуту мы слушали, как он рикошетом передвигается по дому. Затем последний стаканчик айрана размытым пятном полетел в окно. Он врезался в стопку на подоконнике и разбился о стекло. Жидкость хлынула вверх и в стороны, на портьеры, на обои, потекла на подоконник. Брызги разлетелись так далеко, что попало даже мне на ботинки. Снизу донесся восторженный возглас.

Когда мы спустились, мальчика уже и след простыл. Парадная дверь распахнута, в замочной скважине – неаппетитный комок коричной жвачки. За порогом – вечер, постоянный и пустой.

– Зря директор назначил нас в няньки, – сказала Мак. – За этим парнем нужен надзор посерьезней.

* * *

Весь вечер я переживала за Фуллертона и еле удержалась, чтобы не зайти к нему по пути в мастерскую. Но в конце концов рассудила, что лучше оставить его в покое. Я была уверена, что его странное поведение вызвано лунатизмом, но Мак явно считала иначе. Она не стала обвинять мальчика открыто и доносить на него Эндеру. Она лишь указала мне на то, какие у него были зрачки.

– Знаю я этот отстраненный взгляд, – пояснила она, пока мы отмывали айран с подоконника. – Он говорит сам за себя.

Но мне что-то не верилось.

Трудно было найти более трезвое место, чем Портмантл: ничего сильнее аспирина от головной боли здесь не принимали, а то и вовсе обходились без таблеток, и даже турецкое растирание на спирту хранилось под замком в кабинете директора – вместе с аптечкой первой помощи. Все знали, что художников, стимулирующих воображение препаратами, в Портмантл не берут; каждый спонсор должен был поручиться, что его кандидат порядочен и чист, а каждому гостю рассказывали одну и ту же назидательную историю об Уитлоке, легендарном постояльце, которого застукали в сарае за распитием дизельной жидкости для газонокосилки и немедленно выпроводили за ворота – без документов для пересечения границы, без протекции директора и даже без прощального рукопожатия. (Байка это или нет, а скрытый посыл оставался с вами надолго.) Кроме того, в первый же день мальчика обыскали, он сам мне жаловался, и даже пачка из-под сигарет, которую он бросил Куикмену в библиотеке, оказалась пустой. Нет, странности у него в характере, и наркотики тут ни при чем. К тому же вряд ли у него хватит глупости рисковать своим местом ради скоротечного кайфа.

Так я размышляла, готовя мастерскую к работе. Нужно было многое успеть – плотно задернуть шторы, прибить их к оконной раме, заклеить щели в дверном проеме, – и, поджидая, пока усадьба погрузится во мрак, я никак не могла выбросить мальчика из головы. Переодеваясь, я почувствовала, как карман юбки грузиком оттягивает жетон. Я решила хранить его, пока за ним не придут, – потерять жетон на обратную дорогу у нас считалось сродни проклятью, – а потому спрятала его в ванной, с собственными сокровищами.

За шкафчиком над раковиной было углубление в стене, которое я проковыряла в штукатурке мастихином, – маленькая полость, куда помещались всего две вещи: (i) жестянка из-под табака, где хранились остатки пигмента, и (ii) красная коробочка для кольца. Бережно, точно яйца из гнезда, я вынула их и поставила на бортик раковины. В коробочке с истершейся эмблемой парижского бутика хранился довольно уродливый перстень с опалом, принадлежавший моему спонсору, а под ним, в подкладке, – потускнелый жетон с пристани Кабаташ. При взгляде на этот жетон я вспомнила, как он звякнул в окошке кассы, точно бутылочная крышка, и, покрутившись, упал; вспомнила, с каким восторгом разглядывала его у себя на ладони. Каким скучным и обыденным казался он теперь. Каким бесполезным. Положив оба жетона в коробочку, я захлопнула крышку.

Когда я повесила шкафчик на место, в особняке уже погасли огни и можно было приступать к изготовлению новых образцов. Оставалось только запереть входную дверь и проклеить дверной проем. С потеплением воздух стал мягче, и пальцы лучше меня слушались. Я выключила свет, и в темноте замерцали образцы – синяя мешанина, разбухающая на стене, то приглушенная, то пылающая. У меня захватило дух.

Разложив все необходимое на столе, я пошла к чулану. По моим прикидкам, из трех гирлянд, сушившихся возле бойлера, по меньшей мере одна была готова к измельчению. Из-под двери струилась голубоватая дымка, наползала мне на ноги.

Как же она сияла. Сначала я с надеждой подумала, что последняя гирлянда вышла ярче остальных – возможно, я наконец научилась правильно срезать грибы, а может, в теплую погоду они лучше сохнут. Но, открыв раздвижную дверцу, я обнаружила, что грибы размазаны по грязному бетонному полу. Из-под вешалки с куртками торчала пара ступней в голубоватой пыльце. А между бойлером и рюкзаком – он сам. Фуллертон. Точно метла, подпирает стенку чулана, голый и без сознания.

Я инстинктивно отвернулась и задвинула дверцу – глупый защитный рефлекс. В висках застучала кровь, и от волнения я не сразу смогла собраться с мыслями. Гирлянды уничтожены, несколько дней работы коту под хвост – меня должно было трясти от ярости, но я не чувствовала ничего, кроме беспокойства за мальчика. Я поспешила за одеялом, чтобы его укрыть.

Раздвинув одежду на вешалках, я обнажила его бледное юное тело. Мальчик не шелохнулся. Никогда еще я не видела его таким умиротворенным: веки смежены, рот приоткрыт. На широкой груди голубоватые мазки, мерцающий боевой раскрас, покрывающий также бедра, голени и предплечья. Я как могла оберегала его целомудрие, но он лежал в такой неуклюжей позе, что все было выставлено напоказ. Он был не таким куцым, как натурщики, которых я рисовала в художественной школе, и, в отличие от мужчин, с которыми я спала, не обрезан.

Я завернула мальчика в одеяло, а концы, как у тоги, закрепила на плече. Пока я все это проделывала, он несколько раз стукнулся головой о стенку, но даже это его не пробудило. Я включила свет и громко окликнула его – все без толку. Оставалось только одно – плеснуть ему в лицо водой.

Я думала, мальчик мигом очнется, но он долго морщился, моргал и отплевывался, постепенно приходя в себя. Заметив меня с графином в руке, он натянул одеяло повыше и пробормотал:

– Мля… Опять? – В его взгляде читалась усталость, щемящее осознание. Хотя у него все лицо было мокрое, мне показалось, что на его глазах выступили слезы. – Давно?

– Что “давно”?

– Давно я тут?

Он будто привык просыпаться в странных местах, в чужих домах.

– Судя по всему, с ужина. У тебя выдался занятный вечерок. (Мальчик уныло кивнул.) Выходи. Я налью тебе чаю.

– Простите, ради бога. – Он проверил, все ли прикрывает одеяло. Оно почти доходило до колен. – Не знаю, как я сюда попал, но, если я что-то сломал, клянусь, я все починю!

– Я сама виновата. Дверь не заперла.

– Нет, серьезно, Нелл. Мне жутко стыдно, что вам пришлось со мной возиться. – Его голос был кротким и хриплым. – А у вас полотенца не найдется?

– Там на полке целая стопка, у тебя над головой.

Он потянулся за полотенцем. Я занялась растопкой печки и чаем.

– Не знаю, помнишь ты или нет, – крикнула я, стоя у раковины, – но ты изрядно покуролесил. Эндеру придется менять портьеры в вестибюле. Не так-то просто оттереть с бархата айран.

Мальчик вышел из чулана, волосы слипшиеся и взъерошенные.

– Хаос следует за мной по пятам. – Он остановился в резком свете лампы и понюхал ладони. – Кстати, у вас в чулане грибы растут. Кажется, я почти все передавил.

– Правда? (Дрова в печи задымились.) Наверное, это из-за сырости. Я скажу Ардаку, чтобы посмотрел.

– Вообще-то пахнет не так уж плохо. Я перемазывался кое в чем и похуже. – Он оглянулся на месиво на полу чулана. – Но мне правда стыдно, что я развел такой бардак. И за… Ну вы поняли. – Он откашлялся. – Спасибо за одеяло.

– А одежда твоя тоже где-то тут?

– Вероятно.

– Ладно, если найду, отдам.

Мальчик ничего не ответил. Подошел к печке. Руки, в гусиной коже, скрещены на груди.

– Мы с Мак встретили тебя на лестнице у столовой. Поначалу ты нас вроде бы слышал, а потом взял и убежал. Ты все просил помочь тебе выбраться.

– Извините.

– Да ничего страшного, но… Выбраться откуда?

Мальчик медленно опустился на колени.

– Иногда я застреваю у себя в голове. – Его нижняя губа отвисла, словно под тяжестью этих слов. Он поднес ладони к печке и уставился на меня снизу вверх. – Не знаю, как вам объяснить. Вы когда-нибудь бывали в огромных американских отелях? Вроде “Нью-Йорк Хилтон”. Тысячи запертых дверей, и все одинаковые, лестницы и лабиринты коридоров, лифты, которые ездят вверх и вниз, вверх и… Уф! Даже представить страшно. Папа брал меня с собой в такие вот места. Как их вообще строят? – Он сделал круглые глаза. – Теперь представьте такой отель, только пустой. Все лифты сломаны, чинить их некому, и непонятно, какая лестница куда ведет. Вот что обычно творится у меня в голове.

– Мак думает, что ты под наркотиками, – сказала я. – И, если честно, я ее не виню.

Он усмехнулся, но ничего не ответил.

– Пожалуйста, скажи, что это не так.

– Ну не знаю. – Пальцами он разделил волосы на пробор. – Похоже было, что мне весело?

– Нет.

– Вот видите. Кто станет принимать наркотики, от которых одни страдания? – Он уселся по-турецки и стал растирать стопы. – Я с детства хожу во сне, честно. Когда мне было восемь или девять, я частенько просыпался в соседском подвале. Мог доехать на велике аж до Хэмпстеда. А один раз забрался в мусорный контейнер, меня там чуть не придавило старыми плинтусами. А сколько шкафов и чуланов я перевидал…

– И ты всегда голый?

– Только с недавних пор, – усмехнулся он. – Спасибо, что больше не мочусь. – Окинув комнату взглядом, он заметил плиту с курантом и заготовленные квадратики холста. – Вы собирались работать, да? Извините. Я тогда пойду.

– Хватит извиняться.

Он попытался встать.

– Сиди. Будем пить чай. Поработаю потом.

Какой смысл говорить, что грибы, которые он растоптал в чулане, и были моей работой или что его выходка стоила мне нескольких дней кропотливого труда?

– Спасибо, Нелл. Что не стали… – Он замялся. – Ну вы поняли. Обычно люди сердятся. Смотрят косо. Думают, что ты это контролируешь, начинают возмущаться. Наверное, они это не со зла, но так происходит каждый раз… Один врач посоветовал мне привязывать себя на ночь к решетке кровати. Я спросил, стал бы он привязывать собственных детей. Он посмотрел на меня как на сумасшедшего. Ну неважно. Я все равно попробовал – посмотреть, что из этого выйдет. А вышло все в десять раз хуже. Конечно, никуда я не ушел, но кошмары стали еще мучительнее, и вдобавок я чуть ноги себе не переломал. Это только доказывает, что врачи сами нифига не знают.

Чайник со щелчком выключился.

– И что же ты там делаешь, у себя в голове?

– Я всегда пытаюсь выбраться наружу, проснуться. Но это невозможно. Иногда я оказываюсь в помещении, где никогда раньше не был. Иногда иду на голос или музыку вдалеке. Или нахожу телевизор со старыми фильмами без звука. А иногда мое воображение рисует целую библиотеку, и я сижу там, листая книги в поисках инструкций или плана побега. Знаете, такое ощущение, будто каждый раз, когда я засыпаю, меня отправляют на первую клетку игрового поля. И спустя пару ходов я понимаю, что уже играл в эту игру. Уже видел эти лестницы, этих змеек[15]. Но до финиша никогда не доберусь.

Я сказала, что, по-моему, это сущий ад.

– Да, но есть и плюсы. – Он задумался, подбирая слова. – Вам покажется странным, что я так часто вспоминаю деда, но по какой-то причине с самого приезда он не идет у меня из головы. По выходным, когда родители уезжали, я оставался у него. Он был хромой и далеко ходить не мог, да и вообще почти не выбирался из квартиры. Поэтому мы все время сидели дома и слушали пластинки. Всегда одни и те же. Старые рэгтайм-бэнды, юмористические передачи, глупые песни в духе “Смеющегося полицейского”. У него были незатейливые вкусы. Так мы и сидели, снова и снова слушая пластинки. Я готов был на стену лезть от скуки, но ничем другим заниматься не мог. Современное радио он не выносил, сада у него не было, а гулять меня одного не пускали. Ему нравилось изо дня в день слушать одно и то же, это его успокаивало. А мне приходилось сидеть с ним и делать вид, что мне тоже нравится. Как же я ждал, когда придет мама и заберет меня домой. Но через пару дней мне так надоедало торчать одному в школе, что я уже сам хотел к деду. И вот эти часы, что я провел у него дома, слушая одни и те же пластинки, я не променял бы ни на что на свете. Они сделали меня таким, какой я есть. То же самое можно сказать и про кошмары.

– Трудно, наверное, ложиться спать, зная, что может случиться.

Он пожал плечами:

– Просыпаться куда труднее.

Старая заварка годилась еще на одно использование. Я подлила кипятка и покрутила чайник в руках. Мальчик наблюдал за мной, прищурив глаза.

– Чай будет слабый, но я так люблю. Могу дать ему настояться, если хочешь.

– Да нет, не надо.

Я сполоснула две кружки и разлила чай. Он вышел почти бесцветным. Мальчик заглянул в кружку, сделал глоток и скривился:

– У-уф… А вы не соврали.

– Это у меня от матери. Дома мы всегда по многу раз заваривали чайные листья. Менталитет военного времени – а может, просто шотландский. С тех пор чай я могу пить только такой.

– У вас почти нет акцента.

– С годами все становится мягче. Уж поверь. (Он почти рассмеялся.) Вряд ли я теперь сойду за свою в Клайдбанке. Он у меня в крови, но я больше не чувствую с ним родства. А еще меня никогда не тянуло его писать – не то что Лондон. Вот Лондон меня завораживает.

– Знаю, – ответил мальчик. – Я видел ваши работы.

Эта прямолинейность застала меня врасплох, и я замахала рукой, будто пытаясь стереть само упоминание о прошлом.

– Эй, мы же так хорошо беседовали.

Мальчик уставился в пол.

– Я сказал это только потому… – Он осекся, сглотнул. И с новым приливом смелости выпалил: – Я не виноват, что знаю, кто вы. Ваши картины висят в Тейте…

– Давай не будем об этом.

– Одну я даже копировал. Мы были там на экскурсии, и учительница велела купить открытку.

– Ну хватит. Ты только хуже делаешь. Пожалуйста, сменим тему.

Я хмуро уткнулась в кружку. Не знаю, чего я боялась сильнее – признания за то, кто я есть, или жалости из-за того, кем так и не стала.

– Слишком крепко вышло. Горчит же, правда? Не надо было так крутить чайник. – Я выплеснула свой чай в раковину. Застыла к мальчику спиной. – Знаешь, мне, наверное, пора за работу. Если тебе уже лучше, не мог бы ты пойти к себе?

Я услышала, как он поставил кружку и поднялся.

– Я вовсе не хотел вас обидеть. Простите. – Когда я обернулась, он уже был у двери. – Мне ужасно неловко, вы ведь были ко мне так добры…

Он спустил одеяло с плеча и заткнул за пояс.

– Ничего страшного.

– Не обижайтесь. Я не лажу с людьми, я же вам говорил.

– Мне просто нужно поработать.

– Ладно, понял. – Дверь была залеплена клейкой лентой и не поддалась, когда мальчик попытался ее открыть. Он прищурился и обвел ее взглядом. – Откуда у вас столько клейкой ленты? Из подсобки? А она прочная. Мне бы такая пригодилась.

Материалов у меня было в избытке, и я разрешила ему взять рулон, лежавший на столе. Чтобы сделать ему приятное и избавиться от чувства вины.

– Вы просто спасительница, – сказал он, вращая рулон на пальце. – Подойдет идеально. – Он двинулся к двери. – Как мне?..

– Просто дерни.

Он повернул ручку и с силой дернул дверь на себя – лента оторвалась от рамы, и свет из комнаты разлился по тропинке. Мальчик застыл на пороге, вполоборота к ночи, и мазки у него на груди слабо замерцали.

– Одежды не видать. Плохой знак.

Он поплелся в темноту, движения скованы одеялом. Пусть он обернется и скажет, что обознался, подумала я, что принял меня за кого-то другого. Но я была так же бессильна повлиять на мальчика и его поступки, как избавить его от кошмаров.

6

Ничто не защищало остров от стихии, и дожди здесь не шли, а совершали налеты. Они дробью проносились по лужайкам усадьбы, перепахивали клумбы, сминали макушки сосен. Нигде больше не встречала я такой мощи, такого размаха, свирепости, постоянства. Директорская собака и носа не высовывала во двор. Лежала на веранде, морда на лапе, и смотрела, как все вокруг погружается в хаос; в ясный день она могла бы гулять по саду, копать и кататься по траве, а сейчас торчала под крышей вместе со мной.

– И чего ты скулишь, – сказала я. – Мы обе его ждем.

Директор ненадолго ушел к себе в кабинет, кому-то позвонить. Его чашечка Türk kahvesi еще дымилась на плетеном столике, обогреватель только раскочегаривался. Директора не было от силы пару минут, но меня не покидало смутное ощущение, что утро утекает вместе с потоками воды и мой собеседник уже не вернется. В середине нашего разговора в дверях появился Эндер и забормотал по-турецки; директор поднес карманные часы к здоровому глазу и попросил его извинить. “Никуда не уходите, – прибавил он. – Я буквально на минутку”.

Я знала, что приехал он ночью – меня разбудило тявканье его собаки. Для такого маленького существа у нее был необычайно громкий лай, визгливый и внезапно обрывающийся, будто кто-то театрально икнул. Едва рассвело, я поспешила к особняку, чтобы застать директора за утренним кофе. Какая бы ни стояла погода, кофе он пил на свежем воздухе, в оазисе тишины, пока постояльцы не потянулись к завтраку и усадьба не ожила. Поймать директора на веранде – лучший способ заручиться его вниманием без обычной канители с записью на прием.

Из-за дождя я чуть было не осталась дома, но затем накинула капюшон и храбро зашагала навстречу стихии. Не успела я сделать и десятка шагов, как в ботинках зачавкало. В вестибюле я обнаружила вощеную куртку на вешалке и зеленый зонт в подставке, совершенно сухой, – верные признаки того, что директор дома. Вскоре по лестнице засеменила старая псина, а вслед за ней показалась весьма неспешная пара ног. Я где угодно узнаю эти расшитые тапочки, эту тонкую бамбуковую тросточку, клацающую по балясинам.

– Кто это у нас проснулся с петухами? Неужели Нелл? – сказал он, заметив меня.

– Да, сэр. Как поездка?

– Боюсь, не очень удачно.

Он был таким высоким, что, проходя под лампой, задел головой абажур; в искусственном свете его лоб блеснул, как начищенный. Голову венчала корона седых волос, съехавшая немного набекрень, по краям рта, точно резьба по дереву, шли глубокие борозды. Мы полагали, что ему не меньше шестидесяти, хотя руки у него были гладкие, как у тридцатилетнего. Он был слеп на левый глаз и компенсировал это при помощи трости и Назар – дворняжки, из которой он вырастил апатичного поводыря. Интеллигентность директора граничила с напыщенностью, но он так почтительно относился к постояльцам и их талантам, что заносчивым его назвать было нельзя. Для проформы, а еще потому, что его настоящей фамилии никто не знал, мы обращались к нему “директор” или “сэр”, и каждый раз при этом его лицо едва заметно подергивалось.

– Пойдемте на веранду, – предложил он. – Сейчас придет Гюльджан с кофе. Быть может, она нагадает мне на кофейной гуще долгую и счастливую жизнь.

– На улице ливень.

– Я знаю. Дивно, не правда ли?

Мы расположились в восточной части веранды, он – среди подушек на скрипучих плетеных качелях, длиннющие ноги неуклюже скрещены, я – на низком плетеном стуле. Собака покружила между нами и улеглась у его ног.

– Ну-с, что у вас на уме?

– А кто сказал, что у меня что-то на уме?

Он стряхнул с брюк белые волоски собачьей шерсти.

– Если вы пришли ко мне ни свет ни заря – значит, с претензией. Я на этом собаку съел. Хорошее выражение, вы не находите? Собаку съел.

– Да, сэр. – Я собралась с духом, не желая тратить время. – Вообще-то я к вам сразу по нескольким вопросам.

– Ты это слышала, Назар? – Он потрепал собаку по голове. – Говорил же я, надо было мне остаться в постели. Вот и жалобы начались. – Он с улыбкой откинулся на спинку сиденья. – Ну выкладывайте. Только по порядку.

– Тогда начну с Фуллертона.

– Да, про это я уже наслышан. – Он сомкнул кончики пальцев и прижал их к губам.

Тут за спиной у меня возникла Гюльджан и полностью завладела его вниманием. Директор спрашивал у нее что-то по-турецки, Гюльджан со смехом отвечала, подавая ему кофе в изящной белой чашечке на блюдце, а когда они наконец закончили, директор уже не помнил, о чем беседовал со мной.

– Не знаю, что еще вы хотите от меня услышать, – сказал он.

– Во-первых, мальчика нельзя оставлять без присмотра, а вы этого совершенно не учли. Вчера вечером я нашла его у себя в чулане. Голым.

– Это было после происшествия за ужином?

– Да, сэр.

– Понятно. – Покачиваясь на качелях, он задумался. – Спешу заверить вас, я сегодня же нанесу ему визит. Я и так собирался представиться ему. Если в мое отсутствие он доставил вам неудобства, я могу лишь просить вашего прощения и выразить свою благодарность. Надеюсь, он не слишком вам помешал.

Директор славился своей несгибаемой дипломатией, и ничего другого я от него не ожидала.

– Дело не в том, что он мне помешал. Да это и не так. Просто я за него переживаю. А помочь не могу. Он страдает, и, по-моему, Портмантл для него не лучшее место.

– Это ему решать.

– Вчера мы немного поболтали. О его кошмарах. Вы о них знали?

– Право, Нелл, вы вовсе не обязаны быть мальчику наставницей. Я обязательно прослежу, чтобы о нем позаботились.

– Но вы знали о кошмарах?

– Разумеется.

– Надо было предупредить нас. Мы бы что-нибудь сделали.

– Тут ничего нельзя сделать. Буду с вами откровенен: я не знал, в какой степени на него влияют эти сны, но теперь я обо всем осведомлен. Сегодня утром у меня был разговор с его спонсором, весьма серьезный, и, уверяю вас, отныне все под контролем. Должен признаться, я удивлен, что вы взялись обсуждать со мной личные дела постояльцев. Мальчик, несомненно, очень юн, но он вправе рассчитывать на такое же отношение, как и все, кто живет под этой крышей. Вам понравится, если я начну обсуждать ваши проблемы с Глаком? Или с Крозье?

– Кто такой Крозье?

– Наш гость из Италии.

– Ах, этот. Нет, конечно. – Никогда еще беспристрастность директора так меня не раздражала. – И все же, сэр, поведение мальчика меня тревожит.

Он сверкнул глазами.

– Тревожились бы лучше о Маккинни.

– Я до нее еще дойду.

– Вот как. – Он почесал собаку за ухом и потрепал по голове: – Не будем вставать, говорил я. Поваляемся в постели, говорил я. Но ты не послушалась, да, разбойница? Смотри, к чему это привело. – Когда он поднял голову, улыбка исчезла с его лица. – Не волнуйтесь, Нелл. Мальчик в полном порядке. Сны – часть его творческого процесса. Это все, что вам нужно знать. Я потакаю вашему любопытству лишь потому, что вы заботитесь о его интересах, но теперь вы должны позволить мне уладить все самому.

Дождь молотил по крыше у нас над головами, бился о стены особняка.

– Боже правый. Ай да ливень. – Директор с довольным видом огляделся по сторонам. – На большой земле он звучит совсем иначе. У наших дождей своя, особая музыка. Когда остров встречает тебя ею, сердце бьется быстрее.

Так мы сидели, прислушиваясь к звукам, к наслоению мелких шумов, пока Эндер не доложил о телефонном звонке. Собственно, кроме слова telefon я больше ничего и не поняла. Директор вздохнул, поставил чашку на столик и встал. Перед уходом он велел Назар меня охранять.

– Только осторожнее, – прибавил он. – Она кусается.

Но вот уже позвонили к завтраку, и даже собака не могла больше сидеть на месте – вскидывала голову всякий раз, когда раздавались шаги.

А директор все не появлялся.

Подобно аудитору, что призраком бродит по конторским коридорам, директор держался поодаль, но всегда незримо присутствовал среди нас. Мы почти ничего о нем не знали, полагаясь на сведения, выведанные у спонсоров. Говорили, он был сыном турецкого посланника, хотя Куикмен утверждал, что послом во Франции, а Маккинни – что политическим атташе. Говорили, он вел финансовую отчетность компаний по всей Европе (в этом наши спонсоры были единодушны), а должность директора получил, когда после длительной болезни скончалась его жена (относительно диагноза мнения разделялись: одни называли серповидноклеточную анемию, другие – лейкемию). Говорили, он учился в Швейцарии, Англии и Америке, – по прибытии мы сами убедимся, что он владеет множеством языков (и мы убедились). Говорили, он баловался эссе: какие-то его статьи по английской и турецкой литературе были изданы в журналах (что звучало вполне логично, учитывая его тягу к поэзии). Говорили, он пишет учебники по бухучету и получает немалые роялти от продаж (никаких учебников мы не видели, но почему бы им не существовать, к тому же он и впрямь очень радовался, когда Эндер приносил почту).

По словам спонсоров, директора назначал попечительский совет, куда входили пять бывших постояльцев и один бывший директор. Критерии отбора были жесткими, ведь требовалось найти определенный типаж: бездетный холостяк, способный жить в уединенном месте, увлекающийся искусством, трепетно относящийся к художникам, но сам не обладающий талантом. Работа требовала решимости, чувства справедливости и стоицизма. Директор должен был поддерживать связь с попечителями, организовывать приезд и отъезд гостей, планировать расходы, вести бухгалтерию, руководить небольшим штатом прислуги и следить за работой прибежища в целом. Взамен он мог рассчитывать на комнаты с лучшим видом на остров, трехразовое питание, компанию так называемых блестящих умов и бессрочное освобождение от забот большой земли. Мы не знали, сколько в истории Портмантла было директоров, но Петтифер сказал, что особняк был построен в конце девятнадцатого века, а значит, вероятнее всего, не более десяти.

А директор все не появлялся.

Белесый дым плыл из дымоходов сквозь пелену дождя. В дверях домиков нарисовались постояльцы в пижамах. По тропинке к особняку брел человек в ярко-желтом пончо. Кажется, он был французом, а может, франкоговорящим бельгийцем или швейцарцем, а звали его то ли Андерсон, то ли Сандерсон, то ли как-то совсем иначе. Симпатичный, но очень низенький. (Раз прошлой весной он заставил нас всех наблюдать за “маленьким этюдом” – сидя на лужайке, голый по пояс, он вплетал травинки в волосы на животе в некоем подобии пуповины, которую потом обмотал вокруг горла. Сразу после выступления он раздал нам буклеты, где на трех страницах машинописного текста объяснялось значение этюда и его название: L’enfance des autres[16]. “Это одна из тех работ, которые лучше смотреть посмертно”, – заметил Куикмен, пролистав буклет.)

Когда Пончо подошел к крыльцу, Назар содрогнулась всем телом, вскинула голову и зашлась громким лаем. Пончо замер на месте. Капли дождя шлепались о желтый капюшон. Собака заливалась и заливалась, вытянувшись во весь рост. Пончо замахал руками и крикнул мне:

– Эй, сделайте что-нибудь с этой псиной! Она бешеная!

Не успела я встать со стула, как на веранду вышел директор, постукивая тростью по дощатому настилу, и оттащил собаку за ошейник.

– Успокойся, у тебя же сердце не выдержит. (Назар притихла.) Хорошая девочка. Побереги силы.

Пончо взбежал по ступеням, пересек веранду и в дверях остановился:

– Merci, Monsieur. Je ne sais pas pourquoi votre chien me déteste autant. Mais je suis content que vous soyez de retour[17].

– Le jaune la rend de mauvaise humeur[18], – ответил директор. Затем вновь сел на качели и обратился ко мне: – Простите, что заставил ждать. Не перестаю удивляться, как быстро копится работа в мое отсутствие. Столько дел… – Выпив кофе одним глотком, он опрокинул чашку на блюдце и стал следить, как растекается темная гуща. – Вы спрашивали о Маккинни?

– Нет, сэр, я еще с Фуллертоном не закончила.

– Тогда советую спешно сменить тему. – Он постучал по перевернутой чашке пальцем. – Не испытывайте мое терпение.

Поразмыслив, я отступилась.

– Вам удалось что-то сделать для Мак?

– На этом фронте, увы, похвастаться нечем. Не могу вдаваться в подробности, даже не просите, я и так превысил свои полномочия, но у меня было несколько встреч по поводу Маккинни, и, к несчастью, ей придется покинуть нас.

Это было ожидаемо. Чего я не ожидала, так это чувства полной опустошенности внутри.

– Когда?

– Завтра утром, и как можно раньше.

– Вы же знаете, она ничего не доделала. Если вы сейчас ее выгоните, получается, все это время она работала впустую. Вы ведь это понимаете?

– Понимаю. Весьма прискорбно. – Он поднял чашку, и на блюдце показался бугорок кофейной гущи. Добрых полминуты он изучал разводы на ободке чашки. – Я упорно отстаивал ее интересы перед попечительским советом. Возможно, даже слишком упорно. Они были мной недовольны. Беда в том, что имеются прецеденты. Не на моем веку – эти данные я нашел в архивах, – но тем не менее подобные случаи уже были, а мы должны обращаться со всеми одинаково. Я не любитель насаждать правила, Маккинни это знает, но в ее случае у меня нет выбора. – Он сунул чашку из-под кофе мне под нос: – Что это, по-вашему? Военный корабль? – Его палец указывал на темные потеки, но я не различала никаких очертаний, никаких знамений – просто кофейные разводы. – Не берите в голову. Спрошу у Гюльджан.

– Вы правда ничего не можете сделать?

– Я сделал все, что было в моих силах. Мне не хочется вынуждать ее уехать, но мой долг – служить Портмантлу. Бог даст, прибежище будет работать еще долго после того, как Маккинни и мы с вами окажемся в могиле. Вот что я должен учитывать.

– Но Портмантл уже не будет прежним, – сказала я.

– Разумеется, Маккинни будет не хватать. Но вы привыкнете.

– Я не об этом, сэр. Ее отъезд повлияет на всех.

– Не понимаю вас.

– Вы ограничиваете наше пребывание здесь. Умер спонсор – вот и все, время вышло. Неважно, закончил ты или нет, преодолел ли свои трудности. Мы начнем по-другому относиться к работе. С тем же успехом вы могли бы развесить по стенам часы.

Директор слушал меня, то и дело поглядывая на дождь.

– Я предупреждал, что не могу вдаваться в подробности. – Он быстро встал и взял свою чашку. – Пойдем, Наз.

Собака не тронулась с места.

– Здесь быстро разносятся слухи.

– Случай Маккинни из ряда вон. Это все, что я могу вам сказать. – Он стукнул тростью по башмаку. – Назар, ну давай же. Завтрак! (Собака последовала за ним.) В следующий раз, пожалуйста, запишитесь на прием.

* * *

Накануне отъезда очередного постояльца у столовой появлялось объявление. Для пущей сентиментальности директор часто добавлял к тексту стихотворную цитату (в духе: “Чьи помыслы высокие всегда / Сияют, точно путеводная звезда”[19]), хотя этой милости удостаивался не каждый.

ОТЪЕЗД ТЕНГАЛЛОНА

В ЧЕТВЕРГ МЫ ПРОЩАЕМСЯ С ПОЭТОМ ТЕНГАЛЛОНОМ. ОН ЗАВЕРШИЛ СВОИ ТРУДЫ И С НАШИМИ НАИЛУЧШИМИ ПОЖЕЛАНИЯМИ ОТБЫВАЕТ НА МАТЕРИК. ПОСЛЕ УЖИНА В ГОСТИНОЙ ПРОЙДУТ ПОЭТИЧЕСКИЕ ЧТЕНИЯ. ПОЗДРАВЛЯЕМ, ТЕНГАЛЛОН!

– ДИРЕКТОР

Нашу четверку не заботили новоприбывшие, а вот уезжающие – совсем другое дело. Бывало грустно смотреть, как другие покидают прибежище, в то время как твоя работа еще далека от завершения. Мы с особым интересом следили за директорскими объявлениями, потому что они готовили нас ко дню (каким бы далеким он ни был) нашего собственного отъезда. И представляли, как будут выглядеть строки, посвященные нам самим:

<…> ОНА ПОКИДАЕТ НАС, ПОСВЯТИВ ДОЛГИЕ ГОДЫ СОВЕРШЕНСТВОВАНИЮ РАБОТЫ НЕВЕРОЯТНОЙ СИЛЫ И ГЛУБИНЫ. ПРЕОДОЛЕВ РАЗРУШИТЕЛЬНЫЙ КРИЗИС ВЕРЫ, ОНА ДОКАЗАЛА СВОЕ УПОРСТВО И ТРУДОЛЮБИЕ. ЕСЛИ, КАК ПИСАЛ РЕСКИН, “ВСЕ ВЕЛИКИЕ И ПРЕКРАСНЫЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ ИСКУССТВА – РЕЗУЛЬТАТ БЕСТРЕПЕТНОГО СОЗЕРЦАНИЯ ТЬМЫ”, ТОГДА ОНА СОЗЕРЦАЛА ДОСТАТОЧНО. ПОСЛЕ УЖИНА ГОСТИ ПРИГЛАШАЮТСЯ НА САЛЮТ.

– ДИРЕКТОР

Мы все время держали эти выдуманные объявления в голове, каждый день подкручивали формулировки, читали их друг другу, чтобы вновь поверить в свои силы. Подобно жетонам, это были жесты в будущее. Они побуждали нас трудиться, исследовать, не опускать руки, когда не видно конца и края. Каждый день мы работали на износ, чтобы к отъезду наши фантазии воплотились в реальность. Поэтому то, что я увидела тем утром на доске объявлений, показалось мне сродни саботажу.

ОТЪЕЗД МАККИННИ

С ПРЕВЕЛИКОЙ РАДОСТЬЮ ДОКЛАДЫВАЮ ОБ ОТЪЕЗДЕ ДОРОГОГО ДРУГА ПОРТМАНТЛА – ДРАМАТУРГА МАККИННИ. ЗАВЕРШИВ РАБОТУ НАД СВОЕЙ ПОСЛЕДНЕЙ ПЬЕСОЙ “ВСЕ И СРАЗУ”, ОНА ОТПЛЫВАЕТ НА МАТЕРИК. МАККИННИ РЕШИЛА НЕ УСТРАИВАТЬ ЧИТКУ, НО Я НАДЕЮСЬ УВИДЕТЬ ВСЕХ ГОСТЕЙ ЗА УЖИНОМ, ЧТОБЫ МЫ ВМЕСТЕ ПОЖЕЛАЛИ ЕЙ СЧАСТЛИВОГО ПУТИ. “КОЛЬ СКОРО СКРЫТНОСТЬ ТАК ВАЖНА, МНЕ НЕЧЕГО ТУТ ВОЗРАЗИТЬ – С СУДЬБОЙ НЕ ПРЕРЕКАЮСЬ Я…”[20] МОИ ПОЗДРАВЛЕНИЯ, МАККИННИ!

– ДИРЕКТОР

У доски объявлений оживленно беседовали краткосрочники. Я протиснулась между ними. Объявление я прочитала четыре раза и сперва пришла в замешательство, а потом мне стало тошно. Я представила директора в кабинете, как он заправляет бумагу в пишущую машинку, сгибает пальцы, выдалбливая каждую лживую букву. Ни слова о спонсоре Мак, ни намека на необычные обстоятельства.

– Это случайно не Мэтью Арнольд? – послышался голос Глака у меня за спиной.

– Что?

– Цитата. По-моему, она из Мэтью Арнольда.

– Прекрасно. Это все меняет. Прошу прощения… – Я потеснила его и направилась прочь.

– Вы окажетесь в странном положении, – бросил он мне вслед. – Единственная женщина. Конечно, есть еще Гюльджан, но она не в счет. И Назар. – Он попытался схватить меня за руку – во всяком случае, так мне показалось, – я резко развернулась и гневно уставилась на него, но он лишь достал носовой платок из рукава. – В чем дело? – спросил он, вытирая нос.

– Гюльджан здесь уже много лет. Следите за языком.

– Да, конечно. Я никого не хотел обидеть.

– Тогда советую поменьше болтать.

Он промокнул лоб и попятился.

Столовая выглядела по-прежнему – только Маккинни там не было. Наш стол у окна пустовал. Горлышко кувшина с молоком было обернуто фольгой. Столовые приборы не тронуты. Эндер расставлял графины с соком у прилавка. Я спросила, не видел ли он Мак, но он лишь погладил усы и покачал головой:

– Думаю, она еще не приходить. Никто не брать мюсли.

Я вышла на лестничную площадку. Глак все еще изучал объявление. Он не извинился за свои слова.

– Я тут думал насчет цитаты. Это не Мэтью Арнольд. Это отрывок из старой вилланеллы, автора сейчас не припомню. Я найду и скажу вам.

– Не утруждайтесь.

– Да мне не сложно.

– Если и правда хотите мне помочь, сорвите этот листок.

Мысль о том, что Куикмен и Петтифер прочитают о случившемся на доске объявлений, безо всякой подготовки, без пояснений, была невыносима. Да Тифа удар хватит. Вдобавок, чем дольше я смотрела на бумажку, тем больше она походила на какое-то идиотское уведомление о выселении.

– Не могу, – сказал Глак. – Это было бы неправильно.

– Тогда отойдите.

Я сорвала листок с доски и зашагала по коридору.

– Но как я теперь найду цитату? – крикнул Глак. – Я же ее не записал!

Комната Мак, если, конечно, не заклинило ручку, была заперта. Поначалу она не откликалась на стук, но вскоре из-за дубовой двери раздался приглушенный голос:

– Кто там?

– Это Нелл. Открой.

– Я сплю. Приходи завтра.

– Завтра тебя здесь уже не будет. Впусти меня.

Я сунула под дверь бумажку с объявлением и стала ждать.

Послышались шаги. Щелкнул замок, и дверь приотворилась. Высунулась голова Маккинни. Без очков ее лицо казалось плоским, старческим, кожа на щеках и вокруг глаз была какой-то изношенной, с тускло-красными потертостями. В зубах у Мак торчала дымящаяся сигарета, и исходивший от нее смолистый запах меня околдовал. Он принадлежал далекому миру: ступени домов в Паддингтоне, трибуна на стадионе в Кемптоне, укромный закуток в “Стейт-баре”, родительская спальня, – он принадлежал всему, что я знала за пределами Портмантла. Мак беспардонно выпустила в коридор струйку дыма.

– Догадываюсь, о чем ты думаешь, – сказала она. – Припасла ли я сигаретку для Куикмена? Что ж, посмотрим на его поведение. – Она убрала волосы назад, и я заметила за каждым ухом по паре сигарет. – Он просто описается от радости.

– И давно они у тебя?

– Давно. – Она затянулась. – Я ждала особого случая, но какой теперь смысл? Они, правда, немного отсырели. – Она подобрала с пола объявление и пробежала его глазами. Затем впустила меня в комнату. – Зря он указал название пьесы. Я еще не решила, оставлять его или нет. Что думаешь? “Все и сразу”.

– Нормально.

– Нет, скажи честно.

Она заперла дверь.

– Говорю же, нормально.

В комнате царил полумрак, воздух был спертый. Окна зашторены, кровать не застелена. Шкаф выпотрошен, чемодан собран. На бюро – пишущая машинка в коричневом кожаном чехле с надписью “Собственность Портмантла”.

– Ах вот оно что, – сказала Мак. – Ты злишься из-за того, что я не злюсь. – Она утомленно присела в изножье кровати. – По-моему, объявление довольно милое.

– Хоть там и ни слова правды.

– Ну почему же. И вообще, чего ты ожидала? Объяснительную на десять страниц? – Она сделала затяжку и потерла кончики пальцев. – По крайней мере, меня провожают с поэзией. “С судьбой не пререкаюсь я”. Очень к месту, по-моему.

Я не понимала, чему она так радуется.

– Мы еще можем побороться. Вчетвером.

– Ну да, конечно. Пара стаканчиков айрана в лицо – и победа за нами. Ты возьмешь на себя Эндера, а я директора. Кью и Тиф выроют окопы.

– Я серьезно.

Мак рассмеялась и махнула рукой. Когда она встала, столбик пепла упал ей на халат. Она потерла ткань пальцами, остался смазанный след.

– Странно сознавать, что скоро я уже не буду Маккинни. Я тут составляла ее завещание. Хочешь сейчас получить наследство или подождешь до моего отъезда?

– И слышать не желаю. Ты, может, и смирилась со своей участью, но я не обязана прыгать от счастья.

Она пропустила мои слова мимо ушей. Подошла к бюро, бросила окурок в чашку и, перебрав стопку книг, достала ту, что лежала почти в самом низу.

– Нет, лучше отдам сейчас. Ты наверняка ее уже читала, но такого издания у тебя точно нет. Оно очень редкое.

В руках у нее была книга в тканевом переплете – “Отважные мореплаватели” Редьярда Киплинга. Потускнелая синяя обложка была обернута полиэтиленом.

– К несчастью для тебя, я ее подписала, – сказала Мак. – Когда будешь продавать, из-за этого могут снизить цену.

На титульном листе было написано: “В дар Нелл, которая была другой до нашей встречи и снова станет другой после нашего расставания. От твоей подруги Маккинни хх”.

К горлу подступили рыдания. Прокатились по всему телу от ног до головы.

– Я не могу ее принять.

– Просто скажи “спасибо”. Больше от тебя ничего не требуется. И вспоминай обо мне, когда будешь ее листать.

– Должен же быть какой-то выход из этого кошмара.

Она подошла ко мне и покачала головой:

– Наше время вышло, старушка. Я правда уезжаю.

– Надо просто надавить на директора, немного поднажать.

– Смирись, Нелл. Меня исключили. – Она надеялась вызвать у меня улыбку, но мне было не до смеха. Она вложила объявление мне в ладонь и сомкнула вокруг него мои пальцы. – Послушай. Знаешь, сколько пьес я написала за свою жизнь? Тридцать шесть. А знаешь, сколько из них чего-то да стоят? Одна. Всего одна! Если бы я торговала ими на книжном развале, то давно бы уже прогорела. Но одна достойная попытка может открыть перед тобой новые горизонты – передо мной открылось такое, на что я не вправе была даже рассчитывать. Но я устала повторяться в надежде найти намек на себя прежнюю. Это унизительно.

Она отпустила мою руку и стала заправлять постель.

– Я больше не могу ошиваться тут, надеясь, что номер тридцать семь магическим образом превзойдет мои прошлые успехи, ведь в глубине души я знаю, что это не так. С чего бы? Свою лучшую пьесу я уже написала. Мне было двадцать три, и я была глубоко несчастна, но то был мой звездный час. Ты не видела ее на сцене? Жаль… Я ходила на репетиции, впечатления на всю жизнь. – Она задумалась, потуже затянула пояс халата. – Пьеса-то, в общем, ни о чем. Обычная семья живет обычной жизнью. Горстка людей в одном доме, со своими изъянами, совершают друг с другом ошибки. Никаких высоких идей, просто жизнь. Мое детство, я бы сказала. Это была особенная пьеса. Но в том-то вся беда, правда? Рассказав свою лучшую историю, ты уже не можешь рассказать ее снова. Она тебя сотворила, она же тебя и погубит.

Одеяло было гладким, как скатерть. Мак начала взбивать подушки.

– По крайней мере, больше не нужно лезть из кожи вон, пытаясь быть оригинальной. И я снова увижу своих девочек. Это здорово. А то я их совсем забросила.

– Ты не создана быть домохозяйкой, Мак, – сказала я.

– Пусть так. Но имей я тридцать шесть детей, а не пьес, я была бы куда счастливее.

Она сняла халат и повесила его на спинку кровати. Кожа у нее на ключицах была сморщенная, в пятнышках, но фигура под ночной рубашкой сохраняла девичью стройность, а держалась Мак с легкой грацией женщины, уверенной в своей красоте или не задумывающейся о ней.

– Будь другом, повесь объявление на место. О Тифе с Кью не волнуйся. Пусть лучше думают, что я уезжаю с законченной пьесой, это для их же блага.

Она зашла в ванную и включила душ.

– Почему тогда не устроишь читку?

– Не хочу позориться, – отозвалась она.

– Можно взять всего пару сцен. Я бы сыграла Уиллу. Кью был бы Кристофером. – При мысли об этом мне стало неловко, но ради Маккинни я была готова на что угодно. Заодно, репетируя пьесу, мы проведем последний день Мак вместе, а не поодиночке, сражаясь со своими творениями. – Ты заслуживаешь достойные проводы. Без них я тебя никуда не пущу.

Мак показалась на пороге ванной в полотенце.

– Я предпочла бы тихо раствориться в ночи.

– Ни в коем случае.

Вода все текла. Ванную окутывали клубы пара.

– Кью все равно не согласится, – сказала она.

– Согласится, конечно. У тебя же есть сигареты. Можно даже для Тифа найти роль.

– Но я уже сказала директору, что читки не будет.

Я взглянула на скомканный листок, который держала в руке.

– Я исправлю объявление. Или повешу рядом второе. Видишь, ты задумалась. Значит, сама хочешь.

– Пожалуй, мысль не такая уж и ужасная. – Она снова скрылась в ванной. – Есть там пара сцен, из которых может выйти что-то путное, если порепетировать. – Высунув голову из-за двери, она добавила: – Только у Тифа голос неподходящий. Он будет переигрывать, и выйдет глупо.

Она закрыла дверь. Миг спустя я услышала, как она задернула шторку для душа.

– А как насчет Фуллертона? – крикнула я, но ответа не последовало. – Мак?

Идея с читкой пьесы так меня захватила, что я уже не могла выкинуть ее из головы. Я положила Киплинга на кровать и расчехлила пишущую машинку. Но никак не могла найти бумагу. В полумраке внутренности бюро зияли черными провалами.

Я щелкнула выключателем, лампочка лопнула, и я вздрогнула от неожиданности. Я подошла к окну. С карниза на медных кольцах, как и по всему дому, свисали тяжелые бархатные портьеры, и, чтобы их раздвинуть, требовался особый навык, резкий взмах руки. Я раздернула портьеры, и шум дождя стал громче, более обволакивающим. И было в этом шуме нечто такое, вкупе с плеском воды в душе и хлынувшим в комнату светом, из-за чего на миг мне изменили органы чувств; глядя в затуманенное окно, на месте лужаек Портмантла я увидела водные просторы, открытое море, что плескалось о стены особняка, словно дом был островом, а окна Маккинни – береговой линией.

Миг – и картинка пропала. Все вернулось на свои места: лужайки, деревья, домики, окрестности Хейбелиады. Я потерла виски, пригляделась к узорам на обоях. Перед глазами мельтешили черные точки. Я еще не завтракала и чувствовала слабость во всем теле. Я просто устала, и у меня закружилась голова, только и всего.

В тусклом свете я нашла то, что искала. В нижнем ящике бюро, под стопкой картонных папок, лежала коробка ярко-желтой бумаги. Я заправила в пишущую машинку один лист. Подражать официальному тону директора было нетрудно, а вот машинистка из меня оказалась никудышная. Я печатала так медленно, что, когда Мак вышла из ванной, бумага все еще была намотана на валик.

– Что пишешь? – спросила она, вытирая волосы полотенцем.

– Объявление. – Я нажала на последнюю клавишу, вынула листок и протянула его Мак. – Предоставь все мне. Репетиция после обеда.

В ДОПОЛНЕНИЕ К ПРЕДЫДУЩЕМУ

ПО ИТОГАМ ДАЛЬНЕЙШИХ ОБСУЖДЕНИЙ РАД СООБЩИТЬ, ЧТО ЧИТКА НОВОЙ ПЬЕСЫ МАККИННИ СОСТОИТСЯ СЕГОДНЯ ВЕЧЕРОМ ПОСЛЕ УЖИНА. ПРОСИМ ВАС СОБРАТЬСЯ В ГОСТИНОЙ И НЕ ШУМЕТЬ. ЗРИТЕЛЯМ ПОДАДУТ СВЕЖИЙ САЛЕП.

– ДИРЕКТОР

7

У Куикмена был свой, особый, способ чистить гранат. Острым ножом он отсекал верхушку и делал восемь надрезов на кожуре, затем, раскрыв гранат над тарелкой, извлекал зернышки винного цвета, одно за другим, пока в руках не оставался обмякший каркас. На все про все у него уходило меньше времени, чем у любого из нас на то, чтобы почистить апельсин. Летом, когда начинался сезон гранатов, я каждое утро наблюдала, как он оттачивает технику, подглядывая заодно и за механизмами его мышления. К разговорам он подходил точно так же: слушая собеседника, ловко отделял зернышки от бесполезных прожилок.

Новости об отъезде Маккинни он воспринял спокойно, я принесла объявление в столовую, и он прочел его, облокотившись на стол. На завтрак пришли почти все постояльцы, за окном, точно фонограф, потрескивал дождь. Кью не стал подвергать сомнению факты, просто поблагодарил меня за то, что я показала ему сообщение. А затем добавил:

– Она об этом помалкивала. Я и не подозревал, что она так близка к цели.

Я сказала, что знаю об отъезде уже несколько дней, но Кью, похоже, не поверил.

– Цитата какая-то странная, – сказал он. – Обычно директор выбирает что поприторней. – Он отдал мне листок. – Понятно, почему Мак на нас огрызалась. И подлизывалась к этому испанцу. Ха. Теперь все встало на свои места. – Он поскреб щеки ногтями. – Что ж, нет смысла упиваться жалостью к себе. Я ей горжусь. Она это заслужила.

– Портмантл без Мак… – сказала я. – Как-то это неправильно.

– Давай думать о хорошем.

– Я пытаюсь. Не так-то это легко.

– А Тиф уже знает?

– Он еще не выходил из домика.

– Надо его разбудить. Ему бы не захотелось услышать новости от посторонних. Сейчас доем и пойдем.

Вспомнив о странном видении в комнате Мак, я решила тоже что-нибудь перехватить. Я села за стол и, пока Кью расправлялся с яичницей, выпила два стакана молока. Предложение устроить читку он воспринял с энтузиазмом, даже не пришлось подкупать его сигаретами.

– Считайте, я в деле, – сказал он, – если не потребуется вставать со стула. Актерская игра – это выше моих сил, но почитать вслух я уж как-нибудь смогу.

– Я думала, придется тебя пинками загонять на репетицию.

– Я бы Мак почку отдал, ты же знаешь. А еще мне не терпится узнать, над чем она работала. А Тифу мы роль дадим?

– По-моему, ей нужен кто-то потише.

– А жаль. Он бы загорелся.

– В этом-то и беда.

– Ой, ну дайте ему хоть попробовать! У человека есть рвение. Что в этом плохого? Речь ведь о проводах Мак. Он обязательно захочет участвовать.

– Ну ладно.

– Вот и хорошо. Допивай – и пойдем.

Прихватив директорский зонтик, мы вышли во двор. Роста мы были примерно одного, и лаймово-зеленая материя равномерно укрывала нас от дождя, но лужи оказались по щиколотку, и у нас промокли не только ботинки, но и низ штанов.

Мастерская Петтифера стояла ярдах в пятидесяти-шестидесяти от моей, за южным фасадом особняка, где находились домики покрупнее для архитекторов и граверов. Кроме Петтифера и Крозье, в них сейчас никто не жил, и к домику Тифа надо было спускаться по скользкому склону. Дважды выпирающие корни лип хватали нас за ноги. Кусты, сквозь которые мы продирались, исцарапали нам ладони. До бетонной дорожки, что вела к мастерской, мы добрались в прескверном расположении духа.

Куикмен замолотил в дверь, и она отворилась под его напором.

– Эй, ты, мешок с картошкой, мы заходим! – крикнул Кью. – Мы промокли до нитки!

Он тут же прошел внутрь, схлопнул зонт и швырнул его на пол. Затем по-хозяйски заглянул в шкаф и достал для меня полотенце. Я стащила ботинки, выжала носки и подвернула брюки. Куикмен последовал моему примеру, затем подложил угля в печку, которую, судя по всему, затопили незадолго до нашего прихода. Комната выглядела по-домашнему: в каждом углу зажженные лампы, стены увешаны эскизами и чертежами, повсюду столько нестираного тряпья, что я почувствовала себя как в коконе.

Петтифер был храпящим холмиком под одеялом. Он спал на животе, раскинув руки и ноги, как ассистент метателя ножей, а ноги его свисали с края кровати. В мерном дыхании было что-то умиротворяющее и вместе с тем отталкивающее. Куикмен подошел к кровати и шлепнул его по торчащим пяткам:

– Просыпайся, соня! У нас для тебя новости.

Я пристроила свои ботинки с носками у печки. Петтифер застонал.

– Важные хотя бы? Не видите, я работаю?

Чертежный стол стоял у окна, но на нем ничего не было. Вероятно, Тиф придвинул его туда, чтобы вдохновляться лесным пейзажем. Он всегда говорил, что архитектор должен пропускать природу через себя и переосмысливать ее. “Постройку определяет то, – сказал Петтифер однажды, – как тихо она уходит в прошлое. Нет ничего тише дерева, горы или, скажем, куста тутовника”. На соседней стене висели карандашные эскизы дверных проемов. Проемы были всевозможных форм и размеров, то лаконичные, то с орнаментом; один – беглые, умелые штрихи на слоновой бумаге[21] – напоминал опускную решетку на крепостных воротах, на другом были изображены две приземистые колонны, обведенные тушью, – резные, как сосновые шишки. Я редко заглядывала к Петтиферу: он так много успевал, что я уже с порога начинала сомневаться в себе. И только теперь до меня дошло, что большинство рисунков висят здесь уже очень давно. Единственной работой, в которой он хоть сколько-нибудь продвинулся, была деревянная модель корабля, начатая прошлой зимой. Теперь это было полноценное судно с мачтами из бальзы, парусами из ткани и даже крохотным “вороньим гнездом”. Корабль стоял в сухом доке на комоде с чертежами, и, разглядывая шаткую подставку, я пришла к выводу, что чертежи больше не достают.

– Если б не мы, ты вообще бы отсюда не вылезал, – сказал Куикмен.

– Уходите, – промычал Петтифер в подушку, не разлепляя век.

– Маккинни завтра уезжает.

– Иди в жопу, Кью. Мне надо выспаться.

– Ты меня слышал? Мак уезжает.

– Да слышал я. Ха, мать его, ха.

– Скажи ему, Нелл.

В печке вовсю потрескивал уголь. Я стала греть ноги у решетки.

– Кью правду говорит. Завтра рано утром она садится на паром.

Петтифер задумался. Позевывая, сел в кровати.

– Если вы меня разыгрываете, шкуру спущу.

Я протянула ему объявление директора. Тиф схватил листок и сощурился над ним. Затем повалился на бок.

– Что ж, прекрасное начало дня.

– Надо радоваться за нее, – сказал Куикмен. – Это огромное достижение.

– Я на седьмом небе.

– Заметно.

– Я так счастлив, что готов расплакаться.

Я села на краешек кровати.

– Ладно тебе, Тиф, не ты один будешь по ней скучать. Вечером мы думаем устроить читку. Поучаствуешь?

Петтифер выпустил из рук листок и повернулся на живот.

– Это ужасная идея!

– Почему?

– Ты видела, как я играю? Я выставлю Мак идиоткой, я выставлю себя идиотом, и все кончится плохо для всех участников. – Он повернул голову к стенке. – Вы двое делайте что хотите. Только меня не впутывайте.

– Это не спектакль, а читка, – сказала я. – Не будь таким упертым. Или помоги хотя бы напечатать дополнительные экземпляры.

Куикмен сделал жест, будто перерезает себе глотку, но было уже поздно.

– Не умею я печатать, – сказал Петтифер. – Если хотите знать правду, я вообще ни на что не гожусь. Но особенно я бесполезен – просто никчемен – в архитектуре, что, согласитесь, несколько затрудняет мою работу. – Он накрыл голову подушкой. – Господи. Поверить не могу, что Мак закончила пьесу. Вы же понимаете, что это значит? Она талантливее нас. Мы никогда отсюда не выберемся. Я буду работать над этим чертовым зданием до гробовой доски.

– Вот это настрой! – сказал Куикмен. – Я знал, что ты разглядишь лучик света.

– Убирайтесь.

– Все могло быть и хуже, – сказала я. – Если бы мы тебе не рассказали, ты прочел бы новость на доске объявлений.

– У-би-рай-тесь.

Куикмен сунул босые ноги в ботинки:

– Пойдем, Нелл. Зря мы пришли. – Он развесил свои мокрые носки на спинке стула и подобрал с пола зонтик. – Пусть поварится в жалости к себе. За обедом поговорим снова.

Петтифер вскинул руку:

– Наконец-то здравая мысль.

Простить его эгоизм было легко. Тиф был так далек от завершения своего проекта, что каждый отъезд подтачивал его веру в себя и вселял в него тревогу, из-за которой он по нескольку дней ходил угрюмый и раздражительный. А теперь, когда уезжал близкий нам человек, тем более нельзя было его винить. Меня утешало одно: я знала, что пьеса не дописана, – иначе тоже наверняка не вылезала бы из постели. Оглядывая мастерскую, я видела столько труда, столько рвения, но никакой связности. Сколько эскизов должен нарисовать человек, чтобы найти идеальную форму дверного проема? Как долго может он разведывать одну и ту же иссякшую жилу, пока земля не погребет его заживо? Я знала, что Петтифер работает усерднее любого из нас. С первого же дня, когда на глазах у нас с Маккинни он ввалился в ворота Портмантла с тубусом через плечо, он трудился над одним и тем же проектом. “В Манчестере будут строить новый собор, – объяснил он нам на второй день после приезда. – Я пока занимаюсь чертежами”. С годами мы поняли, что его проект давно утвержден. Из пяти заявок от сильнейших архитекторов его замысел впечатлил архиепископа больше всего. Для Тифа это было незабываемое время – вершина его карьеры. Но за неделю до начала строительства он заметил в проекте серьезный недочет.

Как мы поняли, это была не конструктивная ошибка, а скорее эстетический изъян – какой именно, он так и не пояснил, но мы часто слышали от него о “нарушенном балансе света”. Инженеров изъян не заботил, им не терпелось приступить к закладке здания, архиепископ тоже не видел никаких препятствий, проволочка озадачила даже партнеров Петтифера по фирме. Но Тифу недостаток казался столь существенным, что он вышел из проекта, забрав все свои планы, чертежи и рисунки фасадов. Он вернул гонорар архиепископу и твердо решил заняться другими заказами. Но собор не давал ему покоя. Кто-то словно испытывал его преданность делу, рассказывал он. Другие конкурсы проходили мимо. Предложения отклонялись, заявки не подавались. Его не интересовало ничего, кроме попыток исправить несовершенства собора, – и попытки эти завели его так далеко в туман творения, что он начал подвергать сомнению все, что знал об архитектуре. Он отказался от академического рисунка и нашел новые выразительные средства, противоречащие всему, чему его учили. Когда этот новый стиль себя не оправдал, он обратился к следующему, затем к следующему – ad infinitum[22]. По его рассказам, он так часто менял свою философию, что его разум превратился в суп. Он больше не доверял своим решениям. Он утратил всякое чувство меры, зацикливаясь на мелочах. Его собор подвергался разборке и сборке, как двигатель автомобиля; уменьшался, вырастал до неимоверных размеров, модернизировался, низводился до каркаса, менял очертания. Он начинал сначала, и сначала, и сначала, и сначала, каждый день развенчивая озарения дня минувшего. Вскоре у его коллег кончилось терпение, и они расторгли партнерство. Когда они покинули его, он так и остался у чертежного стола, потный и с кислым дыханием. Один, в пустой конторе, без клиентов, он продолжал работать над забракованным проектом, пока не вмешался его старый приятель. Приятель этот (впоследствии – его спонсор), увидев, как плохи у Тифа дела, решил рассказать ему о Портмантле. Тиф задал лишь один вопрос: “Когда я смогу туда попасть?”

Такова была его версия событий. Я не знала, стал ли за это время собор хотя бы чуточку ближе к совершенству, потому что никогда не заглядывала в ящики с чертежами. В глубине души мне было страшно. Но я не сомневалась, что в конце концов Петтифер добьется своего. Упорство, принципы, смелость перед лицом неудачи – этого ему было не занимать, и я гордилась им, пусть даже порой он бывал невыносим.

Ливень не прекращался, в любой миг могла ударить молния. Сбившись под зонтиком, мы с Куикменом стали взбираться по склону.

– Не так уж плохо он все воспринял, – подытожил Кью. – Что теперь?

– Пойдем к мальчику.

– Так и знал.

Прокладывая себе путь среди деревьев, ступая как можно осторожнее, мы преодолели подъем. Небо застилала дымка, тусклая как железо, из труб особняка валили клубы дыма, такие плотные, что на них, казалось, можно взобраться. Обогнув дом с западной стороны, мы увидели посреди дорожки директорскую собаку. Под проливным дождем ее шкура стала похожа на грязную тряпку, с морды стекала вода, но она терпеливо сидела на месте, дрожа всем телом. Из ноздрей вырывался пар. Она будто специально нас дожидалась. Когда мы подошли поближе, собака не залаяла, лишь обратила к нам взгляд. Куикмен нагнулся, чтобы ее погладить.

– Умом мы не блещем, да? – сказал он, вытирая ее морду ладонью. Он попросил меня подержать зонтик и достал из кармана сушеную фигу. Собака ею не прельстилась. – Ну как хочешь, – сказал Кью.

Когда он выпрямился, собака, как по команде, встала у его ног.

– Наверное, она перепутала тебя с директором, – предположила я.

Кью отправил фигу в рот.

– Так себе комплимент.

Пока мы шли к Фуллертону, собака не отставала ни на шаг. Ее хвост похлестывал меня по икрам.

– Теперь от нее не отвяжешься, – сказал Кью.

Сосновые иголки свисали с веток, тяжелые от дождя. Домик мальчика обступал серый свет. Дождь настукивал по баку, все еще валявшему в траве, фальшивые вест-индские мотивы. Ставни были закрыты, из трубы не шел дым.

– Если он согласится, – сказал Кью, – я, так и быть, разрешу ему оставить себе зажигалку.

– А ты сентиментальнее, чем кажешься.

Мы подошли к домику, и я постучала в ставень. Назар обнюхала порог, затем, встав на задние лапы, начала царапать дверь.

– Отойди, – сказал Куикмен.

Отодвинув собаку ногой, он постучал по двери костяшками пальцев. Но Назар проскользнула обратно и снова заскреблась. А потом зашлась воющим лаем.

Нагнувшись, чтобы успокоить собаку, я увидела то, что она заметила первой, – из-под двери лилась вода. И это был не дождь, а потоп изнутри. Мощным потоком вода текла по бетону, сливаясь с ручейками дождя. А я в своих мокрых ботинках ничего не почувствовала.

– Кью, смотри…

Куикмен подергал ручку, но дверь была заперта.

– Что-то не так, – сказал он.

Я постучала и громко позвала Фуллертона. Кью замолотил по двери кулаками. Раздвинув ставни, мы увидели лишь отражение своих лиц и зеленый нимб зонтика. Назар не унималась.

– Иди за Ардаком, – резко сказал Кью. Должно быть, он что-то разглядел. В его голосе прозвучали стальные нотки. – Живо!

Сунув зонтик мне в руку, он попятился и стащил с себя полушубок. Дождь поглотил его. Борода пучками свисала с лица. Собака скреблась и лаяла.

– Что там? – спросила я.

Куикмен замотал руку в полушубок.

– Я же сказал, иди за помощью.

Но я не могла пошевелиться. Он тихо выругался и двинулся к окну.

– Тогда уведи хотя бы собаку. Иначе она поранится. Быстрей!

Я схватила Назар за ошейник, и, хотя она вырывалась и лаяла пуще прежнего, мне удалось ее оттащить. Куикмен ударил по стеклу, и оно пошло трещинами. Когда он занес руку для второго удара, стекло посыпалось ему на ботинки. Куикмен смахнул осколки, торчавшие из проймы, и забрался внутрь.

Сколько бы ни длилось это мгновение (я корчилась на траве, Назар отчаянно рвалась на свободу, в провале окна хлопала рулонная шторка), все происходило так медленно, что я ничего не могла понять. Собака надрывалась, но лай ее был невнятным, приглушенным. Все звуки поугасли. Во рту привкус крови.

И тут распахнулась дверь. Куикмен что-то мне кричал. Я отпустила собаку, и та помчалась к нему.

– Помоги мне достать его! – услышала я. – Помоги его достать!

Куикмен скрылся во мраке домика.

Я бросилась за ним.

Пол в комнате словно покачивался. По нему, как из садового шланга, бежал поток прозрачной воды. В ванной комнате горел свет, Куикмен ждал меня там, а собака крутилась у его ног. Он уже выключил краны, но ванна была переполнена, и вода лилась через край. Сгорбившись, лицом вниз, в ванне лежал Фуллертон. На шее у него был кожаный ремень, прикрепленный к основанию крана. Голова обмотана клейкой лентой. Волосы клубились у поверхности воды.

– Быстрее, бери за ноги, – сказал Куикмен, расстегивая ремень. – Сам я его не подниму.

Куикмен подхватил мальчика под мышки, а я взяла его за щиколотки. Вытащив Фуллертона из ванны, мы повалились на пол, а его тело, бледное и скользкое, упало между нами. Нос и рот у мальчика были залеплены клейкой лентой, и кожа от этого собиралась складками. Куикмен попытался оторвать ленту. Сливное отверстие ванны тоже было ею заткнуто.

– Ну же, помоги мне! – крикнул Куикмен.

Как раз этого мне недоставало – команды, твердой руки, – потому что сама я не могла мыслить ясно. Разум застыл, я слышала, как по моим венам крадется кровь. Веки у мальчика набрякли. Я сорвала клейкую ленту с его лица, и показалась белизна зубов. Куикмен принялся делать мальчику массаж сердца, вдыхать воздух ему в рот. Собака лаяла Кью прямо в ухо, пока он ее не оттолкнул. Я привалилась к стене, оцепеневшая, в слезах.

– Сделай что-нибудь! – взревел Кью. – Сбегай за помощью!

Он ритмичными толчками давил мальчику на грудь и целовал его. Собака не смолкала. Еле живая от страха, дрожа, я встала на ноги. Меня вырвало на ботинки. А когда я вышла на бетонную дорожку, вырвало снова. Но, начав бежать, я не останавливалась, пока не увидела Ардака в вестибюле особняка.

– Ne oldu?[23] – спросил он.

Я бросилась к нему, и он подхватил меня.

– Neyin var?[24]

Вторая из четырех. Комнаты по памяти

1

Все, чего я не знала о Джиме Калверсе до приезда в Лондон, открылось мне за первый месяц работы его помощницей. У него сложилась репутация художника, работающего в традиционном стиле: он писал простые и ясные портреты тедди-боев[25] и работниц борделей Сохо в разной степени оголенности – по словам критика из журнала “Берлингтон”, “формально впечатляющие и бесконечно невыразительные”. К 1957 году, когда я начала работать на Джима, он все чаще отказывался от традиционного подхода, пытаясь и вовсе убрать с портретов людей. Типичный для того периода Калверс – это пустая, мрачная комната (как правило, его мастерская), выполненная густыми мазками, в приглушенных тонах, с пустым креслом посередине или одиноким стаканом с отпечатком губ. Он приглашал натурщиц на долгие сессии и, пока они не уйдут, ничего не писал. Беседуя с коллекционерами, настаивал, что новые полотна раскрывают характеры портретируемых самыми лаконичными средствами, выражая очертания их отсутствия. “Любое пространство, – любил постулировать он, – меняется, когда человек его покидает, это я и пишу”. В ответ коллекционеры спрашивали, что он думает об Эдварде Хоппере[26], и это приводило его в такое бешенство, что он тут же задирал цены на свои работы.

