Герман и Тамара Рыльские

Гретель и ее бесы

© Т. и Г. Рыльские, текст, 2023

© ООО «РОСМЭН», 2023

Интерлюдия нулевая

1919 год от Рождества Христова, декабрь

Священное королевство Рейнмарк, город Марбах

Каждую осень с приходом дождей Смолокурная улица превращалась в непроходимое болото. Когда очередной бедолага оставлял в липкой глине обувь, из окон выглядывали зеваки – поглазеть, как он будет сыпать проклятиями, прыгая на одной ноге. 1919 год – Гретель Блок тогда исполнилось двадцать четыре – выдался особенно дождливым, и кое-кто из старожилов начал поговаривать, что все закончится очередным разливом Зальц-Ахена. Преподобный Дельбрук не упустил случая напомнить, что стихийные бедствия посылаются людям в наказание за грехи, и призвал прихожан активнее покупать индульгенции. Река, впрочем, так и не разлилась. А в ночь с тридцатого ноября на первое декабря ударил мороз, сковав русло Зальц-Ахена, а заодно и хлюпающее месиво, уже три месяца досаждавшее обитателям Смолокурной улицы. Снег шел не переставая, преобразив мрачноватые окраины, как пудра преображает лицо трупа.

Рано утром безмолвие улицы было нарушено урчанием мотора. И хотя водитель сбросил скорость до минимальной, серый готлибваген нещадно качался и подпрыгивал на колдобинах, припорошенных снегом. Машина остановилась возле последнего дома на Смолокурной. Дальше начинался пустырь, сейчас будто бы залитый жидким серебром. Заснеженная пустошь, над которой этим утром висела странная синеватая дымка, упиралась в щербатую стену Либкухенвальда. Древний лес, о котором ходило множество пугающих слухов, сейчас не казался зловещим или неприветливым. Впрочем, тех жителей Марбаха, у кого Либкухенвальд забрал ребенка, этот зимний наряд не смог бы обмануть. Погребальные саваны, как известно, тоже белого цвета.

Мотор замолчал, и на рабочей окраине вновь воцарилась тишина. Распахнув дверцу, из машины вышел высокий мужчина в черном пальто, шляпе и длинном шарфе. Его элегантные лакированные туфли явно не предназначались для прогулок по улицам наподобие Смолокурной: сделав шаг, молодой франт по колено провалился в снег. Чертыхнувшись, он подобрал полы пальто и побрел к дому.

На двери не было кнокера, и гость постучал кулаком. Спустя полминуты створка приоткрылась, и на пороге возникла худощавая светловолосая фройляйн. Взгляд ее голубых глаз был прямым, выражение лица – не слишком приветливым. Посмотрев на молодого человека, она привстала на цыпочки и бросила взгляд ему через плечо, на припаркованный у дома готлибваген.

– Здравствуйте, – сказала она наконец. – Чем обязана?

– Здравствуйте! – Гость приподнял шляпу. – Меня зовут Конрад Ленц, я работаю в газете «Королевские ведомости». А вы, наверное, Гретель Блок?

– Да, это я. – Девушка поморщилась. – И мне придется вас огорчить. Я не общаюсь с журналистами.

– Раньше общались. – Ленц улыбнулся так, словно Гретель только что пригласила его войти и отведать свежеиспеченного штруделя.

Улыбка у журналиста была открытая и располагающая, и девушка подумала, что он, вероятно, репетировал ее перед зеркалом.

– Раньше общалась и пожалела об этом, – сказала Гретель, закрывая дверь. – До свидания!

– Подождите. – Ленц придержал створку. – Речь не о какой-то идиотской статье, за которую заплатят пару монет! Речь о книге! Если мы с вами договоримся, гарантирую, что на этот дом прольется дождь из королевских марок!

– Что-то я сомневаюсь, – буркнула Гретель, пытаясь закрыть дверь.

Ленц створку не пускал, при этом с его лица не сходила профессиональная улыбка.

– А вы поверьте! Я понимаю, журналисты попортили вам немало крови. Из-за статеек, которые печатали, в том числе и в моей газете, у вас были проблемы. Но я пришел к вам не как журналист.

– А как кто? – фыркнула Гретель. – Как разносчик молока? Что-то я не вижу бутылок!

– Как писатель. И да будет вам известно, первая книга принесла мне гонорар в миллион королевских марок.

– Вранье. – Гретель перестала давить на дверь.

– Вам показать выписку с банковского счета? – Ленц усмехнулся. – Я, в принципе, могу. Хотя хочется верить, что мои честные глаза служат достаточной гарантией!

Гретель колебалась. Ей не хотелось ворошить прошлое, но Ленц назвал невероятную по меркам Марбаха сумму.

– Из-за таких, как вы, я стала посмешищем в собственном городе. Вы знаете, что меня считают сумасшедшей?

– Я не могу отвечать за действия своих коллег. У вас личные счеты с газетчиками, но, повторюсь, я пришел сюда не как журналист.

Гретель ничего не ответила, лишь поджала губы.

– Ну что вы теряете, в конце концов? – развел руками Ленц. – Все, что я прошу у вас для начала, – это разговор. Если вам не понравится мое предложение, пошлете меня ко всем чертям! Кстати… какая кондитерская лучшая в городе?

– «Марбахские сласти». – Гретель приподняла одну бровь. – А что?

– Там подают глинтвейн?

– Разумеется.

– Я угощу вас глинтвейном и десертом. А вы меня выслушаете.

– И если я решу, что ваше предложение мне неинтересно, вы оставите меня в покое?

– Клянусь честью! – воскликнул Ленц и, оглядевшись, добавил: – Фройляйн Блок, только гляньте, какое чудесное утро! Грех сидеть в четырех стенах, когда приятный молодой человек предлагает вам прогулку, глинтвейн и десерт!

Девушка усмехнулась:

– Ладно уж, уговорили. Ждите в машине! Предупрежу брата и выйду.

Гретель появилась из дома спустя пятнадцать минут. На ней была подбитая мехом куртка, уже далеко не новая, и вязаный берет. Журналист тут же выскочил из автомобиля и открыл девушке дверь.

– Поехали, – сказал он, садясь рядом. – В «Марбахские сласти»!

Гретель нарочно назвала докучливому журналисту самую дорогую кондитерскую города, расположенную на Марбах-плац, прямо напротив ратуши. «Пусть угощает, раз ему платят по миллиону королевских марок за книжку», – размышляла девушка, поглядывая в окно на заснеженные улицы.

В детстве Гензель и Гретель – дети простого лесоруба – не могли позволить себе покупать конфеты в «Марбахских сластях». С годами ничего не изменилось. Пожалуй, стало даже хуже, чем раньше. Мальчишкой Гензель хотя бы помогал отцу и находил небольшие подработки в городе. Сейчас он по понятным причинам не мог работать, и Томас Блок остался единственным добытчиком в семье. Поэтому речь о миллионе королевских марок подействовала на Гретель, как дудочка крысолова на детей Гамельна.

В 1919 году Марбах оставался глухой провинцией, такой же, как и сто, и двести лет назад. Поезда сюда ходили не каждый день, службы такси не существовало. Гретель решила, что Конрад Ленц приехал ночным поездом в Альпенбах, соседний с Марбахом город, и там нанял машину. Хотя водитель был не местный, девушка опасалась, что журналист начнет говорить при нем о делах. Впрочем, во время поездки Ленц ограничивался общими, ничего не значащими фразами: «Какой милый городок!»; «После столицы Марбах – это просто бальзам на душу!»; «Решено – выйду на пенсию, поселюсь в таком вот городе, на окраине леса…».

Попетляв по улицам, автомобиль вырулил на Марбах-плац. С одной стороны круглой площади возвышался собор Святого Генриха, с другой – ратуша, а посередине – чумной столб. Несколько дворников сгребали снег в большие кучи, шурша лопатами по гранитной брусчатке. Под их любопытными взглядами готлибваген остановился возле кондитерской.

Витрину «Марбахских сластей» украшали еловые ветви, стеклянные шары и пучки омелы. В центре стояли ясли с младенцем, Мария, Иосиф и три волхва в роскошных одеждах. Все это великолепие было сделано из цветной кондитерской мастики. В детстве Гензель и Гретель могли часами стоять здесь, разглядывая леденцы, конфеты и пряники, пока хозяин лавки не терял терпение и не выскакивал на улицу с веником. Став двадцатичетырехлетней девушкой, Гретель Блок по-прежнему робела, завидев в витрине лысую голову и полосатый передник сурового кондитера.

Конрад Ленц первым вышел из машины, открыл Гретель дверцу и подал руку. Потом распахнул дверь кондитерской, откуда повеяло теплым ароматным воздухом.

Вдоль стен возвышались полки, забитые коробками с пастилой, зефиром и конфетами. В стеклянных витринах красовались торты, от одного вида которых у Гретель потекли слюнки. Слева располагался прилавок, а справа – столики, сидя за которыми посетители могли отведать упомянутые торты. Впрочем, в этот час здесь не было никого, кроме Конрада и Гретель. На звук колокольчика из-за прилавка вышел хозяин – толстяк с маленькими глазками и угодливым выражением лица. Увидев в двери Гретель, он сморщился так, словно обнаружил в коробке с лучшими конфетами дохлую мышь. «Марбахские сласти» обслуживали богатых клиентов; попрошайкам, оборванцам и обитателям окраин здесь были не рады.

Из-за спины Гретель возник Конрад Ленц.

– Милейший, приготовь-ка нам два глинтвейна! – воскликнул он, снимая шляпу и скидывая пальто. – И подай фройляйн кусочек своего лучшего торта!

Толстяк удивленно моргнул, нацепил дежурную улыбочку и кинулся выполнять заказ. Тем временем Конрад и Гретель заняли столик у витрины. На молодом человеке был коричневый костюм-тройка и атласный галстук, цепочка карманных часов отливала золотом. Для обычного писаки, пусть и работающего в столичной газете, он выглядел слишком уж респектабельно. Гретель подумала, что, рассказывая о гонораре за первую книгу, он, возможно, не врал.

– Чудесное местечко, – произнес Ленц, оглядываясь. – У вас имеется вкус!

– Да, завтракаю здесь чуть ли не каждый день. – Гретель закатила глаза. – Итак, я вас внимательно слушаю.

– Сразу к делу? – усмехнулся журналист. – Уважаю!

Он потянулся к пальто, достал из внутреннего кармана книгу и положил перед Гретель. Автора звали Конрад Р. Ленц, а сама книга называлась «Крысоловка для убийцы из Гамельна». Ниже шел подзаголовок, набранный более мелким шрифтом: «Расследование загадочных происшествий, имевших место в городе Гамельне». Обложку украшала иллюстрация – одетый в пестрые одежды дудочник, за которым тянулась вереница детей.

– Слышали историю о Гамельнском крысолове?

– Все ее слышали, – пожала плечами Гретель. – После Альпенбаха Гамельн – наш ближайший сосед.

– Городу досаждали крысы, – произнес Ленц, откидываясь на спинку стула. – И вот однажды объявился дудочник, который пообещал избавить Гамельн от этой напасти. И не просто пообещал, а избавил. Вот только бургомистр не захотел раскошелиться, и тогда крысолов решил отомстить. Он похитил детей Гамельна, которые шли, зачарованные звуком его дудочки.

– Говорю же, я знаю эту историю, – сказала Гретель. – Вы позвали меня, чтобы обсудить городские легенды?

– А вы знали, что среди похищенных детей был один мальчишка, хромой от рождения? – спросил Ленц, подавшись вперед. Его изящные, явно не привыкшие к простому труду пальцы легли на обложку. – Как и остальные, он поддался чарам крысолова. Но, как ни старался, не мог идти вровень с другими детьми. Он отстал и только поэтому спасся.

– Нет, этого я не знала, – покачала головой Гретель, не вполне понимая, к чему ведет журналист.

– Я разыскал этого мальчишку. Ему, кстати, сейчас уже семьдесят. Он стал моим главным свидетелем, бесценным источником информации о том странном происшествии. В своей книге я убедительно доказал, что убийца детей из Гамельна…

– Кто? – выдохнула Гретель.

– Ну уж нет, если скажу, вам будет неинтересно читать, – рассмеялся Ленц. – А я надеюсь, вы примете в подарок эту книгу – она, кстати, уже подписана – и прочитаете ее.

– Спасибо, – кивнула девушка.

– Впрочем, сейчас совершенно неважно, кто и зачем похитил детей Гамельна. Важно, что мой информатор получил обещанные ему двадцать процентов от продаж книги. Хватит на безбедное существование, как считаете?

Гретель взяла в руки «Крысоловку для убийцы из Гамельна», покрутила в руках. На задней обложке красовался портрет Ленца – бесспорное свидетельство, что он не морочил ей голову.

– Признаться, когда я писал эту книгу, то еще не знал, какой фурор она произведет, – беззаботным тоном произнес журналист. – И что, обещая своему информатору двадцать процентов, я обеспечиваю его старость.

– Что вы хотите от меня? – спросила Гретель, уже примерно понимая, о чем пойдет речь.

– Станьте моим хромым мальчиком! – произнес Ленц. А потом театральным жестом хлопнул себя по лбу и добавил: – Господи боже, что я несу! Станьте моей прекрасной девочкой! Нет, не так – моей прекрасной фройляйн, моим источником вдохновения!

В этот момент появился хозяин «Марбахских сластей» с подносом. Он поставил перед гостями пару высоких стаканов с глинтвейном и тарелку с кусочком торта «Захер». Над горячим вином поднимался аромат корицы и гвоздики, а с торта стекал густой шоколад. Подождав, пока кондитер удалится, Гретель произнесла:

– Если хотите повторить успех, написав книгу о марбахском убийце, поищите другого информатора. Я ничего не помню о тех событиях.

– Мне не нужен другой информатор. – Ленц покачал головой. – Тем более что другого информатора просто нет. За все эти годы вы и Гензель – единственные, кто сумел вернуться из Либкухенвальда. Но ваш брат, к сожалению, с тех пор не сказал ни слова. Так что согласитесь – выбор у меня невелик!

– Я же объясняю…

– Я знаю все, что вы собираетесь сказать, – отмахнулся Ленц. – Но вы понятия не имеете, что хочу сказать я. Поэтому – прошу! – отдайте должное этому чудесному торту и просто послушайте.

Несколько секунд Гретель сверлила Конрада Ленца колючим взглядом. Его снисходительный тон бесил, но на кону стояла огромная сумма. Решив подыграть самовлюбленному журналисту, девушка взяла ложечку и отправила в рот кусок «Захера».

Убедившись, что Гретель готова слушать, Ленц произнес:

– Готовясь к нашей встрече, я ознакомился с тем, что писали об этом деле мои коллеги из «Королевских ведомостей» и других газет. Марбахский убийца орудует уже много лет и, похоже, не собирается останавливаться. Это самый успешный и кровавый маньяк в истории. Только однажды он совершил ошибку. Когда десять лет назад упустил вас, Гретель, и вашего брата. Если не ошибаюсь, вам тогда было четырнадцать, а Гензелю – тринадцать…

Гретель кивнула. Конрад Ленц отхлебнул глинтвейна и произнес:

– Казалось бы, у полиции появилась зацепка. Но нет! После пережитого Гензель ушел в себя. А вы…

– А я ничего не помнила, – вставила Гретель.

– Вот и нет. Газеты писали о странных историях, которые рассказывала маленькая Гретель Блок. Журналистам очень нравилось пересказывать страшилки, которыми вы с ними делились.

– Зря я не держала язык за зубами! – Девушка поморщилась так, словно в куске шоколадного десерта ей попался жгучий перец. – Из-за этих историй меня до сих пор считают городской сумасшедшей.

– В какой-то момент вы спохватились и начали говорить, что ничего не помните, – кивнул Ленц. – Но было поздно. Правда уже просочилась на страницы газет.

– Правда? – переспросила Гретель. – Вы же читали эти статьи. Разве это похоже на правду?

– Я уверен, что вы никогда не лгали и тем более не придумывали, чтобы привлечь к себе внимание прессы. Вот моя теория. В лесу вы с Гензелем столкнулись с чем-то ужасным. С убийцей детей, от которого едва спаслись. Правда была настолько чудовищна, настолько разрушительна, что ваш разум едва мог ее вынести. И, чтобы уберечь вас, заменил реальные образы сказочными.

– Что-что? – Гретель отложила ложку. – Вы хотите сказать, я сумасшедшая?

– Боже упаси! – всплеснул руками Ленц. – Сумасшествие здесь вообще ни при чем! Вы слышали о такой науке – психологии?

– Разумеется. Вы думаете, я живу в лесу среди диких зверей?

– Нет, ничего такого я не говорил. Однако здесь, на окраине королевства, действительно нет специалистов в этой области. Психологи изучают разум человека и его феномены. Они вообще не занимаются душевнобольными, это поприще психиатров. И вот тут мы подходим к самому главному…

Ленц выдержал драматическую паузу. Гретель ждала.

– В столице у меня есть отличный специалист, доктор Фонберг, – произнес молодой человек. – Он готов поработать с вами. Вместе мы сможем разобраться, что произошло в Либкухенвальде десять лет назад. И, возможно, поможем полиции найти монстра, который до сих пор убивает детей. Что скажете, фройляйн Блок?

– Ничего не выйдет. – Гретель покачала головой. – Очень жаль, но я не ваш хромой мальчик.

– Это уж позвольте решать мне! Я верю в успех этой затеи, и доктор Фонберг тоже в него верит. Правда будет восстановлена, больше никто не посмеет назвать вас лгуньей или сумасшедшей. И не забывайте о деньгах, которые вас ждут в случае успеха. Огромных деньгах! Двадцать процентов от прибыли.

– Пятьдесят процентов.

Ленц на мгновение опешил. А потом рассмеялся, хлопнув по столу так, что звякнула лежавшая на тарелке ложечка.

– Мы уже торгуемся? Но минуту назад вы сказали, что ничего не выйдет!

– Да, у меня есть причины так думать. Но я готова попробовать. Как мы будем действовать?

– Для начала поедем в Риттердорф. Вы не были в столице? Клянусь, вам понравится! Там вы проведете какое-то время, консультируясь с доктором Фонбергом. Втроем мы попытаемся докопаться до истины, узнать, что на самом деле произошло в ту ночь с вами и Гензелем.

– А если мы не узнаем? Книга все равно выйдет?

– Гретель, почему вы так скептически настроены? Доктор Фонберг – настоящая звезда психологии!

– Потому что я говорила журналистам чистую правду. – Гретель взяла ложку и принялась ковырять кусочек торта. – Не было никакого убийцы, и, если ваш доктор хоть чего-то стоит, он это поймет. В ту ночь меня и Гензеля… похитили бесы.

Глава первая

1909 год от Рождества Христова, 30 октября (десятью годами ранее)

Запах свежей краски, досаждавший ученикам в первые дни осени, почти выветрился к Празднику Урожая. Его еще можно было учуять, переступая порог воскресной школы, но к моменту, когда сестра Агнес начинала рассказывать о заповедях, таинствах и адских муках, едва уловимый запах олифы и цинковых белил словно улетучивался.

«Интересно, грешники в аду тоже привыкают к запаху серы?» – размышляла Гретель, поглядывая в окно. Сейчас она чувствовала лишь сладковатый тыквенный аромат, долетавший со двора. Высокая пирамида, сложенная из оранжевых плодов, высилась у каменной стены собора. Эти тыквы пожертвовали местные фермеры для благотворительного обеда в честь Праздника урожая.

Сестра Агнес напоминала сушеную воблу, на которую ради смеха нацепили монашеское одеяние и очки с толстыми линзами. Костистое лицо и безгубый рот только усиливали сходство с рыбой. Прохаживаясь между рядами, сестра Агнес вещала:

– …Вскрыв могилу святого Леонтия Халдейского, язычники с ужасом узрели, что его мощи не подверглись тлению. А вместо смрада разложившейся плоти из гроба повеяло миррой и ладаном.

– И тыквенной кашей, – прошептал Гензель, сидевший по левую руку от Гретель.

Девочка, которой в скором времени предстояло готовить эту самую кашу, сдержанно усмехнулась шутке младшего брата. Вообще, чистить и нарезать жесткие плоды – то еще удовольствие. Фрау из женского церковного комитета, которые ежегодно устраивали благотворительный обед для бедных, сами не стояли над разделочной доской и кипящими чанами. Этим занимались девочки, посещавшие воскресную школу. В прошлом году от ручки ножа у Гретель вздулись кровавые волдыри.

– Как думаешь, – прошептал Гензель, наклоняясь к сестре, – если добавить в кашу святые мощи, каша станет святой?

– Думаю, да, – с серьезным видом отозвалась Гретель. – Ты же помнишь – капля святой воды освящает море.

– Значит, достаточно бросить один ноготь с руки…

– Фу! – Девочка пихнула брата локтем. – Гадость какая!

– Фройляйн Блок! – Голос сестры Агнес напоминал удар хлыста. От неожиданности Гретель подпрыгнула на скамье. – Встать!

По классу прошелестели смешки. Здесь по большей части собрались отпрыски крестьян и мастеровых от шести до пятнадцати лет. Чтобы изучать Закон Божий, не требовалось разделять детей по возрастам, как в обычной школе, посещать которую Гензель и Гретель, конечно же, не имели возможности.

Девочка нехотя поднялась.

– Повтори мои последние слова, – отчеканила сестра Агнес.

Гретель замялась, пытаясь сообразить, что же случилось, когда язычники на свою беду вскрыли-таки могилу Леонтия Халдейского. В голове крутилась лишь тыквенная каша, в которую Гензель предложил бросить ноготь святого. В этот момент из-за спины раздался шепот:

– Небеса разверзлись, и ударил гром.

– Когда язычники потревожили мощи святого Леонтия, – радостно затараторила Гретель, – небеса разверзлись, и ударил гром!

– Чушь! – бросила сестра Агнес. – После занятий отправишься на кухню вместе с дежурными. Надо привести в порядок котлы, помыть их и начистить до блеска!

Гретель тяжко выдохнула и рухнула обратно на скамью, а сестра Агнес двинулась дальше. Сейчас она уже напоминала не сушеную воблу, а долговязую цаплю, бредущую по болоту. Ученики же походили на притихших лягушек, не желающих оказаться в птичьем клюве.

Посреди класса стояла пузатая металлическая печь на кривых, похожих на львиные лапы ножках. Составленная из нескольких секций жестяная труба уходила в потолок. И печь, и труба были холодными – огонь в топке монахини разводили не раньше, чем на оконных стеклах появлялись морозные узоры, а слова молитв срывались с губ вместе с облачками пара. Выждав, когда сестра Агнес окажется по ту сторону печи, Гретель оглянулась. Она хотела знать, кто «удружил» ей, и столкнулась взглядом с Нильсом Дельбруком. Его худое лицо напоминало застывшую маску, голубые глаза смотрели без всякого выражения. А из уголка рта, как обычно, торчала палочка от леденца.

Юноша перегнулся через парту и негромко произнес:

– А правда, что твоя мать по ночам раздевается и в таком виде бегает по лесу? Я слышал, она сумасшедшая!

Девочка ощутила, как вспыхнули щеки, и резко отвернулась. Она знала, что Гензель все слышал, и схватила его за локоть прежде, чем он успел повернуться и ответить Нильсу.

– Что?! – прошипел Гензель. – Мне уже надоело терпеть эти…

– Тихо. – Гретель бросила на младшего брата суровый взгляд. – Хочешь, чтобы и тебя отправили котлы драить?

Мальчик что-то проворчал в ответ и с недовольным видом уставился в раскрытое Писание.

Сестра Агнес не терпела, когда на ее занятиях кто-то отвлекался или болтал. Но если дисциплину нарушал сынок местного пастора, коим и являлся Нильс Дельбрук, с монахиней происходило нечто странное. Казалось, ее глаза поражала слепота, а уши – глухота. Из церковных проповедей и школьных лекций Гретель узнала, что небеса весьма изобретательны по части наказаний. Но чтобы так выборочно…

Над зданием школы возвышалась квадратная башенка. Каждое воскресенье, в полдень, одна из монахинь дергала за витой шнур, что свешивался с потолка в прихожей. Для детей, посещавших воскресную школу, удар колокола на башне означал, что уроки закончились и можно отправляться по домам. А пока Гретель слышала вздохи, сопение и ерзанье – имей нетерпение собственный запах, он бы точно перебил долетавший со двора тыквенный аромат.

– …Когда же чума и проказа поразила каждого первенца в царстве, язычники наконец раскаялись. – Сестра Агнес, похоже, не понимала, что накануне Праздника Урожая никто не хочет слушать о чудесах святого Леонтия. И уж тем более о чуме и проказе, поразившей его мучителей.

Гулкий колокольный отзвук еще не успел растаять над черепичной крышей, а класс уже наполнился криками, смехом и грохотом отодвигаемых лавочек. Дети хлынули к выходу, уже не обращая внимания на сестру Агнес, призывавшую их к порядку.

В проходе Гретель кто-то толкнул. Она оглянулась и увидела Нильса, за спиной которого ухмылялись Йозеф и Курт. Первый был сыном пекаря и целыми днями месил тесто. Второй разгружал вагоны на железнодорожной станции. Что у одного, что у другого руки напоминали бревна.

– Знаешь, я слежу за тобой, ведьма, – сказал Нильс. В отличие от своих приятелей, он не улыбался.

Сын пастора выглядел не по возрасту строго – белая рубашка выглажена, жилет застегнут на все пуговицы, короткие брюки заправлены в кожаные гетры. Волосы Нильс Дельбрук укладывал на пробор, подражая отцу. Казалось, этот юноша рожден, чтобы однажды надеть облачение священника.

– За собой последи, – произнесла Гретель, напуская на себя безразличный вид. На самом деле под взглядом этих холодных, похожих на осколки церковного витража глаз ей делалось не по себе.

– Отстань от нее, – сказал Гензель, возникая между сестрой и сыном пастора. – Если хочешь найти ведьму, присмотрись к своей мамаше.

Гензелю было всего тринадцать. Такой же светловолосый, как и сестра, он был на полголовы ниже нее. И на целую голову ниже Нильса. Впрочем, рост и размер кулаков сейчас не играли никакой роли – Дельбрук-младший все равно не стал бы драться с Гензелем. Для подобных делишек у него имелись Йозеф и Курт.

Чувствуя, что сейчас брату крепко достанется, Гретель схватила его за руку и попыталась утащить прочь. Гензель не сдвинулся с места. Крылья его носа, вздернутого и усыпанного веснушками, свирепо раздувались.

– Что, снова будешь прятаться за спинами дружков? – поинтересовался Гензель. – А слабо́ выяснить отношения один на один, как это делают мужчины?

Нильс наградил мальчишку безразличным взглядом, переложил палочку леденца из одного уголка рта в другой и произнес:

– Идемте, парни. Поговорим с этой мелюзгой позже.

Нильс двинулся в сторону выхода, Йозеф и Курт затопали следом.

Только сейчас Гретель заметила в руке у Нильса пузатую книгу в красном кожаном переплете. Это, конечно же, был «Трактат о ересях, или Жернова ведьм» – руководство для инквизиторов, написанное два века назад. Там говорилось об ужасных деяниях дьявола, о колдовстве и о том, как бороться с ведьмами. Гретель знала, что особый интерес у Нильса Дельбрука вызывает раздел о пытках и дознаниях.

– Не надо было меня останавливать, – проворчал Гензель, рывком освобождая руку. – Я бы ему показал…

– Ничего бы ты никому не показал, – фыркнула Гретель. – Один только кулак Йозефа Шмидта весит как твоя голова. Но в одном ты все-таки прав. Дельбрук – жалкий трус, который прячется за спинами своих дружков.

На самом деле Гретель не считала Нильса трусом и сказала так, чтобы успокоить брата. Сынок пастора учился в общеобразовательной школе вместе с детьми влиятельных и богатых горожан. А воскресную школу посещал лишь потому, что хотел поступать в духовную семинарию. Для Гретель оставалось загадкой, что творилось в голове у Нильса Дельбрука, но он точно не боялся ни ее, ни Гензеля – детей простого дровосека. Скорее, не хотел марать о них руки.

– Йозеф и Курт меня совершенно не пугают, – сказал Гензель, направляясь к выходу из класса, где возникла небольшая давка. – У них мозгов – как у парочки троллей.

– И внешность как у троллей, – поддакнула Гретель.

– И запах!

– Фройляйн Блок, вас ждут на кухне, – напомнила сестра Агнес, когда Гензель и Гретель проходили мимо нее.

Девочка не собиралась увиливать от наказания. Соблазн, конечно, был велик, но такое решение могло выйти боком.

– Уже иду, – буркнула Гретель.

Рожденные в Священном королевстве Рейнмарк знали, что с церковью шутки плохи. По слухам, в столице светская власть по силе не уступала духовной, но здесь как-никак не столица. Марбах представлял собой небольшой провинциальный городок – от силы несколько тысяч жителей. И здесь еще помнили костры инквизиции. Именно поэтому Гретель так нервировали шуточки Нильса про ведьм и чернокнижников. Не хватало еще, чтобы про семью Блок поползли нехорошие слухи. Обвинят в ереси, и что тогда делать?

– Тебя подождать? – спросил Гензель.

– Не, – отмахнулась Гретель. – Боюсь, я здесь надолго застряла!

Верхнюю одежду и головные уборы ученики оставляли в прихожей на деревянных вешалках. Брат и сестра забрали куртки и вслед за другими детьми вышли на свежий воздух. Обшитое вагонкой и крытое черепицей здание воскресной школы находилось прямо за церковью. К учебному году его подновили и покрасили в белый – деньги на ремонт, как обычно, собирала «святая шестерка». Так с легкой руки пастора в городе называли женский церковный комитет.

– Ладно, – сказал Гензель, – значит, дома увидимся.

– Смотри в оба, – напутствовала его Гретель. – Если встретишь Нильса и его шайку, беги!

Гензель ее уже не слушал. Среди детворы, заполонившей церковный двор, он высмотрел мальчишек, живших по соседству, и поспешил к ним. Это были дети углежогов, дровосеков и смолокуров – всех тех, кто обитал рядом с лесом и жил его дарами. Гензелю уже махал Иуда Ган – долговязый и тощий, как зубочистка, сын птицелова. Парнишка в равной степени страдал из-за своего имени и своей фамилии[1]. Гретель боялась, что, в очередной раз услышав шутку про тридцать сребреников, бедняга решит последовать примеру библейского Иуды, повесившись на осине или каком-нибудь другом дереве. Впрочем, у Гана хватало друзей – во многом благодаря отличному домику на дереве, который несколько лет назад построил его отец. Тем, кто шутил про тридцать сребреников и поцелуй Иуды, вход туда был заказан.

«Ну, хоть не один домой пойдет», – подумала Гретель, глядя вслед Гензелю.

Приземистое здание кухни располагалось здесь же, на заднем дворе церкви. Кухня примыкала к трапезной, где уже послезавтра соберется городская знать, чтобы поднять кубки со шнапсом в честь Праздника Урожая. Столы для простолюдинов, растивших и собиравших этот самый урожай, будут накрыты на свежем воздухе.

Гретель направилась в сторону кухни, над черепичной крышей которой вздымались закопченные трубы.

– Что, попало от Агнес? – раздалось за спиной.

Гретель оглянулась и увидела Алису Йохансон, рыжеволосую фермерскую дочку. Ее шерстяной кардиган выглядел новее, чем курточка Гретель, доставшаяся ей от матери, а кожаные ботинки – прочнее и дороже. Семья фермера могла позволить себе больше, чем семья дровосека, однако Алиса посещала только воскресную школу и не слишком задирала нос.

– Еще как попало! – отозвалась Гретель. – А ты сегодня помогаешь на кухне? Котлы и все такое?

– Да! – Алиса догнала Гретель, и дальше они пошли вдвоем. – Мари, Клара и Эмма тоже с нами. Ну, хоть завтра не придется драить церковь!

– Зато мне придется, я в списке дежурных! – Гретель закатила глаза. – А послезавтра снова торчать на кухне!

– Не только тебе, – пожала плечами Алиса. – Послезавтра сюда всю школу сгонят, как обычно. Городская Трапеза – это вам не шуточки!..

Праздник Урожая отмечался в первый день ноября. Начиналось все с торжественной мессы, где пастор благодарил Создателя за обильный урожай, вспоминал святых покровителей Марбаха и молился за души усопших. Гретель слушала эту проповедь из года в год и уже наизусть выучила слова, где говорилось о единстве жизни и смерти: «Все рождается, все умирает – и природа, и человек. Так установил Создатель, таков естественный и незыблемый порядок вещей. Круг замыкается, и прах возвращается к праху».

За мессой следовала Городская Трапеза, по сути, большая тризна, где полагалось вспоминать покойных родственников. А потом горожане дружной толпой отправлялись на кладбище, чтобы привести в порядок могилы.

Считалось, что Праздник Урожая и Городскую Трапезу организует церковь, но вся грязная работа ложилась на плечи детей из воскресной школы. Они убирали и украшали собор, подметали огромный церковный двор, ставили столы, готовили традиционную поминальную кашу… Жители Марбаха приносили на празднество свою еду и напитки, но по заведенному порядку каждому доставалась небольшая плошка тыквенной каши из общего котла. В прошлом году Гретель стояла на раздаче и под конец Трапезы едва поднимала черпак. Обязанности распределяли сестры-монахини, но список дежурных мог в любой момент пополниться за счет провинившихся.

Девочки поднялись по ступенькам и вдвоем толкнули тяжелую дверь, ведущую на кухню. Помещение напоминало пещеру с прокопченным до черноты сводчатым потолком. В особые дни, такие, как Праздник Урожая, огонь пылал во всех печах и дым валил из каждой трубы. В будни же здесь готовилась еда для служителей городской церкви и сестер из монастыря Святой Агаты. Для этой цели хватало одной плиты, а многочисленные медные котлы, кастрюли и сковородки благополучно темнели и покрывались зелеными пятнами. Теперь всю эту коллекцию посуды предстояло начистить до блеска.

Глубокие каменные мойки располагались в дальнем конце кухни. Девочки-дежурные уже стаскивали туда громоздкую посуду, громыхавшую, подобно церковным колоколам. Эмма Бломертц – круглолицая, шумная и, как все прачки, довольно крупная – ворочала тяжеленные котлы. Одинаково тощие Клара и Мари снимали с полок многочисленные сковородки, кастрюли и черпаки.

– Ага, вот и помощь прибыла, – сказала Эмма, сдувая со лба белобрысую прядь. С гулким «бом!» опустив котел на каменный пол, она оглядела новоприбывших. – Знаете, я даже благодарна сестре Агнес. Теперь мы быстрее управимся с этой горой посуды!

– Да я знала, что без меня вы не справитесь, – отмахнулась Гретель. – И специально нарвалась!

Клара и Мари Шепард – сестры-близнецы и еще одни соседки Блоков – дружно захихикали. Эмма же рассмеялась так, что из-под каменных сводов кухни ответило эхо. Ее руки, лежавшие на дужке котелка, еще не стали такими же красными и опухшими, как у других девушек из прачечной, но все к тому шло.

Работа действительно предстояла немаленькая. Никому не хотелось торчать на кухне до вечера, поэтому дежурные сразу же взялись за дело – разложили потускневшую утварь на полу, натаскали воды, приготовили смесь уксуса и соли, от которой медь начинала сверкать как новенькая. Закончив приготовления, девочки расположились на полу и начали полировать посуду ветошью.

Время от времени кто-нибудь из монахинь заглядывал на кухню проверить, как идут дела. И каждая считала своим долгом сказать: «Старайтесь! Я хочу видеть свое отражение в этом котле, как в зеркале!» Когда третья по счету монахиня повторила ровно одно и то же, Алиса проворчала:

– Может, если мы скинемся им на зеркало, они от нас отстанут? А?

От уксуса щипало глаза и нос, соль разъедала пальцы, и все это вместе мешало сохранять уважительный тон.

– Зачем им зеркало? – фыркнула Эмма, в очередной раз сдувая прядь с широкого лба. – Они же тут все до одной ведьмы, а ведьмы не отражаются в зеркалах!

Гретель, Алиса и близняшки Шепард как по команде оглянулись на дверь, но там никого не было. Только тогда девочки позволили себе сдержанно похихикать.

– Ты путаешь, – сказала Алиса, чьи волосы почти не отличались цветом от медного ковша в ее руках. – В зеркалах не отражаются вампиры.

– Я слышала, если человек при жизни много грешил или занимался колдовством, есть шанс, что после смерти он станет вампиром… – прошептала то ли Клара, то ли Мари. Гретель вечно путала, кто из них кто.

– И как же этому помешать? – поинтересовалась Алиса.

– Надо отрубить колдуну голову, а в сердце забить осиновый кол, – сказала Эмма. – Это каждый знает!

– Не обязательно, – возразила то-ли-Клара-то-ли-Мари. – Достаточно завязать ему рот, а еще лучше засунуть туда камень.

– Если хотите узнать что-то про ведьм, спросите Нильса Дельбрука, – проворчала Гретель. – Он не расстается с «Трактатом о ересях», небось уже наизусть эту дурацкую книжку выучил.

– Интересно, он и про ведьму Пряничного домика знает? – Алиса оглядела подруг.

Девочки как-то разом позабыли про посуду. И только рука Эммы продолжила механически елозить по медному боку котла.

– А вы слышали, что еще один ребенок пропал? – спросила она.

– Да, – кивнула Алиса. – Мальчишка Браунов, портных. Наша семья иногда покупает у них одежду, поэтому я его знаю. Вернее, знала…

– Это уже который по счету? – уточнила Эмма.

– Тридцать девятый, – сказала Алиса. – И это только в этом году! А сколько всего – сказать страшно!

Повисла пауза. Уже несколько лет в Марбахе пропадали дети: сначала пять-шесть в год, потом больше. Полиция считала, что в окрестностях города завелся маньяк. В мае сюда даже приезжал детектив из столицы. Пробыл здесь две недели, опросил местных жителей и арестовал какого-то несчастного бродягу. Телеграфировав начальству, что дело сделано, детектив вернулся домой, а дети продолжили пропадать.

– Интересно, почему Святая инквизиция не схватит ведьму Пряничного домика? – спросила одна из близняшек. – Это же их работа – ловить и наказывать ведьм!

– Потому что ее не существует, – сказала Гретель. – И Пряничного домика тем более. Кто вообще выдумал эту страшилку?!

– А вот девчонки в прачечной другое рассказывали! – Эмма сделала круглые глаза.

– Что? – разом выдохнули Клара и Мари.

Эмма, кажется, только того и ждала. Отложив тряпку, она произнесла:

– Один дровосек заблудился в лесу. Наступила ночь, а он все не мог найти дорогу домой. Ходил он, значит, ходил, пока не заметил среди деревьев огонек. Это светились окна избушки! Подошел дровосек поближе и увидел, что ее стены сложены из пряников, а крыша крыта печеньем, как черепицей. Дровосек проголодался и хотел отломить кусочек, но случайно заглянул в окошко. И там увидел страшную косматую ведьму!

– Могу спорить, аппетит у него сразу пропал, – вставила Гретель.

– Ведьма посадила на лопату ребенка, – продолжила Эмма, – и засунула его прямо в печь! Понял тогда дровосек, что Пряничный домик ведьме нужен, чтобы заманивать голодных детей!

– И кто же это был, интересно? – хмыкнула Гретель. – Я лично знаю всех дровосеков Марбаха. Все они – друзья моего отца. И никто из них ничего такого не рассказывал!

– Правильно, – Эмма пожала мясистыми плечами, – кто же станет о таком трепаться направо и налево?

– Мои родители тоже считают, что это не маньяк виноват, – сказала Алиса. – Обычные убийцы оставляют улики – кровь, порванную одежду. За столько времени кто-нибудь обязательно наткнулся бы на мертвое тело или нашел бы в лесу безымянную могилу. А дети Марбаха исчезают, как будто их… съедают.

Из-за историй о ведьме Пряничного домика некоторые горожане уже начинали косо смотреть на тех, кто жил неподалеку от леса. Нильс Дельбрук не раз говорил, что Блоки спелись с ведьмой и даже помогают ей ловить детей. Когда кто-то начинал травить байки о Пряничном домике, Гретель старалась перевести разговор на другую тему или, как сейчас, давала понять, что не верит в подобные бредни.

– Хочешь сказать, твои родители считают, будто ведьма Пряничного домика действительно существует? – уточнила Гретель.

– Но ведь кто-то забрал этих детей, верно? – вопросом на вопрос ответила Алиса.

В этот момент дверь с грохотом распахнулась. От неожиданности Эмма вскрикнула, а то-ли-Клара-то-ли-Мари выронила медную крышку, которая покатилась через кухню, погромыхивая на выбоинах и стыках каменных плит.

– Фройляйн, за работу! – сказала заглянувшая на кухню монахиня. – Пока эти котлы не засияют, как зеркало, вы отсюда не выйдете!

* * *

Собор возвышался над Марбахом мрачной каменной громадиной. Сверху, прилепившись к водостокам, на жителей городка таращились горгульи. Их резко очерченные силуэты напоминали чернильные кляксы, случайно оставленные на сером небе. В детстве Гретель до чертиков боялась этих каменных чудищ. Сказать по правде, они до сих пор немного пугали ее. Направляясь к церковным воротам, девочка, как всегда, пересчитывала горгулий, которым еще в детстве дала имена.

– Карл… Фридрих… рогатый Юрген…

Это был ее способ очеловечить каменных монстров, сделав их не такими пугающими. Безымянная тварь, пялящая буркала с крыши собора, – это действительно страшно. А вот горгулья по имени Карл – тоже страшно, но уже не настолько.

– Отто… Густав… – бормотала Гретель, загибая пальцы.

Сейчас она точно знала, что горгульи не оживут, не спрыгнут с крыши собора и не утащат ее в преисподнюю. Но в шесть лет такой уверенности у нее не имелось. Только убедившись, что все химеры на месте, маленькая Гретель Блок могла заставить себя пересечь церковный двор и зайти в школу. С годами привычка пересчитывать горгулий никуда не делась.

– Себастьян… – Назвав последнюю горгулью, Гретель миновала кованые ворота и очутилась на городской площади – Марбах-плац.

Кроме собора и монастыря Святой Агаты, здесь расположились полицейский участок, почта и городская ратуша. Часы на ее башенке показывали половину третьего. В центре площади возвышался чумной столб, похожий на каменный палец, указующий в пустое небо. Столб этот возвели уцелевшие после эпидемии жители Марбаха примерно сто лет тому назад. Чуму, как нетрудно догадаться, наслали на город ведьмы, среди которых оказались не только простолюдинки, но и уважаемые фрау, чьи мужья заседали в ратуше. Старики рассказывали, что в тот раз костры Святой инквизиции пылали три дня без остановки.

Между зданиями городских служб притулились многочисленные лавочки, мастерские и ателье. Гретель повернула направо и двинулась вдоль витрин, в которых стояла дорогая посуда, висели аппетитные колбасы и красовались просто-таки огромные головки сыра. Само собой, владельцы этих заведений не обслуживали оборванцев и жителей окраин, а значит, и семью Блок тоже. Гретель направлялась туда, где располагались магазины попроще. Сегодня у нее было поручение – после школы зайти в аптеку и забрать мамины порошки.

Аптека «Хофманн и сыновья» находилась на Торговой улице, той, что вливалась в Марбах-плац между полицейским участком и ратушей. Гретель могла пересечь площадь по диагонали и сэкономить несколько минут, но ей хотелось поглазеть на красивые платья и аппетитные кушанья. Она следовала от витрины к витрине, пока не оказалась напротив закоулка, разделявшего «Марбахские сласти» и магазин тканей фрау Вайс. Там Гретель и увидела Нильса. Он сидел на бочке, поджав под себя ногу, и сосредоточенно изучал содержимое пакета, сложенного из плотной коричневой бумаги. Йозеф и Курт расположились на ящиках, спиной к Марбах-плац.

Гретель застыла от неожиданности – она размышляла о том, сколько королевских марок может стоить атласное платье, выставленное в одной из витрин, а никак не о Дельбруке-младшем и его угрозах. Замешкавшись, она упустила шанс проскользнуть мимо проулка незамеченной. Нильс выбрал конфету и протянул пакет Йозефу… за спиной которого маячила Гретель.

– А там еще оставался грильяж? – пробасил юноша, заглядывая в пакет.

– Кажется, еще оставался. – Взгляд Нильса, устремленный на Гретель, был пугающе неживым. Совсем как у фарфоровых кукол с эмалевыми глазами, которые стояли в одной из витрин. – Поищи на дне.

Бывало, что, гуляя по лесу, Гретель замечала в траве ядовитую змею. В такие моменты ее сердце начинало биться чаще обычного, в животе холодело, а ладони делались липкими. Сейчас из проулка между «Марбахскими сластями» и магазином тканей на Гретель смотрела не змея, а сын местного священника. Но ощущения практически не различались.

– О, нашел одну, – обрадовался Йозеф.

Гретель услышала, как твердая конфета захрустела на его зубах.

– Приятного аппетита, – безо всякого выражения протянул Нильс.

Отец учил: змее хочется иметь с тобой дело не больше, чем тебе с ней. Увидел ее – просто обойди стороной. Жаль, с Нильсом Дельбруком этот принцип не работал. Девочка резко развернулась и поспешила через площадь. В груди стало тесно, и каждый удар сердца отдавался в ушах.

Приблизившись к чумному столбу, Гретель оглянулась. Нильс, Йозеф и Курт, к которому перекочевал коричневый пакет, покинули закоулок и теперь прогулочным шагом двигались через Марбах-плац. Разумеется, в ту же сторону, что и Гретель.

«Ничего они мне не сделают, – подумала девочка, подавляя желание перейти на бег. – Вокруг полно народу!»

Решив, что больше не станет оглядываться, она пошла в сторону Торговой улицы. Дельбрук не упускал случая припугнуть ее, оскорбить или унизить. Но Гретель как-то не верилось, что он перейдет от слов к делу.

«В конце концов, я фройляйн, – размышляла Гретель. – Не станет же он лупить меня, как мальчишку!»

Нильс Дельбрук был на год старше Гретель, которой недавно исполнилось четырнадцать. Они познакомились здесь, в воскресной школе. По какой-то неведомой причине сын пастора сразу же обратил внимание на светловолосую девочку, которая всюду таскала за собой младшего брата. Несколько лет он делился с ней игрушками, угощал сладостями и даже защищал от школьных задир. Гретель льстило, что она нравится Нильсу – красавчику, да еще и сыну священника. А потом что-то изменилось. Шутки Нильса стали злыми, он стал все чаще высмеивать Гретель, дочь неотесанного лесоруба.

Однажды Гретель пожаловалась отцу, что отношение Нильса к ней переменилось.

– А еще он говорит, что мы живем в лачуге и одеваемся как попрошайки.

– Дети не понимают сословий, – ответил отец, – и не делают различий между бедными и богатыми. Но вы становитесь старше. Тебе не по пути с Нильсом Дельбруком.

Детская дружба сначала дала трещину, а потом и вовсе рассыпалась. Сейчас Дельбрук-младший мечтал о том дне, когда закончит духовную семинарию и поступит на службу в Святую инквизицию. Времена оголтелой охоты на ведьм вроде бы остались в прошлом, но инквизиторы в Священном королевстве Рейнмарк по-прежнему пользовались огромным уважением. Нильс называл Гретель ведьмой, а всю ее семью – еретиками и чернокнижниками. Это немного пугало.

На Торговой улице было оживленнее, чем на городской площади, и куда шумнее. Хлопали двери лавочек и мастерских, грохотали по брусчатке колеса тележек, продавцы зазывали покупателей, а какая-то тетка во весь голос ругалась с лоточником. В воздухе висел запах свиных сосисок на гриле, свежеиспеченных брецелей и горячих булочек с корицей. Гретель не ела с раннего утра, и при других обстоятельствах у нее бы уже потекли слюнки. Однако встреча с Нильсом и его дрессированными троллями напрочь отбила аппетит.

Пройдя полквартала, Гретель решила убедиться, что Нильс действительно свернул на Торговую улицу, и юркнула за чей-то экипаж. Пару минут она следила за прохожими, присев на корточки и выглядывая из-за облепленного грязью колеса.

«Вроде отвязался», – с облегчением подумала Гретель. И уже хотела встать в полный рост, когда среди атласных котелков, кружевных чепцов и соломенных шляп мелькнула прилизанная голова Нильса. Неподалеку маячили серые кепки Йозефа и Курта. Гретель не понравилось, что приятели шли на некотором расстоянии друг от друга, словно загонщики лис, растянувшиеся цепью.

Девочка поспешила прочь, не глядя по сторонам и стараясь сделаться как можно менее заметной. Последний квартал до аптеки «Хофманн и сыновья» она попросту бежала, лавируя между прохожими.

Резко толкнув дверь, составленную из нескольких застекленных секций, Гретель нырнула в плотный аптечный запах. Над головой негодующе звякнул колокольчик. Даже не поискав глазами господина Хофманна, девочка развернулась обратно к двери. Прильнув к стеклянным окошкам, она смотрела на заполненную марбахцами улицу: не мелькнет ли в толпе Дельбрук с приятелями?

За спиной раздалось вежливое покашливание. Звук был негромкий, но Гретель все равно вздрогнула, а оглянувшись, увидела Бонифация Хофманна.

Девочка не знала, сколько лет владельцу единственной в Марбахе аптеки, но выглядел он ровесником ветхозаветных пророков: кожа как полупрозрачный пергамент, на лице и высохших кистях рук – коричневые старческие пятна. Аккуратно уложенные волосы Бонифация Хофманна цветом не отличались от его аптекарского халата.

– Чем могу быть полезен? – Сквозь круглые очки в тонкой проволочной оправе на Гретель смотрели бледно-голубые, почти бесцветные глаза.

В городке болтали, что, занимаясь лекарствами, Хофманн открыл секрет вечной жизни, но, к сожалению, не вечной молодости. «Он так и будет стареть, пока не превратится в ходячий скелет!» – школьники, которые начали первыми рассказывать эту байку, уже сами успели обзавестись внуками. Так что Гретель допускала, что в чем-то эта легенда не врет.

– Здравствуйте, господин Хофманн. – Девочка двинулась через зал, на ходу вытаскивая из кармана смятый рецепт.

Аптека была обшита потемневшими от времени деревянными панелями. Справа и слева на полках теснились баночки из коричневого стекла, флаконы с притертыми пробками, запечатанные сургучом бутылки с микстурами и коробочки с пилюлями. На одном конце полированного прилавка стоял кассовый аппарат; на другом возвышались весы, возле которых, подобно оловянным солдатикам, выстроились гирьки.

– Я за порошками для мамы, – сказала Гретель, протягивая Хофманну бумажку. – Для Марты Блок.

– Подожди здесь. – Аптекарь даже не взглянул на исписанный неразборчивым «докторским» почерком рецепт. – И, пожалуйста, ничего не трогай.

Ходил Хофманн без трости, но медленно, старческой семенящей походкой. Когда он скрылся в расположенной за прилавком конторе, Гретель метнулась обратно к двери. Одного взгляда хватило, чтобы заметить Нильса с компанией. Они подпирали стену бакалейной лавки напротив аптеки. Гретель попятилась, хоть и понимала, что прятаться бесполезно. Очевидно, Нильс Дельбрук видел, как она заходила в «Хофманн и сыновья», и теперь сторожил у входа.

Гретель вернулась к прилавку. Пару минут спустя вернулся Бонифаций Хофманн с пакетиком из вощеной бумаги.

– Рекомендации по приему – те же, что и раньше.

– Конечно.

Девочка забрала лекарство, положила на прилавок купюру в десять королевских марок и дождалась, когда аптекарь отсчитает сдачу. Звякнул, закрываясь, кассовый аппарат, но Гретель не торопилась прощаться.

– Что-то еще? – поинтересовался Хофманн.

– Сказать по правде, да, – кивнула Гретель и, набрав полную грудь воздуха, выдала скороговоркой: – После школы ко мне привязались хулиганы, сейчас они ждут снаружи. Когда я выйду отсюда, меня схватят и, наверное, побьют.

– Что-что? – Седые брови аптекаря приподнялись над проволочной оправой очков.

– Я подумала: наверняка же у вас в аптеке есть черный ход? Если бы вы позволили воспользоваться им… я была бы очень благодарна!

Некоторое время Хофманн изучающе смотрел на Гретель. А потом приподнял натертую воском крышку прилавка и все той же семенящей походкой направился к двери.

«Он ни за что не позволит мне пройти дальше этого прилавка, – подумала Гретель. – И не поверит в историю про хулиганов. Скорее, решит, будто я хочу что-нибудь украсть…»

Хофманн доковылял до двери и сквозь застекленную секцию посмотрел на улицу.

– Это, случайно, не сын преподобного Дельбрука? От него ты прячешься?

– Да, от него, – вздохнула Гретель, понимая, что теперь помощи от аптекаря можно не ждать. – И его дружков, Йозефа и Курта. Они меня все время донимают.

Хофманн вернулся к прилавку, снова приподнял крышку и произнес:

– Прошу.

– Спасибо! – Не веря своей удаче, Гретель юркнула за длинную тумбу, разделявшую зал на две части.

Миновав узкую дверь, Хофманн и его гостья очутились во внутренних помещениях аптеки. Витавший снаружи запах камфары, лакрицы, валерьянки и еще бог знает чего усилился и обогатился новыми оттенками.

Каменное здание, в котором располагалась аптека «Хофманн и сыновья», было одним из самых старых в Марбахе, не считая собора, монастыря и ратуши. Окошки здесь напоминали бойницы, а сводчатые потолки наводили на мысли о винных погребах. Чтобы жить в доме, похожем на рыцарский замок, надо было как минимум владеть единственной на всю округу аптекой. Впрочем, у Хофманнов даже имелся собственный автомобиль – по меркам Марбаха просто-таки невиданная роскошь. Это был черный канцлерваген, слишком хороший и дорогой для здешних дорог.

Проходя мимо какой-то двери, Гретель мельком увидела столы, на которых Хофманн и его наследники готовили микстуры и порошки, – на широких мраморных столешницах стояли дробилки, прессы, керамические ступки с пестиками, разнообразные весы и металлические формы для пилюль, в которых запросто можно было бы отливать пули.

– Сюда, фройляйн Блок, – произнес Хофманн, направляясь к тяжелой, окованной железом двери. За ней оказался длинный, уводивший в темноту коридор.

На мгновение Гретель сделалось не по себе. А вдруг аптекарь, которого подозревали в занятиях алхимией, решил воспользоваться случаем и получить для своих опытов юную девушку? Между тем старик взял со стола керосиновую лампу и шагнул в коридор.

Прогнав из головы дурацкие мысли, Гретель зашагала следом за Хофманном.

– А вы знаете семью пастора? – решилась спросить она.

– Преподобный Дельбрук иногда покупает у меня желудочную микстуру и мазь от… – Аптекарь сдержанно кашлянул. – И мазь. Каждый раз он рассказывает, что его сынок, этот Нильс, мечтает поступить на службу в Святую инквизицию. И ведь поступит, помяни мое слово.

– Ага, Нильс просто спит и видит, как однажды станет инквизитором, – проворчала Гретель. Тени от керосиновой лампы скользили по каменным стенам, и казалось, что старика и девочку сопровождают призрачные фигуры. – Он «Жернова ведьм» наизусть уже выучил…

– Да, «Жернова ведьм»… известная книжка, не то что трактаты по медицине или фармацевтике. Ты вот можешь назвать хоть один?

– Нет, – призналась Гретель. Ей почему-то сделалось неловко за собственное невежество, хотя дочь лесоруба, получавшая образование в воскресной школе, и не обязана знать такие вещи.

– Правильно, – кивнул Хофманн. – Зачем изучать медицину, если Святая инквизиция и так может остановить любую эпидемию. Помню я, как отцы-инквизиторы справились с чумой тысяча восемьсот седьмого года.

– А вот про это я слышала! – обрадовалась Гретель. – Чумной столб на площади поставили, когда болезнь отступила.

– Все верно. И всего-то нужно было сжечь сотню-другую ведьм… – пробормотал аптекарь. – А заодно и мою…

Последние слова старика Гретель почти не расслышала, но ей показалось, что он сказал «и мою дорогую Герду». А потом девочка вдруг сообразила – Хофманн сказал, что помнит чуму 1807 года. А ведь это произошло более ста лет назад! Точнее, сто два года назад! Так сколько же ему лет в самом деле?!

Коридор закончился очередной дверью. Аптекарь отодвинул засов и толкнул створку. Гретель увидела улицу, запряженные лошадьми повозки и спешащих мимо прохожих. С первого взгляда она поняла, что очутилась на Генеральской улице, которая шла параллельно Торговой. Теперь Нильс мог хоть до вечера караулить ее возле аптеки!

– Будьте осторожны, фройляйн Блок, – напутствовал ее Хофманн. – Не связывайтесь с хулиганами.

– Спасибо. – Гретель захотелось обнять старика, но она, конечно же, сдержалась. – Вы не представляете, как меня выручили!

Дверь захлопнулась, и Гретель поспешила прочь. Настроение у нее моментально улучшилось. Несмотря на мрачноватую погоду и серое небо, ей хотелось напевать, чем она и занялась, едва покинув оживленные районы города. Теперь путь ее лежал по кривым безлюдным улочкам и дальше, вдоль Сырого Погоста и Зальц-Ахена.

Гретель шла размашистым шагом, мурлыча старую солдатскую песенку:

– И плевать, что небогат, —

Песню громче пой, солдат!

Эти куплеты любил напевать за работой отец Гретель. Причем некоторые вовсе не предназначались для ушей юных фройляйн.

Слева тянулся покосившийся деревянный забор, справа – овраг, склоны которого сплошь заросли ежевикой. А за оврагом возвышалась полуразрушенная каменная ограда – все, что осталось от старого кладбища. Сейчас участок земли между оградой и правым берегом Зальц-Ахена назывался Сырым Погостом. Само собой, это место считалось нехорошим, и марбахцы старались обходить его стороной.

Старое кладбище смыло в 1870 году, весной, когда Зальц-Ахен вышел из берегов. От разлива пострадал почти весь город. Сестра Агнес утверждала, что вода не коснулась только собора и монастыря Святой Агаты.

– Ведьмы не могут нанести вред тому, что священно, – говорила монахиня, и ее голос подрагивал от праведных эмоций. – Бог отвел воды от наших стен, но не пощадил грешников!

В наводнении обвинили ведьм. Святая инквизиция провела расследование и осудила тринадцать женщин – в сравнении с процессом 1807 года не так уж много. Во время допроса ведьмы сознались, что хотели уничтожить Марбах, смыв его с лица земли. Для этого они принесли в жертву черного козла, утопив его в Зальц-Ахене. Вообще, река, бравшая начало в Альпах, разливалась каждую весну, когда в горах начинал таять снег. Сестру Агнес возмущало, что некоторые горожане до сих пор пытались оправдать ведьм, утверждая, что к наводнению 1870-го могли привести естественные причины.

– Их устами говорит дьявол. Ничего, рано или поздно Святая инквизиция доберется до каждого еретика в этом городе!

Гензель и Гретель Блок, как и все дети окраин, не раз бывали на Сыром Погосте. Из болотистой земли там торчали каменные кресты и верхушки надгробий, а в прибрежном песке ничего не стоило откопать человеческий череп. Все это одновременно и пугало, и притягивало.

Гензель всерьез верил, что где-то на Сыром Погосте есть могила, доверху набитая золотом. Городская легенда, популярная среди мальчишек, гласила, что первый бургомистр Марбаха был таким жадным, что завещал похоронить себя вместе со своим богатством. Но поскольку золото на тот свет не унесешь, его душа оказалась навсегда прикована к сокровищам. Самые отчаянные дети пытались увидеть призрак бургомистра, в сумерках гуляя по Сырому Погосту. Гензель и Гретель тоже лазили за каменную изгородь после заката, но встречали только диких собак и енотов.

В отличие от брата, Гретель никогда особо не верила в легенду о призраке бургомистра. Сейчас, при дневном свете, Сырой Погост и вовсе не казался таким уж страшным. Гретель напевала веселую песенку и как раз добралась до самых неприличных куплетов, где бравый солдат заглянул на огонек к веселой трактирщице:

Развяжи тугой корсет,

Раз уж мужа дома нет!

Кофту с фартуком долой —

И в атаку, рядовой!

В этот момент кто-то схватил Гретель за плечи и толкнул в овраг. Вскрикнув, она покатилась вниз, цепляясь одеждой за колючие кусты.

Овраг был неглубоким, но от удара о каменистое дно у Гретель перехватило дыхание. Она упала на спину и несколько секунд просто лежала, не шевелясь и защищая лицо ладонями. Откуда-то сверху послышался смех.

– Ловко ты ее! Раз – и в овраг!

– Ну да!.. Она и пикнуть не успела!

Гретель отняла руки от лица, но увидела над собой лишь неприветливое небо. По нему плыли облачка, похожие на клочья грязной пакли. Тогда Гретель приподнялась на одном локте и сквозь заросли разглядела две одинаковые серые кепки. На краю оврага стояли Йозеф и Курт.

Морщась от боли в ушибленных боках, девочка поднялась на ноги. Кисти, которыми она защищала лицо, покрылись красными росчерками, и каждый горел огнем. Чулки порвались, а на курточку нацепились колючки.

Йозеф и Курт смотрели на Гретель сверху вниз и лыбились, как два идиота. Нильс Дельбрук стоял чуть поодаль, на его лице застыло отсутствующее выражение.

– Что вам надо? – прокричала Гретель, надеясь, что ее услышит кто-нибудь еще, кроме этой троицы. – Чего вы ко мне привязались?

– Достаньте ее оттуда, – распорядился Нильс вместо ответа.

Йозеф и Курт начали спускаться по осыпающемуся склону. Не дожидаясь, когда до нее доберутся, Гретель бросилась в противоположную сторону, туда, где вздымался серо-коричневый кладбищенский забор. Она помогала себе руками, уже не обращая внимания на колючие кусты и острые камешки. Позади – совсем рядом – слышались сопение и неразборчивые ругательства. Гретель почти достигла верха, когда чьи-то жесткие пальцы скользнули по ее щиколотке. Затрещали, дорываясь, чулки. Девочка вскрикнула и не глядя лягнула того, кто находился за ее спиной. Каблук угодил во что-то мягкое, послышался хруст и дикий, полный злобы вопль.

– Эта сука сломала мне нос!.. Курт, она сломала его!

Гретель выбралась из оврага и бросилась налево, по узкой тропинке между каменной стеной и колючими зарослями. Йозеф и Курт немного отстали, но девочка понимала, что это ненадолго.

Овраг подходил все ближе к изгороди, и вскоре Гретель начала задевать локтем неровную кладку. Комья земли осыпались из-под ног, ветви ежевики цеплялись за порванные чулки и царапали лодыжки. А тропинка продолжала сужаться. В какой-то момент Гретель пришлось повернуться боком и идти, прижимаясь спиной к забору. Одно неосторожное движение, и она бы снова очутилась на дне оврага, в колючих зарослях.

Тропинка заканчивалась там, где овраг встречался с кладбищенской оградой. Фундамент в этом месте просел, и целый участок древней кладки обрушился. Там, где когда-то стоял забор, теперь возвышались груды замшелых камней, на которых уже выросли деревца.

Взбираясь по шаткому кургану, Гретель сделала вид, что споткнулась, а сама незаметно подобрала камень. Йозеф и Курт почти догнали ее, и дело неизбежно шло к драке. А если уж приходится драться, лучше бить первой – эту мудрость Гретель Блок, девочка, выросшая на городских окраинах, усвоила еще в раннем детстве.

– Сейчас ты у нас получишь!.. Ведьма!.. Вот мы тебя!..

Выждав пару секунд, Гретель развернулась и с гортанным выкриком швырнула камень. Курт, возглавлявший погоню, вжался спиной в забор, и увесистый булыжник пролетел мимо.

– Только попробуй кинуть в меня еще что-нибудь! Я закопаю тебя прямо за этим забором, поняла?!

Гретель потянулась за новым снарядом, когда на тропинке возник Йозеф. Его губы и подбородок заливала кровь из расквашенного носа, лицо перекосила страшная гримаса. Оставив на колючках обрывки штанов, он в считаные секунды очутился возле Гретель и повалил ее на камни. Уже второй раз за последние несколько минут у нее пресеклось дыхание, а перед глазами поплыло.

Гретель задергалась, но Йозеф навалился на нее всей массой.

– Мундир пестреет от заплат? Песню громче пой, солдат…

Девочка повернула голову на голос и увидела Нильса. Молодой человек взобрался на каменную груду, выставил одну ногу вперед, а руками облокотился на согнутое колено. Глядя на Гретель сверху вниз, он произнес:

– Как там еще было в песенке? Что-то про веселую трактирщицу, кажется… Кофту с фартуком долой… и в атаку, рядовой…

Нильс нарочно встал так, чтобы его ботинок почти касался лица Гретель. Девочка попыталась отвернуться, но Йозеф налег на нее с новой силой.

– Подними ее, что ли… – протянул Нильс безразличным тоном.

Йозеф пыхтя встал и рывком поднял Гретель. А потом заломил ей руку за спину, да так, что затрещали суставы. От резкой боли девочка вскрикнула.

– Она сломала мне нос, – прогундосил Йозеф.

– Хватит жаловаться. Давай-ка лучше отведем ее туда. – Нильс указал на дыру в заборе.

Понимая, что на Сыром Погосте ее не ждет ничего хорошего, Гретель закричала и задергалась. В тот же миг ее руку, от лопатки до кончиков пальцев, пронзила острая боль. Крик превратился в тоненькое завывание.

– Если будешь орать, – сказал Нильс, – Йозеф сломает тебе руку. Поняла?

Гретель кивнула, и боль немного уменьшилась.

– А ну-ка, топай. – Гретель ощутила возле уха разгоряченное дыхание Йозефа. Прежде чем она успела сделать шаг, парень толкнул ее корпусом.

Они спустились по шатким камням и очутились среди деревьев. Корни впивались в каменистую почву, подобно узловатым пальцам, густые кроны сплетались. Марбахцы, жившие по соседству со старым кладбищем, могли бы собирать здесь хворост, а деревья рубить на дрова. Но все без исключения предпочитали ходить в лес, пусть это и занимало больше времени. В итоге Сырой Погост сам стал похож на лес. Деревья загораживали Зальц-Ахен, и лишь тяжелый, напитанный влагой воздух давал понять, что неподалеку находится река.

Нильс огляделся и, указав на мрачноватый коридор между стволами, произнес:

– Туда.

Там, где не росли деревья, поднимались густые заросли крапивы. Кое-где из кустов торчали верхушки вросших в землю обелисков, но в остальном Сырой Погост уже много лет не имел ничего общего с кладбищем.

– Давай, шевелись, – бубнил Йозеф, пихая Гретель в спину.

Тропинка привела к старому развесистому дубу, под сенью которого стояло чудом уцелевшее надгробие – каменная тумба, а на ней коленопреклоненный ангел. Время и вода поработали над фигурой из белого известняка, затемнив крылья и превратив печальный лик в жуткую, покрытую грязными потеками маску.

– Может, здесь остановимся? – спросил Курт.

– Нет, мы пройдем дальше. – Нильс указал на ограду, которая еще виднелась среди стволов. – Не хочу, чтобы нам помешали.

В этот момент Гретель испугалась по-настоящему. Она уже смирилась с тем, что ее изобьют. Но вдруг Нильс решил ее убить, а тело сбросить в реку? Он – сын пастора, ему что угодно сойдет с рук. А полиция просто добавит еще одно имя к списку пропавших детей.

– Герр Хофманн знает, что вы меня преследовали, – сказала Гретель. – Если со мной что-то случится, это быстро всплывет.

– Лучше заткнись, – прошипел Йозеф. – Иначе сама всплывешь, в реке, через несколько дней.

Гретель тут же пожалела, что вообще открыла рот.

Каменная ограда давно скрылась за деревьями, а Нильс и не думал останавливаться. Под ногами валялись обломки крестов и надгробий, в воздухе явно ощущался запах тины – еще немного, и покажется Зальц-Ахен. Гретель подумала о призраке жадного бургомистра. Сейчас она бы обрадовалась и самому черту, лишь бы тот избавил ее от Дельбрука и его цепных псов!

– Здесь, – бесцветным голосом обронил Нильс.

Йозеф отпустил Гретель, но бежать ей было некуда – враги обступили ее с трех сторон. Потирая ноющее плечо, она спросила:

– Ну и что дальше? Хотите меня отлупить? Могли бы сделать это поближе к дороге!

Она старалась говорить вызывающе, но, кажется, у нее плохо получалось.

– Я не собираюсь тебя лупить, – сказал Нильс. – Я собираюсь предать тебя суду, как ведьму.

– Чего? – пробормотала Гретель. – Я не ведьма, а ты пока что не инквизитор. Что за дурацкие игры?

Нильс глубоко вздохнул и расправил плечи. А потом отчеканил совсем другим, незнакомым голосом:

– Я обвиняю тебя, Гретель Блок, в колдовстве и связях с дьяволом!

Девочка вздрогнула от неожиданности. Обычно взгляд Нильса был не выразительнее, чем у рыбы, которой отрубили голову. С одним и тем же нейтральным выражением лица Дельбрук-младший и молился, и сквернословил. Но сейчас Гретель почудилось, что под этой маской, изображавшей человека, проступила другая, жутковатая личина. Даже Йозеф и Курт, глядя на него, удивленно заморгали.

– Обвиняемая Гретель Блок составила пакт с демонами, обменяв свою бессмертную душу на колдовские способности. Посредством чар она наводила на жителей Марбаха порчу, насылала болезни на животных и посевы.

В голосе Нильса звенели напряженные металлические нотки, зрачки странно расширились, а черты лица заострились. Увидев на его виске пульсирующую жилку, Гретель всерьез испугалась за собственную жизнь.

– Натираясь магическими снадобьями, сваренными из жира христианских младенцев, Гретель Блок совершала полеты к местам ведьминских шабашей. Там она совершала мерзостные обряды, поклонялась дьяволу и попирала церковные святыни.

– Что ты несешь? – выдохнула Гретель.

Нильс принялся выхаживать среди каменных обломков – три шага влево, три шага вправо.

– Нам известно множество способов, как изобличить ведьму. Но чаще всего достаточно одного… Чего смотрите, дубины? Мне нужно, чтобы она не дергалась, когда мы начнем!

Подручные Нильса продолжали стоять с туповатым выражением на лицах. Казалось, их заворожил монолог, так напоминавший обвинительные речи, что произносили на судебных процессах отцы-инквизиторы.

– Ну же! – прикрикнул Нильс.

Йозеф и Курт очнулись, словно по щелчку. Один вцепился в левую руку Гретель, другой – в правую.

– Продав душу, ведьма начинает прикармливать бесов собственной кровью, – сказал Нильс, приближаясь к Гретель. – Для этого на ее теле имеется специальное место. Этот сосок может выглядеть как уродливая родинка, родимое пятно или незаживающая язва. И нам придется его отыскать…

Гретель поняла, что сейчас будет, и задергалась, но Йозеф и Курт держали крепко.

Дельбрук-младший остановился в полушаге от Гретель и что-то вытащил из кармана. Девочка не могла оторвать взгляда от его безумных глаз, поэтому не знала, что именно. Зашуршала обертка, и Нильс положил в рот леденец. Быстрым движением деревянная палочка перекочевала из левого уголка рта в правый и обратно.

– Для этого придется ее раздеть.

Йозеф и Курт не пошевелились. Повисла пауза. Нильс приблизил губы к уху Гретель и доверительным тоном сообщил:

– Я знаю, как следует поступать с ведьмами. – В его дыхании чувствовался запах леденца, сладковатый и тошнотворный одновременно. – Может, тебе даже понравится.

– Мы что… – Курт громко сглотнул, и его кадык хрустнул, как сухая ветка под ногой. – Мы действительно собираемся это сделать?

– Разумеется! – Глаза Нильса сверкнули. – Иначе какого черта мы ее сюда притащили?! Снимайте с нее куртку! Потом фартук и платье!

Йозеф и Курт принялись стаскивать с Гретель ее старую курточку, после падения в овраг облепленную листьями, травинками и утыканную колючками ежевики. Они двигались неловко и медленно, как сомнамбулы, хотя незастегнутую куртку можно было снять за пару секунд. А Нильс Дельбрук стоял в шаге от них и наблюдал за происходящим.

Время для Гретель словно замедлилось. Несмотря на вечные сумерки, царившие на Сыром Погосте, мелкие детали ландшафта прорисовались с предельной четкостью. Гретель ясно видела каждую веточку и каждый лист, видела муравья, ползущего по воротнику Йозефа. Видела, как палочка от леденца скользнула по нижней губе Нильса и его левая щека вздулась шариком. И вдруг поняла, что нужно делать.

Гретель одним движением выскользнула из куртки, оставив ее в лапах Йозефа и Курта, как ящерица оставляет хвост. Сжала кулак и что есть силы ударила Нильса в щеку, за которую тот положил леденец. Раздался отвратительный хруст, и щека провалилась внутрь. А секунду спустя Сырой Погост содрогнулся от безумного вопля. Острота чувств еще не покинула Гретель, и она услышала, как в небо вспорхнули птицы, сидевшие на ближайших деревьях.

Нильс орал, согнувшись пополам и схватившись за лицо, Йозеф и Курт застыли в растерянности. Гретель вырвала у них куртку и бросилась прочь. Ее кулак еще чувствовал, как твердый леденец проваливается глубже, дробит зубы, словно молоток. Отвратительное ощущение. Зато теперь преподобному Дельбруку предстояло раскошелиться на дантиста!

– Догнать ее! – раздалось за спиной. – Привести ко мне!

Гретель петляла среди деревьев. Несколько раз она резко меняла направление и уже сама не очень понимала, в какую сторону бежит. Ветви хлестали по плечам, задевали лицо, и все, что Гретель оставалось, – защищать глаза. Внезапно деревья остались позади, и она очутилась над обрывом. Внизу неторопливо нес темные воды Зальц-Ахен.

После наводнения 1870 года берег никто не укреплял, и при каждом разливе река точила Сырой Погост, как рубанок плотника точит крышку соснового гроба. Деревья, росшие на самом краю, наклонились над водой. Некоторые еще держались корнями за влажную почву, другие уже лежали внизу. Вода омывала их осклизлые стволы и голые ветви.

Обрыв уходил вниз метра на два с половиной. Гретель натянула куртку и начала спускаться, цепляясь за корни и выступающие камни. Глинистая почва осыпа́лась из-под подошв большими липкими комьями, корни легко отделялись от земли, стоило за них потянуть. Когда под ногами оставалось всего полметра пустоты, узловатое, похожее на варикозную вену корневище вышло из ложа. Резко натянувшись, оно швырнуло в лицо Гретель пригоршню грязи и мелких камней. В тот же миг глаза словно засыпало толченым стеклом. Корень заскользил в ладонях, и Гретель выпустила его.

Каждой весной Зальц-Ахен наполнял русло, чтобы к осени снова обмелеть. Сейчас глинистый обрыв и кромку воды разделяло несколько шагов. Гретель упала на спину, но тут же перевернулась и встала на четвереньки. Ослепшая, она поползла вперед, по песку и грязи. Почувствовав руками воду, девочка продвинулась еще немного, набрала полную пригоршню и попыталась промыть глаза. Сначала ей показалось, что под веками зашевелились мелкие иглы. Но потом вода сделала свое дело, и резь уменьшилась.

Гретель подносила пригоршню воды то к одному, то к другому глазу, когда со стороны Сырого Погоста послышались голоса. Пока еще далекие и неразборчивые, они понемногу приближались. Гретель поднялась на ноги и, отчаянно моргая, огляделась.

– Мы тебя найдем, слышишь?! – донеслось из-за деревьев. – Ты у нас получишь!

В грязном месиве отпечатались ее колени и кисти рук с растопыренными пальцами. Даже полный идиот не пропустил бы такой след. Чертыхнувшись, Гретель стянула ботинки и на цыпочках вернулась к обрыву. Она собиралась идти вверх по течению, туда, где заканчивался Сырой Погост и начинались поля. Фермеры собрали урожай кукурузы в конце сентября, оставив подсохшие стебли шелестеть на ветру. Там ничего не стоило затеряться.

«Пусть Курт и Йозеф побегают, поищут», – подумала Гретель.

Она сделала буквально три шага вверх по реке, когда ее взгляд упал на вертикальную дыру, скрытую переплетением корней. Едва заметная с берега, пещера выглядела достаточно глубокой, чтобы в ней спрятаться. Недолго думая, девочка нырнула под нависающие корневища и заглянула в дыру.

Изнутри тянуло сыростью и мертвечиной. Скорее всего, внутри сдохла крыса, а может, и большущий енот. Впрочем, выбирая между Нильсом Дельбруком и дохлым енотом, Гретель не задумываясь выбрала бы енота. Повернувшись боком, она стала протискиваться в узкую щель.

Шаг, другой, третий… Зев пещеры сначала сузился, а потом вдруг сделался шире. Гретель почувствовала под ногами твердый пол. Вслепую вытянув руки, она с удивлением нащупала гладкие каменные стены и низкий потолок, покрытый скользкой пленкой.

«Это склеп!» – запоздало сообразила Гретель. Зальц-Ахен подмыл его, как и сотни других захоронений, разрушив обращенную к берегу стену. Представив, что именно сейчас валяется под ее ногами, Гретель содрогнулась, но возвращаться не стала. Голоса Йозефа и Курта приближались.

Гретель повернулась на свет. Она знала, что снаружи ее не видно, и затаилась, как зверек в норе. Сверху посыпались комья земли, и на берег грузно спрыгнул Йозеф.

– Смотри, кажется, она ползла к воде. Тут отпечатались ладони.

Рядом с приятелем приземлился Курт.

– Может, это была не Гретель? Зачем ей ползать на четвереньках?

– Откуда я знаю? Может, она подвернула ногу, когда спускалась! Надеюсь, так оно и было.

– А потом что? – спросил Курт. – Уплыла?

– Нет, – покачал головой Йозеф. Гретель отлично видела его коротко стриженный затылок. – Наверное, ушла по берегу. Только вот в какую сторону?

– Значит, так. Я пойду направо, а ты – налево. Так мы ее точно не упустим!

Йозеф и Курт разошлись, а Гретель осталась стоять у дыры, ведущей обратно в мир живых. Вокруг царил непроглядный мрак, но воображение рисовало ей сгнившие гробы, черепа, ставшие хрупкими, как яичная скорлупа, и кости, разбросанные по полу. Когда поясница разнылась от долгой неподвижности, Гретель осторожно переступила с ноги на ногу. Тут же ее лица коснулось что-то упругое и влажное, похожее на длинный язык. Девочка отшатнулась, едва сдержав крик, а уже потом сообразила, что это просто корень, пробивший каменный потолок. После этого Гретель не шевелилась, чтобы ничего не задеть. В нос бил запах плесени, влажной земли и разложения, в котором ей почему-то мерещился приторный аромат обслюнявленного леденца.

Спустя какое-то время Гретель начала бить крупная дрожь, а по щекам побежали слезы. В ушах звучал голос Нильса: «Я знаю, как следует поступать с ведьмами. Может, тебе даже понравится». Чтобы унять дрожь, девочка обняла себя за плечи и крепко, до боли в зубах стиснула челюсти. Так она простояла около двух часов.

* * *

На Смолокурную улицу, в конце которой стоял ее дом, Гретель свернула уже в сумерках. Она не представляла, как будет оправдываться, когда мать увидит ее перепачканное платье, утыканную колючками куртку и разорванные чулки.

«Скажу как есть, что на меня напали хулиганы, – решила Гретель. – Хоть бы отец был дома и заступился!..»

Мать, конечно же, не станет ничего слушать. Она будет кричать, закатывать глаза и заламывать руки, как сумасшедшая, а потом схватится за розгу. Марта Блок могла впасть в ярость из-за любой мелочи, а уж из-за порванных чулок и подавно. Что бы ни случилась, виноватыми у нее всегда оказывались собственные дети. Гензель и Гретель были для нее «невыносимыми», «гадкими», «дрянными», и никак иначе.

Раньше Гретель могла часами лежать без сна и размышлять о том, почему мама ее ненавидит. «Наверное, я действительно ужасная, – думала девочка, прислушиваясь к волчьему вою, долетавшему из леса. – Если я умру, ей станет лучше».

Когда Гретель было одиннадцать, у нее появилась привычка тайком наносить себе порезы, слегка рассекая левое запястье. Сначала она делала это в ванной при помощи папиной опасной бритвы. Стоя над жестяным тазом, Гретель могла подолгу смотреть, как тонкая струйка крови стекает по пальцам и расходится в грязной воде. Потом она стащила бритву (отец, обладатель густой бороды, не заметил пропажи) и спрятала ее под соломенным тюфяком в их с Гензелем комнате. Так она всегда могла порезать себя, даже если в ванной кто-то находился. Когда бритва касалась кожи, физическая боль ненадолго вытесняла душевную.

«Я плохая. Я это заслужила», – думала маленькая Гретель Блок, полосуя руку лезвием. Привычка резать себя ушла после одного жуткого случая, когда с бритвой в руках ей пришлось защищать собственную жизнь и жизнь младшего брата.

Сейчас Гретель понимала, что они с Гензелем – обычные дети, не хуже и не лучше других. А вот у мамы в голове все перепуталось. Но и сейчас, когда Марта Блок начинала вопить и сыпать нелепыми обвинениями, на Гретель накатывало чувство вины.

Редкие доски, по которым шла Гретель, вросли в застывшее глинистое месиво. Градоправители прошлого сделали хорошее дело, выложив Марбах-плац и центральные улицы гранитом. В менее зажиточных районах каменная брусчатка сменялась деревянной, а вот жителям городских окраин оставалось месить ногами грязь. Шагая к дому, Гретель по привычке приподнимала подол, хотя ее платью, побывавшему в овраге, на Сыром Погосте и даже в склепе, уже ничего не могло навредить.

Вдалеке Гретель разглядела каменную трубу своего дома – вертикальный росчерк на фоне темного неба. Мать, наверное, уже приготовила похлебку. И если ангелы, приставленные смотреть за юными фройляйн, хоть немного благоволят Гретель, отец сейчас сидит у камина и ждет, когда накроют на стол.

По меркам Смолокурной улицы дом, где жила семья Блок, был весьма неплох. С крепкими бревенчатыми стенами, большим камином, сложенным из дикого камня, и двускатной крышей, крытой лесным дерном. Томас Блок построил хижину своими руками в год, когда обручился с Мартой. А еще он сам сделал всю мебель – столы, стулья, кровати и сундуки. Друзья говорили, что Томас мог бы стать неплохим плотником и зарабатывать больше, чем любой дровосек. «Нет уж, я слишком люблю лес, – отшучивался тот. – В лесу всегда тишина и покой, не то что в городе…»

– Гретель, это ты? – Прозвучавший за спиной голос определенно принадлежал одной из сестер Шепард.

Нехотя оглянувшись, Гретель различила лишь темный силуэт. На окраинах Марбаха никто не хотел попусту тратить дорогой керосин, поэтому ближайший фонарь горел над порогом таверны «Мышка, птичка и жареная колбаса». То есть на соседней улице.

– Клара? – предположила Гретель.

Не далее как сегодня днем она, сестры Шепард и другие девочки вместе начищали котлы, ругали монахинь и пугали друг друга ведьмой Пряничного домика. С тех пор столько всего случилось, что Гретель казалось: прошла неделя, а то и больше.

– Да, это я! Чего так поздно гуляешь?

– Отец послал отыскать Гензеля, – на ходу сочинила Гретель. – А сама-то чего бродишь, как привидение?

– Мы с Мари делаем костюмы на завтра, – сообщила девочка. – Я ходила к соседям за краской. Угадай, что мы придумали?

Клара подходила все ближе. Лившегося из окошек соседних домов света было бы недостаточно, вздумай Гретель почитать Писание. Но чтобы различить порванные чулки и перепачканное платье, его вполне хватало.

– Прости, я очень тороплюсь! – сказала Гретель, отступая. Девочка не хотела, чтобы сестры Шепард знали, что она попала в переделку. Пусть они и ее подруги, но слыли знатными сплетницами. – Боюсь, как бы отец не разозлился!

– Мы же завтра идем колядовать? – спросила Клара. – Вы с Гензелем костюмы-то успели сделать?

– Да, да, идем! – крикнула Гретель, быстрым шагом направляясь к дому. – Как договаривались!

Квадратная труба, над которой вился дымок, все приближалась, а вскоре в полумраке замаячила знакомая крыша. Сейчас, в середине осени, она зеленела ото мха, как лесная полянка. Снаружи это выглядело мило, вот только дела, которые творились под этой крышей, не всегда вызывали улыбку. Вздохнув, Гретель подошла к двери и тщательно вытерла ноги о ребристую деревяшку, лежавшую у порога. Пол в доме, само собой, был земляной, утоптанный «в камень». Его никто никогда не мыл, как, например, каменные полы собора Святого Генриха или деревянный пол в школе. Однако Гретель каждый день подметала все комнаты.

Зайдя в дом, девочка очутилась в «каминном зале», как любил именовать общую комнату Томас Блок. Возле пылающего очага стояло его деревянное кресло с прямой спинкой и отполированными до блеска подлокотниками. После работы отец обычно сидел в нем, вытянув ноги к огню и посасывая трубку, но сейчас кресло пустовало. Матери не было ни у разделочного стола, над которым висела нехитрая медная утварь, ни у прялки.

Гретель быстро сняла курточку и повесила ее на крючок справа от входа. «Наверное, папа с друзьями в таверне, – подумала она, на цыпочках направляясь к двери, ведущей в их с Гензелем комнату. – А мама или в спальне, или в ванной…»

В «каминном зале» было душно и как-то слишком уж влажно. Огибая круглый обеденный стол, возле которого стояло четыре стула, Гретель сообразила: в преддверии Праздника Урожая мама наполняла ванну.

Большая металлическая купальня была приданым Марты, дочери жестянщика. На Смолокурной улице только Блоки могли похвастаться чем-то подобным. Томас очень гордился, что у него имеется настоящая ванна, прямо как у бургомистра или епископа, и даже сделал к дому специальную пристройку с каменным полом, не размокавшим от воды.

Гретель осторожно приоткрыла дверь, ведущую в их с Гензелем спальню. Темно…

– Гензель, ты здесь? – позвала она полушепотом. – Спишь?

Ей ответила тишина. Похоже, младший брат задержался у друзей или просто шатался где-нибудь. Гретель не могла винить его за это – на улице дети Томаса и Марты Блок чувствовали себя в большей безопасности, чем у себя дома.

– Это еще что?!

Гретель вздрогнула и резко повернулась на голос. Мать, в домашнем платье и переднике, стояла у двери в ванную. Ее волосы, такие же светлые, как у Гензеля и Гретель, были влажными.

– Ты что, в аду побывала, чертовка?!

Гретель подумала, что ее мать недалека от истины, но вслух сказала:

– На меня напали хулиганы. Это все Нильс и его…

– Чулки! – Марта вылупилась на голые коленки Гретель. – Во что ты их превратила?! Думаешь, отец для того каждый божий день надрывается в лесу, чтобы вы вот так портили одежду?!

Сказав это, она в три широких шага пересекла «каминный зал» и нависла над дочерью. У Марты Блок было худое лицо и зеленые глаза, которые она умела таращить почище любой совы. Пребывая в спокойном расположении духа, мать выглядела пусть и изможденной, но все же довольно красивой женщиной. Глядя на Марту в такие моменты, Гретель могла понять, почему Томас Блок остановил на ней свой выбор. Но когда из мамы, по выражению Гензеля, «лезли черти», она становилась похожа на злобную ведьму.

Марта еще не успела замахнуться, а Гретель уже зажмурилась и втянула голову в плечи. Прошла секунда, другая, и девочка услышала долгий выдох. Открыв глаза, она обнаружила, что лицо матери, только что искаженное безумной гримасой, расслабилось, а взгляд потух, сделался рассеянным.

– Ты вся грязная, – произнесла Марта совершенно нормальным, разве что слегка усталым голосом. – Вода еще теплая. Иди помойся.

Такое случалось нечасто. Не веря своей удаче, Гретель без лишних слов поспешила в ванную.

Внутри было влажно и тепло. Посреди комнатки расположилась купальня, полная мыльной воды. Таз для умывания стоял на полу, а его обычное место на табурете заняла керосиновая лампа с закопченным плафоном. Прикрыв дверь, девочка разулась, сняла фартук, платье и нижнее белье. Пришедшие в негодность чулки отправились в угол, к другим тряпкам.

Раздевшись, Гретель переступила жестяной бортик ванны. Вода, оказавшаяся не просто теплой, а горячей, защипала царапины, полученные в овраге и на Сыром Погосте. Гретель зашипела сквозь сжатые зубы, а потом резко села, погрузившись в воду по самый подбородок. Теперь гореть начали все царапины и ссадины разом, но это было именно то, что нужно. В банные дни мылся сначала отец семейства, потом его жена. Гензелю и Гретель всегда доставалась грязная и остывшая вода.

Когда жжение немного успокоилось, девочка взяла кусок мыла, растрепанную мочалку и принялась оттирать въевшуюся в поры грязь Сырого Погоста. Напряжение понемногу покидало ее. Она даже принялась что-то напевать под нос, когда дверь отворилась и на пороге возникла Марта Блок. Гретель замерла, но мать подошла к ванне и спокойным голосом спросила:

– Ты не забыла полотенце?

– Оно на крючке висит, – произнесла Гретель. – Спасибо, что побеспокоилась.

– А что это у тебя такое плавает? – Мать слегка нахмурилась. – Листик?

Она склонилась над купальней, а потом резко погрузила руки в мыльную воду и схватила Гретель за ноги. От неожиданности девочка вскрикнула.

Пальцы, впившиеся в лодыжки, были жесткие, а хватка крепкая. Марта Блок потянула ноги дочери вверх, так что ягодицы Гретель заскользили по шершавому от известкового налета дну. Девочка испуганно вцепилась в бортики ванны, когда мать изо всех сил дернула ее ноги вверх. Голова и туловище Гретель тут же оказались под водой. Она не успела зажмуриться, и глаза заволок полупрозрачный полог из воды и мыльной пены. Гретель увидела пузыри воздуха и собственные волосы, похожие на водоросли. Нечто подобное, наверное, наблюдал каждый утопленник за мгновения до смерти.

Все произошло слишком быстро, и Гретель потребовалось две или три секунды, чтобы по-настоящему испугаться.

«Меня топят!» – эта страшная мысль заставила ее упереться в бортики и рывком вытолкнуть собственное тело из воды. Гретель буквально повисла над купальней – пальцы изо всех сил цепляются за тонкие борта, ноги в воздухе, выше головы.

Втянув воздух, Гретель прохрипела:

– Мама, отпусти! Не надо!

Мыльная пена жгла глаза, волосы облепили лицо. Гретель почти не видела мать, но чувствовала ее твердые, похожие на кузнечные щипцы пальцы, сдавившие лодыжки.

– Дыши, дыши, чертовка. – Марта говорила спокойно, даже ласково, и это пугало куда сильнее воплей. – Дыши, пока дышится.

Пусть и скругленные, борта купальни резали пальцы. Коротким движением, которым рыбаки подсекают рыбу, а фермеры вытаскивают из земли крепко засевшую морковку, Марта снова дернула собственную дочь за ноги. Руки, и без того дрожавшие от напряжения, согнулись, и Гретель с головой ушла под воду.

Уши сдавила гулкая тишина. Когда локти Гретель бились о борта купальни, она слышала низкие удары, похожие на гудение набата. В груди начало жечь, как будто воздух в ее легких медленно, но верно вытесняло расплавленное олово.

Пальцы скользили по жестяным бортам, и все же Гретель собрала последние силы и снова приподняла себя над поверхностью воды. Она уже не пыталась заговорить с матерью, лишь надсадно дышала.

«Если снова упаду, захлебнусь», – подумала Гретель, когда Марта в третий раз дернула ее за лодыжки. Ладони сорвались с бортов, и девочка шумно плюхнулась в воду, подняв тучу брызг. Затылок ударился о металлическую стенку, и в ушах прозвучал зловещий подводный набат.

«Теперь ее точно запрут в сумасшедшем доме», – пронеслось в голове у Гретель.

И тут железная хватка матери ослабла. Пальцы-кле́щи заскользили по мокрым щиколоткам, а потом разжались. Получив свободу, девочка тут же вынырнула и со свистом втянула воздух.