У Джима была двухкомнатная мастерская на первом этаже переделанного из конюшни дома в Сент-Джонс-Вуд. В галерее “Эвершолт” ему выплачивали ежемесячное пособие на аренду, расходные материалы и, как они выражались, “существование” (а существовал он в основном за счет виски и собачьих бегов). Из этих денег он платил мне шесть фунтов в неделю, а от арендной платы я была освобождена. Я занимала сырую и безрадостную каморку под крышей, больше пригодную для хранения хлама, чем для жилья. Во время дождя вспучивался потолок. Летом в чердачное окно залетали голуби. Из труб соседних домов несло гарью. Но мольберт туда помещался, а если высунуться из окна и вытянуть шею, можно было увидеть Риджентс-парк. Я считала, что мне повезло: у меня было свое рабочее место, и я попала на культурную сцену Лондона, пусть и на самый ее край.

Первые несколько месяцев, что я работала на Джима, я выполняла мелкие поручения. Покупала краски в подпольной лавке в Ковент-Гардене и возила его картины в багетную мастерскую на Мэрилебон-хай-стрит, мотаясь туда-обратно на автобусе, пока его не удовлетворит результат. Носила в прачечную мешки с грязной одеждой и готовила ему сэндвичи на обед, всегда одни и те же – из цельнозернового хлеба без корочки, с чеддером, соусом чатни и двумя толстыми кружками огурца в каждой треугольной половинке.

Я быстро научилась выкраивать время для собственной работы между этими нехитрыми заданиями. Пока чинили его туфли, я садилась на набережной в Маленькой Венеции и, отхлебывая из фляжки с чаем, рисовала прохожих в тумане, мосты и хаотичное движение транспорта. Я собирала за Джимом бумажные пакеты, в которых продавались бутылки виски, и складывала себе в сумку, чтобы делать на них наброски. Я собирала волосы в пучок и закрепляла карандашами – крест-накрест, по-азиатски, – чтобы всегда было чем рисовать.

Я обнаружила, что за несколько украденных часов способна продвинуться дальше, чем Джим Калверс за две недели. Подавленный, с опухшими веками, он появлялся на пороге мастерской в восемь утра и никогда не задавался вопросом, где я провожу часы до его прихода, подобно тому, как завсегдатай кафе не задумывается о маневрах, совершаемых на кухне. Он не видел, как я брожу по Риджентс-парку на заре, когда трава покрыта инеем, а зеркало озера неподвижно, не видел, как я рисую птиц, силуэты зданий, деревья со срезанными верхушками – детали, которые ночью я перенесу на холст. В первых лучах солнца Паддингтон выглядел по-особенному: развалины, оставшиеся после блица, живые и романтичные, словно заключали в себе нерассказанную историю. Иногда, усевшись на стену на Бриндли-стрит, я рисовала то, чего не существует – призраков, обитавших в пустотах. А иногда гуляла вдоль канала, зарисовывая бродяг, спавших на крышах пустых барж. Если я успевала вернуться в мастерскую к восьми и встретить Джима тарелкой горячих булочек с изюмом, драгоценные ранние часы были моими.

Вскоре я уже помогала Джиму в работе. Ему не удалось убедить своего единственного покровителя Макса Эвершолта, что картины с пустыми комнатами (“портреты отсутствия”, как он их называл) заслуживают персональной выставки, поэтому он вернулся на знакомую территорию. Гуляя по улицам с фотоаппаратом, я искала для него новый материал: скиффл-группы[27], репетирующие у входа в кофейни; автобусные кондукторы, возвращающиеся домой; облаченные в вискозу девушки в очереди в кинотеатр; мальчишки, играющие в кости на тротуаре. Если какой-то снимок пробуждал в Джиме интерес – необычной улыбкой, кислой миной или иной странностью, – он платил мне пару шиллингов и остаток дня копировал фотографию масляными красками. Еще я собирала его рисунки углем в альбомы и на каждом надписывала дату, чтобы он мог проследить развитие своих идей. Он любил говорить, что я составляю хронологию его краха, а я любила говорить, что он уже достал своей хандрой.

Я работала на Джима Грэма Калверса девять месяцев. Если бы мне тогда сказали, что я в него влюбляюсь, я бы не поверила. Все, что в нем было привлекательного, он упрямо скрывал за неопрятностью и пьянством. Он днями не мылся, а когда работал над картиной, еще и отказывался мыть голову. Порой его кислые тельные испарения настолько пропитывали мастерскую, что заглушали даже запах скипидара. Закончив картину, он брился почти под ноль и выходил из ванной с пеной в ушах.

Пустая болтовня на Джима не действовала. Если натурщицы начинали рассказывать, как они провели лето, он поджимал губы и кивал, пока они не умолкнут. По утрам, пока я устанавливала мольберт, он разглядывал свое отражение в оконных стеклах. Глаза у него слишком оплывшие, говорил он (“как у овцы”), щербинка между передними зубами слишком большая, подбородок слишком массивный, нос слишком торчит (“как, мать его, подвесной мотор”). По отдельности части его лица и правда выглядели необычно, но вместе приятно уравновешивали друг друга. Со временем я поняла, что это жалобы тонкого ценителя, а не нарцисса. Несовершенства интриговали его: он мог часами дивиться мозаике трещин на фарфоровом блюде, щетинкам, застывшим в лаке дверного наличника, глупым опечаткам в газете. Все безупречное он считал фальшивым и подозрительным. “Люди у тебя на снимках слишком смазливы, – говорил он. – В следующий раз покажи мне что-нибудь другое. Мне нужны лохматые головы, шрамы и неудачные татуировки. Эти ребята будто сошли с обложки. Даже у кондуктора длинные ресницы. Придется сделать его в десять раз уродливее”.

Я знала Джима так, как должна знать мужчину только жена. Я знала, как урчит у него в животе, где мозоли у него на стопах, какие мелодии он насвистывает в сортире, какие рубрики читает в газете. Я знала, что у него аллергия на арахис, ревень, персики и крабов, и, сколько бы он ни клялся в обратном, сразу понимала, в чем дело, если он что-то из этого вкушал (его выдавали хрипотца и слезящиеся глаза). У него была фирменная шутка про мать Уистлера[28], которую я слышала сотню раз, и любимая детская история, неизменно включавшая фразу: “Мой старик, видите ли, был англиканцем и хотел, чтобы я пошел в священники”.

Такие мужчины не очаровывают с первого взгляда. При виде него у тебя не перехватывало дух и не дрожали коленки, хотя, сказать по правде, женщины моего поколения этого и не ждали. Тихо и неторопливо он перестраивал на свой лад струны твоего сердца, пока заданная им тональность не начинала казаться тебе единственно верной. Если моя карьера художницы началась на задах родительского дома, то ее продолжением я обязана Джиму Калверсу. В свободное от работы время я могла спокойно заниматься творчеством, а если бы не Джим, меня, возможно, так никогда бы и не заметили. Я не догадывалась, как сильны мои чувства, пока не перестала быть частью его распорядка.

* * *

В один такой ничем не примечательный январский день – холодный, серый, моросящий – Джим позвонил в дверь мастерской. Я думала, что он снова забыл ключи, но, открыв дверь, увидела у его ног три холщовых мешка.

– Помоги, а? – сказал он и прошел внутрь с двумя мешками поменьше, предоставив мне тащить самый большой.

Внутри лежали обычные с виду банки малярной краски. Потертые этикетки сообщали:

Я заволокла мешок в мастерскую и по просьбе Джима выстроила из банок пирамиду у окна.

– Годилась для Пабло, сгодится и для меня, – сказал он. – Давай открой одну банку. Хочу посмотреть, в каком состоянии краска.

Поставив банку на пол, я поддела крышку черенком ложки. В нос ударил аммиачный запах. Олифа отделилась от пигмента и бурой лужицей скопилась на поверхности.

– Что это? – спросила я.

Присев на корточки, Джим разглядывал химическое болото.

– Магия в банке, – ответил он. – До войны все писали “Риполином”, мы еще шутили, что Пикассо намазывает его на хлеб. Но потом фабрика закрылась, и краску нигде было не найти. Выглядит не так уж плохо. И все эти сокровища достались мне задаром! – Я хотела размешать краску, но Джим шлепнул меня по руке: – Так, так, не спеши. – Он поднялся. – Надо ее испробовать. Может, она уже ни на что не годна. Двадцать лет простояла в подвале. Пигмент-то сохранился, а вот связующее как горчица, придется удалить его или смешать с масляными красками.

Он снял пальто с крючка и начал одеваться.

– Ты уходишь?

– Я тащил эти мешки от самой Друри-лейн. Теперь просто с ног валюсь. – Он пошарил по карманам в поисках бумажника. – Пожалуй, заскочу домой немного вздремнуть.

Я уже достаточно хорошо знала Джима, чтобы понять, что “вздремнуть” означает “напиться до потери сознания”. Еще не было и десяти, до вечера он точно не вернется.

– Пока меня не будет, сделай одолжение, попробуй краску на холсте. Поиграй с ней, проверь, на что она способна. Холсты не жалей, а вот с краской будь поэкономней. Вдруг это последние десять банок в Лондоне?

Весь день я увлеченно экспериментировала с “Риполином”, изучая его свойства. Оказалось, что это очень капризный материал и, чтобы подчинить его, нужно идти на разные хитрости. Перепробовав множество комбинаций и истратив целую банку “Риполина”, я наконец нашла идеальные пропорции: две части масляной краски на две части скипидара и одну часть тщательно перемешанного “Риполина”. Получались насыщенные цветовые пятна. Но для лучшего результата надо было наносить на холст побольше грунта. Тогда краска ложилась более укрывисто и вела себя более пластично. Это позволяло скрывать мазки и добиваться большей нюансировки, а значит, и выразительности. Каждый цвет пульсировал, гудел.

Джим явился лишь на следующее утро, в грязной одежде и с больной головой. Ни о “Риполине”, ни о своем поручении он, похоже, не помнил. Как ни в чем не бывало он приступил к своим обычным утренним делам. И, лишь допив кофе, заметил пирамиду банок у окна и изнанку холста, стоявшего у стены.

– Удалось что-нибудь сделать с “Риполином”? – спросил он таким тоном, будто банки стояли у нас уже месяц.

– Ты был прав. Краска просто волшебная.

Я принесла холст.

Джим разлепил веки. Картину я писала из обрывков воспоминаний: по невидимой мостовой в сером пальто шагал он. В фигуре ощущалось движение – эффект, достигнутый при помощи “Риполина” и беглых мазков, – а в пространстве вокруг, в этом коллаже из полуприпомненных зданий – жутковатая безмятежность. Разномастные постройки занимали большую часть холста, а поскольку моей целью было проверить, как покажет себя краска в различных техниках, элементы городского пейзажа почти не были связаны между собой: красные пожарные лестницы там, размытая серая кирпичная кладка тут; тягуче-розовые перила, деревья с белой листвой, странные желтые окна. И все же разрозненные детали образовывали единство. Взятые вместе, они складывались в нечто оригинальное. Вдоль нижнего края холста брел Джим, тонко выписанная фигура, а над ним раскинулся переливчатый, размытый, меняющийся Лондон. Это было одно из самых завораживающих полотен, какие я когда-либо писала.

Джим смог произнести лишь: “Нихрена себе”, что я истолковала как решительное одобрение. Он разглядывал картину добрых сорок минут, спрашивая, как я добилась того или иного эффекта и в каких пропорциях смешивала “Риполин”. Особенно ему понравилось ощущение движения в фигуре прохожего – узнал ли он себя, я так и не поняла, – и в ответ на его расспросы я показала, как работать с краской, чтобы получился такой результат. Когда я все объяснила, он поставил холст на место, лицом к стенке. Картина была написана его кистями и красками, поэтому я не знала, позволит ли он мне ее забрать, но с каждым днем, что она собирала пыль в темном углу мастерской, мне становилось все досаднее. Так стояла она недели две, нетронутая, позабытая, пока Джим писал собственные этюды “Риполином” – все те же лица, скопированные с фотографий, только более сочные, броские, живые.

А потом, однажды вечером, когда я читала у себя на чердаке, с улицы донесся рев мотора. Выглянув в окно, я увидела, как приземистый мужчина в тесной кожаной куртке снимает мотоциклетный шлем. Мужчина тряхнул головой, словно высвобождая курчавую гриву, хотя мог похвастаться лишь белым полукружьем жиденьких волос, свисавших с лысой макушки, как шторки в душе. Из коляски мотоцикла вылез Джим Калверс и прогорланил: “Макс! Я ключи забыл!” – и уже по одному его голосу было понятно, что он перебрал стаканов на семь. Прозвенел звонок – долгая, назойливая трель.

Я оделась и начала спускаться по лестнице. Из мастерской на втором этаже вышел американский скульптор Вернон Глассер в майке.

– Ему повезло, что я всего лишь спал, – сказал Вернон. – Еще раз такое случится, и я приду к нему с болторезом. Так и передай.

И он ушел, зажав уши ладонями, а я пошла открывать дверь.

Максу Эвершолту хватило учтивости представиться.

– Прошу прощения за столь поздний визит, – произнес он с приятным светским выговором. – Мы не задержим вас надолго. – Чтобы сгладить неловкость, с пьяным Джимом он разговаривал, как с верным псом: – Ну же, давай, Джеймс. Вот так. Осторожней, голову. Молодчина.

Джим нащупал на стене выключатель.

– Макс решил проверить, как мои успехи. Правда, Макс?

– Меня пригласили, насколько я помню, – сказал Эвершолт, расстегивая куртку. Он подцепил ее одним пальцем и перекинул через плечо.

– Пф-ф… Не слушай его. Тот еще пройдоха. – Внезапно Джима охватила паника. – Элли… Куда ты дела мои альбомы?

– Они в чемодане, вместе с простынями.

Пока Джим рылся в чемодане, Эвершолт изучал нагромождение холстов у двери. Каждую картину он разглядывал не дольше пары секунд, склонив голову набок.

– Это уже лучше, – говорил он. – Я вижу, как рождается стиль.

– Рождается? – повторил Джим, швырнув на пол альбомы. – Не надо бросаться такими словами. Рождается. Я их не из жопы выдавливаю.

Эвершолт стер влажную краску с пальцев.

– Джеймс, не при дамах.

– При ней можно говорить что угодно. Она чего только не слышала.

– Сколько он выпил? – спросила я.

– Ах, пустяки. Я видел его и не в таком состоянии. – Эвершолт поманил Джима рукой: – Иди сюда, старина, давай-ка посмотрим твои наброски.

– Не, я передумал, – заплетающимся языком проговорил Джим. – Они никуда, нахрен, не годятся. Я даже линию ровно не могу провести.

– Не глупи. Давай, неси их сюда.

Неохотно Джим принялся подбирать наброски. Он так долго ползал на карачках, что я решила подойти и помочь ему.

– Какой альбом самый лучший? – шепнул он, когда я присела рядом.

– Этот, – шепнула я в ответ.

Джим завалился на задницу, цепляясь руками за половицы. Я протянула Эвершолту наброски. С минуту он листал альбом и кивал.

– Ты на верном пути, Джим, на верном пути. Приятно видеть, что ты снова рисуешь. Ты определенно что-то нащупал. Симпатичные работы. Но тебе нужно больше времени. Я вернусь через месяц-другой, и посмотрим.

– Стой, стой, стой! Есть еще куча всего. Покажи ему, Элли.

Я не понимала, о чем он. Его лучшие творения уже отвергли.

– Покажи ему те, что “на каникулах”. Ну же. (Я бросила на Джима нерешительный взгляд.) Пусть посмотрит.

Я повела Эвершолта в дальний конец мастерской, где Джим складывал работы, которые забросил на полпути. Он называл это “отправить на каникулы”.

Эвершолт разглядывал картины с таким бесстрастным лицом, будто каждый вечер репетировал перед зеркалом в ванной, усилием воли разглаживая морщинки. На нем были престранные сливового цвета броги, и, пока его взгляд скользил по полотнам, толстые каблуки ни разу не сдвинулись с места.

– Боюсь, над этими еще работать и работать, – сказал он, натягивая куртку. – Но я, как всегда, был очень рад увидеть твое творчество. Я всем буду говорить, что ты трудишься в поте лица.

– О боже, уж лучше молчи, – ответил Джим.

Возвращаясь в большую комнату, чтобы откланяться, Эвершолт остановился: его внимание привлекла моя работа, стоявшая у стены.

– Это не на продажу, – пробормотала я, увидев, что он хочет перевернуть холст. – Это так, просто.

Эвершолт не слушал. С непроницаемым видом он разглядывал полотно. Он так долго стоял неподвижно, что к нам приплелся Джим.

– А… – сказал Джим, облокотившись на дверной наличник. – Вот вы чего затихли.

Эвершолт обвел картину рукой:

– Расскажи мне про эту работу. В чем задумка?

– Долгая история.

– Автопортреты – это чистая блажь. Их почти не покупают.

Джим усмехнулся и бросил на меня скорбный взгляд.

– Это просто эксперимент.

Мне хотелось вмешаться и все объяснить, но я решила, пусть лучше Джим замолвит за меня словечко.

– Лично я ничего не имею против этого жанра, – сказал Эвершолт. – Аж мурашки по коже. Брось все, кроме этого, вот тебе мой совет. Сделай еще десяток этих своих экспериментов – и получишь персональную выставку. Конец августа. В крайнем случае сентябрь.

– Эх, Макс… Столько императивов. Обожаю твой стиль общения. – Джим улыбнулся и направился в большую комнату. – Извини, старик, ты, похоже, перепутал искусство с отжиманиями. Я не могу, как по команде, взять и сделать двадцать. Я художник. Вдохновение приходит и уходит. – Он воздел руки к небу: – Ты слышала, Элли? Вот что тебя ожидает. Все время плясать под чужую дудку.

– Если ты не веришь, что я настроен серьезно, я готов это доказать. Сколько?

Эвершолт достал из кармана куртки чековую книжку. Я молча наблюдала за ними.

– Меня не интересуют твои деньги, – сказал Джим. – Но я знаю, кому ты можешь выписать чек. Фамилия Конрой. Имя Элспет. И не спрашивай, как это пишется, я сейчас не в кондиции, но фунтов пятьдесят для начала будет достаточно.

Эвершолт начал писать.

– Кто такая Элспет Конрой, черт ее дери?

– Она перед тобой. – Джим указал на меня. – Заезжая художница.

Эвершолт медленно повернул голову:

– Это вы написали?

Я не знала, что ответить. Кровь отлила от лица. Ладони похолодели.

– Оно как-то само вышло. Случайно, можно сказать.

– Лапшу не вешай, – сказал Джим. – У нее таких еще много. Наверху. Целая тьма. И они гораздо лучше всего, что можно нарыть в этой помойке.

Эвершолт оторвал заполненный бланк и захлопнул чековую книжку.

– Показывайте.

– И снова императивы. Тебе бы поучиться хорошим манерам.

– Ты прав. Начну сначала. – До этого момента Эвершолт проявлял ко мне столько же интереса, как если бы я была горничной или мальчишкой-конюшим. Теперь же все его внимание было обращено на меня. – Мисс Конрой, дорогуша, я буду счастлив, если вы позволите мне взглянуть на ваши работы. А пока… – он протянул мне чек, – считайте это авансом.

* * *

Через несколько месяцев мои избранные работы были представлены в вестибюле галереи “Эвершолт” на открытии выставки другого художника. “Виновником торжества” был Бернард Кейл, бывший боксер полусреднего веса, сделавший себе имя благодаря гуашам с изображением боев. Его брутальные и бескомпромиссные рисунки пользовались у коллекционеров-мужчин большой популярностью, и вешать у себя в кабинете Берни Кейла, чтобы обсуждать за бокалом бренди с сигарой все эти лопающиеся губы и ломающиеся носы, считалось верхом престижа. Я уважала Кейла за искренность в выборе сюжетов и восхищалась его мастерством, а потому была рада, что мои работы стали прелюдией к его. Никто из посетителей выставки не пришел туда ради мрачных, разрушенных бомбами зданий, но многие останавливались и разглядывали их.

Джим явился на закрытый показ – слава богу, трезвым. Я увидела его в вестибюле, где он стоял с сигаретой, обсуждая мою любимую работу, “Призрачная репетиция, 1958”, с самим Берни Кейлом. На этой картине я изобразила руины старого театра в Кеннингтоне, поверх которых полупрозрачными серыми мазками написала новый фасад; в бледном окне виднелся призрак мужчины со старомодной бритвой в руке и пеной на щеках, а в зеркале для бритья проступало лицо девочки.

– Эта работа понравилась Берни больше всего, – пояснил Джим. – Говорит, она зловещая. А по-моему, грустная. Разреши наш спор.

Кейл кивнул:

– Мне интересно, что задумал этот мужик. Невольно волнуешься за бедную малышку. – Он подошел к картине поближе и прищурился. – Они все так действуют, я как раз говорил Джиму. Все твои картины вызывают какие-то чувства, но эта – от нее прямо не по себе. Добиться такого эффекта трудно.

– Спасибо, Берни. Спасибо за добрые слова.

– А че ты меня-то благодаришь? Не я ее написал.

– Давай, не томи, – сказал Джим, потушив сигарету. – Объясни уже, что мы должны чувствовать. Бояться нам или грустить?

– Все зависит от смотрящего.

– Ты слышал, Берни? Ничья.

– Верните мне мои деньги, – хохотнул Кейл.

Вечером на выходе из галереи меня ждал Джим.

– Я подумал, кто-то должен тебя проводить. Если, конечно, у тебя лимузин не заказан.

Я по-прежнему жила на чердаке дома в Сент-Джонс-Вуд и за аренду не платила, а к поискам собственной мастерской даже не приступала. По настоянию Макса я больше не принижала себя, работая ассистентом, поэтому своего скромного заработка я была лишена. Зато я каждый день понемногу тратила “аванс” Макса, половину которого отправила родителям в Клайдбанк, как только деньги поступили на мой счет. В эту странную пору я чувствовала себя как перышко на ветру. Я понимала, что дальнейший курс моей жизни зависит от успеха этой первой выставки, но не знала, в каком направлении меня унесет.

– Я собиралась поехать на автобусе.

Мы вместе двинулись по Корк-стрит. Ветра не было, но без пальто меня прохватывал холод.

– Джентльмен предложил бы тебе свой пиджак, – сказал Джим, увидев, что я дрожу.

– Да.

– Но тогда ты заметила бы, что он дважды подпалил рубашку утюгом. А, черт с ним… – Я нагнулась, и он набросил пиджак мне на плечи. Затем повернулся спиной и показал следы от утюга, два светло-коричневых оттиска.

– Не надо было так сильно нагревать.

– Ну, теперь-то я знаю.

– Спасибо, что приоделся. Выглядишь шикарно.

Он пожал плечами.

– Согрелась?

– Немного.

О выставке Джим не заговаривал до самой Бейкер-стрит. Почти обреченно он произнес:

– Картина, которая понравилась Берни… Ну, та, где мужик бреется… Она и правда особенная. Я бы не смог правильно выстроить композицию в такой сцене. Но ты точно знала, какую часть лица девочки надо показать. В этой картине есть чувства, которых большинство из нас старается избегать.

Меня переполняла радость, и трудно было идти спокойно.

– Спасибо. Ты не представляешь, как много это для меня значит.

– Слушай, я не говорю, что все твои работы прекрасны. Подожди прыгать от счастья. – Движением запястья он несколько раз утер нос. – Если бы вся выставка была настолько же хороша, до конца вечера я бы не продержался.

Положив руку мне на спину, он повел меня через дорогу.

– Теперь молись, чтобы никто ее не купил. – Мигнув фарами, перед нами притормозила машина. – Ну наконец-то: порядочный гражданин.

Он показал водителю большой палец, и мы перешли оставшуюся половину дороги.

– Что это значит? – спросила я.

Джим уже обогнал меня на несколько шагов.

– Не стой на месте, я сейчас околею.

– Что ты имел в виду?

За спиной у него сияли огни машин. Он подышал на ладони.

– Пойдем в паб, я тебе покажу.

– Нет, я и так слишком много выпила.

– Знаю, твой предел – два бокала. Ща, погоди. – Выставив руку, он посигналил проезжавшему мимо такси. Машина остановилась, и он склонился к открытому окну: – Мейда-Вейл, брат. “Принц Альфред”. Залезай, – обратился он ко мне, открывая дверцу. – Или не узнаешь ответ.

Когда мы зашли в паб, Джим не направился прямиком к барной стойке, чтобы заказать виски, а повел меня в дальний конец зала, бросив на ходу:

– Начну с двойного, Рон. Оставь здесь, я заберу.

– Кто это с тобой? – спросил хозяин паба.

– Не твое дело.

– Слишком хороша она для такого места. Своди ее в приличный ресторан.

– Не волнуйся, она тут ненадолго.

Джим отвел меня за столик в тихом уголке с обшитой клетчатой тканью скамьей.

– Здесь мне приходят лучшие идеи. Устраивайся поудобнее.

Я выдвинула табурет и села. Джим занял место напротив, на скамье, и усмехнулся каким-то своим мыслям.

– В другую сторону.

– Что?

– Повернись в другую сторону.

Я повернулась.

На стене висел портрет масляными красками, который явно написал Джим: солдат в берете, вокруг лица тонкие клубы сигаретного дыма. Картина была маленькая, незамысловатая. Улыбающееся лицо удалось замечательно – беспомощное, но дерзкое. Эмоции читались в мазках.

– Нельзя разбрасываться своими лучшими работами, – сказал Джим. – Что-то надо оставлять себе. Я мог выручить за эту картину целое состояние, но решил ее не продавать. И ни разу не пожалел.

Я встала, чтобы получше ее разглядеть.

– А почему ты не повесил ее у себя в квартире или в мастерской?

– Там ее никто не увидит. И ты же меня знаешь, я иногда захожу сюда пропустить стаканчик-другой.

– А вдруг ее украдут?

– Рон за ней приглядывает. И кому-то же нужно было облагородить эту дыру. Раньше тут висела какая-то дурацкая мультяшная лошадка.

Джим приблизился ко мне. От него пахло льняным маслом. Я бросила на него взгляд: он неотрывно смотрел на портрет. Его глаза блестели.

– Жаль, что я не могу подарить ему эту картину. В Дюнкерке он погиб. А по улыбке не скажешь, правда? Бедняга не знал, что его ждет. – Джим кашлянул. – В общем, это я и хотел тебе показать. – Он легонько толкнул меня плечом: – Никому не болтай, что я тут чуть не расплакался. Мне надо за репутацией следить.

Мы задержались в “Принце Альфреде” на один стаканчик, после чего Джим проводил меня домой. Замерзшие и усталые, мы шагали по заиндевелым бульварам Маленькой Венеции, и я ждала, что он меня приобнимет – хотя бы из солидарности. Но всю дорогу до Сент-Джонс-Вуд он не вынимал рук из карманов. Разговаривали мы только на бытовые темы: в какую прачечную ему сдавать рубашки? где пекут его любимый хлеб? Он готовился к жизни без меня. Когда мы свернули на нашу улицу, он поддел носком ботинка камушек и сказал: “Я, наверное, перекантуюсь на полу в мастерской”. Пока я гадала, намек это или мысли вслух, мы дошли до входной двери. “Ничего, – сказал он, когда я попыталась что-то возразить. – Я привыкший”. Мы прошли внутрь. Он открыл мастерскую, зажег свет и помедлил на пороге, теребя дверную задвижку. Кажется, он хотел сказать что-то еще, но ограничился пожеланием доброй ночи. Я поднялась по темной лестнице с его пиджаком в руках.

Возможно, именно разочарование того вечера и побудило меня искать утешения в чем-то другом. Когда выставка закрылась, мне грело душу, что все десять названий в каталоге зачеркнуты: все мои полотна раскупили за неделю. Я позволяла себе впитывать комплименты, которые Макс передавал от коллекционеров – незнакомцев, чьи любезности в других обстоятельствах ничего бы не значили. Больше того: увидев свое имя золотыми буквами на входе в галерею “Эвершолт”, совсем как на вывеске универмага, я приняла это за достижение.

После дебютной выставки мне больше не было нужды ухищряться, выкраивая время на творчество, но я все равно вставала в шесть, брала карандаши и шла на улицу. Макс нашел для меня мастерскую в Килберне с примыкающей к ней квартиркой и пообещал такое же пособие, как у Джима: на рабочие материалы и “существование”. Эти перемены не могли не радовать, но в то же время жалко было расставаться с каморкой на чердаке, ведь сама ее крошечность просачивалась в мои картины, комкая каждый пейзаж, сгибая каждую фигуру, кромсая головы и тела, искажая перспективу. И больше всего мне не хотелось расставаться с Джимом. Я так привыкла к нашей близости, так привыкла слышать его подавленный голос и даже вдыхать его запах. Но я не хотела стать одной из тех женщин, что позволяют чувствам, притом неразделенным, мешать их устремлениям. Джим Калверс продолжит бороться за выживание, буду я по утрам устанавливать ему мольберт или нет, и почему-то мне казалось, что он всегда будет неподалеку, чтобы я могла каждую неделю навещать его, а он – скучать по мне в мое отсутствие.

В день моего отъезда он стоял в дверях мастерской, пока я волокла чемодан вниз по лестнице. Помощи он не предлагал, просто молча наблюдал, как чемодан переваливается со ступеньки на ступеньку. Когда я добралась до самого низа, он сказал:

– Привыкай. Теперь сама будешь таскать свои золотые слитки.

Тяжело дыша, я облокотилась на перила.

– Там всего лишь библиотечные книги.

– По-моему, их полагается возвращать.

– Да, но тогда придется платить штраф.

Чемодан распахнулся, и пара томиков в твердой обложке выпали к моим ногам. Джим наконец сдвинулся с места и нагнулся их подобрать.

– “Морской волк”. “Риф”. “Билли Бадд”[29]… Не знал, что ты подалась в моряки.

– Это вообще-то классика.

– Поверю тебе на слово. Прошу. – Он протянул мне книги, и я запихнула их обратно в чемодан.

В художественной школе я много читала в надежде найти книги, которые будут подстегивать мое творчество (а заодно и пополнят словарный запас). В Клайдбанке наша неутомимая директриса настоятельно рекомендовала всем девочкам читать Джейн Остин и сестер Бронте. “И, ради бога, прочитайте «Мидлмарч», – заявила она однажды на уроке домоводства. – Если вы за всю жизнь не совершите ни единого разумного поступка, хотя бы прочитайте «Мидлмарч»!” Эти книги оказались интересными и стоящими, но не стали для меня поворотными; подобно достопримечательностям, которые ты слишком часто воображал у себя в голове, они не оправдали моих ожиданий. Художника во мне тянуло к другому – к искусной работе с деталями Мелвилла, к мрачным пейзажам Конрада, к духу приключений Стивенсона. К этим авторам я возвращалась снова и снова. В первую пору нашего с Джимом знакомства я так часто перечитывала “Моби Дика” и “Ностромо”, что их стиль просочился даже в мой дневник; иногда я вставляла в письма родителям фразочки из “Путешествия внутрь страны” (“Снабжая столь краткое письмо предисловием, я, быть может, грешу против законов гармонии!”[30]), но, к моей досаде, эти отсылки оставались без внимания.

– Как ты повезешь все это на автобусе? – спросил Джим.

– А мне и не придется. Макс заказал перевозку. Машина будет с минуты на минуту.

– Старый добрый Макс. Что бы мы без него делали?

– Не начинай.

Он вынес чемодан на улицу. Небо было цементно-серым, воздух – резким в преддверии града.

– Мы совсем недалеко друг от друга, – сказала я. – Жди меня в гости.

– Нет, ты будешь занята работой.

– Но по вечерам и выходным-то я буду свободна.

– Ха, ну да. – Джим оглянулся на дом. – Там еще остались вещи?

– Так, пара коробок.

– Уверен, ты и сама справишься. – Он избегал моего взгляда. – Давай уже пожмем друг другу руки и скажем “пока-пока”. К чему все эти церемонии.

Кожа у него на ладони была сухая, как подушечки на собачьей лапе, пальцы в рубцах и мозолях.

– А как насчет субботы? Я могу принести бублики из той хорошей еврейской пекарни. Попьем чаю и…

– И что? Наверстаем упущенное? Поболтаем об “Арсенале”?

– Я хотела сказать, полистаем раздел про собачьи бега. Мне не сложно по-прежнему ходить к букмекеру. Во всяком случае, по выходным.

Джим кивнул. Лицо у него окаменело.

– Кажется, ты забыла, как Макс делает дела. Он быстро возьмет тебя в оборот, помяни мое слово. Сведет с ребятами из “Роксборо” и бог знает с кем еще. Поделит тебя на части – доля в одном проекте, доля в другом. А это значит жесткие сроки, долгие часы в мастерской. Настоящая работа. Почему мне, по-твоему, понадобился помощник? Не для того, чтобы греть постель на чердаке. – Он посмотрел на небо и прищурился. – Нет, тебе некогда будет рассиживаться тут со мной, есть бублики и читать статистику выступлений. И, раз уж на то пошло, если ты так собираешься проводить свое время, я тебя убью. – Он шмыгнул носом. С главной улицы к нам ехал белый фургон. – Не волнуйся, я быстро, хрясь – и все, ты даже не почувствуешь. Вот как сильно я тебя уважаю. – Он потрепал меня по плечу: – Ну ладно, мисс Конрой. Не ленитесь и не вляпывайтесь в неприятности. Забудьте все, чему я вас нечаянно научил, и не пропадете. Поздоровайтесь со мной на своем следующем суаре, чтобы придать мне весу. А теперь вам пора.

Уставившись себе под ноги, он побрел в мастерскую. После этого я не видела Джима Калверса очень долгое время.

2

Все художники стремятся к признанию, но никто не способен предвидеть, как именно оно наступит и скольким придется пожертвовать, чтобы удержать успех. Остается лишь одно – продираться сквозь перемены, крепко сжимая поводья и стараясь не сбиться с пути. Но ни одной женщине не под силу улучшить свое положение, не поступившись своим “я”. Могла ли обыкновенная девушка из Клайдбанка, прослывшая юным дарованием в художественных кругах Лондона, надеяться, что это ее не изменит? Даже мой отец, побывавший на передовой и без видимых последствий переживший ужасы войны, и тот не считал зазорным сглаживать акцент, когда звонил в городской совет. Могла ли я, перейдя в собственность галереи изобразительных искусств “Роксборо”, оставаться той девчонкой, что рисовала во дворе родительского дома? Я изо всех сил пыталась сохранить в себе Клайдбанк и вскоре заметила, что перегибаю палку. Будь в моей жизни хоть какое-нибудь уравновешивающее влияние – хороший человек вроде Джима Калверса, способный в случае чего меня встряхнуть, – мне бы, может, и удалось сохранить подобие себя прежней. Но на закрытом показе моей первой персональной выставки в “Роксборо” в 1960 году во всем зале у меня не было ни одного настоящего друга.

Меня окружали сплошь заинтересованные лица и мерзкие подхалимы – люди вроде Макса Эвершолта, который расхаживал по галерее с таким видом, будто лично написал каждую картину, и водил молодых женщин в вечерних туалетах от пейзажа к пейзажу, придерживая за локоток. Он притаскивал ко мне других художников поболтать, по одной важной персоне за раз, не сомневаясь, что мы друг друга знаем (“Ты, конечно, знакома с Фрэнком… Ты знакома с Майклом… Вы с Тимоти знакомы…”), ведь, ясное дело, все художники Лондона не разлей вода. Я неловко беседовала с ними, как с дальними родственниками на похоронах.

Подобная суета идеально подходила для таких, как Макс. Лишь на закрытом показе он чувствовал себя по-настоящему живым. Он раздувал свой энтузиазм до театральности, купался в лучах своего участия в моем творчестве, чмокал щечки, похлопывал спины, смаковал гул голосов. Никогда не понимала, зачем для продажи картины вся эта мишура – с искусством она точно не имеет ничего общего. Все художники, которых я уважала, работали в уединении, в тишине мастерской, а их полотна задумывались как приглашение к размышлениям, а не как декорации для сборища набобов и надушенных маразматичек. Через некоторое время я уже вовсю вращалась в этих кругах и должна была очаровывать их не только своим творчеством, но и своим характером. А если я отказывалась ходить перед ними на задних лапках, они только громче восторгались.

Большую часть закрытого показа я простояла с Берни Кейлом в углу, мы разговаривали в том числе и о Джиме, гадая, куда он подевался и не сбежал ли с концами. Берни знал все слухи и не верил ни одному из них.

– Парень вроде Джима и десяти минут в Нью-Йорке не продержится. Там все только и делают, что треплются и умничают. Слишком большая конкуренция. И ты сама знаешь, что он думает про американский виски. А на односолодовый там такие цены, что он просто не выживет.

Вспомнив позицию Джима по этому вопросу, я рассмеялась. Он столько раз отказывался выпить с нашим соседом-скульптором Верном Глассером, что однажды я не выдержала и спросила, нельзя ли быть хоть чуточку дружелюбнее. У нас с Верном была общая ванная комната, а из-за их преющей взаимной неприязни обстановка в доме стала напряженной. Джим ответил: “Против Верна я ничего не имею. Просто из выпивки у него только эта гадость из Кентукки, а я уж лучше из унитаза глотну”. Как я скучала по работе у Джима. По простоте нашей совместной жизни. По нашей будничной близости. Чем дольше от него не было вестей, тем чаще я вспоминала те деньки в Сент-Джонс-Вуд и тем больше мечтала к ним вернуться.

– Нет, серьезно, – продолжал Берни, – если он в Штатах, почему с ним до сих пор никто не столкнулся? В Нью-Йорке ведь не спрячешься. Ну, если пытаешься сделать себе имя. Культурная сцена там огромная, но при этом… как бы сказать… немного инцестуальная.

Я в Нью-Йорке не бывала и судить не могла.

Слухи о местоположении Джима основывались на скудных фактах, пробелы между которыми закрашивались догадками. Согласно общепринятому мнению, он отправился в Нью-Йорк жить с сестрой. Эта теория держалась на пьяной беседе, которая якобы состоялась между Джимом и двумя завсегдатаями “Принца Альфреда”, уверявшими Макса Эвершолта, что даже подержали в руках Джимов билет на пароход (они же утверждали, что Джим умолял барменшу подкинуть его до Саутгемптона). Проверить эту историю было трудно, ведь никто не знал, правда ли у Джима есть сестра. Его собутыльники не помнили, ни как ее зовут, ни где она работает, ни в какой части города живет. Они даже не знали, младшая она или старшая. Эвершолт им поверил, хотя, когда я стала обзванивать судоходные компании, обнаружились неувязки: о пассажире по имени Джим Калверс не было никаких записей. Словом, нью-йоркская теория оказалась несостоятельной, а других зацепок у нас не было.

Джим пропал через пару недель после моего отъезда. “Побег под покровом ночи, – назвал это Эвершолт. – Оставил все, кроме альбомов”. Он показал мне зловещую обстановку покинутой мастерской: тюбики с красками свалены в коробку, мольберты сложены у стены, картины, отправленные “на каникулы”, замазаны белым грунтом и составлены у окна. “Если тебе нужно больше места, она твоя, – сказал Эвершолт. – Когда Джим вернется, разберетесь между собой. Если он не подох где-нибудь в канаве”. Мне стало мерзко от его небрежных слов, и он поспешно извинился: “Прошу прощения. Это было бестактно, даже для меня”. Мысль, что мастерскую Джима займет чужой человек, вгоняла меня в уныние, и я решила пользоваться ей сама. В основном я хранила там лишние материалы, но иногда, если нужно было отстраниться от какого-нибудь упрямого полотна, я приходила постоять в пустых комнатах. Я окружала себя остатками мыслей Джима, ступала по его старым следам. Но стоило взяться за кисть, и у меня возникало чувство, будто я закрашиваю память о нем, меняю значение самого пространства, и я перестала туда ходить.

Макс любезно продолжал покрывать расходы на квартиру Джима в Мейда-Вейл. Хозяйка упоенно рассказывала мне о заплесневелых кастрюлях у Джима в раковине, о том, что никто не выставлял на улицу его мусорные мешки, и как ей пришлось открывать дверь своим ключом, когда вонь стала невыносимой. Она вызвалась поместить вещи Джима на склад за двенадцать шиллингов в месяц, но я была уверена, что она все выбросит, а деньги возьмет себе, поэтому я заплатила рабочим, чтобы они упаковали и отвезли его пожитки в мастерскую, – может, когда-нибудь он скажет мне за это спасибо. Но недели шли, а Джим не поступал ни в одну больницу, его не опознал ни один дежурный вытрезвителя, ни один давний друг не объявился с новостями о том, что приютил его у себя. Я месяцами ждала письма, открытки из Америки, чего-нибудь. Всякий раз, когда звонил телефон, у меня екало сердце – и тут же каменело, стоило услышать голос Макса (“Дорогуша, мы с друзьями как раз проезжаем мимо. Можно заскочить к тебе на минутку? Им просто не терпится увидеть, над чем ты работаешь”) или Дулси Фентон, директора “Роксборо”, деликатно справлявшейся о моих успехах гораздо чаще, чем требовалось (“Что-нибудь понадобится, только скажи”). На то, чтобы написать достаточно полотен для персональной выставки, у меня ушел целый год. За этот долгий период напряженной работы я свыклась с мыслью, что Джим не увидит мои картины, когда они будут закончены. Возможно, он вообще больше не увидит ни одного моего полотна. Я смирилась с тем, что одиночество – моя судьба.

– Я бы поставил на Париж. – Выпятив нижнюю губу, Берни сгреб пригоршню канапе с подноса официантки. – Джим не затыкался о Джакометти[31] и всей этой братии.

– Может, ты и прав, – с сомнением произнесла я.

– Он разве не остался там после войны?

– Не знаю. Он о том времени почти не рассказывал.

– Образ жизни ему бы понравился. И бега там неплохие. Закинь удочку на всякий случай.

– Париж для меня загадка. И нет у меня никаких удочек. Я даже не знаю, как он произносится по-французски. Парис? Пари?

– Ни малейшего понятия. – Берни поискал, куда бы пристроить шпажки, и остановил выбор на участке пола под своей туфлей. – Если хочешь, я поспрашиваю. Есть у меня парочка знакомых.

– Очень мило с твоей стороны. Спасибо. – Я искренне улыбнулась. – А я подумывала, не копнуть ли в направлении Сент-Айвса. Дулси говорит, сейчас многие художники уезжают в Корнуолл. Знаю, Джим всегда любил город, но он ведь вырос на юго-западном побережье.

– И почему я всегда считал его северянином?

– Не знаю. Может, тебя слишком часто били по голове?

– Это бы многое объяснило. – Поковырявшись пальцем в ухе, он стал разглядывать влажные залежи серы под ногтем. Мимо снова прошла официантка с подносом, но на этот раз он ничего не взял. – Куда бы Джим ни свалил, уверен, у него все в порядке. Он может о себе позаботиться, если припрет.

Как ни странно, из уст боксера эти слова меня приободрили.

– Надеюсь, ты прав.

– Ну конечно, прав. – Берни уставился на меня. Что-то вялое в его чертах придавало ему полуобморочный вид. Тем вечером он как-то особенно пристально изучал мое лицо, бросая на меня долгие, оценивающие взгляды, которых я старалась не замечать. – Слышал, девочки поведут тебя в “Уилерс”. – Он кивнул в сторону толпы, но было ясно, кого он имеет в виду – Дулси и двух ее подлиз-ассистенток.

– Если честно, я бы лучше отправилась домой спасть.

Берни, похоже, удивился.

– Раз ужин за счет галереи, закажи устрицы номер два.

– Может, так и сделаю.

– Лучшие во всем Лондоне. Отменное старое местечко, “Уилерс”. И фаршированный краб у них что надо, попробуй обязательно. И тюрбо, если место останется. – Тут он заметил, что мой интерес угас. – Или давай я отвезу тебя домой в Килберн. Мне по пути.

– Я не могу просто уехать. Это невежливо.

– Да ладно. Давай сорвемся. Никто и не заметит.

– Это моя выставка, Берни. Я не могу.

Он подсдулся и окинул взглядом зал.

– Дело твое. Но знаешь, люди пришли сюда не для того, чтобы глазеть на твои работы, а для того, чтобы их за этим увидели. Я думал, ты уже давно все поняла.

– Я стараюсь быть непредвзятой.

– Пустая трата времени. Джим бы со мной согласился, будь он тут.

Мне не понравилось, что он приплел Джима, чтобы выбить меня из колеи.

– Так вот зачем ты пришел? Ради светской хроники?

Он пожал плечами:

– Не буду врать. Когда Макс велит куда-нибудь приехать, я являюсь в назначенное время. А если мне еще и картины нравятся, это просто приятное дополнение.

– А эти тебе понравились?

– Я еще не решил.

– Не стану тебя торопить. Когда определишься, пошли телеграмму.

Кажется, мои слова его задели.

– Если честно, предыдущие твои работы мне нравились больше. Сегодня меня ничто не взяло за душу.

– А диптих ты уже видел?

– Да, самая сильная вещь на этой выставке. Но она не пугает, как твои ранние полотна.

У меня бы язык не повернулся сказать Берни или кому-то еще, что я довольна отобранными для показа работами. Всего три дня назад, когда мы с Дулси собирали выставку, меня охватило такое разочарование, что захотелось выбежать на Бонд-стрит, прыгнуть в такси и уехать домой. Мы по-разному компоновали полотна, вешали и перевешивали, пока результат не устроил нас обеих. Когда монтажник закрепил последнюю этикетку, Дулси сказала: “Чудесно. Лучше не придумаешь”. Я ожидала, что этот миг будет радостным – кульминация всех моих стараний и надежд, – но никакой радости я не испытала. Семь из девяти представленных полотен создавались постепенно, не один месяц, и эти усилия слишком бросались в глаза. Я хотела включить в выставку шесть других экспонатов – старые работы, написанные за ночь, в горячке, на чердаке. Я знала, что по технике они уступают новым, но сама их незрелость создавала волнующее напряжение. Дулси заставила меня сомневаться: “Я не совсем понимаю, что ты в них нашла. Конечно, они эффектны и, если заглядывать в будущее, сойдут для ретроспективы, но сейчас мы хотим сделать тебе имя… Ты же знаешь, что вся выставка затевалась именно для этого? Это тернистый путь. Хорошо мужчинам, они могут себе позволить в первой же крупной выставке разить наповал. А женщине надо раздразнить публику. Поиграть в недотрогу. В общем, ты поняла. Покажешь более смелые вещи в следующий раз, когда у тебя уже будет постоянная аудитория”.

Дулси любой разговор могла превратить в монолог. В “Роксборо” она начинала секретарем, но быстро поднялась по карьерной лестнице. Она так хорошо составляла графики выставок и вела учет продаж, что вскоре ее назначили помощником директора, а когда тот из-за болезни вышел на пенсию, место досталось ей. Более уважаемой женщины на лондонской культурной сцене было не найти. Она построила репутацию, угадывая тенденции развития рынка, и помогла сделать карьеру многим моим кумирам. Макс Эвершолт почти во всем полагался на ее чутье, а я шла у нее на поводу, поскольку верила, что ее взгляды продиктованы опытом богаче моего. Если она говорила, что мои последние работы самые утонченные, я обязана была прислушаться. Всякий раз, когда с ее губ срывалось слово “востребованная”, оно жалило меня в самое сердце, а затем, подобно умирающей пчеле, взвивалось в небо. Будь рядом Джим, я бы сильнее ощущала эти уколы. Слишком много “бы”.

В результате единственной работой, не проданной на закрытом показе, оказалась та, которой я гордилась больше всего, – диптих маслом, включенный в выставку в качестве уступки. Я назвала его “Богобоязненный”. На левом полотне формата четыре на шесть футов до самого горизонта один за другим тянулись горные хребты, написанные в темно-серых тонах, – я раз за разом проскребала краску ребром мастихина, а в некоторых местах, чтобы приглушить тон, давила на холст ладонями (кое-где даже отпечатался рисунок моей кожи). В правом верхнем углу виднелись ярко-белые полосы. Эти смазанные линии перетекали на правое полотно – оно было той же высоты, но вдвое уже. Его занимал силуэт младенца. Призрачная фигура касалась краев полотна, заключенная в раме, как во чреве; безлицая форма, спрятанная в бледной дымке мазков. Спина выгнута, плечи прижаты к левому краю холста, точно подпирают собой горы. Издалека казалось, будто младенец останавливает лавину, а скалистые горы, в свою очередь, не дают ему повалиться назад. Я повесила полотна на расстоянии четверти дюйма друг от друга, чтобы подчеркнуть их связь. В тот вечер за ужином диптих стал предметом споров.

– Странно, что никто его не купил, учитывая, как быстро разошлись остальные, – сказал Макс Эвершолт. Он предложил наполнить мой бокал шабли, но я помотала головой. – Хотя, надо заметить, он немного выбивался. Некоторых возмутило уже одно название. Жена Теда Сигера даже стоять рядом не захотела, а мы все знаем, кто в этой семье распоряжается чековой книжкой.

– Сигеры уже несколько лет ничего у нас не брали, – ответила Дулси. – Я пригласила Теда лишь потому, что его полезно иметь под рукой: скоро ведь конец налогового года. Диптих найдет себе дом. Как говорят в Египте…

Тут обе ее ассистентки рассмеялись. Макс бросил на меня беспомощный взгляд. Я непонимающе уставилась на него.

– У них тут, похоже, свои шуточки, – сказал он. – Какая досада.

Дулси перестала улыбаться. Ассистентки притихли.

– Мы просто обсуждали это по пути сюда. В Египте, чтобы показать, что трапеза тебе понравилась, положено оставлять на тарелке немного еды. Это знак уважения.

– Ясно. Уважения кому?

– Повару.

– Какая прелесть. Хорошо, что ты пригласила сегодня столько египтян… Хотя нет, постой! – Макс улыбнулся.

– Уже в который раз, душа моя, ты упускаешь суть. – Дулси проглотила устрицу не жуя. – Ну продали бы мы разом все девять картин. Что тогда говорить коллекционерам, когда появятся рецензии в газетах? – Она изобразила рукой телефонную трубку. – Да, все верно, сэр, боюсь, осталась только одна… О да, сэр, самая авангардная вещь во всей экспозиции… Только человек чуткий способен разглядеть… Что, простите? Цена? Секундочку, щас гляну. Не уверена, что художник готов расстаться с этой работой… – Дулси опустила руку. – Ты что, совсем не знаешь рынок? Это же твоя территория.

– А кто познакомил тебя с творчеством Элли? Тогда ты меня не поучала, насколько я помню. – Макс посигналил официанту: – Еще раз номер второй, пожалуйста!

– Они хоть бы название сменили, – хихикнула Дулси.

– Ты что, в этом же половина удовольствия!

Я привыкла к таким беседам, где я играла роль постороннего наблюдателя, привыкла слушать, как обсуждают мое творчество, не интересуясь моим мнением. Меня передавали из рук в руки, точно монетку, обращаясь ко мне, лишь когда нужно было быстро ответить на вопрос или прояснить мелкую деталь.

Хотя бы не я одна в тот вечер дрейфовала где-то на краю разговора. Молодой человек напротив не проронил ни слова с тех пор, как заказал зеленый салат, который теперь безучастно гонял вилкой по тарелке. Когда мы вышли из галереи, он представился, но за ревом машин я ничего не разобрала, а переспрашивать было неловко. Мне послышалось “Уилфредсон” или что-то вроде того.

У него было гладкое изящное лицо и привлекательная манера курить, закинув руку на спинку стула, словно все, что говорили Макс и Дулси, вгоняло его в тоску. Лацканы его пиджака украшали желтые стежки крестиком, из нагрудного кармана торчало сразу несколько ручек. Его светлые волосы были щедро напомажены, пропорции головы нарушала копна тугих завитков, спадавшая ему на лоб.

– Могу я задать вопрос о диптихе? – сказал он, глядя на меня в упор. – Только не про фунты с пенсами. Надеюсь, он вас не смутит.

– А чего ей смущаться? – встряла Дулси.

– Иногда художникам трудно объяснять свое творчество.

– Это дружеский ужин, а не интервью. Я думала, что ясно выразилась в галерее.

Уилфредсон постучал пальцем по сигарете. Он был недоволен, что Дулси вмешалась, и, опустив взгляд на стол, секунду-другую собирался с мыслями.

– Мне показалось, что диптих – единственная хоть сколько-нибудь значимая работа на этой выставке. Видимо, поэтому на нее весь вечер никто не обращал внимания. И никто ее не купил. Извините за откровенность. Это всего лишь мое мнение.

Я хотела поблагодарить его, но меня перебил Макс:

– Дулси сейчас сказала то же самое.

– Сомневаюсь, – ответил Уилфредсон. – Впрочем, я, в отличие от вас, не внимал каждому ее слову.

– Ну так я говорю вам: то же самое. Авангардная вещь, так она ее назвала.

– Правда? Боже. Какая непристойность.

Дулси помахала рукой перед лицом, чтобы разогнать дым.

– Меня предупреждали, что вы с гонором. Вижу, я зря беспокоилась.

Уилфредсон вяло улыбнулся.

– Мне просто интересно, кто решил запрятать лучшую картину в конце зала. Вряд ли сама художница. Я, конечно, знал, что “Роксборо” – коммерческая галерея, но неужели все выставки должны выглядеть так, будто их оформляла дама из “Эйвон”?

– Полегче, – сказал Макс. – Это было лишнее.

За Дулси покраснели ее ассистентки. Она не намерена была отвлекаться от блюда с устрицами. Она поднесла очередную раковину к губам, и блестящий комок плоти скользнул ей в горло.

– Прошу вас, продолжайте. Кто я такая, чтобы перебивать мужчину во время тирады? – Она потянулась к бокалу. – Просто не забывайте: мы выставляем картины, мы их не пишем. Так что, если будете нападать на галерею или ее сотрудников со страниц газет, не удивляйтесь потом, что вас не приглашают на вернисажи.

Дулси поправила свой седой боб и в ожидании ответа откинулась на спинку стула.

– О, тут вам бояться нечего. Я не упоминаю в рецензиях случайных людей. – Уилфредсон смахнул пепел в свою тарелку. Его свободная рука все еще опиралась на спинку стула. – К тому же вы наприглашали достаточно старых дружков. Не сомневаюсь, вы свои панегирики в газетах получите. Сколько вы отстегиваете этим ветеранам, Дулси? Такое впечатление, что им платят по количеству наречий.

– Осторожно. Вы начинаете меня утомлять.

Он ухмыльнулся.

– Я просто хотел, раз уж выдался случай, поделиться с мисс Конрой своим мнением о ее творчестве. Пока все эти критики не завторили вашим брошюрам для прессы и не забили ей голову дифирамбами. Если вы, конечно, не против.

– Элспет способна выдержать критику, – холодно сказала Дулси. – Пусть даже невежественную.

Оба повернулись ко мне.

– Я вовсе не против узнать его мнение, – сказала я.

– Тогда предлагаю куда-нибудь переместиться, – сказал Уилфредсон. – Я отказываюсь обсуждать искусство в таком заведении. Пойдемте выпьем по коктейлю.

Дулси осушила бокал.

– Похоже, мы неверно друг друга поняли. Если вы хотели тихо посидеть с Элспет, сразу бы так и сказали.

– Просто я устриц на дух не переношу.

– Я не очень люблю спиртное, – сказала я.

Уилфредсон задумался.

– Понимаете, дело в том, что люди обижаются, когда я высказываю свое мнение, даже если сами об этом просили. Поэтому я сперва задабриваю их лучшим дайкири в Лондоне. Кто же станет обижаться после такого? Вы, полагаю, не пили коктейли в “Коннахте”?

– Нет.

– Ну вот видите? Вас ждут неизведанные наслаждения. – Он встал и набросил пальто:

– Я буду снаружи.

– Не ходи с ним, – сказала Дулси. – Он того не стоит.

Уилфредсон поднял воротник.

– Так ей нашептали.

После его ухода за столом воцарилось молчание. Макс стряхнул со скатерти хлебные крошки.

– Фух, этому палец в рот не клади. Как, говоришь, его зовут?

– Уилфред Сёрл, – ответила Дулси.

– Сёрл. Случайно не родственник лорда Сёрла?

– Племянник.

– Вот те на.

– Ему только что дали колонку Фила Леонарда в “Стейтсмене”.

– Вот те на.

– Повтори еще раз, Макс. Это так помогает.

– Но… Секундочку. А что стало с Филом Леонардом?

– Вышел на пенсию.

– Так рано? Черт. Бедняга. Он всегда мне нравился. – Макс швырнул салфетку на стол. – И аудитория немаленькая. Не полторы калеки.

– Поэтому я и пригласила его преемника. Мне сказали, он обожает устриц.

– Кто-то кошмарно подготовился.

– Не спорю.

Дулси не стала буравить взглядом своих ассистенток, но они вжались в стулья, едва услышав намек.

Затем одна из них сказала:

– Вообще-то он ошибся. Насчет диптиха. Несколько человек отдельно спрашивали про эту работу.

– Да, Левины интересовались, не продаются ли полотна по отдельности, – вставил Макс. – Они хотели только горы, без младенца. “А сколько стоит разлучить вас двоих?” – говорю я им. Они решили, что это шутка…

Не обращая на него внимания, Дулси потрепала меня по руке:

– Я тут подумала, дорогая, один дайкири еще никому не вредил. И может, тебе будет интересно послушать его. Лучше все-таки составить ему компанию.

– Неужели он настолько важная персона?

– Пока нет. Но он ей станет. – Она снова потрепала меня по руке, будто мы прихожанки на службе. – Я весь вечер за ним наблюдала, он то и дело высматривал тебя в толпе. Все они одинаковые. Критики. Мужчины. Не могут отделить женщину от искусства. – Она кивнула на стеклянный фасад ресторана, за которым маячила фигура: – Друзья из них, боюсь, не ахти, но нам не нужно, чтобы они стали нам врагами. Этот юноша еще не выбрал сторону.

* * *

Мать воспитала во мне недоверие к красивым мужчинам. Но даже такая женщина, как она, – измученная хлопотами семейной жизни и к романтике равнодушная – смягчилась бы в присутствии Уилфреда Сёрла. Он был освежающе решителен во всех жизненных мелочах, это ощущалось в том, как он командовал таксистом по пути в “Коннахт”, объясняя кратчайший маршрут до Мэйфера, как взял у меня пальто в вестибюле и отнес в гардероб, как заказал на ходу коктейли: “Два дайкири, пожалуйста. Строго по рецепту. Мы сядем вон там, в углу”. Столь же безапелляционно он рассуждал о моем творчестве, но даже его неодобрение звучало обворожительно, будто он считал, что меня ждет величие, если я не буду позволять окружающим растрачивать мой потенциал. Когда он говорил, я смотрела в зал, на барную стойку, на монограммы на ковре. Я надеялась, что отчужденность поможет создать впечатление, что критика меня не задевает.

– В остальных ваших работах чувствуется какой-то подтекст, – говорил он. – Но его не прочесть, он весь похоронен под краской. Ваши абстракции весьма тяжеловесны. Не знаю, может, так вас учили в художественной школе, но у вас очень скованная манера письма. Один-два порыва – и все, а, на мой взгляд, этого мало. Но я вас не виню. У вас плохие советчики. Вы очень талантливы, это видно сразу. Но выставка получилась такой образцовой, что мне стало скучно. То есть, конечно… А, вот и они. Спасибо. (Подоспел бармен с бокалами на серебряном подносе. Он поставил их перед нами на хрусткие бумажные кружочки.) Если хотите мое честное мнение, вы способны на большее. Нельзя сказать, что ваши картины ужасны, они просто до боли невыразительны. Но стоило мне прийти к такому выводу, как вы достали из рукава этот ваш диптих, этот совершенно изумительный диптих… Что же вы, налетайте. – Он протянул мне бокал и звякнул по нему своим. – Будь это единственная картина на выставке, я бы поехал домой и накатал такую рецензию, что у старушки Дулси подкосились бы ноги. Но тогда мы с вами не оказались бы за этим столиком. Как вам дайкири?

Я отхлебнула красиво поданный коктейль и в угоду Уилфреду одобрительно помычала.

– Приготовить его не так уж трудно, – продолжал он. – Там только белый ром и лайм, ну и колотый лед. Поразительно, как часто люди его портят.

– Вроде ничего. – Я уставилась в ночь. Через дорогу от гостиницы, где мы сидели, выстроились величавые дома из красного кирпича. У обочины, при свете фонаря, какой-то мужчина опускал крышу у спортивного авто. На миг мне захотелось оказаться с ним рядом. Я представила, как мы вместе едем в Саутгемптон.

– Несмотря на всю мою нелюбовь к Дулси, – сказал Уилфред, – надо признать, у нее хорошее чутье. Она выбирает художников, у которых есть будущее. Поэтому она и позволила вам выставить диптих. Она не дура.

– Не она мне позволила, а я настояла.

– Как скажете.

– Так и было.

– В любом случае ее методы подходят не каждому. Пока рано судить, как у вас сложится, так что не расслабляйтесь. Помнится, она была невысокого мнения о вашем приятеле Калверсе. А я вот всегда считал, что у него задатки хорошего художника.

– Вы знакомы с Джимом?

– Нет, но я о нем наслышан.

– О нем многие наслышаны. Вообще, он человек хороший.

– Не сомневаюсь. Мне говорили, он пропал с радаров?

– Джим всегда обитал на координатах, отличных от наших.

– Да, это заметно по его работам. – Уилфред улыбнулся. – Обидно, что он сбился с пути. Мне нравились его ранние вещи. До хопперовских пастишей.

Было время, когда такие слова меня бы задели, но я уже давно рассматривала Джимовы “портреты отсутствия” как предвестники его собственного исчезновения – светящиеся вывески, которые я не разглядела.

– Мне не хочется сейчас говорить о Джиме.

– Вот и хорошо, потому что мне больше нечего о нем сказать.

Дайкири был крепким, и спустя пару глотков ром уже покусывал мне горло. Владелец спортивной машины повернул ключ зажигания, и сквозь фортепианную музыку донесся ржавый, разочаровывающий скрип.

– Он уже который раз пытается завести эту развалюху, – сказал Уилфред. – Есть черта, где заканчивается упорство и начинается отрицание. Этот парень переступил ее еще месяц назад.

– Вы, наверное, часто сюда приходите, – сказала я, демонстрируя свою наивность.

– Вожу ли я сюда всех своих женщин?

– Всех? А что, их так много?

– Не буду отрицать: это весьма популярное местечко. – Уилфред прищурился. – У вас необычная манера разговаривать, вы знали?

– Я выросла недалеко от Глазго.

– Меня заинтересовало не как вы говорите, а что. Акцент у вас едва заметный.

– Вы без критики никак?

– Нет. Это призвание.

– По-моему, особенности моей речи вас не касаются.

– Мне просто кажется, что вы очень осторожно подбираете слова. Очень взвешенно. Может, у вас и с живописью так же? Это бы многое объяснило о сегодняшней выставке.

– У вас лед тает.

Уилфред взглянул на коктейль, будто совсем забыл, что держит его в руке.

– Я люблю подождать, пока лайм раскроет вкус.

– Интересно, что это о вас говорит?

С жеманной улыбкой он поставил бокал на бумажный кружок и стал вертеть его за ножку.

– Послушай, Элли. Разумеется, я не могу узнать тебя за один вечер, вот и приходится строить догадки. Я ведь могу называть тебя Элли?

Я кивнула.

– Не то чтобы с именем Элспет что-то не так.

– Почти комплимент.

– Вроде того. – Он обхватил пальцами бокал. – Наверное, не стоит этого говорить, но, когда ты садилась в такси, я думал, что ты окажешься такой же, как остальные.

– Какой?

– Ну, сама знаешь…

– Боюсь, что нет.

Он заморгал.

– Все женщины, которых Дулси выставляет у себя в галерее, довольно уступчивы, если ты понимаешь, о чем я.

– Тебя послушать, так у нее там бордель.

– Я не это имел в виду. Правда. – Он отряхнул рукава пиджака. – Я лишь хотел сказать, для протеже Дулси Фентон ты весьма нетипична. Я думал, угощу тебя сегодня коктейлем, выскажу горькую правду о твоих картинах, и ты разрыдаешься у меня на плече, а я буду тебя утешать: “Полно, милочка, твои работы станут лучше, я в тебя верю”. Но, как я вижу, ты предпочитаешь держать людей на расстоянии.

– Не всех.

– Значит, только меня. Почему? Потому что мое мнение важно?

– Знаешь, ты слишком высокого мнения о своем мнении. Может, ты мне просто не очень нравишься.

– Ха. Может быть. – Он облизнул губы. Выпрямившись, достал из нагрудного кармана портсигар и откинул крышку. Внутри была всего одна сигарета. Он предложил ее мне, но я отказалась. – Одно я знаю точно, – сказал он, доставая сигарету и постукивая ей по крышке портсигара. – Ты здесь не ради похвалы.

– К счастью.

Усмехнувшись, он взял из пепельницы коробок и достал оттуда спичку.

– Ты ищешь подтверждения.

– Я тебя не понимаю.

– А мне кажется, понимаешь. – Он склонил голову набок и чиркнул спичкой. Пламя озарило его лицо, как тыкву на Хэллоуин. – Мне незачем объяснять тебе, чем так прекрасен диптих. Ты это и сама знаешь. От меня тебе нужен кивок. Ты хочешь убедиться, что я понимаю, насколько ты хороша.

Впервые за весь вечер я встретила его взгляд. Глаза у него оказались не такого цвета, как я думала, а мутно-зеленые, точно замшелая черепица.

– Честное слово, меня меньше всего заботит, что ты обо мне напишешь. Там, откуда я родом, люди, критикующие других, вместо того чтобы сделать что-то самим, пользуются дурной славой. Мне нравятся мужчины, готовые отстаивать свое мнение. С ними интересно беседовать. Но не обманывайся: мне не нужно твое одобрение.

– А что же тебе нужно?

– Ничего. Просто поговорить об искусстве. У меня не было осмысленной беседы о живописи уже…

– Да?..

– Очень давно. С тех пор как я переехала в Килберн. Когда выглядишь как я, тебя не воспринимают всерьез.

– У меня те же трудности.

– Ты тоже женщина, да?

– Нет, но я выгляжу младше своих лет, что ставит меня в невыгодное положение.

– Я тебя умоляю. Даже не сравнивай.

– Ладно, мы отошли от темы. – Пока он затягивался и смаковал дым, его рука, поддавшись старой привычке, повисла на спинке стула. – Тебя должно заботить, что я думаю, поскольку меня заботит, что ты пишешь. Так оно и устроено. У нас общая цель.

– Какой ты самонадеянный.

– Да, знаю. – Уилфред подался вперед: – Дай мне время, и я объясню.

– Уже за полночь.

– Пять минут.

Я откинулась на спинку стула:

– Три.

– Тогда начну с диптиха. Квинтэссенция творчества Элспет Конрой.

Я рассмеялась:

– Откуда тебе знать?

– Легко. Я не читаю брошюрки для прессы. Отправляю их прямиком в мусорное ведро. И просто ищу картину, которая вызовет во мне отклик. Я сразу понял, что диптих создавался по другим законам, чем остальные полотна.

– Ты даже не видел моих старых работ? Тогда это нечестно.

– Контекст переоценен. Знаком я с твоим творчеством или нет, не имеет значения. Я не художник, но я вижу, когда автор в гармонии с собой, а не пытается эту гармонию имитировать ради выставки. В современном искусстве многое можно подделать, но только не эмоцию. Эмоция должна быть на холсте, а не прилеплена задним числом. И это различие – самое важное, что может донести критик. Не все способны заметить разницу, для этого мы и нужны. Изложу ли я свои мысли в “Стейтсмене” или буду ораторствовать, стоя на ящике в парке, это уже неважно. Настоящие художники так редки, что современное искусство все труднее обосновать. Большинство людей уже не отличит кромешную тьму от слепоты, поэтому наши интересы и совпадают. Мне нужно, чтобы художники вроде тебя создавали великое искусство, тогда мне будет на что проливать свет. А тебе нужны критики вроде меня, иначе никто не заметит твои работы. Таковы правила игры. – Он залпом допил дайкири и поморщился от кислинки. – Давай я закажу еще?

– Мне правда уже пора.

Извернувшись на стуле, он все равно поманил бармена.

– Я тебя не убедил.

Я покачала головой:

– Мы с тобой разные. Для меня искусство – это не игра.

– Хорошо. Попробуем по-другому. – Он сколупнул что-то с языка – ворсинку лаймовой мякоти – и щелчком пульнул на ковер. – Спорим, ты писала диптих, даже не думая о живописи? У тебя не было ни цели, ни темы, ты просто пыталась выразить чувство, твоя рука водила кистью по холсту, пока не появились горы. Холодно, горячо?

– Я слушаю.

Он снова облизнул губы.