– Успокойся! Марта, дьявол тебя подери!

Убрав облепившие лицо волосы и проморгавшись, Гретель увидела силуэты, сцепившиеся в свете керосиновой лампы. Отец держал маму, а с ее рукавов и подола стекали струи воды. Томас Блок был вдвое крупнее жены, мощные плечи, широкая грудь и мускулистые руки сразу выдавали в нем лесоруба. Но сейчас даже он с трудом мог удержать Марту.

– Нет, отпусти! – крикнула она. – Я должна закончить!

– Гретель, ты в порядке? – спросил отец, не обращая внимания на вопли жены.

Гретель часто закивала.

– Тогда вытирайся, одевайся и выходи.

С этими словами хозяин дома вытащил жену из комнаты и захлопнул дверь.

Девочка вылезла из ванны, вода в которой еще продолжала колыхаться, как во время шторма. Трясущимися руками взяла полотенце и принялась вытираться. Нехотя натянув грязное платье – свежая одежда лежала в спальне, – она вышла в «каминный зал».

Мать неподвижно сидела за обеденным столом и смотрела в пол. Томас Блок, в кожаной куртке со множеством ремешков и в мешковатых штанах, заправленных в сапоги, стоял рядом.

– Ты принесла лекарства? – поинтересовался он у дочери.

Только сейчас Гретель вспомнила про пакет с мамиными порошками.

– Да, сейчас, – молясь, чтобы он до сих пор был в кармане куртки, а не где-нибудь в кустах на Сыром Погосте, Гретель поспешила к вешалке. К счастью, пакет оказался на месте. Она протянула отцу лекарство и сдачу, выданную Хофманном.

– Пожалуйста, вскипяти воду и приготовь раствор, – с этими словами отец направился к разделочному столу.

Никто из обитателей окраин не мог позволить себе такой роскоши, как отдельная кухня. Поэтому в углу «каминного зала» стоял сервант с посудой, висели медные сковороды и черпаки. Заглянув в котелок, Томас Блок весело произнес:

– Ага, похлебка готова! Ну, значит, все не так плохо, как мне показалось вначале, верно, дорогая?

Марта ничего не ответила. Пока отец и дочь ужинали, она сидела без движения, сложив руки на коленях.

Только отправив в рот первую ложку похлебки, Гретель поняла, насколько проголодалась. Тем временем на огне закипел чайник. Томас Блок пересел в свое кресло и раскурил трубку, а Гретель убрала со стола и быстро приготовила мамино лекарство. По рецепту следовало сыпать одну маленькую ложку порошка на кружку горячей воды, но в этот раз Гретель насыпала две ложки. Оставив раствор на столе (следить, чтобы Марта его выпила, в ее обязанности не входило), девочка тихо удалилась в спальню.

Она уже переоделась и нырнула под стеганое одеяло, когда в комнату зашел Гензель.

– Еще не спишь? – спросил он с порога. – Как дела?

– Замечательно, – проворчала Гретель. – Сначала за мной гнался Нильс со своими дружками, и мне пришлось прятаться от них на Сыром Погосте, в каком-то древнем склепе.

– Серьезно? – Гензель замер посреди спальни.

– Да! Я до самого вечера сидела в этой вонючей дыре. А когда пришла домой, мама чуть не утопила меня в ванне! Где ты вообще был? И почему не предупредил, что у нее очередное затмение?

– Я предупредил. Ты смотрела под окном?

Гретель раздосадованно поджала губы. За время, что мама болела, они с Гензелем разработали свою систему сигналов. Если один из них возвращался домой и обнаруживал, что мать не в духе, он оставлял под окном горсть белых камней, которые бросались в глаза даже при лунном свете. Но сегодня Гретель забыла про осторожность.

– Это все Нильс. Я не посмотрела.

– Ну вот, а меня винишь. – Гензель подошел к тумбочке, разделявшей их кровати, и погасил керосиновую лампу. Гретель слышала, как он переодевается в пижаму и укладывается. – Так и что там Нильс?

– Кажется, я выбила ему несколько зубов, – нехотя призналась Гретель.

– Ого! – Судя по тому, как заскрипела кровать, Гензель даже подпрыгнул. – Вот это новость! Он давно напрашивался!

Гретель издала неопределенный звук, который в равной степени мог выражать и согласие, и сомнение.

– Хотя теперь Дельбрук попытается тебе отомстить, – произнес Гензель немного тише. – Наверняка он пожалуется отцу.

– Он точно попытается отомстить. А вот жаловаться не станет.

– Почему?

– Из-за того, как именно это произошло. Они сами притащили меня на Сырой Погост и собирались… отлупить. Сын священника не должен делать такого с девочками! Никто не должен!

– Тогда конечно, – согласился Гензель.

– Да и вообще. Если Нильс нажалуется, все узнают, что его избила девчонка!

– Слушай, через год Дельбрук поступит в семинарию, и только мы его и видели. А пока тебе надо быть осторожной и не ходить одной где попало. Я сам буду провожать тебя из школы домой. И наши друзья помогут – все они терпеть не могут Нильса!

– Помогут, помогут, – проворчала Гретель. – Спи давай! Сегодня меня два раза чуть не убили, а завтра опять в церкви работать! Не знаю, что хуже!

Гензель давно спал, глубоко и размеренно дыша, а Гретель все лежала с открытыми глазами, уставившись в темноту. Она вспоминала вечер, когда Марта Блок едва не отправила Гензеля на тот свет. Это случилось четыре года назад, накануне Рождества. Зима тогда выдалась студеная – вьюга бесилась, швыряла в окна пригоршни ледяной крупы и сотрясала стены. А стоило утихнуть вьюге, становилось слышно, как трещит лес, – это промерзшие деревья, влага в которых превращалась в лед, лопались со звуками, похожими на пистолетные выстрелы. Камин пожирал дрова, как пасть Люцифера, но все равно каждое утро Гретель начинала с того, что разбивала ледяную корку в тазу для умывания.

Гензелю тогда едва исполнилось десять лет, и свой день рождения он встретил в бреду и жару. Чтобы заработать на микстуры для сына, отец с утра до вечера пропадал в лесу, а тем временем Марта Блок только и делала, что сидела у камина или бесцельно бродила по дому. По нескольку раз в день она подходила к двери спальни и молча смотрела, как Гретель меняет брату уксусные компрессы или пытается накормить его горячим бульоном.

– Неужто гаденыш сдох? – поинтересовалась Марта как-то под вечер, когда Гензель, измученный лихорадкой, уснул.

– Он спит, – ответила Гретель, кинув на нее неприязненный взгляд.

– Жаль. Но все равно эту зиму ему не пережить.

Гретель не могла постоянно находиться у постели брата. Ей приходилось ходить к поленнице, отлучаться за водой да и просто в нужник. Вернувшись после очередной прогулки на задний двор, Гретель увидела, что мать сидит на кровати Гензеля. Марта вытащила влажную от пота подушку у него из-под головы и положила на лицо. Руки и ноги мальчика судорожно дергались, а из-под подушки доносилось сдавленное мычание. Гретель бросилась к матери, но та отпихнула ее, не прекращая душить сына.

Гретель отлетела к стене, возле которой стоял сундук. Его острый, обшитый железным уголком торец вонзился в ноги, прямо за коленями, и девочка со всего маху села на крышку. А Гензель продолжал биться, словно в приступе падучей. Гретель знала, что мать не остановится, пока он не затихнет. Уговоры, крики и слезы тут помочь не могли – сейчас Марту Блок мог остановить только собственный муж… который пропадал где-то в заснеженном лесу.

Гретель бросилась к своей кровати и выхватила из-под соломенного тюфяка бритву. Не дав себе времени на сомнения, она шагнула к матери и полоснула ее лезвием по спине. Домашнее платье разошлось от правого плеча и до левой лопатки, серая ткань в одно мгновение сделалась красной. Марта вскрикнула и резко поднялась с кровати. Теперь уже Гретель отпихнула ее к стене и сбросила подушку с лица Гензеля. Он хрипел, хватался за горло, а его вытаращенные глаза налились кровью.

– Отойди! – Гретель повернулась к матери и выставила перед собой бритву. – Или я располосую тебе горло!

Марта сплюнула себе под ноги и, пошатываясь, вышла из спальни. Ее платье до самого подола пропиталось кровью, и земляной пол жадно впитывал каждую упавшую каплю.

Едва мать переступила порог, Гретель захлопнула дверь. Детская спальня не запиралась, поэтому девочка одним рывком сдвинула тяжелый сундук, забаррикадировав дверь.

– Она хотела меня задушить, – прохрипел Гензель.

– Теперь все хорошо, – сказала Гретель, поворачиваясь к брату. – Не бойся, я не подпущу ее к тебе.

– Если бы не ты, я бы уже умер…

После этого Гретель вернула лезвие на место и перестала резать себя. А еще с той зимы между ней и Гензелем установилась прочная дружеская связь, какую нечасто можно встретить среди братьев и сестер. Они ни разу не обсуждали случай, заставивший Гретель порезать собственную мать опасной бритвой. Но знали, что, если понадобится, будут защищать друг друга любой ценой.

Когда Гретель все-таки погрузилась в сон, ей привиделся темный склеп. Она стояла перед вертикальной дырой, ведущей наружу, к свету. Но почему-то была уверена, что ей не выбраться из этого пропахшего гнилью каменного мешка. В какой-то момент на плечо ей легла костяная, облепленная остатками сгнившей плоти рука, а шелестящий голос произнес: «Теперь ты одна из нас. Ты мертвая…»

Интерлюдия первая

1919 год от Рождества Христова, декабрь

Риттердорф, столица Священного королевства Рейнмарк

– Не представляете, Гретель, как я рад, что вы откликнулись на мое предложение! А как обрадуется редактор! Когда я сказал, что собираюсь заняться историей марбахского убийцы, он чуть со стула не грохнулся от восторга!

С того момента, как они сели на поезд, Конрад находился в приподнятом настроении. Казалось, он вез в Риттердорф не свидетеля чудовищного преступления, а мешочек золотых.

В детстве Гензель и Гретель часто ходили на другой конец города, к железнодорожной станции, поглазеть на закопченные свистящие и грохочущие паровозы, что тянули за собой длинные составы. Гензелю нравились товарные вагоны, забитые всем подряд, и промасленные цистерны, в которых доставлялся керосин. Сидя на земляном валу, что тянулся вдоль железной дороги, брат и сестра наблюдали, как рабочие разгружают составы. Грузчики напоминали проворных муравьев, облепивших жирную гусеницу.

– Смотри, в тех мешках, наверное, соль, – говорил мальчик, показывая пальцем. – А вот в тех ящиках что-то тяжелое, небось товары для скобяной лавки.

В отличие от брата, Гретель больше нравились пассажирские поезда. Глядя, как уезжающие из Марбаха люди выглядывают из окошек, машут друзьям и родственникам, собравшимся на перроне, девочка ощущала, что внутри у нее поднимается странный, необъяснимый восторг с небольшой примесью горечи. Билет на поезд сулил неведомые приключения, новые города и земли. А Гретель, дочь дровосека, могла лишь смотреть вслед отъезжающим поездам. И вот в двадцать четыре года она впервые оказалась внутри пассажирского вагона и сама ехала навстречу неизвестности.

Купе – сплошь полированное дерево, сверкающая медь и красный бархат – явно предназначалось для богачей. Изысканно вежливый проводник в униформе винного цвета проверил билеты и поинтересовался, не желают ли чего герр и фрау. Конрад Ленц, к удивлению Гретель, заказал шампанское.

– Должны же мы, в конце концов, отметить начало нашего проекта! – сказал он, потирая ладони.

Колеса мерно грохотали, за окном проносились бескрайние заснеженные поля, а Гретель никак не могла расслабиться. Ей казалось, что если она испачкает дорогую обивку или сломает что-то, немедленно явится проводник и выпишет ей огромный штраф. Проводник действительно явился, но не со штрафом, а с фужерами и ведерком, полным колотого льда, из которого торчало горлышко бутылки. Гретель доводилось пробовать шнапс и пиво, а вот о шампанском она знала лишь одно – что оно существует. Хлопнула пробка (девушка невольно вздрогнула), и в фужеры полилось искрящееся вино.

– За вас, фройляйн Блок! – сказал Ленц, поднимая бокал. – Вы, конечно, не хромой мальчик, но, да простит меня Бог, я безмерно рад этому обстоятельству!

Шампанское сотворило чудо: уже через несколько минут Гретель облокачивалась на обитые бархатом стены, не задумываясь о последствиях, и смеялась шуткам Конрада Ленца.

Поездка ничуть не утомила Гретель – всю дорогу спутник забрасывал ее вопросами и сам рассказывал о жизни в столице и о своей работе. Было видно, что он гордится успехом «Крысоловки для убийцы из Гамельна» и надеется превзойти его с новой книгой. В конце концов, Гамельнский крысолов похитил детей в середине прошлого века, а марбахский убийца действовал здесь и сейчас.

– Ваше имя точно станет известным! Журналистское чутье меня еще ни разу не подводило, и я чувствую, что эта книга произведет настоящий фурор!

Девушка понимала, что золотые горы и славу Ленц обещает лишь для того, чтобы она не сорвалась с крючка. «Я нужна ему, – думала Гретель, исподтишка разглядывая болтливого журналиста. – И он нужен мне. Вот только я не могу дать Ленцу то, чего он желает. Вся эта история может закончиться крупным скандалом…»

Конрад Ленц верил, что доктор Фонберг совершит чудо. Что он какими-то хитрыми приемами достанет из памяти пациентки портрет марбахского убийцы. Но Гретель знала: ее воспоминания – вовсе не игра воображения и не попытка разума защититься от ужасных, травмирующих событий. Впрочем, она честно предупредила Ленца об этом, а значит, вся ответственность за возможный провал лежала исключительно на нем.

«Правда, никаких денег в этом случае нам не светит», – с тревогой думала Гретель. Девять лет назад, через год после ее возвращения из плена, мать сильно заболела, и теперь за ней требовался постоянный уход. Гензель, решивший поиграть в молчанку, тоже нуждался в опеке. В итоге жизнь девушки свелась к готовке, уборке и походам в «Хофманн и сыновья» за лекарствами. С учетом этих печальных обстоятельств деньги Блокам вовсе не помешали бы.

В Риттердорф парочка прибыла ближе к ночи. Город встретил их снегопадом, и Гретель, надеясь разглядеть ночную столицу сквозь окно такси, была несколько разочарована.

– Вы, наверное, хотели посмотреть город, – сказал Конрад, заметив, как Гретель прильнула к стеклу автомобиля.

Девушка сообразила, что выглядит как деревенская простушка, и отвернулась от окна. Ленц видел, в каких условиях живут Блоки, знал, какое образование получила Гретель. И пускай события ее жизни представляли для него определенный интерес, пропасть между ними была слишком велика. Не желая подпитывать его самомнение, Гретель напустила на себя безразличный вид и произнесла:

– Боюсь, в такую погоду ничего интересного не увидеть…

– Здесь я с вами соглашусь, – кивнул молодой человек. – И, если позволите, пока вы будете моей гостьей, я покажу пару интересных мест. Хоть мы и приехали по делу, но психологические сеансы не займут слишком много времени. Не хочу, чтобы вы заскучали.

– Надеюсь, тут найдется, на что посмотреть. В Марбахе тоже есть свои достопримечательности, например собор Святого Генриха и женский монастырь. Но сам город такой маленький, что я знаю там каждый уголок.

– Уверен, это место придется вам по душе. Я ведь тоже когда-то переехал в Риттердорф из небольшого города. Правда, мне было шесть…

За разговорами Гретель не заметила, как такси остановилось перед пятиэтажным многоквартирным домом. Расплатившись с водителем, Конрад помог Гретель выйти из машины и взял ее дорожный саквояж.

На самом деле Блоки никогда не путешествовали и, соответственно, не нуждались в такой роскоши, как чемоданы. Этот саквояж Гретель взяла на время у подруги, Ирмы Майер… которая вскоре собиралась сменить фамилию, сделавшись фрау Ган. Вручая Гретель саквояж, Ирма взяла с нее обещание, что та вернется к свадьбе. «А если сумеешь соблазнить этого журналиста, – подмигнула Ирма, – сможем сыграть двойную свадьбу. Иуда будет не против!»

– Нам на второй этаж, – сообщил Ленц, открывая перед девушкой входную дверь.

Дом производил впечатление – огромная парадная, дубовые лестницы, витые бронзовые перила. Массивная входная дверь, кажется, стоила столько же, сколько весь дом Блоков в Марбахе. Да что там, как половина Смолокурной улицы!

– Этот район, наверно, считается хорошим? – поинтересовалась девушка.

– Ну, скажем, неплохим, – с наигранной небрежностью подтвердил Конрад, останавливаясь возле двери в свою квартиру.

Повернув ключ в замке, он пропустил Гретель вперед:

– Прошу!

Хозяин щелкнул выключателем, и прихожую залил яркий электрический свет. Гретель растерянно заморгала. Она всю жизнь прожила при свете керосиновой лампы и даже не задумывалась, чем освещаются столичные квартиры.

– Позвольте ваше пальто. – Конрад ловко подхватил верхнюю одежду, повесив ее на крючок. Подождав, пока девушка расшнурует сапоги, он сказал: – Пойдемте, я проведу небольшую экскурсию.

На удивление, квартира оказалась не такой просторной, как Гретель себе представляла. Кроме того, чувствовалось, что здесь живет холостяк, – вещи валялись как попало, в раковине стояла давно забытая посуда, рядом с печатной машинкой, прямо на обеденном столе, лежали кипы бумаг. Здесь же, в стеклянной пепельнице, возвышалась гора окурков, а под столом и на подоконнике Гретель заметила пустые бутылки из-под пива.

– Простите за беспорядок. Завтра же я уберу это в свою комнату. – Конрад кивнул в сторону печатной машинки.

– Мне ваши рукописи ничуть не мешают, но, боюсь, мы можем на них что-то пролить во время еды, – улыбнулась девушка.

– Да, такое частенько происходит… – Конрад задумчиво почесал подбородок. – Дальше ваша спальня, я отнесу туда саквояж. И давайте я покажу вам, как пользоваться клозетом.

Конрад поставил возле двери спальни сумку и направился в ванную комнату.

– Э-э… – Гретель сделала круглые глаза. – Вы мне прямо демонстрировать будете, как им пользоваться?..

Кажется, ей впервые удалось смутить ушлого журналиста, отыграв одно очко. Да, она действительно всю жизнь ходила в уличный туалет с дырой в полу, но не сомневалась, что сможет разобраться, как спустить воду в ватерклозете. Не зная, что ответить, Ленц пару секунд смотрел на Гретель, а потом засмеялся:

– Пожалуй, ограничимся тем, что я покажу, как включать горячую воду.

* * *

– Я буду ждать в коридоре, – сказал Конрад. И, видя, что Гретель волнуется, добавил, понизив голос: – Этот Фонберг, конечно, старый людоед. Если достанет нож, начинайте кричать, и я сразу прибегу!

Гретель кисло усмехнулась и, не в силах отделаться от скверного предчувствия, толкнула массивную лакированную дверь, на которой красовалась бронзовая табличка: «Доктор Артур Фонберг. Психолог, гипнотерапевт».

Вопреки ожиданиям, в кабинете не было ничего больничного, наоборот, здесь царила умиротворяющая атмосфера. За дубовым столом сидел представительный мужчина лет сорока и что-то записывал. Не отрываясь от бумаг, он кивнул:

– Присаживайтесь. Одну минутку.

Девушка опустилась в кожаное кресло и осмотрелась. Казалось бы, чего бояться? Все самое ужасное осталось в прошлом.

Десять лет назад, вернувшись из плена, Гретель провела несколько недель в качестве пациентки Альпенбахской психиатрической лечебницы. Там ей кололи снотворное и давали таблетки, от которых голова становилась легкой и пустой, как воздушный шарик. А еще к ней постоянно приходили полицейские в форме и детективы в штатском. Они задавали вопросы, на которые Гретель не имела ответов. В конце концов ее отпустили домой, в родной Марбах. Ленц, конечно же, знал, что его свидетельница лежала в дурке, но тактично не упоминал об этом.

Кабинет, сплошь отделанный деревом, показался Гретель довольно-таки уютным – много книг, красивая мебель. На столе – бронзовая чернильница, телефон и подставка для перьевых ручек. Все было чудесно, кроме повода, по которому Гретель сюда пришла. Возвращаться к прошлому оказалось труднее, чем она ожидала.

Девушка понимала разницу между психиатром и психологом, понимала, что здесь пациентам не надевают смирительные рубашки и не колют успокоительные. Но пока что справляться с волнением удавалось плохо – ее трясло от напряжения, и, чтобы хоть как-то унять дрожь, Гретель впилась ногтями в упругую обивку кресла. Она понятия не имела, чего ждать от доктора Фонберга, но собиралась говорить правду.

«Правду, из-за которой я однажды уже сделалась посмешищем», – мрачно подумала Гретель.

– Меня зовут доктор Фонберг. А вы фройляйн Блок, верно? – Мужчина наконец отложил ручку и внимательно посмотрел на пациентку.

– Можно просто Гретель.

– Договорились, – улыбнулся Фонберг. – Мой друг, герр Ленц, попросил о нескольких консультациях для вас. Признаться, меня и самого заинтересовал ваш случай… Очень необычно!

– Боюсь, все не так, как вы себе представляете, – пробормотала Гретель.

– Интересно, а как же именно обстоят дела? Хотя, погодите, не отвечайте… – Фонберг потянулся к телефону и снял трубку. – Якоб, вы подготовили прибор? Будьте любезны, принесите.

Гретель заметила еще одну дверь, расположенную между книжными шкафами, только когда та распахнулась. В кабинет вошел молодой человек в сером костюме. В руках у него была какая-то коробка, похожая на обитый темной кожей чемодан.

– Это мой секретарь, Якоб Бернайс, – сказал Фонберг. – Он поможет сделать нам необходимые приготовления.

Молодой человек поставил коробку на стол своего начальника и снял крышку. Гретель увидела какие-то колеса, медные трубки и цилиндры.

– Это еще что такое? – занервничала она.

– Не беспокойтесь, это всего-навсего фонограф, прибор для записи звука, – сообщил Фонберг.

– Вы собираетесь записывать наши сеансы? А кто будет это слушать?

– Герр Ленц, разумеется. Он вас не предупреждал?

– Нет! И мы так не договаривались.

– В принципе, вы можете обсудить это с Конрадом. – Доктор развел руками. – Но скажу, что фонограф – это моя идея. Изначально герр Ленц собирался лично присутствовать на сеансах и вести стенограмму. Но я сказал, что так вы не сможете расслабиться, а это обязательное условие в нашей работе.

– Так он… – Гретель почувствовала, что краснеет. – Он будет слушать все, что я говорю?

– А что вы хотели? – пожал плечами доктор. – Все это делается ради книги. Для разоблачения марбахского убийцы, разумеется, тоже… но в первую очередь – ради книги. Если герр Ленц не будет знать, о чем мы здесь говорим… какой во всем этом смысл?

Все это время Якоб Бернайс с невозмутимым выражением лица настраивал фонограф – крутил колесики и надевал на штатив цилиндр, смазанный тонким слоем воска.

– Ладно, пишите, – сдалась Гретель.

– Вот и прекрасно, – кивнул Фонберг.

Прибор щелкнул, цилиндр завертелся, и секретарь молча вышел из кабинета. Первый сеанс начался.

– Гретель, вы знаете, из-за чего мы здесь собрались?

– Видимо, из-за того, что десять лет назад нас с братом похитили?..

– Я читал полицейские отчеты, которые раздобыл герр Ленц, и там говорится, что вы заблудились в лесу, – сказал доктор. – Но, значит, это было похищение? Как это произошло?

Гретель промолчала. Начать было тяжело.

Не дождавшись ответа, Фонберг произнес:

– Давайте отталкиваться от того, что мы уже знаем. В Марбахе исчезают дети. Вы, фройляйн, тоже исчезли, но потом каким-то образом сумели вернуться. Полиция полагает, что в окрестностях города орудует психопат, который похищает детей, и только с вами он допустил промашку.

Гретель хотела сказать, что не было никакого психопата, но почему-то вновь промолчала.

– Но вот беда, – доктор развел руками, – после похищения в вашей голове что-то перепуталось. Если мы докопаемся до правды, это поможет остановить маньяка. И дети перестанут пропадать! Я уже не говорю о том, что Конрад напишет новую книгу и… – Фонберг усмехнулся, – окончательно зазнается.

– Я не знаю ни про какого маньяка, – выдавила Гретель.

– Но вы же сами сказали, что стали жертвой похищения? Разве не так?

В голову Гретель пришла безумная мысль: а вдруг доктор сумеет воспринять ее слова всерьез?.. Он казался неглупым, не то что полицейские, которые могли только напирать и давить, а правду слушать не желали.

Много раз Гретель прокручивала в голове воспоминания, больше похожие на обрывки кошмарных сновидений. Они с братом спят, когда в спальне появляются странные существа. Эти твари хватают Гензеля и Гретель и несутся в лес, все дальше и дальше, к пылающему разлому в земле. Девочка хочет закричать, но не может…

– Мы были дома, – решилась Гретель. – Нас просто забрали из кроватей и утащили в лес.

Фонберг кивнул и что-то отметил в блокноте.

– Вы помните, как похитители выглядели? Их было несколько?

Девушка снова замялась. Уловив ее реакцию, доктор отложил блокнот и откинулся на спинку кресла.

– Психика – удивительная штука, – сказал он. – Иногда, чтобы оградить своего обладателя от шока, она заменяет одни образы другими. Вы могли видеть что угодно, но ЧТО вы видели на самом деле, предстоит разобраться уже мне. Можно воспринимать это как путешествие в глубины собственного разума. Разве не интересно? Но, к сожалению, без вашей помощи мне не обойтись.

– Вы хотите сказать, – уточнила Гретель, – что я была ребенком и все нафантазировала? А потом поверила в собственные выдумки?

– Наоборот! – Доктор покачал головой. – Вы видели то, что видели, но, возможно, кое-что и упустили. И нам было бы полезно восполнить эти пробелы.

– Ясно, – протянула Гретель и снова замолчала.

Фонограф, фиксировавший каждое прозвучавшее в этом кабинете слово, не давал ей почувствовать себя свободно. Артур Фонберг просчитался – с тем же успехом здесь мог сидеть Конрад Ленц собственной персоной или целый взвод стенографисток.

– В газетах десятилетней давности сообщалось, что вы упоминали дьявольских созданий, – произнес доктор, когда пауза затянулась. – Можете рассказать, какие они из себя?

Перед глазами Гретель тут же возникли ее приемные родители, одноклассники, настоятель Церкви Сатаны…

– Они были похожи на бесов? Или, может, на чудищ? Или… – осторожно предположил Фонберг, – это все-таки был кто-то знакомый?

Глубоко вздохнув, Гретель начала:

– Сказать по правде, ад – не такое страшное место, как о нем рассказывают…

Глава вторая

1909 год от Рождества Христова, 31 октября

Канун Праздника Урожая

– Гре-етель! Пойди-ка сюда!

Кажется, Фелиция Руппель заметила, что девочка отдыхает на лестнице капеллы вместо того, чтобы полировать тряпкой деревянные ступени. К сожалению, Гретель замечталась и не успела вовремя изобразить бурную деятельность. Испуганная окриком, отразившимся от каменных сводов, она буквально скатилась по лестнице.

Школьники боялись Фелицию сильнее, чем остальных женщин из церковного комитета. Ее огромный рост, мощное телосложение и вечно недовольное выражение лица в равной степени внушали трепет и малышне, и детям постарше. Гретель не сомневалась, что даже херувим под ее взглядом ощутил бы себя виновным во всех возможных грехах. И уж точно никто не горел желанием работать под началом Фелиции. Фрау Руппель считала, что ее окружают одни лишь лодыри и что крепкая оплеуха – лучшее лекарство от лени.

– Что ты там расселась? – спросила Фелиция, глядя на девочку сверху вниз. – Протерла ступеньки?

– Да, – кивнула Гретель, откидывая с лица мокрую прядь.

– А перила?

– Тоже.

– Проверим. – Фелиция отстранила Гретель и склонилась над нижней ступенькой, почти уткнувшись в нее носом.

Девочка представила, как приятно было бы пнуть этот широченный зад, в данный момент маячивший выше головы Фелиции. Впрочем, сделать такое в реальности никому бы в голову не пришло. Фрау Руппель приходилась супругой бургомистру Марбаха, и наверняка покушение на прелести его жены могло считаться государственной изменой.

Изучив нижнюю ступеньку, Фелиция начала подниматься выше. Лестница жалобно заскрипела под ее дорогими лакированными туфлями неведомо какого размера.

«Все равно заставит переделывать», – подумала Гретель.

Изучив ступени, Фелиция вытащила из кармана платок и провела по перилам. Очевидно, белоснежная ткань осталась чистой, потому что супруга бургомистра кивнула и произнесла:

– Как закончишь здесь, иди к остальным. Проклятые девчонки копаются, как сонные мухи!

Гретель схватила ведро, тряпку и поспешила к следующему алтарю. Сегодня ей повезло – другие девочки драили главный неф, а ее определили в поперечный. Она могла не спеша мыть лестницы и натирать мастикой скамьи, а когда Фелиция не смотрела, так и вовсе побездельничать.

Собор Святого Генриха, как и большинство подобных построек, имел форму креста. Основная его часть – иначе говоря, главный неф – тянулась от высоких деревянных дверей и до престола, где в каменной раке хранились мощи святого Генриха. Но Гретель сейчас находилась в трансепте – поперечном нефе, пересекающем собор под прямым углом. Девочка понятия не имела, кто первым додумался строить церкви в форме креста, но считала это крайне удачной придумкой. Ведь благодаря такому расположению ее практически не было видно из главного нефа, куда и направилась Фелиция.

Убедившись, что жена бургомистра действительно ушла, Гретель нырнула под дубовую скамейку, захватив с собой тряпку: «Если что, скажу, что вытирала здесь пыль!»

Старинные скамейки имели свойство скрипеть так, словно в них вселились души грешников. Поэтому во время воскресной проповеди сразу становилось понятно, кто ерзает, а кто внимательно слушает преподобного Дельбрука. Несмотря на почтенный возраст, выглядела мебель солидно.

Гретель уперлась спиной в боковую стенку скамьи и с удовольствием вытянула ноги. Подготовка к Празднику Урожая никогда не давалась легко, по крайней мере, девочкам из воскресной школы. Но в этот раз Гретель чувствовала себя не просто уставшей, а выжатой и разбитой. «Это все прятки на Сыром Погосте, – подумала она, массируя гудящие ноги. – И маме тоже отдельное спасибо!»

Другие девочки не приблизились даже к середине главного нефа, ведь от них требовалось не просто помыть дорожку к алтарю, но и завернуть в узкие проходы между скамейками. Гретель тянула время, чтобы закончить вместе с остальными. Пока ее подруги ползали на четвереньках, словно грешницы, на которых наложили епитимью, она предавалась греху лености – неторопливо массировала колени и прислушивалась, не зазвучат ли поблизости тяжелые шаги Фелиции.

Как это бывало с Гретель, пропитавший все и вся запах фимиама навел ее на мысли о святых мощах, криптах и ссохшихся мумиях. В какой-то момент сиденье церковной скамьи напомнило ей дубовую крышку гроба. Убежище перестало казаться уютным, и девочка растянулась на каменном полу так, чтобы доска, облепленная паутиной и засохшими козюльками (складывалось ощущение, что горожане только затем и приходили в церковь, чтобы ковыряться в носу!), не давила на голову. Впрочем, это не помогло направить мысли в иное, не связанное со смертью, русло – ведь теперь над Гретель вздымался купольный свод, расписанный сценами Страшного суда.

На фреске грешники корчились и тянули руки к небу, огромный скелет заносил над ними острую косу, а черти кривлялись и тащили несчастных в адское пламя. Ужас, да и только! Чтобы отвлечься, девочка попыталась вспомнить, чье буйное воображение породило эти картины. В памяти всплыли два имени – Франческо Аббизи или Пьетро Булетти. Оба звучали так, словно принадлежали художникам, хотя с тем же успехом Аббизи и Булетти могли оказаться философами, богословами или святыми отшельниками. Благодаря сестре Агнес в голове Гретель роилось множество разрозненных и – чего греха таить! – бесполезных имен, дат и фактов.

Где-то неподалеку раздались голоса, и Гретель поспешно вернулась под скамейку, где и замерла, как зверек, почуявший охотничьих псов.

– Девчонки медленно работают!

– И не говори. Но до полуночи мы управимся, а все остальное неважно.

Гретель прекрасно знала оба голоса: первый, высокий и холодный, принадлежал Бри, а второй, пониже и с хрипотцой, – Леонор. Эти уважаемые фрау входили в церковный комитет. Бри – обладательница мелких кудряшек – напоминала тощего суетливого пуделя, в то время как визитной карточкой Леонор являлась длинная папироса и сухой кашель. Гретель всегда казалось, что курение – греховная зависимость и что активистка из церковного комитета не должна подавать дурной пример молодежи. Но ни у кого язык не поворачивался сделать замечание Леонор, даже преподобный Дельбрук помалкивал по поводу ее курения. В городе все трепетали перед «святой шестеркой», не только дети из воскресной школы.

– Я так жду полуночи, – чуть понизив голос, сказала Бри.

– Не ты одна.

– Как ты считаешь, в этот раз он почтит нас…

– Не здесь, – резко прервала собеседницу Леонор. – Или ты не в курсе, что у стен тоже имеются уши?

Гретель стало любопытно, почему Бри ждала полуночи, но та не стала развивать тему. Неужели в столь поздний час две благочестивые фрау могут заниматься чем-то иным, кроме как крепко спать в своих постелях? Вот уж загадка из загадок!

Когда шаги Бри и Леонор отдалились, Гретель вылезла из своего укрытия. Она тянула время как могла, но теперь следовало хоть немного поработать. Девочка принялась вытирать пыль с деревянного ограждения между лестницей и алтарем, поглядывая в сторону главного нефа, куда удалились Бри и Леонор.

Внезапно относительная тишина собора наполнилась раздраженными возгласами. Судя по обрывкам фраз, гудевшим под церковными сводами, Бри и Леонор остались недовольны результатами уборки. Когда девочки вернулись к дверям и начали мыть пол по второму разу, Гретель сочувственно покачала головой.

Лениво помахивая тряпкой, она понемногу продвигалась вдоль резного ограждения. Заходить в алтарную зону разрешалось только мужчинам, и, пока шла генеральная уборка, это правило вполне устраивало Гретель. Все три алтаря – один в главном нефе и еще два по обе стороны трансепта – выглядели одинаково мрачно и торжественно. С возвышений на прихожан взирали ангелы и святые, вырезанные из дерева, раскрашенные, залакированные, а кое-где даже позолоченные. Лак покрывала сеточка трещин, указывающая на древность скульптур. Гретель радовалась, что все это великолепие мыли и полировали мальчишки из числа церковных служек.

Закончив с ограждением, Гретель кинула мокрую тряпку на пол и принялась без энтузиазма тереть каменные плиты. Она могла бы работать усерднее и быстрее, если бы знала, что раньше освободится. Но «святая шестерка» в любом случае продержит всех до упора. И это сегодня, когда другие дети вовсю готовились к вечерним шествиям!

Канун Праздника Урожая нравился Гретель куда больше, чем сам праздник. Тридцать первого октября юные марбахцы наряжались, надевали страшные маски и весь вечер гуляли по городу, распевая песни. А тут, как назло, работы непочатый край!

– Заканчивай поскорее! – крикнула заглянувшая в трансепт Фелиция. – Сейчас уже привезут овощи!

Хрустнув затекшей поясницей, Гретель выжала тряпку над ведром. Овощи, которыми предстояло украсить храм, – это финишная прямая. А значит, еще час-полтора, и можно идти домой!

Девочка потащила ведро на двор и в дверях столкнулась с Керстин, супругой начальника полиции и одной из «святой шестерки». Гретель отошла в сторонку, пропуская шествие – Керстин, Урсулу, Хулду и десяток крепких мужчин с большими ящиками, полными овощей и фруктов. Замыкали процессию мальчишки, тащившие плетеные корзины. Увидев следы, которыми покрылся свежевымытый пол, девочки проводили новоприбывших мрачными взглядами. Оставив ящики и корзины возле главной кафедры, грузчики ретировались.

Традиция украшать богослужебный зал пирамидами из овощей и фруктов появилась в незапамятные времена. На торжественной мессе будет присутствовать сам бургомистр, чиновники и прочие уважаемые горожане. Овощные композиции должны радовать глаз и напоминать о процветании Марбаха. Когда же городская элита переместится в трапезную, фрукты и овощи смогут забрать бедняки. А вот из тыквенной башни, что высилась на церковном дворе, с утра пораньше предстояло готовить кашу для благотворительного обеда.

Гретель опорожнила ведро в клумбу, а вернувшись в помещение, увидела, что девочки собрались вокруг ящиков. Она хорошо знала всех, но дружила только с Ирмой Майер, поскольку они были одного возраста и жили по соседству.

– Вы должны красиво разложить фрукты и овощи по этим корзинам, – объясняла Хулда. Она, как всегда, облачилась в строгий черный наряд, словно собиралась на похороны. С учетом нездоровой бледности и тонких бескровных губ казалось, что хоронить должны ее саму. – И надо расставить корзины на ступенях, но так, чтобы они не мешали подниматься к алтарю. Мы же не хотим, чтобы преподобный споткнулся и упал!

Следуя указаниям Хулды, девочки, а вместе с ними и Гретель принялись расставлять пустые корзины у алтаря, вдоль стен и на лестницах.

– Не сюда! Ты совсем дура или прикидываешься? Откуда у тебя руки растут вообще?! – то и дело покрикивала Хулда. Когда корзины наконец заняли свои места, она приказала заполнять их овощами, а сама удалилась.

– Скорее бы уже все закончилось, – пробормотала Барбара, самая старшая из девочек. – Неужели «святой шестерке» не надо домой, к мужьям?!

– Хотела бы я посмотреть, как выглядит их семейная жизнь… – подхватила Гертруда, ее подруга. – Они же только и делают, что командуют. Мужья у них, наверное, по струнке ходят!

– У Керстин муж – начальник полиции, – вставила третья, Петра. – Им небось не сильно покомандуешь!

– А у кого из «святой шестерки» простые мужья? – пожала плечами Барбара.

– Это точно, – согласилась Гертруда. Она вытащила из ящика крупную тыкву и, пыхтя, переложила ее в корзину. – Бургомистр, доктор, директор школы, начальник полиции, хозяин мельницы… Обратите внимание: ни одного сапожника или пастуха!

– А еще герр Шварц, который держит похоронное бюро! – вспомнила Петра.

– Ага, – кивнула Гертруда. – Судя по внешности Хулды, прежде чем сделать предложение и жениться, он вытащил ее из могилы!

Все дружно прыснули со смеху.

– А вы идете вечером гулять? – поинтересовалась Гретель, которую не слишком интересовала личная жизнь «святой шестерки». – Успели сделать костюмы?

Барбара мягко улыбнулась:

– Лично мне это уже неинтересно. Но вы с Гензелем обязательно заходите в гости, мы приготовили для детей вкусное печенье!

Гретель, считавшая себя достаточно взрослой, слегка покраснела. А вот Ирма Майер – известная простушка – даже не заметила снисходительного тона старших подруг.

– Мы с мамой сделали костюм чертенка, – сказала она. И, повернувшись к Гретель, спросила: – А тебе что мама сшила?

Все соседи знали, что Марта Блок не дружит с головой и время от времени бросается на собственных детей. Гретель внимательно посмотрела на Ирму – неужели та смеется над ней? Но девочка спокойно раскладывала кукурузу и, кажется, не понимала, что ее слова прозвучали как издевка. Напомнив себе, что Ирма не из тех людей, что станут вкладывать во фразу двойной смысл, Гретель произнесла:

– Мы с Гензелем будем привидениями. Папа разрешил нам использовать пару старых простыней. И, пока я здесь, брат должен сделать костюмы.

– Понятно, – кивнула Ирма. – Это вы хорошо придумали!

Вернулась Хулда. Взглянув на то, как девочки разложили овощи, она всплеснула руками:

– Что за кошмар?! Почему все вразнобой?! Крупные – вниз, а мелкие – наверх! Неужели у вас нет никакого представления о красоте? Вы же фройляйн, в конце концов!

Не смея возразить, девочки принялись вытаскивать плоды из корзин. Тыча пальцами, Хулда объясняла, по какому принципу и как они должны лежать. В этой суете Гретель ухитрилась наступить на большущий помидор, который лопнул под ее ногой, забрызгав пол красным.

– Идиотка! – завопила Хулда, не стесняясь деревянных святых и позолоченных ангелов, наблюдавших за этой сценой. – Марш за водой и тряпками! И разуйся, иначе разнесешь это по всему полу!

Гретель поспешно сбросила испачканный ботинок и заковыляла в сторону чулана. Сил почти не осталось, терпение тоже было на исходе, а ведь завтра еще работать на кухне. Что за длинная неделя!

Прихватив из чулана ведро и тряпку, Гретель вышла на свежий воздух. Каменный порог холодил левую стопу, но это было даже приятно.

Над Марбахом сгущались сумерки, со стороны Зальц-Ахена наползал клочковатый туман. А еще стояла странная тишина, не слышно было даже цоканья лошадиных копыт на площади.

«Еще немного, и домой», – подумала Гретель и, плотнее запахнув вязаный кардиган, направилась к водяной колонке.

Набрав полведра воды, девочка вернулась к алтарю и тщательно убрала остатки раздавленного помидора. К этому моменту вся «святая шестерка» собралась возле лестницы, ведущей на кафедру.

– Уже восемь часов! – сказала Бри таким тоном, словно дежурные торчали тут по своей воле. – Поторопитесь, у нас еще дела!

Понаблюдав немного за тем, как девочки раскладывают овощи, фрау двинулись вдоль главного нефа, в очередной раз проверяя, все ли хорошо вымыто и оттерто.

– Интересно, что у них за дела на ночь глядя? – спросила Петра. – Неужели «святая шестерка» тоже отправится гулять в масках?

– Как можно! – захихикала Барбара. – Они же такие серьезные! Детские развлечения не для них!

– Ну а вдруг? – продолжила настаивать Петра. – Фелиция бы хорошо смотрелась в образе ведьмы Пряничного домика! Она такая же страш… А-ай!

Никто не заметил, как из-под лестницы возникла Хулда. Она схватила девочку за ухо и дернула ее наверх. Гретель подумала, что той еще повезло, ведь это была не сама Фелиция.

– Что ты сказала, дерзкая девчонка?! – яростно прошипела Хулда. Ее бледное лицо исказил гнев.

– Я… я… я… – запиналась Петра, не зная, как оправдаться. Ее ухо покраснело от жесткой хватки, и казалось, что оно вот-вот оторвется. Девочка стояла на цыпочках, надеясь хоть немного ослабить боль, но Хулда тянула все выше и выше.

– Что говорится во Второй книге римлян о колдунах?! Быстро говори!

– Там говорится… что… – Петра уже плакала от боли и унижения, но знала, что ответить необходимо. – …Каждый прорицатель и колдун будет гореть в геенне огненной, ибо ведьмовство – мерзость и грех…

– А у святого Августа?!

– Не… не помню!..

– Что последнее прибежище негодяя – колдунский храм, и осквернится каждый, вошедший в него! Запомнила?

– Да!

– Хорошо! – сказала Хулда, отпуская девочку, которая тут же схватилась за покрасневшее ухо. – А еще там сказано: «Бойся и уважай учителей и родителей своих, ибо всякая земная власть есть отражение власти небесной!» Все тебе понятно?!

Петра поспешно закивала головой.

– Чтобы я больше не слышала разговоров о… – Хулда обвела присутствующих выразительным взглядом. – Сами знаете, о ком и о чем! Все это ересь и греховные выдумки!

Следующие полчаса никто не проронил ни слова. Когда корзины были заполнены, Фелиция бегло взглянула на результат и отправила всех по домам. Гретель показалось, что «святой шестерке» эта возня надоела не меньше, чем девочкам из воскресной школы.

«А все же, что за дела у женского церковного комитета в полночь?» – размышляла Гретель, надевая куртку и следом за подругами спеша покинуть собор.

Оставалось дело за малым – без приключений добраться до дома. Сегодня Гретель посчастливилось не встретить Нильса, и хорошо бы так оно и оставалось. К счастью, им с Ирмой Майер было по пути.

На Марбах-плац опустились промозглые сумерки, и каждый выдох срывался с губ вместе с легким облачком пара. Туман загустел, и газовые фонари, освещавшие площадь и несколько центральных улиц, горели не ярче болотных огней.

Ирма болтала о чем-то, но Гретель слушала ее вполуха. Шагая по Марбах-плац, она вглядывалась в каждую тень и каждый силуэт, размытый туманом. В церкви Гретель шпыняли и осыпали бранью, но все же там она чувствовала себя в безопасности. Здесь же ее за любым поворотом мог поджидать Нильс со своими приятелями.

На Восточной улице, куда свернули девочки, кипела жизнь – из открытых окон слышались веселые голоса и музыка, от дома к дому со смехом носились стайки детей в дорогих, сшитых на заказ костюмах. На городских окраинах дети наряжались в самодельные костюмы, и в корзины им редко попадало что-то кроме орехов и домашнего печенья. А вот песенки пели одни и те же, что там, что здесь:

– Джек, Джек, старина! Голова что репа!

Просыпайся поскорей, вылезай из склепа!

Фонари из тыквы и репы, изображавшие оскал старины Джека, светились на каждом втором пороге. Многие окна украшали черепа и жутковатые гоблинские морды, вырезанные из бумаги. Глядя на все это, Гретель немного расслабилась. Праздничные гулянья шли полным ходом. Наверняка у Дельбрука-младшего этим вечером есть и другие дела, кроме как охотиться за Гретель!

– Давай срежем, – сказала Ирма, сворачивая на перекрестке. – Мы и так опоздали на праздник!

Сказать по правде, сейчас Гретель предпочла бы держаться центральных, хорошо освещенных улиц. А в переулке, куда они свернули, фонари стояли не так часто, как хотелось бы. Да и туман как будто сгустился…

– Главное, срезать так, чтобы не опоздать еще сильнее, – пробормотала Гретель.

Мимо подруг пронеслась веселая стайка ведьм, гоблинов и чертей; за ними спешил вервольф с полным мешком сладостей. Чувствуя легкую зависть, Гретель проводила их взглядом. А когда посмотрела вперед, вздрогнула от неожиданности. Навстречу двигалась парочка ряженых весьма странного вида. И хотя туман и вечерний сумрак скрывали детали, эти двое гуляк точно не были детьми.

Гретель знала, что взрослые не наряжаются в канун Дня Урожая. Церковь сквозь пальцы смотрела на малышню в костюмах чертей (как-никак древняя народная традиция!), а вот взрослого дядю, решившего нацепить козлиные рога, ждали бы серьезные неприятности. Однако же один ряженый выглядел словно козел, вставший на задние лапы, а другой – тощий и высокий – напоминал огородное пугало с репой вместо головы. И у козла, и у пугала глаза светились багряным, точно угольки в камине.

Ирма снова принялась болтать о каких-то глупостях, перескакивая с темы на тему: мальчишки, шитье, рецепты печенья. Казалось, она вовсе не замечает жутковатых существ, что двигались по проулку, окутанные вуалью тумана. А у самой Гретель язык будто присох к небу, хотя она не остановилась и даже не замедлила шаг.

«Это просто костюмы, сегодня же праздник…» – думала Гретель, шагая как марионетка, которую дергает за ниточки невидимый кукловод. А тем временем изнутри поднимался ужас, леденящий позвоночник и заставлявший волоски на загривке шевелиться.

«А может, это настоящие чудища? Вдруг они пришли из леса, чтобы гулять среди обычных людей? Когда все вокруг в масках, монстры могут не скрывать своего истинного лица…»

Расстояние между девочками и жутковатыми ряжеными продолжало сокращаться.

– Но если поторопиться, тесто вовсе не поднимется, – бубнила Ирма. – И еще важно следить за температурой в духовке. Никто не захочет давиться подгоревшим печеньем!

Теперь Гретель отчетливо видела грязно-серую свалявшуюся шерсть на брюхе козла, пыльные раздвоенные копыта и трепещущие, слегка влажные ноздри. И, конечно же, изогнутые рога. Почему-то козлоногая тварь пугала Гретель сильнее долговязого чучела. Хотя выглядело оно ну один в один как старина Джек из песенки – одетый в полусгнившее тряпье скелет с головой-репой на тощей шее.

Шаг… второй… третий… Гретель казалось, она бредет не по мостовой, а по болоту, преодолевая сопротивление вязкой жижи. Или сдобного теста, о котором болтала Ирма Майер.

И вот подруги почти поравнялась с Козлоногим. Гретель хотела пройти мимо, опустив голову и глядя себе под ноги, но почему-то шея отказалась сгибаться. Словно чья-то невидимая рука взяла Гретель за подбородок и мягко потянула вверх. Посмотрев в пылающие глаза чудовища, девочка ощутила, как мир вокруг блекнет и сужается. А два багряных фонаря, наоборот, разгораются, заполняя пространство жутковатым светом. Звуки, долетавшие с Восточной улицы, исказились – детский смех стал похож на карканье, а песенка о Джеке зазвучала так, словно ее исполнял хор обезумевших дьяволопоклонников. Гретель сделала еще шаг, и зрительный контакт оборвался. Чудища прошли мимо.

– …Но я просто посы́пала их сахарной пудрой. И вкусно, и красиво. А ты как украшаешь выпечку?

Гретель подумала, что и на смертном одре будет помнить взгляд Козлоногого. Сделав над собой усилие, она обернулась, но проулок опустел. Может, чудища успели скрыться в тумане, а может, их никогда и не было.

Не дождавшись ответа, Ирма как ни в чем не бывало продолжила делиться опытом выпекания праздничного печенья. В этот момент Гретель как никогда радовалась ее болтовне, такой же содержательной, как чириканье птички. Всю оставшуюся дорогу до дома она пыталась справиться с нервной дрожью.

– Наконец-то! – завопил Гензель, едва завидев сестру. – Я уж думал, ты никогда не придешь!

– Родители дома? – все еще трясясь от холода и страха, негромко спросила Гретель.

– Папы нет, наверное, в трактире с друзьями, а мама в спальне, – ответил Гензель. И, понизив голос, добавил: – Кажется, она вчера перестаралась с порошками. Они ее… слишком успокоили.

– Вот и хорошо. – Гретель подошла к пылающему камину и подставила открытые ладони волнам тепла. Руки слегка тряслись.

– Пойдем уже! – нетерпеливо сказал Гензель. – Нас, между прочим, все ждут!

– Не все, только Клара и Мари. Мы с Ирмой одновременно освободились.

– Ну хватит! – Гензель схватил сестру за локоть и поволок в спальню. – Пока ты будешь греться, все сладости другим достанутся!

Гретель нехотя отошла от камина. Ей не хотелось возвращаться на улицу, где бродила жуткая козлоногая тварь за компанию со стариной Джеком. Но, разумеется, Гретель не могла остаться дома и подвести брата. На их с Гензелем долю перепадало не так много веселья…

Выдавив улыбку, Гретель произнесла:

– Ладно, показывай, что там у тебя получилось…

Гензель поработал над ветхими простынями, которые пожертвовал отец, – растрепал края, вырезал отверстия для глаз и обвел их черной краской. Костюмы получились незатейливыми, но по крайней мере соответствовали случаю.

– Замечательно! – кивнула Гретель. – Одеваемся, и бегом за девчонками!

Еще несколько дней назад Гензель и Гретель договорились с сестрами Шепард, что отправятся колядовать вместе. Близнецы, должно быть, уже заждались – сегодня они занимались уборкой в церковном дворе и освободились часа на два раньше, чем Гретель. Пятой в компании стала Ирма Майер.

Набросив простыни на одежду и схватив плетеные корзины для сладостей, брат с сестрой поспешили к дому Шепардов.

– Ну наконец-то! – воскликнула то-ли-Клара-то-ли-Мари, открывая на стук. Увидев на пороге два привидения, она уточнила: – Это же вы?

– Мы, мы, – нетерпеливо отозвался Гензель.

– Простите, девочки, «святая шестерка» держала нас до последнего! – протараторила Гретель. – Спасибо, что дождались!.. Кстати, Ирма уже здесь?

– Тут я! – прозвучало откуда-то из темноты. – Тут!

Оглянувшись на голос, Гретель увидела запыхавшуюся Ирму Майер. На ней был черный облегающий костюм и вязаная шапочка с рожками. Лицо Ирма вымазала сажей.

– Ладно, пойдемте, – сказала Клара. – Там небось уже все сладости разобрали.

Сестры нарядились пациентками психбольницы – взъерошили волосы и надели светлые балахоны с длинными, до земли рукавами, заляпанные красной краской.

– А это костюмы ангелов? – спросила Ирма. – А зачем пятна крови?

– Это смирительные рубашки! – То-ли-Клара-то-ли-Мари скорчила обиженную гримасу. – Мы психопатки, которые сбежали из дурдома! Неужели непонятно?!

– Куда отправимся для начала? – поинтересовалась Гретель. – Попробуем ближе к центру?

Каждый ребенок знал, что 31 октября на окраинах ловить нечего. Тут, конечно, тоже соблюдали традиции, но максимум, что можно получить в доме смолокура или дровосека, – пресное печенье или орехи. От ремесленников и лавочников могли перепасть дорогие конфеты, а иногда и пара монет. Что уж говорить о чиновниках, полицейских и прочих господах на государственной службе. И, конечно же, зная об этом, дети в первую очередь старались навестить богатые дома.

– Думаете, там еще осталось что-то? – с сомнением спросил Гензель.

– Вполне возможно, – пожала плечами Гретель. – Старики любят поболтать с детьми. Просто так они со своими сладостями не расстаются!

Издревле считалось, что в ночь с 31 октября на 1 ноября дверь между мирами слегка приоткрывается. Дети, переодетые в нечисть, обходили дома и делали вид, что доставляют хозяевам весточки с того света. А те, в свою очередь, передавали своим умершим родственникам сладости. Городок был хоть и небольшой, но дети старались заранее выучить, кто умер в том или ином доме, – ведь если ошибиться и передать послание от живого члена семьи, вместо конфет тебя могли окатить помоями. Как говорил Гензель, лучший принцип в таком деле: «Не уверен – не суйся!»

Действовать следовало быстро, ведь родным передавали лишь одну посылку. И те хозяева, чей дом уже посетили, выставляли на порог фонарь из тыквы или репы. Так становилось ясно, куда стучаться уже не надо.

Дети миновали несколько домов, где уже стояли фонари, пока наконец не увидели свободный.

– Это дом Хорнов! Мы с их сыном ходим в воскресную школу, – вспомнила Клара. – И я точно знаю, что у них в прошлом году умерла бабушка.

– Замечательно, – сказал Гензель. – Идемте быстрее!

Гретель подумала, что, когда у тебя умирает бабушка, это не так уж замечательно, но вслух ничего не сказала. В конце концов, это суровый мир, и, если за почившую бабулю полагались конфеты, – что ж! – так тому и быть.

Дети забарабанили в дверь, и через несколько мгновений она отворилась. На пороге стояла скромно одетая женщина с кухонным полотенцем в руках – похоже, в этот момент она хлопотала по хозяйству.

– Мир вашему дому! – потусторонним голосом сказал Гензель. – Мы принесли послание от бабушки…

– О, мы как раз ждали, когда же она нас навестит! – Хозяйка тут же поддержала игру. – Бабушка Софи, здравствуйте, как вы поживаете?

– Поживаю я неплохо, деточка, – ответил Гензель. – В раю тихо, спокойно, погодка хорошая. Кормят здесь прилично. Вот только сладенького бы чего поела.

– Ну это мы можем устроить, бабушка. Передадим вам посылочку! – Женщина на мгновение скрылась в доме и вернулась уже с тарелкой, полной домашнего печенья. Отсыпав равную долю каждому колядующему, она попрощалась с детьми и поставила на порог тыквенный фонарь.

– Печенье… – разочарованно вздохнула то-ли-Клара-то-ли-Мари, когда компания отошла подальше.

– Ну а чего ты хотела? – пожала плечами ее сестра. – Эрик Хорн – охотник, а не бургомистр. Но, боюсь, ко всем богачам уже кто-то заглянул…

– Погодите! – Гензель резко остановился, так что Ирма врезалась ему в спину. – Я придумал! Давайте сходим к Шварцам?!

Все уставились на Гензеля, как на ненормального. Эрнст Шварц владел похоронным бизнесом Марбаха, а его жена Хулда входила в «святую шестерку».

– Ты вообще серьезно? – спросила одна из сестер Шепард, с недоверием глядя на Гензеля.

– Вполне, – отозвался тот.

– Гретель, уйми брата. Или тебе сегодня не хватило общества Хулды?

– Ладно еще это! – Вторая близняшка махнула длинным рукавом. – Идти ночью на кладбище? Там же неподалеку морг и зал для прощания… Что-то, знаешь, не тянет!

– То-то и оно! – торжествующе произнес Гензель. – Все туда боятся ходить, а дом вообще-то богатый. Думаете, хозяин ритуального бюро нам даст домашних печенек?..

Для пущей убедительности Гензель потряс корзинкой перед носом у сестер Шепард.

– Знаете, а я с ним согласна, – подала голос Ирма. – Вряд ли кто-то туда пойдет. Я мертвецов не боюсь – чего их бояться?

«Конечно, – подумала Гретель. – Мимо тебя козел на задних ногах прошел, а ты и бровью не повела!»

Сказать по правде, Гретель и сама уже сомневалась, что видела Козлоногого и старину Джека. Скорее всего, по переулку шли двое ряженых, а темнота, туман и накопившаяся усталость превратили их в адских демонов.

Сестры Шепард переглянулись и одновременно пожали плечами.

– Если все за, давайте сходим, – неуверенно произнесла то-ли-Клара-то-ли-Мари. – В конце концов, нас пятеро…

– Ага, нас пятеро, а мертвецов – целое кладбище, – пробормотала Гретель.

– Они лежат себе под землей и никого не трогают, – сказала Ирма.

– Отлично! – Гензель звонко хлопнул в ладоши. – Тогда вперед, за конфетами!

Компания развернулась и зашагала в сторону кладбища. Эрнст и Хулда Шварц могли построить дом в самом центре Марбаха, но предпочитали жить в десяти минутах ходьбы от леса и в пяти минутах – от городского погоста. Впрочем, человеку, который чуть ли не каждый божий день кого-то бальзамировал, такое соседство наверняка не доставляло неудобства.

Оставив позади жилые кварталы, дети вышли на широкую грунтовую дорогу – именно по ней отправлялись в последний путь жители Марбаха… ну или в свой обычный путь семейство Шварц. В этой части города отсутствовали газовые фонари – должно быть, градоправители посчитали, что мертвецы в подобных излишествах не нуждаются. Вокруг царила темнота и тишина, только и слышно было, как шаркают по засохшей грязи пять пар ботинок…

– А помните, как несколько месяцев назад пропал Брунс Вагнер?.. – как бы между прочим спросил Гензель. – Говорят, последний раз его видели недалеко отсюда…

Брунс Вагнер, сын зажиточного фермера, учился в обычной школе. Гретель не знала его лично, но хорошо помнила день, когда он исчез. Сестра Агнес, сама не своя, в который раз объяснила детям, что ни в коем случае нельзя приближаться к лесу. Что лучше даже не смотреть в его сторону и вообще забыть само слово «лес». Правда, уважаемая монахиня не уточняла, как быть детям, чьи семьи жили едва ли не на опушке Либкухенвальда, как называлась древняя марбахская пуща.

– Как думаете, что произошло с Вагнером? – продолжил Гензель.

– Прекрати нас пугать! – сердито сказала то-ли-Клара-то-ли-Мари, игнорируя вопрос мальчика. – Иначе один к Шварцам пойдешь!

– И что же, вы не побоитесь сами вернуться по этой темной дороге? – не унимался Гензель. – Кто знает, что за чудовища прячутся за деревьями? Я, например, слышал, что из леса приходят вервольфы, чтобы раскапывать могилы и лакомиться мертвечинкой…

– Фу, гадость! – Гретель пихнула брата в плечо.

– Вервольфов не бывает, все это выдумки, – произнесла Ирма. В этот момент Гретель невольно позавидовала ее скудному воображению.

– Ай! – вскрикнул Гензель, вскидывая руку. – Вы видели это?!

Мальчик указывал вперед, и от неожиданности Клара и Мари взвизгнули. Гретель же, хорошо знавшая Гензеля, только отмахнулась:

– Девочки, не верьте ему! Он просто дурачится.

– Я не дурачусь, – серьезно сказал Гензель. – Там на самом деле что-то мелькнуло. Но если вы мне не верите, давайте идти дальше. Может, это Хулда Шварц вышла на вечернюю прогулку, я не знаю!

– А может, это лиса или енот, – пожала плечами Ирма. – Вы как будто не возле леса живете, честное слово.

Сестры Шепард застыли на месте. Почти неразличимая в своем черном костюме, Ирма двинулась вперед, Гензель и Гретель – следом за ней.

Не прошло и нескольких секунд, как их нагнали близнецы.

– Больше ни слова о вервольфах! – произнесла то-ли-Клара-то-ли-Мари. – Ясно?

– Да пожалуйста, – фыркнул Гензель. – Я просто хотел вас повеселить. А Брунс, кстати, действительно пропал где-то здесь. Так что…

– Он пропал в лесу, – перебила его Гретель. – Наверняка заблудился и упал в какую-нибудь яму.

– Или его сожрала ведьма Пряничного домика, – сказал Гензель.

Близнецы в один голос застонали, а Ирма как ни в чем не бывало кивнула вперед:

– Смотрите, мы почти пришли.

Вдоль грунтовой дороги выстроились надгробия, большие и маленькие, из гранита, мрамора и алебастра. Гретель знала, что под этими памятниками никто не покоится. Эрнст Шварц выставил их здесь в качестве рекламы. Вот так едешь хоронить любимую тетушку, может, и памятник по пути присмотришь…

– А нам еще этой дорогой возвращаться, – недовольно бросила то-ли-Клара-то-ли-Мари.

Дети миновали несколько темных построек – городской морг, мастерские по изготовлению гробов и памятников, поминальный зал. Все это хозяйство принадлежало Шварцам, чей двухэтажный дом уже виднелся впереди. Окна тускло горели, а значит, хозяева не спали.

Внезапно Гретель увидела, как от дома отделилось несколько темных фигур. Процессия направлялась в сторону леса.

– Вы тоже их видите? – спросила Гретель, останавливаясь.

– Да! – хором откликнулись Клара и Мари.

– Надеюсь, это не конкуренты, – сказал Гензель. – Иначе получат они от меня!

– Как бы ты от них не получил, – резонно заметила Гретель. – Посмотри, сколько их там… Раз, два… шестеро! Шесть человек. А нас всего пятеро, и почти все девочки.

– Может, это «святая шестерка»? – хихикнула Ирма.

– А что, – сощурилась Гретель. – Похожи. Посмотрите на ту высокую фигуру – чем не Фелиция?..

– Может, и Фелиция, – согласилась Ирма, вглядываясь в темноту. – Походка такая же.

– Кому надо идти ночью в лес?.. – произнес Гензель. – Разве что… мертвецам, которые думают, что их никто не видит…

– Если ты сейчас же не прекратишь, я с тобой больше никогда в жизни разговаривать не стану! – рассердилась то-ли-Клара-то-ли-Мари.

Пока они препирались с Гензелем, призрачные фигуры скрылись за деревьями.

– Ладно… Что зря стоять. Пойдемте, – сказала Гретель. – Кстати, что мы будем говорить Шварцам? Кто у них умер?

– Они же похоронами заведуют, – усмехнулся Гензель. – Просто передадим привет от всего кладбища!

– У Хулды матери давно нет в живых, – вспомнила одна из сестер Шепард. – Вот давайте про нее и скажем.

Через пару минут компания подошла к дому Шварцев. К счастью, на пороге не светился фонарь, а значит, колядующие сюда еще не добрались. Гензель схватился за тяжелое кольцо кнокера и постучал в дверь.

Спустя пару минут на пороге возник Эрнст Шварц, запахнутый в длинный полосатый халат. Высокий, с сединой на висках и скорбным выражением лица (Гретель решила, что это профессиональное), сейчас он выглядел удивленным. Справившись с замешательством, хозяин приветливо улыбнулся:

– Неужели и к нам пожаловали колядующие?.. Какая неожиданность!

– Мы передаем привет от вашей почившей тещи! – бойко начал Гензель.

Едва он произнес эти слова, как в голове Гретель возникла гениальная идея. Это же прекрасная возможность выяснить, где сейчас Хулда и не она ли ушла в лес со своими подругами.

– Можете и хозяйку позвать, – ввернула девочка. – Уверены, ей будет приятно поговорить со своей мамой!

– К сожалению, Хулда вернулась в церковь, – развел руками Эрнст. – У церковного комитета сейчас много работы. Но я обязательно все ей передам!

«Ясно-ясно…» – подумала Гретель. Ей не терпелось рассказать остальным о разговоре, который она подслушала, сидя под церковной скамейкой.

Тем временем Гензель заунывно произнес:

– Дорогой зять! На том свете я устроилась неплохо. Целыми днями я читаю книжки и играю в крикет!

– Ну надо же, – засмеялся Эрнст. – Раньше-то вы спортом не очень увлекались!

– Ну, здесь крикет самое популярное развлечение! А через месяц у нас чемпионат среди тех, кому за семьдесят!

Эрнст расхохотался – кажется, он был в восторге от фантазий Гензеля. Прежде Гретель не приходилось общаться с хозяином похоронного бюро, и сейчас она с удивлением обнаружила, что этот человек вовсе не мрачный и не страшный. В отличие от своего мужа, Хулда являла пример строгости и холодности.

– Что ж, я весьма рад, что у вас все хорошо, – произнес Эрнст, вытирая выступившие слезы. – С удовольствием передам для вас посылочку. Подождите минутку.

Едва мужчина скрылся в полумраке прихожей комнаты, Гретель торопливо прошептала:

– Сегодня я случайно подслушала разговор Бри и Леонор! Они планировали что-то на полночь, и речь не шла о церковных делах. Наоборот! Они хотели быстрее освободиться, чтобы заняться… чем-то непонятным. О чем нельзя говорить в церкви!

– Думаешь, мы действительно видели «святую шестерку»? – в тон ей зашептала то-ли-Клара-то-ли-Мари. – Но что им делать в лесу?..

– Понятия не имею! Но все это как-то странно!

В дверях возник Эрнст, и девочки замолчали.

– Дорогая теща, возьмите, пожалуйста, эти монеты, возможно, вы захотите купить новый мяч или биту для крикета. И тогда обязательно победите в соревнованиях!

Он раздал каждому по несколько серебряных монет. Такой улов можно было получить, только весь вечер пробегав по богатым домам.

– Спасибо, дорогой зятек! – сказал Гензель, поспешно убирая деньги в карман. – До встречи через год!

Боясь спугнуть удачу, дети быстренько покинули порог. Заговорили они, только отойдя от дома на сотню-другую шагов.

– Гензель! Ну ты голова! – восторженно пропищала то-ли-Клара-то-ли-Мари и кинулась обнимать мальчишку. Недавние обиды оказались моментально забыты. – На следующий год сразу идем сюда!

Гензель стащил с головы простыню и теперь улыбался во весь рот. Ни у кого из них в жизни не водилось столько карманных денег – семьи Шепард, Блок и Майер не могли похвастаться тугими кошельками.

– Осталось придумать, на что это потратить! – сказала Ирма.

– Завтра же накуплю конфет. – Глаза Гензеля загорелись. – В «Марбахских сластях»! Здесь хватит, чтобы объесться самым дорогим шоколадом, и еще останется!

Гретель сунула свои монеты в карман фартука. Она еще не решила, что делать с внезапно свалившимся на голову богатством, но точно не хотела спускать его на еду. Ну, может, только частично…

– Чем займемся теперь? – спросила она.

– Пойдем домой, – пожала плечами то-ли-Клара-то-ли-Мари. – Уже поздно, и мы получили даже больше, чем надеялись.

– Подождите, – сказал Гензель. – А вы разве не хотите узнать, что это за компания отправилась из дома Шварцев в лес? Вдруг это правда «святая шестерка»?

– Лично мне безразлично, кто это был, – отмахнулась Ирма.

– Что значит безразлично?! – возмутился Гензель. – Девчонки, подумайте сами! Сейчас канун Праздника Урожая. Этой ночью ведьмы и колдуны собираются на свой главный шабаш. Помните, нам об этом сестра Агнес рассказывала?

Гретель прекрасно помнила истории о том, как в эту ночь Святая инквизиция ловила ведьм по лесам и отправляла их на костер. Сестра Агнес обожала подобные темы.

– Ты что, думаешь, «святая шестерка» – ведьмы? – уточнила Ирма. – Они же заведуют всеми церковными делами!

– Отличное, кстати, прикрытие, – кивнул Гензель.

– И ты предлагаешь нам посреди ночи прогуляться в Либкухенвальд, чтобы посмотреть на ведьминский шабаш? – спросила то-ли-Клара-то-ли-Мари. – Гензель, ты вообще нормальный?

– А что тут такого страшного? – пожал плечами мальчик. – Вы думаете, «святая шестерка» наведет на нас порчу? Или на месте превратит в лягушек и ящериц?

– Слушай, Гензель, я не могу понять, – сказала Ирма. – Так ты веришь, что «святая шестерка» – ведьмы? Или не веришь?

– Я не думаю, что они умеют летать на метлах или вызывать дьявола. Все это чушь собачья. Но я думаю, что они могут считать себя ведьмами. Плясать голыми у костра и проводить дурацкие ритуалы – чем не развлечение для богатеньких скучающих фрау?

– И если мы застукаем их за чем-то странным… – начала Ирма.

– …Тогда нас больше никогда не заставят заниматься уборкой в церкви, – закончила за нее Гретель.

Девочки переглянулись.

– Я считаю, ничего страшного не случится, если мы посмотрим, куда пошли эти шестеро, – сказал Гензель. – Мы все живем возле леса и знаем его как свои пять пальцев. Кроме того… разве никому не хочется посмотреть, как Фелиция Руппель трясет голым задом у костра?!

– Фу-у… – Близнецы захихикали.

Гретель хотела разведать, что фрау из церковного комитета забыли ночью в лесу. Тем более что об их прогулке не знал никто – даже муж Хулды. Поймать «святую шестерку» на лжи или узнать какую-нибудь отвратительную тайну казалось весьма соблазнительным.

– Конечно, интересно, чего они там задумали… – протянула Гретель.

– И что же, мы будем их искать по всему лесу? – поджала губы то-ли-Клара-то-ли-Мари, совсем так же, как это делала Фелиция.

– Просто пойдем туда же, куда и они, – беззаботным тоном произнес Гензель. – Далеко в лес не обязательно заходить. Если ничего не найдем, вернемся домой.

Сестры Шепард переглянулись, и та, что стояла слева, сказала:

– Ладно. Только если быстро.

– Вот это другое дело! – обрадовался Гензель.

– Подождите, мы что, пойдем туда без фонаря? – спросила Ирма. – Так недолго и ноги поломать!

– А я об этом уже подумал! – Гензель воровато огляделся и поспешил обратно к дому.

– Он надеется, что герр Шварц еще и керосиновую лампу теще передаст? – спросила одна из близняшек, провожая Гензеля взглядом. – Чтобы та могла играть в крикет по ночам?

– В раю не бывает ночи, там всегда светло, – отозвалась ее сестра.

– А может, мать Хулды вовсе не в рай попала, – поддержала разговор Гретель. – Мы же точно не знаем.

– Тогда ей тем более фонарь ни к чему, – пожала плечами то-ли-Клара-то-ли-Мари. – В преисподней светло от адского пламени!

Тем временем вернулся Гензель с большим и, похоже, весьма тяжелым фонарем, вырезанным из тыквы. Внутри горела толстая свеча, и улыбка старины Джека мерцала оранжевым.

– Герр Шварц выставил его на порог, когда мы ушли.

– Вообще, нельзя забирать фонари с порога, – проговорила одна из сестер Шепард.

– Это плохая примета, – добавила другая.

– Ой, да ладно вам! – Гензель поудобней перехватил увесистую тыкву. – Все равно никто, кроме нас, сюда не придет, а значит, и фонарь без надобности. Идемте уже!

Дети двинулись через каменистый, изрытый кротовыми норами пустырь. До первых деревьев отсюда было рукой подать. Гензель шел впереди, освещая путь тыквенным фонарем.

– А те шестеро шли вовсе без фонаря, – сказала Ирма. – Странно, вокруг же такая темень!

– Это потому что… – начал Гензель, но вдруг замялся.

Гретель знала брата как никто другой и могла поспорить, что он хотел сказать: «…потому что ведьмы видят в темноте не хуже кошек» – или еще что-нибудь в этом роде. Но потом решил лишний раз не пугать Клару и Мари, которых и так едва удалось уговорить на эту авантюру.

– …Потому что фонарь привлек бы лишнее внимание, – закончил Гензель. – Хулда здесь живет. Могу спорить, она прекрасно знает в этом лесу каждый пень и каждую кочку.

Друзья пересекли пустырь и остановились в нескольких шагах от первых деревьев.

– Давайте оставим корзины здесь, – предложил Гензель. – На случай, если нам понадобится идти, взявшись за руки.

– Отличная идея, – проворчала одна из сестер. – А если нас сожрут волки или похитит ведьма Пряничного домика, по этим корзинкам полиция узнает, где нас искать.

Оставив корзины, дети вошли в лес, зловещий и безмолвный. Среди деревьев клубился туман, ветви нависали над головой, мохнатые и словно отяжелевшие от влаги.

Либкухенвальд – огромный лес, протянувшийся до заснеженных гор на границе королевства, – был по большей части хвойным. Поэтому в Рождество у местных жителей не возникало проблем с тем, чтобы обзавестись елкой. На границе участка Шварцев возвышались неохватные ели и пихты, которые наверняка помнили времена, когда Марбах еще был маленькой деревушкой на левом берегу Зальц-Ахена.

Стоило детям покинуть пустырь, как их шаги стали почти не слышны, – толстый ковер из опавшей хвои пружинил под ногами и скрадывал малейший шорох.

– Куда теперь? – прошептала одна из сестер Шепард.

– Вперед, – отозвался Гензель. – Держитесь поближе друг к другу. Не хватало еще потерять кого-нибудь в этом тумане…

Судя по голосу, оказавшись среди деревьев, он слегка подрастерял задор. Свеча внутри тыквенного фонаря горела ровно, но все же Гретель не видела ничего, кроме творожистого тумана и ближайших деревьев… за любым из которых могло прятаться козлоногое чудовище или старина Джек. Она положила руку на плечо Гензеля и нашарила в темноте ладонь Ирмы. Остальные девочки тоже взялись за руки, так что получилась цепочка.

– Никого мы здесь не найдем, – сказала одна из сестер Шепард. – Давайте поворачивать.

– Да, это уже не смешно, – поддержала вторая.

– Мы не увидим костер, пока светит фонарь, – догадался Гензель, останавливаясь. – В такой темноте даже свечка ослепляет, и, если среди деревьев мелькнет огонек, мы его не заметим.

– Совсем спятил?! – зашипела та из близняшек, что замыкала цепочку. – Хочешь погасить фонарь?

– Не-не, ничего такого, – помотал головой Гензель. – Я оставлю его здесь, вместе с вами, а сам отойду на несколько шагов и осмотрюсь. Надо, чтобы глаза привыкли в темноте. И если ведьмы уже развели костер, я его увижу.

– Разделяться – плохая идея, – нахмурилась Гретель. – Но если мы все-таки разделимся, я пойду с тобой.

Гензель приблизился к старой кривой сосне. Ее кору покрывали пятна мха, а корни выпирали из земли так, словно дерево хотело прогуляться, да передумало. Мальчик аккуратно поставил тыкву в переплетение корней, и Гретель показалось, что старина Джек обзавелся бородой… или множеством узловатых щупалец – это как посмотреть.

– Значит, так, – Гензель повернулся к девочкам, загородив собой фонарь, – я сейчас отойду, а вы стойте тихо и ничего не…

В этот момент из-за его спины послышался протяжный треск, похожий на стон. Гензель начал поворачиваться, когда над ним выросла кошмарная фигура, сплетенная из гибких корневищ и веток. Положенная на землю тыква обзавелась телом и, ухмыляясь, взирала на детей с высоты своего огромного роста. Гретель видела костлявое туловище, гибкие, неестественно длинные руки, тонкую шею. Грудная клетка существа не имела мышц и кожи, и между темных ребер что-то сыпалось – то ли земля, то ли сгнившие внутренности.

Увидев над собой оскал старины Джека, Гензель заорал, а следом завизжали Гретель, Ирма и сестры Шепард. Все пятеро бросились бежать, а за их спинами слышался треск, словно ломалось сухое дерево или хрустели кости.

Гретель бежала сквозь промозглый мрак, рискуя налететь на ствол или располосовать ветками лицо, и в какой-то миг очутилась на пустыре. Пробежав еще несколько шагов, она повернулась лицом к темной стене леса.

«Я одна сумела спастись!» – в ужасе подумала девочка, но вдруг из-за деревьев выскочил Гензель, а следом за ним – Ирма. В своем костюме она выглядела как черт, которого окатили ушатом святой воды и вдобавок сунули под хвост свечку. Последними, размахивая рукавами смирительных рубашек, из тумана выбежали Мари с Кларой. Сейчас любой бы поверил, что перед ним психопатки, сбежавшие из больницы.

Все пятеро остановились, тяжело дыша и поглядывая на лес.

– Вы это видели? – Вытаращенные глаза Ирмы так и блестели на перемазанном сажей лице. – Мне показалось… Я даже не знаю, что мне показалось!

– Это был Джек из песенки! – взвизгнула то-ли-Клара-то-ли-Мари. – Скелет с головой-фонарем!

– Я… я… – Гретель шумно сглотнула, протолкнув внезапно застрявший в горле комок, и произнесла: – Я думаю, это и правда был старина Джек!

Гретель решила не упоминать, что сегодня вечером уже встречала кого-то похожего на пугало с пылающим фонарем вместо головы.

– Какая теперь разница? – сказал Гензель. – Все живы и здоровы, никто даже не обделался… за Клару и Мари, правда, не ручаюсь…

– Идиот, – в унисон прошипели девочки.

– Кстати, вон наши вещи. – Гензель указал туда, где посреди пустыря сиротливо стояли пять корзинок с печеньем. – Забираем их, и домой!

Интерлюдия вторая

1919 год от Рождества Христова, декабрь

Риттердорф

Общественный ледовый каток Риттердорфа занимал огромную площадь в самом центре города, и, судя по количеству людей, местные любили проводить здесь время. Уже стемнело, но кто-то – в их числе и Конрад с Гретель – только начинал подтягиваться на каток. С самого утра над столицей завывал ветер, швыряя в окна квартир ледяную крупу и пригоршни снега, но к вечеру метель успокоилась. Сейчас редкие снежинки кружили в свете газовых фонарей, придавая этому месту волшебный, загадочный вид.

– Надеюсь, вы умеете держаться на льду? – хитро поинтересовался Конрад, когда они подошли к прокату коньков.

– Сейчас узнаем, – подыграла ему Гретель, скромно пожимая плечами.

Конечно, в Марбахе не имелось официального городского катка, но когда Зальц-Ахен замерзал, все дети спешили туда с коньками и санками. По сравнению с марбахским каток Риттердорфа напоминал идеально начищенное блюдо на королевском столе. Но хотя этот образцовый блестящий круг, слегка припорошенный снегом, будто шагнул в реальность с рождественской открытки, в главном разницы не было. Хохоча и толкаясь, носились дети; парочки медленно скользили, держась за руки; молодые люди пользовались шансом обнять девушек, пока те притворялись, что не умеют кататься.

– Я могу дать вам пару уроков, если потребуется, – произнес Конрад.

– О-о, как это мило с вашей стороны! Буду иметь в виду!

Как Ленц и обещал, уже на следующий день после сеанса у психотерапевта он повел Гретель на прогулку. Этот выход в свет мог бы напоминать свидание, если бы не тот факт, что Конрад задавал своей спутнице множество вопросов и записывал ее ответы в блокнот.

Прежде чем отправиться на каток, они зашли в уютное кафе, витрину которого украшали электрические гирлянды. Гретель была бы рада поболтать о чем-нибудь нейтральном, например о новогодних праздниках, но Конрад расспрашивал ее о Марбахе и его жителях. Судя по вопросам («Есть ли у вас какие-то местные традиции, которые кажутся странными?», «Часто ли происходят убийства и все ли они раскрываются?», «Что вас больше всего пугает в Марбахе?»), Конрад Ленц воспринимал ее родной город как нечто дикое, мрачное и опасное. Пытаясь отшучиваться, Гретель тем не менее понимала, что в будущей книге Марбах предстанет как место, где просто обязан обитать свой собственный маньяк-убийца!

Обсудили они и ее первый сеанс у психотерапевта.

– Вам, должно быть, известно, что я слушаю записи ваших встреч с доктором?

– Да. – Гретель поджала губы. – Признаться, вначале я была против.

– Понимаю, – покивал Конрад. Когда надо, он умел быть понимающим. – Но, как вы знаете, сеансы психотерапии – это не самоцель, а лишь средство. Мы работаем над книгой и, раз уж хотим продать ее, должны любой ценой докопаться до истины.

Гретель промолчала.

– Эти бесы… Занимательно, не спорю… – мягко продолжил Конрад. – Нам это пригодится. Но вы же понимаете, что в конце концов мы должны дать читателю портрет настоящего убийцы?

– Я, конечно, рада за вас и вашу книгу, но откуда я возьму убийцу? – хмуро посмотрела на журналиста Гретель. – Жизнь среди бесов – это единственное, что я помню!

– Конечно, – тут же согласился Конрад. – Именно по этой причине я и привлек доктора Фонберга. Он не только психолог, но и гипнотерапевт. Если уж кто-то сможет выловить из вашей памяти сведения о марбахском убийце, так только Артур.

Когда кофе был допит, десерт съеден, а косточки марбахцев перемыты, Конрад наконец повел девушку на каток. Теперь, стоя напротив входа и зашнуровывая арендованные коньки, Гретель уточнила:

– Мы же сегодня больше не будем говорить о Марбахе?..

– В принципе, я получил информацию, нужную для первой главы, но если вы хотите что-то добавить… – В долю секунды Конрад извлек из кармана рабочий блокнот.

– Ну уж нет!.. – Гретель выхватила блокнот из рук журналиста и ступила на лед.

– Эй!.. Ну хорошо, хорошо, сегодня больше не будем. Вернете блокнот?..

Конрад вытянул руку и сделал несколько шагов к своей спутнице. По легкой неуклюжести, с которой разъезжались его ноги, Гретель поняла, что герр Ленц не такой уж блестящий конькобежец. Довольная этим обстоятельством, она отъехала еще на пару метров.

– Может быть. Если сможете меня догнать! – Для пущей бравады она подбросила блокнот в воздухе.

– Если мы его потеряем, мне придется снова задавать те же самые вопросы… Зачем нам это?.. – С каждым словом Конрад подъезжал чуть ближе, так, словно Гретель была случайно выпорхнувшей птичкой, которую следовало вернуть в клетку.

Хитрость не удалась, и девушка снова отъехала чуть дальше.

– Нет-нет-нет… Так просто я его не отдам. Придется вам потрудиться!

Сунув блокнот за пояс куртки, Гретель развернулась и поехала прочь. Она давно не каталась и предполагала, что потеряла навык. Впрочем, обогнув периметр катка и благополучно избежав столкновения с детьми, девушка убедилась, что тело кое-что помнит. Сейчас она словно перенеслась в детство. Конечно, не в то детство, когда ее похитили, а в другое – счастливое и безоблачное. Туда, где ее главной заботой было гулять с братом, веселиться с друзьями и получать хорошие оценки в школе.

Гретель показалось, что она уже хорошенько оторвалась от Конрада и остановилась, чтобы передохнуть, как вдруг ощутила, что ее хватают поперек туловища. Потеряв равновесие, она упала на лед, увлекая за собой виновника столкновения.

– Ага! – торжествующе произнес Конрад, быстро поднимаясь на ноги и сжимая в руках свой блокнот.

– Так нечестно! – притворно обиделась Гретель. – Ты напал на меня со спины!.. То есть вы…

– Да ладно уж… После взаимных нападений, кажется, стоит уже переходить на «ты», не находишь?.. – Конрад протянул руку, и Гретель, немного потянув время, позволила себя поднять.

* * *

– Итак, вы сказали, что в школе вас донимала шайка хулиганов. Их было трое, верно? Среди них был Нильс Дельбрук?

Вторая встреча с доктором Фонбергом уже не вызывала у Гретель такого волнения. Но чувствовалось, что психиатр ни на грош не верит рассказам пациентки. Иногда Гретель казалось, что он пытается перевести ее рассказ на понятный для себя язык. Вот и сейчас Фонберг упорно проводил параллели с ее школой, которых не имелось и в помине.

– Сколько можно повторять? – воскликнула Гретель, теряя терпение. – Нильс – один из моих лучших друзей! Он защищал меня от этих трех бесов.

Доктор едва заметно приподнял бровь, но тут же взял себя в руки и невозмутимо продолжил:

– Как выглядели эти бесы и что они делали? Почему они вообще оказались в вашей школе?

Гретель не могла понять: то ли сам доктор тугодум, то ли ее держал за дурочку.

– Это не они оказались в моей школе! А я – в их!

– А что же тогда там делал Нильс? Почему он учился вместе с вами?

– Да потому, что его похитили так же, как меня и Гензеля! – всплеснула руками Гретель.

– Насколько мне известно, вы не ладили с Нильсом… – Доктор встал из-за стола, подошел к догорающему камину и подкинул пару поленьев. Огонь радостно накинулся на деревянных новобранцев, и в комнате сразу стало теплее.

– Ошибаетесь, – сказала Гретель. – Ладила.

– В полицейских отчетах сохранились свидетельства Бонифация Хофманна, марбахского аптекаря, – произнес доктор. – По его словам, Нильс, Курт и Йозеф пытались учинить над вами расправу недалеко от старого кладбища. И вам едва удалось сбежать.

– Ничего такого я не помню! – отмахнулась Гретель. – Мой Нильс никогда бы так не поступил.

– Понятно, понятно… – покачал головой психиатр, и Гретель стало очевидно, что на самом деле ему совершенно ничего не понятно. – Что ж. Давайте еще раз. В вашей школе…

– Не в моей! – вставила Гретель.

– Да-да. В школе, в которой вы были вынуждены учиться, был… эм… разношерстный контингент. И многие из одноклассников обижали вас и вашего брата.

– Ну, не многие… – протянула Гретель. – Только бесенята. Люди все были заодно и общались дружно.

Доктор сдержанно кашлянул и что-то отметил в своей тетради.

– А кого из своих друзей вы помните?

– Ну, кроме Нильса, был еще Алфонс Браун, Брунс Вагнер, Анна Розенталь… Вообще, там много людей находилось.

– Все дети, которых вы назвали, исчезли из Марбаха примерно десять лет назад. Хотите сказать, что с ними все в порядке и они просто живут в другом месте, из которого вам и брату удалось сбежать?

– Именно так!

Наконец до Фонберга хоть что-то начало доходить и они сдвинулись с мертвой точки. Но все равно Гретель казалось, что дело продвигается слишком медленно. Словно по ту сторону письменного стола сидел не человек с высшим медицинским образованием, а деревенский дурачок. Или тот, кто нарочно прикидывается дурачком.

– Как выглядели эти… бесенята?

Ну хоть один здравый вопрос!

– Они просто отвратительны, – скривилась Гретель, возрождая в памяти неприятные образы. – Отдаленно напоминают обычных детей, но ходят обнаженными, и у них рога, будто у козлов или оленей. А зубы острые и мелкие. Кажется, что они не умеют улыбаться, только шипят и злятся. У них просто отвратительный характер… Ах да, еще у них заостренные уши и сморщенные лица.

– Вы сказали, они чем-то похожи на обычных детей. Может, на кого-то конкретно из ваших знакомых? Вот та троица, которая вас обижала… Как их, кстати, звали?

– Набериус, Асмодей и Данталион, – без запинки ответила Гретель.

– Эти имена… Они встречались вам раньше?

Не хотелось признаваться, но Гретель, конечно же, слышала их прежде. На своих лекциях сестра Агнес рассказывала обо всех семидесяти двух демонах, заключенных в кувшин царем Соломоном.

– Да… когда мы обсуждали гримуары в воскресной школе. Ну и что? Это популярные имена в аду! Сколько среди ваших знакомых наберется Гансов и Фрицев?

– Несколько, – пожал плечами доктор.

– Ну вот, – всплеснула руками Гретель. – Набериус, Асмодей и Данталион, которые донимали меня в школе, совсем не те, которых запер в кувшине царь Соломон! Просто тезки!

– Хорошо. И кого из знакомых вам напоминали эти трое? Может, Курта, Йозефа?.. – Судя по всему, доктор опять вел к тому, что его пациентка просто заменяет одни известные ей образы другими.

– Да вообще ничего общего! – искренне воскликнула Гретель. – Вы считаете, что я все выдумываю, но они совершенно, совершенно не похожи на обычных детей! Их ломаные повадки, шипящая речь, злобные маленькие глазки… Бесы хуже и отвратительней всех!

Девушка так взбеленилась, что сама не заметила, как вскочила на ноги. С удивлением обнаружив себя стоящей и размахивающей руками, она смутилась и села обратно в кресло. Воскрешать в памяти события десятилетней давности оказалось ой как непросто!

– Оставим этих бесов, – примирительным тоном произнес доктор Фонберг. – Давайте лучше поговорим о школе. Вам нравилось там учиться?

– Ну… – протянула Гретель. Некоторые предметы действительно увлекали ее больше, чем стандартное изучение священных текстов и церковной истории, но говорить об этом прямо, пожалуй, не стоило. – Кое-что шло вразрез тому, что нам давала сестра Агнес…

– Например? Какие предметы вы проходили? – заинтересовался психиатр.

– Демонологию, астрологию, некромантию… обсуждали «Библию Сатаны».

– Некромантию, значит?.. И что, вы могли бы поднять мертвого из могилы?

– Конечно нет! Для этого нужно продать душу дьяволу и в обмен получить колдовскую силу. На одной теории далеко не уедешь!

– А составить мне гороскоп? – продолжал допытываться доктор.

– Нет, – сказала Гретель, хотя могла бы сделать это в два счета. По части астрологии она была лучшей в классе. – Я не ведьма, так и запишите в своем блокноте.

– Очень… необычно, – произнес Фонберг и действительно что-то записал. – Кто же вел все эти предметы?

– Демон, – пожала плечами Гретель. – Аббадон. В общем-то, он хороший преподаватель и многое нам позволял. Человеческие дети всегда вели себя прилично, поэтому ругал он только бесенят. А «Библию Сатаны» нам читали в Церкви.

– Я так понимаю, речь не о привычной Церкви? – Доктор внимательно посмотрел на Гретель.

– Нет, конечно. Это была Церковь Сатаны. В ней все наоборот. Алтарь представляет собой памятник Бафомету, сидящему на троне. На стенах вместо крестов – пентаграммы, а свечи там только черного цвета…

В дверь неожиданно постучали, и Фонберг слегка вздрогнул, словно очнувшись ото сна. Он отложил ручку и посмотрел на часы:

– Увы, меня ждет следующий пациент. Что ж, обсудим это после каникул, на следующем сеансе…

Глава третья

1909 год от Рождества Христова, 1 ноября

Праздник Урожая

Нож впился в оранжевую плоть, и упругая кожура тыквы треснула. Чтобы справиться с жесткими плодами, Гретель приходилось всем телом наваливаться на скользкую от сока ручку. Пару раз лезвие соскальзывало, оставляя на доске глубокие отметины. Девочка понимала, что если хочет закончить день со всеми пальцами, то должна собраться, но внимание рассеивалось. Перед глазами то и дело вставала скелетоподобная фигура и пылающая усмешка старины Джека.

«Я же не маленькая, чтобы в такое верить», – говорила себе Гретель.

Но тогда что это, черт побери, было?!