– И тут ты почувствовала: с картиной что-то не так. И я сейчас не про технику. Скорее, в ней не было целостности. Допустим, ты отступила на шаг, изможденная, взмокшая и готовая все бросить, но тут – и ты сама не знаешь, откуда это пришло, – ты различила вторую форму, прислонившуюся к горам, не в том же пространстве, а по соседству, почти в соприкосновении с ними. Она просто возникла у тебя в воображении. Так ты написала младенца на правом полотне – из ниоткуда. Ты не срисовывала его с фотографии, не твой стиль. Ты взяла его из головы, я угадал? Откуда-то из памяти. Ты чувствовала, что так надо, и не останавливалась. Возможно даже, писать тебе было страшно: горы, младенцы – обычно ты не работаешь с такими сюжетами, но ты просто обязана была узнать, куда все это приведет. Потому что так надо. И наверняка у тебя было чувство, будто все уже предрешено. Будто картина пишется независимо от тебя. Что там говорил Микеланджело о том, что скульптуры ждут его в глыбе мрамора? Об этом я и толкую. Спорим, ты так быстро написала эту картину, что не прерывалась даже на еду и сон? Поэтому ты и умоляла включить ее в экспозицию. Все другие работы ты сочиняла, детально продумывала, а диптих – чистое вдохновение. – С этими словами он откинулся на спинку стула и убрал портсигар в потрепанный карман. – Видишь, для того, чтобы выразить это, нужен кто-то вроде меня. Человек с улицы таких тонкостей не уловит.

Наш закуток бара опустел. Фортепианная музыка расходилась по залу немелодичной рябью, действуя на нервы, как гудки в трубке.

– А ты толковее, чем я думала. – Я допила дайкири, чтобы прийти в себя. Уилфред выхватил самую суть, и меня это обезоружило. – Наверное, теперь я должна позолотить тебе ручку?

– Считай, что это подарок, – ответил он. – Я не волшебник. Любой, кто создал хоть что-то самобытное, опишет творческий процесс именно так. Будто ты не контролируешь, а только направляешь. Проводник – так сейчас, кажется, говорят.

– А ты относишься к этому цинично.

Он пожал плечами:

– Говорю же, я не художник. Я не знаю наверняка. Но я бы предпочел думать, что великие творения создаются за счет таланта и усердной работы. Если одним дано быть проводниками чего-то великого, а другим – нет, какая тут справедливость?

– Сказал племянник лорда.

– Это ни при чем. Я говорю об искусстве. О творчестве. – Он скривился. – Знаешь, дядя меня терпеть не может. Велика беда. Я его тоже. Но мне уже надоело, что нас вечно под одну гребенку.

– Я лишь указала на несправедливость жизни.

– Все равно насчет творчества я прав. Однажды наука это докажет. Не забудь, кто первый обратил на это твое внимание. – Он улыбнулся, выдержал паузу. – Который час? Надо вызвать такси.

– Начало второго.

– Пойдем, я заберу твое пальто. Надеюсь, я не посеял номерок.

Он встал и подозвал бармена.

– Да, сэр?

– Мой дайкири могут принести в номер?

– Конечно, сэр.

Бармен удалился.

– Ненавижу один пить на публике, – сказал Уилфред. – Но не пропадать же хорошему коктейлю.

– Ты здесь живешь?

– Временно. Лондон мне что-то прискучил. Но я еще не решил, куда двинусь дальше. – Ему удалось произнести эти слова без нотки фальши. Похлопав себя по карманам, он пробормотал: – Где же этот номерок? Наверное, провалился за подкладку.

* * *

На тот момент я переспала с двумя мужчинами, и ожидания у меня были невысокие. Но, вспомнив этих робких, беспомощных студентов-художников (первый был настолько впечатлен важностью самого акта, что не смог довести дело до конца, а второй быстро вытер мои забрызганные ляжки рукавом и откатился в сторону), – вспомнив их, я сказала себе, что ночь с Уилфредом Сёрлом – это шаг вперед.

В этом благодушном порыве я позволила ему поцеловать меня в коридоре гостиницы, извиняя его неуклюжие губы и замешкавшуюся на них горчинку. Я постаралась не расстраиваться, когда он настоял, чтобы я разделась при ярком свете люстры у него в номере, и не вздыхать, когда его сухие пальцы закопошились с моими сосками, будто пытаясь развязать мешки с овсом. Пока он лежал на мне, упершись локтями в матрас по бокам от моей головы, а поросль у него на груди щекотала мне подбородок, я смотрела в потолок и вежливо поглаживала его по спине, ожидая, когда же наконец почувствую с ним связь. Я позволила ему толкаться туда-сюда с пылкостью буровой установки, все еще надеясь, что он заметит разочарование в моих глазах и реабилитируется, – но он даже не удосужился вытащить. Спустя пару минут он рухнул рядом, и, лежа в мокром комке гостиничного белья, я пожалела, что встретила его.

Я встала и надела комбинацию.

– Куда ты? – спросил он. – Полежи со мной. Нам еще свадьбу планировать.

– Как смешно.

– Я серьезно. Тебе когда удобнее? До августа я свободен по четвергам.

– Тебе придется все обговаривать с Дулси, – сказала я. – Теперь она отвечает за мой график.

– Ах да, я и забыл. Ты принадлежишь “Роксборо”. – Он привалился к спинке кровати. – Как думаешь, если я позвоню вниз, они принесут мне “Данхилл”?

– Сомневаюсь. Ты время видел?

– Попытка не пытка. – Он потянулся за трубкой и, набирая номер, похлопал постель, чтобы я легла рядом. – Да, здрасьте. Не подскажете, могу я попросить консьержа о небольшой услуге?..

Я отложила одежду и залезла в постель, оставив между нашими бедрами подобающий зазор.

– Да, сигареты… Я понимаю, уже очень поздно, но, может, где-нибудь рядом есть автомат? Это мистер Сёрл, я не представился?

Натянув простыню на грудь, я выставила наружу голые ноги, и Уилфред стал разглядывать их, торгуясь с консьержем.

– Превосходно, большое спасибо. “Данхилл”… Две пачки, если можно. – Прикрыв трубку, он спросил: – Тебе что-нибудь нужно? – Я помотала головой и отвернулась. – Нет, это все, спасибо.

Он положил трубку и выдохнул. Затем скользнул ладонью по моему животу. Волоски у него ниже пупка кололи мне спину, пробиваясь сквозь шелк комбинации.

– Десять минут, – пробормотал он, целуя меня в ухо. – Я еще никогда так долго не ждал, чтобы покурить после.

– Мы успели бы еще дважды заняться любовью.

Я думала, он воспримет мои слова как невинную колкость, какими мы обменивались весь вечер, но он пихнул меня в спину, и я чуть не ударилась лбом о тумбочку.

– Какого хрена?

Он вскочил на ноги и голый прошел в ванную.

– Если ты так неудовлетворена, можешь идти домой.

– Да я же просто дразню. Я думала, ты посмеешься.

Щелкнув выключателем, он застыл на пороге ванной, тело бледное и напряженное.

– Не вижу ничего смешного.

– Не принимай это так близко к сердцу.

– Я, между прочим, имею все основания гордиться… Ой, нет, постой, я забыл. Я ведь не обязан перед тобой оправдываться. – Он тщательно намыливал руки, от кончиков пальцев до локтей. – Возможно, ты получила бы больше удовольствия, если бы не лежала неподвижно с ужасом в глазах. Такое ощущение, что я забивал гвозди в плинтус.

Я подхватила свою одежду:

– Меня от тебя уже воротит.

– Ты только побыстрей, ладно? У меня завтра с утра поезд. – Он захлопнул дверь ванной и запер ее. Пока я одевалась и искала пальто, он громыхал чем-то внутри. Затем дверь распахнулась, и он прошествовал к кровати. На нем был свежий гостиничный халат, и каждый его шаг сопровождался странным хрустом, будто кто-то тряс коробочку с пуговицами. – Ты все еще тут? – сказал он, вынимая из кармана пузырек с таблетками. – Еще одна намеков не понимает.

Он проглотил горстку таблеток, не запивая.

Тут в номер постучал консьерж – тактичное стаккато, едва слышное.

– Спасибо за чудовищный вечер, – сказала я и двинулась к выходу.

Консьерж уступил мне дорогу.

– Мадам, у вас шарф по полу волочится, – окликнул он меня. – Мадам!

Я размотала шарф, свисавший у меня с руки, и он упал на ковер. Впереди открылись двери лифта, но из них никто не вышел.

* * *

НАША НОВАЯ ВЕЛИКАЯ ХУДОЖНИЦА?

Текст: Уилфред Сёрл | Нью-Стейтсмен | 20 февраля 1960 г.

Нельзя винить молодую шотландскую художницу Элспет Конрой в том, что она женщина. Как нельзя упрекать и галерею “Роксборо” на Бонд-стрит за ревностное поборничество ее творчества. В мире искусства, где господствуют признанные гении-мужчины, притязания подающих надежды художниц часто остаются без внимания. Возможно, первая персональная выставка обучавшейся в Глазго Конрой и не обернулась бы таким провалом, если бы не завышенные ожидания. Виной тому – заранее подготовленные рекламные материалы: в “Роксборо” мисс Конрой объявили “новой великой художницей Британии”, когда еще краска на ее холстах не обсохла. Любому художнику, исключая разве что Пикассо, было бы трудно оправдать подобную шумиху, что же говорить о нашей юной девице?

Мастерство, с которым выполнены все девять полотен, безусловно, достойно всяческих похвал, но в выставочном зале нас на каждом повороте гложут сомнения: неужели перед нами и впрямь великий талант? Или мы выдаем желаемое за действительное, потому что художник – женщина?

Пока что ни одна художница не сумела передать дрожь волнения, ощутимую в работах Бэкона и Сазерленда. Барбара Хепуорт[32] подобралась ближе всех, но даже этой выдающейся скульпторше трудно выйти из тени современников-мужчин. Наша новая великая художница, несомненно, заявит о себе, когда будет готова, но вынужден с прискорбием сообщить, что, судя по увиденному в “Роксборо”, это вряд ли будет Конрой. Ее пейзажи столь отчетливо академичны, что действуют на нервы, – так школьница, выучившая все уроки до ужина, вызывает подозрение отца. Одним словом, они слишком явно пытаются заслужить одобрение.

Конрой утрирует каждый мазок, создавая галерею вялых, неубедительных образов: лондонские каналы со сгорбленными, туманными фигурками, самая неуловимость которых слишком тщательно продумана. Аккуратная абстракция этих сцен, пусть выполненная ловко и умело, – трансплантат из чужого сердца (опять же мужского): во всем, что пишет Конрой, ощущается влияние Пикассо. Эта распространенная тенденция среди современных художников обоих полов особенно сбивает с толку в полотнах молодой женщины с берегов Клайд-реки.

Единственный слабый проблеск надежды в унылой экспозиции – диптих “Богобоязненный”. В этой впечатляющей картине Конрой пытается ослабить свои стилистические оковы, исследуя тему материнства. Но из-за раздутых ожиданий даже эта удачная работа выглядит скромно и несущественно. Зритель покидает галерею с чувством, что лучше бы художница уделила больше внимания тому, каково это – быть женщиной в современном мире.

3

В салоне первого класса все разговоры были про “эту историю”. Пятеро мужчин в темных фланелевых костюмах с одинаковыми, как у родных братьев, узкими подбородками сидели кружком в мягких креслах, листая “Оушен Таймс” и обсуждая новости дня. Их жены тоже были где-то на корабле (до меня долетело упоминание о бридже на прогулочной палубе, о концерте в коктейль-баре), и эти пятеро решили: будь они прокляты, если упустят возможность поговорить о своих мужских делах за полуденным стаканчиком “Тома Коллинза”.

Все началось с шуток про “эту историю с зондом «Пионер»” и как она лишний раз доказывает, что американская космическая программа никуда бы не продвинулась без британских инженеров. Затем настал черед “этой истории с поездом” и небрежных ремарок о том, что подобных аварий вообще не должно быть в таком большом месте, как Калифорния, где столько земли, что рельсы и дороги могут не пересекаться. Не знаю, что раздражало меня сильнее – их невежество или неуважение к другим пассажирам. Даже рев двигателей – нескончаемый рокот, который я еще не научилась игнорировать, – было приятнее слушать, чем их стрекотню и нытье. “Могли бы придумать что-нибудь поинтереснее, чем «Трио Арчи Уэста»”, – сказал один из них. “Мы все их выступления видели в прошлом году”, – ответил другой. “«Веранда» тоже уже поднадоела”. – “Да тут все никуда не годится”. – “Совершенно верно”. – “Когда они уже перестанут подсовывать нам луковый суп на завтрак? Венец, мать его, кулинарного искусства”. – “И не говори”. – “Нас им с пятьдесят пятого пичкают!” – “Судя по вкусу, тогда его и сварили”. – “Ха-ха-ха!”

Я надеялась, что кто-то из стюардов или судовой казначей попросит их вести себя потише, но экипаж занимался своими делами, да и других пассажиров в салоне почти не было. Проще уйти. На борту полно помещений, где можно дочитать книжку. А если тихий уголок для чтения я не найду, целая брошюра “услуг и развлечений” поможет мне забыть обо всех невзгодах: бассейны и рестораны и кинотеатр, где крутят “Гиджет”[33], хотя все это я не задумываясь променяла бы на час работы в своей мрачной мастерской в Килберне.

В курительной комнате я уже побывала: слишком много болтовни и слишком мало кислорода. Библиотека подходила идеально, пока из-за качки книги не заскользили туда-сюда по полкам и я не ощутила дурноту. Чтобы очухаться, я переместилась в ресторан, но вскоре туда пришел управляющий персоналом и начались шумные приготовления к вечерним танцам кабаре. Судно достигало более тысячи футов в длину – по выражению Дулси, “настоящий город на воде”. В нем было тринадцать палуб и грузовой отсек, вмещавший багаж двух тысяч пассажиров. Так почему же на борту не нашлось ни одного местечка, где я могла бы устроиться?

Как назло, Дулси забронировала для меня люкс, хотя я просила что-нибудь попроще в каютном классе. Мы добирались до Нью-Йорка по воде, потому что самолеты вызывали у Дулси панику (“Это все из-за бомбежек”, – пояснила она), а одна я лететь не решилась. Расходы покрывала галерея. Дулси заявила, что за чужой счет согласна путешествовать только первым классом, и сняла для нас две самые дорогие каюты, какие оказались свободны на “Куин Элизабет”. Благодаря ей мне предстояло провести все плавание в обществе богачей, с которыми я никогда бы не заговорила по собственному желанию: нудных ньюйоркцев, что возвращались со свадьбы родственников “в дивном маленьком городке”; нарядных супружеских пар из Лондона, что чрезмерно расхваливали интерьеры корабля (“Таких гобеленов мы еще не видели, а сколько экзотических пород дерева! Просто нет слов!”); хамоватых промышленников, что шумно хлебали “буравчики” и кидали на скатерть креветочные хвосты. Куда ни повернись, всюду высокомерие и самолюбование, всюду насмешливые интонации Уилфреда Сёрла.

С тех пор как мы отплыли из Саутгемптона, я не знала покоя. Побыть одной удавалось только у себя в каюте, но и там мне становилось не по себе. Номер был гигантский и настолько роскошный, что даже покрывала на кровати выглядели изысканнее, чем вечерние платья, которые Дулси одолжила мне в поездку, и, хотя по ночам мне спалось хорошо, днем я не находила себе места. В экономкласс, “к себе подобным”, я тоже не рвалась: пересекать Атлантику – занятие не столь поэтичное, как описывал Мелвилл, и я была рада, что избавлена от тесноты нижних палуб. Но в каюте я была настолько оторвана от происходящего на корабле, что начинала дергаться и поддаваться плохим мыслям.

Если я не следила за передвижениями других пассажиров и не ощущала вокруг бесшумную работу экипажа, то начинала зацикливаться на своих проблемах. Одна в каюте я задыхалась от их наплыва и так на себя досадовала, что от одного взгляда на свое отражение хотелось разбить зеркало. Я чашками хлебала чай из болотной мяты с медом и часами отмокала в ванне, в едва теплой воде, сочиняя телеграммы в Англию, которые все равно бы не осмелилась послать.

УИЛФРЕД

ПРИВЕТ БОРТА КПС КЭ[34]. НА ПОЛПУТИ В НЙ. НЕНАВИЖУ ТЕБЯ ВСЕ БОЛЬШЕ С КАЖДОЙ МОРСКОЙ МИЛЕЙ. УЖЕ НА 5 НЕДЕЛЕ БЕРЕМЕННОСТИ.

– ЭЛСПЕТ

Предоставив мужчинам и дальше изучать “Оушен Таймс”, я решила размять ноги на прогулочной палубе. Это занятие быстро мне надоело: каждые десять ярдов приходилось либо обходить петлявших старушек, либо уворачиваться от стюардов, спешивших по новому поручению. На минуту я остановилась у борта подышать свежим воздухом. Серая Атлантика обволакивала корпус корабля. Вдали – бесконечная лента горизонта. Я вдруг поняла, что еще никогда не бывала так далеко от Клайдбанка, что путешествую первым классом на судне, которое конопатил на верфи “Джон Браун энд компани” мой отец. Он бы улыбнулся, увидев, что его трудами я держусь на плаву, но гордости я не испытывала. Мне хотелось, чтобы океан поглотил меня целиком.

В глубине души я верила, что встречу в Нью-Йорке Джима Калверса. Я говорила себе, что все равно бы отправилась в это путешествие, что фантазии, где я сталкиваюсь с Джимом и его сестрой в Вашингтон-Сквер-парке, не повлияли на мое решение. На вопросы других пассажиров я отвечала, что еду знакомиться с владельцами галереи, которая представляет мои интересы. Тогда они спрашивали, за сколько уходят мои картины, будто это главный показатель истинного мастерства. Тут в беседу вмешивалась Дулси, но, если ее не было рядом, я говорила: “Достаточно, чтобы путешествовать первым классом”, на что мои собеседники вынуждены были признаться, что, к своему стыду, ничего обо мне не слышали. Правда была не столь привлекательна, и я ее скрывала. После той кошмарной ночи с Уилфредом я не закончила ни одной работы, а после его статьи в “Стейтсмене” сама мысль о живописи вселяла в меня тревогу, поэтому перспектива новой выставки – хоть в Лондоне, хоть в сибирской глуши – была весьма туманной.

Если бы Дулси не настояла, я бы вообще никуда не поехала. “Тебе нужно сменить обстановку, – заявила она. – Покатайся по Европе месяцок, посмотри тамошние красоты, сделай пару-тройку снимков, познакомься с парой-тройкой мужчин. Выбрось этого идиота из головы. О, или знаешь что… (Один из основателей “Роксборо”, Леонард Хайнс, подыскивал место для второй галереи на Манхэттене.) Лен вбил себе в голову, что заправлять там должна я. Сколько раз ему говорила: нет у меня времени расхаживать по Мидтауну в поисках подходящего места для галереи, но он не слушает. Поехали со мной? Мне нужен хороший попутчик, а ему нужно запомнить твое лицо. Нам обеим это пойдет на пользу”. Ни в какой другой город вместе с Дулси я бы не поехала, но во мне еще теплилась надежда, что Джим затаился в сердце Нью-Йорка. А я знала, что только встреча с ним разгладит шрамы, оставшиеся после Уилфреда.

В поисках тишины и покоя я поднялась на солнечную палубу. День был теплый, и бодренькие жены первого класса загорали на шезлонгах. Высматривая среди широкополых шляп и голых плеч свободный столик, я поняла, что компания этих женщин ничем не лучше компании их мужей. Я была не в силах сидеть и слушать, как они обсуждают развлекательную программу: “Без пятнадцати четыре в салоне «Оркестр Гордона Кейна». Я пойду, если ты пойдешь, Люси. Или у тебя другие планы?” Я даже не сбавляла шаг – просто обошла солярий по кругу и спустилась по трапу, сжимая в руке влажный томик “Непочетного места”[35].

Ничего не оставалось, как отправиться на корт. Вот уже три дня Дулси участвовала в корабельном турнире по сквошу. Сквош был ее страстью – о чем я с удивлением узнала в начале путешествия, когда она постучалась ко мне в каюту в белоснежной форме с полотенцем на шее. Она утверждала, что у каждого должно быть спортивное хобби, если он не хочет в “пятьдесят с гаком умереть от инсульта”, а сквош для нее – особый вид искусства, “единственный, в котором у меня хоть проблеск таланта”. Уровень подготовки участников был низким даже по самым щедрым оценкам, и на первых порах Дулси с легкостью продвигалась по турнирной таблице, пересказывая мне каждый матч за ужином в “Веранда-Гриле”. Но сегодня ей предстояло сыграть (по ее выражению) “в заковыристом полуфинале” против знакомой из своего старого клуба в Мэйфере. “Аманда Йеил, – сказала она, поежившись. – Обскакала меня на прошлогоднем Открытом чемпионате, во втором туре, а потом ее разгромила Хезер Макки. Не заметила ее в списке пассажиров. Ох и долгий же будет матч”. Никогда не видела, чтобы Дулси перед кем-то так робела, и это навело меня на мысль, что ей, наверное, не захочется, чтобы я пришла за нее болеть.

Поднимаясь на балкон над кортом, я слышала ритмичный стук мяча о стены, писк спортивных туфель. Я ни разу не видела, как играют в сквош, не знала правил и на что полагается обращать внимание зрителю. Когда Дулси бросалась словечками вроде “ник”, “дроп” и “передняя линия”, я с умным видом кивала. У нее хорошо получалось описывать перипетии матчей, да и перебивать ее было бы невежливо. Вообще-то я даже завидовала этому ее дару – увлекаться самой нудятиной и за счет чистой силы воли заражать своим энтузиазмом других.

На балконе стоял мужчина с ребенком. Я хотела спросить, какой счет, но подумала, что по этикету следует подождать паузы в игре.

– Пап, – сказал мальчик, глазея на меня, – нам теперь придется убрать вещи?

Ему не хватало роста, чтобы наблюдать за игрой поверх перил; с виду лет семи, он был в накрахмаленной, застегнутой доверху рубашке и слишком высоко натянутых брючках. Прозрачный парапет был весь в мазках его пальцев – он увлеченно возил игрушечные машинки по стеклу, выписывая медленные восьмерки.

– Ты о чем? – пробормотал его отец.

– Для тети. Она хочет сесть.

– Какой тети?

Мужчина обернулся. Это был, как выражалась Дулси, “форменный зануда” – в очках, с бородой и не особенно красивый. У него намечалась проплешина на макушке и седина у висков. Пиджак перекинут через левую руку, точно полотенце официанта. Приглядевшись, я поняла, что его занимает вовсе не происходящее на корте. Он вытирал платком протекшую авторучку. На рубашке у него было синее пятно – иззубренный островок под соском.

– Простите, – сказал он. – Одну секунду.

Вытерев ручку, он положил ее на кресло у меня за спиной. Я сказала, чтобы не беспокоился:

– Нет, правда, я лучше постою.

Но он решил во что бы то ни стало убрать свои вещи, будто в них было что-то постыдное. Помимо портфеля с потрепанными папками, на сиденье валялись детские игрушки – пластиковые солдатики, лошадки и артиллерия, оловянная ракета с облупившейся краской. Мужчина защелкнул портфель и начал поспешно собирать игрушки.

– Иди сюда, помоги, – попросил он сына. – Клади их в карманы.

– Ничего страшного, – сказала я. – Не надо из-за меня суетиться.

– Нет-нет, уж слишком по-хозяйски мы тут устроились, – сказал он, собирая солдатиков. – Джонатан, поди сюда! Извините. Жена не выносит, когда я занимаюсь бумагами в отпуске. Приходится использовать каждую минуту. (Мальчик возил машинку по стеклу, не обращая на него внимания.) Не притворяйся, что меня не слышал. Ты все еще хочешь крем-соду?

Мальчик поплелся к отцу. Тут снизу раздался крик. Дулси лежала на боку после неудачной попытки отбить мяч, а ее соперница радовалась блестящему удару. Дулси шлепала по корту ладонью. Мужчина кинулся к перилам:

– Что там? Вы видели?

– Кажется, она проиграла.

– Кто?

– Дулси.

– Ну слава богу!

– Они закончили?

– Нет. У них ничья. Два-два. Придется играть еще один гейм.

– Как увлекательно… – вяло протянула я. – И полезно для вашей работы.

Он улыбнулся.

– Вот только ни одна ручка не пишет. У вас случайно нету?

– С собой – нет.

– Придется идти вниз. А что вы читаете?

Я показала ему обложку.

– И как, интересно?

– Не знаю. Зависит от того, любите ли вы Плантагенетов. Мне трудно им сопереживать.

– Зачем же вы тогда это читаете?

– Потому что не взяла ничего другого.

– А… Я тоже раньше совершал эту ошибку. Теперь у меня вообще нет времени на романы. Зато чемодан собирать легче. – Он протянул мне ладонь в чернильных пятнах: – Виктор Йеил. Очень приятно.

Рукопожатие у него было мягкое.

– Элспет Конрой.

Дулси поправила повязку на голове и приготовилась подавать. Заметив меня на балконе, она приветственно подрыгала ракеткой.

– А вы увлекаетесь сквошем? – спросил Виктор. – Мои родственники просто не оставили мне выбора. У Аманды четверо братьев, и все в сборной графства. Женившись, я будто в орден вступил.

– Я здесь только для моральной поддержки.

– Сами не играете?

– Нет. А вы?

– Играл когда-то. – Он согнул руку. – Теперь локоть не позволяет.

Женщины так быстро отбивали мяч, что я едва успевала следить за размытым пятном, отскакивающим от стен. Удары свистели, как хлыст. Ноги топали по настилу туда-сюда.

– Господи, – сказала я, – как они молотят по мячу! Я и не подозревала, что Дулси такая сильная.

– Да. Чистая мощь.

– Это хорошо?

– Как вам сказать, – рассмеялся Виктор. – Мне нравится, когда дамы играют грациозно – непринужденные резаные удары, ловкая работа ногами. С чувством, так сказать.

– По-моему, они обе лупят что есть мочи.

Он покачал головой:

– Небо и земля. Небо и земля.

– Ну, Дулси хотя бы не так вспотела, как ваша жена. Я, конечно, не знаток, но, по-моему, это что-то да значит.

– Это значит, что Аманда еще не сменила футболку.

Я улыбнулась.

– Ставлю фунт на Дулси.

– Фунт? Это уже серьезно… – Он следил за движениями жены. – Честно говоря, сомневаюсь, что Мэнди сумеет держать такой темп. Она хорошо играет только после ссоры. Пыталась спровоцировать меня утром, но я не поддался.

– Какой вы эгоист.

– Она тоже так сказала.

Беседовать с Виктором было легко. В его чертах было что-то умиротворяющее: полуприкрытые веки, пухлые, в складочках, губы. Возможно, я просто чувствовала, что он не представляет угрозы. Казалось, он неспособен сбить меня с пути.

– Пап, а можно мне почитать на полу? – Мальчик подбежал к отцу и показал ему комикс.

– Если на ковре, то почему бы и нет.

– Ура-а! – Он тут же плюхнулся на пол и заполз в проход между креслами.

– Джонатан?

– А?..

– Пожалуйста, на этот раз читай про себя.

– Ладно.

Виктор закатил глаза.

– Милый мальчик, – сказала я.

– Настоящий актер – вот он кто. Видели бы вы, какие сцены он устраивает матери. У вас каюта не на палубе Б?

– Нет.

– Значит, вчерашние вопли вы пропустили. Повезло. – И, будто опасаясь, что я не распознаю шутку, он подмигнул. Затем, вытянув шею, заглянул в проход: – Еще немного, и нам пришлось бы выкинуть тебя за борт, да, сынок? И ты бы добирался до Америки вплавь.

– Тихо, – сказал мальчик. – Я читаю.

– Ой, простите, пожалуйста. – Виктор наклонился ко мне: – Нам нельзя мешать приключениям Супермена.

– Кого?

Он махнул рукой:

– Неважно.

Тем временем Дулси сдавала позиции. Она застряла в заколдованном круге: трижды посылала мяч в дальний левый угол, и трижды соперница отвечала ей ударом в ту же зону, но еще с большей подкруткой. Я не понимала, зачем Дулси противник, если цель игры – из раза в раз повторять один и тот же удар.

– Они вымотались, – сказал Виктор. – Похоже, я все-таки успею закончить работу. Вы не против?.. – Он указал большим пальцем на кресло.

– Да, пожалуйста.

Он направился к портфелю, но на полпути остановился и щелкнул пальцами:

– Черт. Ручка. – Он долго переводил взгляд с мальчика на меня, с мальчика на меня, будто завяз в том же бесполезном ритме, что и Дулси. – У меня к вам огромная просьба. Не присмотрите за малышом?

– Ой, а я не умею… (Мальчик был полностью поглощен чтением. Он лежал на животе, болтая ногами в воздухе и стукаясь пятками.) Но с ним, похоже, проблем не будет.

– Вы очень добры. – Виктор потрепал сына по голове: – Слушайся мисс Конрой. Я вернусь через десять минут.

Так мы с мальчиком остались одни.

Чтобы не стоять у него над душой, я постаралась увлечься происходящим на корте, а за ним следила краем глаза. Громко чиркая туфлями, Дулси металась от стенки к стенке, точно крыса в клетке, а Аманда Йеил лавировала вокруг. Сквош – спорт клаустрофобный и однообразный, я не понимала, как его можно воспринимать всерьез, но для Дулси и матери мальчика не было ничего важнее победы. Они боролись до последнего за каждый мяч, который еще можно было отбить, пыхтя и отдуваясь между ударами. Ничего элегантного в этом не было. Я попыталась вновь углубиться в чтение, но не могла сосредоточиться. Затем я вспомнила, что должна приглядывать за Джонатаном.

Он по-прежнему лежал на ковре и листал комикс. Я подошла поближе и села в кресло.

– А ты разбираешься в этой игре?

Извернувшись, мальчик бросил на меня взгляд. Помотал головой и снова уткнулся в комикс.

– Может, я чего-то не понимаю. Не знаю, как ты, но, если бы мне предложили побегать час-другой внутри большой коробки с деревяшкой в руке, я бы покрутила пальцем у виска. (Мальчик не слушал.) Взрослые иногда ведут себя странно, правда? (Мальчик заерзал, будто его раздражал мой голос или ему натерли брюки.) Хочешь, почитай вслух, я не против. Я никогда раньше не слышала об этом Супермене. Что в нем такого супер?

Джонатан поднялся на колени.

– Может, он сам стирает и гладит свою одежду?

– Нет! – в ужасе воскликнул ребенок. – Это же глупо!

– Может, он смотрит тебе в глаза во время разговора?

– Нет, но он стреляет лазерами из глаз.

– Ого. Какой опасный. – Я улыбнулась; мальчик глазел на меня с открытым ртом – не прикидываюсь ли. – Ну, тогда он, наверное, открывает перед дамами дверь. Дарит им на день рождения цветы.

– Да нет же, он не поэтому супер. – Мальчик просиял. – Смотрите. Сейчас я вам покажу. – Он сел в кресло рядом со мной и положил комикс на подлокотник. На обложке приплюснутыми объемными буквами было написано: “Супермен”. Мускулистый белокурый атлет в красно-синем трико швырял своего двойника (только с темными волосами) в телефонный столб. Над ними был заголовок: “Захватывающая история в трех частях: суперзлодей с Криптона!” – Который с черными волосами – это настоящий Супермен. А тот, второй, только притворяется.

– Какой же он супермен, если его впечатали в столб, – сказала я.

– Это потому что Калл-Экс тоже сильный. Вот он… – Мальчик ткнул пальцем в лицо блондина. – Вначале мы думаем, что он и есть Супермен и что Супермен стал плохим. Он там здания рушит и все такое, и из-за него все обижаются на Супермена, но потом он снимает маску, и мы видим, что это Калл-Экс, а он из Кандора, это такой город на родной планете Супермена. Он хочет отомстить Супермену за то, что папа Супермена украл изобретение его отца. Но это на самом деле неправда. – Джонатан сглотнул. – Хотите, я покажу вам, как он про это узнал?

– Конечно. Ты меня заинтриговал.

Мальчик придвинулся поближе. Его волосы пахли лавандовым мылом, которое раскладывали у нас в каютах. На макушке виднелись хлопья перхоти. Я представила, как зачесываю набок его растрепанную челку: приятно ли это и сделает ли его похожим на отца? Мальчик с энтузиазмом излагал сюжетные перипетии, водя пальцем от кадра к кадру и выкрикивая реплики персонажей, белыми облачками вылетавшие у них изо рта. Читал он отлично, даже длинные слова вроде “признания” и “одиночества” и странные названия вроде Зениума, – впрочем, это могло объясняться тем, что некоторые сцены он выучил наизусть.

– Смотрите, здесь Супергёрл заходит в Крепость одиночества и пытается вытащить его пинцетом! Глупо, да? Но мне нравится. И что она может видеть очень-очень-очень маленькие предметы. По-моему, как раз на следующей странице Супермен придумывает план, как их спасти. Или нет… подождите… А, вот.

Судорожно листая страницы, он тараторил еще несколько минут, пока на балкон не поднялся его отец.

– Стрельнул у стюарда в лифте, – пояснил Виктор, показывая мне серебристую ручку. – Я обещал ее вернуть, но пусть сначала себя покажет. Вдруг это ручка моей мечты? – Тут он заметил раскрытый перед нами комикс. – О господи, простите. Он докучал вам этим своим доктором Телексом и Крепостью чего-то там?

– Не Телекс, а Калл-Экс, – поправила я. – Сын Зелл-Экса.

– Верно! – воскликнул мальчик. – Видишь, пап. Я же говорил, это интересно.

Виктор скрестил руки на груди.

– Ну, спасибо, мисс Конрой, услужили. Стоило мне отлучиться на минутку, и вы тут же переметнулись во вражеский стан. – Он подошел к перилам и взглянул на корт. – А там что происходит? Не знаете?

– Боюсь, мы немного отвлеклись. – Я откинулась на спинку кресла. – Должна сказать вам, этот суперзлодей с Криптона интереснее турнира по сквошу. Правда, Джонатан?

– Ага, – ответил мальчик, разглаживая страницы. – В сто раз.

Его отец обернулся, на лице тревога пополам с усмешкой.

– Они все еще играют. Похоже, Дулси ее порвет.

– Вот и Калл-Экс так же думал на вершине горы, – сказала я. – Рано радовался.

Виктор уставился на меня поверх очков:

– Неплохо он вас обработал. Меня и не было-то всего ничего.

Я хотела в знак солидарности взъерошить мальчику волосы, но передумала и просто похлопала его по плечу.

– Он вел себя безупречно, – сказала я, вставая. – Вы с женой молодцы.

Мои слова его очень тронули.

– Да… Спасибо огромное. В смысле, нам-то он всегда нравился.

Мяч все громче щелкал о стены. Я посмотрела на корт: Аманда так вспотела, что сквозь футболку просвечивали бретельки бюстгальтера, Дулси в кровь разбила коленку. Если они не сбавят обороты, то вряд ли продержатся долго. Кожа у обеих блестела, лица были пунцовыми, как у пары старых боксеров с картины Бернарда Кейла.

– Если честно, я стал проводить с сыном слишком мало времени, – продолжал Виктор. – Поэтому мы здесь. Я подумал, раз уж работа снова зовет меня в Нью-Йорк, на этот раз поедем все вместе, устроим себе каникулы. Джонатан никогда не путешествовал дальше Ханстантона[36]. – Он заговорил тише, но взволнованнее: – Может, поэтому он так зациклился на планете Криптон. Мэнди считает, что комиксы мешают ему социализироваться.

– А вы что думаете? – спросила я, разглядывая мальчика. У него был довольный, даже умиротворенный вид.

– Они точно стимулируют воображение, что вообще-то неплохо, но я боюсь, как бы они не затуманили его восприятие действительности.

– Я не совсем понимаю.

– Я к тому, что, если застрять в мире супергероев, реальность всегда будет разочаровывать. В конце концов это может привести к серьезным поведенческим расстройствам. Я наблюдаю это у многих своих пациентов. В их случае это не комиксы, а научная фантастика, телевизор. Судя по данным исследований, нам есть чего опасаться.

– Вы врач?

– Да, психиатр. Я разве не говорил?

– Нет.

– Ну да, я стараюсь не заходить с этой карты. Настраивает собеседника против меня, и это еще до лоботомии. – Виктор неловко кашлянул. – Это шутка. Бородатая. Ну неважно. – Он шмыгнул носом и снова устремил взгляд на корт. – Вы так и не сказали, чем занимаетесь. Откуда вы знакомы с этой тираншей Дулси?

– Ее галерея представляет мои интересы. Я художник.

– Ого. Извините. Это и правда интересно. – Он поправил очки. – Значит, это она на вас работает?

– Я бы так не сказала. Но она одна из лучших.

– Упорства ей не занимать, – согласился Виктор. – А что за картины вы пишете? Портреты?

– И их тоже. Но не с натуры. Обычно я пишу по памяти или беру образы из головы. Но вряд ли у меня есть будущее.

– Почему?

Я пожала плечами:

– Судя по данным исследований, мне есть чего опасаться.

– Браво, – закивал он. – Но и в исследованиях бывают ошибки. Жулики и шарлатаны встречаются на любом поприще.

– Наверное, пора перестать сомневаться в себе и просто взять в руки кисть. Но у меня в голове столько голосов. Я надеялась, хоть здесь у меня получится от них сбежать.

– Что ж… – Он оглядел тесный балкон. – Если вы думаете, что на борту этой груды металла вам станет легче, удачи. А если не получится, у меня в Нью-Йорке есть замечательный знакомый, с кем вы могли бы поговорить. У меня где-то был его номер.

– Вы имеете в виду, специалист?

– Да, и притом первоклассный. – Он прищурился и постучал пальцем по подбородку. – Что там у нас? Пять с половиной футов, двадцать с лишним лет? Думаю, он не возьмет с вас больше тридцати долларов за час. – Очередная его шуточка. – Послушайте, – сказал он уже серьезнее. – Не хотите, никто вас не заставляет. Но этот малый – мой друг, и он многим творческим людям помог вернуть музу. В Виллидже нынче шагу не ступишь, не наткнувшись на художника в кризисе. – Он пошарил в кармане, но вместо визитной карточки вытащил клочок бумаги. – Если вдруг захотите повидаться с ним, пока будете в городе…

У Виктора был такой спокойный характер, и он так ненавязчиво меня разговорил, что я невольно стала оправдываться.

– Ну не знаю. Я никогда особо не верила в психотерапию. При всем уважении. Единственное, что мне всегда помогало, это живопись. А теперь… Видимо, придется переключиться на сквош.

– Видимо, да. – Он открутил колпачок от ручки стюарда и, положив бумажку на перила, начал писать. Закончив, он сложил листок и сказал: – Но на всякий случай вот его номер. Он живет в одном квартале от Юнион-сквер.

– Спасибо. – Я убрала листок в книжку, не разворачивая.

– Странно. Никогда еще Джонатан так долго не сидел тихо, – сказал Виктор. – Как вам это удалось?

– Криптонит.

– А, ну да. Знаете, как часто я слышу это слово?

Почти одновременно мы посмотрели на мальчика. Он уснул, свернувшись в кресле с открытым комиксом на груди.

– Так, похоже, он выбыл из строя, – сказал Виктор. – Стойте. Ничего не говорите, не то сглазите.

Он подошел к сыну и аккуратно вынул комикс у того из рук. Затем накрыл мальчика своим пиджаком, сел в соседнее кресло и озабоченно зашелестел страницами.

Матч все тянулся. До балкона доносилось бычье мычание Дулси, ее топот и беспомощные крики Аманды. Судно снова закачало, и у меня задрожали колени, к горлу подступила рвота. Я схватилась за перила. Заметив, что я некрепко стою на ногах, Виктор вполголоса спросил:

– Вам нехорошо?

– Укачало немного.

– Знаете, от этого есть лекарства.

– Да, я принимаю чай из болотной мяты с медом. Дулси клянется, что он помогает.

– Мать моя. Это никуда не годится. С таким же успехом вы можете принимать соль и перец. – Виктор встал и взял мальчика на руки вместе с пиджаком. – Все, что вам нужно, – это таблетка драмамина. Подайте, пожалуйста, портфель. Надо отнести этого товарища вниз, пока он не обмочил обивку. – Ноги мальчика покачивались, точно музыкальные подвески на ветру. – Спит он мало, но вместе с ним засыпает и мочевой пузырь. – Виктор протянул руку, и я повесила портфель ему на пальцы. – Благодарю.

– Я увижу вас за ужином?

Виктор сделал глубокий вдох, обдумывая ответ; слова вылетели на выдохе.

– Может быть.

– От чего это зависит?

– От результата, – сказал он, кивая на корт. – Мэнди ненавидит проигрывать.

* * *

Вернувшись в каюту, я заметила, что мне заменили телефон. Нефритовая трубка на золотой подставке напоминала изделие Фаберже. Управляющий персоналом явно меня не понял и, вместо того чтобы убрать телефон, – я попросила об этом, когда соблазн позвонить в Лондон стал слишком велик, – распорядился, чтобы мне принесли модель пороскошнее, решив, что меня не устраивает декор.

– Соединяю, – сказала оператор. В трубке раздались короткие гудки, затем я снова услышала ее голос: – Прошу прощения. Линия опять занята. Попробовать еще раз?

– Если вас не затруднит.

– Вовсе нет. Соединяю.

Гудки продолжались бесконечно долго, и вдруг:

– Отель “Коннахт”. Здравствуйте.

Голос в трубке звучал удивительно четко.

– О, наконец-то. До вас не дозвонишься. Вы закрыты?

– Приношу извинения, мадам. Сейчас я один за стойкой, а звонки не прекращаются.

У меня совсем вылетело из головы, что между Лондоном и серединой Атлантики есть разница во времени – должно быть, я звонила в самый загруженный период. А еще я не продумала, что буду говорить.

– Вы знаете, по-моему, я потеряла в вашем отеле шарф. Где-то пять недель назад.

– А вы не помните, где именно?

– В коридоре. Возможно, вам вернул его один постоялец.

– Не подскажете его фамилию?

– Сёрл. Уилфред Сёрл.

– Ах да, конечно. Мистер Сёрл. Боюсь, он уже съехал, но если вы опишете, как выглядел шарф, я попробую…

– А он не оставил адрес? Просто, понимаете, я хотела поблагодарить его лично.

– Сейчас проверю, мадам. Не вешайте трубку. – Секунду-другую я слышала лишь свое дыхание. Затем: – Прошу прощения, в этот раз он не сказал, куда уезжает. Но у нас есть адрес, на который мы высылаем его счета. Если вы отправите письмо нам, мы позаботимся, чтобы оно его нашло.

– Спасибо. Так и сделаю.

– Теперь не могли бы вы описать…

В дверь каюты трижды легонько постучали.

– Извините, я на секунду, – сказала я. – Ко мне пришли.

– Конечно, мадам.

Я положила трубку на стол и направилась к двери, ожидая, что это стюардесса привезла мне на серебряной тележке блюдечко английского меда для чая. Но в коридоре, слегка согнувшись, стояла Дулси. Она кренилась вправо, будто опираясь на невидимый костыль, спортивная куртка застегнута на все пуговицы.

– Я совершенно убила плечо, – сказала она, проходя в номер. – У тебя аспирин есть?

– Да. Где-то был.

От нее пахло чем-то смолистым. Мокрые волосы зачесаны на одну сторону и нелепо заколоты за ухом.

– Я не вовремя? – спросила она, заметив уродливую телефонную трубку.

– Ничего страшного. Я просто звонила матери. – И я повесила трубку на рычаг.

– Зачем ты так с ней? Бедная женщина. – Налив себе одной рукой тоник из бара, Дулси уселась на диван. – Кстати, не хочешь узнать финальный счет?

– Когда я ушла, было два-два. Полагаю, ты не проиграла.

– Еще бы, мать его! – Дулси залпом выпила полстакана и, морщась от боли, стала вращать рукой. – Вообще-то я думала, что в последнем гейме она меня обойдет, но я стала быстрее возвращаться в зону “Т”, а у нее не было сил за мной поспевать.

– А что у тебя с плечом?

– Не знаю. Кажется, мышцу дернула. Мне нужен хороший массаж.

– Поищу аспирин.

– Ты просто душка. Спасибо.

Я пошла в ванную и отыскала в несессере пузырек. В нем оставалось всего две таблетки. Когда я вернулась в гостиную, Дулси лежала на диване с моим роскошным телефоном, закинув ноги в грязных спортивных туфлях на подушки.

– Ага. Раз других вариантов нет, сойдет и этот, – говорила она. – Спасибо, что втиснули нас. – Положив трубку, она протянула руку за таблетками: – Это все, что есть?

– Да, извини. Я думала, у меня больше.

– Ладно, пока что этого хватит. – Она вытряхнула таблетки из пузырька прямо в рот и запила их тоником. – Где-то на борту есть медпункт. Если тебе что-то нужно, скажи.

– Ты когда-нибудь принимала драмамин? – спросила я.

– Нет. И не собираюсь.

– Меня все еще укачивает. – Я обхватила руками живот.

– Морская болезнь проходит не сразу. И потом, суша уже недалеко. – Она деликатно рыгнула в кулак. – Прошу прощения. Тоник у тебя совсем не холодный.

– А куда ты звонила?

– В турецкую баню. Заказала нам кабинку на сегодня.

– Ты меня туда не затащишь.

– Не могу же я снова пойти одна. – Дулси встала, массируя плечо. – Никогда не знаешь, с кем столкнешься в этих кабинках, вот вчера, например, меня запихнули к совершенно кошмарной женщине из Чикаго. Пожалуйста, не упрямься. Я умираю от боли.

* * *

Когда мы шли по коридору в халатах и тапочках, Дулси остановилась у двери с табличкой “Электротерапия”.

– Всегда хотела узнать, что там происходит, – сказала она, заглядывая в замочную скважину.

По краям двери пробивались узкие полоски ультрафиолета, подсвечивая пушок у нее на лице.

– Ни электродов, ни проводов не видно. Может, как-нибудь попробую.

Она выпрямилась, прижимая ладонь к плечу, будто там пулевое ранение. Миновав раздевалки, мы направились к залу с зашторенными кабинками. У стойки администратора нас приветствовал мужчина в белой униформе. Мы назвали свои фамилии, и он сделал пометки в журнале.

– Миссис Фентон, следуйте за Катариной, она разомнет все ваши больные места, – сказал он, затем обратил большие, влажные глаза на меня: – А вас, мисс Конрой, интересует что-то конкретное? Боюсь, душ с массажным эффектом сейчас не работает, но все остальное к вашим услугам.

– Я бы лучше пошла с Дулси.

Администратор замялся. Сжал губы в нитку и сложил ладони.

– В массажном кабинете только одно место, все забронировано.

– Подожди меня в бане, дорогая. Я ненадолго. – И Дулси пошла за массажисткой, бросив через плечо: – Рэймонд о тебе позаботится, правда, Рэймонд?

– По первому разряду, – ответил администратор. Затем повернулся ко мне и указал на пустой коридор: – Позвольте показать вам парильни, мадам. – Шагая по коридору, он скороговоркой перечислял всевозможные способы, какими здесь ублажают клиентов, а я плелась следом, притворяясь, будто меня прельщают все эти “алкогольные смеси для кожи” и разновидности мыла. Чем дальше мы шли, тем суше становился воздух, и вскоре на лбу у меня выступил пот. Не знаю, больше меня укачивало или меньше, но в горле совсем пересохло. – Скажите, мадам, сколько вы любите жара?

Вопрос показался мне очень странным, и я не знала, как ответить.

Администратор улыбнулся, будто это молчание ему хорошо знакомо, будто в нем вся соль его рабочей недели.

– Могу я посоветовать? – Он выдержал паузу, весьма театрально. – Большинство наших посетительниц предпочитают кальдарий, там температура поддерживается на уровне ста семидесяти пяти градусов – по Фаренгейту, конечно. Но если вам хочется чего-то потеплее, есть еще лаконик.

– А там сколько градусов?

– Подгореть мы вам не дадим, – хихикнул он. – Около двухсот. Как я уже сказал, большинство посетительниц предпочитают…

– Кальдарий. Хорошо, пусть будет он.

– Чудесно. Полотенца вы найдете внутри. Дверь по правую руку от вас, мадам.

* * *

В художественной школе вас этому не научат, но есть много способов написать комнату по памяти. Ее можно сконструировать из разрозненных деталей: взять люстру с потолка своей детской, освещение из больничной столовой, где вы однажды бывали с матерью, ковер из съемной квартиры в Мейда-Вейл – и собрать воедино. Можно добавить плоти скелету из фактов: плитку на полу оставить, но выполнить не в бежевых, а в серых тонах; сгустить пар свечным воском; украсть женщин с бортика бассейна для пассажиров первого класса и изобразить их на этой самой плитке, в купальных костюмах, лицом вниз, волосы поярче, ноги потолще, спины другого оттенка розового. При должном усердии можно создать комнату без видимых швов, где будет больше правды, чем в любой фотографии, ведь никто никогда не оспорит то, что вы видели своими глазами. Только так – стерев комнату в порошок и частичка за частичкой построив снова – вы поймете, что она для вас значит. Но иногда выходит такое целое, что лучше бы уж оставалось горсткой фрагментов, – это как склеить порванное письмо и заново прочитать о старом несчастье. Создав комнату на холсте, вы становитесь ее призраком. Ваша жизнь заключена в каждом мазке. Так что пишите только те комнаты, где вам под силу обитать вечно. Или уж лучше пишите звезды.

* * *

Когда я села на скамью и прильнула головой к плитке, тяжесть в груди ослабла; жар вытягивал лондонскую грязь из моей кожи, как солнце вытапливает смолу из асфальта. В кальдарии почти никого не было. У дальней стенки лежали две женщины – лицом вниз, головы в ярде друг от друга, чтобы переговариваться, не повышая голоса. Их лиц не было видно, только выскобленные до красноты спины, длинные мокрые узлы волос, облепившие плечи. Помню успокаивающий аромат розовой воды, ласковый свет. Наконец-то я нашла то единственное место на корабле, где царит покой, – святилище неизвестного жреца между палубами, не совсем безмолвное, не совсем пустое. И неважно, что внутри можно испечь суфле.

Я расстелила на скамье полотенце и легла. Воздух был густым, точно гипсовый раствор, и я постаралась дышать глубже. Десять секунд вдох через нос, выдох через рот. Сердцебиение мое замедлилось, замедлился и разум. Я зажмурилась, покорилась жару. Мысли отслаивались и сворачивались, точно старая краска в банке. Все размякло: руки и ноги, язык, шея. Вскоре я уже различала в мареве окрестности. Я была на природе, гуляла в поле под высоким полуденным солнцем. Вдали виднелись аттракционы. Навстречу мне по зеленому холму поднимался старьевщик с полудохлой кобылой, из ее ноздрей валил пар. Кобыла тащила телегу с грудой старых кресел-качалок и балясин. Но тут я услышала, как женщины на полотенцах пошевелились, и картинка распалась.

Мой пульс походил на капающий кран, а внутри у меня почему-то было холодно. Судовые двигатели так шумели, что подо мной дрожала скамья. Администратор говорил по громкой связи: “Вы бы сказали, что этот шарф действует на нервы, мадам? Что он выглядит скромно и несущественно?” Плитка посерела, когда я открыла глаза.

Ну и пекло.

Вдох через нос, выдох через…

Я обливалась по́том – почему-то холодным, – но в основном он скапливался в складочках под попой. Я попыталась сесть, и тут из меня выдернули все кости, они просто выскользнули из кожи – “Позвольте показать вам те, что «на каникулах», мадам. Мы разомнем все ваши больные места”, – а может, это я сама соскользнула со скамьи и упала на ковер – “Полно, милочка”, – а когда подняла голову – почему-то холодную, – надо мной стояла Дулси в полотенце и сжимала мою руку – “Вы без критики никак? Нет. Это призвание”, – и, промокая мой лоб прохладной тряпкой, говорила: “Я побуду с ней. Идите”.

Пот у меня между ног был тяжелым, холодным, со сладковатым душком. Я хотела ответить: “Нет, это дешевая вещица с рынка, даже не настоящий шелк”, но, похоже, язык не слушался. Похоже, я пробормотала что-то бессвязное. И Дулси зашептала: “Полно, милочка, твои работы станут лучше” – и промокнула мой лоб и крепче сжала мою руку. Потрогав живот, я ощутила, как он провалился и расплескался.

“Элли, не двигайся, слышишь?” – сказала Дулси и, сорвав с себя полотенце, прижала его к моим бедрам. Я не понимала. Почему это так важно? Меня больше не укачивало. “Лежи спокойно, – сказала Дулси. – Доктор скоро придет”. Она была щуплой, как цыпленок, старушка Дулси, но при этом удивительно сильной – “Упорства ей не занимать”, – и она не позволила мне потрогать то, в чем были мои икры и лодыжки. Я хотела ответить: “Она все равно не пользовалась этой кондитерской лопаткой”. Но своих слов я так и не услышала, а перед глазами возникло лицо незнакомого мужчины. Он сказал: “Мисс Конрой, я сниму это, хорошо?” И я почувствовала, как он разрезает мои купальные трусы по бокам, и увидела, как они шлепаются, красные и тяжелые, точно бахрома на швабре мясника, на качающийся под нами пол.

* * *

Еще одна комната, другой потолок. На корабле их много. Я в лазарете, у изножья кровати – доктор и медсестра с кислой миной. Во рту пересохло, губы саднят. Держать глаза открытыми трудно. Синие шторки вокруг кровати задернуты. Из руки торчит трубка, по которой в вену вливается что-то похожее на морскую воду, а тихие голоса, совещающиеся у меня в ногах, создают впечатление, будто я не до конца пришла в себя.

– Мисс Конрой, добрый вечер, – сказал доктор. Зайдя с правого борта, он застегнул у меня на руке манжету для измерения давления. – С вами произошла очень неприятная ситуация, но все будет хорошо. – Он представился (доктор Рэндалл) и сказал, что впервые совершает этот рейс в качестве судового врача. – Я думал, будет полегче, чем во флоте. Как же я ошибался.

Улыбнувшись, он начал сжимать и разжимать резиновую грушу, пока манжета не стала очень тугой, а рука ниже локтя не потеряла чувствительность, как и я сама. Подождав немного, он взглянул на прибор и кивнул.

– Уже лучше, – пробормотал он. Давление ослабло, пальцы начало покалывать. – Знаете, если бы вы кого-нибудь предупредили о своем положении, – продолжал он уже без тени юмора, – вам бы посоветовали в парилку не ходить. Вам ужасно не повезло.

Я не хотела ему возражать, к тому же во рту так пересохло, что язык едва ворочался.

– Хотите пить? – спросил Рэндалл, наблюдая, как я пытаюсь облизнуть губы.

Медсестра налила стакан воды и поставила его на столик возле кровати.

На вкус вода была как металл, но я жадно выпила все до последней капли.

Рэндалл теребил галстук.

– Мисс Конрой, вы понимаете, что с вами произошло? – спросил он.

Я ничего не ответила, и он покосился на медсестру.

– Ты знаешь, где находишься, милая? – спросила та.

– Кажется, да.

– И где же?

Часики, приколотые к ее переднику вверх ногами, сбивали меня с толку.

– На “Куин Элизабет”. В лазарете.

На их лицах отразилось облегчение.

– Хорошо, – сказал Рэндалл. – Это хорошо. – Он снова и снова поправлял галстук, все туже затягивая узел. – Думаю, операция не потребуется. Вы сами выделили много крови и ткани. На всякий случай мы продержим вас здесь до утра, а завтра вместе со всеми сойдете на берег. Но, если уровень жидкости в организме по-прежнему будет низким, никто вас отсюда не выгонит.

– Где Дулси?

– Извините, я не знаю, кто это.

– Миссис Фентон, – подсказала медсестра.

– Ах да. Кажется, она пошла переодеться. Если хотите, я кого-нибудь за ней отправлю.

Я кивнула.

– У нас завтра встречи в Нью-Йорке.

– Уверен, их можно перенести. Это не пустяк. – Он мягко посмотрел на меня и похлопал по ноге: – Я бы посоветовал вам пару дней отдохнуть.

И он скрылся за шторками.

Медсестра налила мне еще воды. Проверила мерно капающий раствор в трубке.

– Не переживай, зайка, – сказала она, потрепав меня по плечу. – У моей сестры это случилось на седьмом месяце. Такого даже врагу не пожелаешь, честное слово, но сейчас у нее уже двое, и с ними не было никаких проблем. Так что не волнуйся. Все образуется. Вот, держи, тебе надо больше пить. Ты же не хочешь торчать на этой посудине вечно?

* * *

Дулси так мучили угрызения совести, что она отказалась участвовать в финале турнира по сквошу и навестила меня дважды тем вечером и еще раз на следующий день. Уж лучше бы оставила в покое. В том, что случилось, я не винила ни ее, ни кого-либо еще, но она настойчиво возлагала ответственность на себя (“Не надо было отправлять тебя с ним в бар… Надо было лететь на самолете… Не надо было заставлять тебя идти в баню. О чем я только думала?”). Как же мне претила эта ее зацикленность на себе, будто от одного ее неверного шага пошатнется весь мир. Конечно, я была благодарна ей за моральную поддержку и за то, что она помогла мне в кальдарии. Но чем дольше я находилась в ее компании, тем труднее было не замечать, какая она пустышка, а мне не хотелось – вовсе не хотелось – портить с ней отношения.

Поэтому я ничего не сказала, когда она села у моей постели и принялась ворчать о том, какой наглец Уилфред Сёрл и что ноги его больше не будет в “Роксборо”: “Мне плевать, кто его дядя, пора уже научить его, как должен вести себя настоящий мужчина”. Вечером она принесла с собой несколько выпусков журнала “Лайф” и, вслух зачитывая подписи из фоторепортажей, отпускала снисходительные ремарки о людях на снимках. Она не упоминала о кровавых сгустках, выплеснувшихся из меня всего пару часов назад, о живом существе, которое я потеряла и к которому не знала, как относиться. Разумеется, ее вины тут не было. Затронь она эту тему, я все равно не стала бы слушать. Я еще не понимала, в чем мое горе – в том, что я эвакуировала из себя чужую жизнь, или в том, что сама вынуждена жить дальше. Чтобы Дулси поскорее ушла, я делала вид, что меня клонит в сон. Я не в силах была отвечать ни на какие вопросы и подолгу глазела в пустоту.

– Нет, правда, ты не волнуйся, – говорила она. – Знаю, мы все это твердим, и тебе, наверное, уже надоело, что с тобой так сюсюкаются, но правда, ты это переживешь. Все вернется на круги своя. Элспет, дорогуша, ты меня слушаешь? Пожалуйста. Не могу видеть тебя такой.

Эвакуировала. Именно так выразился врач. Чудовищный термин, напрочь лишенный сострадания, и все же он очень точно описывал, как я себя чувствовала долгое время после: так, будто я – это угроза, от которой надо сбежать. Неужели правда можно оплакивать то, чего никогда не желал? С одной стороны, я втайне мечтала избавиться от бремени Уилфреда Сёрла и раз или два прикидывала, способна ли я броситься с лестницы, чтобы все произошло. Разумеется, эти порывы заглушал другой голос, вещавший жалкие ценности, что ребенка надо вы`носить, полюбить и вырастить достойным членом общества назло отцу. Но факт остается фактом: я осознанно выбрала жар кальдария – это была не случайность и не оплошность, – наверное, поэтому я и впала в такой ступор, что не могла оторвать голову от подушки. У меня уже не получалось винить в своих бедах Уилфреда Сёрла. Я пошла на это осознанно, и не было мне прощения.

Видимо, Дулси рассказала Аманде Йеил, что я в лазарете, а может, новость дошла до Виктора другим путем. Так или иначе, вскоре после завтрака в последний день плавания он заглянул в мой зашторенный закуток с портфелем в руках.

– У меня для вас подарок, – объявил он, кладя на прикроватный столик незапечатанный конверт. Я сразу увидела, что в нем. – Необязательно открывать прямо сейчас, – добавил он, но я открыла.

Внутри лежала самодельная открытка с надписью “Поправляйтесь!” синим карандашом. На грязноватом рисунке был изображен Калл-Экс, пролетающий над небоскребами Нью-Йорка. На обратной стороне взрослой рукой было написано: “Ваш супердруг Джонатан”.

– Спасибо. Очень мило с вашей стороны.

– Это не моя инициатива. Честно говоря, я боялся, что открытка вас расстроит. Я долго думал, приносить ее или нет.

– Я рада, что принесли.

– Наш мальчик очень настаивал. Мэнди повела его в бассейн, чтобы чем-нибудь занять. Он умолял взять его с собой, но я решил хотя бы от этого вас избавить.

При мысли о том, чтобы снова поговорить с мальчиком о комиксах, я впервые за много дней ощутила подобие радости.

– Да нет, привели бы, я совсем не против.

– Он будет счастлив, что открытка вам понравилась. Сто лет над ней корпел. Можно?.. – Виктор указал на стул возле кровати и, не дожидаясь ответа, уселся и положил на колени портфель. – Надеюсь, вы не возражаете, что я вот так вот к вам пришел. Я слышал, вы приуныли, и просто… Просто хотел вас поддержать. Это нормально, что у вас сейчас подавленное состояние.

– Спасибо за участие, – сказала я и отвернулась – что угодно, лишь бы не видеть этот сочувственный взгляд. Я его не заслужила.

– Послушайте, – осторожно начал Виктор, – если я переступаю черту, так и скажите, но меня все утро беспокоила одна деталь.

Я молча повернула голову в его сторону.

– Вы пили болотную мяту, – сказал он. – От укачивания.

– Да.

– Хм-м… – Он забарабанил пальцами по портфелю. – А много?

– Господи, Виктор, я не знаю. Какая разница? – Я надеялась, что слегка обиженный тон мне удался.

– Просто есть мнение, что в больших дозах она обладает определенными побочными эффектами. – От его пальцев по кожаному портфелю шла рябь. – Мяту вам порекомендовала Дулси, но вот знала ли она об этом?

– Я уверена, что нет.

– Нет, разумеется, нет. Я не имел в виду… Неважно. – Он окинул взглядом комнату: – Неплохо у них тут все оборудовано.

– Это лазарет. Они всюду одинаковые.

– О, отнюдь. Видели бы вы, в каких палатах я проходил обучение.

Мы были совершенно одни. Виктор был единственным, кого я видела за последние двенадцать часов, не считая Дулси, врача и медсестры, и, думаю, он об этом догадывался.

– Виктор, если вы не против, я хотела бы отдохнуть.

Но он не собирался отвлекаться и никуда не спешил.

– Это абортивное средство, вот я к чему. Так, во всяком случае, считается. Этому нет медицинского подтверждения, и все же… – Поправив очки мизинцем, чтобы не сползали, он поднялся на ноги и так долго стоял у моей постели, что мне показалось, сейчас он поцелует меня в лоб. – Все утро это не давало мне покоя. Зачем вам пить болотную мяту? И как я раньше не заметил… – Он недоуменно рассмеялся. – Номер, который я вам дал, выкиньте его. Этот парень вам не подойдет. Слишком фрейдистский подход.

– Что?

– Я серьезно. – Он положил портфель в изножье кровати, щелкнул замочками и принялся рыться внутри. – Я хочу, чтобы вы записались ко мне, когда вернетесь в Лондон. Это займет время, но, думаю, я сумею вам помочь.

– С чем?

– У вас тревожная депрессия. – Он бросил на меня взгляд. – Я не о вчерашних событиях, а о том, что было до этого. Если вы не разберетесь со старыми бедами, то никогда не примиритесь со своей утратой. Я не желаю быть просто сторонним наблюдателем.

И он продолжил рыться в портфеле. Я будто снова оказалась на грязной кушетке в кабинете Генри Холдена.

– Я же сказала, не нужен мне психиатр. У меня есть живопись.

– Неужели?

– Извините, что лишаю вас работы, но я привыкла справляться с переживаниями именно так.

– И хорошо у вас получается?

– Не надо меня поучать.

Он покорно кивнул.

– Только в последнее время вы ничего не пишете или, во всяком случае, ничего не заканчиваете. Вы сами мне сказали. – Наконец он перестал возиться и захлопнул портфель. – Боюсь, визитные карточки у меня закончились. Придется так… – Он вырвал страницу из блока рецептурных бланков и протянул ее мне: – Надеюсь, вы отнесетесь к этому серьезно.

Д-Р ВИКТОР ЙЕИЛ, врач-психиатр, ЧККВ[37].

– Нельзя доверять человеку с буквами после фамилии, – сказала я. – Так говорил мой отец.

– Давайте так. – Виктор защелкнул портфель. – Если не начнете прыгать с небоскребов, я расскажу вам, что они означают. Ну что, могу я рассчитывать, что вы запишетесь на прием?

4

На фабрике моя мать каждое утро отбивала карточку на контрольных часах, а затем считала время до конца смены, когда можно будет отбить карточку снова. Окончив школу, она всю жизнь занимала одну и ту же должность, а ей уже было под шестьдесят, и если об удовлетворенности человека можно судить по тому, сколько он жалуется, то мама получала от своей работы огромное удовольствие.

На верфях “Джон Браун энд компани” мой отец ежедневно сдирал кожу на костяшках, проконопачивая суда с мужчинами, которые были ему как братья, – с теми, кого он приглашал за наш обеденный стол, кому одалживал наши сбережения на черный день. Он стер каждый позвонок в спине, сломал несколько ребер, заработал “расколотую голень” и все равно трудился сквозь боль, из смены в смену, за ничтожную плату, без гарантий на будущее.

Я никогда не смогла бы объяснить родителям, как меня восхищает их упорство. Они в поте лица трудились ради чужого блага, понимая, что этот труд никто не заметит. Отец никогда не пересекал океан на судне, которое построил с товарищами, да не очень-то и хотел: по его разумению, покидая верфь, корабли погибали. Мать никогда не ходила по рядам в универмагах, где продавались ее швейные машинки, зато приносила домой коробки бракованных иголок – подшивать занавески и платья соседским девочкам для первого причастия.

Трудно сказать, сколько решимости я унаследовала от родителей. Иногда я ощущала в себе отцовскую энергию и, не замечая ничего вокруг, не отходила от мольберта по многу часов. А иногда с маминой стойкостью не позволяла улизнуть хорошей идее, даже если приручать ее приходилось несколько недель.

Вот только в искусстве упорство не замена вдохновению. Радостное волнение вмиг оборачивается растерянностью, стоит только ему позволить, и никто не поможет тебе вновь разобраться, что к чему. Талант, подобно тросу, утонет в беспросветных глубинах, если ослабить хватку, но стоит сжать слишком сильно, и тебя тоже потянет ко дну.

К началу лета 1960 года у меня не осталось ни одной убедительной причины писать, разве что зыбкая надежда, каждый день в шесть утра поднимавшая меня с постели и заставлявшая попробовать снова. Стряхнуть неудачу помогут лишь настойчивость и усердие, говорила я себе, а если я изменю своим правилам, то лишу себя шанса на успех. И я продиралась сквозь ломоту, как продирался бы мой отец, безропотно, хоть мои руки и разучились выражать то, что я хотела. К каждому холсту я подходила, как прежде – без четких представлений, с одним только желанием писать, – и раз за разом заходила в тупик.

Задача художника – придать очертания незримому, выразить эмоцию скопищем жестов, интуитивно, обдуманно, незапланированно. В творческом акте есть и произвольное и предопределенное, и хаос и расчет, но, если разум будет слишком часто вмешиваться в дела сердца, работа застопорится. Нельзя контролировать творческий процесс. Сколько бы вы ни старались, сколько бы ни запугивали краску, пытаясь подчинить ее своей воле, вы лишь вытрясете из нее всю жизнь. А когда заметите, что перестали выражать чувства и начали просто конструировать их, лучше уж сразу идите в фальсификаторы или посвятите себя реставрации музейных шедевров. Не то появится соблазн повесить свои жалкие потуги на стену и, видя фунты там, где должен быть смысл, провозгласить: “Сойдет и так”. Сопротивляйтесь этому соблазну всеми фибрами души.

И в Нью-Йорке, и после я изо всех сил старалась следовать этим принципам. Я днями напролет сидела у окна гостиничного номера на Шестой авеню, разглядывая сетку города с тридцать пятого этажа и срисовывая узоры дремучих, обманчивых улиц и полированную мертвенность архитектуры. Я заполнила оба блокнота, которые взяла с собой, изрисовала всю бумагу в номере и даже пустые страницы в конце “Непочетного места”. Конечно, я была бы не прочь выйти на улицу и погулять по городу, понять его, как научилась понимать и ценить тайны Лондона, но что-то всю неделю удерживало меня в четырех стенах – тревога, сжимавшая мне горло, когда я красилась перед зеркалом в ванной, стыд, щипавший мне глаза. В первое утро я встала с постели и оделась, но не смогла переступить порог. На следующее утро я дошла до середины коридора и запаниковала; когда послышались голоса других постояльцев, у меня участилось дыхание и задрожали колени, и, хватаясь за стены, я вернулась в номер. Я пока не могла находиться среди людей, а город просто кишел незнакомцами.