Как и в прошлом году, на кухне трудилась дюжина девочек. Те, что постарше, занимались готовкой – варили тыквенную кашу, тушили картофель и кабачки, пекли пироги. Младшие мыли фрукты и овощи, резали салаты. А Гретель, Кларе и Мари досталась самая тяжелая работа – нареза́ть и очищать тыквы.

За дежурными следили Керстин и Урсула. Одинаково костлявые, темноволосые и раздражительные, они вполне могли быть сестрами. Но нет, Керстин и Урсулу роднило лишь участие в женском церковном комитете. Ну и, пожалуй, тот факт, что у обеих мужья занимали серьезные должности – один являлся начальником полиции, а другой – директором школы. Обе фрау заметно нервничали и беспрерывно подгоняли девочек.

Готовка началась еще до рассвета. Гретель успела поспать всего два или три часа, когда ее разбудил отец, всегда встававший ни свет ни заря. Направляясь в собор сквозь предрассветный мрак и туман, Гретель чувствовала, как смешиваются в ее голове события вчерашнего и сегодняшнего дня. Сейчас она не так уж и удивилась бы, увидев среди монахинь старину Джека или козлоногое чудище.

«Может, я сама не заметила, как умерла и попала в ад? – размышляла Гретель, вонзая нож в очередную тыкву. – И теперь буду до Второго пришествия мыть церковь и готовить проклятую кашу?»

Дежурные уже несколько часов не отходили от плит и разделочных столов. В церкви началась служба, но девочкам, конечно же, было не до нее.

– Пошевеливайтесь! – прикрикнула Урсула, заметив, что Клара и Мари, вместе победив очередную тыкву, сделали десятисекундный перерыв.

Близнецы скорчили одинаковую гримасу и взялись за новый плод. К счастью, тыкв осталось всего несколько штук. С трудом верилось, что три девочки управились с такой работой: гора очисток, над которой уже роились мошки, выглядела впечатляюще.

Гретель и сестры Шепард все утро трудились бок о бок, но так и не смогли толком поговорить. Рядом постоянно находилась то Урсула, то Керстин, а Гретель скорей бы отрезала себе язык разделочным ножом, чем стала бы обсуждать при них вчерашнее приключение.

«Особенно если Гензель прав и эти фурии действительно заигрались в тайный ведьминский кружок», – размышляла Гретель, дожидаясь, пока одна треть «святой шестерки» в лице Урсулы и Керстин найдет себе другое занятие, кроме как стоять у дежурных над душой.

Кухня напоминала раскаленный каменный мешок. В воздухе смешались десятки запахов, от кастрюль поднимался густой пар, печи дышали огнем и плевались искрами. Требовалось совсем немного воображения, чтобы увидеть в девочках, которые помешивали вязкую кашу в огромных котлах или подкидывали дрова в пылающую топку, бесов за работой. Гретель не сомневалась, что фантазировать о таком – грех, но все равно не могла прогнать из головы жутковатые образы. К счастью, она, Клара и Мари разделывали тыквы в стороне от пышущих жаром печей. А еще над их головами находилось распахнутое окошко – серый холст неба в каменной раме.

Керстин наорала на посудомойку, а потом, к удивлению Гретель, схватила стопку тарелок и сама понесла ее в рефекторий. Урсула подхватила поднос, полный стаканов, и тоже вылетела из кухни. Если уж члены «святой шестерки» снизошли до того, чтобы лично накрывать столы, время действительно поджимало. Когда фрау покинули кухню, Гретель отложила нож в сторону и вытерла перемазанные соком пальцы о передник.

– Я думала, они никогда не уйдут!

– Твоя правда, – согласилась Клара. Еще на рассвете она порезалась ножом, и теперь от сестры ее отличала тряпица на левой руке, пропитанная кровью и тыквенным соком. – Как ты после вчерашнего? Нормально спала?

– Я так устала за эти дни, что сразу же уснула! – Гретель фыркнула. – Если б старина Джек лично пришел подоткнуть мне одеяло, я бы только повернулась на другой бок и захрапела.

Клара усмехнулась и понимающе кивнула.

– А вот мы не могли уснуть и полночи разговаривали, – сказала Мари. Она вытряхнула тыквенные семечки в ведро и облизала липкие пальцы. – Знаешь, мне кажется, это все наше воображение. Сама подумай: кладбище, надгробия, темный лес, а еще Гензель со своими страшилками…

– Ты сейчас серьезно? – удивилась Гретель. – Я понимаю, если бы старину Джека видел кто-то один! Но нас там было пятеро, и все мы видели одно и то же!

– Не все. По словам Ирмы, она видела, как тыква приподнялась над землей. И ничего больше.

– Тыква приподнялась сама по себе? – уточнила Гретель. – Или потому, что у нее выросли ноги?

– Мы считаем, это совпадение, – серьезным тоном заявила Клара.

– Чего с чем? – Гретель начала раздражаться, сама не зная почему.

Керстин и Урсула возвратились за очередной порцией посуды, и девочки стремительно повернулись к разделочным столам. Слаженности этого движения мог бы позавидовать почетный караул, который каждый час сменялся у королевского дворца в столице.

Выждав, пока фрау скроются за дверью, Мари сказала:

– Мы думаем, когда Гензель поставил тыкву на землю, дерево стало падать, и его корни приподняли фонарь. Ты вообще видела эту сосну? Вся кривая и трухлявая! А нам показалось, что из-под земли вырастает фигура с тыквой вместо головы.

Гретель вспомнила, как из открытой грудной клетки старины Джека, между ребрами, сыпались труха и комья земли. «Если пень резко выдернуть, с его корней тоже будет осыпаться земля», – подумала девочка.

Объяснение звучало разумно и убедительно. Близнецы говорили как взрослые девочки, уже не верящие в детские страшилки и чудовищ. Но ведь они не видели Козлоногого и старину Джека, которые гуляли по центру города, прикрываясь туманом! А еще Гретель беспокоило, что, унеся фонарь с порога Шварцев, ее брат нарушил традицию. Отец говорил, что приметы – это чушь. Однако же сам хмурился и ворчал, встретив женщину с пустым ведром.

– А может, Гензель прав и «святая шестерка» – ведьмы, – сказала Гретель. – Они заметили, что за ними кто-то увязался, и напустили на нас демона в облике старины Джека.

– Ты сама-то в это веришь? – Клара скептически вздернула бровь.

– И кстати, Гензель не говорил, что фрау из церковного комитета – настоящие ведьмы, – добавила Мари. – Он говорил, что они могут считать себя ведьмами. Дурные богатенькие бабы, которые от скуки с ума сходят.

– А вот сестра Агнес сказала бы, что не верить в колдовство – это страшная ересь, – уперлась Гретель. – Отрицая реальность колдовства, мы…

– …Отрицаем существование дьявола, – продолжила за нее Клара. – А значит, и Бога тоже. Гретель, с каких пор ты цитируешь сестру Агнес?

На кухню снова влетели Урсула и Керстин – две черные взъерошенные вороны. Схватив столовые приборы, они скрылись за дверью.

– На метлах было бы быстрее, да, Гретель? – оскалилась Клара.

– Ага, – поддакнула Мари. – А еще быстрее было бы призвать с того света старину Джека. Пусть бы он сам на стол накрывал!

– Если речь зашла о скорости, – Гретель кивнула на пару недочищенных тыкв, – давайте побыстрее со всем этим закончим, а?

Спустя пятнадцать – двадцать минут девочки наконец-то выпрямили спины и отложили ножи. Гретель с трудом могла разогнуть пальцы, хотя кровавых мозолей на этот раз удалось избежать.

– Закончили? – Урсула заглянула в чан с очищенными тыквами. Гретель подумала, что в этой работе имелся как минимум один плюс: если вдруг каша окажется несъедобной, достанется поварам, а не тем, кто чистил плоды. – Уберите очистки – и бегом накрывать на стол! Через сорок минут гости соберутся в трапезной!

Последний раз Гретель приходилось бывать в рефектории ровно год назад, на прошлый Праздник Урожая, но с тех пор здесь ничего не изменилось. Аскетичная обстановка – четыре длинных стола и приставленные к ним скамейки – разбавлялась красивой росписью стен и сводчатого потолка. На сей раз художник сумел избежать религиозной тематики, ограничившись растительными узорами и птицами.

Обычно в просторном помещении рефектория трапезничали служители церкви. Сегодня же его дверям предстояло распахнуться для чиновников, богачей, меценатов и крупных марбахских землевладельцев. Столы уже ломились от угощений, запахом мяса, жареных овощей, горячих пирогов, пива и шнапса был напрочь перебит аромат ладана, въевшийся в дерево и штукатурку. Тем временем на церковном дворе собирался народ – даже сквозь закрытые окна с двойными рамами слышался гул множества голосов. Еду и напитки простолюдины принесли с собой, но все ждали, когда начнут раздавать поминальную кашу. Пока что мужчины коротали время, разливая по стаканам домашнее вино и пиво, а женщины раскладывали на столах еду (само собой, это были не настоящие столы, как в рефектории, а длинные доски, водруженные на козлы для распиловки дров).

Зайдя в рефекторий с корзиной, полной свежих булочек, Гретель испытала странное чувство, отдаленно похожее на гордость. Дежурные проделали огромную работу, приготовив пир, достойный если не короля, то как минимум бургомистра. Конечно, скоро от этой красоты не останется и следа, но пока все выглядело просто идеально.

Гретель носилась из кухни в трапезную и обратно, то с горячим, прямо из духовки, пирогом, то со стопкой салатниц, то с охапкой дорогих мельхиоровых ложек. Она старалась не задумываться о том, что после обеда ей и остальным дежурным предстояло убрать и перемыть гору посуды. А потом еще и ехать с родными на кладбище. Выглянув на бегу в окно, Гретель увидела, что повара уже тащат огромный чан с кашей – первый из многих. Хулда и Леонор были тут как тут – можно подумать, без их руководства девочки не смогут разложить гостям поминальную кашу.

Наконец все блюда заняли свои места. Теперь дежурные могли немного расслабиться. Во время трапезы им предстояло быть на подхвате – убирать опустевшие тарелки, вытирать пролитое пиво и подливать гостям напитки. А пока девочкам разрешили пообедать на кухне. Уплетая тыквенную кашу, Гретель, Клара и Мари говорили о чем угодно – погоде, готовке, общих знакомых, но ведьм и старины Джека в разговоре не касались. Гретель уяснила позицию сестер Шепард и не хотела нарываться на шуточки.

«Клара и Мари мне, конечно, подруги, – думала Гретель, выслушивая сплетню о знакомой девочке, сбежавшей с труппой бродячих артистов. – Но очень уж любят попусту трепаться. Не успеешь опомниться, а тебя уже считают дурочкой, которой всюду мерещится старина Джек».

Едва девочки отставили тарелки в сторону, как на кухню вбежала Керстин.

– Служба закончилась! Вы трое, – она указала на Гретель, Клару и Мари, – поможете мне в трапезной! Остальные моют кухню и раскладывают по блюдам все, что еще не разложено. За работу!

Рефекторий заполнился людьми, на скамейках не осталось свободного места. За кафедрой стояла Фелиция Руппель, на пюпитре перед ней лежали открытые «Проповеди о мирянах». Праздничный обед, как и всегда, сопровождался чтением душеспасительных книг, и на сей раз в качестве чтеца выступала жена бургомистра. Во главе одного из четырех столов сидел преподобный Дельбрук – он ласково кивнул Фелиции, показывая, что можно начинать.

– Братья и сестры! – пробасила фрау Руппель, и все взгляды обратились к ней. – Мы рады, что уже который год наша церковь собирает всех желающих на торжественную трапезу, посвященную Празднику Урожая! Небеса были, как всегда, милостивы, а святые покровители Марбаха весь год помогали нам в трудах и заботах. Результат мы видим прямо перед собой – изобилие выращенных плодов! Это благословение, которое…

Гретель потеряла интерес к речи где-то между «братья и сестры» и «святые покровители Марбаха». В разные годы вступительное слово произносили разные люди – то фрау из «святой шестерки», то глава торговой гильдии, то сам преподобный Дельбрук. Но смысл речи нисколько не менялся: «Благодарим Небеса за хороший урожай, и пусть в следующем году будет не хуже». Даже если урожай был так себе, вступительная часть оставалась неизменной.

По правую руку от преподобного сидел бургомистр Арнольд Руппель – пузатый коротышка с поросячьими глазками. По левую – судья Шнайдер, красноносый и дородный. Известный своим пристрастием к шнапсу, он и сейчас смотрел не на Фелицию, а на переплетенную лозой бутыль, что стояла посреди стола. Дальше бок о бок расположилась деловая и политическая элита Марбаха. Гретель скользила взглядом по гостям, отыскивая знакомые лица, когда вдруг увидела белую, похожую на пух шевелюру и круглые очки в проволочной оправе. Это был Бонифаций Хофманн. Пожилой аптекарь перехватил взгляд Гретель и вежливо кивнул. Для большинства гостей девочки-дежурные были невидимками, и такое внимание от человека, достойного сидеть за одним столом с бургомистром, смутило Гретель. Она кивнула в ответ, чувствуя, что краснеет.

– …А потому приступим к трапезе! Пока мы наслаждаемся блюдами, которые приготовили активистки женского церковного комитета, я зачитаю вам отрывок из «Проповедей о мирянах». – Фелиция облизнула палец и отыскала нужную страницу. – «И когда соберешь ты урожай, возрадуйся и возблагодари Небеса за милости! И приведи своих детей в церковь, дабы…»

Фелиция продолжала бубнить, но народ ее уже не слушал. Даже преподобный Дельбрук весело болтал с бургомистром, мужем выступающей, подливая себе и ему шнапса. Гретель подумала, что речь Фелиции сейчас уместна так же, как селедка в тыквенной каше.

Скоро блюда и кувшины начали пустеть, и у Гретель с подругами прибавилось работы: стоило вернуться в трапезную, как тут же надо было бежать за чем-то на кухню. К счастью, через полтора часа Фелиция, строго следившая за регламентом, захлопнула «Проповеди…» и объявила, что обед окончен.

– Напоследок хотелось бы напомнить о доброй традиции посещать в Праздник Урожая могилы родных, – сказала Фелиция слегка осипшим голосом. – Уверена, что все мы с вами встретимся на кладбище!

Последнее пожелание прозвучало несколько зловеще, но никто не обратил на это внимания. Заскрипели отодвигаемые лавки, и народ потянулся к выходу. Гретель и сестры Шепард принялись собирать грязную посуду, заодно доедая оставшиеся на столах пироги и булочки. Когда все блюда, тарелки и приборы перекочевали на кухню, Керстин отпустила подруг по домам. Девочки вылетели из кухни, пока она не передумала.

– Керстин сегодня добрая! – удивилась Мари. – А ведь могла заставить мыть посуду вместе с остальными.

– Шутишь? – отмахнулась Гретель. – Она за тарелки беспокоится. Возле мойки и так тесно, а если мы начнем толкаться, что-нибудь обязательно разобьется.

Народ уже покидал церковный двор, а мальчишки убирали столы – таскали доски и ко́злы. Гретель увидела Гензеля и помахала ему рукой. Убедившись, что Хулда и Леонор не смотрят, он бросил доску и подбежал к сестре.

– А нас уже отпустили! – сообщила Гретель. – Как поступим дальше? Зайдем домой за родителями, а после на кладбище?

– Нет! Мама сегодня… – Гензель покосился на близнецов, – плохо себя чувствует. А папе на кладбище делать нечего.

Томас Блок не являлся коренным марбахцем. Он приехал в незнакомый городок на границе с Либкухенвальдом в поисках работы. В то время к Марбаху тянули железнодорожную ветку, и работы хватало. Когда же строительство станции завершилось, он не захотел уезжать, потому что встретил Марту – будущую мать Гензеля и Гретель. Томасу некого было навещать на кладбище Марбаха, ведь все его родственники покоились далеко отсюда, в другой провинции.

– Выходит, мы не поедем на кладбище? – уточнила Гретель.

– Не сегодня, – помотал головой Гензель. – Мама хочет навестить могилу бабушки, и просила без нее не ходить. Так что сходишь с ней завтра, если она придет в себя.

– Почему я? – удивилась Гретель. – А ты? А папа?

– Отец не станет пропускать работу. И я тоже на завтра нашел работу, представляешь?! Фрау Нойманн нужна помощь по дому, вот она и попросила преподобного прислать кого-нибудь.

Виктория Нойманн – вдова преклонных лет – являлась единственной органисткой на весь Марбах. А поскольку ни одно богослужение не обходилось без органа, преподобный поддерживал ее как мог.

– Я, Иуда Ган и еще несколько парней из нашего класса будем латать крышу, чистить камин, может, еще что-то, – сообщил Гензель. – Платят немного, но все-таки!

– Работа – это хорошо, – сказала Гретель. – Надеюсь, там не будет Курта и Йозефа.

– Не знаю… – Гензель как-то разом сдулся. – Наверное, нет – у них же есть постоянная работа, в пекарне и на железнодорожной станции…

Сестры Шепард отправились домой, а Гретель села на порог кухни и стала дожидаться Гензеля.

Тучи плыли так низко, что шпиль колокольни грозил вспороть их раздутые животы. Того и гляди пойдет дождь. «Даже хорошо, что сегодня не надо идти на кладбище, – размышляла Гретель, наблюдая, как мальчишки таскают доски. – А завтра мама, скорее всего, передумает, и мы вообще никуда не пойдем…»

Интерлюдия третья

1919 год от Рождества Христова, декабрь

Риттердорф

– Что произошло? В моей квартире еще никогда так не пахло!

Гретель увлеклась приготовлением ужина и не заметила, как в комнате появился Конрад.

– В смысле – никогда? – возмутилась девушка. – Кажется, я не первый раз готовлю!

– Не спорю, – согласился Конрад, усаживаясь на стул. – Но сегодня как-то особенно вкусно…

– Ладно уж, – смягчилась Гретель. – Сегодня же Рождество, вот я и подумала, что блюда должны быть праздничными… Ты сегодня поздно. Неужели журналисты никогда не отдыхают?

– Спрашиваешь, как жена! – рассмеялся молодой человек и высоким голосом изобразил: – «Дорогой, почему ты так поздно?! Я весь день готовила! Ты что, забыл – вообще-то сегодня Рождество!»

Гретель отставила в сторону миску с салатом, сложила руки на груди и холодно посмотрела на Конрада.

– По-твоему, так я говорю?

– Нет, конечно! Ты говоришь вот как. – Конрад откашлялся и продолжил еще более тонким голоском: – «Где ты, негодяй, всю ночь шлялся?! Я не спала, тебе салаты готовила! Только о работе своей и думаешь! Совесть где твоя, а-а?!» – На последней фразе Конрад истерично взвизгнул, и Гретель, не выдержав, засмеялась.

– Другое дело! Теперь на меня это действительно похоже!

Усмехнувшись, Конрад встал и подошел к плите. Заглянув в духовку и быстро изучив содержимое всех кастрюлек на столе, он удовлетворенно уселся обратно.

– А что… – произнес он. – Кажется, женатому мужчине не так уж плохо живется. Может, мне тоже стоит остепениться?.. Такая завидная невеста, и уже прямо у меня в доме!

– Не старайтесь, герр Ленц, – сказала Гретель, перемешивая салат. – Я и так рассказываю психотерапевту все, что знаю.

– При чем здесь это, – отмахнулся Конрад. – Я тебе о серьезных вещах говорю! На кону – ужины на ближайшие сорок лет.

– Завтраки сам будешь готовить?

– Нет. Зачем я тогда жениться буду? Завтраки, обеды, ужины – все с тебя.

– А-а, так это уже предложение? Интересно, интересно… – Гретель отставила салат и открыла духовку, где запекалась индейка. – Спешу предупредить: тебе придется наладить отношения с моим папой. Он у меня дровосек и, как понимаешь, человек суровый. В прошлый раз, когда у него просили моей руки, жених едва своей руки не лишился.

– Даже не желаю знать, что тогда произошло, – покачал головой Конрад.

– Вот и правильно, – кивнула Гретель. – К тому же что скажут твои коллеги?.. Жениться на своей свидетельнице! Скандал!

– Ну, я же не полицейский, в самом деле, – развел руками Конрад. – Да и в целом коллеги волнуют меня мало.

– Они ничто в сравнении с моим отцом?

– Типа того.

Кажется, Конраду уже надоело шутить про женитьбу, и он просто ждал, когда ужин окажется на столе. Гретель тоже понимала, что все это лишь глупая болтовня, но почему-то подобный безобидный разговор поднял ей настроение. Ставя на стол индейку, картошку и салаты, она поймала себя на мысли, как бы ей жилось в Риттердорфе.

Она бы точно не торчала целыми днями в квартире, а ходила бы на концерты и в оперу. Вместо старых платьев носила бы самые модные костюмы и раз в полгода обязательно приезжала бы в Марбах. Вот бы Ирма обзавидовалась! А еще Гретель непременно забрала бы в Риттердорф всю свою семью. Возможно, не сразу – для начала нужно договориться с мужем. Но, как известно, мудрая жена может подобрать нужные слова, чтобы убедить своего благоверного.

Гретель кинула быстрый взгляд на Конрада – ему нужны семейный уют и горячие ужины. Хозяйством Гретель занималась с детства, здесь проблем не было. А стать женой известного журналиста означало для нее перестать бедствовать и вырваться наконец из Марбаха.

– Дорогая фройляйн… – Пока Гретель накрывала на стол и размышляла о будущем, Конрад успел наполнить бокалы вином. Один из них он протянул девушке: – Позвольте же пожелать вам счастливого Нового года и веселого Рождества!..

* * *

На Рождество Артур Фонберг уезжал из столицы, поэтому со времени последнего сеанса прошла неделя. Но за это время Гретель так и не решила, как быть дальше. В прошлый раз она битый час рассказывала о дьявольской школе, но психиатр не поверил ни единому ее слову. Стоило ли придерживаться начального плана и говорить только правду? Но если она начнет подстраиваться, говорить то, что хотел услышать доктор, все попросту потеряет смысл. Сеансы превратятся в цирк. Заходя в кабинет, Гретель все еще размышляла, стоять ли ей на своем, или сочинить историю про психопата, который так напугал ее, что вся реальность в голове перемешалась.

– Здравствуйте, Гретель, – произнес Фонберг, когда девушка уселась в кресло. – В прошлый раз мы обсуждали вашу школу. Может, вы вспомнили какие-то подробности и хотите что-нибудь добавить?

– Да не особо, – пожала плечами Гретель.

– Хорошо. Как я понял из нашей беседы, учеба особой радости вам не приносила. И сегодняшнюю встречу я бы хотел посвятить чему-то более позитивному. Предлагаю поговорить о праздниках. Наверняка там, где вы жили, было что-то вроде, допустим, Рождества?

Девушка задумалась:

– Нет, Рождество там не отмечают. А последнее гулянье, на котором мне довелось побывать, – это Праздник Урожая…

– Отлично!

– …Грешных душ, – закончила Гретель.

– Вот как, гм… – сказал Фонберг, решивший было, что речь пойдет о самом обычном Празднике Урожая. – Вероятно, он чем-то отличается от известного мне праздника?

– Вероятно, – кивнула Гретель и, не выдержав, добавила: – Я могу рассказать, если вы готовы слушать и воспринимать.

Доктор, как обычно делавший по ходу разговора какие-то пометки, оторвался от блокнота и неторопливо отложил ручку в сторону.

– Так-так… Интересно. Что вы имеете в виду? – спросил он, складывая руки в замок.

– Вы считаете, что бесы – не бесы, а мои одноклассники. Что ад – не ад, а Марбах. Мы с вами говорим на разных языках.

Несколько секунд доктор изучающе смотрел на Гретель, словно не ожидая от нее такой рассудительности.

– Да. Вы правы в общих чертах. Сказать откровенно, я пока не могу разобраться, где тут правда, а где вымысел. То, что вы рассказываете, звучит действительно странно! Однако вы абсолютно убедительны и не путаетесь в деталях.

– Так вы мне верите или нет? – уточнила Гретель.

– И то и другое. По крайней мере, я вижу, что вы верите в то, что говорите. А было ли это на самом деле, для меня еще непонятно. Если вам кажется, что я давлю на вас, переспрашивая, путая, уточняя… то да – я делаю это специально, чтобы добиться правды.

Такая откровенность подкупала. До этого момента Гретель боялась, что Артур Фонберг видит в ней лишь истеричную пациентку, но, выходит, он просто пытался докопаться до истины? И если она будет рассказывать как можно больше деталей, он, возможно, поймет, что все это не выдумка.

– Доктор, вы верите в ад? – спросила Гретель.

– Не верить в ад и колдовство – ересь, – сказал Фонберг. – Вам это любой священник подтвердит. Хотя я не только верующий человек, но и ученый. Одно не противоречит другому, впрочем, я привык разграничивать эти две сферы.

– То есть теоретически я могу вас убедить своим рассказом? – спросила Гретель.

– Теоретически – да. В любом случае я прошу рассказывать вас правду, а не пытаться мне понравиться или подыгрывать. Так мы ничего не добьемся.

– Но, – продолжила рассуждать девушка, – если вы мне поверите, то какая от этого польза Конраду? Он хочет узнать про убийцу детей, которого я в глаза не видела!

– Я не исключаю, что вам посчастливилось избежать встречи с маньяком. – Фонберг снова взял ручку со стола. – Вы могли просто потеряться в лесу, могли все это придумать. Да, было бы неплохо по итогу нашего общения получить домашний адрес марбахского похитителя… неплохо, но вовсе не обязательно.

– Ваш друг, герр Ленц, только об этом и мечтает. – Гретель покосилась на фонограф. Она знала, что Конрад услышит каждое слово. – Кажется, маньяк ему важнее… чем я.

Фонберг на мгновение замялся, удивленно глядя на пациентку. А потом произнес:

– Конрада можно понять. Книга обещает стать настоящей сенсацией. А представьте, сколько дел вы бы раскрыли одним махом… Но ему нужен реальный подозреваемый. Потому что на Сатану, прости Господи, наручники не наденешь.

Гретель кивнула. Доктор был прав – у Конрада свой интерес. На историях про адские силы далеко не уедешь. Для самого же Фонберга не имело значения, что окажется истиной, – он проводил собственное расследование, которое, правда, велось в психике молодой пациентки.

– Ладно. Пожалуй, я могу рассказать вам о Празднике Урожая грешных душ… – приняла решение Гретель. – С чего начать?

– Что это вообще за праздник? И в чем его смысл?

– Как нам объясняли в школе, человек – это лишь сосуд. И в нем может находиться какое-то количество грешных душ, больше или меньше.

– Постойте, Гретель, – Фонберг выставил перед собой открытые ладони, – разве у человека не одна душа?

– Нет, вы не понимаете, – отмахнулась Гретель. – В чем измеряется сила автомобильного мотора?

– В лошадиных силах.

– А сила безбожника измеряется в грешных душах, или просто ГД. У праведника показатель грешных душ низкий. У святого вообще нулевой. А вот у злодея, убийцы он очень высокий!

Фонберг внимательно смотрел на Гретель и явно ожидал продолжения.

– Возьмем, например, короля, который развязал войну, – сказала девушка. – На его совести больше замученных и растерзанных, чем на совести любого маньяка. А значит, показатель ГД у него просто зашкаливает. В том месте, где я жила, смерть подобного человека очень приветствуется. И не потому, что бесы хотят его смерти, а потому, что в аду нужны злодеи. Там они пользуются уважением и обладают огромной силой. Когда демоны и ангелы сойдутся в последней битве, каждый грешник будет на счету.

– Не слишком ли сложно?

– Только на первый взгляд, – пожала плечами Гретель. – Не сложнее психологии.

– И что, Праздник Урожая грешных душ – это, грубо говоря, подсчет, сколько злодеев умерло в очередном году? – спросил психолог.

– Да нет, не только это. Весь год ведется серьезная работа: надо посеять семена зла и раздора в чистые души. Соблазнить и развратить праведников. Чем быстрее они свернут на кривую дорожку, тем лучше.

– Но разве грешники не горят в геенне огненной? – спросил Фонберг. – Ведь известно, что до Страшного суда нераскаявшимся людям положено мучиться во искупление грехов. Это и есть бич любви Божьей…

– Никто не судит грешников, – усмехнулась Гретель. – Подобные истории – лишь способ усмирить, не сочтите за грубость, таких людей, как вы.

Это прозвучало невежливо, но Фонберг даже не повел бровью, продолжая что-то записывать. Убедившись, что доктор на нее не обиделся, Гретель произнесла:

– Безбожников ждет вечная грешная жизнь и прочие радости.

– Даже радости?.. – откашлялся психолог. – Так-так. А как же проходит сам праздник?

Время сбора грешных душ совпадало с обычным Праздником Урожая, который едва ли отмечали в Риттердорфе, но о котором Артур Фонберг наверняка слышал. Гретель знала, что эти два мероприятия роднит только название и дата проведения. Даже при всем желании доктор не сумел бы провести между ними убедительных аналогий, как сделал с ее рассказом о школе и одноклассниках.

– Во время праздника каждый уважающий себя бес ставит дома зазубренную косу, как мы ставим елку, – произнесла Гретель. – Конечно, души – это не колосья, их никто не срезает. Коса – это просто символ жатвы грешных душ. Понимаете?

Доктор кивнул.

– И вообще, – продолжила Гретель, – это, можно сказать, профессиональный праздник жнецов душ. Они чувствуют метания грешников и помогают обрести им покой. Во время торжественной части все славят дьявола, проводят службу в его честь. Но кульминация – это хоровод новых душ. В том году, когда мы с Гензелем вернулись в Марбах, он был просто огромным! Говорят, один из самых крупных с начала века!

– Какая прелесть… – едва слышно прокомментировал психолог.

– Да, это очень красиво, – согласилась Гретель. – И еще, в отличие от здешнего Праздника Урожая, детям не нужно целую неделю заниматься уборкой или готовить поминальную кашу. После дьяволослужения и хоровода бесы устраивают гулянья, пьют, развратничают, в общем, занимаются чем хотят. Но человеческие дети, как правило, не принимают в этом участие – такие гулянья небезопасны.

– Наверно, здо́рово, – сказал Фонберг, – делать что хочешь и знать, что за это никто не поругает?

– Не совсем так, – покачала головой Гретель. – В аду есть свои правила, которые надо соблюдать. Они сильно отличаются от наших, вот и все.

– И где вам нравилось больше: там или здесь?

– Дома, конечно! – Гретель удивленно посмотрела на доктора. – Здесь же моя семья!

– Рад это слышать… – Доктор бросил взгляд в сторону напольных часов и отложил ручку. – Время пролетело быстро. На сегодня у нас все, Гретель. Жду вас послезавтра.

Глава четвертая

1909 год от Рождества Христова, 2 ноября

Гретель разбудил дразнящий запах выпечки. Открыв глаза, она обнаружила, что в окно льется хоть и тусклый, но, вне всякого сомнения, дневной свет. В косом луче, протянувшемся от окна и до двери, танцевали пылинки. «Интересно, который час?» – подумала Гретель, отбрасывая стеганое одеяло и поднимаясь.

В доме имелись единственные часы – отцовские, но их он всегда носил в жилетном кармане. Впрочем, жители окраин привыкли определять время по звуку курантов на городской ратуше – механизм отбивал каждый час. «С тех пор как построили железную дорогу, в городе стало шумно! – жаловались старики. – А раньше куранты было слышно даже на опушке леса!»

Гретель вышла в общую комнату и увидела, что мама раскатывает скалкой тесто. На обеденном столе стоял закопченный противень с готовыми булочками, и еще одна порция пеклась на огне.

– Проснулась, милая? – заметив дочь, Марта улыбнулась.

Гретель кивнула. Кажется, сегодня у мамы случилось просветление, но следовало соблюдать осторожность – все это могло оказаться очередной хитростью. Потеряешь бдительность – и тут же получишь оплеуху!

– Не хотела тебя будить! Помню я, что такое работать дежурной в Праздник Урожая, – мама весело подмигнула, – сама когда-то чистила тыквы для поминальной каши! В этот раз без волдырей?

– Все в порядке. – Гретель показала открытые ладони.

– Вот и славно! Быстренько умывайся, и давай вместе разберемся с этими булками! Нам с тобой еще идти на кладбище!

Раскладывая тесто на равные порции и посыпая выпечку маком, мама беззаботно болтала и шутила. С трудом верилось, что накануне она пыталась утопить собственную дочь в ванне. «Хоть один день побудем нормальной семьей…» Гретель продолжала внимательно наблюдать за Мартой, отыскивая тревожные сигналы в ее поведении или словах. Но, кажется, сегодня туман в ее голове действительно рассеялся. Может, благодаря двойной дозе порошка герра Хофманна, а может, потому, что безумие в принципе имело свойство накатывать волнами.

Пока Гретель складывала горячие булочки в корзину и накрывала их полотенцем, мать собрала в холщовый мешок все, что требовалось для уборки на могиле, – пару веников, совок, большие садовые ножницы и тесак, которым удобно рубить сорняки. Из дома мать и дочь вышли, когда часы на городской ратуше пробили полдень.

Семья Шварц начала заведовать похоронным бизнесом Марбаха после знаменитого наводнения, смывшего старый погост. Предки Эрнста Шварца додумались перенести кладбище поближе к лесу и подальше от Зальц-Ахена. Марта и Гретель шагали по дороге, вдоль которой расположились мастерские по изготовлению гробов и надгробий, зал для прощальных церемоний и похоронное бюро с вывеской «Ритуальные услуги. Работаем на благо города с 1870 года».

– Мама, а почему мы никогда не навещаем прадедушку? – спросила Гретель, хотя прекрасно знала, что Альфред Мебиус, их знаменитый и уважаемый предок, похоронен не здесь.

– Прадедушка Мебиус покоится в крипте, под старой часовней, – сказала Марта. – Туда уже давно никого не пускают.

– А почему его не похоронили на кладбище, вместе со всеми? – поинтересовалась Гретель.

Расспрашивая о прадедушке, она всего лишь пыталась разговорить мать. Пока у Марты Блок не случилось очередного «затмения», они могли побыть обычной семьей, где принято рассказывать истории о предках и где никто никого не пытается утопить в ванне.

– Альфред Мебиус был героем Войны Десяти Королей, – сказала Марта. – Он руководил заговором против Казимира Кривого, сумасшедшего короля, из-за которого и началась эта война. А потом собственными руками зарубил его.

– Серьезно?

– Да. Когда прадедушка Мебиус скончался, его похоронили вместе с саблей, которой он прикончил короля.

– Невероятно, – сказала Гретель, хотя прекрасно знала, что Альфред Мебиус отошел на тот свет, сжимая эфес сабли.

Наконец мать и дочь вышли к воротам городского кладбища. Сегодня никого не хоронили, поэтому на решетчатых воротах висел тяжелый замок. Однако в левой створке имелась распахнутая калитка.

– Готова навестить бабушку Розмари? – спросила Марта, перекидывая мешок с одного плеча на другой. – Кстати, как вы с Гензелем поколядовали? Много конфет собрали?

– Только печенье, – вздохнула Гретель, следом за матерью заходя в калитку.

– Ну, хотя бы повеселились?

– Еще как, – пробормотала девочка, вспоминая пылающие глазницы и жуткую ухмылку старины Джека.

После вчерашней уборки кладбище выглядело ухоженным – опавшие листья убраны, сорняки выдернуты, на каждой второй могиле цветы или венки. А вот людей было не видать, кладбище будто бы вымерло… если вообще можно сказать так о кладбище. На деревьях иногда чирикали птицы, но в остальном над погостом висела тишина.

– Ого, кажется, мы здесь одни, – сказала Марта, шагая по основной аллее в глубь кладбища. – Вот и хорошо. Вчера здесь наверняка не пойми что творилось.

Бабушка Розмари лежала в старой части кладбища, там, где каменные кресты и крыши старых склепов едва виднелись за кронами столетних деревьев. Глядя на них, Гретель каждый раз думала, что кладбищенские деревья – особенные. Их корни проникали в могилы и питались человеческой плотью. С одной стороны, мысль жутковатая, а с другой – разве плохо после смерти сделаться деревом? Однажды, несколько лет назад, Гретель поделилась этим соображением с папой. Тот внимательно выслушал дочь и сказал:

– Не вздумай сказать такое при монахинях. Лучше вообще ни при ком не говори.

– Почему? – искренне удивилась Гретель, которой на тот момент исполнилось то ли семь, то ли восемь лет.

– Потому что это звучит как размышления язычника! В школе вас учат, что после смерти душа отправляется либо в чистилище, либо прямиком в ад. А значит, человек не может стать деревом. Только друиды верили в такое, но стараниями Святой инквизиции их давно не осталось!

Гретель впервые слышала о друидах и спросила отца, кто это такие.

– Колдуны и язычники, которые поклонялись деревьям, – ответил тот и со смехом добавил: – Но мне с ними точно не по пути, ведь я зарабатываю на жизнь тем, что валю деревья!

Гретель и Марта свернули с главной аллеи, прошли вдоль вереницы каменных крестов и алебастровых ангелов и остановились возле могилы, заросшей сорной травой. На кресте, оплетенном стеблями плюща, виднелась надпись: «Розмари Мебиус». Эту же фамилию носила мать Гензеля и Гретель до того, как вышла замуж за Томаса Блока.

Марта положила на землю мешок, в котором звякнули садовые ножницы, и произнесла:

– Давай-ка наведем здесь порядок! Сними для начала плющ с памятника.

Гретель поставила корзинку с поминальными булочками на траву и переступила невысокую каменную оградку, направляясь к утонувшему в плюще надгробию. И тут ее затылок словно взорвался вспышкой боли. Перед глазами потемнело, и Гретель осознала, что падает на траву лицом вниз.

* * *

Гретель разлепила веки. Ударивший в глаза дневной свет – не такой уж яркий благодаря раскидистым деревьям – отозвался в черепе ноющей болью. Голова кружилась, и к горлу подступала тошнота. Некоторое время девочка видела только мельтешение разноцветных обрывков и лоскутов – казалось, чьи-то руки безжалостно разорвали пространство на мелкие клочки и швырнули все это в лицо Гретель. Когда же карусель замедлила вращение, девочка разглядела собственные колени, накрытые юбкой и фартуком.

Гретель сидела на земле, вытянув ноги, а ее голова безвольно свешивалась на грудь, как у последнего пьянчуги, уснувшего у стены «Мышки, птички и жареной колбасы». Распрямив шею, девочка уперлась затылком во что-то твердое и зашипела от боли.

– Неприятно, да? А как еще прикажешь с тобой быть?

Гретель кое-как сфокусировала зрение и увидела собственную мать, сидящую на могильной ограде. У ее ног лежал мешок и стояла корзинка с булочками. Полотенце свешивалось с края корзины, и Гретель чувствовала аромат свежей сдобы. Сейчас к нему примешивался запах влажной земли, тления и… крови? Оторвав взгляд от корзинки, Гретель увидела, что в одной руке Марта держит надкушенную булочку, а в другой – скалку, которой не так давно раскатывала тесто. На деревянном цилиндре еще сохранились следы пшеничной муки, а его тупой конец окрасился красным.

«Она принесла скалку в мешке, – сообразила Гретель. – И когда я отвернулась, ударила меня по затылку. Она с самого начала все это продумала!»

– Очень вкусно получились. – Марта запихнула в рот остаток булочки и, прожевав, сказала: – Но тебе, дрянь, не достанется. Вернее, еще как достанется, но не булочек.

Она поднялась и шагнула к дочери, нависнув над ней зловещей тенью.

– Мама, не надо! – Гретель попыталась подняться, но лишь заскребла каблуками по могильной земле, выдирая сорняки. Только сейчас она поняла, что сидит со связанными запястьями. Марта усадила ее, прислонив спиной к каменному кресту, и связала руки за спиной. – Что я такого сделала?!

– Не притворяйся, паршивка! Я все про тебя знаю! – Марта замахнулась и ударила дочь скалкой по лицу.

Голова Гретель мотнулась в сторону, в ушах зазвенело. Левая скула сначала онемела, а потом как будто разгорелась огнем.

При желании Марта могла убить Гретель единственным ударом скалки по черепу. Но в ее планы убийство, похоже, не входило. «Она просто хочет меня помучить, – подумала Гретель. – Надо как-то ее отвлечь, втянуть в разговор».

– Почему здесь? – спросила Гретель, поднимая на мать глаза. – Это же бабушкина могила! Мы пришли сюда навести порядок, ты помнишь? Разве бабушке Розмари понравилось бы…

– Закрой свой поганый рот! – Марта оторвала ногу от земли и что есть силы пнула Гретель в ребра. – Когда ты говоришь, из него лезут черви!

Воздух вышел из легких Гретель с коротким свистящим звуком. А когда она попыталась вдохнуть, грудь как будто сдавил металлический обруч.

«А может, она меня все-таки убьет, – подумала Гретель, втягивая воздух короткими болезненными рывками. – А потом примется за Гензеля…»

– Все это время я слишком хорошо с тобой обращалась. – Сделав это весьма спорное заявление, Марта отбросила скалку и, приподняв горловину мешка, запустила в него руку. – Так я не смогу ничего исправить. Похоже, здесь нужно действовать решительно и жестко.

– О чем ты вообще?! – воскликнула Гретель. – Что исправить?!

Марта достала из мешка садовые ножницы и, резко сведя ручки, щелкнула лезвиями.

– Я хочу, чтобы ты кричала, когда я начну отрезать тебе пальцы, – сказала Марта, и в ее глазах тускло блеснул металл. – Зови на помощь. Ори что есть мочи, так, чтобы тебя услышали в преисподней!

Гретель не стала дожидаться, пока мать начнет лишать ее пальцев, и заорала, зовя на помощь. К сожалению, именно сегодня шансы встретить на городском кладбище кого-то живого практически равнялись нулю. Наверняка Марта просчитала это заранее, поэтому и сказалась вчера больной.

Мать обошла надгробие, скрывшись из виду. Гретель изо всех сил сжала кулаки, стараясь оттянуть момент, когда первый отрезанный палец упадет к подножию креста. Она вопила, несмотря на режущую боль в ребрах и саднящее горло, но вот крик сорвался, и над погостом воцарилась звенящая тишина. Даже птицы, испуганные шумом, перестали петь.

За спиной зашуршало – похоже, это Марта опустилась на колени, чтобы подобраться к связанным рукам Гретель.

– Чего же ты замолчала? – раздалось у самого уха. – Кричи!

Девочка со свистом вдохнула, когда кладбищенскую тишину нарушил отдаленный треск. Казалось, кто-то шел сюда, раздвигая кусты и ломая сухие ветки.

– Неужели получилось? – Голос Марты дрогнул.

– Помогите! – пискнула девочка. – Я здесь!

За спиной снова зашуршало. Возникнув из-за левого плеча Гретель, мать быстрым шагом пересекла могилу. Опрокинув по пути корзинку с булочками, она перепрыгнула ограду и замерла, вглядываясь в сумрак между надгробиями.

– Кто здесь? – из-за деревьев донесся мужской голос. – Предупреждаю, это городская собственность!

– Нет… – Марта сникла, садовые ножницы вывалились из ее пальцев и упали на траву. – Это просто сторож…

Кладбищенский сторож! Гретель в жизни никому так не радовалась.

– Сюда! Я здесь! Помогите! – Воздух покидал горло с шипением и треском, но девочка все равно продолжала кричать.

Мать наградила Гретель ненавидящим взглядом, а потом бросилась бежать. Мгновение – и ее силуэт скрылся за крестами. Мешок, ножницы, опрокинутая корзинка остались лежать в траве; булочки раскатились по могиле Розмари Мебиус, образовав дорожку, которая начиналась у ног Гретель и, змеясь, уводила куда-то в заросли.

«По хлебным крошкам из леса не выбраться. Хлеб склюют птицы, и мы с Гензелем никогда не вернемся домой…» Мысль была странная. Гретель вообще не смогла бы объяснить, откуда она взялась в ее голове, гудящей после удара скалкой.

Когда между деревьями возникла грузная фигура сторожа, из глаз Гретель хлынули слезы.

– Это еще что за новости? Ты кто такая и чего там расселась?

Девочка не могла ничего ответить – ее сотрясали рыдания, и голос не слушался. Она даже толком не видела сторожа, фигура которого расплывалась, словно он стоял за окном, по которому хлестал дождь.

Наконец до сторожа дошло, что Гретель не может встать, потому что ее локти прижаты к надгробию, а запястья связаны.

– Что здесь вообще произошло? Кто тебя привязал? – Он вытащил из брошенного Мартой мешка нож для сорняков, разрезал веревку и помог Гретель подняться.

Головокружение накатило с новой силой, превратив городское кладбище в бушующее море, а могилу бабушки Розмари – в корабль, который швыряют и подбрасывают волны. Девочка вцепилась в каменный крест, как испуганный матрос в мачту.

– Так кто это сделал? – продолжал настаивать сторож. – Это был мужчина? Ты его знаешь?

– Нет… – пробормотала Гретель. Она не была готова признаться, что на нее напала собственная мать. Лучше рассказать об этом отцу, он-то знает, как быть. – Я не разглядела… на меня просто напали, вот и все.

– Я должен доложить об этом в полицию. Дети твоего возраста пропадают, понимаешь? Если это тот самый маньяк, которого все ищут…

– Простите, я должна идти, – сказала Гретель, рискнув отпустить крест-мачту.

– Постой-ка. Как тебя зовут?

– Гретель Блок, – автоматически назвалась девочка и тут же пожалела об этом. Не хватало еще, чтобы ее вызвали в полицию как свидетеля или даже как жертву преступления.

– Я должен отвести тебя в участок! – строгим тоном заявил сторож. – Тут нечего бояться, ты же не сделала ничего плохого. А вот негодяй, которого я спугнул, не должен просто так расхаживать по улицам!

– Я не могу. – Гретель попятилась от могилы.

Сторож двинулся следом, но девочка нырнула в заросший травой проход между высокими надгробиями. В спину ей полетело витиеватое проклятие. Человек, благодаря которому Гретель сохранила все пальцы, пообещал поймать ее, снова связать и силком доставить в полицию.

«А может, я напрасно покрываю мать? – размышляла Гретель, петляя между крестами и ангелами с поникшими крыльями. – Пусть бы ее наконец заперли в сумасшедшем доме! Как бы нам хорошо зажилось втроем!»

Но даже после сегодняшнего у Гретель не хватало духу совершить такой решительный шаг. Марбах мог похвастаться лишь небольшой больницей при монастыре Святой Агаты. А ближайший дом для умалишенных находился в Альпенбахе, соседнем городе. Гретель слышала, что с пациентами там делают страшные вещи: лечат ударами тока, сверлят дырки в голове и делают операции на мозге, после которых человек становится как овощ и может только пускать слюни. Если Марту Блок пришло время упрятать в такое страшное место, решать это должен ее муж.

Спустя несколько минут Гретель вышла к решетчатой ограде, которая тянулась вокруг всего кладбища. За прутьями раскинулся пустырь, а дальше виднелась темная полоса Либкухенвальда. Девочка пошла вдоль ограды и вскоре очутилась возле ворот. Сторож мог бы поджидать ее здесь, но, видимо, не додумался до такого простого решения.

Гретель выскользнула за калитку и двинулась по грунтовой дороге прочь от кладбища. Вдалеке стоял дом Шварцев – одинокая каменная коробка посреди унылой пустоши. Разбросанные вдоль дороги мастерские и склады тоже выглядели пустыми и заброшенными – не слышно ни голосов рабочих, ни молотков камнетесов, что превращали очередной камень в чье-нибудь надгробие. Только вороны кружили над плоскими крышами, оглашая окрестности дребезжащими металлическими голосами. Шагая по дороге, Гретель попыталась пересчитать птиц, чье траурное оперение и резкие вопли наводили уныние.

Одна, две, три… дюжина… Отец говорил, что вороны – не простые птицы, а проводники душ в потусторонний мир. Получается, они жили возле кладбища по той же причине, что и Эрнст Шварц, – чтобы на работу недалеко ходить (ну или летать, раз уж речь шла о птицах).

Гретель не слишком-то спешила. Дома ей делать нечего – наверняка мать уже там, ходит по пустым комнатам или сидит у камина и пялится в одну точку.

«Хотя заглянуть домой все-таки придется», – подумала Гретель. Ей предстояло оставить под окном горсть белых камешков, чтобы предупредить Гензеля. А то вдруг мать и на него со скалкой накинется? И придется до вечера где-нибудь гулять, по возможности не попадаясь на глаза соседям. В таком виде – платье в кладбищенской грязи и траве, на лице синяк, в волосах запеклась кровь – Гретель даже не могла зайти к подругам. Начнутся расспросы, и что она ответит? Что мать привязала ее к надгробию и едва не отчикала пальцы садовыми ножницами? Нет уж! На закате вернется отец (если, конечно, не заглянет с друзьями в «Мышку, птичку и жареную колбасу» – тогда ждать придется до ночи). Вот ему Гретель все и выложит! И пусть он думает, как быть со своей женой.

Девочка так засмотрелась на ворон, что не сразу заметила фигуру, которая неслась ей навстречу. Присмотревшись, Гретель разглядела знакомую светлую шевелюру. Уж не Гензель ли это? Но разве он не должен сейчас латать крышу или чистить камин у Виктории Нойманн?

На всякий случай Гретель решила остановиться и подождать. Бегун, за которым тянулся пыльный шлейф, приближался, и вскоре не осталось никаких сомнений, что это Гензель. Он помахал сестре, а потом, не сбавляя скорости, оглянулся. Чувствуя нарастающую тревогу, Гретель привстала на носочки и приложила руку ко лбу на манер козырька. Вдалеке, там, где дорога поворачивала, маячили две или три точки.

Гензель остановился в паре шагов от сестры, согнулся и уперся ладонями в колени. Его лицо блестело от пота, а дыхание наводило на мысли о загнанных лошадях.

– Что случилось?! – воскликнула Гретель. – Ты от кого убегаешь?

– От Нильса и его банды… – Гензель поднял глаза на сестру. – Поздравляю, ты оказалась права.

– Курт и Йозеф тоже вызвались помогать фрау Нойманн? – Гретель вспомнила, что пожилая органистка жила как раз неподалеку.

– Да. Один остался следить, чтобы я не сбежал, а другой отправился за Нильсом. Я хотел отсидеться на крыше, но куда там! Дельбрук лично поднялся за мной, пока Йозеф и Курт ждали внизу!

– Не постеснялся залезть на крышу чужого дома? – удивилась Гретель.

– Да ему плевать на всех! Зайдя в калитку, он первым делом заехал в глаз Иуде Гану и сказал, что тому пора присматривать подходящую осину. Это человек десять видели. По-моему, у Нильса не все в порядке с головой!

– И как тебе удалось убежать?

– Пришлось прыгать с крыши – хорошо, дом одноэтажный! – Гензель выразительно закатил глаза. – У Нильса был нож, и он собирался выпотрошить меня прямо у печной трубы!

Это было что-то новенькое. Раньше Нильс Дельбрук предпочитал действовать чужими руками и уж точно не размахивал ножом, словно какой-то разбойник. Похоже, лишившись зубов, он сильно обозлился на Гретель, а заодно и на ее брата.

– Это же они там бегут? – спросила Гретель, махнув рукой вдаль.

– Ну а кто же еще? – Гензель уже не так тяжело дышал, как минуту назад. – Надо быстрее убираться отсюда!

– Это понятно. Вот только вокруг пустырь. Можно попробовать вернуться на кладбище…

– Да ну, там нас в два счета поймают, – отмахнулся Гензель. – Кстати, а с тобой-то что? Откуда синяк?

– Это мама. – Девочка осторожно потрогала кровоподтек на левой скуле. – Она окончательно чокнулась. Чуть не убила меня скалкой прямо на бабушкиной могиле! Если бы не сторож… Между прочим, он хотел отвести меня в полицию! Если мы вернемся и отыщем его…

– Куда проще затеряться в лесу, – перебил ее Гензель. – И никакой полиции.

Гретель тоже не горела желанием давать показания в участке. Но и соваться в лес, да еще и поблизости от того места, где на них напал старина Джек, тоже как-то не хотелось.

– Пока мы тут рассуждаем, Нильс приближается! – Гензель схватил сестру за руку и потащил в сторону леса. Гретель со вздохом подчинилась.

Они быстрым шагом пересекли каменистый пустырь и остановились на опушке леса. Либкухенвальд встретил Гензеля и Гретель торжественным молчанием, и девочке невольно вспомнились друиды, которые, по словам Томаса Блока, обожествляли деревья. До заката оставалось несколько часов, но между неохватными стволами уже поселились бесформенные тени, а косматые ветви нависали над землей, подобно бородам древних великанов. Гретель пожалела, что не уточнила у отца: какими были божества друидов? Добрыми или злыми? Хотелось ли им кровавых жертвоприношений?

Гензеля, похоже, куда больше волновало то, что творилось за их спинами, а не впереди. Он оглянулся и сказал:

– Наши друзья сворачивают с дороги. Ну ничего, пускай побегают по лесу. Либкухенвальд большой, скорее уж Нильс отыщет Пряничный домик, чем нас.

– Не говори глупостей. – Гретель слегка пихнула брата в плечо и ступила под сень первых деревьев.

– А что я такого сказал? – спросил Гензель. – Все ведь правильно, Пряничный домик стоит на месте, а значит, его проще отыскать, чем нас.

– Нашел время корчить из себя дурачка! – Гретель наградила брата недовольным взглядом. – Не надо говорить про сам знаешь что, когда мы идем в лес!

– Про ведьму Пряничного домика, что ли? – с невинным видом уточнил Гензель. – Хорошо, я не стану говорить ни про нее, ни про ее домик! Ну тот, в котором она жарит и ест пойманных детей…

Гретель – дочь дровосека – не боялась заблудиться в лесу. Скорее уж Нильс, воспитанный городской мальчик, станет очередной жертвой Либкухенвальда. Однако же рассчитывать, что он так просто отстанет от Гензеля и Гретель, не приходилось.

Брат и сестра уходили все глубже в сумрачный лес. Нильса и его дружков было не слыхать, но, в конце концов, они не такие идиоты, чтобы выдавать себя криками. Гретель понимала, что это будет тихая охота.

Ландшафт был неровный – Гензель и Гретель то поднимались на пологий холм, то спускались в напитанную влажными испарениями низину. На очередной возвышенности сосны внезапно уступили место кряжистым дубам. Обычный для Либкухенвальда сумрак здесь немного рассеялся.

– Давай остановимся и понаблюдаем, – предложил Гензель. – Сомневаюсь, что Нильсу повезет выйти прямо на нас. А если он пройдет мимо, мы сможем вернуться.

«Хлебные крошки склевали птицы, поэтому нам не вернуться», – подумала Гретель, вспомнив раскатившиеся по бабушкиной могиле булочки. Образ был неясный и зловещий, как обрывок полузабытого сновидения. Девочка попыталась выкинуть его из головы, сосредоточившись на том, что творилось вокруг.

Гензель и Гретель залегли у подножия огромного дуба, за трухлявой корягой. Землю здесь сплошь усыпали желуди и коричневые узорчатые листья, от которых поднимался пряный аромат. Почему-то этот запах, связанный с увяданием и умиранием, наводил на Гретель грусть.

– Так что там с мамой? – спросил Гензель, не отрывая взгляда от мрачноватой низины, которую они только что пересекли.

Гретель вздохнула и подробно рассказала брату, что произошло на кладбище и как ей удалось сбежать.

– Она вела себя странно.

– Тоже мне новость, – хмыкнул Гензель.

– Не так странно, как мы привыкли, – сказала Гретель. – По-другому. Она не просто мучила меня, она… знаешь, мама как будто пыталась принести меня в жертву.

– Как язычники? – уточнил Гензель.

– Именно, – закивала девочка. – Пытая меня, она как будто ждала, что сейчас кто-то появится. Придет на мои крики.

– Так он и пришел, – заметил Гензель. – Кладбищенский сторож.

– Да. Сначала мама обрадовалась, когда только услышала шаги. Как будто сработал какой-то ее план. Но потом поняла, что это просто сторож, и сильно расстроилась.

– Мало ли что творится в голове у сумасшедшего, – пожал плечами Гензель. – Может, ты права и, мучая тебя, она пыталась вызвать старину Джека или даже самого хозяина преисподней. Какая, по сути, разница?

С этим Гретель не могла не согласиться.

– Надеюсь, отец сможет с этим разобраться, – сказала она. – Если не хочет, чтобы в один прекрасный день…

– Тихо, – перебил ее Гензель. – Ты слышишь?

– Нет, я ничего не слышу, – прошептала Гретель после недолгой паузы.

– Вот именно. В той низине пели птицы, а потом разом замолчали.

Девочка прекрасно понимала, что это значит. Охотник рядом!

Брат и сестра вжались в землю, целиком обратившись в зрение и слух. И вот среди сосен что-то мелькнуло, а полминуты спустя на прогалину вышел Нильс Дельбрук собственной персоной. Похоже, на тех уроках, где сестра Агнес рассказывала, почему надо держаться подальше от леса, он читал свои любимые «Жернова ведьм».

– Надо уходить дальше в лес, – произнес Гензель, ужом отползая назад.

– Постой, – зашептала Гретель. – Куда мы пойдем? Скоро стемнеет, и мы заблудимся. Давай просто притаимся здесь?

Нильс огляделся и крадущейся походкой направился к поросшему дубами холму, на вершине которого затаились Гензель и Гретель. Впрочем, он взял немного правее и продолжал отклоняться в сторону.

– Ладно, давай подождем, – согласился Гензель. – Может, пронесет…

«Стоило забраться на дерево», – запоздало подумала девочка. Хотя она понимала, что вскарабкаться на столетнюю сосну, а тем более дуб – задача не из легких. Здешние деревья отличались толстыми и гладкими стволами, а их нижние ветви росли высоко над головой, так что и в прыжке не уцепиться.

Чуть правее того места, где спрятались Гензель и Гретель, раздался негромкий свист – весьма неумелая попытка изобразить дрозда. Похоже, Нильс подавал сигналы своим дружкам. Слева ему ответила иволга, которая, судя по голосу, всю свою птичью жизнь только и делала, что курила трубку.

– Далеко, – прошептал Гензель. – Пройдут мимо, зуб даю…

Гретель не успела ничего ответить, когда иволге ответил более-менее правдоподобный дикий голубь. Казалось, его приглушенное «у-ууу-у… у-ууу…» доносится прямо из-за ближайшего дерева.

Гретель знала, что лесные звуки обманчивы, и лишь сильнее вжалась в пружинящий матрас из преющей листвы, веточек и желудей. Она старалась не замечать идущий от земли кисло-сладкий аромат, так похожий на запах леденца, которым Нильс дышал ей в лицо.

«А может, это и правда голубь», – сказала себе Гретель, когда справа раздался вопль:

– Они здесь!

Гретель сама не поняла, как вскочила на ноги. Вот она лежит на животе, вдыхая запах дерна и древесной трухи, а вот стоит, и с ее передника осыпаются налипшие листья. Прямо на нее, подобно паровозу на полном ходу, мчался Йозеф. Гретель понимала, что должна уклониться, отпрыгнуть в сторону, но почему-то продолжала стоять на месте. Голова вмиг стала пустой и стерильной, мозг будто бы разучился управлять телом.

– Беги! Чего встала?!

Гретель сделала шаг назад и уперлась лопатками во что-то твердое. Голос брата вывел ее из ступора, но, видимо, не до конца. Она даже не вспомнила, что позади – дерево. В этот момент Йозеф налетел на Гретель, врезавшись в нее всем своим весом.

Девочка словно оказалась между молотом и наковальней. Грудная клетка затрещала, а слева между ребрами как будто вогнали раскаленный гвоздь. Именно туда Марта Блок – не самая заботливая из матерей – ударила Гретель ногой.

Йозеф сопел, точно хряк. После приключений на Сыром Погосте миновало три дня, однако его нос все еще оставался припухшим и вдобавок окрасился в сине-фиолетовые тона. «Надо бить туда же», – подумала Гретель. Йозеф прижал ее руки к дереву, поэтому она попыталась боднуть его головой.

– Ну уж нет, – прогундосил юноша, вовремя отстраняясь. – Я с тобой еще за прошлый раз не поквитался!

Девочка попробовала выскользнуть, но не тут-то было! Левой рукой Йозеф схватил ее за грудки, а правую, сжатую в кулак, занес для удара. Гретель увидела сбитые в уличных драках костяшки и втянула голову в плечи.

– Отвали от нее!

Пространство за головой Йозефа разделила горизонтальная тень. Гретель не успела сообразить, что происходит, когда шея парня резко согнулась, а широченный и твердый, как доска, лоб стукнул ее промеж бровей. В глазах потемнело, в ушах зазвенели невесть откуда взявшиеся колокольчики. И сквозь этот немелодичный звон донесся звук, с которым обычно ломается сухая палка. Йозеф обмяк, навалился на Гретель, словно куль, а потом медленно осел на землю.

– Ты как?

Девочка повернулась на голос и сквозь застилавшую глаза пелену разглядела Гензеля. Вернее, сразу двух Гензелей, совершенно одинаковых, с той лишь разницей, что один медленно уплывал влево, а другой – вправо. Кстати, деревья тоже раздвоились и начали скользить в противоположные стороны.

– Н-нормально…

В прошлом году в Марбах приезжал бродячий цирк. Кроме акробатов, жонглеров и глотателей шпаг, в труппе имелся гипнотизер – пухлый коротышка, который добавлял себе роста при помощи атласного цилиндра. Он заставлял людей играть на воображаемых скрипках, кудахтать, как цыплята, и делать прочие нелепые вещи. В конце каждого трюка он говорил с наигранным французским акцентом: «А теперь я щелкнуть пальцами, и ви очнуться!» Сейчас, стоя над поверженным Йозефом посреди Либкухенвальда, Гензель точно так же щелкнул пальцами и произнес, правда, без фальшивого акцента:

– Сестра, у тебя глаза косят. Ты точно в порядке?

Гретель слегка тряхнула головой и попыталась сфокусировать зрение. Два Гензеля неохотно слились в одного.

– Да, я в порядке, – сказала она и потрогала носком Йозефа. Тот не шевельнулся. – Он вообще жив?

– Я сломал о его затылок бревно. – Мальчик отбросил короткую деревяшку, похожую на эфес расколотого меча. – Думаю, жить будет.

В этот момент из-за деревьев послышался негромкий хруст – кто-то неосторожно наступил на сухую ветку. Гретель казалось, что с момента, когда Йозеф крикнул: «Они здесь!» – прошло несколько минут, хотя схватка уложилась в считаные секунды. Как бы там ни было, когда все началось, Нильс находился недалеко и сейчас шел прямо сюда.

– Уходим, – шепнул Гензель, быстро оглядываясь. – Туда, за деревья.

Все это время Гретель стояла, привалившись спиной к шершавому стволу. Стоило ей сделать шаг, как дубовая роща начала погружаться в пульсирующий сумрак.

– Вот только падать не надо. – Гензель подхватил сестру прежде, чем у той подкосились ноги. – Сейчас сюда пожалует Нильс, а потом и Курт. Один я с ними не справлюсь!..

Гретель позволила себе навалиться на младшего брата. Он, конечно, правильно поступил, огрев Йозефа дубиной. Жаль, это вылилось в соревнование «У кого в этом лесу самый крепкий лоб».

Гретель целиком сосредоточилась на том, чтобы просто переставлять ноги. Левая-правая. Левая-правая. Она даже прикрыла глаза, чтобы не отвлекаться на лес, который все норовил ускользнуть в темноту. Видимо, в этот момент она и потеряла сознание.

* * *

Очнулась Гретель оттого, что кто-то брызгал ей в лицо холодной водой. Она застонала и открыла глаза.

Над ней нависала темная громада, похожая на скалу, где-то рядом звенел ручей.

– Ну наконец-то, – послышался голос Гензеля. – А то я уже решил, что пора копать для тебя могилку. Представь, как бы я намучился без кирки и лопаты?!

Гретель повернула голову и обнаружила, что лежит на дне сырой лощины. Между крутыми, поросшими орешником и ежевикой склонами бежал неглубокий ручей, там и тут из кустов торчали щербатые, похожие на изогнутые ребра скалы. Это место выглядело так, словно здесь погибло древнее сказочное чудище, гигантский дракон. За тысячелетия его кости окаменели, став скалами, а грудная клетка сформировала очертания лощины.

– Где мы? – пробормотала Гретель, кое-как принимая сидячее положение.

– Откуда я знаю? Я едва сумел тебя вытащить. Ты же почти сразу отключилась!

– Серьезно? – Гретель потрогала лоб. Шишка была небольшая, но твердая. – Как нам удалось сбежать?

– Повезло, – пожал плечами Гензель. – Я не мог идти быстро с тобой на руках, поэтому старался держаться за деревьями. А Нильс потерял время, пока приводил в чувство Йозефа.

В голове стоял туман. Желая избавиться от него, Гретель встала на колени, зачерпнула воды и умылась. Мать так угостила ее скалкой, что добавка уже не требовалась, а тут еще Йозеф постарался! Гретель и раньше знала, что он твердолобая скотина, но чтобы до такой степени!

– Надо выбираться из леса, пока не стемнело, – сказал Гензель.

Гретель сделала напоследок пару глотков ледяной воды и поднялась на ноги. В голове немного прояснилось.

– Сколько времени прошло? – спросила она.

– Боюсь, я не захватил часы, – фыркнул Гензель. – А городская ратуша слишком далеко!

Гретель посмотрела вверх, пытаясь сориентироваться по солнцу, однако деревья, что росли над узкой лощиной, сплелись кронами, закрыв небо. Ничего, существовало множество других способов сориентироваться в лесу – мох на камнях и деревьях указывал на север, а пологая сторона муравейника всегда смотрела на юг. В крайнем случае можно вскарабкаться на дерево, посмотреть, с какой стороны находятся горы, и смело идти в противоположную…

– Хорошо, – сказала Гретель. – Ты помнишь, откуда мы пришли?

– Кажется, оттуда. – Гензель указал направление вниз по течению ручья.

– Значит, туда мы и пойдем. Горы на севере, значит, нам с тобой на юг. Смотри, как растет мох, и не ошибешься.

– Отец не только тебя учил ориентироваться в лесу, – отмахнулся Гензель. – А вот преподобный Дельбрук едва ли рассказывал о таком своему сыночку!

– Надеешься, что Нильс заблудится и не сможет вернуться? – спросила Гретель, шагая по скользким камням.

– Надеюсь, он набредет на Пряничный домик и его сожрет ведьма!

Брат и сестра двигались через лес, приглядываясь к замшелым корягам и тщательно осматривая каждый встреченный на пути муравейник. Идти по прямой не получалось – им то и дело приходилось огибать овраги и колючие заросли, перебираться через упавшие деревья и нагромождения камней. Вокруг царила настороженная тишина, лишь иногда из кустов доносилась чья-то неуклюжая возня. Не желая столкнуться с кабаном или медведем, Гензель и Гретель тут же сворачивали в сторону. Птичьи трели звучали странно и незнакомо, словно голоса из другого, непохожего на этот мира. Гретель казалось, Либкухенвальд пристально наблюдает за детьми, рискнувшими нарушить его извечный покой.

Прошло около часа с тех пор, как Гретель очнулась на берегу ручья. Над лесом начали сгущаться сумерки, в темных косматых кронах завозились и заухали совы, из влажных низин показались щупальца тумана и начали слепо шарить между стволами и корягами. Похолодало.

– Боюсь, до темноты мы из леса не выберемся, – сказала Гретель, беря брата за руку.

Стоило ей произнести это, как деревья начали редеть и расступаться. Гензель и Гретель ускорили шаг и вскоре вышли на просторную поляну.

– Я надеялась, что это опушка… – сказала девочка, с удивлением оглядываясь. – А это… что это вообще такое?

Гензель лишь пожал плечами.

Солнце успело скрыться за вершинами сосен, и между тучами проглядывала бледная, похожая на череп луна. В ее неверном свете Гретель разглядела огромные позеленевшие валуны. Они напоминали щербатые зубы, нацеленные в ночное небо. Вначале девочка решила, что камни стоят как попало, но, приглядевшись, поняла, что это не случайное нагромождение, созданное природой, а остатки древней постройки. Кто-то расставил валуны по кругу, а в центр положил еще один камень, плоский и широкий.

«Языческий алтарь», – поняла Гретель. Центральный камень был похож на поминальный стол, вокруг которого собрались печальные гости.

– Странное местечко, – пробормотал Гензель. – И откуда вообще здесь такие махины? Неужели кто-то тащил их от самых гор?

– Похоже на то, – кивнула Гретель. Ближайшие каменоломни находились у подножия гор, поэтому камень для строительства зданий и мощения дорог доставлялся в Марбах по реке.

– И зачем?

– Затем, что это древнее капище, – сказала Гретель. – Ясно же!

Из лекций сестры Агнес Гретель знала, что раньше в дебрях Либкухенвальда стояли языческие святилища, где ведьмы поклонялись дьяволу и проводили богомерзкие ритуалы. Инквизиция стерла нечестивые храмы с лица земли, но, похоже, какие-то развалины и поныне стояли в глубине леса.

– Кажется, здесь бывают люди. – Гензель указал на свежее кострище, вокруг которого валялись то ли обугленные палки, то ли кости. Казалось, огонь у подножия каменного алтаря погас день или два тому назад – дождь еще не успел смыть золу, а ветер – разметать пепел.

– Не нравится мне здесь… – пробормотала Гретель. – Кто знает, может, это место как-то связано с пропавшими детьми?..

– Место как место, – отмахнулся Гензель. – Я вообще предлагаю здесь переночевать.

– Серьезно? – удивилась девочка.

– А что? Среди камней можно спрятаться. Или ты хочешь ночевать под деревом?

Как по заказу, из леса донесся протяжный вой – сначала завыл вожак стаи, секунду спустя к нему присоединились другие волки.

– Ладно, уговорил, – согласилась Гретель. – Ночуем здесь!

Дети обошли строение по кругу. Некоторые камни стояли ровно, другие слегка наклонились. Южная сторона капища пострадала сильнее всего, как будто туда пришелся удар закованной в броню и вооруженной стенобитными машинами армии. Камни там лежали как попало, треснувшие и расколотые пополам.

– Вот здесь мы и переночуем, – постановил Гензель, заглянув под нагромождение валунов. – Смотри, тут настоящая пещера!

В дебрях Либкухенвальда нередко встречались дольмены – маленькие каменные домики, источенные ветром и дождем и вросшие в землю. Монахини говорили, что это сооружения язычников и что приближаться к ним – страшный грех. Рухнувшие колонны на южной стороне капища как раз образовали нечто похожее на дольмен – каменные стены, плоская крыша и нависающий над землей козырек.

– Как бы нас не завалило, – сказала Гретель, с опаской разглядывая нагромождение плит и обломков.

– Не завалит. – Гензель опустился на четвереньки и заглянул в темную дыру. – Они так, наверное, тысячу лет стоят. С чего бы им упасть именно сегодня?

Гензель заполз в «дольмен», Гретель вздохнула и последовала за братом. Оказавшись внутри, она принялась ощупывать стены. От шершавых, покрытых сколами и выбоинами камней тянуло холодом.

– Осторожней с локтями! – зашипел Гензель. – Ты меня чуть без глаза не оставила…

Для двоих в пещере было слишком тесно, но Гретель понимала, что до утра ничего лучше они уже не найдут. Как волчата в норе, брат и сестра принялись ждать рассвета. Говорить не хотелось – даже болтливый и острый на язык Гензель притих. Гретель сидела лицом к выходу, обхватив руками колени, и наблюдала за неспешным танцем теней и лунного света, что разворачивался на капище. Камень за ее спиной, казалось, истосковался по теплу и теперь жадно пил его сквозь плотную ткань куртки.

Гензель еще некоторое время ворочался, а потом бесцеремонно устроил голову на плече сестры и засопел. Гретель невольно позавидовала его спокойствию. Она не сомневалась, что так и просидит до самого рассвета, наблюдая, как тени от облаков скользят по залитому лунным светом капищу. Полоса света – полоса тени, и так по кругу. Алтарный камень, серый и гладкий, то появлялся, то исчезал, как будто не целиком принадлежал этому миру. Гретель смотрела на это мерцание, пока, к собственному удивлению, не обнаружила, что пещерка исчезла. Вместо нее появился собор Святого Генриха.

Где-то над головой певчие выводили монотонную мелодию, орга́н тянул низкую зловещую ноту, как будто органистка – пожилая Виктория Нойманн – испустила дух прямо за инструментом и теперь сидела, уткнувшись лбом в клавиатуру. А на кафедру тяжелой, размеренной поступью поднимался Дельбрук-младший в облачении инквизитора. Увидев его, Гретель вжалась в жесткую скамью. Под мышкой он держал «Жернова ведьм». Красный тисненый переплет украшали металлические уголки, на корешке виднелись строгие черные буквы. Гретель вспомнила, что по легенде обложка первого, рукописного экземпляра «Жерновов…» была сделана из кожи замученной ведьмы.

Открыв трактат, Нильс оглядел присутствующих, пока наконец не встретился глазами с Гретель. Его равнодушный, ледяной взгляд ничуть не изменился, когда он улыбнулся одними лишь губами и произнес:

– Сегодня я приведу вам неопровержимые доказательства того, что Гретель Блок – ведьма! И после моего выступления мы предадим ее очистительному огню!

Гретель принялась испуганно озираться. Кто-то должен остановить Нильса, объяснить ему, что это ошибка! Но люди, сидевшие справа и слева от Гретель, заерзали и отодвинулись, так что вокруг нее образовалось пустое пространство. Среди прихожан она заметила и соседей, и даже друзей – например, сестер Шепард и рыжеволосую Алису Йохансон, но все они одинаково отводили взгляды. Тогда Гретель обернулась и увидела отца.

– Папа, ты же мне веришь?! – воскликнула она. – Скажи им, что я не ведьма!

– Не ведьма, да. Только это уже не важно! – Ни с того ни с сего Томас Блок схватил дочь за плечо и начал грубо трясти. – Ты же видишь – все они больны. Но ты не переживай, они исцелятся. Выздоровеют сразу же, как понюхают твоего сгоревшего мяса. Поэтому нам придется тебя сжечь, Гретель… Гретель… Гретель…

Девочка встрепенулась и открыла глаза. Вокруг разлился густой мрак, и первая мысль, которая пришла ей в голову, – что она уснула в склепе, на берегу Зальц-Ахена.

– Гретель… просыпайся уже… – Гензель продолжал трясти ее за плечо.

– Что?.. Кто здесь?!.

– Да тише ты! – шикнул на нее брат.

Гретель сообразила, что после погони на Сыром Погосте миновало несколько дней и никакой это не склеп. «Мы спрятались под камнями древнего капища, – вспомнила она. – А собор мне приснился!»

– Слышишь пение? – прошептал Гензель.

До этого момента Гретель не обращала внимания на заунывные звуки, считая их отголосками ночного кошмара. А прислушавшись, поняла, что неподалеку действительно кто-то поет. Женские голоса стройно выводили замысловатую мелодию, чем-то похожую на «Глорию» композитора Хорна.

– Это что, месса? – спросила Гретель.

– Сомневаюсь… – пробормотал Гензель. – Точнее, может, и месса, но только не такая, как в церкви.

Гретель слегка подалась вперед. Засыпая, она смотрела на каменный «стол». Тогда развалины капища заливал холодный лунный свет, но сейчас луна скрылась за облаками. И в пещерке под рухнувшими колоннами, и за ее пределами царил одинаково густой мрак. В нем кто-то пел, странно коверкая латинские фразы. Многоголосый хорал то выстраивался гармоничными аккордами, то сходился острым диссонансом, от которого по загривку бежали мурашки.

Гретель продолжала вглядываться в темноту, когда в паре шагов от входа в пещерку что-то затрещало и вспыхнуло. Так внезапно загореться мог или керосин, или порох. Гретель показалось, что в ее глаза, уже привыкшие к сумраку, вонзились два раскаленных добела кинжала. Она зажмурилась и так резко подалась назад, что в который уже раз за минувшие сутки ее затылок встретился с чем-то твердым. Поляну огласили восторженные женские выкрики.

– Да что там творится, в самом деле?! – процедил Гензель.

– Не знаю, чертовщина какая-то, – сказала Гретель, потирая голову. Свет еще резал глаза, но она уже могла разглядеть брата и стены приютившей их пещерки. – Я думаю, если мы будем вести себя тихо, нас не заметят.

– Согласен. Переждем, – кивнул Гензель.

Костер полыхал у самого входа в убежище и не давал разглядеть, что же происходит на капище. Хуже того, пещера стала стремительно заполняться едким тяжелым дымом, который не поднимался вверх, а стлался по земле. Костер, похоже, был сложен из сырых веток, которые трещали и выстреливали, когда их разрывал закипевший сок.

– Не нравится мне это… – Гензель прикрыл рукавом рот и нос.

Гретель кивнула. Дым разъедал глаза и драл горло так, словно кто-то решил пройтись по нему ершиком для чистки бутылок. Нестерпимо хотелось кашлять. Гретель понимала – еще несколько минут, и маленькая пещера под грудой каменных обломков станет их общей с Гензелем могилой.

Потерпев еще чуть-чуть, девочка сказала:

– Надо уходить. Мы здесь просто задохнемся!

– Не уходить, а убегать, – выдавил Гензель, едва сдерживая кашель. – Если повезет, нас не заметят.

– До леса лучше добраться ползком, а уже потом бежать!

– Договорились. Я первый, ты за мной.

Мальчик встал на четвереньки и пополз к выходу. На три-четыре секунды в пещере снова сделалось темно. Как только Гензель освободил проход, Гретель поползла следом. Она двигалась по направлению к пылающему костру и уже чувствовала на лице его жар, когда капище огласил высокий голос:

– Этот дар, о великий Асмодей, мы кладем на твой нечестивый алтарь! Явись к нам в человеческом облике, без серы адской и без губительного пламени! Отметь милостию своей каждую из шести!

Этот голос, так хорошо знакомый Гретель, без всякого сомнения, принадлежал Бри – фрау из церковного комитета, жене местного доктора. Она сказала «отметь каждую из шести», а значит, речь шла о «святой шестерке»!

Слово взяла другая женщина, и на этот раз Гретель узнала хриплый басок Леонор:

– Покинь же свои пламенные чертоги, о Асмодей! Прими жертву кровавую, что приготовили мы для тебя!

Послышалось кудахтанье, а потом – короткий птичий вскрик. Бедная птица, скорее всего купленная на марбахском рынке, распрощалась с жизнью весьма нетипичным для курицы способом – на языческом алтаре, в качестве жертвы демону.

Еще минуту назад Гретель не сомневалась, что задохнется в едком дыму, а сейчас, кажется, вообще позабыла, как это – дышать. Она замерла, лишь наполовину покинув пещеру: голова и плечи снаружи, а торс и ноги внутри.

– Diabolus appare et miserere nobis! – протянул хор из нескольких (вероятно, из шести) голосов. Фрау из «несвятой шестерки» читали текст на латыни, и с каждой секундой их выкрики становились все громче.

– Ты чего там застряла?! – Голос Гензеля прозвучал над самым ухом. – Я уже дополз до леса, смотрю, а тебя нет! Пришлось возвращаться!

Гретель и сама понимала, что зря остановилась, но, услышав голоса Бри и Леонор, попросту остолбенела. Она заработала локтями и уже почти выбралась из пещеры, когда по камням прошла мелкая вибрация.

Марбах был тупиковой станцией, и состав приезжал сюда всего два раза в неделю. Гензель и Гретель иногда ходили к железной дороге полюбоваться на дымящий паровоз, который тянул цистерны с керосином, множество грузовых и один-два пассажирских вагона. Появлению железного монстра всегда предшествовала вибрация, наводившая на мысль, что землю тоже может бить озноб. Сейчас на древнем капище происходило нечто очень похожее, вот только Гретель точно знала, что железнодорожная ветка находится далеко отсюда. А дрожь все усиливалась, и вскоре на затылок и спину Гретель посыпалась мелкая каменная крошка.

– Да вылезай уже оттуда! – воскликнул Гензель.

Гретель, уверенная, что сейчас ее раздавит неподъемными плитами, вылетела из пещеры, как пробка из бутылки забродившего вина, и вскочила на ноги. Сквозь дым и языки пламени она увидела сцену, словно сошедшую с одной из гравюр средневекового трактата о ведьмах.

Костер, дым которого выкурил Гензеля и Гретель из их убежища, был одним из пяти. Все они расположились по кругу, внутри каменного кольца. Залитый кровью алтарь обступили фрау из церковного комитета – обнаженные, босые и с распущенными волосами. Урсула сжимала в руках окровавленный кинжал с прямой гардой, а в воздухе еще кружились черные перья. Лица и лоснящиеся тела ведьм заливал странный неживой свет, но дымящие костры не имели к этому отношения. Сам алтарь мерцал, словно стекло керосиновой лампы, хоть Гретель и не понимала, как может светиться каменная глыба. Мало того, в разные стороны от алтаря по земле расходились ломаные световые линии. Они то появлялись, то исчезали, змеились по земле и чахлой траве, как молнии чертят по грозовому небу.

«В церкви нам говорили правду, – подумала Гретель, не в силах оторвать взгляда от фантастической сцены. – Ведьмы существуют, это не выдумка!»

Дрожь, которую она чувствовала сквозь подошвы ботинок, все нарастала, усиливалась. Казалось, вот-вот случится нечто грандиозное, возможно, земля расколется, дохнув адским пламенем, или на алтаре возникнет рогатый и крылатый демон. И вдруг… алтарь просто погас, став обычным валуном. Дрожь земли прекратилась, и над капищем воцарилась тишина – лишь сырые ветки продолжали трещать и постреливать.

– Что случилось?! – воскликнула Керстин. Ее тощее (и, как невольно отметила Гретель, дряблое) тело напряглось, тонкие брови сошлись на переносице.

– Так не должно быть! – подхватила Фелиция. Без одежды, которая скрывала недостатки, она выглядела еще толще – живот висел неприглядной складкой, на бедрах и ягодицах бугрился жир. – Он почти явился к нам. Разве мы что-то сделали не так?!

– Дело не в этом, – произнесла Урсула и острием кинжала указала на Гретель. – У нас гости.

Все женщины разом повернулись в сторону костра, за дымовой завесой которого пряталась Гретель. Их глаза сверкнули, словно у кошек, хотя это могло оказаться лишь случайным отблеском пламени. Гензель все это время стоял на четвереньках, но, как только Урсула произнесла: «У нас гости», резко вскочил на ноги.

– Бежим! – крикнул он, дернув сестру за руку.

Не желая разделить участь несчастной курицы, Гретель сорвалась с места. Обогнув нагромождение валунов, она вслед за братом нырнула в чащу.

Дети бежали не разбирая дороги, и все, что успевала Гретель, – втягивать голову в плечи и закрывать лицо от хлещущих, точно розги, ветвей. Позади с гиканьем, воплями и проклятиями неслись фрау из церковного комитета. Впрочем, их голоса мало-помалу отдалялись, становились тише и неразборчивее. «Несвятая шестерка» отстала, едва начав погоню.

«Ну конечно, они же босые! – сообразила Гретель. – С голыми пятками по лесу не очень-то побегаешь!»

– Можно так не спешить! – крикнула она летевшему впереди Гензелю… и в следующую секунду зацепилась ногой за торчавший из земли корень. Со всего маху растянувшись на земле, Гретель ухитрилась проехаться лицом по влажным листьям и даже набрать их в рот.

– Живая? – спросил Гензель, помогая сестре подняться. – Руки-ноги целы?

– Да, – отозвалась Гретель, выплевывая осклизлые комья и отряхивая подол. – Гадость какая… тьфу!..

– Кажется, мы оторвались, – сказал Гензель.

– Ага, – пробормотала Гретель, вытирая ладони о куртку. – Где мы?

Только сказав это вслух, девочка поняла, что вопрос глупый. Ни она, ни ее младший брат понятия не имели, где очутились. Гензель мог бы сказать: «Откуда мне знать?!» или «Понятия не имею», но вместо этого произнес:

– Где-то недалеко от города.

– Серьезно? – удивилась Гретель. – С чего ты взял?

– Сама подумай. «Святая шестерка» сбегает от мужей, чтобы заниматься в лесу своими колдовскими штучками…

– …И если бы храм находился, например, в десяти милях от города, – подхватила Гретель, – они бы не успевали сходить туда и обратно!

– Точно!

Мысль, что Марбах где-то неподалеку, ободряла. И все же Гензель и Гретель по-прежнему оставались в чаще леса, где единственным источником света служила бледная луна, лишь изредка выглядывавшая из-за облаков.

Прячась в пещере, брат и сестра едва не закоптились, как свиные колбаски, но теперь Гретель казалось, что под платье ей бесцеремонно забираются чьи-то ледяные пальцы. Хотя в этом году теплая погода держалась на удивление долго, ночью уже случались заморозки.

Гретель потерла ладони друг о друга и сунула руки в карманы. Главное сейчас – дотянуть до утра: не замерзнуть и не стать волчьим ужином. А уж днем будет легче.

– Ты как предлагаешь, – спросила Гретель, – остаться здесь или двигаться дальше?

– Я бы двигался, – отозвался Гензель. – Вдруг повезет и мы выйдем к знакомым местам? В любом случае, если будем идти, меньше замерзнем!

Они побрели по ночному лесу, медленно и осторожно отыскивая путь среди деревьев. Над головой ухали филины, из чащи доносился то волчий вой, то короткий выкрик лисицы. Раньше Гензелю и Гретель помогал сориентироваться мох, но сейчас его пришлось бы искать на ощупь.

– «Святая шестерка» – ведьмы. – Не в силах и дальше слушать ночные шорохи, Гретель решила втянуть брата в беседу. – Кто бы мог подумать?

– Я мог, – фыркнул Гензель. – Я вам еще раньше, когда мы колядовать ходили, сказал, что эти чокнутые фрау считают себя ведьмами!

– Они не просто так считают, – сказала Гретель. – Ты что, забыл, как задрожала земля, когда они зарезали курицу?!

– Можно подумать, это первое землетрясение на твоей памяти! Мы вообще-то недалеко от гор живем, здесь такое бывает.

– Хорошо. – Гретель понемногу начинала раздражаться. – А как ты объяснишь, что каменный алтарь светился?

– А он что, действительно светился? – удивился Гензель. – Я такого не видел.

«Ну конечно, он же стоял на четвереньках!» – вспомнила девочка. И со вздохом произнесла:

– Да, светился, как фонарь или керосиновая лампа. А по земле от него расходились такие странные зигзаги, похожие на молнии.

– Вообще придумывать страшилки – это мое дело, – сказал Гензель. – И, кстати, я уже видел этой ночью достаточно страшного – например, жирный зад Фелиции. Хуже этого ты уже ничего не выдумаешь, можешь и не…

– Погоди! – Гретель остановилась и показала пальцем вперед, туда, где мерцал еле заметный огонек. – Что это светится? Неужели дом?..

– Вот так повезло! – с облегчением засмеялся Гензель. – Идем скорее!

Интерлюдия четверая

1920 год от Рождества Христова, январь

Риттердорф

Как Гретель ни старалась избежать похода в церковь, сделать это ей не удалось. С самого утра Конрад ходил за ней по пятам, не желая сдаваться.

– Прости, но ты вообще не выглядишь больной, – скептически подняв бровь, проговорил он, стоя в дверях спальни.

Конрад уже облачился в свой лучший костюм-тройку, но не торопился покинуть дом в одиночку.

– Почему это? – спросила Гретель, несколько раз для достоверности кашлянув.

– Потому что ты «заболела», только когда вспомнила, что сегодня служба! Еще два часа назад ты бегала, как горная козочка, готовила завтрак и напевала песню.

– Ты часто видишь, как горные козочки напевают песни? По-твоему, это не симптом? – попыталась отшутиться Гретель, но Конрад даже не улыбнулся.

– Я чего-то не понимаю. Ты же окончила воскресную школу, не так ли? Для тебя это должно быть в порядке вещей.

– Я перестала ходить в церковь сразу же, как это стало возможным, – призналась Гретель, нехотя сползая с кровати. Разыгрывая внезапную болезнь, она залезла под одеяло, но нависший над ней Конрад раздражал даже больше, чем перспектива сходить в церковь.

– Вечером у тебя сеанс. Пожалуй, будет не лишним обсудить эту тему с психотерапевтом, – сказал Конрад. – Одевайся, жду тебя в гостиной.

Мужчина закрыл дверь, и, вздохнув, Гретель принялась натягивать платье. Говоря, что не бывала в церкви много лет, она не обманывала. Родители относились к этому спокойно и ни на чем не настаивали. А сама девушка просто не знала, как воспринимать религиозные обряды и праздники, предпочитая держаться от этой темы как можно дальше.

Подойдя к зеркалу, Гретель расправила темно-синее длинное платье. Ни дать ни взять – хоть сейчас в монастырь! Если Конрад хочет видеть ее рядом с собой во время праздника Обрезания Господня, она не доставит ему удовольствия, пытаясь выглядеть привлекательно. Несколько раз проведя по волосам расческой, девушка завязала на затылке тугой узел, еще больше, по ее мнению, приблизившись к образу строгой христианки.

– Я готова, – сообщила она, выходя в гостиную.

– Ты выглядишь просто очаровательно! – вопреки стараниям Гретель, Конрад остался доволен. – Надо поторопиться, иначе опоздаем!

Церковь Святого Антония располагалась достаточно близко, поэтому Гретель и Конрад добрались туда пешком. Небольшая кирпичная постройка ничуть не походила на марбахский собор Святого Генриха – образец мрачной готической архитектуры. Довольно миниатюрная, выкрашенная в белый, кирха выгодно выделялась на фоне однотипных жилых домов. В церковь еще заходили прихожане, а это значило, что Гретель и Конрад все-таки умудрились прийти вовремя.

– Праздник Обрезания Господня обязателен для посещения, – вещал Конрад, словно в него вселился дух сестры Агнес. – Именно в этот день Младенец Иисус и получил Свое имя!

– Я это знаю не хуже тебя, – поморщилась Гретель. – А пришла только из уважения к твоим убеждениям и чтобы ты от меня отстал.

Конрад посмотрел на спутницу так, словно ее слова поразили его до глубины души, но развивать скользкую тему не стал. Поднявшись по ступеням, они зашли внутрь храма и почти сразу отыскали свободные места.

Внутреннее убранство церкви не слишком отличалось от привычного глазу Гретель, разве что освещалась кирха не свечами, а электричеством. По правой стороне нефа виднелись фрески, изображающие сцены из жизни Христа и святого Антония, слева расположились деревянные кабинки исповедален. Но основное внимание к себе, безусловно, притягивал главный алтарь. На подставке, напоминающей зеленый саркофаг, возвышалось гигантское белое распятие.

Гретель не успела толком осмотреться, как началась торжественная месса. Певчие тянули: «Kyrie eleison», и звенящие голоса разносились по всей церкви. Прикрыв глаза, девушка надеялась при первой возможности вздремнуть, но резкий голос тут же вернул ее к реальности.

– Oremus! – объявил священнослужитель, а значит, пришло время чтения коллекты. Гретель нехотя открыла глаза. – Да утвердится наша вера сегодня! Восславим Господа нашего Иисуса Христа в день празднования Обрезания Господня и Октав из Рождества. Ибо сказано было, что на восьмой день Сын Божий обрезан был и наречен именем Иисус…

Если бы Гретель сказали, что ей снова когда-то придется посещать церковные праздники, она бы ни за что не поверила. В голове, как по заказу, начали всплывать лица пастора Дельбрука, его любимой «святой шестерки», а затем – адские мессы, дьявольские оргии… Пожалуй, Конрад был прав – это следовало обсудить на сегодняшнем сеансе.

В церкви было свежо, но от нахлынувших образов Гретель внезапно кинуло в жар. От запаха фимиама начало подташнивать, а громкий голос, читающий молитву, всверливался в голову так, словно пытался вскрыть череп заблудшей прихожанки. Гретель встала со скамейки.

– Ты куда?! – прошептал Конрад. – Сейчас начнется проповедь!

– Мне плохо! – отрезала Гретель. – Встретимся дома.

Не дожидаясь, пока журналист что-то ей ответит, она быстрым шагом вышла из храма.

* * *

– И все-таки я не понимаю… – Фонберг откинулся в кресле, снял очки и помассировал переносицу большим и указательным пальцами. Гретель стало немного смешно. Доктор напоминал средневекового ученого, который изо всех сил пытается принять идею, что Земля круглая, но никак не может представить, как это – ходить по шару и не падать.