Когда мы с Дулси ехали в такси от пристани до отеля, я так остро ощутила уличную энергию Нью-Йорка, что потеряла дар речи. Мы словно оказались в эпицентре возможностей, на клочке земли, где все, что мне было дорого, – искусство, полет фантазии, свобода выражения – существовало в тени всего, чего я боялась, – корпораций, давления, закона джунглей. Джим не выдержал бы суеты и буйства этого города, его безжалостности и устремленности вверх, и, поняв это, я лишилась последних крупиц воли. Нью-Йорк без Джима Калверса меня не интересовал. Как только портье проводил меня в номер, я дала ему доллар, отослала его и заперла дверь. Вечером я должна была присоединиться к Дулси и Леонарду Хайнсу за ужином в “Дельмонико”, но я отпросилась – и в следующие два вечера тоже. В конце концов встреча была назначена в ресторане отеля, за завтраком, но беседа не клеилась и никто якобы не замечал, как я вспотела и что заварочный чайник трясется у меня в руках. Леонард Хайнс представился словами:

– Ди-Ди сказала, вы ее девочка, почти наверняка. Надеюсь, она не ошиблась. Я видел парочку ваших работ, они… любопытны. И все-таки: куда вы смотрите сейчас? В каком, так сказать, направлении движетесь?

Я промокнула стол салфеткой и ответила:

– Пока не знаю. Надеюсь, в хорошем. – А затем повернулась к Дулси: – Я бы хотела завтра полететь на самолете, ты не против?

– Ну, если тебе так удобнее. У Элспет выдалось не очень гладкое плавание, – объяснила она растерянно щурившемуся Леонарду. О моем кратком пребывании в лазарете не было сказано ни слова, как и о том, почему я туда попала: кровавые эвакуации посреди открытого моря – неподходящая тема для делового завтрака.

– Я попрошу свою секретаршу, она все устроит, – сказал Леонард. – У нас отличная договоренность с “Пэн-Эм”[38].

– Значит, домой я поплыву одна, – сказала Дулси. – Прекрасно.

Я поблагодарила их и принялась ковырять свои блинчики. Беседа зашла о младшей дочери Леонарда – та только что поступила в Рэдклифф на историю искусств, чем он “бесконечно гордился”. Знай я, что это один из самых престижных женских колледжей Америки, я бы, может, изобразила восхищение, но я была уверена, что “Семь сестер”, о которых без конца толкует Леонард, – это район на севере Лондона, куда я однажды ездила на автобусе покупать у беззубой старухи подержанный граммофон. Было очевидно, что Леонарда я нисколько не впечатлила, и Дулси, раздосадованная моим молчанием, метала через стол укоризненные взгляды. “Больше никогда так меня не позорь, – сказала она в лифте. – Могла бы хоть сделать вид, что тебе интересно”. Встреча обернулась фиаско, но мне было все равно.

Вернувшись в Килберн, я расчистила место в мастерской и загрунтовала стопку холстов – таких больших, какие прежде не использовала. Нью-йоркские наброски я приклеила на обои возле кровати, чтобы черпать из них вдохновение. Я заказала пару коробок масляных красок на дом и купила в лавке на углу сухое молоко, печенье, овощные и мясные консервы и грибной суп в банках с запасом на несколько недель. Меня снова тянуло к холсту, и я ухватилась за этот порыв.

Покинув прибежище гостиницы, я укрылась у себя в мастерской и выходила только в вестибюль за почтой. Я не видела никого, кроме соседей снизу – доброй старушки, руководившей театром, и ее мужа. Солнце за шторами всходило и заходило (я прибила их к оконной раме, потому что в мягком ламповом свете было легче сосредоточиться). Я жила без сна, в одной комнате, открывая окно только на кухне, чтобы выпустить испарения скипидара и застарелый тельный душок (мылась я каждый вечер, но в промежутках так обильно потела, что одежда быстро стала твердой и желтой). Волосы постоянно лезли в глаза, поэтому я обрезала их кухонными ножницами.

Что же я писала? Знаю только, с какими намерениями я начала и чем все закончилось.

Я надеялась передать некую абстрактную идею кальдария, разобраться в своих чувствах по поводу того, что произошло. Но фигуры, которые я поместила на холст, выглядели слишком отточенно, слишком буквально, и, соскоблив их, я попробовала снова, но вскоре обнаружила, что пишу все те же лица, только без былой притягательной мрачности. Я снова соскоблила их и замазала грунтом. Чем дольше я корпела над этими фигурами, тем больше в них было фальши: кальдарий был изображен так, будто я отстраненно смотрю на него сверху, стервятником паря над своим телом, но в основном я видела его с пола. Тогда я добавила скошенный дверной проем и размытую плитку на заднем плане, а потом перемудрила и вписала туда солнечное поле с колесом обозрения и кобылой старьевщика. Никакой целостности. Вся сцена вышла вымученной и невнятной, но я решила и дальше развивать идею: вдруг получится? Игнорируя чутье, я настолько скрупулезно направляла краску, что перестала чувствовать полотно.

Так я писала неделю за неделей, и все впустую. Каждую начатую картину я переделывала, соскребая с холста краску и заново его грунтуя, накладывая все новые мазки слой за слоем, слой за слоем. Под тяжестью материала холсты деформировались и опрокидывались. Я выжала всю краску из тюбиков до последней капли. В какой-то момент мне надоели мои кисти, и, бросив их в мусорную корзину, я принялась работать ножом для масла, размазывая и разглаживая все, что еще не высохло. Мебель постепенно обросла цветной коркой. Пришлось скатать ковер в спальне, чтобы еще больше не заляпать его краской, и вскоре каждая половица была покрыта липкой смесью льняного масла и воска. По всей мастерской в банках из-под супа подрагивала мутная влага. Моя одежда напоминала военный камуфляж. Столько трудов, и ни крупицы того, на что я надеялась. А хуже всего – работала я без азарта.

Затем однажды вечером – так поздно, что уже закончились передачи по радио, – позвонила Дулси и объявила, что скоро приедет. Она переживала, что со дня возвращения в Лондон ничего от меня не слышала, и поинтересовалась, обдумала ли я ее предложение. Я не помнила, чтобы она что-то мне предлагала, и, стараясь выиграть время, попросила ее заехать в субботу. По правде говоря, я не имела понятия, какой сейчас день. Она сказала:

– Дорогая, но суббота сегодня.

Я была так недовольна своими работами, что стыдилась показывать их даже Дулси. Но нельзя, чтобы она решила, будто я впустую провела несколько недель взаперти. Поэтому, услышав звонок, я ее впустила, и миг спустя на лестнице зацокали каблуки. Я посмотрела в глазок: на ней была меховая накидка, хотя, если верить радио, весна выдалась теплая. Когда я открыла дверь, Дулси отшатнулась, будто ее сдуло порывом ветра. Наверное, видок у меня был что надо.

– У-у… Случай серьезный.

– Чайник на плите, – сказала я, пропуская ее внутрь.

– Я ничего не буду, спасибо. Я к тебе заскочила по пути на суаре. Внизу меня ждет такси. – Она еще на лестнице сняла перчатки, но, увидев, в каком состоянии моя квартира, натянула их обратно. – У тебя все нормально? – спросила она, окидывая меня взглядом. – Ты исхудала. Трудишься не покладая рук?

– Можно и так сказать, – ответила я. Тут захрипел чайник, и я пошла на кухню.

– Было бы неплохо, если бы ты иногда брала трубку, – крикнула Дулси. – Просто чтобы я была в курсе событий. Ты знаешь, я люблю держать дистанцию, но прошло уже несколько месяцев… Господи, сколько же тут банок из-под супа. Ты только им и питаешься? На одном “Хайнце”, девочка моя, долго не протянешь.

Я хлопотала на кухне.

– Ну прямо уж несколько месяцев.

Я неаккуратно налила заварку, и в кружку попали чайные листья. Я все равно добавила туда три ложки сухого молока.

– Дорогая, сейчас конец июня. А в последний раз мы разговаривали в марте. (Повисла пауза.) О волосах даже спрашивать не буду. Но ты бы хоть окно открыла. Здесь настоящий террариум.

Я так устала от ее голоса – и еще больше от того, как она со мной разговаривала.

– Ну, – сказала она, когда я вернулась из кухни. – Где они?

Я отхлебнула чаю. Он был гадким и скрипел на зубах – не утешение, а наказание.

– Кто “они”?

– Не строй из себя дурочку. Полотна. – Она обвела рукой беспорядок в комнате, забрызганные стены, обломки деревянных реек. – Здесь куча подрамников, но ни одной картины. Где ты их прячешь?

– Я храню их у Джима в мастерской. Чтобы место не занимали.

– А-а… – Она стиснула пальцами переносицу и прикрыла глаза. – Я думала, Макс уже давно ее кому-то сдал. – Тут ее внимание привлекло что-то у меня за спиной. – Должно быть, ты их прямо штампуешь. Здесь точно ничего нет? А те наброски на стене?

– Там не на что смотреть. Ну, пока что.

– Хорошо. Я тебя понимаю. – Она развернулась ко мне: – А что у нас с январем? Как думаешь, успеем? Я поставила тебя на четырнадцатое, но, если тебе нужно больше времени, я заполню это окно кем-нибудь другим.

– Решай сама. – Я уже давно забыла, что мы выбрали дату.

– Ты ведешь себя странно, – сказала Дулси.

– Правда?

– Слишком покладисто.

– А, ну давай тогда ты вернешься на улицу, а я не буду тебя пускать.

– Так-то лучше, – улыбнулась она. И, перешагнув через груду жестянок из-под супа, пошла изучать пустые подрамники в дальнем конце комнаты. Я знала, что от ее острого взгляда не ускользнут махровые полоски на рейках – кромки бывших полотен. – Ты срезала холсты с подрамников? Зачем?

– Чтобы везти в автобусе.

Она была проницательной женщиной, старушка Дулси, и не верила людям на слово, даже если сомневаться не было повода. Это и делало ее такой хорошей галеристкой и такой невыносимой подругой.

– Элспет, дорогая, послушай меня внимательно, – сказала она с материнской заботой. – Не запускай все так, ладно? – Она снова обвела мастерскую рукой. – Да, на корабле с тобой случилось ужасное несчастье, и лично я буду корить себя за это всю жизнь, но не позволяй себе разваливаться на части, слышишь? Я не хочу, чтобы ты хоронила свой талант из-за первого попавшегося смазливого идиота.

– Я не понимаю, о чем ты, Ди-Ди.

Это обращение пришлось ей не по вкусу.

– Давай начистоту. – Она сомкнула кончики пальцев. – Хочешь запираться в мастерской, я не возражаю. Напротив, я тебе аплодирую. Но если ты недовольна своими работами, отложи их. Давай поместим их в архив. Не закапывай себя в яму, из которой потом не выбраться. Понимаешь, о чем я? Хочешь сделать перерыв – пожалуйста, я даже готова платить тебе небольшие отпускные, пока ты будешь осматривать дом Ван Гога или куда ты там соберешься. Но, бога ради, не срезай полотна с подрамников, не веди себя как дура и меня за дуру не держи. Тебе может казаться, что так ты себя защищаешь, остаешься верна своим принципам, называй это как хочешь, но поверь мне, дорогая, твое искусство просто пропадает зря. Я говорю это ради твоего же блага. – И она снова улыбнулась, будто желая меня успокоить. – Ты еще молода. У тебя вся жизнь впереди. Давай пока не будем метить в величайшие художники на свете. Чтобы сделать карьеру в живописи, нужны долгие годы, и не все рождены для величия. Просто оставайся собой, и все будет хорошо.

* * *

В душу западают именно непрошеные советы, слова, сказанные под видом доброты. Лучше бы я тогда не слушала Дулси, а заткнула уши, ведь я была еще слишком хрупкой и наивной, чтобы ей перечить. В то время в Лондоне одно ее слово могло принести художнику как признание, так и забвение, а с ним и безденежье, а я знала, что без мягкой прослойки роксборовских денег долго не протяну. Мастерская была для меня всем, и я очень боялась ее потерять. К тому же мне претила сама мысль, чтобы снова искать деньги на материалы, еду, газ, воду, арендную плату, сама мысль об этих тривиальных хлопотах, которые забивают голову и душат воображение.

– А почему ты считаешь ее совет таким уж плохим? – спросил Виктор Йеил. – Похоже, она просто пыталась ослабить давление.

Он сидел в кресле с замшевой обивкой, ноги скрещены, ручка наготове, чтобы записать мой ответ. Всякий раз, когда я останавливалась на полуфразе, он задавал такие вот уточняющие вопросы, приглашая меня пояснить очевидное. В этом и заключалась разница между его миром и моим: в искусстве лучше ограничиваться намеками, пусть зритель сам вкладывает в картину смысл; в рациональной психотерапии все надо объяснять простейшими словами. Лишь спустя несколько сеансов я смогла к этому привыкнуть.

– Потому что, – ответила я, – надо к чему-то стремиться. Если ты не хочешь стать лучшим в своем ремесле, какой тогда смысл? Если ты стремишься к величию, но раз за разом оступаешься, пускай. У тебя хватило смелости попробовать. В такой неудаче есть благородство. Но что благородного в том, чтобы довольствоваться посредственностью? Так в любой профессии: будь я дантистом, я бы из кожи вон лезла, лишь бы стать лучшей в своем деле, и не остановилась бы, пока себе бы этого не доказала.

– Ты правда так на это смотришь? – спросил Виктор.

– Я только что все тебе объяснила.

Виктор испустил свой фирменный снисходительный вздох.

– “Пока себе бы этого не доказала”.

– Да.

– Интересное уточнение, не находишь?

– Да нет, в общем.

Он что-то записал.

– Пожалуйста, перестань вертеться, – попросила я, держа кисть над альбомом. – Когда ты делаешь пометки, у тебя наклон головы меняется. И на нее по-другому падает свет.

– Постараюсь не двигаться.

– Вот и хорошо. Иначе на портрете получишься странно.

– Я всегда получаюсь странно. – Виктор занял прежнее положение. – Как ты считаешь, есть что-то конкретное, что ты хотела бы себе доказать с помощью живописи?

– Не знаю. Возможно.

– Попытайся это описать.

– Ну я не знаю, Виктор. Зависит от картины.

– По-моему, ты уклоняешься от ответа.

– Какая проницательность.

В кои-то веки он не попытался вывести меня на чистую воду.

– Ладно, вернемся к этому потом. – Он снова черкнул что-то в блокноте. – А какие чувства вызывает у тебя то, что ты пишешь сейчас?

Я ткнула кистью в размякший квадратик красного кадмия.

– Эта ерундень? – Тон нужно было сделать посветлее. Я смешала краску с капелькой воды на откинутой крышке коробки. – Трудно сказать.

– Пожалуйста, попробуй.

Я не поднимала головы от альбома. Красным кадмием точечно прошлась по ковру со странными узорами, висевшему у Виктора за спиной, добавила алых бликов на окнах и стеклянной поверхности стола.

– Честно? Наверное, это самая скучная вещь, какую я когда-либо писала, и я бы с удовольствием сожгла ее перед уходом, чтобы никому никогда не пришлось на нее смотреть.

– Понятно, – сказал Виктор, делая пометку. Затем скрестил руки на груди. – Я спросил о твоих чувствах, а ты обрушила на меня тираду. Не хочешь отвечать искренне, давай тогда разойдемся по домам.

– Перестань двигаться. Ты портишь композицию.

Виктор откашлялся.

– Элли, давай уже посерьезнее.

Я швырнула альбом на пол:

– Ну ладно. – Краска еще не высохла и от удара потекла: паутинка прожилок от центра рисунка к краям. – Если ты о тревоге, нет, я ее не испытываю, да и с чего бы. Я могу весь день малевать такие вот картинки как раз потому, что это не более чем малевание. Эмоциональной связи с процессом тут нет. Ты только не обижайся, но нарисовать тебя акварелью на скорую руку – это никакая не заслуга. Во всем этом упражнении просто нет смысла.

– Но ты же пишешь. А это чего-то да стоит.

– Я вижу, чего ты хочешь добиться. Правда. Но с этим портретом как со всем, что я в последнее время стряпаю для Дулси, – я могу его закончить, и ты можешь повесить его на стену и говорить, что это моя работа, но от меня в нем ничего нет. Это не искусство, это просто декор.

– Можно взглянуть?

Я пожала плечами.

Виктор встал с кресла, размял ноги и поднял с пола альбом. Работа заняла у меня меньше двадцати минут. Он задвинул очки на переносицу, поднес рисунок к свету и принялся молча изучать, словно пытаясь установить подлинность давно утерянной реликвии. Затем сказал:

– Если это декор, значит, я плохо разбираюсь в искусстве. Можно я оставлю его себе?

– Да забирай. – Я протянула руку: – Пара сотен – и он твой.

– Оплата услугами психотерапевта.

– Вот жмот, – сказала я, и он позволил себе смешок.

Усевшись в кресло с портретом на коленях, он несколько секунд любовался им, а затем повернул ко мне:

– Почему ты нарисовала меня именно так, если не секрет?

– У меня не очень получаются лица.

– Элли, посерьезнее… Пожалуйста.

Я ходила к Виктору уже полгода. Мне стоило титанических усилий просто записаться на прием и еще большего труда – прийти на первый сеанс. Но я это сделала – в надежде сохранить хоть частичку себя прежней, а Дулси с радостью взяла расходы на себя. Когда я сказала, что хочу пойти к психотерапевту, вместо того чтобы сделать в работе перерыв, она откликнулась на мое предложение с ожидаемым энтузиазмом: “Ой, конечно-конечно… Замечательная идея. Ты уже выбрала к кому?” Я объяснила, что смогу довериться только Виктору Йеилу. “Ну, раз тебе это нужно, – ответила она. И следом: – Значит, январь еще в силе?” Раз уж я решила поступиться своими принципами, чтобы умилостивить “Роксборо”, почему бы не извлечь из этого пользу, подумала я, к тому же Виктор был так уверен, что сумеет мне помочь.

Его контора находилась на четвертом этаже георгианского дома на Харли-стрит. Обстановка там была довольно казенная: обшитая дубовыми панелями приемная с мешаниной разномастных стульев, а позади стола секретарши – дверь в величественный кабинет Виктора, где препарировались все мои проблемы. Я знала, что он очень гордится своим кабинетом. Бордовый ковер, комод красного дерева (загораживающий почти весь свет из большого окна), мягкая мебель с замшевой обивкой, сдвинутая аккуратной буквой Г. Между диваном и креслом Виктора – низкий кофейный столик с шахматной доской, резные мраморные фигурки расставлены по местам. На книжных полках собраны редкие тома и таинственные чужеземные артефакты, на стенах висят тусклые литографии, а по соседству с ними – два туземных ковра и многочисленные дипломы об образовании с золотым тиснением. Зная, как дороги Виктору все эти детали, я включила их в портрет.

В начале сеанса он вручил мне базовый набор акварельных красок, кисть и банку с водой. “Если ты не против, сегодня мы попробуем кое-что новенькое. – И он предложил, чтобы весь следующий час, пока мы будем беседовать, я рисовала его портрет. – Я сяду где обычно и постараюсь не двигаться, а ты рассказывай и работай. Посмотрим, что из этого выйдет”.

И вот теперь он держал в руках готовый рисунок и просил его логически обосновать. Я не знала, с чего начать. В психотерапии многое приходилось делать наугад – все равно что водить мокрым пальцем по ободку бокала, снова и снова, пока не добьешься звуков, которые можно назвать музыкой.

– Самое удивительное в том, – сказал он, – что на этом портрете меня даже нет. Почему?

Я и правда намеренно убрала Виктора с картины. К акварели прилагалась баночка маскирующей жидкости, и, прежде чем писать красками, я замазала его силуэт. Заполненность кабинета была передана в размытых деталях, вплоть до далеких крыш в окне у Виктора за спиной, до заснеженной ленты Харли-стрит, но сам Виктор был лишь белой дырой на бумаге, формой без содержания.

– Но все равно понятно, что это ты, – сказала я.

– Так ты меня видишь, Элли? Пустая скорлупка? Безликая фигура?

– Нет. Ну что ты несешь. Я написала тебя так, потому что… – Я запнулась. Как объяснить, откуда мне в голову пришла эта идея? Я попыталась, но вышло неубедительно: – Не знаю, я просто подумала, что так будет интереснее. Разумеется, я вижу в тебе личность. Скажешь тоже. Для меня все люди личности.

– А ты не заметила никакой связи между этим рисунком и своей жизнью в целом? Отсутствие и тому подобное?

– Ладно. Тут ты меня подловил. Я думала вовсе не о тебе, а о Джиме.

– Я не об этом.

– Я знаю, к чему ты клонишь. И мне все еще трудно обсуждать эту тему.

– Хорошо. Пока обойдем ее стороной.

Я фыркнула.

– Я просто пыталась быть чуть менее заурядной. Я не хочу трактовать все буквально – в этом и была проблема Джима. У него были хорошие идеи, но он не давал себе их исследовать.

– Мы здесь не о проблемах Джима разговариваем.

– Без разницы. Все равно, по мнению некоторых, я недостаточно абстрактна.

– Кто тебе это сказал? Что ты недостаточно абстрактна.

– Это были не слова, а скорее намек.

– Чей намек?

– Несколько месяцев назад была одна важная выставка, в КОХБ[39], – как можно непринужденнее сказала я. – “Ситуация”. Так она называлась. Ты, наверное, слышал.

Виктор помотал головой:

– Я редко выхожу в люди. Разве что в сквош-клуб.

– В общем, Дулси вознамерилась включить туда одну мою работу. Диптих, который я написала в прошлом году. Но они отказались.

– Почему?

– Есть у меня подозрения.

– Какие?

– Неважно. Размах им понравился, но, похоже, картина показалась им слишком фигуративной. Они сказали, что отсылки к горам – это довольно прозрачно, а их интересует немного другое.

– И что же?

– Наверное, чистая абстракция. Не очевидное изображение действительности, а просто жест.

– Ясно. – Виктор все еще держал портрет обеими руками, но по тому, как он кивнул, я поняла, что ему не терпится сделать пометку в блокноте. – И тебе было неприятно?

– Поначалу да. Кому нравятся отказы? – Я разгладила складки на юбке и поглядела в окно. В стекла бились снежинки. – Ты смотри-ка, на улице настоящая метель.

– Но теперь ты относишься к этому иначе? – уточнил Виктор. Его профессионализм порой действовал на нервы: увиливать от больной темы мне не разрешалось.

– Да, теперь все гораздо хуже, – улыбнулась я. – Знаешь, Николсона с Лэнионом[40] тоже не включили в экспозицию. И многих других, кого, на мой взгляд, следовало взять. Так что с отказом я примирилась довольно быстро, они неизбежны, и к ним просто надо привыкнуть. Но потом я увидела саму выставку.

– И она не оправдала твоих ожиданий?

Я изумленно уставилась на него:

– Иногда, Виктор, ты будто вообще меня не слушаешь.

Он положил альбом на подлокотник и бросил взгляд на часы у себя на запястье.

– Выставка удалась, но ты в каком-то смысле испытала неудовлетворение.

– Во всех смыслах! – Я вскинула руки. – Я стояла в окружении этих выдающихся работ, раздвигающих границы возможного, и все, о чем я могла думать, – это груда мусора у меня в мастерской. Мне стало стыдно, если тебе так интересно. Потому что эти художники такие смелые, а я всеми силами стараюсь быть заурядной.

– Опять это слово, – сказал Виктор. – Ты часто его используешь.

– Могу говорить “обычной”. “Второстепенной”. “Посредственной”.

Он вяло хмыкнул.

– Давай вернемся к твоим полотнам для январской выставки. Ты говорила, что работаешь на автомате, без души.

– Да. Боже. Сколько раз мне это повторять?

Не реагируя на мой выпад, он потянулся к блокноту:

– И меня ты написала так же?

– Да.

– Но это неправда, Элли. Ты же сама сказала… Секунду, не хочу перевирать… – Склонившись над блокнотом, Виктор пролистал его одной рукой. – “Я просто пыталась быть менее заурядной. Не такой буквальной”. Разве это не твои слова?

– Ну я же не знала, что ты будешь все под диктовку записывать. У нас тут теперь судебное заседание?

Виктор откинулся на спинку кресла и сбавил обороты.

– Я к тому, что этот портрет никак нельзя назвать заурядным. Во-первых, меня на нем нет. Необычно, ты не находишь?

– Смотря с чем сравнивать.

– Ладно. Это логично. Я не искусствовед. Но время засекать я умею: восемнадцать минут, сорок одна секунда. Вот за сколько ты его написала. И, пока работала, не подавала никаких видимых признаков тревоги. Поэтому я и задумался: может, дело не в самом акте письма, как мы полагали, а в чем-то другом?

– Например?

– Не знаю. Надо будет обсудить это подробнее, но не волнуйся, ответ найдется. А пока лучше тебе и дальше принимать тофранил. Похоже, он помогает. Если ты, конечно, не возражаешь.

Тут мне нечего было ответить.

– Вот и хорошо. – Виктор сделал последнюю пометку. – Сегодня мы далеко продвинулись.

* * *

В январе я с трудом заставила себя держаться от “Роксборо” подальше. Развеску я благополучно пропустила, предоставив упорядочивать мои невразумительные полотна Дулси и ее помощникам. Четырнадцатого, в день закрытого показа, я осталась дома, зная, что в противном случае придется позировать перед камерами рядом со своими кошмарными творениями и весь вечер давать интервью об авторском замысле (который отсутствовал). Но в последующие недели, тихими вечерами, меня так и подмывало зайти в галерею, чтобы взглянуть на полотна in situ[41]: вдруг в новом контексте они реабилитируются?

Накануне закрытого показа Дулси попросила меня утвердить текст каталога. Вступительное слово заказали Кену Мюрхеду, писателю и моему земляку, хвалившему мою прошлую выставку со страниц “Телеграф”. О моих работах он отозвался так:

<…> эти приглушенные, глубокомысленные полотна знаменуют разрыв с ее ранней энергичной манерой письма и свидетельствуют о зрелости ее таланта. Взяв за основу этюды, выполненные с фиксированного ракурса, Конрой изображает Нью-Йорк созвездием крошечных людских действий в замедленном темпе. Сумбурное и лихорадочное в ее работах становится спокойным, безмятежным. Взгляд на жизнь с высоты звезд.

Язык этого абзаца гипнотизировал, но я сопротивлялась. Мюрхед явно не заметил, какая апатия пронизывает каждое полотно, как небрежно я подошла к работе, как расчетливо позволила вынести картины из студии, одну за другой, точно туши с бойни. И тут я осознала, что мы с Кеном Мюрхедом суть одно и то же: фактотумы, что кормятся за счет халтуры. Я одобрила текст и отправила его Дулси без комментариев, решив, что никто не воспримет эту белиберду всерьез. После закрытого показа она позвонила: “Кен расстроился, что ты не пришла. Он сказал, что никогда в жизни так сильно не хотел познакомиться с художником. И это он еще не знает, какая ты симпатяга. Надо вас свести. По-моему, он больше не женат”.

Чего я не ожидала, так это последовавшего переполоха. Рецензенты расточали похвалы еще щедрее, чем Мюрхед: “ошеломительно”, писали они; “бесподобно”, “ослепительно”, “пронзительно и смело”, – а публика приняла эти невежественные отзывы за чистую монету. В “Роксборо” хлынул такой поток посетителей, что галерея вынуждена была продлить часы работы. Явись я туда в один из тех тихих январских вечеров, пришлось бы стоять в очереди у входа. Все это я узнала от Дулси, когда она заехала ко мне с Максом Эвершолтом и бутылкой шампанского, уже початой, в один из последних дней работы выставки.

– Кто-то же должен отпраздновать твой успех, – сказала она, – раз сама ты не хочешь.

Пришлось достать из кухонного шкафчика три бокала и отмечать свои так называемые достижения в разрухе мастерской. Макс спихнул с дивана гору тряпья и сел. С нашей последней встречи он еще больше облысел, но все так же возился со своей шевелюрой.

– Для меня уже все мастерские сливаются в одну, – сказал он, оглядываясь по сторонам. – Но теперь ты можешь подыскать себе местечко побольше.

– Мне и тут хорошо, – сказала я, делая притворный глоток.

– Ей и тут хорошо, – сказала Дулси. – Не надо тратить ее деньги.

Она приволокла с другого конца комнаты стул и вытерла сиденье рукавом пальто.

Мы чокнулись пыльными бокалами, и, как обычно, рулить беседой я предоставила им двоим. Какое-то время они обсуждали выставку и как быстро все разошлось, затем от цифр и “следующих шагов” перешли к предметам поинтереснее.

– А в промежутке можно заняться тем небольшим заказом для обсерватории, – сказал Макс, откинув волосы назад. – Пока мы не настроили планов за океаном.

Я не знала, какая у Макса Эвершолта доля в моей выручке, но разговаривал он так, будто по-прежнему принимал в моей карьере самое деятельное участие.

Дулси пояснила, что три картины с выставки купил архитектор по имени Пол Кристофер. Ей удалось побеседовать с ним на закрытом показе.

– Кстати, это хороший друг Кена. Так мы и заговорили на эту тему… Кен спросил, где он планирует повесить картины, а Пол ответил: “У себя в кабинете, если хватит места”. Я ему говорю: “Будь у вас контора побольше, могли бы купить еще три”, а он мне: “Это не помешает мне сделать у вас заказ”. – По словам Дулси, этому архитектору поручили спроектировать новую астрономическую обсерваторию в Озерном крае. – По-моему, она связана с одним из тамошних университетов… Кажется, с Даремом, он сказал… Но финансирование там частное. Ты сама знаешь, как это устроено: какой-то богатый идиот игрался в детстве с телескопом, а теперь в его честь называют обсерваторию. В общем, она уже почти достроена, и наш друг Кристофер хочет, чтобы ты расписала стену в научном центре.

– Загвоздка только в одном, – вставил Макс. – Кто на нее смотреть будет в этой глуши?

– Не знаю. Студенты и ученые, наверное. Для кого-то же эту обсерваторию построили. – Дулси разглядывала ногти, вместо того чтобы смотреть мне в лицо, хотя прекрасно знала, как меня это раздражает. – Кристофер хочет сделать акцент на вестибюле, а твои работы потрясли его до глубины души. Я спросила, какой у них бюджет, и он сказал, что разгуляться можно. Я бы на твоем месте подумала.

Если человек настолько неразборчив, что ему понравились мои нью-йоркские картины, вряд ли он хороший архитектор, заключила я и отмела предложение о встрече. “Ладно, – ответила Дулси. – Мое дело – сказать”. Но с каждым днем мысль вернуться к монументальной живописи казалась все привлекательнее. Я много думала о накале своих студенческих работ, выполненных на верхнем этаже Школы искусств Глазго, о бесстрашии образов, которые создавала у Генри Холдена, о том, смогу ли хотя бы частично вернуть этот дух. Когда я позвонила Дулси и сообщила, что согласна, она не удивилась.

5

Эскизы панно для научного центра Обсерватории Уилларда были представлены в апреле 1961 года и в том же месяце одобрены. Встречаться с архитекторами в бюро на Монтегю-стрит я ездила всего раз. Они показали мне свои первые эскизы, рассказали, как менялся их замысел, затем по фотографиям и макетам объяснили, каким видят интерьер, упорно именуя это “техзаданием”. Вестибюль оказался не столь просторным, как я надеялась, но, обсуждая проект с Полом Кристофером, я поняла, что у нас сходные представления о задачах панно в этом пространстве. Худощавый, с тихим голосом, Кристофер был неуклюжим и рассеянным: стукался бедрами об углы столов, когда водил меня по конторе, и прямо во время беседы вытащил из правого уха сгусток серы. Несмотря на то что он купил три самые слабые работы на моей выставке, он довольно тонко чувствовал искусство, и наши вкусы во многом совпадали: он тоже скептически относился к идеалам Ле Корбюзье, а скульптурам Модильяни предпочитал Бранкузи, и, как и мне, ему понравились чисто абстрактные полотна на недавней выставке в КОХБ. Все в этом проекте было как надо. Я поставила лишь одно условие, и Пол Кристофер на него согласился: писать я буду у себя в мастерской, на нескольких холстах, которые потом установлю на стене. “Делайте, как считаете нужным, – ответил он. – Я так и думал, что вы откажетесь от фрески, да и штукатурку я не люблю… Это нам только на руку”. По его словам, в моих работах было “что-то звездное”, поэтому он меня и выбрал, но спросить, что именно, я не потрудилась.

Моим изначальным замыслам не хватало искры. Я плохо разбиралась в астрономии, но писать картину вовсе без отсылок или со слишком явными отсылками к пространству мне не хотелось. Чтобы расширить свои познания о космосе, вечерами я ходила в планетарий, а дневные часы проводила в библиотеке Королевского астрономического общества, принявшего меня в свои ряды. Занимаясь исследованиями в Берлингтон-хаусе, я соприкоснулась со многими вдохновляющими творениями: редкими изображениями из звездного атласа XVII века Андреаса Целлариуса, богато украшенными картами из “Уранометрии” Байера, удивительными зарисовками Луны Галилео. Мифология, лежавшая в основе ранних представлений о звездах, завораживала меня, и я долго корпела над этюдами Пегаса, Змееносца, Геркулеса, Ориона и других персонажей, подумывая включить их в панно. В “Атласе неба” Джона Флемстида и трудах великих георгианских картографов я разглядывала изображения мифических существ, символических животных (змея, орел, сова) и старинного вооружения (щит, копье, лук со стрелами). Почему, недоумевала я, столь точная наука вся окутана аллегориями?

К одному атласу я возвращалась снова и снова. Хранитель архива сообщил, что его составил школьный учитель Александр Джеймсон в 1822 году. “Еще один великий скотт”, – сказала я, но архивист ничего не ответил. Карты у Джеймсона были выполнены так же тщательно, как и в других сборниках, но фигуры животных – особенно лебедя, льва и овна – были выразительнее и пропорциональнее. Я загорелась идеей переосмыслить секцию атласа в своей работе. Несколько дней я срисовывала сцену, где Кентавр, получеловек-полуконь, пронзает копьем Волка. Каждая фигура была усыпана крошечными звездами, очерчивающими контуры созвездий. И все-таки эта концепция показалась мне неубедительной. Слишком буквальная трактовка. Слишком довлеющий над пространством образ. Я от нее отказалась.

Мой ум не заточен понимать все премудрости астрономии, но я с упоением изучала ее историю. Особенно меня увлекала ее роль в навигации. В эпоху парусного мореходства без точных карт звездного неба было не обойтись (где-то я прочитала, что это была единственная причина, по которой Джона Флемстида назначили первым королевским астрономом). Эта связь между звездами и океаном нашла во мне отклик. Несмотря на то что случилось на борту “Куин Элизабет”, я не разлюбила ни Мелвилла, ни Стивенсона, ни дешевые приключенческие романы, которыми зачитывалась в школе.

Дальнейшие исследования привели меня в Национальный морской музей, где я познакомилась с устройством ранних навигационных приборов – астролябии, секстанта, квадранта Дэвиса, ноктурлабиума. Одно время я хотела переработать данные из старинных морских альманахов, но так и не придумала как. И вот однажды в книжной лавке при музее я увидела сборник чертежей торговых судов. Они не относились к Георгианской эпохе, но между стройными схемами парусной оснастки (созданными корабельными инженерами, чтобы показать типы и расположение парусов) и звездными картами, которые я изучала в Берлингтон-хаусе, прослеживалось явное сходство. Элементы такелажа на чертежах кораблей, пронумерованные и соединенные непрерывными или пунктирными линиями, напоминали созвездия на координатной сетке из атласа Джеймсона. Параллели и совпадения бросались в глаза. Когда я перенесла один такой чертеж на кальку и наложила его на звездную карту у себя в мастерской, у меня захватило дух от того, насколько они повторяли друг друга.

Эскизы к панно я завершила за несколько дней. Всю картинную плоскость (восемь на четырнадцать футов) займет кладбище старинных кораблей – свалка торговых судов в причудливых ракурсах. Корабли я нанесла на увеличенную карту созвездий из атласа Джеймсона, причем таким образом, чтобы точки крепления парусов и снастей совпадали с положением звезд. Я отправила эскизы в бюро “Кристофер и партнеры”, не ожидая ничего услышать по меньшей мере две недели, но Пол Кристофер позвонил уже на следующее утро – так ему понравилась задумка. Все детали заказа были согласованы, и срок сдачи назначен на конец сентября, после чего оставалась еще неделя на установку и последние штрихи.

К созданию панно я приступила со всей методичностью. Сперва разделила эскиз на клеточки площадью один квадратный дюйм. Затем выполнила картон – рисунок на листе бумаги величиной с будущую картину. Чтобы сохранить пропорции, я разбила лист на такое же число клеточек, как в эскизе, только площадью один квадратный фут. Далее нужно было перенести изображение с картона на холст; копировальным роликом я проделала по контуру рисунка множество отверстий и, закрепив его на холсте, посыпала дырочки пигментом. В результате на полотне отпечатался рисунок из точек, который я потом обвела тушью. Щедро разбавив скипидаром масляные краски, я выполнила подмалевок, а в последующие дни наносила новые красочные слои. Важно было точно воспроизвести переходы оттенков от темного к светлому, чтобы изображение сохранило энергию и четкость.

Основную работу я планировала закончить к началу июля, чтобы краска успела как следует сцепиться с грунтом: холст предстояло транспортировать в картонном тубусе – обсерватория располагалась в четырех-пяти часах езды от Лондона, чуть севернее Уиндермира, – а чем дольше холст проведет в свернутом состоянии, тем труднее его будет установить. Я собиралась разделить его на три секции и приклеить на грунтованную основу по технологии, которой научил меня Генри Холден. Все шло как нельзя лучше.

Но, когда картина была уже наполовину готова, я нашла в эскизе недоработку. На картах Джеймсона часто встречались два элемента, представленные в виде полосатых дуг. Первая обозначала экватор. Над второй было написано: “ЭКЛИПТИКА”. Я хотела изобразить их как потрепанные канаты, тянущиеся через весь холст. Однако, приготовившись писать, помедлила. Мне вдруг пришло в голову, что, в спешке доделывая эскизы, я не спросила себя, какую функцию эти линии выполняют в исходнике. Тогда я пошла за словарем (который хранила в ящике прикроватной тумбочки вместо Библии).

ЭКВАТОР, сущ. Воображаемая линия, проходящая вокруг земного шара на равном расстоянии от обоих полюсов и делящая его на Северное и Южное полушария.

Так я и думала. Астрономия школьного уровня.

ЭКЛИПТИКА, сущ. Большой круг небесной сферы, обозначающий видимое годичное движение Солнца.

А вот это уже любопытно. Характеристики “обозначающий” и “видимое” показались мне подозрительно расплывчатыми и оставили чувство неудовлетворенности. На следующий день я отправилась в библиотеку Берлингтон-хауса.

Эклиптика – это большой воображаемый круг небесной сферы, по которому совершается видимое годичное движение Солнца. (На самом деле этот видимый путь Солнца обусловлен реальным движением Земли по своей орбите.) Эклиптика и небесный экватор пересекаются под углом 23,5 градуса в точках весеннего и осеннего равноденствия. Вдоль эклиптики расположены созвездия зодиака.

Я обратилась за разъяснениями к библиотекарше. Определение она тоже не поняла (“Я тут на полставки, а по образованию вообще классик”), зато посоветовала подойти к архивисту, который скоро вернется с обеда. Я больше часа терпеливо сидела в читальном зале, пока он не пришел. Он уже несколько раз помогал мне, и, сколько бы он ни маскировался при помощи твида и бриолина, мне всегда казалось, что для такой должности он слишком юн. Он искал на полке какой-то том. Когда я подошла, он снял круглые очки в проволочной оправе и аккуратно сжал в кулаке. Вздернул уголок рта:

– Кто вам сказал?

– Что, простите?

– Кто сказал, что я готов помочь?

– Извините. Библиотекарша подумала…

– Она знает. Пятьдесят раз ей говорил. У меня выходной.

– А-а. А что вы тут делаете?

– Пытаюсь заниматься своими исследованиями.

– Вот черт… Я не хотела вас отвлекать.

– Да ничего, ничего. – Он вздохнул. – Садитесь, раз уж пришли. Разбавим тягомотину.

– Спасибо, – сказала я. – Вы очень добры.

На одну неловкую секунду мне почудилось, что он понюхал мои волосы, когда я села за стол, но оказалось, он просто так дышит.

– Извините, у меня аллергия на цветение, – пояснил он. – Ну, рассказывайте.

Я открыла справочник и показала ему статью про эклиптику. Он склонился надо мной, опершись ладонью о спинку моего стула.

– Чего я никак не пойму, – сказала я, отодвигаясь, – так это почему линия воображаемая.

– Она воображаемая в том же смысле, что и небесная сфера с экватором. Все просто.

Я растерянно уставилась на него.

– Так, понятно. Двигайтесь. – Устало нацепив очки, он сел рядом и засучил рукава. – Итак. Астрономия для неискушенных, урок первый. Небесная сфера. – Говорил он быстро и монотонно, будто диктовал письмо. – Когда мы представляем себе звезды, они как бы прикреплены к огромной невидимой сфере, окружающей Землю. Но это полная фикция, конструкт, который мы создали, чтобы облегчить себе восприятие. И, разумеется, нам всегда видна лишь половина сферы. Так что для нас это скорее купол или полусфера, но мы предпочитаем ее так не называть. Наше право. Ну, неважно… – Он стукнул по странице указательным пальцем – резкий звук, чтобы привлечь мое внимание. – Проще говоря, эклиптика – это плоскость земной орбиты. Но поскольку живем мы на Земле, мы представляем, что по этой плоскости движется Солнце. Почему? Потому что какой смысл смотреть на вещи с точки зрения Солнца? Да никакого. И к тому же важно иметь точку отсчета. – Он придвинулся поближе и облизнул губы. – Ergo, круг воображаемый, ведь он лишь часть нашего конструкта космоса. Назвать его настоящим было бы неправильно. Итак, во избежание путаницы мы говорим, что Солнце за год совершает круг по небосводу. Мы можем наблюдать, как оно движется на восток, проходя через созвездия зодиака. Так вот: линия, по которой оно движется, и есть эклиптика. Ее, разумеется, не существует. На самом деле все наоборот, потому что движется Земля, а не Солнце. Но для нас это большущий круг, который Солнце описывает за год в небе. – Он нахмурился. – Я совершенно неспособен изложить это коротко и ясно. Нарисовать вам картинку?

Наверное, описать космос можно только аналогией. Архивист достал блокнот и карандаш.

– Представьте, что Солнце – это венок на майском дереве. – Он провел линию, а сверху поставил жирную точку, похожую на спичечную головку. – А вы Земля, которая водит вокруг дерева хоровод. Чтобы сэкономить время, давайте забудем, что вы наклонены на двадцать три с гаком градуса, это только все усложнит.

Он нарисовал неровную окружность, поставил на ней крестик и провел через центр окружности пунктирную линию, оканчивающуюся крестиком поменьше.

Затем он начал медленно обводить окружность по часовой стрелке.

– Выходит, если вы движетесь по кругу и не отрываете взгляда от венка на верхушке дерева, вам кажется, что он выписывает на небе круг. Этот круг и есть эклиптика. В реальности круга не существует, это особенности нашего восприятия. На самом деле мы сами ходим по кругу. Майское дерево стоит на месте. Теперь поняли?

– Да, – ответила я. – С рисунком проще.

– Отлично. Азы астрономии, добро пожаловать. А теперь, с вашего позволения, я продолжу тратить свой выходной.

– А что вы исследуете, если не секрет?

– Я уже долгое время пытаюсь написать биографию Эддингтона[42].

– Эдисона?

– Нет. Господи, почему все спрашивают одно и то же? – Он захлопнул справочник. – Когда-нибудь люди перестанут задавать мне этот вопрос. Они скажут: “Ах да, Эддингтон, ну конечно”. И я с улыбкой вспомню, с чего все начиналось. А пока что… – Движением среднего пальца он придвинул справочник ко мне: – Удачи.

Как следует поблагодарить его я не успела. Он уже бродил между рядами.

Когда я вернулась в мастерскую, звезды на панно погасли. Изображать эклиптику и экватор так, как я их задумала, было невозможно. В виде канатов – твердых, осязаемых предметов – воображаемые линии выглядели бы фальшиво. Но и полосатые дуги, как у Джеймсона, тоже никуда не годились. Как вообще представить то, что само по себе является представлением чужих представлений? И как гармонично вписать эти элементы в стилистику картины? Я не могла продолжать работу, пока не отвечу для себя на эти вопросы. Неоконченное полотно так и стояло у стены.

Какое-то время телефон молчал – никого не заботило, где я и чем занимаюсь. Но спустя неделю начались звонки, и чем чаще они раздавались, тем труднее их было игнорировать. Я сняла трубку с рычага, а когда плаксивое гудение стало действовать на нервы, перерезала провод.

Проблема, похоже, крылась в материалах. Масляные краски при всей своей многогранности не давали нужного мне призрачного эффекта. Графитовый карандаш на бумаге смотрелся слишком категорично, тушь – слишком капитально. Гуашь была какой-то плоской, акрил – точно зубная паста. Я хотела изобразить то, чего не существует, а доступные мне материалы лишь ограничивали меня. Я испробовала пару фокусов с перспективой: изменила положение кораблей, чтобы изгиб корпуса, тень мачты, края парусов выстроились в дугу, заметную лишь под определенным углом. Но это нарушило композицию – гармония хаоса стала скопищем разрозненных деталей, слишком ловко подогнанных друг к другу.

Я подумывала заклеить части рисунка малярной лентой, чтобы обозначить скрытое присутствие. На бумаге этот прием работал хорошо, но, когда я испробовала его на холсте, изображение вышло мертвым и голым. Нужно было найти краску, которая менялась бы вместе с освещением или тускнела с течением времени. Возможно, подошел бы “Риполин”, но я не знала, где его раздобыть и остались ли фабрики, которые его производят. Я добавляла в краску различные виды клея, но она либо загустевала, либо комковалась, либо давала излишний блеск. Телефон не работал, с поставщиками не посоветуешься. Да и что бы я им сказала? “Мне нужно, чтобы мои линии выглядели более воображаемыми”. – “Ах да… У нас есть именно то, что вы ищете. Когда зайдете?” – “Пришлите посыльного. Мне нельзя выходить из дома”. – “Нет, вам придется забрать товар самой. Наш посыльный заболел”. – “Но мне нельзя выходить из дома”. – “Почему? Что с вами такое?” – “Да ничего, просто я не могу оставить работу”. Вылазки на улицу – исключено. За окном туман. Громкие звуки. Я прибила занавески к оконной раме. Они ничего не пропускают. Вода из крана коричневая, но я все равно ее пью. Подумаешь. Надо работать во что бы то ни стало. Как мои родители. Голову вниз. Никаких жалоб.

Зазвонил телефон.

Пол Кристофер.

Нет.

Звонок в дверь. Снизу, с улицы.

Звон-перезвон. Бзз-бзз, бзз-бзз-бзз. В окно ничего не видно. Бзз-бзз-бзз-бзз, бзз-бзз. Звук не прекращался, пока я не нажала на кнопку.

На этот раз другие шаги, не Дулси. Топот по ступенькам. Мужчина. Я посмотрела в глазок.

Виктор Йеил. В шерстяном пуловере, с неизменным портфелем. Он подался вперед, чтобы постучать в дверь, и лицо его исказилось и раздулось. Я отодвинула щеколду.

Виктор заглянул в приоткрытую дверь:

– Я подумал, тебе не помешает подышать свежим воздухом.

Я помотала головой.

– Мы быстро, до угла и обратно.

Я не двинулась с места.

– Ладно. Но зайти-то хоть можно?

Я открыла дверь пошире.

– Ты пропустила несколько сеансов подряд, – сказал он, хмуро оглядывая комнату.

Я закрыла дверь на все замки.

– Это панно для обсерватории? Какое огромное.

– Не трогай.

Виктор стал искать, куда бы поставить портфель, и в конце концов пристроил его на ящик из-под молока возле кухонного шкафчика.

– Можно я тут осмотрюсь? Обещаю ничего не трогать.

– Что ты здесь делаешь, Виктор? – спросила я.

– Ну… – начал он, лавируя между препятствиями на полу. Коробки, банки и жестянки. – Когда пропадаешь с радаров на несколько недель, люди начинают волноваться. (Бутылки, бумага, фольга. Сгустки краски и пятна туши.) Мне позвонила Дулси. Сказала, ты не берешь трубку. (Тарелки, блюда, клейкая лента. Ветошки, одежда, проволока.) Уже в который раз. Вот я и решил тебя проведать. (Ложки, вилки, лопаточки, ножи.) И правильно сделал. А это что? – Он указал на стол, где я работала с пигментами.

– Ступка с пестиком, – ответила я.

– Это я вижу. А что внутри?

– Эксперимент.

– Удачный?

– Пока не очень.

– Ага… – проговорил Виктор. Когда он повернулся ко мне, я увидела у него в руке коричневый пузырек с оторванной этикеткой. Он театрально перевернул пузырек вверх дном и потряс им в воздухе: – Где таблетки?

Я пожала плечами. Трудно было сказать точно. Одни валялись с отколупнутой пленкой в банках у него под ногами, другие растеклись по обрывкам бумаги, третьи попали на тренировочные этюды, составленные у окна, – “груда на растопку”, как я их про себя называла. Остальные могли быть где угодно.

– Элли, и давно ты растираешь таблетки?

Этого я тоже не знала. Но ответила:

– Где-то с неделю.

– Я дал тебе месячный запас. Неужели ты все истратила?

Я снова пожала плечами. Виктор серьезно заглянул мне в глаза.

– Не буду врать, Элли, это большой шаг назад. – Он швырнул пузырек на диван. Тот приземлился на удивление бесшумно. – Тебе надо срочно возобновить прием. Нельзя вот так резко прекращать. Это стресс для всего организма. – Не глядя под ноги, он направился к портфелю. К его подошве прилипла ветошка. Достав из внутреннего отделения бланки, он выписал рецепт. – Завтра первым делом отнесешь это в аптеку, слышишь?

Я села. Мышцы ног будто окаменели.

– А вообще… Вот. – Он вынул из кармана портфеля еще один пузырек – пластиковый, гремящий. Хотел кинуть мне, но передумал. – Это таблетки Джонатана. Он пьет их от ночного недержания. Тофранил. Такой же, как у тебя, только дозировка очень маленькая. – Он вложил пузырек в мою ладонь. – Я ношу их с собой для экстренных случаев. Держи. До завтра протянешь.

– А что завтра? – спросила я. Как же я устала.

– Об этом не волнуйся. Но сперва тебе надо перекусить. Давно ты в последний раз ела? – Он пошел рыться в холодильнике. Дверца открылась, дверца закрылась. – Божечки. Рыбная паста и консервированная кукуруза. Неудивительно, что ты как скелет. – Он засучил рукава и принялся за груду посуды в раковине. – Кто-нибудь может побыть с тобой ночью? Подруга или соседка? Тебе лучше не оставаться одной.

– Нет. – Я опустила взгляд на пузырек у себя в руке. – Никто.

– Соседи снизу?

– Я их почти не знаю.

– Родители?

– Они далеко.

– Ну тогда Дулси.

– Ты шутишь, да?

Виктор вздохнул. Вытер лоб запястьем, волосы на руке в мыльной пене.

– У нас есть гостевая спальня, – сказал он. – Не хочу настаивать, но тебе сейчас нельзя быть одной. Всего на одну ночь.

– Нет. Я не могу оставить работу.

Он повторил за мной, медленно:

– Ты не можешь оставить работу. Хорошо. – Обвел взглядом комнату и кивнул: – Тогда я переночую здесь. Чисто по-дружески. Только мне нужно позвонить. – Он направился к телефону и обнаружил перекушенный провод. – Знаешь, недалеко отсюда я видел телефонную будку. А заодно куплю рыбу с картошкой. Я угощаю. – Он взял со столешницы мои ключи. – До скорого.

Вернулся он в другой одежде и без портфеля, зато с кожаной дорожной сумкой и коробкой провизии.

– Все заведения уже закрыты, так что я принес запасы из дома. – Доставая продукты из коробки, он показывал их мне один за другим: сардины и макрель в жестяных банках, сдобные булочки, консервированные помидоры, рис, бульонные кубики “Оксо”, луковица, пинта молока, пара кусков мяса. – Я немного приберусь, а потом приготовлю ужин. Составишь мне компанию?

Я сказала, что не голодна, но, если Виктор Йеил задался целью, ничто не заставит его свернуть с пути. Пока он разгребал завалы на кухне, выносил мусор и протирал поверхности, я прилегла на диван и позволила себе погрузиться в сон.

Ужин вышел незамысловатый – мясной фарш и рис с помидорами, – но то была чуть ли не лучшая трапеза в моей жизни. Виктор ждал, пока я доем, прислонившись к плите и листая газету. Было очень поздно или очень рано. Кухня сверкала, и в ней стало просторнее. За шторами царило затишье, внизу не вещало вечернее телевидение. Я уже чувствовала себя лучше. Виктор забрал у меня пустую тарелку, и я сказала спасибо. Затем он принес стакан молока и тофранил.

– Пока бери две, но постепенно мы увеличим дозу. – Я выпила таблетки, и он похлопал меня по плечу. Странное чувство, когда о тебе заботятся, как о ребенке. Я годами не ощущала такого рода близости.

Виктор поставил чайник на плиту. Одной рукой он оглаживал бороду, будто пытаясь ее снять.

– Пока ты спала, я разглядывал твою работу. Надеюсь, ты не против. – Он указал на неоконченное полотно у стены.

Повернувшись на стуле, я злобно уставилась на холст. Все недочеты сразу бросались в глаза.

– Мне все равно. Там и смотреть не на что.

– Я бы так не сказал.

– У тебя сомнительный вкус. Взять хотя бы твой кабинет.

– А что с ним не так?

– Ничего, – ответила я. – Если ты любишь такой вот академический стиль.

– Я просто обожаю такой вот академический стиль. Именно к такому вот академическому стилю я и стремился. Поэтому я с легкостью парирую этот удар. – Он замахнулся воображаемой ракеткой, и при виде его нелепой гримасы я не удержалась от смеха. Но его следующие слова стерли улыбку с моего лица: – И все-таки позволь спросить о кораблях.

– Пока это только замысел, – ответила я. – И не очень удачный, как выяснилось.

– Да, но корабли. Я думал, ты пишешь для обсерватории.

– Пишу. Писала.

Я начала рассказывать про связь астрономии с мореплаванием, но Виктор погрозил мне пальцем:

– Я не это имел в виду. Просто любопытно, что ни одна картина тебя не увлекала, пока ты не взялась писать корабли, хотя работа задумывалась о звездах. – Он скрестил руки на груди. – А еще интересно, что ты не упомянула об этом на нашей последней встрече.

– Какая разница, что я пишу?

Я не понимала, почему он так привязался к этой теме.

– Ну, во-первых, мы могли бы поговорить о том, что для тебя значат эти корабли, и ты не довела бы себя опять до такого состояния. – Он склонился надо мной. – Мы не сможем вечно ходить вокруг да около того, что произошло на “Куин Элизабет”.

Я в досаде взъерошила волосы.

– Знаешь, в чем беда психиатрии? Все непременно должно быть связано. Мне просто понравилась идея. Я загорелась. Да и корабли там совсем другие!

– Тогда что случилось? – невозмутимо спросил Виктор. – Почему ты не дописала картину?

– Потому. В ней не хватает логики. – Вдох через нос, выдох через рот. – В ней есть изъян. В самой задумке. – Я попыталась объяснить, но Виктор пропустил мои слова мимо ушей.

Он подошел к раковине и подставил мою тарелку под воду, чтобы смыть остатки фарша.

– Это не объясняет, почему ты снова прячешься в мастерской, зашторив окна и перерезав телефонный провод. Сказать тебе, что я думаю?

– Нет. Лучше уходи.

– Не повезло тебе. Я здесь ночую.

– Никто тебя не просил.

– Вот именно. Я здесь по доброте душевной. Пожалуйста, сядь.

– Я не обязана это выслушивать.

– Элли, сядь. Это не спор. Мы просто разговариваем.

Он смотрел на мое отражение в кухонном окне. Я тоже видела себя внутри деревянной рамы на фоне желтушного прямоугольника света. Мое лицо имело сероватый оттенок гниющего плода, забытого на столе для натюрморта. Я села на диван. В самой мастерской Виктор не прибирался – знал, что важное трогать нельзя.

Согласно его теории, с помощью кораблей я пыталась выразить то, чего не смогла выразить на картинах с кальдарием. Я не понимала, как такое возможно, но Виктор не сомневался в своей правоте:

– Видишь ли, это не осознанное решение. Истинное творчество, как ты любишь повторять, рождается не из конкретной мысли. Это скопление вещей. Счастливый случай. Наше сознание предрасположено к определенным образам. Ну конечно, ты пишешь корабли. Ты потеряла ребенка, Элли (а это такой травмирующий опыт, что в одиночку с ним мало кто справится), и случилось это на огромном корабле за тысячи миль от дома. Только не говори, что не видишь связи. Что не чувствуешь, будто отбилась от берега? Затерялась в море? Я сейчас повторяю все те клише, которые ты используешь на наших встречах, думая, что я не замечаю.

Мне трудно было найти ответ. А он все не останавливался, будто меня там и вовсе не было:

– Стоит тебе слезть с таблеток, стоит тебе осознать, что именно ты изобразила, и ты начинаешь любыми путями саботировать свою работу. Здесь изъян, там изъян. Ты ничего не можешь закончить. Таблетки помогают, потому что не дают тебе всерьез задуматься о том, что ты пишешь. Разве не так ты работала на Дулси? “Я их стряпаю”, – говорила ты мне. В тот период ты регулярно принимала таблетки. С ними писать ты можешь. Но стоит прекратить прием… – Он выдержал паузу, чтобы слова возымели эффект. – И у тебя снова тревога. Ты снова волнуешься. Ты видишь корабли и вспоминаешь обо всем, что потеряла. И я говорю не только о ребенке. Суда, которые строил твой отец. Клайдбанк. Глазго. Мать. Дом. Джим Калверс. Ты видишь картины и вспоминаешь свои старые работы, созданные в более счастливые времена. В каморке на чердаке. До ночи с тем мужчиной. До беременности. Мне не нужно продолжать этот список. Ты и сама все знаешь. Ты очень догадливая. Что нам надо сделать, так это придумать, как тебе справляться без таблеток. Потому что сейчас ты не контролируешь ситуацию. А я хочу это изменить, если ты мне позволишь.

* * *

Когда я сообщила Полу Кристоферу о своем отказе, он расстроился, а мои доводы его не убедили. Не в силах рассказать ему о своих переживаниях, я настаивала, что виной всему ошибки в замысле – быть может, слишком часто используя слово “непоправимые”. Кристофер считал, что эскизы, которые мы утвердили, безукоризненны и никакой другой художник не придумает столь идеального решения для этого пространства. Я сказала, что умельцы вроде меня идут по пенни за дюжину и пусть лучше свяжется с кем-нибудь, кто выставлялся в КОХБ. “Ну, не знаю, – ответил он. – Я подумываю оставить эту стену пустой, пока вы не образумитесь. – По телефону его голос звучал еще эфемернее. – Как вы понимаете, мы не сможем заплатить вам за уже проделанную работу. Надеюсь, у вас не будет из-за этого неприятностей?” Я сказала, что не обижусь, даже если он смешает мое имя с грязью. “Ни за что, – рассмеялся он. – Тогда упадут в цене картины, которые я уже купил”. Поблагодарив меня за хлопоты, он бодро повесил трубку.

Дулси не очень-то заботило, что я бросила этот заказ. Пока я волновалась о воображаемых линиях, они с Максом вели переговоры с иностранными галереями. Им удалось завербовать парижскую “Галери Рив Друа” и “Галери Гассер” в Цюрихе, и первая выездная выставка моих нью-йоркских картин была намечена на весну 1962 года. Затем, словно странствующий цирк, картины отправятся на гастроли по Италии: из римской галереи “Обелиско” – в Милан, а оттуда в конце года – в Турин. Пусть по-своему, но Дулси заботилась обо мне, и я хотела показать, что ценю ее труды. Благодаря ее связям в Британском совете летом 1961 года мой диптих “Богобоязненный” был представлен на групповой выставке в Афинах вместе с работами Мэтью Смита[43] и других художников, которых я боготворила. Дулси утверждала, что если мы будем придерживаться ее “семилетнего плана”, то к тридцати двум годам у меня уже будет ретроспектива в Тейт. Если честно, я была рада, что такой человек, как Дулси, продвигает мои работы, ведь сама я видела в них одни недостатки.

После моей отлучки, как это называла Дулси, она каждую неделю выходила на связь. Все лето мы регулярно разговаривали по телефону, а порой мне неожиданно приносили телеграмму с приглашением на обед в ее новый любимый ресторан. В сентябре мы встретились в “Риб Рум” на Кадоган-стрит, где Дулси особенно нравились филейные стейки. “Европа – это, конечно, очень здорово, но пора подумать о твоей следующей выставке в Лондоне, – говорила она, собирая сок от стейка хлебной корочкой. – Макс считает, что надо действовать, пока не угас интерес, и отчасти он прав. Рынок сейчас такой непредсказуемый. Но, по-моему, пусть лучше публика немного потомится. Думаю, можно потянуть до следующей осени. Или для тебя это слишком рано?” Между десертом и кофе она выудила у меня согласие. Было решено: новая выставка в “Роксборо” пройдет в ноябре 1962 года.

Это давало мне целый год на работу, но я была так надежно убаюкана тофранилом, что закончила десять картин еще до Рождества. Я использовала тот же метод, что и с нью-йоркскими полотнами: заполняла альбомы уличными сценами и, выбирая те, что способны удержать мой интерес, переносила их на холсты формата шесть на шесть футов. Я была оторвана от процесса. Созданные мною образы были яркими, но пустыми. Казалось, кто-то другой пробирается ночами в мастерскую и пишет их, пока я сплю.

Все наброски я делала с верхнего этажа сто сорок второго автобуса. Шесть дней подряд я каталась туда-обратно между станцией “Килберн-парк” и Эджуэром, разглядывая мостовую всякий раз, когда автобус останавливался. Я хотела показать жизнь Лондона с верхнего ракурса – этот прием расхваливали в моих предыдущих работах, и я решила, что никто не будет против, если я продолжу бездумно его копировать. Лишь одно полотно представляло хоть какую-то художественную ценность – картина “Выйду на следующей”, где две размытые фигуры в плащах пытались оттащить друг от друга своих собак на Уотлинг-авеню. Мужчины были изображены сверху и чуть под углом, как два тореадора; немецкие овчарки, встав на задние лапы, лаяли и натягивали поводки. (“Какие-то бешеные, – сказала женщина, сидевшая сзади. – Лучше подожду и выйду на следующей”.)

Все это время я раз в неделю встречалась с Виктором Йеилом на Харли-стрит. Мы долго продирались сквозь тернии моего сознания, пытаясь определить, когда именно панно для обсерватории начало от меня ускользать. Виктор не настаивал, чтобы я бросала заказ. “Но, если ты допишешь работу на таблетках, подозреваю, ты всегда будешь рассматривать ее как компромисс. А нам нужно, чтобы ты смогла завершить ее так, как тебе нравится, и без лекарств”. Он был прав. Панно должно было что-то значить. Зачем мне еще одно творение, которым я не смогу гордиться? Хотя бы этой работой я не пожертвую, даже если не найду в себе сил ее закончить.

Виктор считал, что справиться с тревожностью можно, лишь разобравшись с ее причинами. Несколько занятий мы обсуждали происшествие в кальдарии, ночь с Уилфредом Сёрлом, мои чувства к Джиму Калверсу и мое детство в Клайдбанке – без видимых результатов, если не считать зыбкого чувства вины, какое возникает, когда поверяешь свои тайны посторонним. Иногда Виктор просто бродил в тумане, пытаясь связать вещи, между которыми не было никакой связи. А иногда ему удавалось найти в моей голове мысли, о существовании которых я даже не подозревала.

– А Сёрл? – спросил он на одном из первых сеансов после перерыва. – Как тебе кажется, испытал бы он облегчение?

– Да он бы закатил вечеринку.

– Но ты ему не сказала.

– Нет.

– Как считаешь, это справедливо?

– Да плевать я хотела.

Виктор задумчиво хмыкнул.

– А ты? Ты испытала облегчение?

– Не знаю. – Молчание затянулось. Я соскабливала ногтями краску с костяшек. – Не могу сказать, что тогда не испытала. Но теперь я отношусь к этому иначе.

– Где ты взяла мяту?

– У Дулси.

– А она где?

– Купила у какой-то китаянки. Кажется, на Портобелло-роуд.

– Понятно. – Виктор отложил свои записи и подался вперед: – Как думаешь, ты хотела бы в будущем завести детей?

Я пожала плечами:

– Я могу без них жить. Я много без чего живу.

– Например?

– Без любви, скажем. Без близости. Привязанности.

– Еще не все потеряно. Ты молода.

– Да, но я выбрала это.

– Психотерапию?

– Нет. Искусство.

Сеанс за сеансом длились эти беседы. Каждый вторник после полудня я откладывала кисть, набрасывала пальто и вызывала такси до Харли-стрит. Я плелась по ступенькам в контору Виктора, кивала секретарше и ждала, пока он выглянет из кабинета и поманит меня рукой. И он усаживал меня в мое обычное кресло с моей обычной синей подушкой, и мы продолжали с того места, где остановились в прошлый раз. Мы много обсуждали мое безразличие к новым работам. Виктор хотел знать о каждом этапе их создания. Казалось, мы почти что пишем их вместе. И вот однажды, придя в контору, я увидела повсюду рождественские гирлянды. Стоя на верхней ступеньке стремянки, Виктор вешал на люстру в приемной бумажную снежинку.

– Привет, – сказал он. – Что думаешь об украшениях?

– Сойдут.

– Это Джонатан в школе смастерил. – Снежинка покачнулась и угодила ему по щеке. – Хорошо, что они не тратят время на алгебру и ораторское искусство.

– Может, в геометрии поднатореет, – сказала я.

Виктор рассмеялся. Затем спустился с лестницы, отдал секретарше клейкую ленту и, взглянув на снежинку, сказал:

– Думаю, не упадет. – Похлопав себя по карманам, он повернулся ко мне: – Ну что, мисс Конрой, пойдем?

Когда мы устроились в креслах, я заговорила о картине, к которой приступила тем утром, – я не сомневалась, что Дулси объявит ее лучшей работой на выставке.

– Там просто три старушки на скамье, а мимо летят размытые голуби. Самая скучная вещь, какую я когда-либо писала, а значит, Дулси будет в восторге.

– Иногда мне кажется, что ты к ней слишком строга.

Это меня удивило.

– Хм-м… – Я притворилась, будто делаю пометку на подлокотнике. – Постарайся объяснить, что ты имеешь в виду.

Он скорчил гримасу в ответ на мою остроту, но не улыбнулся.

– Я не поклонник Дулси, но она правда поддерживала тебя последние пару лет. Не забывай об этом.

Я молча внимала проповеди. Виктор встал и подошел к полкам с книгами.

– Какие у тебя планы на Рождество? – спросил он, стоя ко мне спиной. – Поедешь к родителям?

– Они зовут, – ответила я. – Но мне кажется, такого долгого путешествия я не выдержу.

– Сколько туда добираться на поезде?

– Часов шесть.

– Ну, если ты ради родителей не можешь сделать усилие, ради кого тогда сможешь? Мне хочется верить, что Джонатан будет навещать меня, когда я впаду в старческий маразм.

– А ты, значит, поедешь к своим старикам?

– Я точно положу цветы на их могилы.

– Ой… Извини.

Не обращая внимания на мои слова, Виктор подошел к моему креслу со стопкой журналов в руках. Он кинул их на столик, и на шахматной доске покачнулись дорогие фигурки.

– Сегодня мы освоим новое упражнение, – сказал он, пристально глядя на меня сверху вниз. – Я хочу, чтобы ты делала его, пока я не вернусь.

Меня пронзила паника.

– Ты уезжаешь?

– Всего на пару недель. К родственникам в Кент, а потом снова в Штаты. Я там читаю доклад.

– Значит, мы не увидимся до нового года?