Сегодня на сеансе речь пошла о Церкви Сатаны. Девушка подробно рассказывала все, что помнила о службах, литургиях и черных мессах. Почему-то доктора совсем не смутило, что вместо святой воды они использовали козлиную мочу, а для причастия – кусок сырого мяса. Зато эпизод, в котором пастор, бес Белиал, хорошо отозвался о «святой шестерке», вызвал у психиатра массу вопросов.

Артур Фонберг, живший и работавший в Риттердорфе, ничего не знал о делах далекого провинциального Марбаха, тем более о женском церковном комитете собора Святого Генриха. Гретель пришлось объяснять психиатру, кто такие Бри, Леонор, Фелиция, Керстин, Урсула и Хулда, чем они занимаются и почему их неофициально кличут «святой шестеркой».

– С ваших слов, это достойные фрау, которые совершили много хорошего для города и церкви, – сказал Фонберг. – Почему же Белиал положительно отзывался о них?

– Как вам объяснить… – протянула Гретель. – Фрау из женского комитета не те, за кого себя выдают. Пастор Белиал говорил, что они приносят пользу Церкви Сатаны. Например, проводят календарные ритуалы, приносят кровавые жертвы. Конечно, пастор находил их немного наивными и безграмотными, но при этом утверждал, что «святая шестерка» – это лучшая связь между адом и миром людей. Ведьм стало меньше, выбирать не приходится – так он говорил.

– Гретель, до этого вы сами сказали, что пастор Дельбрук тоже уважает фрау из церковного комитета. На мой взгляд, это позволяет утверждать, что у Дельбрука и Белиала есть нечто общее. Может, вы имели в виду…

Кажется, доктор Фонберг опять оседлал любимую лошадку. Раз за разом он пытался упростить задачу, расставив всех действующих лиц по привычным для себя местам. Гретель давно уяснила, к чему ее пытались подвести на этих сеансах: «А может, никаких бесов и не было? Может, пастор Дельбрук и пастор Белиал – это одно лицо? Может, это твое воображение, милая фройляйн, раскололо один образ на два, темный и светлый?»

– Нет, – отрезала Гретель, прежде чем доктор успел развить мысль. – Я прекрасно помню обоих пасторов. И служат они в совершенно разных церквях. А церкви находятся в разных мирах, и это факт.

– А «святая шестерка» на чьей стороне? – спросил Фонберг так, словно минуту назад Гретель не разложила все по полочкам.

– Они ведьмы и, как положено ведьмам, служат дьявольским силам, – объяснила Гретель. – Но живут они среди людей и, как любой здравомыслящий человек, боятся инквизиции. Поэтому и прикидываются благочестивыми фрау!

Фонберг помолчал, барабаня пальцами по кожаному подлокотнику кресла. Гретель подозревала, что он окончательно запутался в непростых взаимоотношениях двух пасторов и шести ведьм.

– И зачем эти фрау связались с бесами? – спросил он после паузы. – Это же… грех. Путь в рай им определенно закрыт.

Вопрос был риторический. Гретель могла просто пожать плечами, но вместо этого сказала:

– Кто их знает. Никогда не понимала ведьм…

– Да уж, да уж… – покачал головой психолог, записывая что-то в блокнот. – Давайте все же вернемся к этим черным мессам. Как часто они проводились?

– Каждое воскресенье. Как я говорила, это чем-то похоже на обычную церковную службу. Только тут все наоборот… Белиал зачитывал фрагменты из «Библии Сатаны», рассказывал о колдунах, ведьмах, об их важной и благородной работе. Иногда приносил кровавую жертву – ритуально убивал какое-нибудь животное. Все пели адские гимны и славили Сатану.

– Однако… – только и сказал доктор.

Еще на первом сеансе Гретель поняла, что Артур Фонберг – достаточно религиозный человек и тема глумления над официальной Церковью казалась ему неприятной. Что поделать – он сам добивался правды.

– А после официальной части, – сообщила Гретель, глядя на доктора честными глазами, – начинались танцы. И угощение!

– Надеюсь, вам не пришлось принять эту новую религию?

– Ну… – протянула Гретель. – В самом начале был некий обряд посвящения, где мы…

– Что? – насторожился Фонберг.

– Делали всякое-разное. Например, целовали жабу… в зад.

– Вы это серьезно?

– Конечно! – Гретель сердито посмотрела на доктора. – Я не шучу. С такими вещами вообще не шутят!

– Я думаю, это полная, абсолютная чушь, – сказал Фонберг.

Гретель ничего не ответила. Видимо, заметив, как изменилась в лице его пациентка, доктор поспешил добавить:

– Не ваш рассказ, разумеется. Сама идея, что, поцеловав жабу, вы принимаете Сатану как своего бога. Подобная нелепая церемония ни к чему не обязывает, ведь самое главное – это вера. Гретель, вы согласны?

– Разумеется, – фыркнула та. – Это просто балаган. Вся Церковь Сатаны – настоящий цирк.

На самом деле за то время, что Гретель находилась в аду, ее религиозные представления расширились до невероятных пределов. В частности, она понимала бесов, которые просто не могли вести себя как-то иначе или молиться кому-то другому, кроме Сатаны. Для них это было естественно и нормально. Но Гретель скорее откусила бы себе язык, чем сказала бы что-то подобное вслух. В Священном королевстве Рейнмарк костры инквизиции пылали не так часто, как пятьдесят или тем более сто лет назад. Однако случалось всякое.

«Подобным размышлениям не место в книге Конрада, – подумала Гретель. – Если я начну оправдывать бесов, ее, чего доброго, не допустят к печати!»

– Но в любом случае вам следует исповедоваться, – строго сказал Фонберг. – Было это на самом деле или только в вашей голове, но в какой-то момент вы приняли сатанизм. Думаю, об этом вам стоит поговорить со священником. Вы сделаете это?

– Разумеется, – кивнула Гретель, зная, что и близко не подойдет к церкви.

Глава пятая

1909 год от Рождества Христова, 3 ноября

Гензель и Гретель двинулись через лес, невольно ускоряя шаг. Где-то за их спинами продолжали завывать волки, но это уже не имело значения. Опушка – вот она, рукой подать, а дальше – окраины Марбаха. Гретель все ждала, что замеченный ею огонек рассыплется на множество других, как бывает, если впереди – скопление домов или целый жилой квартал. Однако этого до сих пор не случилось, а значит, маяком Гензелю и Гретель служило чье-то одинокое жилье…

– Может, это особняк Шварцев? – предположила Гретель. – Он как раз стоит на опушке, отдельно ото всех…

– Может, – без особой уверенности произнес Гензель.

– Или ферма, – продолжила гадать Гретель. – Или вообще чей-то костер!

– Скорее уж так. Знаешь, мне уже не кажется, что это опушка. Лес все такой же непроходимый!

Жители окраин постоянно наведывались в Либкухенвальд за хворостом. Ближе к человеческому жилью упавшие деревья и сломанные ветки быстро становились дровами, а здесь Гретель то и дело спотыкалась о корягу или трухлявое бревно.

Брат и сестра продолжали идти вперед, и вскоре стало очевидно, что это не костер. Среди деревьев помигивали два прямоугольных окошка. Их тусклый желтоватый свет сумел бы заметить лишь тот, кто долго ходил по темному лесу без фонаря или факела.

– Да, это не опушка, – констатировал Гензель. – Это просто чей-то дом в чаще леса.

– И кто здесь может поселиться? – спросила Гретель. Ей вдруг сделалось не по себе. Заблудившиеся дети, избушка в лесу… Очень уж это напоминало начало любой из множества историй о ведьме Пряничного домика.

– Известно кто, – произнес Гензель тоном, который приберегал для особых случаев.

– Вот даже не начинай! – отрезала Гретель. – Это наверняка охотничья избушка. Их знаешь сколько по лесу раскидано?

Впрочем, она понимала, что выдает желаемое за действительное. Маленькие срубы, где мог переночевать любой желающий, как правило, не имели окон, тем более застекленных.

Наконец подлесок поредел и деревья расступились. Гензель и Гретель вышли на поляну, посреди которой стоял дом, слишком большой для охотничьей избушки. Ставни были распахнуты, из двух окошек лился тусклый янтарный свет. Все остальное тонуло во мраке – обращенная к детям стена дома, двухскатная крыша, высокая печная труба напоминали плоскую театральную декорацию, выпиленную из фанеры и зачем-то покрашенную черной краской.

– Все, теперь не пропадем. – Гензель сделал шаг в сторону домика.

В этот момент резкий порыв ветра прогнал тучи и поляну залил призрачный лунный свет. Гретель сдавленно вскрикнула и схватила брата за локоть.

Она бы не удивилась, увидев посреди леса дом, сложенный из бревен и покрытый дерном. Или даже побеленный дом с косыми деревянными балками, типичный для этих мест. В первом случае он был бы коричневым, во втором – светлым, с геометрическим узором из брусков и перекладин. Но стена, обращенная к Гензелю и Гретель, была сложена из маленьких разноцветных кирпичей, блестевших так, словно какой-то безумный строитель покрыл их цветной глянцевой глазурью.

«Это не то, чем кажется, – подумала Гретель, все сильнее сжимая локоть Гензеля. – Это не может быть Пряничный домик, его же не существует!»

Ставни выглядели творением кондитера-оригинала, помешанного на ирисках и мармеладе. Водосточные трубы, закрепленные по углам дома, являлись не чем иным, как вафельными трубочками, увеличенными в десятки раз. Вместо черепицы крышу покрывали плитки шоколада, а печная труба была сложена из чего-то очень похожего на белую нугу. Такие же бруски с вкраплениями орехов украшали витрину «Марбахских сластей». Гретель смотрела на все это и чувствовала, что вот-вот сойдет с ума.

Луна юркнула за облака, и домик, в котором Гретель отказывалась признавать тот самый, снова сделался плоским и черным.

– Он существует, – выдохнул Гензель.

Гретель медленно попятилась и потащила за собой брата. Оказавшись под защитой деревьев, она спросила:

– Кто существует?

– В смысле – кто? Пряничный домик! Ты же сама все видела – и стену из пряников, и мармеладные ставни, и леденцовые наличники на окнах!

Наличники Гретель не заметила, а в остальных деталях Гензель не ошибся.

– Будь добра, отпусти мою руку, – попросил мальчик. – Еще немного, и она отсохнет!

– Это не может быть Пряничный домик, – упрямо сказала Гретель, разжимая пальцы, словно сведенные судорогой.

Гензель любил страшилки и часто рассказывал их друзьям, но сам лишь делал вид, что верит в оживших мертвецов и привидения. Гретель тоже сомневалась, что призрак первого бургомистра ходит по Сырому Погосту, и уж конечно, не упускала случая высмеять тех, кто рассказывал истории о ведьме Пряничного домика. Скорее всего, здесь сказалось воспитание Томаса Блока, известного скептика. Он говорил: «Пусть священники разбираются с колдовством, ведьмами и чертями. Это их работа. А простой человек должен думать, как прокормить себя и семью!»

Все это было прекрасно, но в последние дни мировоззрение Гретель регулярно подвергалось серьезным испытаниям. Сначала она видела козлоногую тварь и старину Джека, которые прогуливались по центру Марбаха, словно так и надо. Потом бегала по лесу от тыквоголового чудища. И наконец, узнала, что «святая шестерка» – настоящие ведьмы. Да чего там, Гретель готова была поверить, что, зарезав черную курицу, они едва не призвали дьявола. Все это еще можно было как-то переварить, тем более церковь не отрицала, что ведьмы могут вызывать демонов. Но Пряничный домик – это уже слишком!

– Постройка из сладостей простояла бы до первого дождя! А еще ее бы растащили насекомые! – отчеканила Гретель. – А шоколадная крыша? Да она растает, едва взойдет солнце! Я не знаю, что мы видели, но точно не Пряничный домик!

– Тогда мы должны вернуться и попроситься на ночлег, – сказал Гензель. – Вот только я думаю, это плохая идея. Я знаю, что видел. Этот дом сделан из сладостей.

– Ночью, при свете луны, нам что угодно могло показаться, – настаивала Гретель. – А может, этот домик – фальшивка. Кто-то мог раскрасить его так, чтобы дети пугались и не ходили в лес! Или просто ради шутки.

– Ты предлагаешь пойти и проверить? – уточнил Гензель.

Сказать по правде, Гретель не хотелось возвращаться к странному домику. Утверждая, что домик фальшивый, она скорее уговаривала себя, что мир еще не окончательно свихнулся. Однако в лесу по-прежнему завывали волки, воздух становился все холоднее, а Гензель ждал ответа.

«Ну не может такого быть, чтобы дом построили из пряников!» – сказала она себе, а вслух произнесла:

– Мы можем вернуться на секундочку и потрогать стену. Если она действительно пряничная, мы убежим. А если нам показалось – останемся.

– Ну хорошо, – согласился Гензель.

Брат и сестра вышли из-за деревьев и на цыпочках пересекли поляну. Луна не спешила выглянуть из-за облаков, и домик оставался все таким же темным и загадочным. Прямоугольники окон, разделенные крестообразной рамой на четыре секции, отбрасывали на землю две бледно-желтые полосы. Гензель и Гретель подошли к домику со стороны левого окна и остановились в тени.

– Готова? – шепнул Гензель.

Девочка кивнула и одновременно с братом протянула руку к стене.

Пальцы коснулись чего-то липкого. Сердце забилось чаще, и каждый его удар отзывался болезненным толчком в затылке, там, куда пришелся удар скалки. Не веря в то, что это происходит на самом деле, Гретель надавила сильнее. Ее пальцы смяли твердую корочку и полностью погрузились в упругий мякиш.

«Пряничный домик настоящий», – подумала Гретель. Несмотря на холод, по ее спине скатилась капля пота, проделав путь от впадины между лопатками и до самого копчика.

– Это глазурь, – сказал Гензель.

Гретель повернула голову и увидела, что он облизывает перепачканные шоколадом пальцы. В этот момент из Пряничного домика донесся удар, как будто на пол рухнул тяжелый табурет.

– Нет! Отойди от меня, слышишь! Я не стану садиться в клетку!

Голос, приглушенный стеной и окнами, был хорошо знаком Гретель. Возможно, поэтому она сейчас стояла как истукан, по самое запястье в пряничной стене, а не бежала через лес, подальше от этого жуткого места.

– Это Нильс! – раздался над ухом взволнованный шепот Гензеля. – Ведьма схватила его!

– Убери от меня свою мерзкую тварь! – вопил Дельбрук-младший, явно растеряв свою обычную невозмутимость. – А-а-а! Прочь!

– Давай посмотрим? – предложил Гензель.

– Ты что такое говоришь?! – Сообразив, что до сих пор стоит, погрузив руку в пряничную стену, Гретель отдернула ее так, словно внутри обнаружилось осиное гнездо.

– Ведьма занята Нильсом. Ей не до нас!

– Здесь нельзя оставаться! – Девочка схватила брата за плечо, но тот вывернулся.

– Я должен это увидеть, – с этими словами Гензель метнулся к ближайшему окну.

– Черт тебя дери! Идиот! – прошипела Гретель, но все же последовала за братом. Возможно, он был прав. Нильс продолжал кричать и сыпать проклятиями, а значит, ведьма Пряничного домика действительно занята…

Размытое световое пятно от окна ложилось на каменистую землю, но у самой стены оставалась полоса густой тени. В ней и затаились Гензель и Гретель, как двое воришек, ждущих, когда хозяева погасят свет и отойдут ко сну. Здесь, под самым окном, Нильса было слышно куда лучше, чем у стены, мало того, Гретель различила рык и утробное ворчание. Собака! Собака – это плохо. Она могла учуять непрошеных гостей.

«Почему те, кто рассказывает страшилки про ведьму Пряничного домика, молчат про собаку?!» – раздосадованно подумала Гретель. В этот момент Гензель протянул руку и отломил от распахнутой ставни большой тягучий кусок. Глядя на это, девочка сначала чуть не лишилась дара речи, а потом все-таки произнесла:

– Ты что творишь? Выброси это немедленно!

– И не подумаю! Это же мармелад и сливочные ириски! – Гензель откусил часть, а остальное засунул в карман.

– Выплюнь!

– Да успокойся уже! Ты слышала много историй о ведьме Пряничного домика?

– К сожалению.

– И хоть в одной говорилось, что сладости, из которых построена избушка, ядовитые? – спросил Гензель.

– А хоть в одной говорилось, что у ведьмы есть собака? – парировала Гретель. – И все-таки она есть!

В этот момент крики Нильса стихли. Теперь из-за окна доносился только басовитый собачий рык и неразборчивый женский голос. Гретель ожидала услышать дребезжащий старческий фальцет, ведь в историях, что рассказывали друг другу и ученики воскресной школы, и завсегдатаи «Мышки, птички и жареной колбасы», ведьма Пряничного домика описывалась одинаково – как страшная горбатая старуха. Однако же голос, который слышался из домика, скорее принадлежал взрослой женщине. Его строгие интонации напомнили Гретель сестру Агнес.

– Интересно, что там у них происходит… – Сказав это, Гензель развернулся и привстал, держась двумя руками за леденцовый наличник.

Решив, что хуже все равно не будет, Гретель последовала его примеру.

Вместо стекла окно было забрано тончайшей леденцовой пластиной, проходя через которую свет окрашивался всеми оттенками янтаря. И за ней Гретель разглядела просторную кухню, залитую странным разноцветным сиянием. В первую секунду она решила, что Пряничный домик освещают лампы с плафонами из разноцветного стекла, но, присмотревшись, поняла, что это фигурные леденцы на палочке. Прямо напротив окна, под которым притаились Гензель и Гретель, на стене светился леденцовый петушок размером с человеческую голову. В остальном же кухня выглядела обычно – полки, забитые горшками и баночками, закопченные кастрюли, сковороды и черпаки на стенах; под потолком – пучки трав, гирлянды сушеных грибов и кореньев. Стены, кстати, были обшиты потемневшими досками, а не пастилой или бисквитными коржами.

Гретель все не решалась как следует заглянуть в окно. Стоя вровень с леденцовым наличником, она видела волшебные светильники, верхние полки и развешенную на стенах посуду. Все, что находилось ниже, оставалось за пределами ее поля зрения.

– А я думал, ведьма старая и горбатая… – прошептал Гензель. Он уже вовсю заглядывал в окно, прильнув к леденцовой пластине.

Собравшись с духом, Гретель привстала на цыпочки.

Бо́льшую часть кухни занимала огромная печь, сложенная из каменных блоков. Квадратный дымоход уходил в потолок. Железная дверь топки была такого размера, словно печь создавалась с единственной целью – запекать поросят по шесть штук за раз и жарить упитанных барашков. Вертикальные прорези в дверце пылали багряным. Впрочем, все это еще более-менее походило на обычный очаг, пусть и слишком большой для затерянной в лесу избушки. А вот перед дверью топки, сейчас закрытой, расположилась конструкция, которую едва ли увидишь на обычной кухне.

К жерлу печи вел длинный стол на четырех ножках, с двумя узкими рельсами на металлической столешнице. Под ним Гретель разглядела хитрый механизм из пружин, рычагов и здоровенных шестеренок. А на рельсах стояла квадратная клетка. Оборудованная железными колесиками, она, похоже, легко скользила по рельсам от ближнего края стола до конечной станции, то есть прямиком в печь. В клетке, обхватив колени, скрючился Нильс Дельбрук. Его била крупная дрожь.

В историях про ужасы Пряничного домика говорилось, что ведьма сажает детей на лопату, а потом отправляет в печь, как булки или горшки с похлебкой. Этот момент всегда вызывал у Гретель множество вопросов. Почему дети послушно сидели на лопате и не пытались убежать? Как пожилая женщина, пусть и ведьма, могла поднять такую тяжесть? Теперь же Гретель стало все понятно.

«То, что здесь творится, слишком сложно для простой страшилки, – подумала Гретель, скользя взглядом по замысловатому устройству. – Кто-то видел это, но не знал, как описать. И поэтому упростил».

Сама хозяйка Пряничного домика стояла полубоком к окну. Гретель не видела ее лица, лишь спутанную копну волос (кстати, не седых, а черных) и темное платье, вовсе не похожее на лохмотья. Одной рукой ведьма поглаживала между ушами здоровенного волка. Тот сидел у ее ног и скалился на Нильса. Другая ее рука лежала на цепи, которая свешивалась с потолка.

– Отправляйся в преисподнюю, мерзкое отродье.

С этими словами ведьма дернула цепь. Механизм заскрипел и пришел в движение. Дверца топки с грохотом поднялась, распахнувшись, как пылающая пасть демона. Клетка заскользила по рельсам. Нильс заорал, вцепился в закопченные прутья и начал трясти клетку. Впрочем, конструкцию сработали на совесть – ни стол, ни клетка даже не покачнулись. Гретель наблюдала за тем, как вращаются шестеренки под столом, как вагонетка с единственным пассажиром-смертником скользит по узким рельсам, и не могла поверить, что все это происходит на самом деле.

Клетка въехала в жерло крематория, и дверца с лязгом опустилась, отсекая языки пламени и предсмертные вопли Нильса Дельбрука. Гретель осела на землю. Ноги отказывались держать ее, а разум – воспринимать происходящее.

– Ладно, пожалуй, ты права, – сказал Гензель, опускаясь рядом с сестрой. – Нечего здесь больше делать. Тем более я, кажется, чувствую запах жареного мяса…

Действительно – над поляной уже расползался запах подгоревшего жарко́го. Чувствуя, что к горлу подступает тошнота, Гретель поднялась на ноги. Стоило ей сделать шаг в сторону леса, как среди деревьев полыхнули два желтых глаза. Послышался рык, и на поляну вышел крупный волк. Он наклонял голову, скалил клыки и угрожающе смотрел на замерших у окна детей.

– Он всего один, – проговорил Гензель. – Если мы побежим в разные стороны…

– Не лучшая идея. – Это было сказано спокойным, но не терпящим возражений тоном.

Гензель и Гретель повернулись на голос и увидели ведьму Пряничного домика.

Высокая, средних лет, она смотрела на гостей холодным пронизывающим взглядом. Густая копна волос, тонкие черты лица, ровные, словно проведенные под линейку брови – она не имела ничего общего с кошмарной старухой из страшилок, которые так любили пересказывать марбахцы. У ног ведьмы стоял второй волк.

* * *

– Ты – в клетку, – хозяйка дома указала на Гензеля.

Рядом с печью, у стены, располагалась клетка размером с небольшой шкаф, сваренная из толстых металлических прутьев. Ее дверь была распахнута.

Гензель, с опаской поглядывая на волков, попятился к вольеру, в котором, похоже, дети дожидались своей очереди отправиться в печь.

– А ты, – ведьма перевела взгляд на Гретель, – возьми эту цепь и застегни ее у себя на ноге.

Девочка даже не пошевелилась, парализованная ужасом.

– Ну, чего встала?! – Ведьма нахмурилась, и ее брови-черточки сошлись над переносицей.

– К-какую… цепь? – пролепетала Гретель. От печи шел нестерпимый жар, в комнате витал запах подгоревшего мяса, и она едва справлялась с рвотными позывами.

– Посмотри вниз, дура!

Гретель стояла у сооружения с рельсами, которые вели прямиком в печь. Посмотрев себе под ноги, она действительно увидела толстую и довольно длинную цепочку, тронутую ржавчиной. Один ее конец крепился к полу, а другой заканчивался расстегнутым кольцом кандалов.

– Застегни это у себя на лодыжке, – нетерпеливо произнесла ведьма, и, словно добавляя веса ее словам, волки разом зарычали.

Гретель присела на корточки и принялась возиться с кольцом. Руки дрожали, пальцы не слушались, и цепь раз за разом падала на пол.

– Чего ты там возишься? – Ведьма шагнула к Гретель, нависнув над ней всем своим немаленьким ростом. – Или хочешь, чтобы я тебе помогла?

Краем глаза Гретель заметила, что ее брат ощупывает замок, врезанный в дверь вольера. Из замочной скважины торчал большой кованый ключ. Ведьма стояла спиной к мальчику и не видела, чем он занимается.

– Я сейчас, – пробормотала Гретель, снова роняя кандалы. Что бы ни задумал Гензель, она решила выиграть для него немного времени. – Только не злитесь, я не нарочно…

Наконец кандалы защелкнулись с неожиданно громким и резким щелчком. От этого звука Гретель сделалось не по себе. Ведьма повернулась к вольеру – Гензель попятился, вжавшись в решетчатую стену, – и заперла замок.

– Значит, так, – сказала она, убирая ключ в карман. – Этой ночью у нас с вами много дел. Я, конечно, надеялась отдохнуть, но работа есть работа…

– А вы отдохните, – подал голос Гензель. – Продолжим после завтрака! А еще лучше – после ужина…

Гретель знала, что ее брат за словом в карман не лезет, но все же посмотрела на него так, словно он ни с того ни с сего запел церковный хорал.

– Мне придется сходить за дровами, – проигнорировав предложение Гензеля, ведьма кивнула на раскаленную заслонку, из прорезей в которой вырывались язычки пламени. – Последние запасы ушли на этого паршивца!.. А ты, моя дорогая, подготовишь печь. Надо убрать угли, почистить клетку и зольник. Вон там, – она указала на закуток между вольером и печью, – ведра, совок и кочерга.

Хозяйка Пряничного домика шагнула к свисавшей с потолка цепи и резко потянула за нее. Механизм снова пришел в движение, заслонка поднялась, и по рельсам, как поезд из самой преисподней, выкатилась клетка. Увидев ее, Гретель прижала ладонь ко рту и попятилась. Над раскалившейся докрасна конструкцией поднимался дым, комната наполнилась вонью сгоревшей плоти и костей. На дне клетки лежали почерневшие и обуглившиеся останки Нильса.

– Приступай к уборке, – приказала ведьма. – Если не сделаешь все как положено, мои мальчики отгрызут тебе руки и ноги. Придется складывать тебя в печь по кусочкам.

– Вы пережарили Нильса, – сказал Гензель. – Теперь его даже ваши волки жрать не станут.

– Ты у нас шутник, да? – поинтересовалась ведьма. – Хорошо, отправишься в печь первым.

Смерив Гензеля взглядом, который сделал бы честь сестре Агнес, она направилась к двери. Накинув у порога плащ и взяв посох, набалдашником которому служил светящийся леденец, хозяйка покинула Пряничный домик. Волки последовали за ней.

Гретель так и продолжала стоять, прижимая ладонь к губам, будто пыталась сдержать рвущийся наружу вопль. Она всей душой ненавидела Нильса и боялась его, но, глядя на кучку обугленных костей в клетке, не могла поверить, что все закончилось именно так. «Лучше бы он меня поймал тогда, в лесу… – подумала Гретель. – Что угодно лучше этого…»

– Так и будешь горевать над Дельбруком? – произнес Гензель. – Не знал, что вы с ним такие друзья!

Гретель посмотрела на брата, не понимая, что творится у него в голове. Гензель стоял у двери вольера, цепляясь за прутья, как пленник в историях про пиратов южных морей. При этом он выглядел возбужденным и готовым действовать, но никак не подавленным или сломленным.

– Тебе это кажется смешным? – спросила Гретель, указывая на останки Дельбрука.

– Нет. Но когда шутишь, становится не так страшно, – вполне серьезно сказал Гензель. – Попробуй, – может, и тебе поможет.

– Прости, не вижу здесь ничего забавного, – проговорила Гретель. – Нам надо было сразу убегать, как только увидели этот проклятый домик. А теперь нас поджарят заживо, как Нильса! А все потому, что ты…

– Что сделано, то сделано, – перебил ее Гензель. – Надо выбираться, пока ведьма не вернулась. А кто виноват, выясним позже.

– И как мы выберемся? Ты в клетке, а я на цепи!

– Пока ведьма не смотрела, я напихал в прорезь сливочных ирисок!

– В какую еще прорезь? – не поняла Гретель.

– В ту самую, куда входит язычок замка! Чтобы он не до конца заперся. Ну же, вспомни секретный погреб в трапезной!

Рядом по-прежнему дымились и смердели останки Нильса, но Гретель чуть ли не подпрыгнула на месте.

Это случилось год назад, на прошлый Праздник Урожая. Гензель, Гретель и еще несколько дежурных случайно узнали, где хранятся бутыли с вином для причастия. Разумеется, ведущая в погребок неприметная дверь всегда стояла под замком, если только внизу кто-то не находился. Подгадав момент, когда преподобный Дельбрук отправится за очередной бутылкой, Гензель напихал в прорезь на дверном косяке древесной смолы, так, чтобы замок не защелкнулся до конца.

Не то чтобы Гензелю и остальным очень хотелось попробовать вина. Скорее, это была маленькая месть монахиням и «святой шестерке», которые буквально загоняли дежурных. Заговорщики стащили из погреба четыре бутылки рислинга и распили их на Сыром Погосте. Гретель мало что запомнила из того вечера, разве только как ее тошнило в кусты. После этого она поклялась, что больше не прикоснется к алкоголю.

– Ты можешь открыть дверь? – спросила Гретель.

Мальчик подергал решетку.

– Нет. Замок все-таки защелкнулся, но, я надеюсь, не до конца. Надо чем-нибудь подцепить дверь!

Длина цепочки позволяла Гретель свободно перемещаться вдоль печи. Она схватила кочергу, железный совок и бросилась к вольеру. Несколько минут они с Гензелем дергали дверь, пытались отжать язычок замка, но все без толку. Трюк, который сработал в винном погребе, здесь дал осечку. Наконец Гензель и Гретель без сил опустились на пол.

– Слушай, тебе лучше заняться Дельбруком, – сказал Гензель.

От одной мысли об этом по телу Гретель прошла дрожь.

– Ты серьезно?

– Да. Не хочу смотреть, как волки будут отгрызать тебе руки и ноги.

Вспомнив угрозу ведьмы, Гретель поднялась с пола.

– Ладно, займусь, – вздохнула она. – А ты пока думай, как нам отсюда выбраться…

Водруженная на рельсы клетка за это время успела немного остыть. Гретель, которой предстояло собрать кости и сгоревшую плоть Нильса в два жестяных ведра, отодвинула щеколду и распахнула дверь.

– В жизни теперь не притронусь к мясу… – пробормотала девочка… и тут же прикусила язык. Скорее всего, ей уже не суждено притронуться ни к мясу, ни к хлебу, ни вообще к какой-то другой еде.

Пол клетки являл собой сплошной металлический поддон наподобие противня. На нем бесформенной кучей лежал обугленный скелет Нильса – грудная клетка, таз, кости рук и ног. Позвоночник частично рассыпался, и череп лежал отдельно. Гретель старалась не смотреть в его почерневшие глазницы.

Подставив ведро, девочка начала совком сгребать уголь и кости. Спекшиеся, затвердевшие куски мертвой плоти со стуком падали на дно. Перемещая по поддону нижнюю челюсть, Гретель заметила, что слева на ней не хватает нескольких зубов. Видимо, дантист успел вырвать корни, и теперь на их месте зияли черные дупла. От воспоминания, как под ее кулаком ломались зубы Нильса, Гретель ощутила очередной приступ дурноты.

И тут о поддон что-то звякнуло.

Гретель привстала на носочках и среди праха увидела потемневший от огня нож. Деревянные накладки рукояти сгорели, но плоский остов и обоюдоострое лезвие остались.

– Гензель, ты говорил, Нильс угрожал тебе ножом?

– Было дело, – отозвался мальчик.

– Вот этим? – Гретель повернулась к брату, продемонстрировав ему покрытое копотью лезвие.

– Ничего себе! Давай-ка его сюда!

Гензель схватил нож и принялся водить острием в зазоре между косяком и дверью. Не прошло и минуты, как в замке что-то щелкнуло, и клетка распахнулась.

– А ведь ириска помогла, – заметил Гензель, покидая вольер. – Без нее я бы и с ножом не отжал замок!

С кандалами так просто не получилось. Гензель провозился минут двадцать, пока железное кольцо не разомкнулось.

– Фух, – сказал он, поднимаясь с пола. – А я уж думал, придется тебе отрезать ногу!

Гензель явно испытывал облегчение. А вот Гретель, наоборот, как будто держала в руках пороховой бочонок с почти догоревшим фитилем.

– После шутить будем. – Она направилась к выходу. – Ведьма может вернуться в любую секунду!

Похоже, хозяйка полностью полагалась на клетку и кандалы – входная дверь была не заперта. Покидая задымленную, провонявшую сгоревшей плотью кухню, Гретель почти не сомневалась, что увидит на пороге силуэт ведьмы или ее ручных волков. Но нет – двор был пуст. Чистый холодный воздух обжег легкие, и на мгновение Гретель показалось, что она вот-вот потеряет сознание.

– Идем, идем, – сказал Гензель, уводя сестру в сторону леса. – Погостили – и хватит!

Сейчас ночной лес с его опасностями казался Гретель совсем не страшным, да что там – почти родным! Пробираясь через бурелом, она то и дело оглядывалась и продолжала оглядываться, даже когда отблеск леденцовых окошек давно поглотила ночь.

* * *

Опасаясь, что ведьма пустит по их следу волков или сама бросится в погоню, Гензель и Гретель шли всю ночь без передышки. Серые, похожие на скомканную мешковину тучи затянули небосвод, и находить дорогу приходилось почти на ощупь. «Надо было прихватить один из этих леденцов, которые у ведьмы вместо керосинок», – ворчал Гензель. Гретель возражала, что лучше не прикасаться к разным заколдованным штукам, да и вообще не факт, что за пределами Пряничного домика леденцы сохраняли свою волшебную силу.

Наконец на смену чернильному мраку ночи пришли мглистые сумерки. Над оврагами и лощинами поднялся туман, и наступил холодный, неприветливый рассвет. Гретель уже не чувствовала ног, когда на пути начали встречаться приметные деревья, ручьи и овраги. Местность все еще оставалась незнакомой, но уже не казалась такой чужой и враждебной, как прежде.

– Сломанная сосна, вон там! – воскликнула Гретель, резко останавливаясь. – Я ее знаю! Точно!

Сухое, расколотое наискось дерево торчало из туманной дымки, как ржавая игла из тончайшей шелковой ткани.

– Я тоже! – обрадовался Гензель. – За ней будут заросли ежевики. Помнишь, как-то мы набрали целую гору ягод, так что мама три дня варила варенье?! Это здесь было!

Еще несколько часов назад Гретель не сомневалась, что окончит жизнь в крематории, созданном безумной лесной ведьмой. И вот, пожалуйста! – они с Гензелем шли по знакомым местам, где ничего не стоило встретить дровосека, охотника или грибника.

Покинув лес, дети увидели вырубку, а за ней – крыши домов и мастерских. Вдалеке из тумана выглядывали башня городской ратуши и колокольня собора Святого Генриха – самые высокие здания Марбаха. Гензель обернулся и, сделав в сторону деревьев неприличный жест, прокричал:

– Аллилуйя! Ведьма, можешь подавиться! И твои плешивые волки могут выкусить!

– Радуйся, что ее плешивые волки не взяли наш след, – сказала Гретель. – А то бы ты сейчас по-другому орал. Идем уже!

Брат и сестра пересекли утыканную пнями вырубку, миновали чьи-то чахлые грядки и вышли на Смолокурную улицу. Обычно в такую рань окраины только просыпались, но, подходя к собственному дому, Гензель и Гретель узрели настоящее столпотворение. Разбившись на кучки и большие группы, соседи переговаривались, шумно спорили и пока что не замечали пропавших накануне детей. Мужчины выглядели так, словно не спали всю ночь, у многих при себе имелись ружья. Женщины разносили кружки с чем-то горячим.

– Думаешь, это все из-за нас? – спросил Гензель.

– Как же, – отмахнулась Гретель. – Не забывай, Нильс тоже пропал. Могу спорить, бригады всю ночь прочесывали заросли.

– А толку? – проворчал Гензель. – Могли бы спокойно спать…

Каждый раз, когда в Марбахе исчезал очередной ребенок, происходило одно и то же. Полиция, обеспокоенные граждане и, конечно же, убитые горем родители разворачивали активные поиски. Добровольцы растягивались цепочкой и обыскивали окрестности Либкухенвальда, пугая волков и лисиц. Гретель помнила только два случая, когда это принесло хоть какой-то результат. В прошлом году пропавшего ребенка нашли растерзанным возле медвежьей берлоги. А пару месяцев назад исчез молодой парень, у которого, по слухам, имелись карточные долги. Оказалось, он отправился в Либкухенвальд, чтобы свести счеты с жизнью при помощи крепкой веревки и куска мыла. Во всех остальных случаях дети исчезали бесследно, и теперь Гретель знала почему. Искать следовало в Пряничном домике, который, кстати, располагался не так уж далеко от города. Гензель и Гретель проделали путь от избушки до окраин Марбаха за полночи. Впрочем, ведьма наверняка спрятала свое обиталище при помощи чар…

– Сейчас подойдут новые добровольцы, – говорил мужчина в костюме охотника, под ногами которого вертелся пес. – Надо расширить зону поиска, может, даже заглянуть на тот берег Зальц-Ахена.

– Толку искать на том берегу? – отвечал ему другой охотник, потягивая горячее вино из глиняной кружки. – С чего бы сын преподобного туда сунулся? Там же ничего интересного нет, кроме кукурузных и тыквенных полей. Я слышал, Нильса вроде бы видели возле кладбища, на этой стороне.

– Ты недооцениваешь мальчишек! Они куда угодно заберутся.

«Не там вы ищете», – думала Гретель, глядя по сторонам. Но как она могла сказать это вслух?

Побывав в треклятой избушке, она поняла, что городские легенды не обманывали. Если отбросить мелкие детали – возраст ведьмы, наличие дрессированных волков, устройство печи, становилось очевидным, что кое-кто побывал в Пряничном домике и сумел уйти живым. Так почему же люди напрямую не говорили о ведьме, не выступали на городских собраниях с требованием предать ее справедливому суду? В конце концов, почему никто не писал доносов в Святую инквизицию?! Ответ был прост. Свидетели держали язык за зубами по той же причине, по которой собирались молчать Гензель и Гретель Блок.

Еще когда над Либкухенвальдом забрезжил рассвет и стало ясно, что побег удался, брат и сестра нашли в себе силы обсудить ситуацию. Поговорив, они решили, что не хотят прослыть городскими сумасшедшими, а значит, о ведьме Пряничного домика лучше никому не рассказывать. Кто станет слушать детей лесоруба с их фантазиями, в точности повторяющими городскую сплетню?.. Тем более следовало помалкивать о сожженном заживо Нильсе. Чего доброго, их самих обвинят в убийстве пасторского сыночка!

Глядя по сторонам, Гретель понимала, что многие добровольцы встали с утра пораньше только ради Дельбрука-младшего. А возле дома Блоков народ толпился лишь потому, что Гензель и Гретель – так уж совпало! – пропали в тот же день, что и Нильс – будущий инквизитор и вообще важная птица.

– Помнишь, как мы должны говорить? – зашептала Гретель, наклонившись к брату.

– Помню, – отмахнулся тот. – Можешь не повторять!

Зная, что Гензель мог начать развивать историю, на ходу добавляя ненужные детали, Гретель произнесла:

– После уборки на кладбище я решила пойти домой через лес. Там мы с тобой и встретились. Нильса, Курта и Йозефа никто из нас не видел! Ясно? Мы с тобой решили поискать грибов на ужин и зашли слишком глубоко в чащу. Стемнело, мы заблудились и смогли отыскать дорогу только на рассвете. И не нужно никаких подробностей! Чем проще история, тем лучше!

– Ясно, ясно, – отозвался Гензель. – Вот только что будет, если Курт и Йозеф скажут, как все было на самом деле? Они же небось уже дома.

– Если потерялся только Нильс, а они вернулись, то будут обо всем помалкивать, – сказала Гретель. – Зачем им лишние проблемы? А если ведьма отправила их в печь вперед Нильса, тогда…

– …они тоже будут помалкивать, – с довольным видом подхватил Гензель, – но уже наверняка!

– И про «святую шестерку» не вздумай ляпнуть! Мы их не видели!

– Не, ну я же не идиот! – обиделся Гензель. – Понимаю, что к чему!

Благодаря своему положению в городе и связям эти веселые фрау оставались неприкосновенными. Гретель вспомнила недавний разговор с Ирмой и сестрами Шепард. Подумать только, они хотели избежать церковной работы, добыв компромат на «святую шестерку»! Сейчас Гретель понимала: это были рассуждения, достойные несмышленого ребенка. Она лишь надеялась, что у «святой шестерки» хватит ума сделать вид, будто они друг друга не видели.

Благодаря пикельхельмам, высоким и лакированным, Гретель издали разглядела двух полицейских. Один, тот, что постарше, самозабвенно подкручивал усы, такие же острые, как стальная пика на его шлеме; другой просто стоял со скучающим видом, засунув руки в карманы серо-зеленого мундира. Подойдя чуть ближе, Гретель увидела отца в окружении друзей-дровосеков. Он выглядел помятым, как будто уснул в одежде; его борода топорщилась, а между бровями залегла глубокая морщина.

– Смотри, преподобный тоже здесь, – шепнул Гензель.

Действительно, пастор Дельбрук в кои-то веки почтил визитом рабочие окраины Марбаха. Его пальцы нервно перебирали четки, мешки под глазами налились, став фиолетово-черными.

Рядом с главными действующими лицами бесцельно слонялись соседи Блоков – Шепарды и Майеры – и еще несколько человек, которых Гретель толком не знала.

Первым Гензеля и Гретель заметил Бруно Шепард, отец Клары и Мари. Он вылупился на детей так, словно те восстали из гроба, чтобы станцевать джигу на собственных поминках.

– Вот же они! – выкрикнул герр Шепард, указывая пальцем на брата с сестрой, и уже через мгновение вся толпа обступила их тесным кольцом. Отец тут же сгреб Гензеля и Гретель в охапку и крепко прижал к мощной груди.

– Вернулись! Вернулись! – повторял он снова и снова.

Очутившись в сильных объятиях отца, Гретель наконец почувствовала себя в безопасности. Она уже не пыталась сдерживать рыдания – вместе со слезами ее покидал страх, отчаяние, весь пережитый накануне ужас.

– Что произошло, где вы были? – спросил Томас Блок, размыкая наконец объятия.

– Да! – дружным хором подхватили соседи. – Где вы были?! Где вас носило?!

Гретель подумала, что по их с Гензелем внешнему виду – одежда в грязи, в волосах торчат листья – и так ясно, что они провели ночь в лесу. Но поскольку все ждали объяснений, сказала:

– Мы пошли за грибами и потерялись.

– Пришлось переночевать в лесу, – добавил Гензель, делая честные глаза. – Как же было холодно, вы не представляете!

– А мама где? – спросила Гретель. – Дома?

– Марта Блок задержана по подозрению в вашем убийстве, – произнес один из полицейских, плечом раздвигая толпу. На его лице, украшенном усами-пиками, застыло такое выражение, словно появление Гензеля и Гретель нарушило все планы доблестной марбахской полиции.

Вот так новости! Гретель кинула быстрый взгляд на брата – их отрепетированный рассказ теперь нуждался в доработке. Вероятно, кладбищенский сторож не поленился и пошел-таки в полицию.

«Не стоило называть ему свое имя!» – обругала себя Гретель. И с опаской уточнила:

– Но раз мы живы, маму отпустят домой?

– Это вряд ли, – произнес полицейский, недовольно поглядывая из-под козырька пикельхейма. – У нас есть свидетель. Он утверждает, что мать привязала вас, Гретель Блок, к надгробию, после чего избила скалкой для теста.

– На орудии преступления, кстати, есть следы крови, – вступил в разговор второй страж порядка.

Гретель хотела крикнуть: «И зачем нужно говорить все это при соседях и друзьях?» – но, разумеется, промолчала.

– И хотя Марта Блок не убийца, – продолжил усатый полицейский, как показалось Гретель, с ноткой сожаления в голосе, – это не значит, что дело закрыто. Она может быть опасна для окружающих! Поэтому вы должны проехать в участок и дать показания.

– Погодите! – воскликнул преподобный Дельбрук. Кажется, ему потребовалось все терпение, чтобы дождаться своей очереди. – Вы не видели Нильса?

– А что, он тоже потерялся? – притворно удивился Гензель.

– Да! Он пропал вчера, одновременно с вами!

Гретель стало жалко пастора. Она терпеть не могла Нильса и могла рассказать о нем такое, от чего у всех присутствующих зашевелились бы волосы на голове, и все же не хотела лишать преподобного последней надежды.

– Нет, – соврал за двоих Гензель. – Мы его не видели.

Дельбрук застонал и слишком сильно дернул четки. Нить лопнула, каменные бусины с негромким стуком раскатились по засохшей грязи. Потом взгляд преподобного потух, что за одну секунду сделало его старше лет на десять. Больше ничего не сказав, он просто отошел в сторону.

Гретель понимала: теперь до поздней ночи все будут искать Нильса, но, как и в случае с другими пропавшими детьми, останутся ни с чем. Если бы она знала, что Дельбрук-младший жив и находится в плену у ведьмы, она бы выложила все как есть. И пусть бы ее сочли фантазеркой или ненормальной – плевать! Но Гретель собственноручно убирала то, что осталось от Нильса, в мусорное ведро.

«Что-то хорошее он все-таки сделал, – подумала девочка. – Оставил нам с Гензелем свой нож…»

– Дети замерзли и устали, – сказал Томас Блок, обращаясь к усатому полицейскому. – Можно будет уладить формальности в другой раз?

– Это вам не какие-то формальности! – скривился тот. – Дети пропадают! А вы предлагаете отложить расследование на потом?

– Подумаешь, я, между прочим, тоже замерз и устал, – буркнул второй полицейский. – За грибами они пошли, видите ли. А нам – бегай по лесу, ищи!

– Поедем в полицейский участок, – произнес Томас Блок, обращаясь к детям. – Разберемся с этим поскорее. Только для начала вам надо умыться и переодеться!

– Хорошо, но Бейтлер будет вас сопровождать. – Полицейский-усач кивнул в сторону молодого напарника.

– Зачем? – удивился Томас.

– Поскольку подозреваемая – ваша жена, – ехидно оскалился служитель правопорядка, – есть риск, что вы попытаетесь убедить детей дать ложные показания!