Он помотал головой:

– Давай сейчас не будем об этом волноваться. Упражнение тебе поможет. Ты даже не заметишь, что меня нет. – Он разложил журналы веером на столике. Желтые, как бархатцы, обложки с виньетками. “Нэшнл Географик”. – Каждый раз, когда я приезжаю в Штаты, в моем номере лежит новый выпуск. У меня уже целая коллекция. Полистай.

Я взяла в руки журнал. Июнь 1957 года. Внутри были в основном цветные фотографии из других стран: Гранд-канал в Венеции; туристы с палатками в Шварцвальде; пастбища с рододендронами на Роун-Маунтин, Теннесси. В выпуске за ноябрь 1958 года были представлены иллюстрированные статьи – “Водные лыжи завоевывают популярность”, “Личный сад императора: Кашмир” – и карты местности со снимками: “Фоторепортаж из арабского мира”. Такой же журнал я видела в салоне первого класса на борту “Куин Элизабет”.

– Чудесные фотографии, правда? – сказал Виктор.

Я кивнула.

– Мой любимый выпуск – это январь пятьдесят седьмого. Экспедиция по норвежским фьордам. Полное умиротворение. Я возвращаюсь к нему, когда с работой запарка. Помогает расслабиться.

– Так возьми и съезди туда, – сказала я. – Увидишь фьорды своими глазами.

– Мы с Мэнди почти решились пару лет назад. Но, честно говоря, я предпочитаю картинки. Окажись я там на самом деле, это бы все испортило.

Он сел в кресло, а я продолжила разглядывать обложки. Столько статей, столько незнакомых мест.

В Антарктике начался год открытий

Через ледяную пустыню к станции “Бэрд”

Сердце Принцевых островов

Овернь, родина Лафайета

Разделенный град Иерусалим

Сейшельские острова: тропический Эдем

– Самое трудное – это выбрать что-то одно, – сказал Виктор. – Я хочу, чтобы ты взяла несколько выпусков домой и хорошенько их изучила. Рассмотри фотографии. Найди место, которое будет помогать тебе так, как мне помогают фьорды.

Я сомневалась, что фотография способна меня успокоить.

– Ну, не знаю, Виктор. Как-то это бессмысленно.

Если я не воспринимала его всерьез, он всегда строил одну и ту же гримасу – губы поджаты, глаза круглые; состроил он ее и теперь.

– Мы с тобой встречаемся довольно давно, – начал он. – Уже который месяц я тут тебя слушаю и, если честно, сомневаюсь, что мы сильно продвинулись. Если не считать того, что ты сидишь на трицикликах и пишешь больше картин, хотя тебя от них воротит. Мы зашли в тупик, и, если мы сейчас не придумаем, как тебе справляться с тревожностью, серьезно пострадает твое будущее. Ты доведешь себя до депрессии, из которой мне тебя не вытащить. Так что подойди к упражнению ответственно. Да, это не панацея, а всего лишь техника визуализации, но я думаю, она пойдет тебе на пользу.

Мгновенно столик с журналами словно отъехал вдаль.

– Я попробую.

– Хорошо. – Виктор снял очки и подышал на стекла. – Каждому нужно место, принадлежащее ему одному. У меня это фьорды, а ты выбери что-нибудь другое.

Я начала листать ближайший ко мне журнал.

Лыжники в Альте, штат Юта.

Волы на горе Шнеберг в Австрии.

– Нельзя выбирать место, где ты уже была, – продолжал Виктор. – С которым связаны воспоминания. Самое важное – это нарисовать его в воображении. Только так оно станет твоим.

Боулдер-Пик, Айдахо.

Гора Лафайет, Нью-Хэмпшир.

Скала Дьяман близ Мартиники.

– Ты поняла суть упражнения?

– Кажется, да. Но…

– Никаких “но”. Никаких отговорок. Постарайся, и все получится.

Я вспомнила, как в детстве впервые после бомбардировки выехала за пределы Клайдбанка. Мы с матерью отправились в Колдстрим на автобусе, в гости к моей двоюродной бабке. Никто не объяснял мне, чего ожидать; я знала, что мы едем в сельскую местность, и представляла Колдстрим, как представлял бы его любой пятилетний ребенок: маленький городок с домиками из серого кирпича у замерзшей реки, счастливые люди катаются по льду в деревянных башмаках с лезвиями и пьют горячий шоколад. Место, куда мы приехали, оказалось более зеленым и не таким волшебным. Колдстрим моих фантазий исчез, больше не мой.

– Мне необязательно знать, какое место ты выбрала, – сказал Виктор. – Но в январе, когда я вернусь, ты должна уметь его представлять. Если ты научишься делать это в моменты волнения, воображать себя там при необходимости, тогда мы сможем постепенно снизить дозу. – Он откинулся на спинку кресла, чиркнув друг о друга носками кожаных туфель. – Знаешь, первым классом путешествие в Шотландию не так уж утомительно. Шесть часов в поезде тебя не убьют.

6

Новости пришли в конверте от матери. Сообщив свежую порцию сплетен о соседях и пожаловавшись на скверное настроение отца, в последнем абзаце она упрашивала меня приехать домой на Рождество. К письму была прикреплена газетная вырезка с припиской на полях: “Увидела вчера в «Вестнике». Соболезную, зайка хх”.

ХОЛДЕН, ГЕНРИ

В ПОНЕДЕЛЬНИК 11 ДЕКАБРЯ 1961 Г. В КОРОЛЕВСКОЙ БОЛЬНИЦЕ ГЛАЗГО МИРНО СКОНЧАЛСЯ ГЕНРИ МАКИНТОШ ХОЛДЕН (ХУДОЖНИК И ПРЕПОДАВАТЕЛЬ ШКОЛЫ ИСКУССТВ ГЛАЗГО), 78 ЛЕТ. ЭТОГО ЩЕДРОГО И ЛЮБЯЩЕГО ЧЕЛОВЕКА МНОГИМ БУДЕТ НЕ ХВАТАТЬ. ПОХОРОНЫ СОСТОЯТСЯ 18 ДЕКАБРЯ В 10:30 УТРА В ПРИХОДСКОЙ ЦЕРКВИ ЛАССА В ДАНБАРТОНШИРЕ, ГДЕ ОН ЖИЛ С СЕМЬЕЙ. ЦВЕТОВ НЕ НУЖНО.

До похорон оставалось три дня. Я позвонила матери и сказала, что собираюсь в гости. Она была на седьмом небе. Немного расстроило ее лишь то, что сперва я поеду почтить память Генри, но она постаралась этого не показывать.

– Ладно, зайка, – сказала она. – Делай, как тебе лучше. Мы все подготовим к твоему приезду.

В Ласс я добиралась бесконечно долго. Я купила билет на самый ранний поезд до Глазго, решив воспользоваться простором и покоем комфортабельного вагона первого класса. В пути я прочла почти целую книжку и пролистала прихваченные с собой выпуски “Нэшнл Географик”. С нашей последней встречи с Виктором прошло несколько дней, и я еще не решила, какое место назову своим, – по правде говоря, ни одна фотография не запала мне в душу, я лишь смутно дивилась им, словно украшениям в ювелирной лавке. Но я пообещала себе попробовать снова.

В Глазго я пересела на поезд до Баллоха, деревни на берегу озера Лох-Ломонд. Чемодан у меня был такой тяжелый, что стоило потаскать его пару минут, и локти больно захрустели. Поезд был забит семьями с детьми, и, чтобы найти свободное место, пришлось пройти несколько вагонов. Мимо замелькала бесстрастная темнота Клайда и его окрестностей, знакомая и неизвестная. Когда поезд прибыл на станцию, было так поздно, что автобусы уже не ходили. Я провела ночь в местной гостинице, а рано утром побрела с чемоданом по дороге, чтобы успеть на ржавый одноэтажный автобус до Ласса.

И все равно я опоздала. Когда я вошла в церковь, служба была в разгаре. Спрятав чемодан за стопкой подушек в притворе, я тихонько двинулась между рядами. У алтаря две девочки играли на блокфлейтах “Ближе, Господь, к Тебе”. Половина скамей пустовали. На возвышении стоял поблескивающий гроб с одиноким вересковым венком. Я подсела к старику в выцветшем костюме с медалями, и он мрачно кивнул. Чуть позже мы пели, глядя в один сборник гимнов. Когда вдова Генри прочитала стихотворение Йейтса, старик протянул мне платок, а вот молитвы ни одного из нас не тронули.

Четверо сильных парней пронесли гроб по проходу; на церковном дворе, за живой изгородью, поджидала свежая яма. Люди собрались вокруг нее полукругом, волосы развевались на ветру. Я встала чуть позади. А когда священник произнес надгробное слово и с формальностями было покончено, бросила горстку земли в могилу и прошептала деревянному ящику “спасибо”, гадая, что обо всем этом подумал бы Генри.

Возвращаясь в храм, я увидела миссис Холден рука об руку с моим знакомым из художественной школы, это был коренастый парень по фамилии Керр, которого Генри поддразнивал за то, что он на каждом полотне, независимо от сюжета, изображал кошек (“А вы не спрашивали себя, Керр, – сказал как-то Генри на еженедельном разборе полетов, – что пятнистые пушистики забыли на распятии?”). Я хотела подойти и представиться, но Керр повел миссис Холден к одной из черных машин, стоявших у церковных ворот. Однако чуть позже, когда я стояла в очереди у книги соболезнований, он сам ко мне подошел. Мы с улыбкой вспомнили про “пятнистых пушистиков”, затем я рассказала о своей новой жизни в Лондоне. Гораздо больше, чем моя карьера художницы, его интересовало, как я узнала о похоронах. “В столице это, поди, была новость дня?” – ухмыльнулся он. И мы с ностальгией заговорили о том, как Генри относился к Лондону: он любил повторять, что это город “без сострадания к индивиду”, но всякому, кто всерьез хотел стать художником, советовал там побывать. “Да, такого мужика не забудешь, – сказал Керр. – Он меня потом в Школу пристроил. Натурщиком. Ха! Я на мели был, пришлось согласиться. После выпуска я почти не писал”. Керр унаследовал от отца хозяйственную лавку в Бишопбриггсе и работал там вместе с сестрой. Я сказала, что звучит славно, но он ответил: “Пф-ф… Десять видов ада в одном флаконе. Но на жизнь хватает”. Он предложил подбросить меня до паба, где должны были состояться поминки, и я согласилась. “Ты уже подписала? – Он кивнул на книгу соболезнований. – Вечно ломаю голову. Может, придумаешь что-нибудь от нас обоих?”

Керр пошел за машиной, а я осталась в тишине притвора с чемоданом у ног. Прежде чем что-то писать, я пролистала книгу, пытаясь оценить общий тон посланий, – опыта в подобных вещах у меня не было, а выделяться не хотелось. Встречалось немало банальностей. Глубочайше сожалею. Навеки в наших сердцах. Столько воспоминаний. Я хотела написать нечто более личное. Подыскивая свободное место, я увидела согнутую пополам, завернутую внутрь страницу. Я развернула ее. Внутри было короткое послание и подпись:

ПИШИ ТО, ВО ЧТО ВЕРИШЬ.

СПАСИБО ЗА ВСЕ, ЧЕМУ ТЫ НАУЧИЛ МЕНЯ.

ПОКОЙСЯ С МИРОМ, СТАРИК.

– ДЖЕЙМС КАЛВЕРС

– Ну что, готова? – спросил Керр.

Я даже не заметила, как он подошел.

Керр потряс ключами:

– Туда можно и пешком дойти, но раз ты с вещами… – Он подхватил мой чемодан. – Что с тобой, милая? Ты вся дрожишь.

Это был почерк Джима. Мое сердце стучало, зубы тоже, но я как-то выговорила:

– Ты не знаешь, Джим сюда приходил?

– Кто?

Я показала Керру страницу.

– Никогда о нем не слыхал. А кто это?

Я изо всех сил вцепилась в книгу.

– Один мой друг.

Керр кивнул. Бросил взгляд на книгу, которую я прижимала к груди.

– Решила взять с собой для миссис Х? Хорошая мысль.

* * *

“Кохун-Армс” располагался в полумиле от церкви, у той дороги, где я вышла из автобуса. Сквозь лобовое стекло “форда-кортина” виднелись желтые от солнца холмы вдалеке. Низкие облака текли по небу без птиц. Макушки деревьев легонько покачивались. Мы ехали молча. В водительском окне, за профилем Керра, мелькали приземистые серые домики Ласса. Когда он заехал на стоянку, я выскочила из машины, забыв на заднем сиденье чемодан.

– Да не спеши ты так, – сказал он. – Выпивка бесплатная.

Дотащив чемодан до паба, я бросила его под вешалками. Для поминок была отгорожена часть зала. За длинным столом с сэндвичами потягивали пиво и крутили в руках бокалы с виски угрюмые мужчины в черном. Джима Калверса среди них не было. Я проверила коридоры, темные уютные закутки. Заглянула в мужской туалет, но там был лишь какой-то лысый старик у писсуара. Увидев, как я выхожу оттуда, барменша сказала: “Женский вон там, душа моя. Давно пора сменить табличку. Сколько им уже говорю”.

Миссис Холден сидела в высоком кресле у камина, сжимая в руках салфетку. У подлокотника пристроилась на корточках седая дама. Подойдя ближе, я поняла, что это ее сестра-близнец. У них были одинаково плоские носы и высокие лбы, и обе обратили ко мне взгляд манекена, заметив, что я топчусь рядом и чего-то жду.

– Миссис Холден, – начала я. – Вы, наверное, меня не знаете, но я была знакома с вашим мужем. Он был моим любимым учителем. И мне очень грустно, что его больше нет.

Получилось от чистого сердца. Сестра встала и со словами “Ладно, Мэгс, принесу тебе твой бренди” оставила нас одних.

Миссис Холден смерила меня взглядом из-под дергающихся век.

– Вы молодец, что пришли, – проговорила она. И закусила губу, чтобы не расплакаться. – Вы ходили… – Она прочистила горло. – Извините. Вы ходили к нему на монументальную живопись?

– Да. Я приехала из Лондона, как только узнала.

– Вы очень добры. – Она залпом что-то выпила. – А чем вы теперь занимаетесь?

– Я художник.

– И зарабатываете этим на жизнь?

– Да.

– Хорошо зарабатываете?

Я не знала, уместно ли улыбаться, но не удержалась.

– Да.

– Чудесно. Он всегда так гордился своими учениками. Вы знакомы с Джеффом Керром? Он тоже здесь.

– Да, мы вместе ехали в машине.

– Славный парень, Джефф. Он так мне помог. – Миссис Холден шмыгнула носом и вздохнула. Заметив книгу соболезнований у меня под мышкой, она спросила: – Это мне?

– Да. Извините… Конечно. – Я отдала ей книгу. – Знаете, я тут ищу одного старого друга. Джима Калверса. Он был на службе, но здесь я его не вижу.

Рассеянно листая книгу, она переспросила:

– Кого?

– Он тоже учился у Генри.

Я показала ей запись Джима.

Глаза миссис Холден бродили по строкам без проблеска узнавания.

– Джеймс Калверс. Нет. Простите. Я такого не знаю. – Она задумчиво уставилась в пустой камин. – Прошлым летом один бывший студент снимал у Генри старый дом, но у него была другая фамилия. Калверс… Это бы я запомнила. У того паренька фамилия начиналась на “Б”. Бейли или Брэдли, что-то в этом духе. Генри не посвящал меня в подробности.

– А что за дом?

– Дом его отца. Генри любил приходить туда и писать. А потом, когда начались боли в руках, решил, пусть дом хотя бы деньги приносит. Мы планировали его продать, но теперь за него много не выручишь. – Я спросила адрес, и миссис Холден махнула рукой: – Да тут недалеко. От причала налево. Единственный неухоженный дом на берегу, его ни с чем не спутаешь. Как, ты сказала, тебя зовут, милая?

– Элспет.

– А по фамилии?

– Конрой.

– Буду искать тебя в газетах, – пообещала она.

Я коснулась ее руки. Кожа на ощупь как паутинка.

– Берегите себя, миссис Холден.

– И ты. Спасибо, что пришла.

* * *

Еще одна суровая зима не оставит от него камня на камне – домик был простой, с двускатной шиферной крышей и бородой из мха. Оконные рамы – облезлые, цвета соломы – в бледной сетке кракелюра. Водосточные трубы прохудились. Стеклянная вставка в двери залеплена клейкой лентой. К домику вела петляющая тропинка, начинавшаяся у кромки озера, где на синевато-стальных волнах покачивалась горстка белых лодок. Я поднялась на пригорок, скользя ладонью по высокой траве, и остановилась у крыльца, неровно выкрашенного черной краской. На окнах старые тюлевые занавески, подоконник завален объедками: корка черного хлеба и огрызок маринованного огурца на тарелке, блюдце с коричневым кругом от кофе. Внутри никаких признаков движения. Я пару раз постучала, но никто не подошел.

Щели для писем в двери не было, за толстым слоем сажи на стеклах дальше занавесок ничего не видно. Я поставила чемодан и, пробираясь через бурьян, обошла дом. Взгляду предстали заросший крапивой садик и гнилой сарай. А дальше – елки на берегу и две горы, упирающиеся в облака. В задней части дома окно было лишь на кухне; на столе валялась газета, но заголовки и дату не разглядеть. Если тут и жили, то редко. Кран протекал, на нем висела засохшая тряпка. Я не знала, что делать. Рука сама потянулась к двери. Ручка повернулась, крючок отскочил. Это было просто. Петли скрипнули, и дверь отворилась. Я ждала, гадая, почему на кухне так пусто. Плиточный пол исцарапан ножками стульев. Буквы на газетном листе насыщенные, недавно из печати. Я решила войти.

Стоило переступить порог, и я услышала его голос:

– Вот уж не думал, что ты подалась в грабители, Элли.

Голос доносился откуда-то сзади – медленный, с усмешкой, укоризненный. Резко повернувшись, я содрала кожу на костяшках о дверной наличник, но боль дала о себе знать лишь потом.

За порогом стоял Джим в черном шерстяном пальто. В руках у него была корзинка с цветами. Лицо загорелое и чисто выбритое. Я видела пар его дыхания. Так близко, что можно ловить, закупоривать, делать припасы.

– Ты чего такая испуганная? – спросил он. – Я тебя не сдам.

– Господи, Джим… – выдавила я. – Джим.

Я шагнула к нему и обхватила его руками, а он не двигался, принимая объятие, но не отвечая на него. Корзинку он поднял на вытянутой руке, чтобы не помялись цветы. Затем, легонько хлопнув меня по спине, сказал:

– Ну все, все, хватит. – Он виновато улыбнулся, между крупными передними зубами знакомая щербинка. Но было в нем и что-то удивительно новое. Волосы опрятно подстрижены и причесаны – с виду жесткие, как проволока. Кожа на щеках гладкая и пахнет лаймом. Трезвый, как дитя. – Заходи, – сказал он. – Мне нужно высыпать это в солевой раствор. (Я не двинулась с места.) Да заходи ты. Я не могу стоять тут весь день. А ты вон, смотри, как порезалась.

Костяшки были все в крови.

Джим вошел вслед за мной на кухню и достал из шкафчика йод. Я села за стол. В голове был туман, меня трясло. Я не знала, радоваться ли мне, что он нашелся, или бояться, как бы он снова не пропал. Джим промокнул тряпицу йодом и прижал к моим ссадинам.

– Будет жечь, – сказал он, но меня это не заботило. – Подожди минуту. Я только цветы отнесу.

В дверном проеме висела занавеска из бус, точно в унылой забегаловке. Когда Джим прошел через нее, бусы закачались и забряцали, и мне удалось разглядеть часть соседней комнаты. Это была пустая скорлупка без ковра и мебели, с одним только креслом-качалкой. Он переоборудовал ее в мастерскую. Два узких стола, мольберт, а на нем – работа маслом на деревянной доске.

Я поплелась за Джимом. Он открывал высокую банку с мутной жидкостью. Хотя работа была еще не дописана, я разглядела увядающие лепестки цветущего дерева, кажется вишни, на каменных плитах мостовой. Джим вытряхнул цветки из корзинки в банку.

– Как рука? – спросил он, не оборачиваясь. Закрутив крышку, он энергично затряс банку из стороны в сторону.

– Нормально, – ответила я. – А что ты делаешь?

– Это чтобы пигмент был ярче.

Он поставил банку на стол. Вытащил из-под стола металлический дуршлаг и ведро. Открутил с банки крышку и откинул цветы на дуршлаг, давая жидкости стечь. Затем принялся сортировать лепестки, выбирая самые розовые и складывая их сушиться на полотенце.

– А ты не можешь на секунду прерваться и поговорить со мной? – спросила я.

– Извини, тут надо действовать быстро. Дай мне еще минуту. – Он похлопал лепестки ладонью и завернул их, точно посылку, в несколько слоев ткани. – Советую закрыть уши. – Он несколько раз ударил по свертку кулаком, и лежавшие на столе кисти с тюбиками задребезжали, как дорогой фарфор. После этого он соскоблил лепестки в ступку и начал толочь. Орудуя пестиком, он повернулся ко мне лицом и бросил взгляд на часы над камином: – Через двадцать минут будут готовы. Вот сколько времени у меня на разговоры.

* * *

Казалось, Джим так часто репетировал свою версию событий, что давно уже выучил, в какие моменты нужно умолкать в нерешительности, когда запинаться и спотыкаться о подробности, какие дыры скрывать и какие показывать швы. Но я просто была рада его слышать. Слишком долго рядом со мной не звучал его голос. Я не перебивала и не придиралась. Я просто сидела в кресле-качалке и смотрела, как двигаются его губы, когда он произносит слова. Сколько в его рассказе правды, я не знала, но, если ложь ранит не так сильно, я готова была ее терпеть.

Он утверждал, что покинул Лондон ради паломничества. Один за другим он посетил все города, где останавливался его полк.

– Чего я искал, сам не знаю, – сказал он. – Знаю только, что должен был туда вернуться.

Эту идею ему подал врач. Проснувшись однажды на полу мастерской, совершенно разбитый после трехдневного запоя, Джим обнаружил, что не чувствует пальцев. По его словам, у него онемели руки ниже локтя, но он сумел одеться (“Не спрашивай как”) и добраться до хирурга в окрестностях Эбби-роуд. Врач постучал его молоточком по локтям, послушал сердце и сказал, что все в порядке. Если к завтрашнему дню чувствительность не вернется, пусть приходит еще раз, но, скорее всего, это просто реакция на спиртное, и надо бы ему бросить пить. Джим ответил, что скорее бросит дышать. И тут он заметил картину над пишущей машинкой.

– Это была репродукция Стэнли Спенсера. Лошади тащат раненых солдат в госпитальную палатку на этих… Как они называются? На волокушах. Знаешь, такие большие, длинные носилки? В общем, удивительная картина. Одна из лучших у Спенсера.

Врач сказал, что она напоминает ему о времени, когда он работал санитаром в Первую мировую, – не то чтобы такое легко забыть, но картина вдохновляет его в трудные минуты, когда хочется все бросить. По пути домой Джим не мог выкинуть этот образ из головы. Он вспомнил о своей картине в “Принце Альфреде”.

– И я подумал: вот что мое творчество должно приносить людям. Вот что я должен сообщать.

Тем же вечером он выгреб из мастерской все необходимое, забрал из банка свои сбережения и отправился в путь.

Он взял с собой лишь смену одежды, чистый блокнот, горстку цветных карандашей, старый дневник со времен службы и виски “Гленливет”, который вылил за борт, когда плыл на пароме в Кале.

– Я знал, что нельзя соваться туда пьяным. Я должен был смело взглянуть в лицо прошлому, иначе вся поездка потеряла бы смысл. Первые пару дней мне было хреново, но я не сорвался.

Он сел на автобус до Арраса, первого города, где была расквартирована его воинская часть.

– Разумеется, это место сильно изменилось, но звучало оно в точности как я запомнил – там раньше была взлетно-посадочная полоса, и над городом постоянно летали самолеты, но в промежутках, знаешь, стояла жуткая тишина. Только ветер шумел колосьями. Такое не забывается.

Именно в Аррасе он впервые воспользовался выданной ему винтовкой:

– Застрелил безоружного немца с семи футов: запаниковал и напал на него со спины.

Проведя в Аррасе несколько месяцев, он поехал на север, в Дюнкерк, который, по его словам, пугающе переменился.

– Я не пожалел, что вернулся. Важно видеть город таким, каким он должен быть, а не в облачении всех горестей войны. Без танков, без мешков с песком, без вопящего хаоса. Но, увидев его снова, таким тихим, я, как ни странно, ощутил тревогу. Я знал, что частичка моей души застряла там навсегда. Я потерял на этом клочке земли многих друзей.

И все равно ни один набросок из тех, что он сделал во время паломничества, его не устраивал: работы не резонировали с такой же силой, как воспоминания.

Как-то вечером в Дюнкерке он снова начал пить.

– Я думал, если употреблять только местную марку, смогу себя контролировать. Ну… Как ты знаешь, когда дело касается выпивки, я веду себя не очень разумно.

Он подрался с молодым французом, который читал в баре свои стихи.

– У меня не было настроения слушать поэзию. Тем более эту их тоскливую французскую чушь – размазня звуков, никакого смысла, – вот я и начал его задирать, а ему это пришлось не по душе. В итоге я лишился зуба… (Он показал мне дырку.) А поэт сломал себе палец. Нас обоих заперли на ночь в полицейском участке. В соседних камерах. Сначала мы не разговаривали, а потом он подошел к решетке и начал извиняться – в слезах. И я подумал: постойте-ка, у этого парня какая-то беда. Так и было. У него недавно родители умерли, две недели тому назад, и он очень тяжело переносил утрату. Об этом и были его стихи. А еще его выгнали из города, где он был до этого, за то, что он врезал какому-то парню, который тоже его донимал. Ты не подумай, что он ужасный человек, это вовсе не так. Просто у него проблемы.

Они подружились (единственная часть истории, которую я не ставила под сомнение, зная, что мужчины всегда проникаются друг к другу сочувствием, обменявшись парой тумаков, но никак не раньше), и поэт пригласил Джима провести лето с ним и его сестрой в Живерни.

– Услышав “Живерни”, я вспомнил про Моне и его пруд с кувшинками. Может, там не так уж и плохо, рассудил я. И не прогадал. Полная безмятежность. Родители оставили ему чудесный старый дом. Повсюду дикие цветы, гибискусы, грушевые деревья. Все лето ослепительное солнце. Прямо уезжать не хотелось.

Джим провел в Живерни целый год, осмысляя свои наброски и работая гуашью по дереву.

– У французов есть одно замечательное слово: vaurien. Ни на что не годный. Именно такими и были мои работы. Что бы я ни пробовал, интонации были не те.

Поэт и его сестра почти не пили, а поскольку Джим жил за их счет, ему пришлось снова свыкнуться с трезвостью.

– Поначалу я перебивался тем, что находил в шкафах, там имелись запасы выдохшегося коньяка и отвратительного голландского ликера “Адвокат”. Но однажды запасы кончились, а денег у меня не было, так что оставалось либо воровство, либо… Но я не для того спустя столько лет вернулся во Францию, чтобы грабить людей, словно какой-ни-будь сраный нацист. Окончательно я взял себя в руки лишь весной.

По весне в Живерни зацвели иудины деревья. Как-то раз, когда они с сестрой поэта вышли на прогулку, петляющие улочки разом вспыхнули всеми оттенками розового.

– Я решил, что это вишня или магнолия, как у нас дома, но она сказала, что это иудины деревья. Когда она была маленькой, ее мать засушивала лепестки и наполняла ими вазочки. Они были повсюду.

Недели шли, и Джим стал замечать, как быстро опадают с деревьев лепестки, как ложатся на землю неповторяющимися узорами.

– Ветер подхватывал их и разбрасывал как заблагорассудится, точно писал пейзажи. Одни лепестки липли к земле и гравию, другие застревали в длинной траве. Так они и висели, засыхая, бурея, кукожась. Пока наконец ветер не смахивал их прочь. Они напоминали мне о войне. О том, что все приходит и уходит. На дозоре эта мысль вечно не давала мне покоя, стоило только задуматься о будущем. На войне собственная жизнь кажется такой незначительной, понимаешь, но в то же время ты пытаешься насладиться каждой секундой, пока еще можешь. И я сказал себе: чего это я все смотрю на эти лепестки? Надо их писать.

Он подготовил доску у себя в комнате и приступил к работе.

– И с первой же минуты я снова ощутил это дивное чувство в груди – ты знаешь, о чем я. Когда картина завладевает тобой настолько, что раздувается сердце. Я знал: мне есть что сказать. Все прочее не имеет значения – я должен писать лепестки и ничто другое. Одни лишь лепестки иудиных деревьев на земле, во всевозможных сочетаниях, вечно, до самой смерти.

К концу лета весь домик был заставлен деревянными досками. Большинство работ Джим подарил своим хозяевам, и они висели в каждой комнате. Остальные он привез с собой. Он понял, что ему больше не нужно оставаться в Живерни. Ему необязательно видеть лепестки на крыльце, чтобы их писать. Ему не нужны ни пейзаж за окном, ни наброски, ни снимки, хватит одних лишь воспоминаний и размышлений. Только так он сможет передать истинный смысл лепестков. Осознав это, он попросил поэта и его сестру о последней услуге – дать ему денег на дорогу до Кале и паром в Англию.

– Думаю, им не хотелось, чтобы я уезжал, да мне и самому не хотелось с ними прощаться. Но ты знаешь, как оно бывает: работа всегда важнее. Искусство плохо уживается со счастьем. Трудно объяснить это не художнику. Да, брат пишет стихи, но это не вся его жизнь, он этим только балуется, а потом небось устроится куда-нибудь в банк, понимаешь?

Когда Джим сошел на берег в Дувре, ему захотелось меня найти.

– Я знал, что если кто-то и сможет меня понять, так это ты. Не помню, почему я передумал… Время еще не пришло. И, если честно, я был не готов. Сперва надо было завершить начатое. В моих фантазиях у меня открывалась выставка в Лондоне и ты случайно туда заглядывала.

Той осенью я еще работала над панно. Если бы он тогда навестил меня, хоть разок… Но он снял комнату над китайским ресторанчиком в Сохо и чистил котлы, пока не заработал на билет до Глазго.

– Кроме тебя, в меня верил один только Генри. Я надеялся, что он поможет мне найти чердак, как в студенческие годы, или позволит ночевать у себя в кабинете. У меня не было плана. Но на то он и Генри. Если он верил в твою работу, то изо всех сил старался тебе помочь, даже себе в убыток. Так я и услышал об этом доме. Генри сказал, что больше им не пользуется. Одно время дом арендовал какой-то мужик, но он оставил после себя полную разруху. Бейли или как его там… Генри не слишком лестно о нем отзывался.

Генри разрешил Джиму бесплатно жить в этом доме в обмен на мелкие работы.

– Он хотел, чтобы я немного привел в порядок дом и сад – ничего грандиозного. Пока что руки не дошли. Но я здесь только с сентября.

Двадцать минут почти истекли, а Джим по-прежнему стоял у стола, измельчая в ступке лепестки. Хрустящими поворотами пестика он расставлял акценты и обрывал фразы, будто решил, что за столь долгую разлуку я разучилась читать язык его тела. Он что-то скрывал, но допытываться я боялась. Тем более что по-настоящему меня интересовал всего один вопрос.

Джим взглянул на меня, затем на часы.

– Чего молчишь? Скажи мне, что ты обо всем этом думаешь. – Пестик ходил кругами. – Это чистая правда, клянусь. Посмотри на меня… – Он расправил плечи. – Я уже год не пью. Ни разу не сорвался с тех пор, как вернулся, да и собачьими бегами больше не интересуюсь. Вот чем я занимался все это время. – Он помахал ступкой с загубленными лепестками. – Вот что для меня важно. Это и ничто другое. Я думал, ты поймешь.

– Я понимаю, – ответила я и, опустив пятки на пол, остановила кресло-качалку. – Правда.

– Так чего же ты вдруг притихла? – Его глаза беспокойно забегали. – Ты же сама хотела поговорить. Ты мне не веришь, да?

– Для человека, которому нечего скрывать, ты слишком много оправдываешься.

– Мне просто нужно, чтобы ты мне поверила.

– Зачем?

– Чтобы спокойно работать дальше. – Он шмыгнул носом. – А то меня гложет чувство вины.

– А чего тебе чувствовать себя виноватым? Ты же только что все объяснил.

– Сама знаешь чего, – сказал он, тряхнув головой. – Не заставляй меня это проговаривать.

– Извиняться, что ли? (Он ничего не ответил.) А ты вообще жалеешь о том, что сделал?

– Нет. – Пестик работал усерднее прежнего. – Ни о том, что уехал. Ни о том, что поступал так, как должен был. Но я жалею, что не выходил на связь.

– Я чуть с ума не сошла от волнения. Мог бы позвонить или написать письмо. Хватило бы и телеграммы. Просто чтобы я знала, что ты жив.

– Да. Я хотел. Я правда хотел. – Он тяжело поставил ступку на стол. – Лепестки надо срочно стереть со связующим, иначе они не дадут цвет.

Он повернулся ко мне спиной, словно закрываясь от моего голоса.

– Все это время тебе некогда было даже подумать обо мне?

– Я не знал, что от меня это требуется, – ответил он. Паста из лепестков шлепнулась на плиту для растирания красок, вязкий розовый комок. – Я не знал, что ты хочешь, чтобы я о тебе думал. В таком ключе.

– Так вот я хотела.

Больше не было смысла это скрывать.

– Скажи ты об этом раньше, пока не съехала, все бы, может, обернулось иначе. Но что я теперь-то могу изменить? К тому же поездка была мне необходима. – Он влил в пасту столовую ложку льняного масла. Затем принялся водить по плите курантом. Это был крупный стеклянный предмет с плоским, как у утюга, основанием, и от него повсюду летели брызги. – Да чтоб тебя! Еще одна неудачная партия. Подай, пожалуйста, вон тот мастерок. Надо отскрести это и начать сначала.

Я протянула ему инструмент.

– Ты не сказал, как ее зовут.

– Кого?

– Сестру.

– А. Элен. Анна Элен. – Он взял мастерок и тихо рассмеялся. – Между нами ничего не было, если ты об этом. Она мне в дочери годится. И у нее есть жених.

– Молодая и недоступная. Да, это сразу отбивает интерес.

– Все было иначе, Элли.

– Судя по тому, как ты о ней говоришь, она еще и красивая.

– Я не собираюсь это выслушивать. Я же сказал: все было иначе.

– То есть ты на нее даже не смотрел? Ни разочек?

– Прекрати, Элли. Ты выше этого. – Он бросил мастерок на стол, и сгусток пигмента с маслом угодил на мое траурное платье. – Я случайно. – Он скрылся на кухне и вскоре вернулся с мокрым полотенцем в руках, шторы из бусин позвякивали за спиной, но я уже втерла вязкое вещество в ткань. – Хочешь портить свое платье, пожалуйста. – Он швырнул полотенце на стол. – Я думал, мы с тобой не опустимся до этой дури. Ревности, гнусных подозрений. Ты единственная женщина, к кому я когда-либо относился подобным образом.

– Каким образом, Джим?

– Господи. Что за цирк. Вот поэтому я предпочитаю писать, а не разговаривать. – Он плюхнулся в кресло-качалку. – Я пытаюсь до тебя донести, что ты единственная женщина, которая мне небезразлична. Не из-за внешности, хотя, бог свидетель, ты сразишь наповал любого идиота с двумя глазами, а из-за того, какая ты есть, как ты мыслишь. А главное, как ты пишешь. Вот что делает тебя тобой.

– Тогда смело возвращайся во Францию, – сказала я. – Потому что я больше не пишу, как раньше.

Он прищурился и скрестил руки на груди:

– Две персональные выставки в “Роксборо”, я слышал. Звучит неплохо.

– Рассуждаешь прямо как Макс. – Я отвернулась. – И откуда ты про них узнал?

– От Генри. Он показал мне газетные вырезки.

– Фотографии картин там были?

– Пара-тройка. Черно-белые. В газете ничего толком не разглядишь.

Я надавила большим пальцем на подсохшие ранки на костяшках.

– И что ты о них думаешь?

Боль была острой, но терпимой.

– Говорю же, снимки не лучшего качества…

Джим негромко кашлянул.

– Сойдет и общее впечатление.

– Ладно. – Он сделал глубокий вдох и уткнулся глазами в пол. Словно бы против воли дал словам слететь с губ: – Vaurien. Далеко не лучшие твои работы.

На миг мое сердце замерло. Из глаз брызнули слезы.

– Никуда больше не пропадай, Джим Калверс. Ты единственный всегда видел разницу.

Он не прижал мою голову к своей груди. Он даже не извинился. Он просто поднялся с кресла и открутил крышку с пустой банки. А затем сказал:

– По-моему, я слишком сильно взболтал лепестки. Крупинки соли должны были лишь слегка поцарапать их. Ты когда-нибудь извлекала так пигмент? Работа кропотливая, но, если сделать все правильно, краска запоет. Я пытаюсь усовершенствовать метод и не отказался бы от помощи. Тебе всегда лучше удавались такие вещи.

– Покажи, – сказала я, подходя к столу.

Тем вечером, когда солнце окунулось в воды озера, я дошла до телефонной будки в деревне и позвонила матери. Она заставила меня поклясться, что я приеду к ним на Пасху, а я, в свою очередь, заверила ее, что буду слать письма и позвоню на Рождество.

* * *

Поначалу мы спали в разных комнатах. Все стало почти как прежде. Джим притащил в гостиную единственный в доме матрас и устроил для меня постель у камина, сказав, что ему удобно и на полу. Второй подушки и запасного одеяла у него не было, поэтому он отдал мне свои со словами: “Как-нибудь обойдусь”. Он снял с карниза в спальне тяжелые шторы и сшил из них спальный мешок, под голову подкладывал скатанный в рулон свитер и по утрам украдкой разминал затекшую шею. Днем мы писали. Вечером мылись и стирали одежду. Я закончила привезенный с собой роман и раз за разом перечитывала его при свечах: история безымянной девушки, чьи мысли за счет повторов становились только утешительнее. Перед сном я листала “Нэшнл Географик”, любуясь снимками и читая статьи.

Джим не сомневался в ценности своей работы. Он жил по четкому распорядку. Каждое утро брал потрепанную корзинку для пикников и отправлялся на поиски растений – порой не выходя за пределы заросшего сорняками сада или отделявшей участок от пляжа каймы деревьев, а порой уходя далеко, по скалистым склонам к самым вершинам гор или на противоположный берег озера. Он мог уйти на час; он мог уйти на пять. Все зависело от того, что ему было нужно и что могла предложить природа. Так или иначе, Джим всегда возвращался с полной корзинкой цветов, это были образцы местной флоры, которым он, не зная ботанических названий, кажется, придумывал поименования сам. Шлемник. Красноножка. Лошадиная мята. Мотня. Его интересовали исключительно растения с розовыми цветками или стеблями. В первые недели мне было так больно его отпускать, что я ходила “в разведку”, как он это называл, вместе с ним. Но вскоре мне надоело ползать в канавах и под кустами, и кроме того я начала подозревать, что Джим предпочел бы собирать растения в одиночку. Однажды утром, когда мы возвращались домой через ельник, он сказал:

– Тебе необязательно со мной ходить. Я же вижу, тебя это бесит.

– Это природа. Она не может бесить.

– Дождь и холод не надоели?

Я пожала плечами:

– Вдруг ты снова от меня сбежишь.

– У меня в кармане ровно шиллинг. Хватит до Баллоха, там я и застряну. Я уже слишком стар, чтобы зарабатывать на автобус чисткой котлов.

Он начинал новую картину каждые два дня. Технология работы у него была странная, но всегда одна и та же: сначала он покрывал доску черным грунтом, затем наносил подмалевок в виде толстого слоя кремницких белил – невероятно плотного материала, который можно распределять по плоскости, как штукатурку.

– Единственная роскошь, какую я себе позволяю, – объяснил он. – Пользуйся, если хочешь, но только экономно. Представь, что это алмазная паста.

Далее обычными масляными красками он прописывал фон. Затем набирал большой круглой кистью свою самодельную краску (жидкую, как сироп) и, зажав кисть в левой руке, стучал по ней правым кулаком так, чтобы на доску летели брызги – лепестки иудиных деревьев. Розовые и сияющие, они зыбкими пятнами ложились поверх фона, и следующие пару часов Джим тонким колонком прорисовывал детали.

На неделю-другую я вновь соскользнула в роль его помощницы. Я верила в его работу и считала ее достойнее своей. Вместе мы усовершенствовали способ извлечения пигмента. Я предложила изменить временны`е интервалы и вместо солевого раствора использовать ледяную воду; я показала ему другую технику работы курантом и подправила пропорции в смесях, что позволило получить более яркую и стабильную краску. Джим, конечно, был благодарен, но не хотел, чтобы я слишком много ему помогала.

– Это уже какое-то коллективное творчество, – сказал он на исходе одного особенно долгого рабочего дня.

Мы оба валились с ног. Вареный рис и консервированная морковка не утолили наш голод, а кофе кончился еще утром. Мы жили на те скудные средства, что я привезла с собой, и пригоршню пенсов, оставшихся у Джима. За ужином мы мечтательно обсуждали, не спустить ли последние деньги на ингредиенты для шоколадного торта, а пока я убирала со стола, устало оценивали труды этого дня. Джим был доволен тем, как продвигается работа, но мое участие его все-таки смущало.

– Слушай, я рад, что ты приехала в гости, – сказал он. – Но у тебя в Лондоне своя жизнь. Все будут гадать, куда ты пропала.

– Кто “все”?

– Дулси и Макс. – Он вяло улыбнулся. – Тебе пора возвращаться.

– Я напишу им, скажу, что путешествую в поисках материала. Им наплевать. И я никуда не спешу.

– Это я вижу, – сказал он с раздраженным скрипом в голосе.

– Ты хочешь, чтобы я уехала? В этом все дело?

– Просто было бы неплохо знать, какие у тебя планы. Один я могу надолго растянуть запасы еды. Когда ты здесь, расходуется больше газа. Быстрее кончается горячая вода. Я не должен на это отвлекаться. (Я скрестила руки на груди.) Слушай, не обижайся. Все эти бытовые мелочи меня тормозят. Меня раздражает, что приходится об этом думать.

– Ладно. Позвоню Дулси, скажу, пусть пришлет мне денег.

– Нет-нет-нет… Ты меня не слушаешь. Я прошу не об этом. Этого я как раз не хочу.

– Ты первый заговорил о расходе газа, Джим. Что ты тогда хочешь от меня услышать?

Он сцепил руки на столе.

– Если ты собираешься здесь жить, давай тогда ты будешь писать. А не работать моей помощницей. Не убирать за мной. Я готов голодать, чтобы ты могла творить, но не чтобы ты была моей домработницей.

– Все не так просто.

– Ты сама все усложняешь, Элли.

– Мне нечего писать. У меня нет материала. Я просто… – И я вздохнула, поймав себя на том, что чуть не сказала “отбилась от берега”.

– Так найди его, – сказал Джим. – Ты через это уже проходила. Я сам через это прошел.

– Ты прав. Пойду набью кому-нибудь морду в пабе, посмотрим, куда это меня приведет.

Он усмехнулся:

– Не такая уж плохая идея. В Шотландии всегда неподалеку найдется пьяная драка.

– Знаешь, Генри так и говорил мне: не бойся ввязываться в драку, баламутить воду.

– Он всем так говорил.

– Серьезно?

– Ну конечно. Но ты, в отличие от остальных, его послушалась.

– Ой, ну спасибо.

Он отмахнулся от моей обиды.

– Пиши то, во что веришь. Под этим Генри подразумевал: “Кончай кукситься – и за работу”. Будь он сейчас здесь, сказал бы то же самое.

Мы жили вместе уже несколько недель, и я успела подробно рассказать Джиму о своих творческих трудностях. Он с пониманием отнесся к тому, что у меня не получалось завершать картины (“Ты видела мою стопку «на каникулах», пока она еще не превратилась в гору. Господи, как же я тогда все запустил!”), и обрадовался, что я не стала “жертвовать принципами” ради заказа для обсерватории. Я была уверена, что к моей капитуляции перед чековой книжкой “Роксборо” он отнесется не так благосклонно.

– Конечно, жалко выставлять работы, которыми ты не гордишься, – сказал он. – Но у тебя, наверное, были на то свои причины. Репутация твоя от этого не пострадала. Под давлением люди делают странные вещи. Мне ли не знать.

Это приглушенное неодобрение меня почти разочаровало. Я хотела нотаций.

Трудно было найти подходящий момент для признания, что я принимаю таблетки. Когда я должна была об этом заговорить? За ужином с рисом и морковкой? Пока мы карабкались на гору в поисках дикорастущих трав? Или как-нибудь вечером в ванной, когда мы отжимали грязную воду из одежды? Вдруг я упаду в его глазах? Вдруг, узнав о моих сеансах с Виктором Йеилом, он подумает, что я слабая и никудышная? Очередная глупая девчонка, раскисшая из-за мужчины. Вдобавок я была не в силах вновь ворошить прошлое: Уилфред Сёрл, болотная мята, кальдарий и то, что случилось после. Мне просто хотелось быть с Джимом, каждый день слушать музыку его шагов по дому, трогать и вдыхать его волокно.

До того вечера Джим любезно не спрашивал о моих планах. Я жила, не имея цели, скрывала отсутствие вдохновения, помогая тому, у кого оно было. Но вот наконец он заметил мою неприкаянность.

– Кстати, я не шутил, – сказал он. – Чем больше ты мне помогаешь, тем лучше становятся мои картины. Пока что меня это не беспокоит, но это только пока. Я не хочу однажды взглянуть на них и увидеть твою работу. У меня кроме них ничего нет. Поэтому я должен провести черту. Если хочешь остаться, перестань помогать мне и начни помогать себе. Расчисти заднюю комнату и пиши.

Но у меня не было ни одной идеи – даже слабого отголоска. Все мои мысли были vaurien.

Когда я призналась, что утратила страсть к живописи, Джим уставился на меня исподлобья:

– Ерунда. У тебя просто трудный период.

Когда я призналась, что у меня тревожное расстройство, требующее еженедельной психотерапии, он возмущенно покачал головой. Когда я призналась, что способна заканчивать картины только на ста миллиграммах в день, и предъявила ему пузырьки тофранила из дорожной сумки, он разозлился – не на меня, а на мир, который это позволил.

– Какой кретин… В смысле, кто их тебе назначил? – Он протолкнулся на кухню сквозь занавески из бусин, чтобы рассмотреть этикетку на свету. – Меня тоже хотели пичкать ими после войны. Анти-как-их-там. А я им говорю: “Послушайте, если я захочу покончить с собой, то буду делать это медленно, односолодовым, большое спасибо”. – Он откупорил пузырек, понюхал его, вытряхнул на ладонь горстку таблеток и погонял их пальцем. Затем ссыпал обратно и поставил пузырек на кухонный стол. – Неудивительно, что ты не можешь писать, Элли. Пока ты не слезешь с таблеток, ты вообще ничего не почувствуешь.

– Откуда тебе знать, может, я и без них ничего не чувствую, – ответила я. – Они здорово мне помогают.

– Помогают?

– Да.

– И в чем же?

– Держать голову над водой.

– Значит, учись дышать через трубку. – Он выстроил из трех пузырьков пирамиду и уставился на нее, подбоченясь, точно мотоциклист на барахлящий мотор. – Одно я знаю точно: девушка, жившая у меня на чердаке, была прирожденным художником. Она никогда не уклонялась от работы и не ныла, что у нее нет идей. Она шла и искала их. Она не старалась никому угодить, кроме себя самой. То была ты настоящая. Не это. Не эти вот таблетки. Говорю тебе как знающий человек. – Он взглянул на меня, выгнув бровь: – Сколько раз ты смотрела, как я пишу в жопу пьяный, и много ли из этого вышло проку? Ноль. Сама видишь, сколько времени мне понадобилось, чтобы бросить пить и снова начать писать картины, которыми можно гордиться.

Он набрал стакан воды из-под крана и, шумно глотая, вернулся к столу. Я стояла в тускло-желтом свете лампочки и смотрела на пузырьки. Как неудобно было все эти недели втайне от Джима принимать таблетки, ежечасно поглядывая на каминные часы, чтобы не пропустить дозу. Мне казалось, я еще слишком неустойчива и без лекарства не протяну. С другой стороны, теперь я была не одна, и мысль об отмене препарата уже не так меня пугала.

Джим положил мне на поясницу ладонь:

– Никогда не думал, что тебе понадобится такого рода помощь. Ты всегда изливала переживания в творчестве. На чердаке у тебя была другая жизнь – заповедный уголок. – Сквозь хлопок блузы его палец массировал мне спину. У меня участился пульс. – Какой он – этот твой мозгоправ? Ты ему доверяешь?

Я кивнула:

– Он хороший.

– Пожалуй, все эти ученые степени чего-то да стоят. – Джим замолчал. Я чувствовала, как он обшаривает меня взглядом. – Лучше делай, как он велит. Я плохой советчик в медицинских делах. Я даже университет не окончил.

– Я тоже.

– Видишь? Мы с тобой похожи.

– Джим.

– Что? Что я сказал?

Но я возражала не против его слов, а против движений его пальцев: выпростав из-под юбки блузу, они бродили по моей голой спине. Взгляд напряженный, испытующий. Он медленно повернул меня к себе и провел по моей ключице тыльной стороной ладони.

Пришлось подняться на цыпочки, чтобы его поцеловать. У него была колючая щетина, но в губах – приятная мягкость.

– Ну вот, – сказал он. – Теперь мы оба можем перестать фантазировать об этом.

Впервые мы спали в одной постели. На узком матрасе возле камина. Сжавшись, точно безбилетники, спрятавшиеся на корабле. Его руки знали, что делать. Знали меня так, как руки Уилфреда Сёрла даже не пытались узнать. Я хотела пребывать в тощих объятиях Джима вечно, хотела прижиматься губами к его шершавой шее и, просыпаясь по утрам, вдыхать его запах, хотела, чтобы он заправлял волосы мне за ухо и поглаживал их, снова и снова, будто пишет лепестки иудиных деревьев. Но в нашей связи не было ни рифмы, ни ритма. Порой ночами он ворочался без сна и уходил к себе, порой будил меня поцелуями в щеку, залезал под одеяло и раздевал меня, а к рассвету снова куда-то ускользал.

Так мы жили из месяца в месяц – то партнеры, то любовники, то соседи. Нас связывала оторванность от мира и преданность целям друг друга. Иногда мы ссорились. В знак протеста проводили врозь целые часы – а то и дни. Работая, мы невольно прислушивались к звукам друг друга и каждый скрип, стук и хмык из соседней комнаты распознавали, как настройщик фортепиано – ослабшую струну. Но не нашлось бы двух людей, которые сосуществовали бы в этом ветхом домишке счастливее, чем мы. Наша связь казалась нерушимой.

Джим даже помог мне разобрать заднюю комнату, где нашлась целая груда сокровищ, которые можно было продать: старое рыболовное снаряжение Генри, рулон парусины, коробка глиняной посуды и пять катушек припоя. Было решено, что Джим отвезет эти богатства на ярмарку выходного дня в Баллохе.

– Генри сам велел бы продать все к чертовой матери, если это поможет нам прокормиться, – заметил Джим. – Но парусину оставь, будешь на ней писать. Добротное полотно.

В субботу он вышел из дома, груженный поклажей, словно вьючный мул, а вернулся с ящиком продуктов, где были в том числе мука и горький шоколад.

– Для праздничного торта, – сказал он, клюнув меня в лоб.

Я снова потихоньку думала о панно и осторожно испытывала новый белый пигмент из отвергнутого Джимом чертополоха, но эти опыты ни к чему не привели. В основном я рисовала себя: закоптелые стекла домика причудливо искажали и комкали мое лицо. Это любопытное зрелище способно было меня занять. Наброски походили на кадры случайных прохожих из кинохроники “Пате”. Джим тем временем продолжал писать лепестки иудиных деревьев. Его картины становились все более завораживающими. Трудно было уловить их смысл по отдельно взятой работе, но вскоре вся гостиная была заставлена деревянными досками – каждая россыпь розовых лепестков не похожа на предыдущую, цвета меняются, пространство становится глубже, – и стало очевидно, что как серия картины очень сильны. Я гордилась, что причастна к их созданию, пусть даже косвенно.

Но вот однажды утром я проснулась, а Джима нет. В камине потухшие угли. На кухонном столе заварочный чайник, еще теплый. За окном плотная пелена дождя. Я развела огонь, затем, зная, что вернется он замерзший и голодный, сварила овсянку и, устроившись у камина, съела больше половины кастрюльки. Когда Джим вошел через заднюю дверь, я увидела, что он промок до нитки и не в духе. Цветов в корзинке почти не было. Не проронив ни слова, он направился в ванную обтереться полотенцем. Это упорное молчание меня озадачило, и я спросила, что случилось.

– Ничего, просто вспоминаю, сколько у меня сегодня дел, – ответил он.

После обеда ему захотелось поставить чайник, но, обнаружив, что коробок со спичками пуст, он тихо рассвирепел. Большую часть дня я слышала, как он фыркает и вздыхает у себя в мастерской, сама я в это время раскрашивала тушью свои наброски (чтобы он думал, будто я тоже работаю). Часа в три он позвал меня в гостиную:

– Элли, иди сюда. – В голосе нарастающая тревога. – Элли! Ты нужна мне!

Я подумала, что он снова растирает краски. Когда я вошла, он стоял у окна, а у его ног на простыне лежали несколько работ. Мольберт и столы придвинуты к стенам. Нагнувшись над картинами с фотоаппаратом в руках, он подкручивал кольцо диафрагмы.

– Как на этой штуке работает экспонометр? – спросил он. – У меня две катушки пленки, и я не хочу потратить их впустую.

– А где ты взял фотоаппарат?

Джим протянул его мне – грубо сунул в руки:

– Это тот же, что всегда у меня был. Свет слабый. Может, придется подождать до утра.

Я посмотрела в видоискатель, навела фокус. Взглянула на экспонометр – стрелка не двигалась.

– По-моему, у него батарейка села, – сказала я. – Какая светочувствительность у этой пленки?

– Не знаю.

– У тебя выставлено 400.

– Похоже на правду.

– Я попробую выставить экспозицию на глазок, но ничего не обещаю. Без экспонометра идеальных снимков не жди.

– Ладно. Делай, как считаешь нужным. Понятия не имею, где здесь продаются батарейки, да и время тратить не хочется.

– Зачем тебе вообще фотографировать свои работы?

– Для портативности.

Сквозь видоискатель картины выглядели размытыми.

– Не понимаю.

– Тебе и не нужно ничего понимать. Давай сюда. Дальше я сам.

Я даже не сделала ни одного снимка.

– Картина не влезает в кадр. Тебе придется встать на стол. – И тут меня осенило: – Ты повезешь их кому-то показывать?

Джим не отрывался от фотоаппарата.

– Ты права, надо подняться повыше. – Он придвинул к простыне стол и взобрался на него, ножки слегка подкосились под его весом. – Уже лучше, – сказал он, наводя фокус. – Штатив бы не помешал, но нельзя иметь в жизни все.

Он щелкнул затвором и дернул за рычажок, перематывая кадр.

В последние несколько месяцев мы только и делали, что обсуждали мои планы и мои творческие поиски, и я даже не задумывалась, в каком направлении движется он сам. Казалось, его единственная цель – тиражировать картины с розовыми лепестками, и он будет заниматься этим вечно. До самой смерти, как он сам выразился. До самой смерти. Мне даже в голову не приходило, что однажды он может остановиться.

– Что ты собираешься делать со снимками? К чему такая спешка?

Джим спрыгнул со стола и бросил на меня взгляд:

– Слушай, не забегай вперед. Сначала надо сфотографировать работы. Пока я этого не сделаю, не о чем и говорить. – Он подвинул стол вбок и снова забрался наверх. – Потом надо продать фотоаппарат. В Глазго, если обратиться в хорошее место, за него дадут фунтов пятнадцать-двадцать. Хватит на печать снимков и на билет.

– Билет куда?

– В Лондон. – Он произнес это так небрежно. – Я хочу, чтобы мои картины увидели.

Я притихла. Джим щелкнул затвором, перемотал кадр, снова щелкнул.

– Ты только не расстраивайся. Я вернусь через пару дней.

– Ты это уже говорил.

– Значит, придется тебе мне довериться.

Я сомневалась, что у меня получится, и Джим прочел это у меня на лице. Расставив ноги пошире на столе, он продолжил:

– Хочешь, езжай со мной. Если мне удастся выгодно продать эту штуку, денег хватит на два билета туда-обратно. Но тогда придется оставить картины без присмотра, а мне не хочется так рисковать. Считай, что это залог. Если я не вернусь до конца недели, продай их, сожги, делай с ними что хочешь.

Его слова вселили в меня уверенность. В Лондоне были Дулси, “Роксборо” и груда никчемных недописанных полотен. В Лондоне были сеансы с Виктором Йеилом и бесконечное перечисление моих бед и ошибок. В Лондоне не было ничего хорошего.

– А ты не можешь остаться еще на пару дней? Хотя бы пока батарейку для экспонометра не купишь? (Он поморщился и помотал головой.) Работы будут смотреться невыигрышно. Снимки выйдут слишком темными.

– Еще не факт, – возразил он. – И потом, людям надо лишь понять общий смысл. К тому же пару работ я возьму с собой. Я тут подумывал купить для них чемодан. А за остальными приеду потом.

– Ты покажешь их Максу?

– Нет уж, спасибо, мне до конца жизни хватило его пособничества. – Фотоаппарат висел у Джима на шее, точно коробка с респиратором времен Второй мировой. – Я начну с Берни. Он откроет для меня нужные двери. Все любят Берни, а кто не любит, тот перед ним в долгу.

– Берни Кейл?

– Ага. – Джим спрыгнул на пол и надел крышку на объектив. – Брось, ну что ты так себя накручиваешь. Я знаю Берни уже тыщу лет. Познакомился с ним раньше, чем с тобой. Мы вместе ходили на бега.

– Да какая разница. Господи, что мне этот Берни.

Он попытался обнять меня, но я отвернулась.

– А в чем тогда дело? Чего ты так нахмурилась?

– Просто… Просто я не могу поверить, что ты снова меня бросаешь.

– Эй, полегче. Я сразу вернусь. Я же тебе сказал. – Он взял меня за воротник и привлек к себе. – Четыре дня, ну пять, только и всего. Ты даже не успеешь соскучиться. – Он поцеловал меня в нос. – Никто никого не бросает. И не надо жевать губу, болячка будет.

Я закусила губу, чтобы не разрыдаться.

– И вообще, – продолжал он, – Берни вряд ли позволит жить у него дольше недели.

Надо было подождать, пока светлая мысль, пришедшая мне в голову, не потухнет сама собой. Но я не стала ждать. Я сказала:

– А почему бы тебе не пожить в квартире?

– В чьей квартире?

– В моей.

Джим изменился в лице.

– Ой, я не хотел бы… То есть это было бы… Нет, я бы чувствовал себя ужасно. Я не могу.

– Я не хочу, чтобы ты ночевал у Берни на полу. Кого он только к себе не таскает. И в основном за деньги, насколько мне известно. – Доказательств у меня не было, только обрывки сплетен. Но Берни был из тех мужчин, кого легко представить выходящим из заведения в Сохо ночью, с выпроставшейся рубашкой. Я могла обвинять его без зазрений совести.

– Только если ты уверена, – сказал Джим. – Уверена на сто процентов.

Он поцеловал меня своим любимым поцелуем – прямо по центру лба, куда меня учили прикладывать пальцы, когда крестишься в церкви. Но, отстранившись, он даже на меня не взглянул.

7

Гулко стучат на камине часы, бесшумно вращаются стрелки; еще одна секунда без Джима, еще один час в ожидании. Где я? Снова одна, бессонница, лето кончается, озеро с каемкой охристых листьев, а какие дожди. Над холмами поднимается пар. Брызги от редких автомобилей. Привкус в воздухе: костер, топливо для моторных лодок, влажный холод пастбищ. Снова и снова я колотила часами о стену – стекло разбилось, но механизм все урчал, все тикал безропотно. Голыми руками я вырыла в саду неглубокую могилу. И похоронила часы заживо. Теперь не нужно волноваться о времени. Времени больше не существует. Лишь медленно расползающееся одиночество и быстро тающая надежда. Хотя бы у меня есть работа. Хотя бы есть работа.

Но и работа безнадежна. Я вложила в нее столько сил. Поначалу я себя не утруждала. Я валялась в постели, перечитывая все тот же роман и журналы, гадая, что сейчас делает в Лондоне Джим. И это были не просто глупые забавы: хороший день, плохой день? Я рисовала у себя в голове точную карту его передвижений. Вот он в парикмахерской на Эллитсен-роуд, пришел побриться; вот он на встрече в галерее “Лестер”; вот с Берни Кейлом ест колбаски с жареной картошкой у канала; вот стоит со мной в ванной у зеркала; а вот его нет. И я стою у зеркала одна, жилистая и облупленная. Волосы как чертополох. На лице темные ссадины. Я разлагаюсь. Чья на мне кожа? Похоже, я не мылась уже два дня. Я начала волноваться, что Джим приедет – а приедет он со дня на день, – увидит, как я варюсь в собственной праздности, – когда именно, я не знаю – и убежит без оглядки. Бросит меня в третий раз. Третий и последний. Я наполнила ванну горячей водой – как делала уже не раз – и залезла внутрь.

Следующее утро выдалось сухим и ясным. Я взяла альбом, взяла сумку, взяла Джимово пальто. Собрала в лесу новые цветы. Лаванду, петунии, герань. Принесла их домой и перетерла в ступке. Я сделала все, что делал Джим, – вернее, все, что делала для Джима я сама. Прошлась курантом, до однородной массы, смесь вышла замечательно густая. Капелька кремницких белил – экономно. Вот так краска, приятно набирать ее кистью, мастихином. Но яркое солнце не дает сосредоточиться. За окном голосят вороны и чайки, кошки рыскают в высокой траве. Что-то блестит – просверки хрома на дальних лодках. Как это металлу удается солнечные лучи превращать в острые спицы? Лодки мотыляются туда-сюда. Еще секунду назад они были здесь – яркие белые осколки – и вот их уже нет. А что, если поймать их на холст? Что, если написать их кремницкими белилами? Все, кроме солнечных спиц. Краску кладем так плотно, что с расстояния десяти футов будет видна лишь бесформенная масса – чистая абстракция, – а приблизься на вытянутую руку, и увидишь рельеф. Детали. Ясность. Добиться такого эффекта можно. Кто-то уже добивался, это точно. Но кто? Признанные гении-мужчины.

Подрамник я сколотила сама, из реек, найденных в сарае, – картины Генри, так и не начатые, так и не законченные, – и, забивая медные кнопки обратным концом пестика, натянула на него холст. Добротная парусина, нити плотно переплетены. Легко загрунтовать. Оставшейся тканью я завесила окно, закрепив ее кнопками, чтобы сдерживать дневной свет. Заодно перестану выглядывать Джима. Ничего лишнего.

Полная сосредоточенность.

Но нет, но нет, но ничего.

Либо прими недостатки, либо исправь их. Кто-то однажды мне это сказал. По телефону. Либо прими недостатки, либо исправь их. Лично я считаю так. Как из учебника. И такой нежный голос. Кроткий и зыбкий.

Я перетерла всю лаванду и герань. Петунии не дают цвета.

Синяя паста в ступке. Капля масла, перемешиваем.

Еды навалом, но мне ничего не хочется.

Какое-то время все шло неплохо.

Только голова кружилась.

Кажется, в земле у меня под ногами тикают каминные часы. Я ощущаю дрожь в подошвах. Но это лишь хруст раздавленного стекла.

И все-таки веревка в полоску не подходит.

Надо выразить это в самой краске.

Попробуем лаванду с геранью. Еще льняного масла. Нужна щедрая порция кремницких белил. Ничего не выходит. Нет – больше боли. В краске. Краска должна нарывать. Не блестеть, не сверкать, не петь. Хотя бы этой работой я не пожертвую. Разить наповал. Это достижимо, главное – не останавливаться. Времени больше не существует. Часы зарыты. Но куда мне двигаться? Что мне делать?

* * *

На улице, делаю наброски. Если металлу удается превращать лучи в острые спицы, почему же их так трудно рисовать? Мачты попроще. Взмах карандаша – и готово. Такие простые лодки. Толпа народа на причале. В корзинке цветы с зеленых подножий холмов. В основном сорняки. Да, он приедет со дня на день. Он сам сказал. И я ему поверила. А если не приедет, брошу в озеро его картины.

* * *

Размолола в ступке еще одну таблетку и сразу добавила белил. Растерла, боли в краске стало больше. Когда Джим уехал, было шестьдесят четыре таблетки, а теперь их пятьдесят две. Они коралловые, а под действием пестика становятся белыми. Белый порошок, похожий на соль. Одной щепотки мало. Вечером на ужин содовый хлеб, по маминому рецепту. Джим позаботился, чтобы у меня были спички. Он положил их в ящик, два коробка. Часть спичек черные, уже сгоревшие. Когда он вернется, купим еще. Эксгумируем часы или добудем новые. Вернем утраченное.

* * *

Ночь, вокруг ни огонька. Деревья – густое скопление черноты. Перешептывающиеся канаты натягиваются из-за отлива. Повсюду так тихо и прохладно. Запахи ночи так чисты и полны. Я несу две лучшие картины Джима над головой, точно участник похоронной процессии.

Я весь день собиралась с духом – его послания, похоже, до меня не дошли; последний поезд отбыл без него, – но я ждала и ждала и ждала слишком долго.

Тяжелые, шероховатые с боков. Отнесла их вниз, к кромке воды. Под ногами ил и песок, вода по щиколотку, бодрит. Швырнула их в озеро, раздался всплеск. Высоко не подбрасывала. Но меня все равно окатило брызгами. Доски поплыли, точно плоты, и исчезли во мраке. Канаты натянулись, лопнули.

Он отправился искать Анну Элен. Глупо было думать иначе. В домике еще полно картин. Я составила их в задней комнате. Впереди свет кухонной лампочки, расплывчато-желтая путеводная звезда. Он сам разрешил, дал добро. Но на сегодня хватит.

* * *

Я открыла глаза; канаты со скрипом натягивались, но их нигде не было видно. Я лежала в спальном мешке Джима из занавесок, в груде его одежды, в запахе его кожи, и на меня спускался день. Канаты были совсем близко, тягуче, монотонно поскрипывали. Я встала прямо в спальном мешке, и он соскользнул на пол. Я пошла на звук, по коридору – скрип не утихал – в гостиную. В кресле-качалке сидел Джим, руки скрещены на груди. Вид яростный, лицо напряжено. Новенькие блестящие ботинки. Увесистый перстень с опалом.

– Где они? – Слова повисли в воздухе. – Две лучшие работы пропали. Где они?

Мерный скрип кресла, вперед-назад.

– В озере. Ты сам разрешил их выбросить.

Он кивнул:

– Через неделю. А прошло шесть дней. – Но его словам больше нельзя было верить. Встал, отряхнул руки. Оглядел меня, точно собрался писать портрет. Склонил голову набок. Карандаша, чтобы измерить пропорции, не было. Все равно они искажены. – Элли, насколько сильно мне волноваться?

Я не понимала, почему он спрашивает. Яркий свет ослеплял. На Джиме был очень приличный костюм, какой надевают, чтобы произвести впечатление, – саржевый пиджак, отутюженная рубашка. Волосы не короче, не длиннее обычного, скулы все еще отмечены загаром. И этот здоровенный перстень.

– А чего волноваться. Я писала.

Он сердито уставился на меня:

– Это я вижу. – Нотка презрения в голосе. – Но выглядишь ты что-то не очень. Прямо скажем, ужасно. Ты чем тут питалась?

Я пожала плечами:

– Содовым хлебом.

– Содовым хлебом. И все?

– Ну, я съела кусочек. Вышло очень солено.

– И это за шесть дней?

– Мне его мама пекла.

– Ага. Ясно. – Смягчившись, Джим сделал шаг мне навстречу. – Давай-ка ты приляжешь.

– Когда ты вернулся?

– Не знаю. Рано утром.

– Ты опоздал на поезд.

– Не совсем. Пойдем, марш в постель. (Мне пришлось пятиться задом.) Я подогрею тебе молока, а потом ты что-нибудь съешь.

* * *

Теплое молоко в животах и полпачки печенья. После этого все пошло на лад. Мы сидели на кухне с распахнутой дверью, впуская в дом последние капли лета, одурманенных мух. Невыносимо ярко. Зато Джим снова рядом. Сидит во главе стола, смотрит, как я жую. Подпирает подбородок кулаками. Лениво вздыхает.

– Надо приготовить тебе полноценный завтрак, – сказал он. – Возьми еще печенюшку. (Божественные скукоженные изюминки. Я прожевала еще кусочек, отпила еще молока.) Здоровый холст у тебя в задней комнате. Сама натягивала?

– Ну, мне некому было помочь.

– Твоя картина… – Голову набок.

– Не закончена.

– Скорее, ты не в силах перестать над ней работать.

– Она никак не выстраивается.

Хватит печенья.

– Что-то она мне напоминает.

– Очень плохого Тернера.

– Я не говорил, что она вторична.

– Обратись к окулисту.

– Элли… Ты меня беспокоишь.

– Я ем. Чего еще ты от меня хочешь?

Покусывая костяшки, Джим раздумывал над ответом. Он не сводил с меня глаз. Во рту у него виднелась лунка на месте выбитого зуба. Наконец он сказал:

– Вообще-то она напомнила мне работы, которые я писал, когда пил – беспробудно пил. Когда мысли выплескиваются наружу и ты не можешь их удержать. Когда нет ни контроля, ни дисциплины. Все хлещет безостановочным потоком. Я знаю, каково это, уж поверь. Похоже на свободу, но на самом деле ты лишь отгораживаешься от мира. Ни к чему хорошему это не приводит.

– Не стоило меня здесь оставлять, – сказала я.

– Да, наверное, ты права.

– Так зачем же ты это сделал?

– Так было нужно. – Взгляд вниз, на стол. – Я уже бывал в таком состоянии, как ты, и не хочу к нему возвращаться. Даже ради дорогого мне человека.

Он не сказал “любимого”. Даже не подумал.

– Сама по себе я пропаду.

– Неправда. Ты всю жизнь одна. Для тебя это благодатная почва.

– Что-то не чувствуется. – Я села прямо. – Я не могу больше писать. С меня хватит.

Ножки стула скрежетнули по полу. Джим потянулся ко мне. Схватил за запястье. Я нахмурилась.

– Элли, пожалуйста, сядь. – Он ласково потрепал меня по руке. – Мне надо кое-что тебе рассказать. Это важно.

Какое непроницаемое лицо: ничего не добьешься. (Петунии.) Я села на место.

Джим вздохнул. Сомкнул ладони.

– Я носил его в поездке. – Перстень с опалом скользнул на стол и лежал теперь там, покачиваясь. – Не самое изысканное украшение на свете, но оно дорого мне как память.

Я не притрагивалась к перстню. У меня пересохло во рту.

– Как память?

– Оно принадлежало тому, кто мне небезразличен.

– Анне Элен. – Глупо было думать иначе.

– Нет. – Он улыбнулся. – Моему полковому товарищу.

– А…

– Уродливая штуковина, но я ношу ее с гордостью.

– Можно воды? – попросила я.

Он прищурил глаза:

– Да, конечно. Сейчас принесу.

Наполнил стакан из крана. Полюбовался птицами в саду. Это мне дневной свет резал глаза, не Джиму Калверсу. Джиму день нравился таким, какой он есть.

– Послушай, – сказал он, поставив передо мной стакан и сев на место. – Просто послушай меня. Может, тогда ты не наделаешь глупостей. (Я пила медленными глотками.) Я соврал тебе в самом начале. Когда ты спросила, где я пропадал. Извини, но это было необходимо.

– Я знаю, что ты был не в Лондоне. Я же не идиотка.

– Элли, выслушай меня. Это очень важно.

– Можешь не притворяться. Я дорога́ тебе, но на этом все. И да, ты тоже мне дорог. Давай просто жить дальше. Нам ведь необязательно жениться.

Он протянул руку. Я думала, за перстнем. Но нет – он крепко сжал мою ладонь.

– Анна Элен – это просто имя. Мне пришлось выдумать ее на ходу. Пожалуйста, послушай.

Его словам нельзя было верить.

От воды во рту сделалось еще противнее. Как-то вязко.

– Все, что я рассказывал о визите к врачу и поездке во Францию, – чистая правда. Я действительно был в Аррасе. Пьяная драка тоже произошла на самом деле, только не в Дюнкерке, а в Париже. Я правда дал в морду какому-то поэту. Но остальное я выдумал. Не знаю, есть ли у него сестра, но в Живерни я ни с кем не ездил. В тот день меня арестовали, и за меня внес залог один друг. Он живет в Париже с женой. Теперь он драматург, и довольно известный, пишет сценарии для фильмов. И перстень, честное слово, перстень принадлежит ему. Поверь, это правда.

– Какая разница? – сказала я. – Теперь ведь ты здесь. И я тебе дорога́. Вот и все.

Джим надел перстень и покрутил его на пальце.

– Я даже не знаю, растут ли в Живерни иудины деревья. Я увидел их не там. Элли, пожалуйста, не отвлекайся. Ты даже не… Ладно, поговорим потом. Отдохни пока. А я попробую раздобыть что-нибудь стоящее на обед. Как ты смотришь на…

* * *

Яичница с фасолью. Единственный раз, когда Джим для меня готовил. Выглядело тошнотворно. Сколько я спала? Бусы примотаны к дверному проему. Тлеющие угли в камине. Он снова заставил меня поесть. Немного фасоли и щедрую порцию яичницы. Затем мы продолжили. Перстень принадлежал его другу-драматургу – это он уже рассказывал, – который живет с женой в Париже, – да-да, помню, сказала я.

– Мы вместе служили. Он был моим сержантом. После войны мы виделись всего пару раз, зато часто переписывались. Когда он внес за меня залог… В общем, было видно, что он очень за меня волнуется. Я был в ужасном состоянии. Хуже, чем в армии. Это они с женой помогли мне завязать. Ну, с них все началось.

Джим заварил чай слишком крепко. Невозможно пить.

– Слушай, Элли, слушай.

У меня все еще немного кружилась голова.

– Я совсем скатился, бросил писать – он видел, каких усилий мне стоит просто вставать с постели по утрам. Раньше это я не давал ему приуныть – развлекал его рисунками, когда мы получали новое назначение. Просто наброски ребят из нашего полка. И он знал, как много для меня значит быть хорошим художником. Мы постоянно обсуждали это в письмах.

Джим говорил правду. Глаза ясные, чистые. Никаких недомолвок и виляний. Наконец-то Джим Калверс говорил мне правду.

– Ну так вот. Однажды его жена пошла с кем-то встречаться и мы остались одни. И он начал рассказывать, что, когда был моложе, с ним тоже случилось нечто подобное – он много пил и почти ничего не писал. И хотя его пьесы каждый год где-нибудь ставили, он не мог избавиться от чувства отчаяния, пожиравшего его изнутри. Что-то было не так. Он сказал, что пару раз пытался покончить с собой, и я… Я не знал, что и думать. О, вижу, ты наконец меня слушаешь.

Я неотрывно смотрела на него – на движения его рта.

– Но в итоге он выкарабкался, и я спросил, как ему это удалось. Он принялся торопливо рассказывать, через что он прошел, как он опустился на самое дно, вот это все. Может, он боялся, что вернется жена, и не хотел, чтобы она услышала, но говорил он и правда очень быстро. Не успел я опомниться, как он уже рассказывает об одном месте в Турции. Остров недалеко от Стамбула. Говорит, там что-то вроде санатория для людей искусства. Не колония и не курорт. Прибежище. По его словам, это место, само пребывание там изменило всю его жизнь. Вернуло ему чувство цели. Прояснило мысли.

Звучало как идеал для тех, кто хочет исчезнуть.

– Я посмотрел на него, вот прямо как ты сейчас на меня, и сердце у меня заколотилось. Я понял, что должен попасть на этот остров, где бы он ни был. Во что бы то ни стало. Я спросил, как его найти, но мой друг сказал: “Все не так просто. Есть определенные правила”. “Я готов на все, – говорю. – Только расскажи мне, как туда добраться”. И он рассказал. Он рассказал мне все. А теперь я хочу рассказать тебе, Элли, только слушай внимательно, очень внимательно, потому что повторить я уже не смогу.

* * *

Ждем у телефонной будки на улице Ласса. Ждем, когда зазвонит телефон. Джим хотел, чтобы я вернулась в постель, но я не могла спать ни секундой дольше. Я подкрепилась, и меня уже не шатало. Мы сидели под фонарем, наполовину в лужице света. Дорога пустая. В темноте стелется серый дым, ряд домиков, отошедших ко сну. Джим уже набрал номер и поговорил с посредником.

– Хорошо, мы будем рядом, – сказал он и продиктовал телефон нашей будки. – Неважно, насколько поздно. Мы готовы ждать. Если не услышим от вас через пару часов, придется… А, хорошо, спасибо.

Прошла уже целая вечность.

Мы сидели на бордюре и бросали камни, точно дети, играющие в переулке.

– Ни о чем не беспокойся, – говорил Джим. – Поначалу будет трудно, но, поверь, со временем все наладится. Первые пару месяцев я вообще почти не писал. Просто пытался привыкнуть к обстановке. И это нормально – не бойся терять время. Впитывай новые впечатления, дай им улечься. В конце концов ты в себе разберешься. Почаще поднимайся на крышу особняка. Там все видится особенно ясно. По весне расцветают иудины деревья – с этим зрелищем не сравнится ничто на свете. Их видно даже на соседних островах. Когда будешь смотреть на них, вспоминай обо мне, вспоминай этот миг, ладно? Потому что там главное не затосковать. С кем-то из постояльцев ты поладишь, с кем-то – не очень, но важно не поддаваться одиночеству. Я видел, как такое случается… (Зазвонил телефон.) Это оно. – Джим отряхнул ладони. Открыл заржавелую дверцу, зашел внутрь. Взглянул на меня с улыбкой. Снял трубку. – Да? – Кивок, кивок, еще один. – Спасибо, сэр, да. У меня все хорошо. Работа кипит. Да и картины продаются, а это хлеб. – Пауза. Кивок. – Несомненно, сэр, да. – Жеманный смешок, какого я от него в жизни не слышала. Странный ореол формальности. – Конечно-конечно. Что ж, не буду вас задерживать. Хорошие новости я передам. И спасибо еще раз за… Но я правда очень благодарен. – Снова этот смешок. – Да, сэр, обязательно. Hoşçakal.

Третья из четырех. Коридоры превосходят

1

Лодка вышла из залива на девять гребков и все уменьшалась. С вершины утеса надрывавшийся на веслах Эндер был едва различим, спина бугром против мороси, вокруг плещутся серые волны. С каждым взмахом весел лодка продвигалась вперед лишь на дюйм. Будь мы поблизости, вероятно, услышали бы, как старик жалуется на ноющие кости Ардаку, стоящему на корме. Эти двое полдня готовили тело: заворачивали, утяжеляли, несли на плечах по лесистому склону. Но какие слова звучали там, на лодке, что они чувствовали, исполняя от нашего лица этот страшный долг, мы не знали. Мы могли лишь догадываться – по почтительной праздности в движениях гребца, по бесхитростности, с какой они сбросили труп в воду.

Было это так:

Еще двадцать взмахов – и Эндер перестал грести, положил весла на дно лодки. Ардак перешагнул через скамейку. Он взялся за труп с одного конца, а старик – с другого. Лодка покачнулась. Похоже, они условились досчитать до трех; протащив тело по доскам, они с размаху водрузили его на бортик. Пару мгновений оно лежало там – бесформенное, завернутое в дешевый турецкий ковер, обмотанное черным целлофаном, перетянутое, как боксерская перчатка. Ардаку пришлось отклониться назад, чтобы лодка не перевернулась. Они коротко переговорили, руки уперты в бока, и столкнули тело за борт. Оно было так нагружено шлакоблоками, что сразу пошло ко дну, а потом вдруг лодка заходила ходуном, и старик покачнулся; Ардак схватил его за рукав. Восстановив равновесие, оба сели. Мгновение мы смотрели, как они качаются на волнах Мраморного моря безо всякой причины.

Затем директор затянул прощальную речь.

– Сегодня у меня нет для вас вдохновляющих слов, – раздался поверх ветра его голос. – Я надеялся, что сочиню несколько строк, способных выразить, сколь важна была эта утраченная жизнь, но ничего не вышло, и мне перед вами стыдно. Еще вчера среди нас был великий юный талант, а сегодня мы похоронили его. Никакие слова не опишут глубину нашего горя. О том, что такая трагедия произошла в мою бытность директором, я буду сожалеть до конца дней.

Некоторое время он молчал, колупая тростью землю.

Все гости Портмантла стояли на юго-восточном утесе и глядели в море. Со стороны казалось, будто директор обращается ко всей толпе, но мы знали, что его слова предназначены только нам четверым. В его голосе была почтительная отстраненность, намек на извинение.

– Столь темный день не сулит никаких благ, – продолжал он. – И все же – это пришло мне в голову только сейчас – мы можем извлечь из него урок.

Проповедовал он с каменистого холмика, полы длинного черного пальто развевались на ветру. Краткосрочники обступили его полукругом, но мы держались поодаль: Маккинни обнимала меня за плечи, Куикмен сидел на корточках и гладил собаку, а Петтифер нависал над ним с зонтиком, как неумелый лакей. Чуть примяв кружевные сорняки, я стояла на краю обрыва и смотрела на волны, впитывала их мерный ритм и вскоре уже чувствовала, как они разбиваются о берег, даже не вслушиваясь.

– Ибо в подобные времена мы обращаемся за утешением именно к вам, художникам… (Вшух.) Поэты и писатели в наших библиотеках… (Вшух.) Картины у нас на стенах, музыка. (Вшух.) Только искусство способно охарактеризовать смерть. Вот и все (вшух), что мы можем извлечь из этого несчастья. (Вшух.) Ибо все великие творения созданы для тех, кто остался. Для тех (вшух), кто страдает из-за смерти и не может ее постичь. Мне больше нечего добавить, кроме… (Вшух.) За Фуллертона! Покойся с миром и живи дальше в своих творениях.

– За Фуллертона! – крикнули все.

– За мальчика, – сказала я.

Вшух.

Я попыталась представить, каково это – прыгнуть, упасть, быть поглощенной морем. Ни облегчения, ни более глубокого понимания это не принесло.

Маккинни потянула меня подальше от края:

– Давай-ка отойдем. Ветер крепчает.

Я стояла у нее под крылышком. От ветра нас защищали сосны и кусты, но он все же увивался у наших лодыжек, перекатывая мелкие камушки. Я отступила назад.

– Так-то лучше.

Краткосрочники расходились, скрываясь среди деревьев. Эндер и Ардак плыли к берегу. Эндер греб все так же устало, но на этот раз лодка скользила куда быстрее.

– И что теперь? – спросила я.

– Не знаю.

– Гюльджан приготовила особый ужин, – сказал Петтифер. – Все возвращаются в большой дом.

– И что же в нем такого особого? – спросил Куикмен.

– Я просто хотел сказать, что все это необычно.

– Да что ты.

– Будет бдение, – вставила Мак. – Это директор придумал.

Куикмен потрепал собаку по голове.

– На кой черт?

– Ну, должны же они хоть что-то сделать для паренька.

– Раньше они для него ничего не делали. Какой смысл начинать теперь? – Эти слова, кажется, были обращены к собаке. Она не отходила от Куикмена весь день, а он, в свою очередь, сюсюкался с ней, стоило ей только попросить внимания. – Они его даже не знали. Что они собираются делать – стоять кружком и выдумывать про него истории?

– Нелл знала его лучше других. Если она хочет пойти…

– Не хочу, – сказала я. – Кью правильно говорит. Это все показуха. Директору на мальчика наплевать.

Я до сих пор ощущала мокрое тело у себя на руках, фантомную боль. День длился мучительно долго, и мне хотелось лишь одного: чтобы он поскорей закончился. Остаток утра я провела у камина в комнате отдыха, наблюдая, как сцепляются языки пламени, надеясь, что, если долго смотреть в зыбкий жар, он меня успокоит, сотрет мою память. Но я не могла перестать думать о клейкой ленте, которой был залеплен рот мальчика, – эту ленту дала ему я – или о кожаном ремне вокруг его шеи, о простом плетеном узоре. Ремень он выиграл у Тифа в нарды. Эти мелочи не давали мне покоя. Они заманили меня на путь бессмысленных рассуждений о том, чем бы все кончилось, если бы мы с ребятами сделали только x, если бы я сказала мальчику только y, если бы директор предпринял z. Я искала логику там, где ее не существовало.

По поручению директора мальчика вынесли из домика в гамаке из простыни – мускульную силу обеспечивали Эндер и Ардак. Куикмен остался со мной в комнате отдыха и наблюдал за каждым их движением из окна, пока они не скрылись из виду. Тогда он подошел к дивану, где лежала собака, и принялся вытирать ей брюхо полотенцем. Собака подрыгивала задними лапами, в воздухе разливался домашний мокрый запах.

– Все образуется, – сказал он. – Пройдет пара дней, и нам станет легче.

Немного погодя Гюльджан принесла горячего салепа и оставшуюся с завтрака выпечку; я выпила две чашки салепа и заставила себя немного поесть, а Куикмен отдал свою порцию собаке.

– Кто-то должен оповестить его родных, – начала я. – И мне все равно, что скажет директор.

– Как именно мы должны это сделать?

– Сбежав отсюда.

– Не говори глупостей.

– Я напишу письмо и подсуну его в исходящую корреспонденцию.

– Ты даже не знаешь, есть ли у него родные. Ты даже не знаешь его настоящего имени.

– И что ты предлагаешь, Кью? Забыть о нем?

Я была уверена, что уж Куикмен-то меня поддержит.

– Давай мыслить шире, – ответил он. – Только подумай, что ты предлагаешь. – Он вынул трубку из кармана и сунул ее в уголок рта. – Не забывай, что парень сделал это сам. Он принял решение. Пусть это звучит бессердечно, но так я это вижу, прости. Директор в чем-то прав.

– Вот и ты начал прогибаться. Превосходно.

– Ты подумай, Нелл. Это один мальчик. Один из бог знает скольких. И ты позволишь ему погубить Портмантл? Он вовсе не этого хотел.

Меня так просто было не переубедить, но Куикмена я не винила. В конце концов, труп в ванной обнаружил именно он, и у него было полное право смотреть на вещи как ему заблагорассудится. А вот директора я простить не могла. Тем утром в разгар катастрофы он держался с каким-то зловещим спокойствием. И он, и Ардак поспешили вслед за мной к домику мальчика; Ардак умчался вперед, а директор отстал и ленивой трусцой бежал позади со старой медицинской сумкой под мышкой. При виде Фуллертона на кафельном полу ванной он преклонил колени. Достав из сумки стетоскоп, он приставил к груди мальчика металлическую головку и выждал один пустой миг.

– Ну что? – спросил Кью, хотя и так знал ответ.

Директор покачал головой. Посветив фонариком в выпученные глаза Фуллертона, он прикрыл его веки с тем равнодушием, с каким защелкивают замки на портфеле.

– Увы, все кончено, – объявил он. – Мы должны незамедлительно похоронить мальчика. – Он повернулся к Ардаку и дал ему по-турецки какие-то указания. – Adamı denize atabilir misin?[44]

– Karanlık olmadan atmalıyız[45], – ответил Ардак, пожав плечами. – Ben botu hazırlarım[46].

– Что вы собираетесь с ним делать? – спросил Куикмен.

– Оставлять его на территории усадьбы нельзя. Это слишком рискованно. – Директор убрал стетоскоп и фонарик в сумку. – Ардак считает, что следует захоронить его в море. Нужно переговорить с попечительским советом, но, думаю, так будет безопаснее всего.

– Нельзя же просто бросить его в воду.

Директор поднялся на ноги.

– Нелл, давайте будем прагматичны. – Он возвышался надо мной, уставившись здоровым глазом в пол. – Это не первые похороны в Портмантле – люди болеют, и, если они отказываются обращаться в больницу, мы не всегда можем им помочь. Есть правила. – Он снова обратился к Ардаку: – Yaşlı adamdan yardım al[47]. – Затем отряхнул руки и сказал: – Мне надо сделать несколько звонков. Прошу меня извинить.

– Вы свяжетесь с его спонсором? – Мой голос звучал совсем слабо. – Надо сообщить его родным.

Директор сделал глубокий вдох.

– Не уверен, что это кому-то пойдет на пользу.

– Конечно, пойдет.

– Вы же не предлагаете нам как ни в чем не бывало вернуться к обычной жизни? – сказал Куикмен.

Директор повесил сумку на плечо.

– Я знаю, вы двое сдружились с мальчиком. Но что, по-вашему, произойдет, если я расскажу обо всем его спонсору? Это неминуемо приведет к утечке информации – мы не можем контролировать слова и поступки спонсоров, – и в наши ворота будут стучаться тысячи людей с расспросами. Мы закроемся еще до конца сезона. Простите, но я не подвергну Прибежище такой опасности ни ради Фуллертона, ни ради кого-то еще.

Во взгляде Куикмена читалось изумление, даже брезгливость – казалось, он разозлился не меньше моего.

– И что вы предлагаете делать, сэр? – спросил он.

– Следовать правилам. Иначе никак.

– Bunin için ekstra ödeme gerekir beyefendi[48], – сказал Ардак, остановившись в дверях.

Директор многозначительно посмотрел на него и кивнул. Затем, прошаркав к нам, умиротворяюще заговорил:

– Никто не хотел, чтобы все так вышло. Но мы должны быть готовы к любым происшествиям. Вы знали, чем рискуете, когда сюда ехали.

И вот под конец этого злосчастного дня мальчика швырнули в море, как рыбьи потроха, а у меня осталось лишь мертвящее чувство в груди, стыд, который, казалось, никогда не пройдет. Похоронная речь директора была насквозь фальшивой. Уж лучше бы слово предоставили мне, но что бы я сказала? Не считая парочки подробностей, которыми мальчик со мной поделился, – о повторяющихся снах, о японских иероглифах, о том, как он слушал пластинки у дедушки, – я ничего не знала о его жизни. А он не заслуживал, чтобы о нем говорили в полутонах.

Небо, весь день хмурое, все больше темнело. Я взяла Мак под руку, и она увела меня с утеса. Над кронами деревьев показался особняк; какой уродливой серой громадиной, какой грязной помойкой смотрелся он под дождем. Назар промчалась мимо и скрылась в кустах.

– Похоже, время кормежки, – сказал Петтифер, шагавший позади нас. – Хоть кто-то еще способен мыслить ясно.

– Заткнись, Тиф, – сказала Мак.

– Я просто хотел чуток развеять уныние.

Мы находились в каких-то ярдах от поляны, где росли мои грибы, она была сразу за рощицей по левую руку от нас, и при мысли о ней у меня все сжалось в груди. Когда мы вышли из сосняка, я увидела, что возле домиков нас поджидает директор. Я не хотела с ним разговаривать, но он топтался на месте с таким официальным видом, будто принес документы на подпись. Назар подбежала к нему и, принюхиваясь, стала кружить у его ног. Зонтика при директоре не было.

– Давай свернем, – шепнула я Мак.

– Уверена?

Она повела меня в сторону, но директор поспешил нас перехватить.

– У вас не найдется минутки? – спросил он. – У вас обеих.

Тут как раз подоспели Тиф и Кью.

– Что сейчас будет в большом доме? – спросил Кью.

– Я попросил Гюльджан приготовить ее фирменные кёфте[49], – сказал директор. – В честь мальчика. Если вы устали, присоединяться к нам необязательно. Сегодня был трудный день.

– У Кью пропал аппетит, – сказал Тиф. – А я вот не прочь.

– Как вам будет угодно. – Повисла неловкая пауза. – А теперь, если вы не против, могу я ненадолго украсть у вас дам?

– Они нам не принадлежат, – ответил Куикмен.

– Все нормально, – сказала я.

Тиф и Кью двинулись дальше, и собака потрусила за ними.

Когда они отошли, директор сложил руки на груди.

– Знаете, я начинал сомневаться, действительно ли попечительский совет понимает, как устроено наше Прибежище. Но в вашем случае, Маккинни, они доказали, что я не прав.

– Я не совсем понимаю вас, сэр.

– Похоже, наши просьбы все-таки были услышаны. Вам позволят остаться.

– Серьезно? О-о, это… Господи боже, спасибо…

– Я рад, что они опомнились. – Директор соскреб тростью грязь с ботинка. – Я взял на себя смелость отменить сегодняшнюю читку пьесы. Надеюсь, вы не возражаете.

– Мы все равно бы ее отменили, – сказала Мак. – В сложившихся обстоятельствах. Но правда, сэр, спасибо вам большое.

– Я знал, что вы поймете.

– Могу я жить в своей прежней комнате?

– Почему нет? – Прищурившись, он посмотрел на особняк. – Если только вы сами не пожелаете переселиться. Я не хотел бы держать вас там против воли.

– Нет-нет, комнатой я довольна. – Ей удалось приглушить ликование в голосе, но оно растекалось по лицу, приподнимая уголки губ, расцвечивая пятнами кожу. – Это все изменит, сэр, вы даже не представляете. Глядишь, скоро и пьесу допишу.

– Не сомневаюсь, что вы с пользой проведете время. – Директор достал карманные часы и, прикрыв их рукой от дождя, откинул крышку. – Вы так ничего и не сказали, Нелл. Я думал, вы будете благодарны, услышав хорошие новости в этот печальный день.

Он так безжалостно избавился от Фуллертона, что эта внезапная смена курса не внушала мне никакого доверия. Похоже, он хотел задобрить нас – утихомирить, пока мы не начали выкрикивать имя мальчика с крыши или, в случае Мак, рассказывать друзьям на большой земле, чему она стала свидетелем в Портмантле.

– Я рада, что Мак разрешили остаться, – сказала я, – если вы это хотели услышать.

– Нелл переутомилась, – извиняющимся тоном сказала Мак. – Я провожу ее домой.

– Да, у нее и правда усталый вид.

– Все в порядке, – сказала я. Мак хотела увести меня, но я не двинулась с места. Сил у меня было предостаточно. – Не сомневаюсь, их внезапное решение никак не связано с тем, что вы бросили мальчика в море.

– Нелл, – одернула меня Мак.

Со лба директора бородавкой свисала капля дождя.

– Члены совета тоже бывают не правы. Они признали свою ошибку, и, думаю, не следует задавать вопросов, если нас устраивает исход, вы так не считаете?

Мак потянула меня за рукав.

Повернувшись к нам спиной, директор закинул трость на плечо.

– Рекомендую вам – вам обеим – хорошенько отдохнуть, – бросил он, зашагав по дорожке. – Так директор прописал.

* * *

Ложиться спать не было смысла. Но, поскольку все пошли в столовую – якобы скорбеть, – в особняк возвращаться тоже не хотелось. Я приняла душ и снова переоделась (вся моя одежда, казалось, была пропитана воспоминаниями), навела порядок в мастерской, вымыла кисти с мастихинами и разложила по местам материалы. Затем заварила чашку чая и присела на диван отдохнуть и, должно быть, слишком сильно запрокинула голову, потому что проснулась уже затемно, при свете лампы, с остывшим чаем в руках. Растопка для печки у меня закончилась. Она хранилась в кладовой большого дома, и я знала, что утром Эндер восполнит мои запасы. Но из-за дождя вечер выдался промозглым и грозил простудой, нужно было согреться.

Комната Эндера находилась на первом этаже – тесная каморка с узкой кроватью и раковиной за муслиновой шторкой. Дверь была заперта, на стук никто не отвечал. Сверху доносились какие-то звуки, и я поднялась по лестнице посмотреть, нет ли его в столовой или на кухне. Но увидела только Линдо, испанца, и парочку других краткосрочников. Они играли в шаффлборд за нашим столом и сильно шумели. Заметив меня, Линдо сделал знак, и они притихли.

– Все нормально? – спросил он.

Все уставились на меня. Я с трудом узнавала их лица – тупые, дряблые, глумливые.

– Я ищу Эндера, – ответила я. – Что вы делаете за нашим столом?

Испанец пожал плечами:

– Стол нужен нам для игры. – Он спокойно встретил мой взгляд. – Эндера здесь нет. Мы его не видели. Передать ему, что вы его искали?

Прилавки были завешены, дверь на кухню заперта.

– Нет, не надо.

Линдо кивнул и вернулся к игре. С минуту я топталась у входа в столовую в надежде, что Эндер покажется на лестнице или в конце коридора, но он так и не появился. Да и во всем особняке не было никакого движения, будто после особого ужина Гюльджан всех так разморило, что они отправились спать.

Комната Куикмена находилась по правую руку от лестничной площадки, напротив библиотеки. Я редко беспокоила его, когда он был у себя. Из нашей четверки он ревностнее всех оберегал свое жилище, и проще было подождать, пока он сам придет в столовую, чем пытаться выманить его из комнаты, – а если за обедом или ужином его не было, мы понимали, что ему хочется побыть одному. Но на этот раз я не стала считаться с его желаниями. Я подошла к двери и постучала.

Кью открыл в ту же секунду. Я едва успела отвести руку. Вздернув подбородок, он выглянул в щелочку.

– Так и думал, – сказал он, широко отворяя дверь. Комната изменилась с тех пор, как я заходила сюда в последний раз, не так завалена вещами, но и что-то еще. Заметив мое замешательство, Куикмен ткнул большим пальцем в сторону письменного стола: – Стол раньше стоял у окна.

– Так быстро приелся пейзаж?

– Полезно время от времени менять картинку перед глазами. – Он уселся на деревянный стул на колесиках и принялся теребить высокую спинку, где недоставало нескольких прутьев. – Да и птицы отвлекают. Если долго на них пялиться, у них появляются характеры. А теперь, едва подниму голову, вижу себя в зеркале. Один взгляд на эту рожу действует как доза слабительного.

– Подтверждаю.

Он почти улыбнулся. Свет в комнате был приглушенный, как в букинистической лавке. Зажженная лампа освещала пустой стол.

– Ты не работаешь? – спросила я.

– Не могу же я одновременно писать и развлекать гостей. Я не Гертруда, мать ее, Стайн.

В прошлый раз, когда я заглядывала в эту комнату, а было это много сезонов назад, на тумбочке у кровати лежала стопка листов – рукописные, с загибающимися краями, придавленные тусклой медной фигуркой. По толщине эта стопка могла сравниться со шлакоблоком. Теперь она была в четыре раза тоньше, а сверху стоял стаканчик айрана с наполовину оторванной фольгой.

– Я искала Эндера, – сказала я. – Не хотела тебе мешать.

– Понятия не имею, где он, но я рад, что ты зашла. – Перебирая ногами, он крутанулся на стуле и подъехал к комоду. Открыв верхний ящик, он достал оттуда какой-то сверток. – Весь день не могу сосредоточиться. Я пытался уснуть, но такого беспокойства не испытывал со времен войны.

– Ты был на фронте? – Я всегда подозревала, что Кью где-то служил, но не ожидала, что он заговорит об этом сам. Мужчинам его возраста, вернувшимся с войны, была свойственна обреченная молчаливость, в которой слышались отголоски воспоминаний слишком шокирующих, чтобы о них рассказывать.

Он со вздохом кивнул:

– Да, был. В саперах. Участвовал в боевых действиях в Неймегене[50], затем получил ранение. Прострелил себе ногу, если быть точным. Так что не смотри на меня влажными глазами. Я никакой не герой.

Куикмен подкатил к столу и начал разворачивать сверток. Это была футболка – бледно-голубая, заскорузлая под мышками. А внутри лежали карточки. Целая стопка карточек, соединенных клейкой лентой. Кое-где чернила смазались, но иероглифы все равно можно было разобрать.

– Откуда они у тебя? – спросила я, подойдя поближе.

Куикмен опустил взгляд на карточки.

– Взял со стола мальчика, пока ты ходила за директором.

– Почему?

– Я и сам себя спрашиваю. Наверное, из чувства долга. Пусть даже… – Куикмен вынул из кармана трубку и сунул ее в уголок рта. – Пусть даже мы были едва знакомы. Господи, Нелл, я не знаю. Когда держишь кого-то вот так на руках, такого юного и уже мертвого, у тебя… Это не проходит бесследно. У меня было ужасное чувство, будто я его подвел. И тут я увидел карточки. И решил их забрать.

При свете настольной лампы карточки с каракулями были похожи на экспонаты из музея древностей. Я все еще не знала, что там написано.

– Ты перевел их?

– Частично.

– И?

– Они очень странные. Как и сам мальчик, по правде говоря. – Куикмен взял карточки в руки и стал листать. – Взять хотя бы вот эти. Текст похож на рекламу. Что-то вроде памятки о здоровье населения от Объединенной фруктовой компании – я не шучу. Я старался как мог, но в самом языке статьи есть что-то неуклюжее. Посмотрим, что ты на это скажешь.

Он достал из ящика стола желтый блокнот с карандашными записями и, вынув трубку изо рта, начал читать:

– Как добавить жизни вашим годам (многоточие) и годы к вашей жизни (восклицательный знак). Вы наверняка замечали это на примере своих знакомых. Одни люди в шестьдесят или даже в семьдесят лет успевают больше и получают от своих занятий больше удовольствия, чем иные в пятьдесят или даже в сорок (восклицательный знак). Велика вероятность, что, внимательно понаблюдав за ними, вы извлечете парочку ценных уроков. Они выбрали себе правильных родителей (в скобках: Это как-то связано с наследственностью – или “с родословной”, не уверен насчет этого слова). Работа приносит им радость (в скобках: Тут уже связь очевидна). Быть может, вы обнаружите, что люди, которые живут дольше и счастливее других, потребляют правильные продукты в достаточных количествах. По словам ученых (возможно, здесь просто “врачи”, но “ученые” больше подходит по смыслу), сбалансированная диета может буквально затормозить процесс старения. (“Затормозить”. Звучит как-то по-американски, тебе не кажется? Постой. Я потерял место…) А это значит много белка – строительного материала для поддержания вашего организма в исправном состоянии. Витамины и минералы – чтобы ваши глаза блестели, волосы и кожа оставались здоровыми (многоточие), а мысли позитивными. Высококалорийная пища – топливо, которое даст вам заряд бодрости и жизнерадостности. – Кью широко раскрыл глаза. – Не уверен, что тебе надо слушать дальше.

– Это еще не все? – спросила я.

– Это только начало. – Прочистив горло, он перелистнул страницу. – Из этого не следует, что вы должны есть много. Наоборот, чем старше мы становимся, тем меньше нам требуется еды. Возьмите, к примеру, банан. Возьмите его (восклицательный знак), очистите его, съешьте его (восклицательный знак). Он сытный и питательный. В нем содержится сбалансированный запас витаминов и минералов, а также сахар природного происхождения – полезный источник энергии. Нарежьте банан в миску и добавьте молока (многоточие). Вы получите белок, столь необходимый для исправной работы всего организма, а заодно (не знаю, есть ли такое слово) костестроительный (возможно, речь про рост костей) кальций. Мегапросто приготовить. (Тоже довольно по-американски.) Мегапросто съесть. Мегапросто переварить. Между прочим, врачи рекомендуют употреблять бананы при сильных расстройствах пищеварения. Необязательно быть очень голодным (в скобках: или даже очень старым), чтобы побаловать себя этим незамысловатым перекусом (восклицательный знак). (И дальше слоган.) Объединенная фруктовая компания. Здоровье и удовольствие с правильным, разнообразным питанием.

Куикмен бросил блокнот на стол и снова вцепился зубами в трубку.

– Если ты знаешь, что это, с радостью послушаю. Я вот не имею ни малейшего представления. Кем же был этот парень, если в голове у него творился такой цирк?

Ответов у меня не было.

– Не знаю, но мы явно могли сделать для него больше, пока он был жив.

Кью промолчал.

– Ты перевел что-нибудь еще?

Он вздохнул.

– Примерно половину карточек. Там была реклама “кадиллака”, энциклопедии “Британника” и слуховых аппаратов “Зенит”. Официально заявляю: я ни хрена не понимаю.

– Продолжай, ладно? – попросила я. – Это все, что у нас от него осталось.

– Хорошо. – Кью поскреб бороду и откинулся на спинку стула. – Я за что угодно ухвачусь, лишь бы отвлечься. А впрочем… – Он выпрямился и повернулся ко мне лицом: – Остались ведь не только карточки. Он пришел сюда с полным мешком вещей. Наверняка нам удастся выцепить что-нибудь еще.

* * *

Разбитое окно в домике Фуллертона было заколочено фанерой.

– На время, – сказал Эндер. – Я заказать завтра стекло.

Он отпер дверь и включил верхний свет. Мастерскую окутало туманное люминесцентное сияние. Я старалась не смотреть в ванную, где отпечаток мальчика все еще хранился в пространстве, точно оптическая иллюзия. В воздухе стоял резкий запах хлорки. Бетонный пол был сухой, с кровати сняли постельное белье. Гитару убрали на шкаф.

– А что с лампами? – спросила я, заметив, что они выключены из розеток.

– Для безопасносси, – ответил Эндер. – Надо сначала проверять.

В глубине комнаты стоял чертежный стол, такой же, как у Петтифера, только угол наклона побольше. На стенах ни памятных снимков из семейного альбома, ни вдохновляющих репродукций, ни вырезок из журналов, какие висели в других мастерских. Материалы для рисования на большом рабочем столе были довольно скудны: несколько цветных ручек и карандашей, баночка красной туши, баночка синей туши, грифель и промокательная бумага.

– Я скоро прийти, окей? – сказал Эндер.

Я кивнула:

– Спасибо. – И тут же спохватилась: нельзя отпускать его, не добившись ответов. – Постойте. Эндер?

Он уже стоял на пороге.

– Evet[51].

– А вы не находили записку, когда делали уборку?

– Извините. Мой английский…

– Записку… – Я показала жестом: левая рука – бумага, правая – ручка. – Мальчик оставил записку?

– Фулиртин?

– Да. Фуллертон.

Старик пожал плечами:

– Ничего такого не был, не думаю.

– Вы уверены?

– Да. Очень.

– Она не у директора?

Он замотал головой:

– Нет. Нет. Ничего такого не был.

Я весь день обдумывала обстоятельства смерти мальчика и пришла к выводу, что ничего нельзя принимать на веру. Все вели себя так, будто он покончил с собой, – даже Куикмен до недавних пор в этом не сомневался, – а я подозревала неладное с самого начала. Я видела, что с мальчиком делает лунатизм, как влияют на него эти кошмары, и допускала, что он мог забраться в ванну во сне. Возможно, это был несчастный случай.

– Я могу идти? – спросил старик.

– Да. Я быстро.

– Я скоро прийти за вами. Запирать дом. Растопку оставляю у вашей двери. Окей?

Я кивнула.

Чистота вокруг настораживала – комнату будто насильно привели в порядок, а вещи мальчика разложили по местам с какой-то уж очень нарочитой добросовестностью. Подтащив стул к шкафу, я достала гитару. Деревянный корпус влажный, в темных разводах. Когда я провела большим пальцем по струнам, раздался немелодичный звук. Тонких струн недоставало, как и белых колков, на которые они были намотаны. Положив гитару на кровать, я услышала, как что-то перекатилось внутри. Я перевернула ее и потрясла, ожидая увидеть колки, но вместо них на матрас выпал жетон.

Все в нем было знакомо – прорезь посередине, фальшивое золотое покрытие, стершееся в тех же местах, – но, разглядев его получше, я поняла, что это не жетон на паром. На нем не было рисунка. Так вот чем мальчик крутил у меня под носом, когда я пришла к нему насчет разбитого окна. Я почувствовала странное негодование из-за того, что он меня обманул, затем устыдилась своей наивности.

Чертежный стол не вписывался в комнату, будто его притащили из чужой мастерской. Я включила лампу в розетку, и она отбросила на столешницу гнетущий свет: на блестящей поверхности видны были отпечатки пальцев, следы карандаша и ластика. На узкой подставке стояли листы – бумага плотная, с изящной текстурой, недешевая. Не считая первой страницы с нарисованным от руки прямоугольником, все листы были чистыми. Я поднесла их к лампе и посмотрела на просвет, надеясь разглядеть продавленные контуры слов, а увидела кое-что другое: оттиск рисунка, слабеющий с каждой страницей.

Я выбрала лист, где следы были отчетливее всего, и стала натирать бумагу боковой стороной грифеля. Понемногу из непрокрашенных борозд складывалось изображение. Оно состояло из четырех прямоугольников около дюйма в ширину и двух-трех дюймов в высоту. В каждом помещался контурный рисунок – крупный план мужского лица. Рисунки иллюстрировали постепенное озарение: (i) задыхающийся гнев; (ii) узнавание; (iii) смягчающиеся черты; (iv) слезы.

Даже по этим “негативам” было видно, что наброски потрясающие: чистые линии и тонкие, перистые штрихи словно выхватывали характер мужчины из пустоты. Я уже видела этот напористый стиль, только не помнила где. В нем были мрачность, энергичность деталей. У мужчины было мускулистое, без возраста лицо, мышцы шеи обозначены перекрестной штриховкой. Он словно был вырезан из дерева – сверхчеловек, – только какой-то измотанный, хрупкий. Внизу страницы стояла подпись: “Л”, что-то похожее на “Н”, а дальше неразборчивые зигзаги.

Я отложила рисунок и стала рыться в буфете. Если не считать шишки, точилки для карандашей и трех красных медиаторов, он был пуст. В чулане я обнаружила ветровку и холщовый мешок, наполовину забитый непросохшей одеждой, была там и фуфайка в черно-желтую полоску. Я обыскала карманы во всех джинсах, но нашла только скатавшийся ворс. В ящике для носков обнаружились авторучка и римская монета, горстка ракушек и черепашка Петтифера из камфорного дерева. Не удержавшись, я завела ее и пустила кружить по полу; она заползла под комод, откуда ее было уже не достать. На тумбочке у кровати лежал “Гекльберри Финн” в мягкой обложке, взятый из библиотеки особняка, на заднем форзаце стояла директорская печать, а трехсотая страница была заложена зубной нитью.

Я обшарила все укромные места, от полости под кроватью до полки над окном, и даже заглянула в печку (заметив, что решетка немного сдвинута). Золы в печке не было, а ведро для угля стояло почти пустое. Зато за дымоходом обнаружилась зажигалка Куикмена. Я чиркнула колесиком, но оно даже искру не высекло. Возможно, зажигалка не работала уже давно.

Оставалось обыскать ванную, но я не могла заставить себя туда вернуться. Спрятав рисунок и безделушки к себе в сумку, я вышла из домика. Деревянный ящик, верхом на котором Фуллертон исписывал карточки, до сих пор валялся на дорожке. Я присела на него и попыталась взглянуть на все вокруг глазами мальчика. Заболоченная, выцветшая лужайка. Голые кости гранатовых деревьев. Весной, когда среди сосен цвели олеандры, а все оттенки фиалкового заката казались новыми и неизведанными, это был чудесный уголок. Отсюда, устроившись на стуле, лучше всего было наблюдать за цаплями в небе. Зима его изуродовала.

Я приставила ящик к стене и отправилась домой. Почва была топкой, куда ни ступи, поэтому я не сходила с дорожки из древесных опилок, которую насыпал Ардак. Она вела не к моему домику, а в противоположном направлении, к особняку, где соединялась с бетонной дорожкой. Но вскоре с веранды, где сидели краткосрочники, послышался заливистый смех, и от одного этого звука мне стало тошно.

Свернув с дорожки, я побрела к своему домику напрямик, по траве. Глинистая почва под ногами была вязкой и засасывающей, и мне вспомнилось, как она липла к пальцам Фуллертона в его первый вечер. Не найдя спичек, он принялся рыть ее руками и бросать в старый бак. Комья грязи звенели о железо, как монеты.

И тут…

Я остановилась.

Затем так резко развернулась, что ноги чуть не выскользнули из ботинок, тонувших в грязи.

Ржавый бак, стоявший у мальчика под окнами, никуда не делся, только покосился и осел. Вокруг большая лужа. Когда я перепрыгнула через нее, подошвы заскользили, и пришлось ухватиться за края бака, чтобы не шлепнуться в грязь. Я попыталась поднять бак, но землю внутри него спрессовало дождем, и его было не сдвинуть с места. Он даже не покачнулся. Оставалось только одно – выгребать землю, пока бак не опустеет настолько, чтобы его можно было перевернуть.

Я принялась черпать землю голыми руками и бросать через плечо.

Когда пальцы заныли от боли, я сдалась. Я хорошенько пнула бак, и он накренился. Тогда я потащила его к деревьям, пропахивая борозду, которая мгновенно заполнялась водой.

Почва под соснами была не такая влажная. Я опрокинула бак на землю, и его содержимое вывалилось наружу. Из-за комьев грязи выглядывала пестрая мокрая масса. Стопка журналов размером с “Ридерз Дайджест”. Я осторожно откопала их.

Первый журнал, который я достала, был забрызган грязью, страницы затвердели, но обложка по-прежнему глянцевито блестела, чуть маслянистая на ощупь. Я отряхнула ее. Это оказался не журнал.

С обложки на меня огрызался искусно нарисованный юноша с голым торсом и заплетенными в косы волосами. Руки в стальных наручниках скрещены на груди. С зубов, подобно тросам, свисают нити слюны, на языке – черный ключик, как от музыкальной шкатулки.

Это был комикс.

Манера исполнения безупречная и уже знакомая, внизу та же ломаная подпись, что и на рисунке, который я нашла в мастерской. Я протерла обложку, чтобы получше разглядеть название. У меня стиснуло сердце.

– ЭКЛИПТИКА —

Я будто увидела свое лицо на чужом семейном портрете.

Заглавие стилизованное, с металлическими заклепками, но имя и фамилия автора – мальчика? – вырезаны из обложки бритвенным лезвием. Несмотря на то что комикс превратился в размокшее месиво, я ощущала с ним странное родство. Кем бы ни был Фуллертон, он остался на этих страницах. Не только его талант и труд, но и каждая причудливая форма, когда-либо мелькавшая в его воображении. Я должна была сберечь этот комикс. И все другие комиксы, валявшиеся в грязи.

Вдали послышались шаги и тихий напев. По дорожке, что вела из особняка, шел Эндер, мурлыча себе под нос:

– Hey goo-loo, helleh helleh goo-loo…

Нельзя, чтобы он меня увидел.

Я принялась подбирать комиксы и совать их под куртку. Три штуки. Четыре. Пять. Когда мне уже некуда было их запихивать, я заметила еще один. Это был последний. Я разровняла ботинками землю. И тут среди грязи и мусора проступил бордовый квадратик. Паспорт.

– Kiz goo-loo, helleh helleh goo-loo…

Паспорт пострадал не сильно: промок, но не испортился. Он раскрылся у меня на ладони на странице с фотографией. И снова: настоящий Фуллертон. Гражданин Великобритании. На снимке он выглядел ничуть не младше, чем вчера. Все те же тусклые волосы, только лицо усыпано прыщами. Фамилия: вымарано. Имя: вымарано. Дата рождения: бумага повреждена. Я бросила паспорт в сумку и скрылась среди деревьев.

2

Реставрация “Эклиптики” оказалась делом утомительным. Каждый выпуск надо было распотрошить на развороты, каждый разворот положить на хлопковое полотенце и прокатать резиновым валиком, затем повесить на веревку. Более простого способа я не знала. Многие страницы было уже не спасти. Они слиплись и рвались, когда я пыталась их разделить, или же после сушки вся краска оставалась на полотенце. Небрежная работа валиком стоила мне целых фрагментов: из-за чрезмерного нажима бумага коробилась, мелкие камешки, застрявшие в резине валика, прорезали страницы. Второй, четвертый и шестой выпуски спасти не удалось, все картинки либо расплылись, либо вылиняли. Почти все страницы пятого выпуска превратились в клочья, пока я вынимала скобы. Закончив работу, я чувствовала себя как выжатый лимон. Под потолком, на веревках, тянувшихся из каждого угла, висело не меньше сотни листов. Я рухнула на кровать и уснула самым крепким сном в своей жизни.

Новый день не принес хорошей погоды. Я проснулась от холода, с затекшими мышцами и, пока грелась вода в душе, пила слабый чай, стоя посреди комнаты в теплом белье. Мастерская пропахла сырой землей, а когда я растопила печку, запах только усилился.

Меня так и подмывало надеть полосатый свитер Фуллертона – такой у него был поношенный, уютный вид, – но я натянула свою обычную рабочую одежду. Который час, я не знала. Ни звонка к завтраку, ни призыва к молитве с далеких минаретов я не слышала, но проснулась с сосущим ощущением, что времени у меня мало. Когда я сняла листы с веревки и принялась заново собирать выпуски, меня охватило радостное волнение. Мрачные обложки так и манили. Не помню, когда я в последний раз была так поглощена чужим творчеством.

Мне удалось восстановить только два выпуска целиком – первый и третий, – зато обложки сохранились почти все. В правом верхнем углу на них имелся логотип: лебедь, похожий на оригами, с надписью “Сигнус Комикс”. В каждом новом выпуске герой, немного повзрослевший, оказывался в очередной беде: в цистерне с топливом, внутри вентиляционной трубы, в ловушке за стеклом иллюминатора, с динамитом и другим оружием в руках.

На обложке первого номера герой свисал на кончиках пальцев с перекладины козлового крана. Под ним разверзлась металлическая бездна – казалось, вот-вот он сорвется. Упорство на его лице, жажда мести во взгляде завораживали. Я тоже чувствовала, что сейчас сорвусь – сорвусь в мир, созданный мальчиком. И я полетела. Я проглотила весь номер за один присест, а за ним и следующий.

– ВЫПУСК 1 – ПАЛУБА G —

КООРДИНАТЫ НЕИЗВЕСТНЫ… (Похоже, каждый выпуск открывался этой фразой в левом верхнем углу.) В помещении с ржавыми потеками на стенах, похожем на трюм корабля, лежит юноша без сознания, прикованный к стальной колонне. Из громкоговорителя у него над головой доносится голос (в облачках с рваными контурами): Объявление для пассажиров! Детям разрешено передвигаться по палубе B только в сопровождении взрослых. Герой медленно разлепляет веки, ему плохо, он не понимает, где находится. Повторяю: детям разрешено передвигаться по палубе B… Он чувствует резкую боль во рту. Под языком у него обнаруживается крохотный ключик. Выплюнув его в ладонь, герой открывает наручники. Они докрасна натерли кожу.

Общий план. Юноша в помещении один, голый, рядом два генератора, ржавых и старых. В туманном желтоватом свете видны металлический шкафчик и люк с дверцей из армированной стали. Он достает из шкафчика кожаный чемодан с личными вещами: Библия, фляжка, охотничий нож, наручные часы. В шкафчике также висит синий комбинезон в масляных пятнах. На груди табличка: Ирфан Тол, 4-й механик, на спине белыми буквами написано: МС-Эклиптика.

Следующий кадр – темный коридор. Юноша проникает в грузовой отсек, где хранятся сотни гигантских деревянных ящиков. Вскрыв три ящика, он обнаруживает внутри груды вещей – чучела животных, мебель, картины, сигареты (он берет себе пару пачек), консервные банки с крабовым мясом (одну из них он протыкает ножом и выпивает сок). По громкоговорителю продолжают передавать объявления: Информация для пассажиров первого класса. Результаты тотализатора и пройденная за сутки дистанция будут объявлены в 11:00 на прогулочной палубе. Результаты тотализатора будут объявлены в 11:00 на прогулочной палубе. Спасибо за внимание. На его часах три пятнадцать – ночи или пополудни? Он не знает.

Юноша думает, что он здесь один (он говорит это вслух, текст в пузыре). Дневного света нет, только мигающие лампочки (кадры на этом развороте имеют зеленоватый оттенок), и, чтобы осмотреться вокруг, он карабкается по ящикам и взбирается на козловой кран. Его мысли написаны курсивом: он уверен, что корабль куда-то идет, хотя шума двигателей (его слова: силового агрегата) не слышно. Дверей в помещении нет. Внизу темно. На стенах подтеки. Поскользнувшись, он срывается и хватается за балку (изображение с обложки). Тут он кое-что замечает – скользящую тень внизу. Спрыгнув на ящик, он пытается преследовать тень, но та шарахается. Он ее потерял.

Спустившись на пол, герой пробирается по лабиринту из ящиков. В дальнем конце отсека видна дорожка из канделябров, увитых елочными гирляндами. Дорожка ведет к некоему подобию долины среди гор ящиков. Там он с удивлением обнаруживает старуху в кресле за шахматной доской. Он хочет что-то сказать, но она подносит палец к губам и делает ход королевой. Елочные гирлянды подключены к торчащей из стены проводке.

Старуха неплохо устроилась за счет бесхозного добра. На ней шуба с воротником из норковых голов и столько драгоценностей, что она смахивает на фараона на троне.

– Я знала, что однажды за мной придут, – говорит старуха. – Я знала, что когда-нибудь это случится. – Она предлагает юноше чашку уксуса. Он достает свою фляжку. – О, еще лучше. – Но, когда он наклоняется, чтобы налить ей спиртного, она тычет в него пистолетом: – Я не дам тебе забрать меня! Здесь я живу припеваючи.

Начинается схватка: юноша бросается вперед; старуха стреляет и промахивается; он отбирает у нее пистолет. Теперь она у него на прицеле – стоит, прижавшись спиной к ящику. Ему нужно только одно: пусть скажет, где он и как отсюда выбраться.

И она пускается в объяснения (как киношные злодеи, раскрывая всю глубину своего коварства).

– Это, – говорит она, – то, что называют мертвым судном. Ты попал на выведенный из эксплуатации корабль, сынок. Прислушайся… – Она поднимает палец. – Двигатели не работают. Но странная штука: движение-то чувствуется, верно? Мы и правда движемся. Мы определенно куда-то движемся. Так что, если хочешь знать, в какой точке мира мы находимся, мой ответ – в любой и во всех сразу. Кто знает, черт возьми? Ты на борту “Эклиптики”, и выхода отсюда нет, я уже искала. Так что мой тебе совет (прищурившись), Ирфан: привыкай.

– Это не мое имя, – говорит он.

– Оно написано у тебя на табличке.

– Меня зовут не Ирфан Тол.

– Почему ты так уверен?

– Я чувствую это вот здесь. (Стучит в грудь.)

Он не верит, что с корабля нет выхода. Старуха говорит, что самое дальнее место, куда она добиралась, – это палуба Е, и она не имеет ни малейшего желания туда возвращаться.

– На суше такие богатства мне и не снились, – говорит она. – Взгляни на это облачение. Лучшая русская норка. – Воздух между палубами отравлен, предупреждает она, вдыхать его нельзя. – Но я покажу тебе, как добраться до палубы Е, если опустишь пушку.

Старуха достает из сундука дыхательный аппарат, он состоит из маски для глубоководных погружений и кислородного баллона с надписью “Больница Св. Анны”. Она ведет юношу к люку, заделанному воском. Он благодарит ее и протягивает ей пистолет.

– О, тебе он куда нужнее, – говорит она. – Да хранит тебя Господь. И больше сюда не возвращайся.

Она захлопывает за ним дверцу люка.

Юноша оказывается у подножия узкой металлической лестницы. Он начинает крутой подъем и на первой же площадке валится без сил. Столько ступеней он не видел за всю свою жизнь (эта мысль выделена курсивом). Он врывается на палубу Е и падает у люка, ударяясь головой о пол. Снова громкоговоритель: Объявление для стюардов в каютном классе: офис судового казначея закрыт. Спасибо за внимание.

– ВЫПУСК 3 – ПАЛУБА Е —

КООРДИНАТЫ НЕИЗВЕСТНЫ… Скачок вперед в повествовании. Ирфан Тол, четвертый механик, по-прежнему одет в комбинезон. Расставив ноги, он упирается подошвами в сетку из стальной проволоки на стенах грузового лифта. Опустить ноги он не может, потому что пол в кабине обрушился и внизу бездонная шахта. Лифт неподвижен. Лицо героя перекошено от напряжения. Кое-как выбравшись из кабины, он падает на пол в помещении, заваленном чемоданами (идентичными тому, который он нашел в первом выпуске). Вытряхивая их содержимое на пол, он наскоро собирает припасы: аптечка, фонарик, дорожная сумка, катушечный магнитофон, бутылка джина. Обнаружив чемодан с военной эмблемой, он пытается открыть его маленьким ключом (из первого выпуска?). Ключ подходит, внутри динамитные шашки, противогаз и термос. Он откручивает крышку термоса, и оттуда валит дымок сухого льда. “Проклятье!” Взяв дорожную сумку с припасами, он открывает люк в следующий отсек. Куда он попал? Внизу, за прозрачным стеклом, виднеется бассейн. Вода в нем затхлая и мутно-коричневая. Почуяв едкую вонь, он надевает противогаз.

Спустившись к бассейну, он осторожно шагает вдоль бортика. Вокруг жужжат мухи. По кафельному полу размазаны звериные фекалии. Он замечает отпечаток ботинка – не его – и чувствует чужое присутствие. (Курсивом: Здесь что-то есть… – и дальше целая страница с широкими кадрами, где помещение изображено с разных ракурсов; внутри ни души.) Опустившись на корточки возле трамплина, он разглядывает дрожащий силуэт на дне. Вода слишком грязная, ничего толком не видно (это показано сквозь запотевшие стекла противогаза). На поверхности плавают экскременты. Поднявшись на ноги, герой резко оборачивается. Что за… На него несется свора немецких овчарок. Собаки сбивают его с ног, и с мощным Бултых! на полстраницы он падает в темную вонючую воду.

(Дальше кадры выполнены в темно-коричневых тонах.) Ирфан Тол под водой, в противогазе, дорожная сумка пристегнута к нему, как парашют. Вверх устремляется поток пузырьков. Чем глубже он погружается, тем отчетливее видно то, что находится на дне, – груда сломанных мотоциклов. С деталями двигателей играет ребенок. Девочка в очках для плавания. Но тут герой начинает всплывать и теряет ее из виду. (Картинки теперь в более светлой тональности.) С бортика лают собаки. Он жадно глотает воздух. Внезапно его снова затягивает под воду: тонкая ручка ухватила его за лодыжку. Барахтаясь, он идет ко дну, к ржавой груде металлолома. Перед глазами у него возникает бледное лицо девочки. Она дышит через обычную трубку для плавания. За спиной у нее колышется очень длинная коcа. Девочка тянет его все глубже и глубже, мимо колес и рулей. В дно бассейна встроен люк. Девочка поворачивает ручку, открывает дверцу, и они проталкиваются внутрь. В полумраке падают в обшитую металлом комнату, быстро заполняющуюся грязной водой. Девочка просит помочь ей задраить люк, и вдвоем они налегают на дверцу. Поток воды иссякает. Они стоят в мокрой одежде. Герой срывает противогаз.

– Где мы? – спрашивает он.

– В цистерне для сточных вод.

Палуба H, – говорит он про себя. – Я снова внизу.

* * *

По отрывкам из других выпусков мне удалось частично проследить за развитием сюжета. Но целиком сохранившихся страниц было мало. В последних номерах кадры были выстроены смелее: наклонные прямоугольники пересекались под причудливыми углами, надписи и пузыри с текстом выходили за рамки кадров и наползали на соседние изображения. Судя по обложкам, Ирфан постепенно пробирался к верхней палубе мертвого корабля. Мизансцены на рваных страницах были уже не такими угрожающими: спортзал, полный стюардов с гантелями; бар, где подают сухой лед в бокалах для шампанского; кинотеатр, в котором крутят “Унесенных ветром” или что-то стилизованное под них. Какая мука – прочитать историю на четверть и не знать, чем все закончится.

Я собрала все страницы пятого выпуска, какие только смогла спасти. На обложке Ирфан Тол сжимал в руках зажженную динамитную шашку и гарпун. В его глазах читались отчаяние и боль. Название комикса было выжжено на потускнелой обшивке корабля, к которой прислонялся Ирфан. Как и во всех других выпусках, имя и фамилия автора были вырезаны. Я открыла титульный лист посмотреть выходные данные. Сценарист: вымарано. Художник: вымарано. Шрифт: вымарано. Цвета: вымарано. Название издательства тоже закрашено. И тут внизу страницы я заметила блеклую надпись мелким шрифтом. Невооруженным глазом ее было не разглядеть. Лупы у меня не было, и я поднесла к надписи стеклянный курант. Буквы расплылись, а затем стали отчетливее.

Текст и иллюстрации © Джо Натаниел

* * *

В столовой Назар терпеливо сидела у ног Куикмена, пока тот накладывал в салфетку ломтики суджука и яичницу. Нам не полагалось кормить собаку – это было негласное правило, за соблюдением которого директор строго следил, – поэтому, услышав мои шаги, Куикмен вздрогнул и спрятал салфетку у себя на коленях.

– А, это ты, – пробормотал он. – Напугала меня до полусмерти. – Он достал салфетку и добавил туда грецких орехов с тарелки Мак. – Знаю, что нельзя, но к черту правила… Зато на душе легче.

– Ты бы лучше подумал, что будет, когда эта острая колбаска из нее выйдет, – сказал Петтифер, наблюдавший за процессом со стороны. – Твое преступление учуют.

– И как же они докажут, что это я?

– Собака расколется на допросе, как только ей почешут брюхо.

Я заняла свое обычное место возле Мак.

– Ты что, не спала? – спросила она. – Что-то ты совсем бледная. Пойду принесу тебе фруктов.

– Мак, мы у тебя всегда бледные, – вступился за меня Тиф. – Успокойся. Пусть женщина ест что хочет.

Я налила себе стакан молока.

– Этого явно мало, – сказала Мак.

– Выпью два, – ответила я.

– Вот-вот, не торопись, – сказал Тиф, поднимая вилку с дрожащим кусочком требухи. – Начинать надо с малого.

Нагнувшись, Куикмен протянул собаке салфетку под столом. Она принялась жадно поглощать еду у него с рук.

– Я прекрасно понимаю, что теперь она никогда от меня не отлипнет, – сказал он. – Но вообще-то я и сам к ней прикипел.

Когда собака доела, он выпрямился и, поискав, куда бы выкинуть слюнявую салфетку, остановил выбор на тарелке Петтифера.

– Эй! – воскликнул Тиф. – Гадость какая!

Куикмен расхохотался, а вслед за ним и Мак. Я тоже готова была рассмеяться, но горло сдавило чувство вины, и я поспешно хлебнула молока.

Внезапно Кью встал из-за стола и принялся собирать грязные тарелки.

– Нелл, не поможешь мне это отнести?

Я удивленно уставилась на него.

– Женщина только села, – сказал Тиф. – Ты и сам прекрасно справишься.

– Давай я помогу, – сказала Мак.

Кью многозначительно посмотрел на меня, и я догадалась, что это лишь предлог, чтобы поговорить со мной с глазу на глаз.

– Да ничего. – Я встала. – Все равно я хотела сходить за чаем.

Петтифер прищурился:

– Вы двое случайно не… – Он откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. – Господи, так я и думал!

– Что конкретно ты думал? – спросил Кью.

– Ты знаешь, о чем я.

– Нет, Тиф. Просвети нас, пожалуйста.

– Что вы вместе, – равнодушно сообщила Мак. – Он думает, что вы вместе. Я уже сказала ему, что это полная чушь.

Куикмен усмехнулся:

– По-моему, Нелл могла бы найти кого получше, тебе так не кажется?

– Вот именно, – ответил Тиф. – Но, если что, не надо ныкаться по углам. Я не имею ничего против.

– Мы счастливы, что ты благословил нас, – сказал Кью, – пройти от одного конца столовой до другого.

– Просто хотел, чтоб вы знали: это заденет меня, но не убьет. Если вы сойдетесь, в каком-то смысле это даже будет логично.

– Очень мило, Тиф, большое спасибо. Как обычно, ты все понял превратно, но речи твои трогают за душу.

– От всего сердца. – Тиф ухмыльнулся. – А Нелл, я смотрю, отмалчивается.

– Мой опыт подсказывает, что в таком настроении с тобой лучше не связываться.

– Хм… – Он задумчиво провел языком по зубам. – Ну давайте, голубки. Ступайте.

Мы с Куикменом погрузили тарелки на стойку для грязной посуды и прошли к линии раздачи, где Эндер протянул нам стаканчики горячего чая на блюдцах. Назар следовала за нами по пятам. Куикмен задержался у столика с приправами и, не спрашивая, положил мне в чай три кубика сахара.

– Набирайся сил, – сказал он и положил себе четыре. Помешивая чай, он придвинулся поближе и спросил: – Нашла что-нибудь у парня в домике?

– Много чего. Твою зажигалку, например.

– О, хорошо.

– И… – я перешла на шепот, – комиксы. Вот зачем он сюда приехал. Он писал комиксы.

Куикмен надул щеки.

– Ты просто обязан их увидеть. Он настоящий мастер.

– Откуда ты знаешь, что это он… – Кью осекся и улыбнулся проходящему мимо краткосрочнику. – Откуда ты знаешь, что это он их написал?

– Если зайдешь ко мне, я тебе покажу.

– Может, он был только художником? Не все авторы сами иллюстрируют свои истории.

– Да, но я уверена, что он делал и то и другое.

Кью театрально помахал Петтиферу, который глазел на нас, извернувшись на стуле.

– Для начала надо избавиться от соколиного глаза. Давно он такой? Может, я что-то пропустил? – Кью кивнул на собаку: – Хотя бы Назар знает, когда надо помолчать.

– Это же Петтифер, что с него взять.

– Что ж, может, я устал терпеть его дурные черты… – Кью поднес стакан к губам и подул. – Кстати, перевод я закончил. Всю ночь корпел, но так ничего и не понял.

– И что там?

– Снова рекламные объявления. Причем последние – самые чудны`е.

– В каком смысле?

– Я не могу тебе сейчас объяснить, из-за Тифа мне даже стоять тут неловко. Пойдем обратно, за стол. – Мы зашагали рядом, а Назар побрела за нами следом. – Я выйду первым, ладно? – шепнул он. – Когда закончишь, приходи ко мне в комнату. Я буду ждать.

Раньше я никак не могла взять в толк, зачем женщины заводят интрижки, но теперь поняла, что их на это толкает: когда требуется действовать скрытно, в мужчинах проявляются самые привлекательные черты (решимость, чуткость, таинственность), а игра в прятки придает каждой краткой связи больше значимости. Но у меня уже был любимый мужчина, и Куикмен – хотя друг из него славный – никогда бы его не заменил.

* * *

– Я не сразу уловил тон, но, скорее всего, это подписи к фотографиям. Возможно, из туристической брошюры. Стопроцентной уверенности нет. Вот, послушай…

Куикмен сидел на краю письменного стола, одна рука в кармане, в другой блокнот. Трубка лежала на подоконнике. Портьеры были раздернуты, но при тусклом дневном свете читать было неудобно, поэтому он включил настольную лампу и направил ее вверх. Она подсвечивала его сзади, точно за́мок в аквариуме.

– Козы сельского сыровара перед дойкой. И дальше в скобках: Норвежский отдел туризма. – Он усмехнулся. – Не знаешь, что это значит?

– Нет, – ответила я.

– Вот и я не знаю.

– Давай дальше.

Куикмен продолжил:

– Лошади в Норвегии – настоящие мастера сельскохозяйственных работ на крутых склонах. Как видно по отметинам на ногах, это норвежский (следующее слово я не знаю, поэтому оставил здесь пропуск)… древняя порода, которую высоко ценят в здешних краях. (Там еще много всего в том же духе. Бессмыслица.) – Он перевернул страницу. – Водопад Семь Сестер каскадом низвергается в воды (думаю, здесь “фьорд”, а не “залив” или “ручей”, эти слова слишком общие)… в воды фьорда близ деревни Гейрангер (название написано по-английски, ну, точнее, по-норвежски) с высоты почти полутора тысяч футов, что приблизительно равно четырем статуям Свободы. В этой местности давно существует угроза оползней. Ледники, сошедшие с гор в ледниковый период, превратили ущелья в гигантские каньоны. Побережье Норвегии подобно зазубренному лезвию, тянущемуся на тысячи миль. На снимке в центре местные жители устроили пикник с хлебом и творожной пастой…

– Постой, – сказала я. – Остановись.

Куикмен опустил блокнот:

– Там точно “творожная паста”, а не “варенье”. Но, если хочешь, проверю еще раз.

Мне нужно было минуту подумать.

– Нелл, что с тобой?

Минуту подумать.

– В чем дело?

Норвежские фьорды.

Лыжники в Альте, штат Юта.

Волы на горе Шнеберг в Австрии.

Скала Дьяман близ Мартиники.

– Тексты не из брошюры, – сказала я. – Они из журнала.

Когда я все осознала, у меня подкосились ноги. Пришлось опереться ладонью о спинку кровати.

– Как ты поняла это по хлебу с творожной пастой? – спросил Куикмен.

Едва ли я могла ему объяснить. Голова шла кругом.

– Это “Нэшнл Географик”.

– Ладно, как скажешь… – Он слез со стола. – Только с каких пор ты так во всем уверена? Я что-то пропустил?

– Я знала этого мальчика, Кью.

– Да, но я все равно…

– Ты меня не слушаешь. Я была с ним знакома. – Я опустилась на кровать. Постельное белье свежее и без единой складочки. – До приезда сюда. Еще когда жила в Лондоне.

– Но он тогда был совсем ребенком…

Я кивнула:

– Когда мы в последний раз виделись, ему было семь или восемь.

– Я все равно не понимаю, как ты обо всем догадалась по этим записям. – Он постучал костяшками по блокноту. – Или это какой-то шифр?

– Это не шифр. Дело не только в записях… Дело в другом. – Нужно было написать все на бумаге, по буквам. – Будь добр, дай блокнот.

Кью протянул мне блокнот и карандаш. Он стоял с другой стороны кровати и, наклонив голову, следил, как я вывожу заглавными буквами: ДЖО НАТАНИЕЛ.

– Кто это?

– Это имя с титульного листа комиксов.

– А-а. – Он шмыгнул носом. – Хоть что-то конкретное.

– Оно совпадает с подписью на обложках. Вот как я узнала, что он сам их рисовал.

ДЖОНАТАНИЕЛ.

ДЖОНАТАН ИЕЛ.

Я снова показала ему листок.

– Тебе это о чем-нибудь говорит?

Кью прочел вслух:

– Джонатан Иел?

– Или же…

ДЖОНАТАН ЙЕИЛ.

– Ничего не понимаю.

– Говорю тебе, я знала этого мальчика.

– Да, но ты не сказала откуда.

– Хочешь историю моей жизни, Кью? Поверь мне, так его звали.

– Да я верю, – ответил он. И направился к подоконнику за трубкой – без нее он был сам не свой и не мог мыслить ясно. – Но какие-то вещи тебе придется мне объяснить. Например, какая разница, знала ты его или нет?

– Теперь я не могу закрыть глаза на случившееся. Я должна что-то сделать – ради его отца.

– Давай без опрометчивых поступков. Не спеши.

– Нет, Кью, это все меняет. Тут кое-что поважнее Портмантла. Важнее, чем вы с Мак, важнее всех нас.

– Мне нужны подробности. Я изо всех сил стараюсь тебя понять, но… – Он кивнул на письменный стол: – Напиши на бумаге, если тебе так легче. Просто объясни мне, что происходит, пока не наделала глупостей.

Я рассказала ему самое необходимое – о плавании в Нью-Йорк, но не о сцене в кальдарии; о психотерапии, но не о своих переживаниях; о панно и эклиптике, но не о Джиме Калверсе. И Куикмен меня не осудил. Он слушал и жевал трубку, а когда я закончила, сказал:

– Ясно. Ладно. Я понял.

– Значит, ты мне поможешь?

– Я этого не говорил. Это не моя борьба.

– Но и не остановишь?

– Не думаю, что я смог бы тебя остановить. Знаю я этот твой взгляд. – Он плюхнулся на стул и стал вращаться на нем. Было заметно, что какая-то мысль крутится у него в голове и просится наружу. – Я когда-нибудь говорил, какой у меня был пароль?

– Я думала, ты его забыл.

– Я соврал.

– Зачем?

– Сам не знаю. Я суеверный. – Кью потянул себя за бороду. – Это фраза из стихотворения Эмили Дикинсон. “Не нужно быть домом с привиденьями, не нужно быть комнатой; коридоры мозга превосходят материальное пространство”.

– Красиво.

– Да. Но я до сих пор гадаю, что она хотела этим сказать.

– Наверное, что у всех есть проблемы.

– Но тут заложен и другой смысл, тебе не кажется? Где бы ты ни был, говорит она, ты обречен. Тебе не под силу замуровать коридоры у себя в голове, их слишком много. Ты не будешь знать покоя, куда бы ты ни пошел.

– Может, ты и прав.

Он повернулся к окну.

– Нелл, я не стану отговаривать тебя от того, что ты собираешься сделать. И не буду тебе мешать. Но тебе нужно крепко подумать, стоит ли оно того. Рассмотри ситуацию со всех сторон. Если завтра это мятущееся чувство не уйдет – хорошо. Поступай, как считаешь нужным, а о нас не беспокойся. Будь что будет. Все, о чем я прошу, – это повременить.

* * *

Крышу особняка устилал мох, вдоль парапета струилась дождевая вода. Далеко я не полезла. Цепляясь за черепицы, пробралась к месту, откуда открывался вид на залив; где-то там, в бурлящих водах, покоилось тело Фуллертона – тело Джонатана. С крыши день выглядел все таким же безрадостным. Небо выцветшее, оттенка неочищенного скипидара, окрестности расплываются в тумане, точно ты смотришь на них сквозь заляпанное стекло. Мне хотелось хорошенько все взвесить, как советовал Куикмен. Но, стоя на крыше, среди бессчетных качающихся сосен, ближайший жилой дом – серое пятно вдали, я могла думать лишь о том, как далеко заехал мальчик, чтобы умереть. И нельзя было позволить миру безучастно жить дальше.

Думая о Фуллертоне теперь, я представляла прогулочную палубу “Куин Элизабет”, малыша с комиксом о Супермене и милую открытку, которую он для меня нарисовал: “Ваш супердруг Джонатан”. Каждая фраза, произнесенная им за последние несколько дней, налилась новым смыслом: неловкие выдумки о Грин-лейнс (он боялся выдать себя рассказами о прошлом), слова о том, что отец не водил его в походы (Виктор не любил отдых на природе), постоянное упоминание выходных у дедушки (Виктор пропадал на заграничных конференциях, Аманда – в сквош-клубе, стоит ли удивляться, что мальчик сблизился с дедом?). Еще он говорил, что однажды доехал во сне на велосипеде до Хэмпстеда (Йеилы жили на Примроуз-хилл, недалеко оттуда).

Многое теперь казалось очевидным. “Эклиптика”, разумеется, воплощала в себе черты “Куин Элизабет” и других океанских лайнеров, на которых путешествовал мальчик. Ирфан Тол олицетворял внутренний страх одиночества (логичный вывод, учитывая, сколько времени мальчик, по его словам, проводил с дедом). А комиксы были не чем иным, как способом выразить ужас его кошмаров. Директор сам сказал: “Сны – часть его творческого процесса. Это все, что вам нужно знать”. Я без особых натяжек могла представить, как Джонатан читает отцовские записи с наших сеансов и видит подчеркнутое слово “эклиптика”. Мальчик легко мог услышать его через дверь кабинета, Виктор мог обронить его за обеденным столом, рассказывая жене об анонимном пациенте. Возможно, Виктор открыто обсуждал пациентов с коллегами по телефону, а мальчик подслушивал, сняв трубку на втором этаже, – кто знает? Я никогда не верила в совпадения. Не могли наши одержимости сойтись в одной точке без чьей-то направляющей руки. Теперь мальчика не стало. А Виктор – бедный Виктор – где-то там, далеко, живет догадками, в неведении. Я просто обязана была с ним связаться.

Внизу, перед главным входом, француз в желтом пончо ходил по лужайке большими кругами в обнимку с кем-то из постояльцев. Я не обращала на эту парочку особого внимания, но, когда они зашли на новый круг, я увидела, что это вовсе не постоялец. Француз держал в руках пугало, которое смастерил из метлы, старого бушлата и охапки сухих листьев. Он вальсировал с этим странным манекеном по топкой траве, устроив настоящий перформанс. С каждым кругом он отрывал от пугала какую-то часть, усеивая лужайку его потрохами. Затем принялся что-то выкрикивать на своем родном языке.

Из домиков высыпали зрители. Горстка краткосрочников собралась на крыльце. Эндер остановился посреди дорожки с дровами в руках. Даже Ардак не удержался – вышел из сарая, привалился к стене и, стягивая рабочие перчатки, слушал эту чепуху. Затем внизу раздался голос директора – этот его бормочущий, жеманный тенор, – и я вдруг поняла, что мне представился удобный случай. Шумиха вокруг представления нарастала. Ни на что другое собравшиеся не обращали внимания. Я быстро пробралась к люку и спустилась на чердак, а оттуда – на пустую площадку третьего этажа.

Кабинет директора находился в другом конце коридора, паркет громко скрипел у меня под ногами. Я сняла ботинки и бесшумно прошла мимо лестницы, которая вела на второй этаж к столовой. Пол оказался на удивление теплым. Дверь, как я и ожидала, была заперта, но мне удалось хорошенько разглядеть врезной замок. К нему нужен был короткий и толстый ключ, скорее всего медный, под стать ручке и замку.

Сбежав по лестнице на первый этаж, я направилась вглубь дома. Дверь в каморку Эндера была приоткрыта. С веранды доносился бодрый гул голосов, и я ступала тихо, стараясь не привлекать внимания. Француз продолжал выкрикивать свою скороговорку. Я толкнула дверь и прошла в комнату старика, раздумывая, с чего бы начать поиски. Под кроватью шеренгой выстроились кожаные тапочки, на подушке покоилась сложенная пижама. Муслиновая шторка была отодвинута и перехвачена лентой; я увидела сгусток пены на помазке, каемку волосков на раковине. На уколы совести не было времени. Я обыскала письменный стол и просевшие полки с книгами, порылась в шкафчиках – ничего. Я немного остыла. В ящиках письменного стола хранились конверты, коробочки пахлавы (личный запас Эндера) и ворох машинописных бумаг на турецком языке.

В вестибюле послышались шаги, смех. Старик вот-вот вернется, я была в этом уверена и, затаив дыхание, спряталась в шкафу. Затылком я задела крючки, закрепленные на внутренней стенке. Чего там только не было – связки веток, свисток на шнурке, четки из крупных синих бусин с глазом посередине, ключи на кольцах. Эндер так и не появился. Тогда я схватила два самых толстых ключа, медный и серебряный, и выскочила из комнаты. По пути на веранду я боялась, что вот-вот на плечо мне ляжет мясистая рука, вот-вот за спиной у меня прищелкнет языком кто-то из гостей. Но ничего не произошло. Я протиснулась на веранду и смешалась с толпой, досматривавшей странный перформанс. Теперь француз кричал:

– Adieu! Adieu! Adieu![52]

Глак наблюдал за происходящим с недоумением. Клочкастые брови сдвинуты над переносицей. Я подошла к нему и спросила:

– В чем смысл этой галиматьи?

Он указал на табличку, висевшую у пугала на шее: Doux et négligeable[53].

– Тут много полемики, – сказал он, – но мотивацию я так и не понял. С эстетической точки зрения, впрочем, номер весьма успешен.

* * *

Еще одна вещь, которой вас не научат в художественной школе: истинное вдохновение приходит, лишь когда приглашение уже недействительно. К нему нельзя подготовиться, его нельзя заманить на крыльцо. Оно застанет вас либо во сне, либо за домашними хлопотами, либо в компании дурацких соседей, которых вы пригласили из вежливости. И когда оно наконец явится, вам придется проснуться, бросить дела, выставить притворщиков за дверь – лишь бы ему было уютно, потому что исчезнет оно куда быстрее, чем возникло. Нет лучше компании, чем вдохновение, но сама его благость разобьет вам сердце, когда оно уйдет. Так что не тратьте время на просьбы вытереть ноги. Встречайте его с распростертыми объятьями.

* * *

Комиксы лежали там, где я их оставила – на рабочем столе, распахнутые, титульный лист пятого номера придавлен курантом. Я затопила печку и налила воды в чайник. Чтобы успокоить нервы, мне нужна была чашка слабого чая. Я легла на диван и, уставившись на забрызганный краской потолок, стала думать о Викторе Йеиле. Представила его лицо, скомканное скорбью. Стекла очков, затуманенные слезами. Надтреснутый голос. Я долго думала, как сообщить ему новости, но каждая фраза, рождавшаяся у меня в голове, звучала банально. Твоего мальчика не стало. Соболезную… Он покончил с собой… Мы бросили его в море… Что еще я могла сказать? Фактов не изменить.

Я смотрела на алое пламя, пока не поплыло перед глазами. Тогда я встала, заварила чай и с чашкой в руках подошла к окну. Ни намека на солнце. Облака точно мазки сажи на стене возле печки. Повернувшись к окну спиной, я задела бедром стол, и стеклянный курант перекатился по странице. И тут кое-что бросилось мне в глаза: картинки в комиксе были зернистыми. Из расплывчатых кругов цвета.

Я склонилась над курантом, как над ювелирной лупой. И сквозь стекло разглядела, как устроены печатные изображения. Цвета состояли из маленьких точек, расположенных рядами, пурпурных, голубых, желтых и черных. Точки эти накладывались друг на друга, примыкали вплотную или вовсе не соприкасались. Галактика, которую не увидишь издалека. Они были, и их не было.

* * *

Когда позвонили к обеду, я не вышла из мастерской. Я вытащила лежавшие вдоль стены за кроватью деревянные рейки, вытерла с них толстый слой пыли, распилила их и сколотила подрамник. Затем раскатала на полу рулон холста, положила подрамник сверху и, как следует натягивая ткань, закрепила ее медными кнопками и забила их молотком. Вскоре на меня смотрел прямоугольник пустоты размером четыре на девять футов. Он был длиной во всю стену, и ни единого дюйма я не боялась. Грунту требовалось время, чтобы просохнуть, и я стояла перед холстом, проецируя на него картинку, которая была у меня в голове. Я решила обойтись без эскиза: картина, которую я задумала, была очень простой – чистая абстракция, – пусть идея найдет выражение сама, без жестких рамок. Прежде всего мне нужна была темнота.

Мальчик растоптал все гирлянды с грибами, кроме одной. Оставалась еще банка с пигментом в тайнике, но на целую ночь работы ее не хватит. Я могла истолочь последнюю гирлянду, но необходимо было собрать еще.

Плита и курант были чистыми. По привычке я сполоснула их еще раз и привела в порядок рабочий стол. Затем закрыла ставни, опустила шторы, прибила их к оконной раме и – с грустью, которая холодком пробежала по спине, – достала из шкафчика новый рулон клейкой ленты и положила его на стол.

Звонок на ужин я проигнорировала. Мне пришло в голову, что необязательно ждать, пока стемнеет. Я так хорошо знала дорогу, что нашла бы грибную поляну с завязанными глазами. А поскольку все ушли в столовую, можно было не волноваться, что меня заметят. Я положила в сумку рулон фольги и, прокравшись по тропинке, скользнула под полог деревьев.

В сером свете лес выглядел иначе – укромно и не так зловеще. Сосны источали густой, свежий аромат, выпростанный дождем. Следуя зарубкам на стволах (четыре короткие полоски, когда-то помогавшие мне ориентироваться по ночам), я дошла до места, где воздух был сырым, а почва пружинистой. Впереди показался островок леса с растущими вкось соснами, а за ним – узкая поляна с гнездом поваленных деревьев. А вот и грибы, такие обыкновенные при свете дня. Простые коричневые шляпки с почти прозрачными ободками. Я опустилась на колени и срезала со стволов все грибы, какие там росли, – хватило на целый лист фольги. Затем завернула их, замотала клейкой лентой и убрала в сумку. Когда я побежала обратно, меня охватило чувство, будто я что-то забыла – нож, например, или шарф.

Я остановилась.

На земле ничего не было. Но поляна выглядела так, будто ее разграбили, деревья голые и одинокие. И я почувствовала, что больше не вернусь в эту чащу, что пигмента больше не будет. Потому что, когда созреет новый урожай грибов, я уже буду далеко.

3

Когда старик наконец потушил свечи на веранде, я заперла дверь и заклеила все щели. Лента отлипала от рулона с громким скрежетом, но я старалась не думать о Фуллертоне и о том, какие звуки слышал он, когда ее использовал. Вина за клейкую ленту лежала на мне, и я собиралась признаться в этом Виктору по телефону. Но до утра я все равно ничего не могла предпринять. Я знала, что директора точно не будет в кабинете на рассвете – в это время он всегда выходил с Назар на веранду, чтобы выпить чашечку Türk kahvesi. Я планировала затемно спрятаться в особняке, а пока что нужно было с пользой провести ночные часы.

Образцы мерцали на стене: сине-голубая шахматная доска. Они были моим ориентиром не только потому, что при их слабом сиянии можно было писать, но и потому, что по ним я подбирала оттенки и смешивала краски. Той ночью подготовительная работа, длившаяся не один сезон, – научившись извлекать пигмент, я долго оттачивала технику и исследовала его многоплановость – наконец дала плоды. Впервые в жизни я точно представляла, что должна писать и как. Ясность это была или только прелюдия, я не знала, но надеялась, что она никогда меня не покинет.

Я достала сверток с грибами и разрезала клейкую ленту. Из отверстий хлынула голубоватая пена, словно источник, бьющий из-под земли. Быстро нанизав грибы на бечевку, – получилось восемь плотных гирлянд – я повесила их сушиться на перекладине в чулане. Затем извлекла из его глубин уцелевшую гирлянду; она сияла не так ярко, как все предыдущие, но, когда я ее перетерла, пигмент вышел ничуть не хуже. Высыпав порошок на плиту для замеса красок, я сверилась с образцами на стене, возле которых были подписаны соотношения пигмента и льняного масла. Выбрав тон, я смешала порошок с маслом и долго растирала курантом, пока не добилась нужной консистенции – краска была достаточно жидкой, чтобы набирать ее колонковой кистью, и достаточно густой, чтобы не капать с мастихина. Взяв самую крупную круглую кисть, я наложила на холст первый мазок.

Сначала я хотела наметить круги меловым шнуром – если фигуры будут ровными, работа получится чище. Но потом передумала. Хотя полотно и задумывалось как чистая абстракция, недостаточно было просто закрасить пустые формы. Лучше нарисовать пересекающиеся диски от руки. Я не хотела, чтобы они вышли идеальными. Пусть будет заметно, что они рукотворные. Я начала водить кистью по холсту – быстрые плавные движения от плеча, всей рукой. Когда краска кончилась, я набрала еще и продолжила выписывать дуги, снова и снова, прорисовывая диск от краев к центру, пока не израсходовала всю смесь и не получила полностью закрашенный круг. Он находился в левой части холста, аккуратно вписанный в рамки, по задумке – самый светлый из трех. Полотно сияло успокоительно, как ночник, а краска была такой прозрачной, что можно было различить следы кисти и ворсинки на грунтованном холсте.

Ступку с пестиком, плиту с курантом, кисти и мастихин – все надо было вымыть и высушить, прежде чем приступать к следующему этапу. Я торопливо принялась за дело, желая как можно скорее вернуться к работе и опасаясь рассеивающейся тьмы. Покончив с уборкой, я сняла шкафчик, висевший в ванной над раковиной, и достала жестянку из-под табака. Снова клейкая лента, которую надо подцеплять и отрывать, – и снова мысли о Фуллертоне, – затем крышка откинулась, выпустив вверх облачко голубой пудры, и я едва сдержалась, чтобы не чихнуть. Высыпав порошок на плиту и заново сверившись с образцами, я принялась растирать пигмент с маслом. Эта смесь должна была выйти чуть гуще, цвет – чуть ярче, тон – чуть глубже. Когда краска была готова, я стала наносить ее на холст теми же размашистыми движениями. Круги нужно было сделать одного размера – но без инструментов, на глаз. Каждая окружность должна была проходить через центр соседней. И вот диски наслоились друг на друга, цвета смешались, образовав новый оттенок.

Я остановилась, лишь когда вся краска была израсходована, а на полотне появились два сияющих голубых круга, второй чуть темнее первого. На третий пигмента не хватило. За окном чирикали птицы, мой запас темноты почти иссяк. Краске надо было дать высохнуть, но я не хотела, чтобы картину кто-нибудь увидел. Я завесила ее простыней, а на верхней части подрамника закрепила кисти, чтобы ткань не липла к холсту. Руки пришлось отскребать с мылом. Нащупав в кармане ключи от директорского кабинета, я дернула дверную ручку; клейкая лента оторвалась, и дверь распахнулась. Солнце еще не взошло целиком. Лужайки, сбрызнутые росой, пахли знакомо. Щурясь от яркого света, я со всех ног бросилась к особняку – прямо в рабочей одежде, с пигментом на ботинках и маслом в волосах.

Стоило зайти внутрь, и на меня накатила усталость. Мышцы жгло и покалывало. Я начала осторожно подниматься по лестнице, приглушая свои шаги. Деревянные ступени каркали у меня под ногами. Дверь столовой была нараспашку, и я услышала, как Гюльджан звенит посудой на кухне. Не знаю, что ее побуждало, но трудилась она в десять раз усерднее, чем другие, спать ложилась последней, вставала первой. И все делала с улыбкой.

Я взлетела на третий этаж – ступени последнего марша, обитые ковром, поглощали звуки моих шагов. В восточном крыле было много свободных комнат, но я не знала их номеров. Пришлось угадывать. Прижавшись ухом к одной из дверей, я услышала храп. Я подошла к другой: тишина. Медленно повернув ручку, будто малейший скрип мог разбудить всю Хейбелиаду, я скользнула внутрь. Пятна на голом матрасе напоминали материки на карте. За окном светало. Я была одна.

Сердце прыгало в груди; я пыталась дышать глубже, но это не помогало. Я едва держалась на ногах. В приоткрытую дверь я стала наблюдать за коридором. Долгое время ничего не происходило. Вдруг сегодня директор пропустит утренний кофе? Сколько мне придется тут ждать? До звонка к завтраку? До обеда? Я вспомнила о картине и ощутила прилив гордости. Даже если директор меня застукает, все равно я скоро уеду. Я могла бы сообщить Виктору новость при встрече. От этой мысли меня охватила тревога. Я начала загонять себя в угол бессмысленными сомнениями. Нужно ли вообще звонить Виктору? Не лучше ли завершить работу и уехать со всеми документами на руках? Так уж ли важно, чтобы Виктор узнал о трагедии прямо сейчас?

В коридоре по паркету зацокали коготки. Назар торопилась к лестнице. Директор бочком вышел из кабинета и запер дверь. Он все делал так вальяжно. Шагая по коридору, он водил тростью по плинтусу и зевал. На лестничной площадке облокотился на балюстраду. Мне показалось, что он меня заметил. Но тут Назар заскулила где-то внизу, и он резко повернулся на звук.

– Ах, вот ты где, – сказал он. – Мы же договорились, что ты не будешь больше так делать. – Он скрылся из виду, но до меня еще долетал его голос: – Иди, разбойница, пока я на тебя не наступил.

Немного подождав, я вышла из комнаты. В косых лучах света из окна мельтешили пылинки. Я пробежала через них, как ребенок – через струю поливалки. Ступать я старалась как можно тише, не сбавляя при этом темпа, но мне чудилось, будто каждый шаг отдается на втором этаже. Наконец я добралась до двери в кабинет. Медный ключ не подошел. Второй встал в замочную скважину как влитой и с легкостью повернулся.

К моему удивлению, портьеры были задернуты. Воняло невытряхнутой пепельницей – специфический горький запах. Эта комната была одной из самых больших в особняке и самой богато убранной. Два зеленых диванчика с бархатной обивкой стояли друг против друга, будто для словесного турнира, на стенах висели хрустальные бра. Немало места занимал антикварный стол вишневого дерева. Обои были яркие, в цветочек, пол устилали роскошные ковры с лабиринтами узоров, по углам (непонятно зачем) расставлены мягкие бежевые кресла. На маленьком столике красовался серебряный поднос, где на серебряных блюдцах стояли стаканчики для чая с серебряной каемкой. Кожаный подголовник на директорском кресле был потертый и продавленный. (Много сезонов назад, когда мне показали эту комнату во время ознакомительной экскурсии по усадьбе, директор с гордостью объявил, что необычное чугунное пресс-папье в виде чайки, покоившееся у него на столе, некогда принадлежало его любимому писателю: “Меня заверили, что Гюрпынар придавливал им свои рукописи. Фотографическое подтверждение имеется, не сомневайтесь”. Еще несколько дней назад, когда мы вчетвером сидели на этих самых зеленых диванчиках и слушали о мальчике по фамилии Фуллертон, пресс-папье было на месте. Кажется, с тех пор прошла целая вечность. А пресс-папье куда-то исчезло.) Я спохватилась, что трачу время впустую, глазея по сторонам. Но комната была такой роскошной по сравнению с моей мастерской, что так и подмывало вздремнуть на мягких подушках. Все тело ныло от усталости. Мозг превратился в отбивную.

Позади стола располагался комод из тика. А на комоде – единственный в Портмантле телефон. Золотая подставка была украшена тонкой резьбой. Я сняла с рычага тяжелую нефритовую трубку и поднесла ее к уху.

Послышалось голубиное воркование. Линия работала.

Я набрала “ноль”, чтобы связаться с оператором. Секунду-другую ничего не происходило. Потом все звуки в трубке оборвались. Я попробовала еще раз, но безуспешно. “Ноль” для связи с оператором. Это я точно помнила. Или его поменяли на “сто”? Я набрала “сто”.

– Оператор, слушаю вас.

Я была уверена, что мне ответят по-турецки.

– Алло? Чем я могу вам помочь?

Должно быть, я попала на международную линию.

– Мне нужно заказать разговор с Лондоном, – выпалила я.

– Говорите громче, пожалуйста. Вас плохо слышно.

– Извините, громче не могу. – Как можно отчетливее я прошептала: – Мне нужно – заказать – разговор – с Лондоном.

– Вы знаете номер?

– Только фамилию и адрес.

– Записываю.

– Йеил. – Я продиктовала фамилию по буквам, и телефонистка повторила ее вслух. – Зовут Виктор. Он врач, если вам это поможет. – Сообщив адрес, я прибавила: – Пожалуйста, быстрее.

– Сейчас я вас соединю. Одну секунду.

Трель, трель, пронзительная трель… А потом…

“Здравствуйте, вы позвонили в контору доктора Йеила и доктора Флейшмана на Харли-стрит. – Голос мужской, но не Виктора, очень напряженный. – Мы работаем с десяти утра до семи вечера, с понедельника по четверг. Если вы желаете записаться на прием, назовите свою фамилию и номер, по которому с вами можно связаться. Ждите звукового сигнала и говорите как можно разборчивее. Спасибо”.

– Да… У меня срочное сообщение для доктора Йеила, – начала я. – Мне нужно с ним…

Длинный гудок прямо в ухо.

– Алло? Меня слышно?

Шипящее потрескивание.

Я начала заново:

– У меня срочное сообщение для доктора Йеила. Боюсь, у меня очень печальные новости о его сыне. – Я помедлила, вертя фразы в уме. – Дело в том, что Джонатан погиб. Это произошло вчера утром. – Какие холодные, бесповоротные слова. – Мне очень жаль, что пришлось сообщать это вот так, по телефону. И что эта роль выпала мне. Я очень соболезную… Это Элспет Конрой, доктор Йеил меня знает. Это я, Виктор. Как ужасно говорить это машине. Наверное, у вас там еще рано. У нас тоже. Едва рассвело… Виктор, я очень тебе сочувствую. Я просто обязана была тебе рассказать. Бедная Аманда, должно быть, места себе не находит. Но мы ничего не могли сделать. Он утопился – это все сны. Они превратили его жизнь в ад, но он… Он не страдал… Не могу сказать точно, где я. Ты хорошо знаешь Стамбул? Если ты сядешь на паром до Хейбелиады… (Еще один длинный гудок.) Виктор, ты там?

Связь оборвалась. Я снова и снова нажимала на рычаг, но на том конце провода никого не было, лишь тихий гул. Я повесила трубку. Придется звонить еще раз, но когда? Директор почти не вылезал из кабинета. Свой единственный шанс я упустила.

Пора уходить.

Дверь была где-то очень далеко. Бежать я не могла. В груди все сжалось. Я повернула ручку, выглянула в коридор. Яркий свет. Все чисто. Выйдя из кабинета, я долго возилась с замком. Медный ключ – прежде такой юркий – больше не подходил. И тут я вспомнила: серебряный ключ, серебряный. Заперев дверь, я побежала к лестнице. Вдруг кто-то показался на нижних ступенях. Я схватилась за деревянную рейку на стене. Подошвы пискнули о паркет. Я чуть не сшибла картину, она закачалась, но не упала.

Гюльджан несла директору завтрак на подносе: апельсиновый сок, ломтики поджаренного хлеба и два вареных яйца. Когда она заметила меня, ее руки дрогнули. Сок в стакане всколыхнулся. Мы молча уставились друг на друга. Глаза у нее стали огромными, как у кролика, забегали, заморгали. Я сложила ладони вместе и одними губами произнесла: “Пожалуйста!” Она выдохнула и мрачно кивнула. Я прошла мимо и спустилась по лестнице, чувствуя, будто в животе у меня развели костер и плеснули туда скипидара.

* * *

Завтрак стал третьим по счету приемом пищи, который я пропустила, и ближе к полудню в мастерскую постучалась Маккинни. Она вызволила меня из самых темных глубин сна – из кошмара, какие рождаются от изнурения, вырывают с корнем твои страхи и трясут ими над тобой, посыпая землей твою душу. Лавка мясника, пол в крови, ведро со шваброй – я бы многое отдала, чтобы никогда больше этого не видеть.

– Нелл, скоро обед. Ты там? (Ставни все еще были закрыты, шторы прибиты к оконной раме. На двери торчали полоски клейкой ленты.) Я захожу.

Она толкнула дверь.

Я лежала на диване под грудой одеял. Утром у меня не было сил топить печку, и я дрожала, пока не провалилась в сон.

Мак смерила меня взглядом.

– У тебя есть кровать. Рекомендую попробовать. – Затем, при виде беспорядка в комнате: – Господи! Ты снова пишешь?

– Я потрясена не меньше твоего. – Я села в постели и сонно огляделась. Прислоненная к стене картина была завешена простыней. – Но я еще не закончила.

Мак набрала воды в графин.

– Мы думали, ты нас игнорируешь, а ты, оказывается, вот куда пропала. Мне даже в голову не пришло… Ну, ты понимаешь. – Чистые чашки закончились, и она протянула мне графин. Я жадно припала губами к горлышку, вода потекла по подбородку и на рубашку. – Так что это было, – продолжала она, – удар молнии или случайность?

– Не знаю. И то и другое.

– Если к тебе и правда вернулась муза, не прячь ее. Нам всем нужна ее компания. – Мак принялась разглядывать потолок. – Где она? Можно позаимствовать ее на денек? Клянусь, я верну.

– А как же твое “ах, спасибо, сэр”, “я мигом допишу пьесу, сэр”?

Она скрестила руки на груди:

– Не помню, чтобы я так пресмыкалась. – Подвинув мои ноги, она села на диван. – И, похоже, ты все равно меня опередишь. Как скоро мы увидим твою фамилию на доске объявлений?

Я пожала плечами.

– Мне нужна еще одна ночь. Может, две.

– Всего-то? Ух ты. Это уже серьезно. – Она приподняла брови. – Тогда записывайся на прием к директору. Пусть займется твоими бумагами.

– Все не так просто.

– А что тут сложного? Подойди к нему и скажи.

Она похлопала меня по ноге и улыбнулась. На очках – жирные отпечатки пальцев. Какой смысл рассказывать ей о моем тайном звонке? Чем меньше ей будет известно, тем меньше вероятность, что ее заподозрят в соучастии.

– Я всегда знала, что ты справишься первой, – сказала она. – Петтифер, бедняга, будет раздавлен. Думаю, даже Кью прольет скупую слезу. При тебе он, конечно, плакать не будет. Надо же сохранить лицо. А меня… – она сжала мою ногу, – меня придется отрезать от тебя пилой. – Мы обе рассмеялись. Я ощутила радость напополам с унынием. И тут Мак пришла в голову какая-то идея. У нее загорелись глаза. – Можешь для меня кое-что сделать, когда вернешься в отчизну?

– Конечно, – ответила я. – Все что хочешь.

– Передашь моим деткам письмо?

– Без него за ворота не выйду.

– Только они могли переехать. Укажи на всякий случай на конверте свой адрес.

– Считай, что дело сделано. Если понадобится, вручу им его самолично.

Она поцеловала мою руку.

– Ты чудесный друг, Нелл, ты это знаешь? Я никогда не сомневалась, что ты отсюда выберешься. – Она заметила белую краску, засохшую у меня на ногтях, и стала разглядывать мои руки. – Смотри, как ты исхудала. Хоть пообедай по-человечески.

– Я подумаю.

– Впереди долгая дорога и все такое. Нужно набраться сил.

– Я в порядке.

– Пообещай, что поешь. Тарелка риса, немного фруктов, о большем я не прошу.

– Проголодаюсь – поем, Мак. Не волнуйся.

Я пошла в ванную и включила душ. Рубашка для рисования пропахла какой-то гадостью. Поджидая, пока нагреется вода, я сняла грязную одежду, накинула халат и вернулась в комнату. Мак уже затопила печку и стояла у рабочего стола с комиксом Джонатана в руках.

– Твое? – спросила она. – Ну и мрак.

– Это Фуллертон нарисовал.

– Ты шутишь! – Она уселась с комиксом на диван и закинула ноги на стул. – Ты же говорила, он музыкант.

– Мы так думали.

– Я ничего не думала.

– Ладно, я так думала.

Мак рассеянно кивнула.

– Диалоги у него хромают, – сказала она, – зато какой накал страстей! А рисунки – просто нечто. Это точно его работа?

– Я нашла комиксы у него в мастерской.

– Это еще ничего не доказывает.

– Просто поверь мне на слово.

– Ага… – С головой уйдя в первый номер, она даже не заметила, что я уклоняюсь от ответов. – Иди мойся. Я как раз дошла до старухи в норковой шубе. Чувствую, дальше будет только страшнее.

Освежившись и окончательно проснувшись, я все ей рассказала. О моей связи с семьей мальчика, о переводах Куикмена, о том, чем оказались тексты на карточках. При помощи куранта я показала ей имя “Джо Натаниел” на титульном листе и ряды цветных точек, из которых состояли изображения. Мак завороженно ахнула. В общих чертах – не называя имен – я рассказала про заказ, с которым у меня возникло столько трудностей, и как цветные точки подсказали новый подход.

– Никаких тебе молний, – подытожила я. – Скорее, очень медленное землетрясение.

Мак слушала внимательно, с интересом и сочувствием, будто по указке невидимого режиссера. Но отвечала только в прошедшем времени. “Раньше со мной такое постоянно случалось”, – говорила она. “Ты не поверишь, сколько раз я вот так выбиралась из тупиков”, – говорила она. “Я так быстро работала”, – говорила она. Я отвечала, что буду ждать ее в Лондоне, что двери моего дома всегда для нее открыты, что я буду ходить на все ее пьесы, где бы их ни ставили, – дежурные фразы, которые мы говорим друзьям, втайне опасаясь, что наша близость не выдержит разлуки.

* * *

При виде Ардака на раздаче в столовой, шлепавшего в тарелки огромные шматы мусаки, гости приходили в замешательство, а работал он так медленно, что очередь растянулась до самых дверей. Стоя в хвосте, я слышала, как мои соседи сплетничают на ломаном английском о том, что же случилось с Гюльджан. Мак болтала с Линдо по-испански, и я старалась на них не смотреть. Кью и Тиф с салфетками за воротниками сидели за нашим обычным столом, перед ними высились горы отвратительной стряпни, к которой они почти не притрагивались.

Когда я подошла к прилавку, Ардак, грозно сопя, выхватил тарелку из моей руки и плюхнул туда столько бурой кашицы, что потекло через край. Я потянулась за тарелкой, но он придержал ее и хмуро на меня посмотрел.

– Что это было? – спросила Маккинни, когда мы отошли. – Ты забыла сказать спасибо?

Я решила помалкивать, но за нашим столом Петтифер уже вовсю строил теории насчет отсутствия Гюльджан. Подвинувшись, чтобы Мак могла сесть, он сказал:

– Тут что-то неладное, Кью, иначе на раздаче стоял бы старик. По-моему, ее выперли, а Эндер сейчас там, наверху, толкает речь в ее защиту.

– Меня всегда поражало, – сказала Мак, – как быстро ты сочиняешь эти свои сказки. Бедняжка, наверное, подхватила кишечный грипп и решила не заражать нашу еду.

– Надеюсь, ты права. – Он повозюкал ложкой в кашице у себя в тарелке. – Эта размазня мне уже в горло не лезет.

– Линдо сегодня слышал, как кого-то тошнит, – сказала Мак. – Хоть бы ничего серьезного.

Тиф задумался.

– Может, утренняя тошнота.

– Господи, Тиф, закрой ты варежку наконец, – не выдержал Куикмен.

– Почему меня никто не слушает, а Линдо у нас такой авторитет?

– Мы не виноваты, что в его словах больше здравого смысла, – сказала Мак.

– Можно хотя бы его не цитировать? Тоже мне испанский оракул.

У меня кончилось терпение.

– А можно хоть раз в жизни всем помолчать? Как вам такая мысль? – Я позволяла им строить догадки, потому что их заблуждения были мне только на руку. Но бросать тень на репутацию Гюльджан – это уже слишком. Она не сделала ничего плохого, только не вовремя принесла директорский завтрак, и, даже если она меня выдала, я не собиралась ее винить. – У меня от вас голова кругом.

Я отодвинула тарелку.

– Ты обещала поесть, – сказала Мак.

– Извини. Это совершенно несъедобно.

– На прилавке есть хлеб и йогурт. Их даже Ардак не испортит.

– Поем на ужине.

– Я знала, что ты найдешь отговорку.

– Что случилось? – спросил Кью.

– Все прекрасно, – с улыбкой ответила я.

На самом деле, как только я заметила, что Гюльджан нет, у меня участился пульс. Я боялась, что в любую минуту в столовую войдет директор и хлопнет в ладоши: “Не прерывайте трапезу. Нелл хочет кое-что нам рассказать…”

Но ничего подобного не произошло. Мак наклонилась к Тифу и шепнула:

– Нелл уезжает.

– Что?

– Она снова пишет. Я только что была у нее в мастерской. Еще пара дней – и она закончит.

– Мак, не надо, – сказала я.

– Да ладно тебе, я тобой горжусь. – Бросив взгляд на Кью, она продолжила: – У нее в комнате холст размером с рекламный щит. Если вежливо попросим, может, она нам покажет.

– Серьезно? – спросил Кью.

– Это правда, что я снова пишу, – сказала я. – А насчет показать не знаю.

– Это же замечательно!

– Посмотрим. Картина еще не закончена.

– А когда закончишь, дашь нам взглянуть? – спросила Мак.

– Может быть. Наверное. Я пока не решила.

Громыхнув посудой, Петтифер встал из-за стола:

– Прошу прощения. Я отказываюсь есть эту бурду. Пойду посмотрю, что там еще.

Он взял тарелку и припустил в сторону кухни – я и не подозревала, что он может так быстро перебирать ногами. На рубашке у него проступили темные полоски пота. Розовая лысина на макушке воспаленно поблескивала.

– Какая муха его укусила? – удивилась Мак.

– Ты бы полегче с его эго, – сказал Куикмен. – Стоило ему свыкнуться с мыслью о твоем отъезде, как вдруг оказывается, что он отменяется, хотя я так и не понял почему, а уезжает у нас теперь Нелл. Трудно это – так много радоваться за других.

Мак тихо рассмеялась.

– Я же тебе говорила: пьеса еще не готова. Тысяча неувязок в сюжете. Сам знаешь, как это бывает.

– Ах да, припоминаю. Неувязки. Попечительский совет неплохо их исправляет.

Мак ухмыльнулась.

– Что ж, не забывайте нас с Тифом, когда окажетесь дома. – Куикмен достал трубку из кармана. – Потому что выберемся мы отсюда только в одном случае: если кто-то приедет за нашим прахом. А это, уж поверьте, далеко не так романтично, как звучит.

* * *

Грибы были слишком сырыми, чтобы их измельчать. Провисев целый день рядом с бойлером, они посветлели и скукожились, но влаги в них оставалось еще много. И все же, когда стемнело, я вытащила из чулана две самые сухие гирлянды и сняла с них кусочки грибов. Я решила приготовить хотя бы небольшую порцию краски. Один из образцов на стене был получен на ранней стадии моих поисков, когда я использовала куда более влажные грибы. Это было в первые несколько ночей, когда я увлеченно экспериментировала с рецептурами эмульсий и паст. Получившуюся густую светящуюся краску я и хотела воспроизвести. Труднее всего оказалось разобрать собственный почерк на квадратике холста – семерки смахивали на единицы, девятки легко было спутать с восьмерками. Хорошо, что отец воспитал во мне привычку сохранять все рабочие записи. “Не выбрасывай обрывки и обломки, – говорил он, когда я приходила посмотреть, как он чинит ножку стула или устанавливает новый сифон под кухонной раковиной. – Однажды хлам, который ты выкинула за ненадобностью, окажется незаменим”.

Перетерев непросохшие грибы в ступке, я получила вязкую голубую пасту. Масла я добавила немного, следуя указанным пропорциям, затем долго работала курантом. Смесь становилась все более податливой и в конце концов приобрела консистенцию топленых сливок. Моим первым порывом было разбавить ее скипидаром, но я остановила себя, зная, что второй попытки не будет.

Краска светилась ярко – хороший знак. И тон получился как раз таким насыщенным, как нужно. Захватывалась она плохо, падая с кисти мелкими комками на подставленную ладонь, но на холст ложилась легко. Поверхность получалась гладкой и непрозрачной, с волшебным отливом. Новый пигмент не только не испортил картину, но сделал ее лучше, чем я могла себе представить.

Я писала теми же плавными, широкими движениями, и хотя к концу каждой дуги от кисточки разлетались брызги, в начале она легко скользила по полотну; я могла работать с краской, точно скульптор, создавать разнообразные текстуры, выступы и углубления, водя щетинками кисти по холсту или вдавливая их в его поверхность.

Два других круга, уже подсохшие, сияли и слегка подрагивали. Третий, самый плотный и густой, пересекался со вторым, порождая эффект, какого я еще не наблюдала с обычными красками, – боль, которую можно увидеть и почувствовать, будто она заключена не только в материи, но и во мне самой. Я создала простую вещь, в которой было столько грусти, столько чистоты, что один ее вид пробудил во мне скорбь. Слезы катились по щекам, и я не успевала утирать их, они шлепались на стол, текли по шее. Я чуть не падала от усталости и облегчения. На полотне в бездне сияли голубые круги, и по мере того, как взгляд продвигался слева направо, цвет их становился все интенсивнее. Абстракция запутанной истины. Способ ее постичь. Я назову полотно “Эклиптика”. Хотя бы этой работой я не пожертвую. Хоть что-то подлинное я привнесу в этот мир.

4

За мной послали Эндера. Должно быть, он следил за домиком, высматривая признаки движения, потому что стоило затопить печку, и он тут же замолотил в дверь. Я была в халате и готовилась принять душ. Старик не стал ждать, пока ему откроют. Дверь с треском распахнулась, и, впустив в комнату яркий полуденный свет, он переступил через порог и сорвал с притолоки клейкую ленту, висевшую там, как серпантин после вечеринки. Увидев, что я в одном халате, он не извинился, а просто отвернулся и прикрыл глаза рукой.

– Директор просит с вами поговорить, – сказал он. – Я должен сделать точно, чтобы вы пришли. Вы идете сейчас, окей?

– Дайте мне пару минут, – твердо сказала я. – Мне нужно одеться.

Закрывшись в ванной со стопкой чистой одежды, я долго отмывалась над раковиной. В морщинки вокруг глаз въелась белая краска. Челка была жирная и липкая. Когда я закончила, вся раковина была в грязи.

Эндер по-прежнему стоял на пороге. Бросив на меня возмущенный взгляд, он убрал в карман жилетки часы.

– Вы слишком опоздали на обед, – сказал он. – Но есть салеп, айран и фрукты, если хочите.

Я помотала головой.

Он указал на завешенный холст у стены и приподнял бровь:

– Вы работайте?

– Работала. Там холодно?

– Извините?

– Куртку надевать?

– Нет. Там солнце, много солнца.

Я надела куртку. Эндер хмыкнул.

– Давайте уже покончим с этим, – сказала я.

Старик повел меня по петляющей бетонной дорожке, вместо того чтобы срезать путь по траве. Он шел на шаг впереди и постоянно оглядывался, будто проверяя, можно ли до меня дотянуться. Сзади его седые волосы казались невероятно густыми. Серебристые поросли торчали из длинных ушей, чуть ли не сверкая на солнце. Он прихрамывал и, похоже, страдал от боли в ноге. Когда мы поднялись на веранду, он открыл передо мной дверь. И вот уже я вела его, а не он меня, через вестибюль и вверх по лестнице. На втором этаже стояли Крозье и Глак. Они тихо поздоровались со мной и отсалютовали чашками с кофе. Впервые в жизни я была рада их видеть. Я одарила их улыбкой и сказала: “Добрый день”. У Глака от изумления слова застряли в горле.

– Ага, да… – сказал он. – Добрый.

Шумно сопя, старик шел за мной следом. Мы преодолели еще два марша, ступая по мягкому ковру (интересно, сколько гостей уже прошло этой тропой позора?), и быстро зашагали по коридору.

– Вы ждать, – сказал он и трижды постучал.

Дверь резко отворилась, и в проеме показался Ардак. Он кивнул старику, а на меня даже не взглянул. Они обменялись парой слов по-турецки, затем Ардак протиснулся мимо нас в коридор и направился к лестнице. Мы прошли в кабинет. Директор стоял у камина, над тележкой с напитками, и смешивал себе коктейль.

– Прошу вас, садитесь, Нелл, – он махнул рукой в сторону диванчиков. – Я готовлю “Полуденную передышку”, как я ее называю. Не желаете? Это всего-навсего лимонный сок с капелькой гренадина, колотым льдом и гранатовыми зернами. Со свежей мятой еще вкуснее, но у меня ее нет.

– Спасибо, я не буду.

– Много теряете.

Старик закрыл дверь и загородил ее собой, как тюремный надзиратель. Сев на диван, я заметила Гюльджан в кресле возле письменного стола, до этого ее заслоняла сухопарая фигура директора, но теперь мне удалось как следует ее разглядеть – она полулежала среди подушек, закинув голову и нервно теребя волосы. Она не смотрела на меня. На меня никто не смотрел, одна только Назар, нежившаяся в горячей полоске света под окном, подняла морду и встретила мой взгляд. Она подошла ко мне погладиться и улеглась у моих ног. Директор опустился на диванчик напротив моего и помешал соломинкой лед в стакане.

– Я обеспокоен, Нелл, – сказал он. – Никогда не думал, что придется вызывать вас для такого разговора, и вот мы здесь. Ужасное разочарование. – Он сделал большой глоток и сладко причмокнул. – Ваш бесстрастный вид – знак того, что вы понимаете, о чем я?

– Не следует полагаться на знаки, – ответила я. – Мне сказали, вы хотите поговорить со мной, вот я и пришла.

Директор поджал губы и кивнул – чему, я так и не поняла.

– Хорошо, – сказал он. – Тогда давайте обсудим факты. Onus probandi…[54] – Подавшись вперед, он поставил стакан на причудливый стеклянный столик. Затем, не меняя позы, вытащил из нагрудного кармана два ключа, медный и серебряный, и брякнул ими об стол. – Вчера во время ужина Эндер обнаружил это в ваших вещах. Прошу прощения за вторжение, но то были особые обстоятельства.

Назар опустила голову на мои стопы и заскулила. Сердце бешено стучало и никак не желало утихомириться. Я решила ничего не отвечать.

– Разумеется, нет нужды говорить вам, откуда они пропали и какие двери открывают…

Молчание – лучшая стратегия. Пока не предъявят неопровержимых доказательств.

– Прибавьте к этому сведения, которые я вчера получил от Гюльджан, – продолжал он. – Не вините ее, она так расстроилась из-за случившегося, что даже захворала. На кону была ее работа, поэтому вполне естественно, что она пришла ко мне. И наконец… – Он прервался и потянулся за подставкой для запотевшего стакана. – Не будем забывать о телефонной трубке. Вчера вечером я обнаружил, что она неровно лежит на рычаге, и долго не мог понять, как так вышло. Из-за проблем со зрением я должен тщательно следить за подобными мелочами, а если трубка будет сдвинута, никто не сможет до нас дозвониться, что чревато серьезными последствиями. Впрочем, вам и так все это известно.

Откинувшись на спинку дивана, он положил ногу на ногу. Я постаралась придать себе невозмутимый вид.

– Я даже не знала, что у вас есть телефон.

– Нелл, прошу вас. Вы не раз бывали в этом кабинете. Вы его видели. Вы его слышали. Я упоминал о нем. Этот разговор и так весьма неловкий, не будем все усложнять. – Он взглянул на собаку и слегка нахмурился. Она не двинулась с места. – Я связался с телефонной компанией. Мне пришлют список всех исходящих звонков. Разумеется, на это уйдет время, но завтра список будет у меня. И если я узнаю, что вы пользовались этой линией и сообщили кому-то о нашем местоположении… Это будет считаться серьезным нарушением, весьма серьезным.

– Серьезным нарушением чего?

Он сверкнул глазами.

– Фундаментальных принципов Портмантла. Нашего кодекса чести. Права на анонимность каждого художника, который живет или когда-либо жил под этой крышей. Уверяю вас, попечители так этого не оставят.

Меня охватила та же холодная беспомощность, какую я почувствовала в художественной школе, когда от меня потребовали обосновать перед членами правления, почему я выбрала для полотна “Просители” такой “профанный” сюжет. Я не уступила тогда, не уступлю и теперь.

– Что ж, посмотрим, что покажут записи. Поверьте, я не разговаривала ни с единой душой.

Чисто технически так и было: я попала на автоответчик.

– Какая досада… Я так надеялся, что вы не станете гнуть эту линию, – сказал директор, закинув руку на спинку дивана. – Вне зависимости от того, что покажут записи, вы все равно нарушили правила, вломившись в мой кабинет. Поэтому я вижу для вас только два варианта развития событий. Первый: вы остаетесь с нами, работаете, возвращаетесь в привычную колею. Стараетесь примириться с трагедией и обрести то чувство цели, за которым сюда приехали. Все как прежде.

Он помедлил, чтобы я осознала, сколь прискорбно мое положение. Я не верила ни единому его слову.

– В случае вашего отказа я буду вынужден принять более строгие меры.

И снова он сделал паузу, будто ожидая ответа. Я скрестила руки на груди.

– Это означает, что вас проводят за ворота без документов, – пояснил он. – Вам не помогут вернуться на родину и не окажут покровительства. Все ваши работы останутся у нас, и вы лишитесь любой защиты, какую вам предоставили бы в иных обстоятельствах. Мы полностью отречемся от вас. И кто знает? Быть может, вас арестуют за вторжение в частные владения. У нас есть хорошие друзья в местной полиции. Насколько я понимаю, здесь с этим строго. Я достаточно ясно выражаюсь?

Он потянулся за стаканом и сделал глоток. Взяв себя в руки, я ответила:

– А если я уже завершила работу? Что тогда?

– Я слышал, ваши труды не особенно плодотворны.

Директор бросил взгляд поверх моей головы – должно быть, обращался к Эндеру за разъяснениями.

– Вы слышали. – Я гневно уставилась на него. – Между прочим, ночью я дописала свое панно. Я закончила. И сегодня собиралась поговорить с вами насчет отъезда.

Директор хмыкнул. Мои слова его развеселили. Он прихлебнул “Полуденной передышки”.

– Очень рад за вас, Нелл, но это ничего не меняет. Я не могу отпустить вас, вы угроза для всего прибежища.

– То есть я должна оставаться здесь, пока меня не бросят в море?

– Не совсем. – Он покрутил лед в стакане. – Я надеюсь, что со временем вы осознаете всю ценность Портмантла. У вас здесь трое друзей, которыми вы пренебрегли, поспешив воспользоваться моим телефоном. Что станет с ними и их творчеством, если вы продолжите разбалтывать наши секреты? Вы ставите под удар не только себя. – Он осушил стакан, и кровавая капелька гренадина повисла у него на носу. – Тут всегда можно найти чем себя занять. Спросите Эндера. Он каждый день пишет сестре в Армению, и перед отправкой все его письма попадают ко мне на стол. Сколько в них вымысла! Вы не поверите, какие истории он сочиняет, какие свершения себе приписывает. Но спросите его, доволен ли он тем, что имеет, или предпочтет альтернативу, и он вам ответит.

Я оглянулась на старика. Одна рука на дверном наличнике, вторая – на поясе, взгляд блуждает по узорчатому ковру. Он слушал нас с полным равнодушием, делая вид, что не понимает ни слова.

– На что соглашается Эндер, это его дело, – сказала я. – А я не позволю себя цензурировать.

– Нам всем нужен Портмантл, пусть и по разным причинам. – Директор промокнул нос платком. – Гюльджан так расстроилась, потому что многим пожертвовала ради этой работы. От нее зависят другие люди. Ардак тоже дорожит своим местом – как и все мы. В прибежище свой кодекс чести, и вы показали, насколько вы его цените. Как я уже говорил, мы все страшно разочарованы. – Он подозвал старика – два манящих движения ладони. – Эндер отведет вас обратно. До ужина у вас есть время подумать. Но, как вы понимаете, выбора как такового у вас нет.

* * *

Эндер не отходил от меня всю дорогу. Вместе мы прошли по пустому коридору, спустились по лестнице и медленно побрели по залитым солнцем дорожкам к моему домику. Я чувствовала себя старым зверем, которого поймали при попытке сбежать из зоопарка и торжественно ведут обратно в вольер в назидание остальным. Четко выверенная близость Эндера угнетала. Я пыталась отвлечься на благодать неба и красоту пейзажа – на соседние острова в хвойной зелени, на море в меловых следах от паромов, на домики Хейбелиады, что сгрудились далеко внизу и готовились приютить дачников на лето. Но виды, раньше внушавшие благоговение, теперь вызывали тревогу.

Старик довел меня до двери.

– Когда звенят на ужин, я за вами прийти.

– Отныне так и будет? – спросила я.

Он смотрел на меня отсутствующим взглядом.

– Под конвоем на завтрак, обед и ужин? Мне это уже порядком надоело.

– Звенят, и я прийти.

– Ладно. Только впредь стучите и ждите снаружи, как все остальные.

Я зашла внутрь, а он направился к особняку прямиком по траве.

В мастерской было темно, но я не подняла шторы и не открыла ставни. Наружное тепло еще не просочилось в дом, и ступать по полу в чулках было холодно. Топить печку я не стала. Рухнула на кровать и уткнулась носом в грязный матрас. Простыни на нем не было, я сняла ее, чтобы завесить картину, и голый матрас источал мускусный запах – тельный душок сотни бессонных ночей, моих и чужих. Мне хотелось подняться, но я лежала неподвижно, чувствуя щекой пружины, лежала, пока холод не начал покусывать лицо. Может, проваляться так до конца жизни? Я представила, как коротаю дни в этом домике безо всякой цели, – нет, уж лучше сразу броситься на камни. Мальчика не найдут, картину тоже. Но если уйти сейчас, если срезать холст с подрамника, я смогу взять его с собой. Я сбегу еще до ужина, окольными путями, и попытаюсь попасть домой. И пусть у меня не будет документов, зато со мной будет моя работа. Со мной будет правда. Эта мысль меня приободрила.

Я кинулась в ванную и вытащила из коробочки для кольца жетоны и перстень с опалом.

Затем достала из чулана оставшиеся гирлянды. Грибы соскользнули с бечевки, поддавшись моим пальцам. Я завернула их в фольгу и обмотала клейкой лентой, чтобы внутрь не проникал свет. На нижней полке лежал мой старый чемодан. Сверток с грибами как раз поместился в наружное отделение. Вскоре я уже срывала вещи с вешалок, потрошила тумбочки и кидала на дно чемодана комиксы Фуллертона. Снимала образцы со стены, складывала стопками и, перевязав бечевкой, распихивала по всему чемодану. Расчищала место на бетонном полу, отодвигала столы к двери, расстилала простыню, чтобы полотно не испачкалось, и опускала на нее холст лицевой стороной вниз. Ползала с ножом в руках и срезала холст с подрамника, хирургически точными движениями отделяя ткань от дерева. Оттаскивала подрамник к стене – полый прямоугольник, громоздкий, но не тяжелый – и вновь смотрела на пустое полотно, вернувшись к тому, с чего начала.

Перевернув холст, я увидела едва заметный рельеф трех белых кругов. Волноваться о том, потрескается ли краска и высох ли последний круг, было некогда. Сворачивать холст четырех футов в ширину и вдвое больше в длину – задача не из легких, тем более что ни картонной трубки, ни даже скалки у меня не было. Протянув вдоль края холста бечевку и ухватившись за его концы, я загибала, загибала, загибала, пока ткань не поддалась. Я скатала холст в рулон и скрепила его по шву клейкой лентой – получилась огромная папироса с протянутой через нее бечевкой. Чтобы защитить картину от влаги, я обернула ее черным целлофаном и заматывала, заматывала, заматывала клейкой лентой. Затем сделала лямку, связав концы бечевки, и повесила рулон за спину, точно колчан со стрелами. Лямка вреза́лась в грудь, зато панно было готово к транспортировке. Оставалось надеяться, что бечевка не порвется.

* * *

По стеклу скользили силуэты сосен и кривые отражения фронтонов особняка. Сквозь них проступало лицо Петтифера поверх чертежного стола, и вид у него был мрачный. Он задумчиво смотрел на деревья, даже не замечая, что я спускаюсь по тропинке к его домику, и очнулся, лишь когда услышал мои торопливые шаги.

– Нелл? Какого черта?.. – Он отошел от окна и отодвинул щеколду на двери. – Ты что, уже уезжаешь?

– Тсс! – шикнула я, протискиваясь внутрь. – Закрой дверь.

– Что?

– Просто делай, что тебе говорят.

Он повиновался.

– Да-да, конечно. Не беспокойся, ты вовсе не отвлекла меня от работы. В конце концов, я же не…

– Тсс!

Я задернула занавески. На чертежном столе лежал одинокий рисунок: сводчатая дверь под козырьком с имитацией рыбьей чешуи.

– Я тут пытался изобрести новый тип навеса, – пояснил Тиф. – Из твердых материалов, но складной. Бессмысленная затея. Кстати, а в том, что мы стоим в темноте, есть какой-то смысл? Давай хотя бы лампу зажжем.

– Не надо.

– Что вообще происходит? Я уже начинаю потеть. – Он вытер лоб рукавом.

– Тиф, мне нужна твоя помощь. В очень важном деле.

– Конечно, – ответил он, посерьезнев. – В каком?

Ногами я ощущала жар от печки, стоявшей позади.

– Мне нельзя сейчас ходить в особняк, – сказала я. – Не спрашивай почему, просто поверь.

– Ладно. – Нотки нерешительности в голосе. – Хорошо.

– Мне нужно, чтобы ты привел сюда Мак. Если у нее что-то для меня есть, пускай приносит, так ей и скажи.

– Ты вся на нервах. Что стряслось?

– Пожалуйста, Тиф, просто сделай, как я прошу.

– Ладно, но я… – Он осекся. – А Кью? Его тоже привести?

– Да, если он там.

– Где еще ему быть?

– Иди же.

– Ладно, ладно, дай только обуться. – Он поспешно вытащил из-под кровати ботинки, надел их и неуклюже зашнуровал. Взявшись за дверную щеколду, он обернулся: – Ты хочешь, чтобы я бежал? В моей нынешней форме этот склон мне не одолеть.

– Плевать. Просто поторопись.

– Третья скорость – предел моих возможностей, – улыбнулся он. – Слушай, мне необязательно знать, что происходит или что там у тебя за спиной… – Он указал на запечатанный холст. – Но ты можешь пообещать, что у меня не будет неприятностей?

– Ничего с тобой не случится, – сказала я. – Это не ты им насолил.

Энергичный кивок.

– Ты как та симпатичная девчонка, заставлявшая меня воровать сладости из школьного буфета.

– Тиф, у меня нет времени ностальгировать.

– Так, мысли вслух. Мне закрыть дверь?

– Да. Поторопись. Приведи их.

Когда дверь открылась, в комнату ненадолго хлынул свет. В зазор между занавесками я наблюдала, как Петтифер ползет по склону, пока он не скрылся из виду. Он насвистывал бодренькую мелодию, которую я раньше не слышала. Я осталась одна в полумраке мастерской. Домик кишел тихими звуками: тик-так, тик-так воды в трубах где-то внутри стен, потрескиванье угля в печке, неугомонное пиликанье певчих птиц в лесу, крики чаек и ворон на крыше. Как тут расслабишься. У меня подергивались пальцы. Спина напряглась, точно натянутый трос. Мне хотелось сесть, но, не желая снимать свою ношу, я расхаживала по комнате.

На стене – эскизы и рисунки: варианты каменной кладки, фасады с причудливыми окнами и дверьми. На плечиках возле кровати – твидовые пиджаки, комод для хранения чертежей заставлен безделушками. Модель корабля, уже раскрашенная и покрытая лаком, стоит на комоде под стеклянным колпаком; сперва мне почудилось, будто на стекле сидит огромное насекомое, но, приглядевшись, я увидела, что это трещина, крест-накрест заклеенная пластырем. Я сняла колпак, чтобы получше разглядеть корабль. Он был так умело собран, что его наверняка можно было пускать по воде, а вот краску накладывали неряшливо и без фантазии. Сгустки лака виднелись на стыках и свисали с кормы. Казалось, модель смастерил взрослый, а доделывал ребенок. Когда я водрузила корабль на место, подставка сломалась, и отколовшийся кусочек упал в приоткрытый нижний ящик. Нагнувшись за ним, я заметила, что ящик забит чертежной бумагой с помятыми краями, и, не в силах себя остановить, вытянула верхний листок, ожидая увидеть эскиз фасада или план этажа – частичку гениального проекта собора. Но нет. Это был скорее набросок художника. Комната с ковровыми дорожками, плавные изгибы скамей, выложенных плиткой, мозаичные колонны; тощие карандашные женщины лежали на полотенцах лицом вниз, окунались в купель. Я узнала эту комнату с первого взгляда. Подпись гласила: “Кальдарий (предварит.)”. Я принялась рыться в ящиках; одна и та же сцена повторялась на всех рисунках, лишь мелкие детали были изменены или тонированы тушью разных оттенков. Кальдарий за кальдарием за кальдарием за… Я разорвала последний листок надвое и скомкала. В панике, бездумно, я распахнула дверцу печки и бросила его в огонь. На этом я не успокоилась. В ящиках было еще полно рисунков. Я собрала их в охапку и с трудом затолкала в топку, в комнату повалил густой дым. Во рту у меня пересохло, горло жгло. Когда стало нечем дышать, я выбежала во двор. Скорчившись на солнце – из домика валили клубы дыма, – я увидела, как Куикмен, Мак и Петтифер спускаются по склону. Заметив дым, они помчались со всех ног, поскальзываясь в грязи.

– Ты цела? Что случилось? – спросила Мак, подбежав ко мне.

Петтифер поспешил внутрь, бросив на ходу:

– Господь всемогущий, Нелл, что ты наделала? Психованная!

Из распахнутой дверцы печки вылетали опаленные клочки бумаги и, точно пылинки, плясали по комнате. Петтифер схватился за голову:

– Неужели… О господи, все! Она сожгла все. Это годы… годы моей жизни! Ты, блядь, больная! Что я тебе сделал?

Лицо у него побагровело, точно от удушья.

– Успокойся, – сказал Кью. – Наброски пострадали не все. Еще не все потеряно.

Он принялся собирать рисунки с пола, со стульев – отовсюду, куда они упали.

– Не надо меня успокаивать! Она просит позвать вас, я возвращаюсь и вижу это. – Тиф мерил шагами комнату. – Я… Я убью ее…

Маккинни схватила меня за руку:

– Что на тебя нашло?

Я скинула ее руку и зашла в домик.

– Нелл, – окликнула она меня. – Нелл.

Я вытащила чемодан из-под кровати.

Куикмен вытаращился на меня и скороговоркой заговорил:

– Не делай этого. Не уходи так. Это ничего не изменит. – Он шагнул вперед, вытянув руку, чтобы взять у меня чемодан. – Тиф будет в порядке. Правда, Тиф? Мы все будем в порядке. Главное – держаться вместе, тогда все будет в порядке. – Я позволила ему подобраться поближе. – Так, ладно. Присядь. Сейчас мы тут уберемся, хорошо? Все будет в порядке. Я тебе обещаю.

Я рванула к двери.

– Черт! – воскликнул Куикмен. – Она не слушает.

Мак попыталась преградить мне дорогу, но как-то нерешительно – когда я вылетела из двери, она вжалась в стенку, будто боялась обжечься, и, потянувшись к моему плечу, ухватилась за холст. Бечевка врезалась мне в горло, потом ее пальцы разжались.

– Нелл, подожди! Письмо! – Я остановилась посреди склона, и земля поползла у меня под ногами. Мак поспешила ко мне, в знак капитуляции подняв над головой квадратик бумаги. Я потянулась за ним, и осколки солнца вонзились мне в глаза. – Куда бы ты ни направлялась, не останавливайся, – сказала она, вкладывая конверт мне в ладонь. Ни тени разочарования в голосе. Одобрение. Благословение. Я сунула письмо в карман. – Не останавливайся, слышишь? Раз уж решила выбраться отсюда, беги и не оглядывайся.

Так я и сделала.

Я побежала вверх по склону – холст хлопает по ногам, чемодан в руке легкий, но неудобный. Перепрыгивая через корни деревьев, я добралась до дорожки и, даже не помахав на прощание Мак и остальным, припустила во весь опор так, что камни полетели из-под ног. Слева смазанным пятном пронесся домик мальчика, справа вырос особняк. Я не сбавляла темпа, планируя добежать до своей мастерской, а оттуда – через лес до утеса. Но, обогнув особняк, я увидела, что навстречу мне бежит Ардак с огнетушителем. Я оглянулась: над деревьями клубился темный дым. Заметив меня, Ардак резко затормозил и чуть не упал. Он разрывался между двумя катастрофами. Задыхаясь и размахивая руками, я пронеслась мимо. Секунду-другую он крутился, как флюгер на ветру, затем крикнул мне вслед: “Dur! Hey! Nereye gidiyorsun!”[55] Когда я обернулась снова, он уже гнался за мной, а огнетушитель покачивался в траве. Я бежала все медленнее. “Hey! Dur!” Чемодан оттягивал руку. С правого фланга через лужайку на меня несся Эндер. Я поняла, что с чемоданом мне от них не уйти. Я бросила его, и он кубарем покатился за мной следом. Бежать сразу стало легче. “Dur! Hey! Dur!” Миновав свой домик – и еще один, и еще, – я добралась до опушки леса, а погоня все не прекращалась. Кустарник царапал руки и лодыжки. Деревья смыкали ряды и расступались, а я искала глазами зарубки на стволах, но из-за тряски и сбитого дыхания ничего не могла разобрать. Если и дальше бежать в этом направлении, я окажусь на грибной поляне, но это слишком далеко – нужно взять левее. Старик настигал меня. Я не понимала, какие звуки его, а какие мои. Лес шелестел тяжелыми шагами, трескающимися ветками, задыхающимися ртами. Я не чувствовала своего тела. Оно было лишь движущейся оболочкой. И вдруг откуда ни возьмись кто-то выскочил мне наперерез, и я сбила его с ног. Мы упали, я перекатилась через него, заехав коленом ему по ребрам. Он схватил меня за ботинок, но я ускользнула.

В синяках и ссадинах, грязная и выдохшаяся, я помчалась дальше не оглядываясь. Деревья редели. Повеяло морем. Вскоре оно открылось взгляду. Я с трудом остановилась у края обрыва, шишки, земля и галька полетели вниз.

Скала была не отвесная. Крутая сверху, она переходила в галечный пляж, усыпанный валунами и омываемый Мраморным морем. Все пути к отступлению отрезаны. Либо вниз, либо назад.

– Dur!

Ардак стоял в нескольких шагах от меня. Эндер тоже. Их лица блестели от пота. Рубашки рваные, в пятнах крови. Старик был босой. В каждой руке он держал по башмаку.

– Куда вы можете идти? – выдавил он, хватая ртом воздух. – Зачем? Зачем бежать? – Он прочистил горло и сплюнул. – Все окей. Все окей. Вы стоять спокойно. – И они подобрались чуть ближе: ловцы собак в парке. Ардак прижимал ладонь к ребрам. – Куда вы можете идти? – повторил старик.

Назад нет смысла.

Только вниз.

Я метнулась влево.

– Ugh. Sen delisin[56].

Они не попытались меня перехватить. Я взглянула на поросший кривыми сосенками склон: можно спуститься по переплетению стволов. Я присела – холст согнулся, чиркнул по земле – и потянулась к ветке, нависшей над обрывом. Волны толкались в глыбы на берегу. Море шипело и бурлило. Я не знала, выдержит ли ветка мой вес. Но Ардак и старик уже надвигались. Повиснув на ветке, я нащупала ногами крошащиеся мшистые камни. Ветка за веткой, корень за корнем я сползала все ниже, пока деревья не кончились. Оставалось разжать пальцы и надеяться, что в скале попадутся удобные выступы. Подошвы сцепились с камнем, а потом я сорвалась.

Я поехала вниз, перекатываясь, кувыркаясь, плечо пронзил быстрый, жаркий укол боли. Я не падала, а скорее волочилась по склону, бесконечно долго, хотя произошло все в один миг. Когда я скатилась к подножию скалы, потрясенная, побитая, раненая, меня не отпускало ощущение, будто я не выжила, будто душа моя осталась где-то наверху. Затем хлынуло ликование. Невероятное облегчение. Жгучее, острое осознание боли в правом плече. Я была на грани обморока, но сердце бешено колотилось от адреналина и шока. И я знала, что надо встать, что старик с Ардаком с вершины утеса обшаривают глазами галечный пляж в поисках моего трупа. Вскоре они спустятся с лодкой на плечах. Они погрузят меня в лодку. И что тогда? Неужели я зря получила столько увечий? Я заставила себя подняться на ноги.

Пока я съезжала по склону, бечевка лопнула. В ужасе я стала оглядывать разбивающиеся о берег волны, скалы. При мысли, что холст потерялся, у меня подкосились ноги. Но потом я заметила его несколькими ярдами выше. Он застрял в торчавших среди камней сорняках. Верхний слой целлофана исполосован, клейкая лента потрепана по краям, но в целом свернутый холст почти не пострадал. Не то что я.

Я подняла голову – наверху ни Эндера, ни Ардака, никого. Только призрачный солнечный свет и деревья, упирающиеся в небо. Кроме шума моря, не слышно было ни звука. Каждое движение головы отзывалось все нарастающей болью. Похоже, я вывихнула или сломала плечо. Рука беспомощно болталась. Я побрела вдоль берега – как я полагала, на юг – и вскоре добралась до места, где волны тихо наползали на камни и на заборе из проволочной сетки висели таблички: Dikkat köpek var[57]. По-другому в бухту не попасть. Только вплавь.

Вода принимала меня шаг за шагом. Я думала, будет холоднее. Соль щипала ссадины. Я попыталась плыть с холстом, подняв его на вытянутой руке, но ноги быстро устали. Боль была такой бодрящей, такой неизбывной. Я обмотала бечевку вокруг запястья, и холст потянулся за мной, не всплывая, но и не утопая. Я понимала, что не смогу долго держать голову над водой, и брыкалась, пока не выбилась из сил. Вскоре течение подхватило меня, перевернуло меня, затянуло. Все происходило медленнее, чем я ожидала.

* * *

Очнувшись, я поняла, что лежу на гальке, ничком, в темноте. В горле пересохло, рот разинут. Секунду спустя меня вырвало морской водой. Глотнув воздуха, я рывком пришла в себя. Боль вернулась с удвоенной силой. Я поползла, опираясь на одну руку. Холст, привязанный к запястью, пропал; там, где была бечевка, кожу жгло. Было так темно, что я едва различала собственную руку. Свет исходил лишь от сияющей луны, из окон домов вдалеке и от горстки огоньков где-то в море. Я замерзла, с меня ручьями текла вода. Похоже, меня прибило к берегу в бухте. Вокруг расстилался пляж – подо мной хрустела галька с осколками ракушек и вынесенным на берег плавником. Ползая, я содрала кожу на коленках. Я молилась. Чтобы холст материализовался в потемках, чтобы я задела его рукой. Но он не появлялся. Я перевернулась на бок в надежде, что боль меня прикончит.

Ветер крепчал, кусал меня за уши, тормошил. С усилием поднявшись, я огляделась. Черный силуэт причала справа. По бокам от него лесистые склоны. Безупречный полумесяц берега. А сзади – я обернулась. Сзади бледная проселочная дорога. По ровной местности. Пошатываясь, я двинулась туда. Пришлось перешагивать через коряги и бетонные плиты. То, что я приняла за голый сосновый ствол, оказалось телефонным столбом. Я побрела в том направлении, куда уходили обвислые провода.

Вдоль обочины дороги тянулась стена. Пробираясь сквозь тьму, я скользила по ней рукой. Памятуя напутствие Маккинни, я не останавливалась. Боль в плече терпима, оплакивать картину рано. Утром я отправлюсь на поиски. Море не могло отнять у меня все.

Я ускорила шаг. Дорога вильнула вправо – на северо-восток? Ориентироваться было трудно. И тут из темноты выплыло низкое белое здание посреди пустого участка, огороженного проволочной сеткой. Подойдя поближе, я увидела пальмы со срезанными верхушками. Я увидела еще один причал – ступени, торжественно уходящие в воду. Я увидела сотню стульев и лежаков, составленных штабелями, и груду сложенных пляжных зонтов. Я увидела таксофон под козырьком возле забора, освещенный тусклой лампочкой. Плечо горело. Доковыляв до таксофона, я прислонилась к козырьку. Трубка была на месте. Провод не поврежден. Линия работала. Я набрала “сто” и стала ждать. Луна выглянула из-за облаков.

– Оператор, слушаю вас.

– Соедините меня с Виктором Йеилом. Дом сорок шесть по Харли-стрит, Лондон.

– Не подскажете номер?

– Я не знаю. Ищите сами.

– Грубить необязательно.

– Извините, я не хотела задеть ваши чувства. Пожалуйста, просто соедините.

– Хм!

Пронзительная трель. Рука отваливалась. Я дрожала от холода.

– Здравствуйте. Приемная доктора Флейшмана.

– Позовите Виктора Йеила, пожалуйста. Быстрее.

– Боюсь, сегодня вечером его нет. Сейчас принимает доктор Флейшман. По какому вопросу вы звоните?

Истошное блеянье в трубке. Аппарат просил денег. Бросив трубку болтаться на проводе, я стала рыться в карманах. И нашла жетон мальчика. Проскользнув в монетоприемник, он загромыхал где-то в недрах автомата. Но блеянье не прекращалось.

– Алло? Мисс?

– Пожалуйста, соедините меня с Виктором. Это насчет его сына. Я вчера зво…

– Алло? Меня слышно?

Три коротких гудка, и линия оборвалась. Я грохнула трубкой о рычаг, и она раскололась.

Я так замерзла, так устала, так измучилась от боли. Мне нужно было где-нибудь укрыться на ночь.

Выцветшая табличка на заборе гласила: Heybeliada plaji. Замка на калитке не было; я отодвинула щеколду. Когда я открыла дверцу, петли взвизгнули. Здание оказалось закрыто, на дверях цепь с замком. На окнах металлические ставни. Моих сил хватило лишь на то, чтобы доползти до стульев с лежаками. Я нечаянно задела гору лежаков, и, опрокинувшись, они повалили на землю зонты. Брезент сулил тепло и защиту. Мне захотелось в нем угнездиться. Я подползла к зонтам и улеглась под их прелыми складками, под их спицами, пружинами и стержнями. В просветах у меня над головой мерцали звезды-бриллианты, я стала никем и ничем.

* * *

Дневной свет, синий сквозь брезент. Влажный палаточный уют. Проснулась я еще более изнуренной, чем заснула. Неуемная боль в ключице, прострелы в ногах. Я лежала на бетоне с закрытыми глазами, считая секунды. Темнота почти забрала меня. Я почти позволила ей. Но тут неподалеку зацокали копыта и забряцала упряжь. Страх не давал мне потерять сознание. Заскрипели колеса, и послышался мягкий голос: “Воу, воу, ай”. Внезапно – второй голос, гораздо ближе, прямо у меня над головой. Я вздрогнула и затаила дыхание. Ноги шаркнули по земле – совсем близко. Человек говорил по-турецки: беседа вхолостую. Я почуяла запах дыма – а может, просто показалось. Ноги подобрались вплотную, и сверху началась возня. Шорохи и бормотание. Зонты, под которыми я лежала, убирали один за другим. Деваться было некуда. Я притихла, как мышка. Свет посерел. Меня обнаружили. По мне расползлась его тень. Руки уперты в бока. Во рту сигарета. Я села и сощурилась на него. На нем была голубая рубашка с нашивкой Polis. Он сказал что-то бессмысленное. Повторил погромче, размахивая руками. Я слишком медленно реагировала: он схватил меня за локоть и поднял на ноги. Лучше бы сразу пристрелил. Я заорала так громко, что с пальм разлетелись вороны. Все побелело.

Перед глазами – блестящий лошадиный зад. На козлах – мужчина в черном берете. Меня везли куда-то в открытой повозке, рядом сидел полицейский. Лошадь неспешно переступала копытами. Мы огибали вчерашнюю бухту, море находилось по левую руку, и можно было разглядеть запущенный пляж в утреннем свете. У причала на волнах покачивалась шлюпка. “Adiniz ne?”[58] – спросил полицейский. Я боязливо покосилась на него. Он предложил мне сигарету. Я помотала головой. “Anliyor musunuz?”[59] Он закинул руки на спинку сиденья. Копыта мерно постукивали. Я молчала. Разглядывала море. Мерно покачивающуюся шлюпку. Перевернутые швертботы на берегу. Деревья на дальнем склоне. И вдруг взгляд выхватил длинное черное пятно среди сора на пляже. Мой холст, все еще в целлофане. Море принесло его мне.

Я вскочила. И, хотя колеса повозки вращались довольно быстро, я выпрыгнула из нее на ходу. “Hayir! Hayir!”[60] – закричал полицейский. Стоило приземлиться, и боль разорвала меня надвое. Я рухнула посреди дороги и ударилась головой. Последнее, что я слышала, – как со скрипом затормозила повозка. И, пока я лежала, истекая кровью, все скорбные голоса, которые я так долго заглушала, вырвались наружу. Они велели мне оставаться там, где мне самое место, – в грязи.

* * *

Знакомый потолок – низкий, в крапинку. Я лежала в комнате со светло-бежевыми стенами, боль была приглушена, по трубке в тело поступала какая-то жидкость. Правая рука на перевязи, нестерпимая жажда. В углу – темноволосый мужчина в форме, белоснежной и отутюженной. На эполетах по три золотые звездочки, лицо расстроенное.

– Вы знаете, где находитесь? – спросил он, когда я пошевелилась.

Я покачала головой.

Я лежала на каталке. На мне тоже была форма – бледно-голубая.

– Вы в больничном крыле Военно-морской академии, – сказал он. – Вас доставила сюда полиция. (Я попыталась откашляться, но в горле совсем пересохло.) Вы желаете пить? – Он наполнил бумажный стаканчик водой из бака у стены и протянул его мне. – У вас перелом ключицы. Через месяц или два заживет. Рану на голове зашили. Думаю, шрама не останется. Я хочу сказать, вам очень повезло. (Вода была такой ледяной, что я не чувствовала вкуса.) Еще?

Я осушила стаканчик и промычала: “Угу”.

В его походке была юношеская ленца. Но для курсанта он был слишком взрослым. Наверное, офицер. Передав мне стаканчик, он улыбнулся.

– Как вас зовут?

– Элспет, – прохрипела я.

– А, вы можете говорить. – Он улыбнулся еще шире. Зубы у него были такие же ровные и блестящие, как стрелки на брюках. – Элспет. Окей. Хорошее имя.

Я изумленно молчала.

Он достал картонную папку с полки на стене. Сквозь окошко в двери виднелся коридор. Его стены были от пола до потолка увешаны фотографиями курсантов в парадной форме.

– Полицейские привозят вас и говорят: у нее нет документов. У нее нет имени. Они думают, вам здесь не место, а значит, помощи вы не заслуживаете, но не хотят пачкать руки вашей кровью, вот и везут вас сюда. Некоторые люди в этом мире не знают, что такое доброта. Вы понимаете, что я вам говорю?

Я изумленно молчала.

Он пролистал папку с записями.

– Но теперь у вас есть имя. Элспет. Видите – теперь вы человек, как я и они. Вы такая же, как все. – Он извлек из папки прозрачный вкладыш. Нижний угол оттягивали мои жетоны. Рядом виднелся мятый конверт. Он протянул мне вкладыш, чтобы я получше его разглядела. – Этого я им не показывал. Но, возможно, придется, если будут затронуты мои интересы.

Это было письмо Маккинни. Оно сильно пострадало от воды. Ее наклонного почерка на конверте не было. Одни машинописные слова, поблекшие и расплывшиеся:

Собственность Портмантла

Просьба вернуть (за вознаграждение)

– Откуда у вас это?

– Нашел в вашем кармане. Вам повезло, что оно не попало в руки полиции.

Я притихла. Зачем Мак давать мне не то письмо? Должно быть, в спешке она перепутала конверты.

– Знаете, я уже лечил здесь таких, как вы, – продолжал доктор. – Когда в большом доме кто-то болеет, его привозят ко мне. Меня это не очень устраивает. Мне не нравятся люди из большого дома и их друзья-полицейские. Но я врач и не могу отказывать тем, кому нужна моя помощь. И возможно, вы этого не знаете, но во флоте не делают много денег. – С легкой усмешкой он убрал конверт в папку. – Я могу показать письмо полицейским, и мы разделим награду. Им это нравится. Брать деньги без лишних вопросов. Мы все купим себе по большому дому. На будущее, когда выйдем на пенсию.

Он вернул папку на место и двинулся к выходу. Взявшись за дверную ручку, помедлил.

– Но корабли всегда нравились мне больше, чем дома. Я человек флота. Нет разницы, что скажет полиция. – Он резко повернулся: – Катетер вынуть легко, я вам покажу. Думаю, вы сможете стоять на ногах. – В его голосе звучало сострадание, взгляд был искренним. – Знаете, иногда здесь случаются странные вещи. Курсанты не любят быть в больничном крыле. Они любят быть на воздухе, с друзьями. А замков на дверях нет, так что мне их не удержать. – Он отсоединил трубку от катетера у меня на сгибе руки. – Да, они спускаются по лестнице и выходят за ворота. Никто не пытается их остановить. Безобразие.

Он вынул катетер из вены, промокнул капельку крови ватным тампоном и выбросил катетер с ватой в мусорное ведро.

– Спасибо, – сказала я.

Он сделал вид, будто меня не слышал.

– Я дал вам кодеин от боли в ключице. Дальше вам придется полагаться только на себя. Удачи.

Он вышел и закрыл за собой дверь – она действительно не запиралась. Беззвучно зашагал по коридору. Я слезла с каталки. Пол покачнулся. Я ощущала сдавленность в груди. Только бы добраться до пляжа, думала я. Только бы найти холст на берегу. Только бы сесть на паром. Только бы доплыть до большой земли. Только бы доехать до дома. Я достала с полки папку и забрала свои жетоны.

Цепляясь за стены, я шла мимо изображений курсантов в рамках. Правая рука висела на перевязи, и все равно с каждым шагом я морщилась от боли. Указателей в коридоре не было, но слева показалась стальная дверь. Я бросилась к ней и, сбежав по бетонным ступеням, вырвалась на улицу. На плацу стояли мальчишки в синей форме. Когда я пробегала мимо, они повернули головы. Зашептались, косясь на меня. Пятеро. Курильщики. Юные моряки, у которых нет других развлечений, кроме как подымить да поглазеть на раненых женщин. За их спинами тянулось длинное белое здание со множеством окон. Я чувствовала морской запах, но моря не видела. В небе беспокойно кружили чайки.

Я не останавливалась.

До ворот еще двадцать-тридцать ярдов. В деревянной будке в полном облачении нес караул курсант постарше. Шлагбаум был опущен, но, если потребуется, я его перепрыгну. Я не сомневалась, что у меня получится. Я бежала, гася боль, закупоривая ее. Во мне пробудилась надежда. Караульный пропустит меня, я это знала. Но мальчишки дразнились, кричали мне вслед: “Allez! Allez! ”[61] Когда я обернулась, их уже не было. На плацу стояли машины. Рядами. Я замедлила шаг.

Караульный вышел из будки и уже поднимал шлагбаум. Он махал рукой в перчатке, чтобы я поторопилась. Но крики у меня за спиной становились все громче, гуще. Они доносились откуда-то с неба. “Элли! – слышала я. – Элли!”

Куда бы ты ни направлялась, говорила мне Мак, не останавливайся. Я и не собиралась.

Но тут я увидела знак, привинченный к шлагбауму, – медленно поднимаясь, он описывал в небе дугу. Стоянка запрещена? Посторонним вход воспрещен? Нет, что-то другое. Пунктирные линии стали резче, очертания – четче.

Я остановилась.

Дневной свет как будто приглушили.

Крики не смолкали:

– Элли! Элли!

Я подняла голову. На крыше никого не было. Лишь ряд закоптелых труб. Металлический каркас лебедки. Но фасад был уже не ярким, а серым. В лицо мне брызгал незнакомый мелкий дождик.

– Элли, стой на месте! Не двигайся ни на дюйм! Я сейчас спущусь!

И тут я его увидела. Он размахивал руками в окне верхнего этажа.

Форменный зануда.

Виктор Йеил, дом сорок шесть по Харли-стрит, Лондон.

Должно быть, оператор его нашла.

Четвертая из четырех. Ясность

1

По обочинам росла трава, вдоль дороги тянулись голые деревья. Время от времени, когда мы проезжали под пустыми пешеходными мостами, разметка слегка виляла влево или вправо, но в целом всю дорогу от больницы мы двигались по прямой. Машины, сначала лишь мелкие мазки на горизонте, быстро приближались и вжикали мимо. День еще не уступил место вечеру, но уже готовился. Под стеклянными колпаками фонарей зрели зыбкие огоньки. Виктор держал скорость – не выше пятидесяти и не ниже сорока пяти. Он вел машину одной рукой: пальцы расслабленно лежат на руле, локоть высовывается в окно. Другая рука покоилась на колене, изредка поднимаясь к приборной панели, неспешно, словно к окошку билетной кассы. Впереди, где сужалась дорога, показались холмы. Вскоре по лобовому стеклу начало расползаться черное, как сажа, озеро, и, проследив за ним взглядом, я увидела, что прямо за окном, за размытым профилем Виктора, начинается открытое море.

– Ну как ты? – спросил он.

Я отвернулась и принялась дергать бардачок.

– Трудно сказать.

Я дала глазам перестроиться. Вода было далеко – за живой изгородью, пастбищем, купой деревьев, – но осознать это было непросто. Каждая сосновая роща вызывала во мне двоякое чувство: и тоску по дому, и радость возвращения. Я напоминала себе, что дорога под колесами настоящая, что место, куда мы едем, я покинула вовсе не много лет назад, – осмыслить и принять такое было трудно, хотя, наверное, это была меньшая из моих проблем.

– Я стараюсь не думать о том, что нас ждет. Далеко еще?

– Уже совсем близко, – ответил Виктор. – Пять-десять минут. Скоро увидим указатель.

Это я настояла, чтобы он отвез меня обратно. Он долго не соглашался. Искал отговорки. Но теперь до Ласса оставалось всего пять-десять минут. Пять-десять минут, и я узнаю.

* * *

За мной погнались медсестра и санитар. По левой руке у меня струилась кровь: выдернутый из вены катетер процарапал кожу. Я топталась на стоянке в голубой больничной пижаме и с повязкой на руке.

– Давай, зайчик, пойдем внутрь, – сказала медсестра, заботливо придерживая меня за здоровое плечо. Она повела меня ко входу одного из корпусов, мимо карет “скорой помощи”. Придерживая для нас дверь, санитар спросил, не нужно ли мне кресло-каталку. Я сказала, что нет, пойду пешком. Но голоса в голове то затихали, то становились громче, будто я слушала радио с помехами. Мне все еще мерещились курсанты в форме: в коридоре их была целая тьма. Они расступились и, пока мы медленно шествовали к лифту, качали головами, бормотали турецкие оскорбления и плевали мне под ноги.

– Ну вот, подожди пока тут, – сказала медсестра, усаживая меня на сиденье между двумя растениями в горшках. Засохшая земля в них была утыкана окурками.

Приехал лифт. Курсанты по-прежнему ошивались в коридоре, в холодном больничном свете, шепча слова, которых я не могла разобрать. Стены были увешаны изображениями кораблей: старинные суда в золоченых рамах, парусники, фрегаты со стальными корпусами. На время я затерялась в них. Мне показалось, что пахнет свежим салепом. Медсестра вытерла мою руку чем-то щиплющим. Тут из лифта выскочил Виктор Йеил и пронесся мимо нас. Медсестра окликнула его: “Доктор, она здесь!” – а санитар свистнул, чтобы привлечь его внимание.

Резко развернувшись, Виктор поскользнулся и едва не упал. Заметив меня между двумя горшками, он схватился за сердце.

– Слава богу. Вы ее вернули. Спасибо огромное.

– Куда ее отвести? – спросил санитар.

– Обратно в палату, – ответила медсестра. – Нужно заново поставить капельницу.

– Да, обязательно, – сказал Виктор. – Только давайте посадим ее в кресло.

– Она сказала, что может идти, – вставил санитар.

– Нет, я имел в виду, в обычное кресло.

– А, это пожалуйста, – сказала медсестра.

Они будто обсуждали непослушную школьницу, пойманную на воровстве.

– Ладно, зайчик. Вставай.

– Постойте, – спохватился Виктор. – Дайте-ка я ее сначала осмотрю.

– Хорошо, – сказала медсестра. – Пойду подготовлю капельницу.

– Да. Спасибо.

Санитар не уходил.

– Помочь вам отвести ее в палату?

– Не надо, я справлюсь. – Виктор присел передо мной на корточки. – Но спасибо. Если что, я вам крикну.

– Договорились.

Санитар направился к курсантам, игравшим в кости в коридоре. Они не обратили на него ни малейшего внимания.

Руки Виктора легли мне на колени. Он заглянул мне в лицо:

– Элли? Ты помнишь меня? Это я, доктор Йеил. Виктор. Ты меня слышишь?

Я молчала. Лифт дзинькнул, но, когда двери открылись, оказалось, что в кабине пусто.

– Элспет. Посмотри на меня. Посмотри сюда.

И я посмотрела. Уставилась на него в упор. На переносице шелушащаяся натертость от очков. Борода густая, но аккуратно подстриженная. Восковая кожа под глазами и зеленые зрачки, как две половинки оливки. Эти детали я замечала много раз. За десять лет он почти не изменился. Совсем не изменился.

– Я тебя слышу, Виктор, – сказала я.

На его лице отразилось облегчение.

– Умница. Я так и знал. – Он похлопал меня по колену и встал. – Как я рад, что ты цела. – Он помог мне подняться на ноги. – Ты стольких людей переполошила.

– Ты получил мои сообщения? – спросила я.

– Ага. Сейчас не думай об этом. Ординатор показал мне результаты твоих анализов крови. Печеночные ферменты немного повышены. Первым делом надо привести их в норму.

– Бедный Джонатан…

– Не будем сейчас об этом. – Он взял меня под локоть и ткнул пальцем в кнопку вызова лифта. – Мне нужно, чтобы ты отдыхала и получала как можно больше жидкости. – Над лифтом горела одна и та же цифра. – О боги, ну где же эта махина? – Когда лифт наконец добрался до первого этажа, я увидела, что внутри нас ждет курсант в гражданском. – Нажмите на третий, пожалуйста, – попросил Виктор. Курсант исполнил просьбу, закатив глаза.

* * *

Меня умыли, закутали в халат и отвели в комнату отдыха. Виктор попросил медсестру повернуть мое кресло к окну.

– Посмотрим, что ты там увидишь, – сказал он. – Не знаю, какими видами ты любовалась в последнее время, но есть места похуже, чем то, где ты сейчас.

Устроившись рядом на пластиковом стуле, он молча изучал папку с моей историей болезни, пока мне в вены поступало прозрачное лекарство из висевшего на стойке пакета. Иногда он поднимал голову проверить, все ли в порядке, и улыбался, перехватив мой взгляд, или вставал со стула и принимался регулировать капельницу.

Я по-прежнему не понимала, как здесь оказалась. Некоторое время я следила за движением машин под окнами. Наблюдала, как они паркуются задним ходом. Из маленького “форда-англия” вылез мужчина, положил на крышу кузова фетровую шляпу, чтобы достать букет с заднего сиденья, да так без шляпы и ушел. Мимо входа проползла карета “скорой помощи” с надписью “Больница Вейл-оф-Ливен” на боку; то же название, как по трафарету, было выведено на спинках кресел-каталок и на указателях у соседних корпусов. Но мысленно проложить сюда маршрут оттуда, где я находилась прежде, я не могла. Я не помнила переходов между утренними часами и дневными, от одного месяца к другому. А перед глазами то и дело возникали предметы, которых никто, кроме меня, похоже, не видел.

Уложенные кольцами тросы на тротуаре. Спасательные круги на заборе. Военно-морская форма. Пытаясь отвлечься, я слушала, как тикают часы у меня над головой, и смотрела, как в такт им капает раствор. Оказалось, что отсчитывать минуты – занятие успокаивающее. Я просидела на месте еще целых шестнадцать. Портмантл, бухта Хейбелиады и панно уплывали все дальше. Затем я встала и попыталась развернуть кресло.

– Эй, полегче, – сказал Виктор. – Давай я. Ты точно больше не хочешь смотреть в окно?

– Я хочу видеть часы.

Он прищурился:

– Ладно. – Затем развернул меня и передвинул капельницу.

Я завороженно следила, как тонкая красная стрелка кружит по циферблату, и с каждым ее шажком на душе у меня становилось все спокойнее.

Вскоре Виктор поднялся и сунул папку под мышку. Жидкость в капельнице закончилась, и он пошел за медсестрой. Вернувшись, он снял пиджак, засучил рукава и придвинул свой стул вплотную к моему креслу.

– Сейчас у тебя снова возьмут кровь. Но мы ввели тебе приличную дозу тиамина, и туман в голове должен рассеяться. Кстати, у тебя истощение. Нужно постепенно восстанавливать силы, поэтому пока ты на лечебной диете. Когда снова будешь нормально есть, мне разрешат тебя забрать. Хорошо?

Я пожала плечами и тут же поморщилась от боли.

– Ключица будет болеть еще около месяца. Но это только полбеды. – Он подбадривающе улыбнулся. – У тебя в организме обнаружены токсины. Мы думаем, это следствие таблеток, но результаты анализов неоднозначны. Посмотрим, как подействуют капельницы. Ты уже выглядишь немного лучше. Не такой бледной.

Вторая стрелка завершила очередной круг.

– А Джонатан в порядке? – спросила я у часов.

– Да, – буднично ответил Виктор. – А вот мою секретаршу ты чуть до удара не довела. Ей пришлось взять двухнедельный отпуск.

– Я правда думала…

– Я знаю. – Виктор кинул папку на стоявшее поблизости кресло. – Полицейские не смогли определить, как ты получила травму. Ты что-нибудь помнишь?

– Я упала.

– Откуда? С неба?

Я и забыла, как он любит эти свои шуточки.

– С высокого и крутого берега, – ответила я. – А потом ударилась головой. Вроде бы о землю.

– Что ж, это многое объясняет. – Виктор со вздохом скрестил руки на груди. – Им пришлось вытаскивать тебя из-под причала. Ты знала?

– Нет.

– К несчастью, это так. Ты была не в себе.

– Где? – спросила я.

– Что?

– Где меня нашли?

– В деревне неподалеку отсюда. Названия я не запомнил.

– Где?

– Постой, оно у меня записано. – Извернувшись, он дотянулся до папки. – Ласс, – сказал он, пролистав записи. – Причал в деревне Ласс. С двумя “с”.

У меня перехватило дыхание.

Виктор кивал, перечитывая свои каракули.

– В полиции сказали, что ты ночевала под причалом. Завернутая в украденный из лодки брезент. Они не знают, сколько времени ты там провела. Прольешь свет на эту загадку?

Я не могла выдавить ни звука.

– Они попытались посадить тебя в патрульную машину, но ты потеряла сознание. Тогда тебя погрузили в “скорую” и привезли сюда. Тебе повезло, что рядом оказалась хорошая больница. Тебе сразу поставили капельницу.

Ласс, думала я. ЛАСС.

– Врачи нашли у тебя в кармане назначение с моей фамилией, – продолжал Виктор. – Я попросил их держать тебя здесь до моего приезда. Но на путях сейчас ремонтные работы – сплошные сбои в расписании поездов, так что пришлось добираться на машине. Еще я долго улаживал дела на работе. В итоге, когда я наконец приехал, ты уже, скажем так, сама себя выписала. Жаль, что я пораньше не вырвался.

– А Джим знает, где я?

– Кто? – Он приподнял бровь. – Джим?

Я рассказала, как приехала в Ласс на похороны Генри Холдена и узнала, что Джим Калверс живет в старом домике неподалеку. Я рассказала, что провела там несколько месяцев с Джимом. Виктор слушал, не меняя выражения лица.

– Так вот где ты пряталась с нашей последней встречи? В этом доме с Джимом Калверсом?

– Не все время.

– А где еще?

– Вряд ли я смогу тебе объяснить.

– А ты попробуй.

– Трудно отделить правду от вымысла.

– Над этим поработаем вместе.

– В каком-то смысле я до сих пор ощущаю себя там. Я знаю, что это не так… Что это невозможно. Просто больно думать, что меня никогда там не было. Понимаешь?

Внезапно непонятно откуда на меня нахлынула грусть. На ресницах повисли крупные слезинки и покатились по щекам.

Виктор отложил записи:

– Тише, не волнуйся. Со временем все встанет на свои места. Зря я на тебя давил. – Он протянул мне платок: – Держи. Он чистый.

Я промокнула глаза, не в силах оторвать взгляда от часов.

– У меня тут есть одна вещица, которая тебе поможет, – сказал Виктор, вставая. Он вытащил из кармана брюк кожаный бумажник и, усевшись на место, принялся в нем копаться. – Она точно была тут. Господи, ну где же… А, все, нашел. – Он достал прямоугольный снимок, сложенный по размеру бумажника, и протянул его мне. – Эту фотографию мы сделали прошлым летом. В нашем загородном доме в Норфолке. Он не хотел позировать, но Мэнди настояла, и я этому рад. Уже не такой мелкий прыщ, но попробуй заставь его снять этот костюм.

На снимке Джонатану Йеилу было не больше одиннадцати. Он стоял на стене из камня сухой кладки, раскинув руки и плотно сжав кулаки. Волосы ерошит ветер. Позади – небо в облаках. Лицо в лучах солнца. На нем синий свитер в обтяжку и развевающаяся мантия. На груди – желто-красная эмблема Супермена, вышитая вручную. Глубоко сосредоточенный взгляд. Как я была рада увидеть его лицо…

– С чем только не приходится мириться, – сказал Виктор. Он перевернул снимок у меня в руке и указал на подпись: “Несемся к Норфолкским озерам, авг. ‘62”. – Скоро пойдет во взрослую школу. По-прежнему заноза в заднице, но, если я когда-нибудь его потеряю, мир утратит всякий смысл. Я бы ни за что не оправился от такого удара. Что бы, по-твоему, ни случилось, радуйся, что этого не произошло. И напоминай себе об этом, когда будет невмоготу.

* * *

Дружба с Маккинни, крепнувшая год от года, восхищение, которое вызывал у меня Куикмен, добродушные пикировки с Петтифером – такие вещи нелегко отпускать, когда тебе нечем их заменить. Любые разговоры о них были бы сродни признанию, что они ненастоящие. Но я могла принять правду и быть благодарной за свои фантазии. А Виктор уж точно не станет их обесценивать.

Ближе к вечеру, когда в мои вены вливали новый пакет раствора, а в руках у меня был очередной недопитый стакан белесой смеси, в голове немного прояснилось, но в душе по-прежнему был разлад.

– Я знаю, что меня там на самом деле не было. – Я так внезапно нарушила тишину, что Виктор вздрогнул. – Но я еще не решила, что хуже: хранить это место в тайне и никого туда не пускать или говорить о нем и смотреть, как оно исчезает.

Виктор уже закончил работать с бумагами и теперь разгадывал кроссворд. Он поднял взгляд от газеты:

– Не хочешь о чем-то говорить – не надо. Но по-моему, всегда лучше делиться переживаниями, чем подавлять их. И ты знаешь, как я уважаю твое воображение. – Он не стал доставать блокнот. – Я твой врач, но также и твой друг. Когда будешь готова, я тебя выслушаю. Без принуждения.

Я чуть было не рассказала ему все взахлеб, как Джонатан, когда объяснял мне про мир Супермена. Только я не могла говорить о таком вслух. Казалось, произнеся слово “Портмантл”, я умалю его значимость, а я не готова была расстаться с прибежищем.

Виктор вернулся к кроссворду.

– Разумеется, я хотел бы отменить тофранил, – сказал он, не глядя на меня. – Может, вообще не стоило его тебе назначать. Но ты не особенно следила за дозами.

– Виктор, никто тебя не винит.

– Зато я виню себя за всех.

– Ты поступал так, как считал нужным.

– Может, тут я тебя и подвел – из-за того, что не слушал. Я допустил кучу ошибок в твоем лечении. Когда вернемся, я перечитаю все записи с наших сеансов. Попробую разобраться, что можно было сделать лучше. Ну а сейчас остается только радоваться, что ты цела. – Он открутил колпачок ручки и вздохнул: – Четырнадцать по вертикали. Атавистический. Одиннадцать букв. Это что у нас? Первобытный?

– А вдруг Джим все еще там? В Лассе. В домике.

– Эта мысль приходила мне в голову. – Виктор бросил на меня взгляд. – Но мне кажется, ты еще не до конца во всем разобралась. Отдыхай. Пусть тиамин делает свое дело.

– Мне нужно вернуться к причалу. Я кое-что там оставила. Это важно.

Он пропустил мои слова мимо ушей.

– “Первобытный” подходит. Семь по вертикали: работа по дереву. Шесть букв.

– Виктор, мне нужно вернуться.

– Да, я слышал, – сказал он, заполняя клеточки кроссворда. – Резьба. Тогда по горизонтали неправильно.

– Виктор.

Он закинул ногу на ногу и воззрился на меня поверх очков.

– Честно говоря, я сомневаюсь, что это пойдет тебе на пользу. Лучше думай о будущем. Сегодня отдыхай, а завтра утром, если все будет хорошо, поедем домой.

– Для меня это важно. Я должна ее найти.

– Элли, ты меня не слушаешь.

– Ну пожалуйста! Если ты поедешь со мной, то поймешь почему.

– Перестань дергаться и расслабься. Мы никуда не едем.

– Но я снова начала писать. Я писала.

– Насколько я помню, твоя проблема была не в этом, а в том, чтобы остановиться.

– Я закончила свою работу. Свое панно.

Эти слова что-то в нем расшатали.

– Когда?

– Вчера.

– Вчера ты валялась под причалом.

– Значит, до этого. Я тебя прошу. Ты должен меня туда отвезти.

Он потянул себя за бакенбарды с проблесками седины.

– Ну не знаю.

– Я оставила его где-то на пляже. Это моя лучшая работа. Не могу же я ее бросить!

– О чем оно, это панно?

– Оно абстрактное. Тебе просто надо его увидеть. Словами не описать.

– На нем случайно нет кораблей?

– Ни одного. Это чистая абстракция.

– Как же ты дотащила его до пляжа? Будь оно даже вполовину меньше работы, которую я видел у тебя в мастерской…

– Я срезала его с подрамника и скатала в рулон.

– Зачем?

– Чтобы удобнее было нести. – Я смотрела на него умоляющим взглядом. – Ну какая разница? Виктор, если ты не отвезешь меня, я найду другой способ туда добраться. На автобусе. Пешком. Разве не лучше нам поехать вместе?

Он поерзал на месте и свернул газету.

– Палатный врач хочет, чтобы ты оставалась здесь до утра. Я не могу тебя выписать без его разрешения.

Почувствовав, что он колеблется, я продолжила:

– Так отвези меня, когда будет можно.

Он хмыкнул.

– Я должен быть в Лондоне к обеду. У меня на завтра назначены другие пациенты.

– Виктор, пожалуйста. Это очень важно.

– Я не планировал задерживаться здесь дольше чем на день.

– Тогда отвези меня по пути домой.

– Ты прямо как Джонатан, – сказал он. – Не люблю, когда меня изводят. Не так я привык вести дела.

Но было ясно, что он уже все решил.

* * *

Дорога нырнула вниз, и вот уже мы ехали вдоль озера почти на уровне берега. Лодки и ярко-красные буйки покачивались на воде, образуя сложные фигуры. Швертботы, шлюпки, крейсерские яхты, укрытые брезентом. Я не хотела спрашивать, видит ли их Виктор. Лучше подождать, пока они расплывутся за толщей деревьев. Еще один поворот – и мы увидели указатель, приглашавший нас в Ласс.

– Подсказывай, куда ехать, – попросил Виктор.

Мы двинулись дальше – мимо приземистых домиков с шиферными крышами, мимо каменных бордюров, похожих на гимнастические бревна, мимо заборов из колючей проволоки. Мимо пастбищ, мимо елей, дубов и каштанов – чудищ, увитых плющом. В тусклом свете под облаками высились холмы в бурых заплатках и с туманными вершинами.

– Странно, – сказала я. – Ничего не изменилось.

– А что в этом странного?

– Я думала, тут все будет по-другому.

– Не понимаю, о чем ты.

– Я знаю. Ничего страшного.

Слева показались оштукатуренные амбары гостиницы “Кохун-Армс”. Я сказала: “Здесь направо”, и, притормозив, Виктор свернул на улицу, по которой Джефф Керр вез меня после похорон. Вдоль дороги – старомодные бежевые домики, дымящие трубами и купающиеся в зелени. Впереди причал. Галечный пляж и тихая водная гладь. Темнеющий купол неба над заснеженными холмами на том берегу. Он был знакомым, но каким-то бессмысленным, этот пейзаж. Задник для пьесы, которой я не видела.

– Приехали, – сказала я.

Виктор плавно затормозил. Мы остановились прямо у причала, но я по-прежнему не чувствовала связи с тем, что меня окружало. Я попыталась вспомнить тот вечер, когда уехала в Портмантл, – тот вечер, когда Джим проводил меня до автобуса в Баллох. Как мне представлялось, из Баллоха я направилась в Глазго, затем пересела на поезд до Дувра, на пароме пересекла канал, из Кале доехала до Парижа, а оттуда – через Милан, Белград и Софию – до Стамбула. Я помнила путешествие в мельчайших подробностях – от гула Лионского вокзала до фарфоровых чашек в поезде и коротких бесед с попутчиками. Зимняя мгла Ласса была куда менее осязаемой.

Я вышла из машины, Виктор тяжело зашагал следом. У причала стояла деревянная будка, в озеро выдавался дощатый помост. У берега вода была прозрачной, и виднелось галечное дно, а дальше поверхность озера топорщилась и закручивалась в водовороты, словно что-то помешивало ее из глубин. Я сошла по ступеням на пляж. Под сваями причала было пустое пространство, и, опустившись на колени, я принялась шарить по песку с камнями и гусиным пометом здоровой рукой. Перевязь врезалась в шею.

– Что я должен искать? – раздался сзади голос Виктора.

– Рулон четырех футов в длину. Завернутый в черный целлофан.

– Такое трудно не заметить.

Прочесав сырую землю в тени причала, я констатировала:

– Здесь его нет.

Пряча руки в карманах пальто, Виктор окидывал взглядом берег по обе стороны причала.

– Да этот пляж тянется на мили.

– Холст должен быть где-то неподалеку.

– Давай поищем там. – Он указал на юг.

– Но домик совсем в другой стороне. Скорее, надо искать на севере.

– Тебе виднее.

– Нет, ты прав. Его могло отнести туда течением.

Я двинулась на юг, обшаривая берег взглядом, но вскоре полоска пляжа истончилась, и я уперлась в кусты. На воде холста тоже не было видно.

– Пойдем обратно. – Я развернулась, и Виктор тихо зашагал следом. Держась чуть поодаль, он пристально наблюдал за мной, а в поисках участвовал лишь вполсилы.

– Долго еще? – спросил он.

– Что? – Я внимательно оглядывала береговую полосу.

– Долго еще ты будешь упорствовать?

– Знаешь, мог бы и помочь, а не желать мне провала.

– По-твоему, я этого тебе желаю?

– Не знаю.

– Давай поспешим, Элли. Скоро стемнеет.

Но Виктор не понимал, что сумрак – наш союзник. Если целлофан порвался, мы наверняка заметим сияние. Когда наступит кромешная тьма, к панно нас приведет голубой свет.

Я прочесывала пляж в поисках бугорка или торчащего угла – вдруг рулон завален камнями. Ничего. Выписывая зигзаги, я проверяла тротуар, отделенный от пляжа низкой каменной стеной. Ничего.

Когда мы добрались до причала, я заглянула в окна будки – рулон могли отнести туда, как в бюро находок, и оставить в углу. Но нет. Внутри были одни коробки.

Виктор ждал меня наверху, присев на капот автомобиля. Он взглянул на часы.

– Там ты еще не искала. – Он указал на север. – Я буду здесь. У меня в туфли камни набились.

Я спустилась по склону, сбегавшему от дороги к левой половине пляжа. На мелководье на буйках стояли небольшие швертботы. Их было четыре, разного цвета и с разными названиями, паруса обмотаны вокруг мачт. У всех, кроме одного, корма была закрыта брезентом.

Вдоль берега тянулась зеленая изгородь. По другую сторону от нее на пригорке густо росли высокие деревья. Впереди виднелась россыпь домиков. Джим Калверс не ждал меня ни в одном из них. Я поняла, что он меня бросил. Я не знала, когда это произошло, но он ушел. Да и искать было нечего: того, что я надеялась найти, здесь не было. Я потащилась обратно. Каждый шаг выкачивал из меня силы.

Виктор сидел в машине. Окна запотели, изнутри доносился рокот голосов радиоведущих. Он опустил боковое стекло.

– Вечером обещают грозу, – крикнул он. – Я бы не хотел, чтобы она застала меня в дороге.

Я кивнула и побрела к машине. О дороге в Лондон и возвращении в пустую квартиру думать не хотелось.

Виктор завел мотор. У меня болело плечо. Взбираясь по склону, я бросила последний взгляд на озеро и вдруг заметила, как что-то качается на волнах и бьется о сваи под дощатым настилом причала. Большой сверток в форме папиросы.

Забыв о боли, я бросилась к причалу.

– Элли!

Добежав до середины помоста, я легла на бок, перевернулась на спину.

– Элли!

Пролезла под перилами.

Тут меня настиг Виктор.

– Ты так заработаешь еще одну травму. Вылезай.

Подо мною мирно плескались волны. Ноги болтались над водой. Должно быть, Виктор прочел решимость в моем взгляде: он бросился вперед, протянув ко мне руки. Но я уже падала.

2

Стаскивая пальто и отряхиваясь от воды, Виктор пробирался к берегу. Сквозь мокрую рубашку просвечивали слипшиеся волосы у него на груди. Он отплевывался озерной водой и тер глаза – очки он предусмотрительно снял, чтобы не утонули. Я лежала на гальке рядом с холстом. Промокшая насквозь, без единого живого места, без перевязи. В боку сильно кололо, но боль приглушало чувство облегчения. Виктору же нечем было утешиться – кроме осознания, что я цела и невредима.

– Когда-нибудь, – он остановился у моих ног, с него ручьями текла вода, – я найду тебе другого психотерапевта. – Хватая ртом воздух, он согнулся пополам. – Что ты со мной творишь, черт тебя дери? Мне, между прочим, пятьдесят лет. Я не создан для таких приключений.

Тяжело дыша, я улыбнулась.

– Ты мог не прыгать за мной в воду.

– Я, мать твою, поскользнулся, пытаясь до тебя дотянуться.

– Я же крикнула, что все нормально.

– Откуда мне знать, что ты там крикнула? Я думал, ты зовешь на помощь. – Дрожа, он опустился на гальку. Рулон лежал между нами. Виктор покосился на грязный целлофан, обмотанный клейкой лентой. – Это и есть твое панно? Выглядит не очень.

Я все еще сжимала рулон в руке.

– Главное не обертка, а что внутри.

– Так бывает не всегда, уж поверь. Надеюсь, мы не зря возились с этой штуковиной. Не за каждой картиной я готов бросаться в ледяную воду.

– Я думала, ты поскользнулся. (Виктор искоса на меня посмотрел.) Извини.

– Вот-вот. – Отряхнув руки от гальки, он нацепил очки. – Полцарства за полотенце.

– Можем обсохнуть у огня, – предложила я.

– Где?

– В домике Генри. Он в пяти минутах отсюда.

Виктор взглянул на дома вдали.

– А это мысль. У меня уже зубы стучат.

– Я слышу.

Он прижал ко рту ладонь.

– Оно того стоило, – сказала я. – Увидев панно, ты сам все поймешь.

– Я просто хочу обсохнуть и поехать домой.

– Оно твое. Я тебе его дарю.

Виктор принялся растирать колени.

– Очень мило с твоей стороны, но не надо. Я не возьму твою работу, даже если она стоит целое состояние.

– Но ты же сохранил свой портрет.

– Он имеет диагностическую ценность.

– Эта работа тоже. К тому же без тебя я бы ее не нашла.

– Однажды я уже поставил тебе диагноз, и вот чем это закончилось. Рекламировать чудеса психиатрии нам точно не суждено. – Он встал и протянул ко мне руки: – Пойдем. Высохнем и отправимся в путь.

Я позволила поднять себя на ноги.

Мокрые и продрогшие, мы шагали вдоль берега. Холст безвольно свисал у меня с рук.

– Проверь, она ли это вообще, – посоветовал Виктор. – Чего только не выбрасывают в воду.

Но по полоскам клейкой ленты, по тому, как были подвернуты и заклеены края упаковки, я знала: это мое панно. И хотя внешний слой целлофана порвался, внутренние, похоже, уцелели.

– Только бы холст не пострадал, – сказала я. – Если внутрь просочилась влага, смело можно кидать его обратно в озеро.

– Да он промок еще больше, чем мы.

– Умеешь ты подбодрить, Виктор.

– Радуйся, что я с тобой разговариваю. В последний раз на мне было столько мокрой одежды в медовый месяц, когда сработала система пожаротушения в номере. – Виктор усмехнулся. – Одна сигара. Раз в жизни я закурил сигару и чуть не спалил весь отель.

Представив это, я немного повеселела. Мы пробирались по берегу, в воздухе растворялись остатки дня, в небе были выцарапаны темные силуэты мачт.

Когда мы дошли до поросшей крапивой тропинки, ведущей к дому, Виктор замедлил шаг. В окнах не было света, мшистая крыша угрожающе провисла посередине. Труба раскрошилась. В одном окне зияла дыра размером с кирпич. В сгущающейся тьме дом напоминал потерпевший крушение корабль. Я стала продираться сквозь высокий бурьян. Во мне еще теплилась надежда, что из леса выйдет Джим с корзинкой в руках. И в то же время еще свежи были воспоминания о Портмантле.

Петли на входной двери заржавели, и я повела Виктора в обход через сад. В крапиве валялся старый железный бак. Задняя дверь была не заперта, а в монетоприемнике счетчика, должно быть, еще оставалась пара шиллингов: когда я дотронулась до выключателя, лампочка мигнула желтым светом. Кухонная раковина была забита грязной посудой, на столе, среди протухших объедков, стояли заплесневелые чашки с чаем. Внутри было холоднее, чем снаружи. В комнате так воняло прокисшим молоком, что Виктор зажал рот ладонью.

– Господи, – сказал он. – Да я ни на каких таблетках не смог бы жить в этой помойке. Я остался бы здесь, только если бы мне угрожали ножом.

Но на самом деле меня ведь здесь не было. Здесь обитала только моя оболочка.

Я положила холст на два кухонных стула и пошла искать в ящиках спички – их там не оказалось. Виктор раздвинул штору из бусин и заглянул в гостиную. Включив свет и окинув комнату взглядом, он сказал:

– Что ж, некоторые люди живут и так.

Я вошла за ним следом.

У камина валялся матрас с грязными простынями, похожими на чехлы для мебели. Очаг был забит обуглившейся бумагой и чешуйками шишек. Занавески приклеены к оконной раме. На раскладном столике – тряпки и засохшие тюбики краски, банки с болотной водой и мутные бутылки льняного масла. Повсюду, на столе и на полу, были разбросаны части растений, а в ведре в углу тухли розовые лепестки.

– Это все материалы Джима, – сказала я. – Или Генри. Я уже запуталась.

Я нашла спички на полу у камина и, присев на корточки, нашарила на дне ведерка для угля растопку.

– Там нет бумаги, которую можно сжечь? – спросила я.

Но мысли Виктора были заняты другим. Скрестив руки на груди, он стоял у дальней стены и что-то разглядывал.

– Элли. Иди сюда, посмотри.

– Ты же хотел обсохнуть.

– Просто посмотри.

Я бросила в камин потухшую растопку и подошла к Виктору.

– Серьезно, если я не разведу огонь, мы оба сляжем с воспалением легких.

Взглянув на ту стену, которая так его заворожила, я увидела, что она пестрит картинками, приклеенными прямо на штукатурку. На ярких цветных снимках были пейзажи с пышной растительностью, белые домики на берегу моря в лучах летнего солнца, извозчики, управляющие повозками, два огромных здания, утопающих в густом сосняке. Я подошла поближе, чтобы разобрать печатные подписи с краю.

На островах запрещен любой автотранспорт, кроме пожарных и полицейских машин. Передвигаться можно в запряженных лошадьми повозках, или фаэтонах (по-турецки – faytons)…

– “Нэшнл Географик”, если не ошибаюсь, – сказал Виктор. Он подошел ко второму столу, тоже заваленному рабочими материалами. Я все не могла оторвать взгляда от стены. – Вижу, ты очень усердно выполняла мое упражнение. Возможно, даже слишком усердно.

Самая популярная достопримечательность Хейбелиады – православный монастырь Святой Троицы, расположенный на северном холме острова. При монастыре открыта богословская школа…

– Теперь я хотя бы понимаю, что ты пыталась сказать по телефону. Моя секретарша была озадачена. Она уловила что-то про “Стамбул”, но связь была очень плохая. Под конец ты звучала совсем уж скомканно. – Виктор был лишь пятном на краю зрения. – А мне послышалось то ли “мул”, то ли “пул”, то ли “стул”. Надо проверить слух.

В южной части острова находится санаторий “Хейбелиада” – прибежище для больных туберкулезом, куда можно попасть по улице Чам-лиманы-ёлу.

Я словно окаменела. К стене были приклеены десять-двадцать вырезок из журнала. Вокруг – карандашные пометки, сделанные моей рукой. Ленточка за ленточкой, извивами и зигзагами, строки покрывали всю стену. Я списала их из статьи, слово в слово.

Сердце Принцевых островов

Текст: вырезано.

Подплывая к острову на пароме, мы лишь частично знаем, чего ожидать. Мы прибыли сюда не только ради смены обстановки, но и на разведку. Хейбелиада находится в двенадцати милях от Стамбула и входит в группу островов, именуемых Истанбул адалары, уступая по величине лишь соседней Бююкаде. На севере и юге ее венчают два холма с крутыми лесистыми склонами, а в ложбинке между ними расположился поселок, где живет все население острова. Работа там по большей части сезонная. Зимой приземистые дома на несколько квартир и долговязые деревянные особняки стоят пустые и темные, но с приходом тепла их заполняют стамбульские дачники, которые приезжают, чтобы сидеть на узорчатых балконах, загорать на скалистых пляжах, качаться, словно чайки, на сияющих волнах Мраморного моря и весело выпивать до глубокой ночи на крышах своих домов. Если смотреть с моря, Хейбелиада – что означает “остров-вьюк” – вполне оправдывает свое название. На густо поросшем соснами и гранатовыми деревьями юго-восточном мысе и находится одноименный санаторий. Мы…

Сзади послышался звук, будто кто-то встряхнул банку с пуговицами. Виктор держал в руках стеклянный пузырек с оторванной этикеткой. Он тряс его и тряс, а внутри слабо перестукивались таблетки.

– Не знаю, сколько таблеток тут было изначально, – наверное, штук шестьдесят, – сказал он, вытряхнув горстку себе на ладонь. – А значит, мы неверно интерпретировали результаты анализов. – Виктор поднес к глазам одну таблетку. – Это точно тофранил. Судя по всему, ты перестала его принимать. Так что, вполне возможно, интоксикация была вызвана не им.

– А чем тогда?

– Это ты мне скажи. – Виктор прошелся по комнате. – Может, масляными красками. В них полно химикатов. Может, скипидаром.

– Я не знаю.

Я снова повернулась к стене, взгляд выхватил абзац пониже.

Нам посоветовали нанять фаэтон, когда мы сойдем на берег. Самый удобный путь к санаторию пролегает через восточную часть острова. Проселочная дорога обрывается у кованой ограды с пиками, оцепляющей усадьбу. Подъезжая к вершине холма, мы читаем таблички на деревьях: Dikkat köpek var – “Осторожно, злая собака”. Но мы не тревожимся.

С вершины холма открывается прекрасный вид на море, а вдали от суеты и шума городской жизни туберкулезные больные могут наслаждаться свежим воздухом и покоем. Санаторий строился в пору, когда болезнь достигла невиданных масштабов и показатели смертности зашкаливали. Он открылся в 1924 году, через год после провозглашения Турецкой Республики. Здание, прежде принадлежавшее греческим властям, было отреставрировано под эгидой Мустафы Кемаля Ататюрка, основателя современной Турции…

Статья, воспроизведенная целиком, занимала отрезок стены от потолка до плинтуса. Длился и длился подробный рассказ.

Большинство пациентов – это студенты, съехавшиеся в Стамбул со всей Анатолии, чтобы получить образование в одном из университетов города. Днем они дышат морским воздухом, а вечерами устраивают дебаты за стаканчиком чая или салепа. Дружеское общение и развлекательные мероприятия поднимают боевой дух…

Виктор возился у камина. Он оторвал откуда-то листок и чиркнул спичкой. Послышалось шипение.

В комнате отдыха проходят концерты и дважды в неделю – кинопоказы. При санатории открыт реабилитационный центр, где местные умельцы, такие как Ардак Йылмаз (на снимке справа), учат пациентов столярному делу.

За годы работы санаторий завоевал репутацию одного из лучших центров грудной хирургии, однако из-за недостатка финансирования главврач обеспокоен…

– Иди погрейся, – сказал Виктор. – Огонь уже разгорелся.

Он сидел у камина, вытянув руки к пламени. Лицо в бликах света. Он так уютно устроился в оранжевом сиянии, а мне было так холодно и страшно, что устоять было невозможно.

Опустившись рядом с ним на колени, я увидела в огне страницы еще одного журнала. Сырая одежда неприятно липла к коже. Долгое время мы вместе сидели у очага и молчали, напитываясь теплом. Затем я сказала:

– Не знаю, получится ли у меня пережить такое.

Виктор не отрывал взгляда от пламени.

– Все образуется. Мы вместе над этим поработаем.

– Я пока не могу вернуться с тобой в Лондон. Я всегда думала, что выживу без чего угодно, потому что у меня есть живопись. Взгляни на меня теперь… Уж лучше мне устроиться на фабрику, заняться полезным делом. Так я буду счастливее.

Виктор неожиданно обнял меня за плечи.

– Элспет, – сказал он, – тебе двадцать шесть, и ты жива. И утром взойдет солнце, как в любой другой день. Вот все, о чем тебе нужно думать. (Мне хотелось склонить голову ему на плечо, но слишком уж болела ключица.) А где твоя перевязь?

– Потерялась в озере.

– Давай-ка сделаем новую. – Он потянулся к матрасу и снял с подушки замызганную наволочку. Разорвав ткань по швам, он сложил ее в треугольник, завязал концы у меня сзади на шее и продел мою руку в петлю. – Есть люди, которым ты небезралична. Не забывай об этом. Я никогда не видел, чтобы Дулси Фентон так за кого-то переживала. Ты очень дорога ей, и не только как ценный актив.

– Ну да, так она это выставляет.

– Нет, думаю, она искренне к тебе привязана. Она раз двадцать звонила – спрашивала, нет ли от тебя вестей.

– Беспокоилась из-за выставки.

– Поначалу, может, и так. Она сказала, что ты ей написала. Устроила мне настоящий разнос, но я постарался убедить ее, что ты вполне способна путешествовать одна и волноваться тут не о чем. Но она и после выставки продолжала названивать. По-моему, она даже несколько раз звонила твоей матери. Все говорили одно и то же. Путешествует. Никто не знал, где тебя искать.

Он вырвал еще одну страницу из “Нэшнл Географик” и, скомкав, бросил в огонь. Я давно потеряла счет времени. Каминные часы были разбиты и закопаны в саду. Но это не имело значения. Мало-помалу мы подсыхали, скоро мы сядем в машину, и Виктор повезет меня в Килберн, в пустую квартиру, где меня никто не ждет.

– И что нам теперь делать? – спросила я. – Снова проводить занятия раз в неделю? Делать вид, что ничего не произошло?

– Если тебе это поможет.

– Ты мне уже не по карману.

– Я никому не по карману. А теперь и вовсе утрою ставки. Я так задеру цены, что придется просто выйти из игры.

– И правильно. Ты плохо влияешь на людей.

– Вот-вот. Окажу миру услугу. Подамся в шоу-бизнес. – Он улыбнулся. – Я всегда чувствовал, что мое истинное призвание – джазовый кларнет. Думаю, меня ждет блестящая карьера.

Я усмехнулась.

– Не веришь? У меня ведь и правда есть… – Свет у нас над головами погас, кухонная лампочка тоже. – Вот и деньги в счетчике кончились, – сказал Виктор. – Пора в путь. Ты уже высохла?

В больнице мне отдали мою убогую одежду для рисования: заляпанную краской байковую рубашку и жесткие парусиновые штаны. Они были грязные и все еще влажные, но мне уже было гораздо теплее.

– Не до конца.

– Включим печку в машине.

Виктор помог мне подняться. Комнату освещало лишь пламя в очаге. Оно отбрасывало на пол слабый свет, который мигал и меркнул, когда мы двигались. Виктор взял ведро и понюхал жидкость, в которой плавали лепестки. Убедившись, что там нет спирта, он плеснул ее в камин. С шипением и шкворчанием пламя потухло, и в комнате запахло неразорвавшимся фейерверком. В кромешной тьме я даже не видела, где Виктор.

– Секунду, – сказал он. – У меня есть спички.

Я услышала, как он возится с коробком. Но не успел он зажечь огонь, как в углу вспыхнуло голубое сияние. Передо мной, точно в лунном свете, вырос силуэт Виктора.

– Что это? – спросил он.

Виктор инстинктивно пошел на свет: мотылек, тянущийся к фонарю над крыльцом. Я побрела следом. Сбоку от прихожей располагался чулан, который мы с Джимом когда-то расчистили. Дверь была плотно закрыта, но сквозь щели по краям и между петлями просачивался голубой свет. Виктор испуганно посмотрел на меня.

– Все хорошо, – сказала я. – Тебе ничто не угрожает.

– Что мне не угрожает?

Он в нерешительности застыл у двери. Я повернула ручку и пригласила его внутрь. Он сказал лишь:

– Господи, Элли.

Вдоль стен, лицевой стороной внутрь, стояли деревянные доски – их было не меньше сотни. Виктор на них и не взглянул. Он неотрывно смотрел на гирлянду грибов, висевшую у бойлера в дальнем конце чулана. Грибы сияли так ярко, что, когда он подошел поближе, свет залил его с ног до головы. Виктор придвинулся еще ближе, прикрывая рукой глаза.

– Что это такое? – спросил он, осторожно пощупав кусочек гриба. – Невероятно.

Ничего ему не ответив, я бросилась к двери, пересекла прихожую с гостиной и откинула бусы, висевшие на входе в кухню. Виктор не окликнул меня. Он был заворожен.

Кухонная раковина слабо мерцала голубизной. Брызги пигмента застыли по краям гранитной плиты, торчавшей из раковины, и на ручке куранта, сохшего рядом. По спине у меня пробежала дрожь эйфории.

Здоровой рукой я расчистила стол – тарелки с объедками полетели на пол, разбились. Я шлепнула рулон на столешницу, как говяжью вырезку. Изуродованными ногтями отколупнула клейкую ленту с обоих концов и вдоль шва. Стянула целлофан. Замерцал бледный огонек. Рулон развернулся. Распростерся по столешнице, слегка влажный. Перевесился через край, поцеловал мои ботинки.

Заклацали занавески из бусин, Виктор потрясенно застыл на пороге. На линзах его очков расцвели три голубых круга, за ними не было видно глаз. Он хотел что-то сказать, но передумал. Просто медленно подошел к холсту и сомкнул руки за головой. Жест капитуляции. Он не задавал вопросов. Темнота комнаты была расписана светом.

Благодарности автора

Эта книга не родилась бы в моем воображении без помощи и поддержки целого круга людей. Прежде всего, спасибо моему бывшему редактору Джессике Лик, предоставившей мне время и свободу для исследования этих идей и верившей в меня с самого начала. Спасибо коллективу “Саймон энд Шустер”, особенно Роуэн Коуп, Джо Дикинсон и Карле Джозефсон. Я, как всегда, благодарен своему агенту Джудит Мюррей и всей команде “Грин энд Хитон”; Гронье Фокс из “Флетчер энд ко” и Эду Парку из “Пингвин пресс”. Я в большом долгу перед Джонатаном Ли, Карен Броди и Британским советом за предоставленную мне возможность жить и писать в Стамбуле; я многим обязан Новембер Пейнтер и Анлам Арсланоглу, а также сотрудникам института “Солт” и работникам “Ноа апартментс”, оказавшим мне столь теплый прием. Я бесконечно благодарен Джансу Атаман, Кэролайн Хес и Матико Уэстон за помощь с переводом отрывков, которые приведены в романе на иностранных языках. Спасибо Шумону Басару, Роберту Уэстону, Саймону Джонсону, Эллису Вудмену, Фунде Кючюкйилмаз, Семе Кайгусуз, Сэму Алдеру, Джеку Кокеру, Дереку Данфилду, Питеру Ирвингу и Алистеру Уиндзору, а также уютному кафе “Галата кичен”. Отдельное спасибо профессору Иэну Крофорду и доктору Дэвиду Ллойду за помощь в исследовательской работе; Биркбек-колледжу и всем моим коллегам, преподающим литературное мастерство. Спасибо семье Хес, моему брату Николасу – за помощь во всем, Кэти Холденби и моим родным, особенно дедушке, который помог мне не сбиться с пути в решающий момент. Дж. Б. и Р. Х. я благодарен за вдохновение. И главное, спасибо моей жене Стефани за невероятную любовь и понимание: с ней каждый день исполнен ясности.

Благодарности переводчика

Работа над переводом велась в Доме творчества Переделкино.

Я хочу поблагодарить команду Дома творчества и всех участников июньской резиденции 2021 года.

Отдельное спасибо Екатерине Вагнер и Александру Черноусову.

Примечания

1

Луфарь – морская рыба из отряда окунеобразных. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Из стихотворения английского поэта Руперта Брука (1887–1915) “День, который я любил”.

3

Из сонета Руперта Брука “Мир”. Пер. А. Серебренникова.

4

Хюсейн Рахми Гюрпынар (1864–1944) – классик турецкой литературы, долгое время живший на острове Хейбелиада и похороненный на местном кладбище.

5

Рестораны (тур.).

6

Серенгети – национальный парк в Танзании.

7

Добро пожаловать в Портмантл (тур.).

8

Виртуозные музыканты XX в.: Жаклин Дюпре – британская виолончелистка; Гленн Гульд – канадский пианист, органист и композитор; Майлз Дэвис – американский джазовый музыкант, игравший на трубе.

9

Ирвинг Берлин (1888–1989) – крупнейший американский композитор, написавший песню “Боже, благослови Америку”, которая стала неофициальным гимном Штатов.

10

Суджу́к – традиционная турецкая колбаса из баранины или говядины с пряностями.

11

Вон! Убирайся! (тур.)

12

Сáлеп – густой и сытный молочный напиток с ароматом ванили из перемолотых корневищ диких орхидей. В Турции его традиционно пьют в холодное время года.

13

“Где ты выучил японский?” – “Я какое-то время работал в Японии”. – “Это темная лошадь”. – “Неправильно. Это потолстевшая свинья”. – “Действительно!” (яп.)

14

Лови момент (лат.).

15

“Змеи и лестницы” – настольная игра с кубиком и фишками.

16

Детство других (фр.).

17

Спасибо, мсье. Не знаю, почему ваша собака так меня ненавидит. Но я рад, что вы вернулись (фр.).

18

Ее раздражает желтый цвет (фр.).

19

Из стихотворения английского поэта-романтика Уильяма Вордсворта (1770–1850) “Счастливый воин”.

20

Из стихотворения американского поэта Джеймса Уиткомба Райли (1849–1916) “Доволен лучшим”.

21

Слоновая бумага – книжная и рисовальная бумага высшего качества желтовато-бежевого цвета.

22

До бесконечности (лат.).

23

Что случилось? (тур.)

24

Что такое? (тур.)

25

Теды, тедди-бои – молодежная субкультура, зародившаяся в Великобритании в 1950-е гг. Термин “тедди-бои” появился как обозначение юных бунтарей с рабочих окраин Лондона, одевавшихся по моде эдвардианской эпохи (название “тедди” происходит от имени Эдуарда VII).

26

Эдвард Хоппер (1882–1967) – американский художник, писавший одиноко стоящие здания, пустынные городские пейзажи и интерьеры.

27

Музыкальные группы, сочетавшие английскую фолк-музыку и американский диксиленд, в 1950-х были очень популярны в Англии.

28

Джеймс Уистлер (1834–1903) – американский художник, автор картины “Аранжировка в сером и черном № 1”, более известной как “Мать Уистлера”. Шутка звучит так: “Кто написал “Мать Уистлера”?”

29

“Морской волк” – роман Джека Лондона, “Риф, или Там, где разбивается счастье” – роман американской писательницы Эдит Уортон (1862–1937), “Билли Бадд, фор-марсовый матрос” – повесть Германа Мелвилла.

30

Измененная цитата из “Путешествия внутрь страны” шотландского писателя и поэта Роберта Льюиса Стивенсона (1850–1894). Перевод Н. Дарузес.

31

Альберто Джакометти (1901–1966) – швейцарский скульптор, один из величайших мастеров XX века.

32

Фрэнсис Бэкон (1909–1992) – британский художник ирландского происхождения. Мастер фигуративной живописи, известный своими триптихами с гротескными, деформированными изображениями человеческих тел. Грэм Сазерленд (1903–1980) – английский художник, в яркой и своеобразной манере изображавший ужасы войны. Также писал портреты, в том числе Сомерсета Моэма и Уинстона Черчилля. Барбара Хепуорт (1903–1975) – английский скульптор-абстракционист, одна из немногих женщин того времени, добившаяся мировой известности.

33

“Гиджет” – американская кинокомедия Пола Уэндкоса 1959 г., оказавшая влияние на развитие “пляжного кино”.

34

Королевское почтовое судно “Куин Элизабет”.

35

Роман канадско-американского писателя и журналиста Томаса Костейна (1885–1965), мастера исторического жанра.

36

Ханстантон – приморский городок в Норфолке.

37

ЧККВ – член Королевской коллегии врачей.

38

Авиакомпания “Пэн американ эйрвейз”.

39

КОХБ – Королевское общество художников Британии, основанное в 1823 г. в качестве альтернативы Королевской академии художеств.

40

Бен Николсон (1894–1982) и Питер Лэнион (1918–1964) – британские художники-абстракционисты.

41

На месте (лат.).

42

Артур Эддингтон (1882–1944) – английский астрофизик.

43

Сэр Мэтью Смит (1879–1959) – английский художник, много лет работавший в Париже и тяготевший к импрессионизму.

44

Вы можете сбросить его в море? (тур.)

45

Надо сделать это до темноты (тур.).

46

Я подготовлю лодку (тур.).

47

Попроси старика тебе помочь (тур.).

48

За это потребуется дополнительная плата (тур.).

49

Кёфте – турецкие мясные фрикадельки.

50

Неймеген – город в восточной части Нидерландов недалеко от немецкой границы.

51

Да (тур.).

52

Прощайте (фр.).

53

Мягкий и незначительный (фр.).

54

Бремя доказательства (лат.).

55

Стой! Эй! Ты куда? (тур.)

56

Сумасшедшая (тур.).

57

Осторожно, злая собака (тур.).

58

Как вас зовут? (тур.)

59

Вы меня понимаете? (тур.)

60

Нет! Нет! (тур.)

61

Вперед! (фр.)

Content

Бенджамин Вуд
Эклиптика

Первая из четырех. Уклад

1

2

3

4

5

6

7

Вторая из четырех. Комнаты по памяти

1

2

3

4

5

6

7

Третья из четырех. Коридоры превосходят

1

2

3

4

Четвертая из четырех. Ясность

1

2

Благодарности автора

Благодарности переводчика

Примечания