По реакции отца Гретель поняла, что ничего подобного он делать не собирался. Похоже, Томас Блок понимал, что в этот раз Марта зашла слишком далеко, и не хотел рисковать жизнью собственных детей.

«А раз так, я могу рассказать все как есть, – решила Гретель. – И пусть в полиции решают, что делать с мамой».

Блоки в сопровождении молодого полицейского зашли в дом. Грязная, замерзшая и голодная, покрытая ушибами и царапинами, Гретель хотела одного – чтобы ее оставили в покое. Вот бы рухнуть на кровать, с головой накрыться одеялом и уснуть. Только бы не отвечать на вопросы о том, что случилось на кладбище и в лесу. Не сегодня, не сейчас! Но, как объяснил их отцу полицейский, следствие ждать не могло.

Пика на шлеме Бейтлера едва не царапала потолок. Сняв пикельхейм и без интереса оглядев нехитрое убранство «каминного зала», он уселся в единственное кресло. Томас принялся греть воду, а Гензель и Гретель пошли в свою спальню за чистыми вещами.

Через некоторое время брат и сестра были готовы ехать в полицейский участок. Гретель так намерзлась, что вытащила из сундука самые теплые вещи – шерстяные чулки, которые надевала только в лютые морозы, длинное вязаное платье и меховые ботинки.

До этого момента Гензелю и Гретель – простым детям с окраины – не приходилось ездить в автомобиле. А здесь – не просто какая-нибудь машина, а полицейская! Гензель был в полном восторге от происходящего, а вот Гретель, представляя встречу с врачами и следователями, не могла ни расслабиться, ни насладиться поездкой.

По дороге Бейтлер рассказал, что их ждет в участке: пока Гензель будет говорить со следователем, Гретель предстояло пройти медицинское обследование.

– Что, малявка, страшно? – спрашивал полицейский, вращая баранку служебной машины. – Не бойся. Наш доктор посмотрит на синяки и ссадины, и все.

До полицейского участка доехали за считаные минуты. Гретель не успела опомниться, как, в одном лишь нижнем белье, уже сидела в кабинете врача. Доктор – пожилой мужчина с аккуратной седой бородкой и моноклем на серебряной цепочке – добрался до шишки на ее затылке.

– Так-так… Ты говоришь, удар был нанесен… скалкой?

Он притронулся к месту удара, и девочка дернулась.

– Да. Мама принесла ее в мешке, вместе с вениками и совками…

Доктор повернулся к юной ассистентке и произнес:

– Запишите: ушибленная рана на затылке, семь сантиметров. По словам потерпевшей, нанесена тупым предметом, а именно скалкой. Далее… гематома на предплечье, пять сантиметров. Многочисленные кровоподтеки и ссадины на руках…

Доктор еще несколько минут осматривал и ощупывал Гретель.

– Так больно? Нет? А если вот так нажать? – спрашивал он, трогая синяки и шишки.

Мельком увидев исписанный лист на столе его помощницы, девочка подумала, что за такое ее маму точно упекут в тюрьму. Гретель долго боролась со смешанными чувствами, но в конце концов не выдержала:

– Не все, что вы увидели, из-за мамы. Исцарапалась я уже в лесу. Мы же заблудились с Гензелем и долго ходили в темноте…

– Может, и так, – пожал плечами доктор. – Но только одной травмы головы достаточно, чтобы квалифицировать вред, причиненный здоровью, как «средней тяжести»… Тем более что ты теряла сознание.

Не отрываясь от изучения ушибленных коленок пациентки, он продолжил:

– Да. Так и запишите!.. «Таким образом, мы можем говорить, что здоровью потерпевшей был нанесен вред средней тяжести. Гретель Блок рекомендуется постельный режим в течение одного месяца и местное лечение».

Наконец доктор разрешил девочке одеться и проводил ее к следователю. В маленьком прокуренном кабинете стояли письменный стол, заваленный бумагами, пара стульев и стеллаж, забитый папками. На стене висела доска, и к ней канцелярскими кнопками были пришпилены фотоснимки. Увидев, что на большинстве запечатлены полуразложившиеся трупы, черепа и части человеческих тел, девочка с содроганием отвела взгляд. За столом сидел молодой следователь в гражданском.

Отдав ему заключение, доктор сказал, что Гретель надо поскорее отпустить домой:

– У нее сотрясение мозга. Ни о каких допросах не может быть и речи!

Услышав это, Гретель мысленно поблагодарила доброго доктора. Теперь она могла с чистой совестью сослаться на плохое самочувствие и попроситься домой. Сказать по правде, Гретель и сама не понимала, как себя чувствует, хорошо или плохо. Она не спала больше суток, и теперь все казалось ей каким-то нереальным…

– Ответишь на несколько вопросов? – Следователь был аккуратно пострижен и гладко выбрит, однако его белая рубашка уже измялась, а в пепельнице возвышалась гора окурков. Гретель решила, что из-за исчезновения сразу троих детей он работал всю ночь.

– Это же недолго? – спросила Гретель. – Меня немного тошнит…

Последнее не было враньем – ее начало подташнивать еще во время осмотра. Да и реальность все больше напоминала странноватый спектакль, где реплики персонажей лишены смысла, а эпизоды плохо стыкуются один с другим. Гретель не знала, что именно тому виной – недосып и голод или же удары, которые в последнее время сыпались на ее бедную голову словно из рога изобилия.

– Конечно, – кивнул следователь. – Буквально пара-тройка простых вопросов. Марта Блок действительно истязала тебя на бабушкиной могиле?

Отпираться не имело смысла, и Гретель утвердительно кивнула.

– Она пыталась причинить тебе вред и раньше?

– Ну… – протянула Гретель, не зная, как лучше ответить.

Но следователь ей помог:

– Незадолго до этого фрау Блок пыталась утопить тебя в ванной, правильно?

Гретель не знала, кто доложил полиции об этом происшествии – отец или брат, но раз уж правда открылась, она вновь кивнула.

– И последний вопрос. В лесу вы с братом не встречали Нильса Дельбрука? Или, может, ты видела его незадолго до этого, на опушке?

– Нет, не видела, – произнесла Гретель. И после секундной паузы добавила: – Надеюсь, он найдется, – раньше мы с ним дружили.

– Мы все на это надеемся. – Следователь что-то записал в блокноте и откинулся на спинку стула. – В общем-то, это все. Можешь идти. Бейтлер сопроводит вашу семью обратно.

Это значило, что домой они снова поедут на машине. Гретель встала и направилась к двери. Так уж вышло, что, даже ничего не сказав, она все равно обвинила мать. Чем это закончится для семьи Блок?..

Уже взявшись за ручку двери, Гретель замешкалась.

– Мама просто болеет, – сказала она, повернувшись к следователю. – Не надо сажать ее в тюрьму. Дома ей будет лучше.

– А вам? – Детектив вопросительно вскинул бровь. – Вам с братом будет лучше?

Гретель пожала плечами и, не зная, что еще сказать, вышла из кабинета.

По пути домой Бейтлер по просьбе Томаса остановил машину возле аптеки «Хофманн и сыновья». Отец зашел в аптеку и вернулся с небольшим бумажным пакетом. Герр Хофманн проводил его до порога и помахал Гретель. Та улыбнулась и помахала в ответ.

Дома отец заставил Гретель выпить прописанное доктором лекарство, после чего занялся обедом. В обычные дни семья Блок не позволяла себе излишеств, но сейчас на столе возникли соленые грибы и вяленое мясо, которое прежде доставали из погреба только по праздникам. Гензель набросился на еду, а вот Гретель ела через силу – ее по-прежнему тошнило.

Отказавшись от чая, девочка отправились в спальню. Едва нырнув под одеяло, она тут же провалилась в глубокий сон.

Интерлюдия пятая

1920 год от Рождества Христова, январь

Оперный театр Риттердорфа

– Конрад, это просто невероятно! – Когда они подходили к оперному театру, Гретель едва не подпрыгивала от восхищения, а стоило им войти в зрительный зал, так просто не смогла сдержать эмоций: – Здесь так красиво! Потрясающе!

Если Конрад хотел произвести на нее впечатление, ему это определенно удалось. Он выглядел польщенным, но в то же время искренняя и бурная реакция Гретель немного его смущала. То и дело он говорил: «Гретель, чуть потише», «Не надо вертеть головой, здесь так не принято», «Не смотри так на эту фрау. Да, это бриллианты, но все же!» Бо́льшую часть этих комментариев Гретель пропускала мимо ушей и уже в следующую секунду снова радовалась увиденному, как ребенок.

Днем Конрад принес два билета и торжественно сообщил, что ему досталась контрамарка на «Фауста» Гуно. Он собирался туда по работе – «Королевские ведомости» отправили его написать рецензию на премьерный спектакль, к счастью для Гретель, предоставив возможность посетить мероприятие не в одиночку. По такому случаю Конрад презентовал своей спутнице «дамский театральный набор» – перчатки, веер из страусиных перьев и даже маленький перламутровый бинокль. Благодаря этому девушка чувствовала себя почти ровней остальным дамам, щеголявшим жемчугами, золотом и парчой.

Усевшись в обитое красным бархатом кресло, Гретель в сотый раз поблагодарила Конрада за приглашение.

– Милая фройляйн, хватит рассыпаться в благодарностях. Не оставлю же я тебя коротать вечер в одиночестве! Тем более что я хочу, чтобы ты немного развеялась. Возможно, это поможет нам в работе над книгой.

Радуясь возможности пойти в театр, Гретель на время забыла, что находится здесь по одной-единственной причине: Конрад Ленц ждет от нее портрет, а еще лучше – имя марбахского убийцы. К сожалению, пока сеансы с доктором Фонбергом не принесли ощутимого результата.

Гретель действительно старалась, но иногда змей-искуситель нашептывал ей: «Тяни время! Так ты дольше сможешь находиться рядом с Конрадом!» Но сегодня герр Ленц прямым текстом заявил, что сеансы скоро подойдут к концу и, если она хочет, чтобы книга была издана, надо поторопиться. Вспомнив этот разговор, Гретель вернулась к реальности и на минуту даже прекратила крутить головой направо и налево.

Конрад приобрел театральную программку и, пока Гретель разглядывала богато оформленный зал, углубился в чтение.

– Что пишут? – поинтересовалась Гретель.

– Самое главное, что меня здесь интересует, – это имена. – Конрад выразительно потряс программкой. – Никому не нравится, когда журналисты путают солиста с балетмейстером. А так здесь лишь краткое содержание.

– Дай взглянуть. – Гретель взяла программку у Конрада и пробежала глазами сюжет оперы. Она впервые была на подобном мероприятии и боялась, что ничего не поймет. История заинтриговала девушку – здесь присутствовали и Сатана, и любовь, и безумие. Если бы не обстоятельства, при которых Конрад получил билеты на «Фауста», Гретель могла бы подумать, что он выбрал эту оперу специально.

Прозвучали три коротких звонка, и зал погрузился во мрак. Сцена все еще была закрыта, и единственным источником света оставалась оркестровая яма. Несмотря на царящую вокруг тьму, Конрад достал блокнот и приготовился что-то записывать.

Оркестр заиграл чарующую мелодию, занавес поднялся, и на сцене появился главный герой. Фауст призывал Сатану, и его зов был услышан – к нему явился Мефистофель. Он предложил разные блага, но упрямому доктору требовалась лишь вечная молодость. Если Фауст подпишет договор, то до самой смерти Мефистофель будет ему помогать.

– Хорошие у него условия, однако! – не выдержала Гретель, повернувшись к Конраду. – Чего он вообще сомневается?..

– Потому что он понимает, что от дьявола ничего хорошего ждать нельзя. Все равно обманет.

– Зачем ему обманывать? Им тоже нужны души в аду! На одних праведниках далеко не уедешь.

– Не знаю, Гретель, давай смотреть, – не отрывая глаз от сцены, Конрад что-то записывал, всем своим видом показывая, что занят. Гретель подняла к глазам бинокль и продолжила следить за сюжетом.

Мефистофель запел куплеты («Они бы точно понравились регенту Пеймону!» – обрадовалась про себя Гретель), и вот он уже сходится в схватке с Валентином, братом прекрасной Маргариты. Дьявол очерчивает вокруг себя круг, но солдаты поднимают крестообразные рукоятки мечей, и Мефистофель теряет свою силу.

Не ожидая такого поворота, Гретель расхохоталась.

– Ты что? – шикнул на нее Конрад.

– Ну, ты сам это видел?.. – давясь от смеха, спросила девушка. – Это ж надо было такую глупость сочинить! Им бы там всем конец пришел, если б Мефистофель захотел. Кресты их спасли!.. Вот умора!..

Пожилая дама, занимавшая впередистоящее кресло, повернулась и строго посмотрела на Гретель:

– Тише, фройляйн!

– Да-да, простите, пожалуйста… – Чтобы немного успокоиться, Гретель несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула.

Тем временем чары Мефистофеля подействовали на Маргариту, и она влюбляется в Фауста. Девушка принимает его ухаживания, но, получив желаемое, доктор оставляет ее.

– То есть он, очарованный невинностью и красотой Маргариты, просто решил ее бросить?.. – уточнила Гретель, повернувшись к своему спутнику. – Он ведь душу, считай, из-за нее продавал.

– Фауст сейчас во власти Сатаны, – нетерпеливо пояснил Конрад.

– И? Зачем ее сразу бросать? Смысл?

Конрад вздохнул, на секунду перестав конспектировать происходящее на сцене, и встретился с Гретель глазами:

– Все претензии к Гёте.

Понимая, что отвлекает Конрада от работы, Гретель промолчала, но снова не сдержалась, когда Валентин проклял свою сестру Маргариту:

– Да что они все, сговорились, что ли?! Он сам от Бога только что отрекся, а Маргарита в чем виновата?!

– Автор пытается донести мысль, что ни при каких обстоятельствах нельзя вступать в сделку с Сатаной и поддаваться его искушениям, – терпеливо объяснил Конрад.

Остаток представления Гретель досмотрела молча. Она безумно сочувствовала ни в чем не повинной Маргарите, которая пыталась покаяться, но в итоге убила своего ребенка и была осуждена. В финальной сцене, увидев дьявола, героиня прочла молитву и умерла. Так ее душа обрела спасение. Финальный хор ангелов отзвучал, и зал взорвался аплодисментами.

Гретель тоже аплодировала, опера пришлась ей по душе, несмотря на то что к сюжету у нее имелось множество претензий.

– Жалко, что Маргарита не попала в ад! – сказала Гретель, перекрикивая шум аплодисментов.

– Как это понимать? – удивился Конрад.

– Она бы убедилась, что Мефистофель не желал ей зла! И вообще, ей бы там очень понравилось! Но… не попробуешь – не узнаешь!

* * *

Рассказывая на прошлой встрече о черных мессах в Церкви Сатаны, Гретель вскользь упомянула, что пела в хоре. Как ни странно, доктор Фонберг решил посвятить этой теме сегодняшний сеанс. Его интересовало все: начиная с репертуара и заканчивая порядком репетиции.

– …И чем же вам не нравился ваш регент? – поинтересовался доктор после рассказа Гретель о том, как сильно ее наказали за единственный прогул.

– Он слишком жесткий и требовательный. Всегда любил повторять: «Не я руковожу вами, а сам дьявол управляет службой!..» А потом орал как сумасшедший!

– Возможно, он просто хотел, чтобы вы лучше пели?

Девушка усмехнулась – в ее голове тут же всплыла сцена первого знакомства с Пеймоном. В тот день ее псевдосемья приказала им с Гензелем идти на прослушивание в хор. Человеческих детей брали охотно, даже если они не имели голоса и слуха, – видимо, потому, что ими было проще командовать.

Зайдя в репетиционное помещение, на месте регента дети увидели великолепно одетого мужчину с короной на голове. В принципе, это могло выглядеть вполне нормально, если бы при этом он не сидел на одногорбом верблюде. Вокруг регента расположилась группа адских духов с различными музыкальными инструментами: от арфы до мандолины, а чуть дальше на стульях сидели певчие – взрослые рогатые бесы и человеческие дети.

– Здравствуйте, мы хотели бы прослушаться в хор, – сказала Гретель, но в ответ услышала нечто невнятное. Она посмотрела на брата, который, судя по всему, тоже не понял ни слова. К счастью, им на помощь пришел Нильс Дельбрук – он махнул Гензелю и Гретель, показывая, чтобы они садились рядом.

– Что он сказал?.. – шепотом спросила Гретель, присаживаясь на лавку к Нильсу. – Что-то я вообще его не поняла…

– Обычное дело, – пожал плечами Дельбрук-младший. – Сначала никто его не понимает, но со временем это меняется. Он сказал вам остаться на репетицию.

– А-а… Ну, хорошо.

Как и обещал их приятель, спустя несколько репетиций речь Пеймона действительно стала казаться более или менее внятной. Обычно все сводилось к ругани за плохое пение. Когда же регент был максимально недоволен, то, даже ничего не объясняя, просто опускал голову, закрывал глаза рукой и сидел так несколько минут. Видимо, он считал, что всем от этого должно стать очень стыдно, ведь они срывали репетицию. Впрочем, опытные хористы обычно не впечатлялись этим театром одного актера.

– Дьявольский хор – это не всегда про чистое пение, – объяснила Гретель доктору Фонбергу. – В отличие от обычного церковного пения, которое не должно отвлекать прихожанина от молитвы, здесь приветствуются разные эксперименты. Порою требовалось, чтобы музыка звучала столь мощно и грандиозно, что нам надо было кричать во все горло, лишь бы продемонстрировать весь размах. А иногда Пеймон приносил произведения, которые казались совершенно фальшивыми.

– Значит, можно было петь как попало? – спросил Фонберг, улыбаясь.

– Как бы не так! Если мы пытались петь мимо нот, Пеймон просто бесился! Ведь он прекрасно знал, как это должно звучать, и мог отличить правильную фальшь от неправильной!

– Но я так понимаю, что смысл вашего хора был в том же, что и церковного? Славить Бога… то есть дьявола?

– В общем-то да, – подтвердила Гретель. – Но просто хорошо спеть и попасть во все ноты – этого Пеймону было недостаточно. Он говорил, что через наше пение прихожане Церкви Сатаны должны чувствовать самого Хозяина преисподней! Ведь пение – это своего рода молитва.

– Вот как… – пробормотал Фонберг.

– Да, – покачала головой Гретель. – Поэтому на «Filii Diaboli» лежала особо важная миссия.

– Филии… что?

– «Filii Diaboli», в переводе – «Дети дьявола». Так назывался наш хор.

Фонберг тяжело вздохнул. Гретель заметила, что каждый раз, когда она рассказывала о дьявольском укладе жизни, доктор с трудом себя сдерживал.

– Позвольте задать вам вопрос? – осторожно попросила Гретель.

– Да, пожалуйста, – кивнул доктор.

– Вы, наверно, очень верующий? Каждый раз, когда я говорю что-то о дьяволе, бесах, вам это не нравится…

– Я не думаю, что нам стоит обсуждать вопрос веры, мы же не на исповеди. И дело не в том, нравится мне это или нет. А в том, откуда вообще в вашей голове взялись эти образы…

«Опять он за свое!» – подумала Гретель.

– А что, если я не просто беру это из своей головы, – с нажимом спросила она, – а рассказываю то, что было на самом деле?

Доктор помолчал, видимо собираясь с мыслями, а потом произнес:

– Что ж… Продолжим. Как строилась ваша типичная репетиция?

– Как правило, мы собирались раз в неделю, ночью, в дьявольский час. То есть в три часа тридцать три минуты…

– Почему именно во столько?

– Ну это же половина от числа шестьсот шестьдесят шесть, – пояснила Гретель. – Репетиция начиналась с распевки, затем мы пели дьявольскую мессу, затем наступало время завтрака, и после него снова была репетиция. В общем, можно сказать, что на это уходила вся ночь и день. Службы в Церкви Сатаны привязаны не к определенному дню, а к разным праздникам.

– Таким, как Праздник Урожая грешных душ? – устало предположил Фонберг.

– Да-да-да, – кивнула пациентка. – Чаще всего мы пели под аккомпанемент ансамбля, но порою под один орган. Тогда сам Пеймон, спустившись с верблюда, садился за инструмент. Знаете, как про него говорили? Мастер дьявольских пассажей!

– С верблюда… – застонал Фонберг, и Гретель сообразила, что, погрузившись в воспоминания о первой репетиции у Пеймона, совсем забыла подробнее рассказать доктору о верблюде.

– Да, это же отдельная история! Хоть Пеймон и представал перед хором в облике человека, это была лишь видимость…

– Стоп, – сказал Фонберг и через секунду добавил чуть мягче: – Это не важно, как он выглядел. В общем, я все понял. Предлагаю на сегодня закончить.

– Ну… ладно. – Гретель пожала плечами и поднялась с кресла.

Доктор продолжал что-то записывать и, когда девушка покинула кабинет, даже не поднял на нее взгляд.

Глава шестая

1909 год от Рождества Христова, 4 ноября

Гретель разбудило холодное осеннее солнце, бьющее в щель между занавесками. Она повернула голову и посмотрела на соседнюю кровать. Одеяло скомкано, подушка почти сползла на пол – Гензель уже поднялся и, как обычно, оставил постель незаправленной.

Интересно, который час?.. Судя по тому, под каким углом солнечные лучи проникали в комнату, сейчас утро. А значит, Гретель проспала почти сутки. «Постельный режим, все как доктор прописал», – подумала она, выползая из-под стеганого одеяла.

Тело казалось непослушным, суставы утратили гибкость, а позвоночник хрустел, как у пожилой фрау, но в остальном Гретель чувствовала себя не так уж плохо. По крайней мере, в голове прояснилось, и желудок уже не пытался избавиться от ужина.

Натянув платье и обувшись, девочка вышла в общую комнату. В очаге пылал огонь, над медной кастрюлей с деревянной ложкой в руке склонился Гензель. По «каминному залу» расползался аппетитный запах.

– Ого, – сказала Гретель. – Глаза меня не обманывают, и ты действительно готовишь?

Гензель столь увлекся процессом, что даже не заметил приближения сестры. Он дернулся, и на камнях очага зашипели капли густого варева.

– Зачем же так подкрадываться?! – Гензель с упреком посмотрел на сестру. – А я как раз собирался позвать тебя на завтрак!

– Вот так повезло… – Усаживаясь за стол, Гретель почувствовала, что не на шутку проголодалась.

– Сначала ты должна выпить лекарство, – сказал Гензель. – Порошок – в кружке, теплая вода – в чайнике.

Пока Гретель пила горьковатый раствор, Гензель снял с огня и поставил на стол кастрюлю, в которой бурлила вязкая похлебка.

– Ты особо не привыкай, – предупредил он. – Это только до тех пор, пока ты не поправишься. Готовка – не мужское занятие!

– Конечно. – Гретель выразительно закатила глаза. – Вы же в этом ничего не смыслите!

– Не смыслим. Именно поэтому я бросил сюда все, что мы не доели вчера. Мясо, грибы, сыр, даже немного хлеба. Выглядит не особо, но должно быть сытно…

– Меня устраивает, – произнесла Гретель.

– Такое странное утро, – сказал Гензель, раскладывая тягучую массу по тарелкам. – Слишком спокойно…

Гретель прекрасно понимала, о чем толкует младший брат. Сегодняшнее утро и вправду отличалось от обычных будней семьи Блок, причем в лучшую сторону. Обычно все зависело от настроения матери. Она могла как ни в чем не бывало заниматься хозяйством и готовкой, а могла, забыв про домашние дела, весь день просидеть у окна, бормоча что-то под нос. Тогда Гретель сама убирала в доме и стряпала, стараясь лишний раз не поворачиваться к матери спиной. Ведь апатия Марты в любую секунду могла обернуться вспышкой злости.

Более-менее нормально дела в доме обстояли лишь по вечерам. Ужинали Блоки всей семьей, и тогда атмосферу задавал отец. Он травил байки, рассказывал новости, шутил. В его присутствии Гензель и Гретель могли расслабиться, поскольку, сам того не замечая, Томас Блок контролировал обстановку в доме. К счастью, Марта привыкла слушаться мужа. Но стоило ему ступить за порог, она мрачнела и начинала смотреть на собственных детей, как другая хозяйка смотрит на тараканов или крыс, пробравшихся в дом.

Гретель смутно помнила, что когда-то они были нормальной, любящей семьей. Марта заботилась о своих детях, как любая другая мать, – стирала их одежду, играла с ними, лечила, когда они болели. Но в один прекрасный день все это закончилось. Фрау Блок резко переменилась к собственным детям, хотя продолжала кормить их, как хозяин кормит надоевшую собаку, – с грохотом ставила перед Гензелем и Гретель тарелки с едой и молча уходила в свою комнату. Иногда она говорила: «Отец просил покормить вас», как будто для этого требовалась отдельная инструкция. Марта не скрывала, что ненавидит своих детей. Но раньше хотя бы не хваталась за скалки и садовые ножницы…

«Может, без мамы нам и вправду будет лучше?» – размышляла Гретель, поглядывая на брата. По ее мнению, Гензелю повезло больше – днем он помогал отцу или находил подработки в городе. Он реже видел мать и реже получал от нее оплеухи.

– Как себя чувствуешь? – поинтересовался Гензель, вытирая тарелку куском хлеба.

– Если ты хочешь, чтобы я приготовила обед, то очень плохо… – сказала девочка. – На ногах не стою.

– А если серьезно?

– Гораздо лучше. – Гретель осторожно потрогала затылок, потом опухшую скулу и лоб. Шишка уменьшилась и стала не такой твердой, как вчера. – Ушибы болят, но это ерунда.

– Прекрасно, – кивнул Гензель. – Раз так, предлагаю прогуляться в центр и купить медовые пряники с миндалем!

Неделю назад, гуляя по Марбах-плац, Гензель и Гретель увидели, как хозяин «Марбахских сластей» убирает с витрины привычные коробки с леденцами и мармеладом. На их месте как по волшебству возникали рождественские декорации – еловые ветки, украшенные яблоками, конфетами и золочеными орехами; полосатые леденцовые трости, лакричные мишки и фигурки из песочного теста. И не важно, что еще осень, – в кондитерских лавках, как, впрочем, и в магазинах игрушек, Рождество наступало заранее.

– Медовые пряники? – мечтательно переспросила Гретель, мысленно переносясь в тот день, когда они с Гензелем стояли перед «Марбахскими сластями». – Ты что, ограбил банк, пока я спала?

Медовые пряники были не по карману семье дровосека. Единственное, что могли позволить себе Гензель и Гретель, – это поедать сладости глазами, стоя у витрины.

– Да ты и правда неслабо стукнулась головой, – хмыкнул Гензель. – А деньги, что дал нам герр Шварц? О них ты забыла?

– Ой, и правда… – Сейчас Гретель казалось, что это произошло давным-давно, много месяцев назад. Эрнст Шварц не поскупился, а значит, впервые в жизни Гензель и Гретель могли себе позволить по прянику, да еще и с имбирным чаем в придачу!

– Конечно, я согласна! – сказала Гретель. – Главное, не встретить доктора, а то он прописал мне постельный режим.

– Главное – не встретить Нильса. – Гензель сделал круглые глаза. – Представь – ходячий скелет, еще и пропеченный до корочки!

Остаток утра Гензель и Гретель провели дома. Они болтали обо всем на свете, пили травяной чай и грелись у камина. А ближе к полудню, проголодавшись, отправились в центр.

Над дверью звякнул колокольчик, и дети очутились в просторном помещении «Марбахских сластей». Гретель могла лишь догадываться, каковы на вкус пряники, штоллены и мятные помадки, которые лежали на витрине, хотя перед Рождеством отец всегда приносил из «Марбахских сластей» небольшой бумажный пакет с леденцами и засахаренными лимонными корками. Сейчас Гретель надеялась, что их с братом не прогонят из магазина, прежде чем они успеют что-то выбрать.

На полках, высившихся вдоль стен, стояли коробки с конфетами, печеньем, шоколадными плитками и медовыми орешками. В центре, на широком столе, располагались десятки корзинок с относительно дешевыми сахарными драже, сухофруктами и леденцами – их можно было самостоятельно набирать специальной лопаткой, складывая в вощеные бумажные пакеты. У витрины уютно расположились три столика, где посетители, не покидая магазина, могли выпить чая и отведать свежую выпечку. А уже в глубине, за специальной витриной, стояли рождественские лакомства, в том числе пряники, на которые положил глаз Гензель.

Заметив посетителей, хозяин – толстяк в полосатом переднике, чья лысина блестела почище сахарной головы, что красовалась на одной из полок, – вышел из-за стойки. Гретель не знала, как его зовут, но всегда его немного побаивалась. Сквозь витрину магазина она часто видела, как заискивающе тот улыбается состоятельным покупателям. Но едва они, забрав покупки, отворачивались, улыбка угасала. И вот уже толстяк-кондитер с криками выгоняет бедно одетых детей с окраин, из любопытства заглянувших в магазин. Гретель подозревала, что их с Гензелем тоже могут выставить, но хозяин лавки цепким взглядом изучил клиентов и спросил:

– Это, поди, про вас в «Марбахском вестнике» писали?

Такого поворота Гретель точно не ожидала. Попасть в газету – это вам не шуточки!

– Наверно, про нас, – быстро кивнула она.

– Блоки, значит… – сказал хозяин, не отрывая от детей внимательного взгляда. – Как же вы в лесу не сгинули-то?

– Повезло, – ответил Гензель. – Переночевали под деревом, в куче листьев. А утром сумели найти дорогу. Волки всю ночь завывали прямо у нас под ухом, но, думаю, их отпугнул запах моей сестры. – При этих словах Гретель возмущенно вытаращилась на брата, но тот как ни в чем не бывало продолжил: – А вообще мы хотели взять у вас пару медовых пряников, если можно.

– Пряников? – хохотнул хозяин, и его двойной подбородок подпрыгнул. – Думаете, я вам бесплатно их дам только потому, что вы знаменитостями стали?.. Вот что…

Толстяк подошел к центральной стойке, кинул в бумажный пакет несколько леденцов и сунул в руки Гензелю. Недолго думая, тот отправил пакетик в карман.

– Сегодня, так и быть, угощу вас. Но это один раз, больше без денег не суйтесь сюда.

– У нас есть деньги, – сказала Гретель, убедившись, что леденцы надежно осели в кармане брата. Она извлекла из кармана серебряную монету и, увидев, как округлились глаза хозяина, с гордостью произнесла: – Два медовых пряника, пожалуйста.

Она беспокоилась, что хозяин начнет интересоваться происхождением монеты, но тот предпочел обойтись без лишних вопросов. Звякнул кассовый аппарат, Гензель забрал сдачу, а Гретель получила два заветных пряника.

Хотя сейчас дети Томаса Блока были единственными посетителями «Марбахских сластей», Гретель прекрасно понимала, что им никто не позволит торчать за столиком. Забрав покупки, брат и сестра вышли на улицу.

В проулке между кондитерской лавкой и магазином тканей фрау Вайс, как и прежде, стояли ящики и пустые бочки. Именно здесь Нильс, Курт и Йозеф не так давно угощались конфетами. Поскольку сейчас закуток пустовал, Гензель и Гретель сами устроились на бочонках.

– Как же это вкусно… – протянул Гензель, откусывая здоровенный кусок пряника.

– Не торопись, – посоветовала Гретель. – А то быстро закончится!

– Купим еще, – отмахнулся Гензель так, словно мог каждый день покупать пакет пряников.

– Лучше не тратить все сразу. Следующий Праздник Урожая только через год!

Гензель пожал плечами, словно предлагая Гретель решать самой, но все-таки стал жевать медленнее. Некоторое время брат и сестра сидели в тишине.

– Эх, надо было наковырять пряников из стены… – начал Гензель, но Гретель тут же его оборвала:

– Стоп! Не продолжай. Я серьезно.

– А что такого? – проворчал Гензель. – Я съел кусок мармеладной ставни и не умер.

Пока он не успел сказать еще что-нибудь, Гретель поспешила сменить тему:

– Как думаешь, что сейчас с мамой?

– Утром отец сказал, что маму отправили в Альпенбах, в больницу. Правда, он не хотел, чтобы я тебе рассказывал. Боялся, что ты расстроишься…

– Надеюсь, лечение пойдет ей на пользу, – вздохнула Гретель после небольшой паузы. – Может, все плохое, что говорят об этой больнице, – выдумки?..

Когда у Марты Блок случался очередной приступ, Томас объяснял детям, что лечебница Альпенбаха – это крайняя мера. В конце концов, лекарства, которые готовил герр Хофманн, неплохо помогали. Теперь же, когда ситуация вышла из-под контроля, у Марты Блок оставалось два пути – в больницу или в тюрьму. Выбирая из двух зол, Гретель понимала, что лечение все-таки лучше тюремной камеры.

– Кстати… – проговорил Гензель, убедившись, что сестра восприняла новость спокойно. – Я рассказал следователю, как она пыталась тебя утопить. Знал, что ты не станешь ее выдавать…

На Гретель нахлынуло необъяснимое чувство вины. Чтобы скрыть замешательство, она откусила еще один кусок пряника.

– И я этого не стыжусь, – продолжил Гензель. – Помнишь старую поговорку – ничего еще не удалось так тонко спрясть, чтобы оно стало невидимым на солнце…

Доедали лакомства в молчании – каждый думал о своем, а к разговорам вернулись, только лишь когда от пряников не осталось и крошки.

– Домой? – спросила Гретель, облизав пальцы и спрыгнув с бочки.

– Ага, – кивнул брат, последовав ее примеру.

Они двинулись через площадь, направляясь в сторону Зальц-Ахена, когда Гретель заметила Керстин Хаген – жену начальника местной полиции и одну из «святой шестерки». Гретель схватила брата за руку и кивком указала вперед.

– Там Керстин. Видел?

– Да хоть весь церковный комитет! – отмахнулся Гензель. – Думаешь, они нам что-то сделают? В их же интересах помалкивать обо всем, что случилось в лесу!

– А ты в этом уверен? – спросила Гретель.

Керстин стояла на пороге отделения полиции – не иначе заходила проведать муженька. Но сейчас она явно кого-то поджидала… а может, и стерегла.

Хотя Керстин смотрела в другую сторону, девочка опасалась, что она оказалась здесь не случайно. Ведьмы могли засомневаться, станут ли Гензель и Гретель молчать о том, что видели на древнем капище. А если так, что они сделают? Заколдуют не в меру любопытных брата и сестру, наложат на них проклятие или наведут порчу? «Это еще надо уметь», – подумала Гретель. Нож и веревка куда надежнее любых заклинаний. А потом полиция обнаружит Гензеля и Гретель в каком-нибудь овраге…

Околачиваясь на пороге полицейского участка, Керстин могла одновременно следить за теми, кто покидает Марбах-плац через Торговую и Восточную улицы.

– Все-таки предлагаю не кидаться волку в пасть, – сказала Гретель. – Давай обойдем с другой стороны?

Добраться от Марбах-плац до дома можно было тремя способами. Первый и самый удобный – по Восточной улице и дальше вдоль Сырого Погоста. Второй, длиннее, – мимо пустырей и нового кладбища. Третий же путь был самым коротким и самым рискованным – напрямую через фермы. Самые отчаянные дети – те, что не боялись сторожевых собак и фермеров с ружьями, заряженными солью, – летом ходили именно так, через дырки в заборах. Но осенью, в сезон дождей, ты рисковал утонуть в грязи раньше, чем получишь заряд соли в мягкое место.

– Думаешь, на новом кладбище безопаснее, чем на Сыром Погосте? – поморщился Гензель. – Только время потеряем!

– Нет. Но я думаю, Керстин знает, как мы обычно ходим. Если «святая шестерка» решила нас выследить…

– Ой, – перебил сестру Гензель, – идем уже. Через кладбище так через кладбище.

Гензель определенно не разделял опасений сестры по поводу Керстин, но и долго спорить не желал. Дети прошли вдоль витрин, удаляясь от полицейского участка, и свернули на Западную улицу, которая вела к новому кладбищу. Ведьма наверняка осталась на Марбах-плац, но Гретель все равно шла, ускоряя шаг. В голове возник жутковатый образ – черноволосая Керстин превращается в ворону и кружит над площадью, над чумным столбом и горгульями собора Святого Генриха. Ее глаза-бусинки высматривают брата и сестру, которые, на свою беду, вышли из дома за пряниками…

– Куда мы так летим? – поинтересовался Гензель.

– Да никуда, просто… – пробормотала Гретель. Ссадина на затылке начала пульсировать, отдаваясь в черепе приглушенной болью. Вспомнив, что доктор прописал ей месяц постельного режима, Гретель замедлила шаг.

«Ладно уж, вернусь домой, лягу в кровать, – подумала она. – Хватит с меня приключений!»

Каменная брусчатка сменилась деревянной, двух-трехэтажные дома – низенькими лачугами. Гензель и Гретель вышли на западную окраину города. Левее протянулся пустырь, которому однажды предстояло стать очередным жилым или рабочим районом города. Впереди виднелось новое кладбище, а дальше, на горизонте, протянулась сизая полоска Либкухенвальда. Гретель не хотелось даже смотреть в его сторону.

Посреди пустыря между городскими окраинами и кладбищем стояла старая часовня. Ее единственная башня вонзалась в небо подобно узкому потемневшему кинжалу. Давным-давно, когда собор Святого Генриха только строился, там проводились службы. Потом часовню стали использовать как склеп для богачей и вельмож.

– А ты знал, что там, – Гретель указала на часовню, – похоронен Альфред Мебиус, наш прадед?

– Ага, мама когда-то рассказывала, – кивнул Гензель.

– Да. Он был героем Войны Десяти Королей и…

– И вы очень скоро с ним увидитесь!

Холодный высокий голос прозвучал чуть ли не над ухом у Гретель. Она вздрогнула и резко обернулась.

Ведьмы подобрались к детям со стороны домов, растянувшись подковой. Как им удалось подойти так близко, не выдав себя случайным звуком, оставалось лишь догадываться. Глядя на Фелицию Руппель, которая вечно топала, будто стадо слонов, Гретель готова была поверить, что здесь не обошлось без колдовства.

Если раньше фрау из церковного комитета внушали Гретель страх, то сейчас это чувство следовало умножить на тысячу. Керстин, Фелиция, Бри, Леонор, Урсула и Хулда – на сей раз хотя бы одетые – выглядели немногим добрее хищных птиц из Пятой книги пророков, тех самых, что выклевали глаза детям, наблюдавшим блуд. Но если ребятишки из душеспасительной притчи поплатились за любопытство, то Гензелю и Гретель просто «повезло» оказаться не в то время не в том месте…

– Оставьте нас в покое! – воскликнул Гензель. – Мы не собираемся никому докладывать о том, что видели в лесу! Нам вообще без разницы, чем вы там занимаетесь!

– Может, собираетесь, а может, и нет, – пробасила Фелиция. – Наша репутация слишком дорога, чтобы ею рисковать.

«Несвятая шестерка» стояла так, что Гензелю и Гретель оставался лишь один путь к отступлению – через пустырь. Как назло, рядом не было жилых домов, только обнесенные заборами огороды, сараи без окон и курятники. Ведьмы могли прямо сейчас разорвать детей на клочки, и никто бы этого не увидел.

Гензель и Гретель начали медленно пятиться. Вслед за ними фрау из «несвятой шестерки» пересекли заросшую сорняками обочину.

– Мы будем помалкивать, честно! – сказала Гретель. – В любом случае нам бы никто не поверил!

– Конечно, вы будете молчать. – Бри издала высокий смешок. – Мертвые вообще не слишком много болтают.

– Вы не только сунули свои любопытные носы куда не следует, – подхватила Леонор. – Но к тому же сорвали важный ритуал! А с такими вещами не шутят!

– Я бы сказала, в другой раз трижды подумайте, прежде чем связываться с Темными сестрами. – Бри снова захихикала, возбужденно и слегка истерично. – Но, боюсь, другого раза уже не будет!

Темные сестры – вот, значит, как они называют свой клуб любительниц плясать голыми под луной. А вовсе не женским церковным комитетом или «святой шестеркой». Интересно, как бы такое название понравилось преподобному?

– Уверена, мы сможем как-нибудь… – начала Гретель, когда на нее, подобно медведю в платье, набросилась Фелиция. Девочка пискнула и попыталась вывернуться, но оказалось, при надобности фрау Руппель умела быть проворной. Сильные пальцы ухватили Гретель за шиворот и встряхнули, как нашкодившего котенка. Краем глаза она успела заметить, что Урсула и Леонор уже скрутили Гензеля. Решив, что, сопротивляясь, только заработает новые синяки, Гретель притихла.

Фрау молча повели пленных через пустырь, прямиком к старой часовне.

– Святая инквизиция до вас доберется, – посулил Гензель, за что получил от Бри звонкую оплеуху.

Через несколько минут процессия достигла часовни. Ветер и дождь не смогли навредить каменной кладке, зато отполировали пару горгулий по углам здания. Казалось, некое существо, наделенное шершавым, как наждак, языком, долго и жадно облизывало каменных бесов, как ребенок облизывает фигурный леденец на палочке. Остроконечная крыша башни была покрыта не черепицей, а листовым свинцом, что усиливало сходство с кинжалом, нацеленным в небо. Колокол давно сняли и перенесли на звонницу собора Святого Генриха, так что сейчас под крышей спокойно гнездились голуби и прятались от солнца летучие мыши.

– Если вы хотели помолиться, у меня для вас плохие новости – лавочка закрыта, – сказал Гензель. На этот раз он следил за Бри и успел увернуться от затрещины.

Гретель впервые подошла так близко к старой часовне. Она вообще была не из тех детей, что считали своим долгом осмотреть каждый заброшенный дом, исследовать каждый чердак и заглянуть в каждый незапертый подвал. Раньше Гретель думала, что часовня разваливается, и, как видно, ошибалась. Круглое окно над входом хоть и заросло плющом, но оставалось целым, черепица лежала на своих местах. Постройка была старше, чем собор на Марбах-плац, однако пока что не думала рассыпаться.

Хулда извлекла из кармана связку тяжелых кованых ключей и поднялась по ступенькам. Гретель сделала вывод, что часовня, как место погребения, тоже находилась в ведении Шварцев. Щелкнул замок, и Хулда – при живом муже одетая как скорбящая вдова – с усилием потянула за ручки. Высокие деревянные створки нехотя распахнулись, и в лицо собравшимся пахнуло пыльным, застоявшимся воздухом.

– Вперед, – сказала Фелиция, подтолкнув Гретель.

Шесть ведьм и двое их пленников зашли в здание. Хулда закрыла двери. Сама часовня, по сути, представляла собой полутемную каменную коробку с высоким сводчатым потолком. Кое-где у стен стояли деревянные статуи святых, рассохшиеся и облезлые, – грустное напоминание о тех временах, когда здесь служились мессы.

Хулда пересекла зал и остановилась у обитой железом двери.

– В крипту их, – бросила она, глянув на детей.

Вновь лязгнули ключи, заскрипели ржавые петли, и взору Гретель открылась уходящая вниз каменная лестница. Из тоннеля тянуло холодом и сыростью.

– Вот здесь вы нас и подождете, – с этими словами Фелиция пихнула Гретель в спину. Девочка споткнулась на верхней ступени, сделала пару неловких шагов и схватилась за неровную, сложенную из грубо отесанных блоков стену.

– Уберите от меня руки, вы, мерзкие ведьмы! – Гензель явно не желал спускаться в крипту. Он начал извиваться, как одержимый, над которым проводят обряд экзорцизма, и даже попытался укусить Урсулу за пальцы.

– Ах ты паршивец! – вскрикнула ведьма, отдергивая руку. – Сестры, он кусается!

На помощь Урсуле и Леонор пришла Бри, и втроем они быстро затолкали Гензеля в коридор. Дверь захлопнулась с оглушительным грохотом. Брат и сестра очутились в кромешной тьме.

– Чтоб их!.. – Судя по звуку, Гензель пнул дверь. – Если выберемся отсюда, напишу донос в Святую инквизицию! У них ведьмы под носом ходят, а они что? Где их хваленые костры?!

– Гензель, замолчи, пожалуйста, – вздохнула Гретель, прислоняясь спиной к холодной каменной стене. – Оттого, что ты орешь, лучше не станет.

– А что еще делать?! – Из темноты донеслось глухое «бом!» – это Гензель снова ударил дверь.

Впрочем, он послушал сестру и замолчал. Сейчас Гретель слышала лишь его возмущенное сопение и голоса «несвятой шестерки», приглушенные створкой. Девочка попыталась разобрать, о чем они говорят, но выхватила лишь отдельные слова и фразы: «обряд», «сегодня же ночью!», «кровавая жертва». Последнее словосочетание Гретель совершенно не понравилось. Она сползла по стене, села на каменную ступеньку и обхватила колени руками.

Что же это творилось на свете, в самом деле?! Ведьмы спокойно стояли посреди часовни – освященного, между прочим, места! – и рассуждали, как лучше принести дьявольскую жертву. Ладно, часовня – здесь давно не служили мессы, хотя Гретель сомневалась, что благодать имеет свойство так просто выветриваться. Фрау из «несвятой шестерки» дневали и ночевали в соборе Святого Генриха, опускали пальцы в кропильницу со святой водой, принимали причастие. И ничего! Их до сих пор не поразило громом и молнией, слепотой или язвами, как это случалось с грешниками в книгах пророков. Даже каменная горгулья на голову никому не упала! Преподобный Дельбрук вообще считал фрау, что совещались сейчас за дверью, образцами благочестия, и вместе с ним так думал почти весь Марбах!

Гретель вспомнила историю, которую любила повторять сестра Агнес. Собор на Марбах-плац недаром носил имя святого Генриха, что проповедовал в этих краях, обращая племена язычников в истинную веру. Сам Генрих жил в горах, среди льдов и заснеженных пиков, предаваясь молитве и благочестивым размышлениям. Кельей ему служила пещера, а пищу приносили орлы и снежные барсы.

Время от времени Генрих спускался с гор, пересекал Либкухенвальд и начинал проповедовать язычникам, что жили вдоль берегов Зальц-Ахена. Многие соглашались принять крещение, которое Генрих проводил тут же, в водах реки. Все больше народа переходило в истинную веру, а капища пустели. Язычники, не желавшие отречься от ложных богов, решили положить этому конец. Они подговорили блудницу, которая в то время носила ребенка, оклеветать святого. Когда Генрих в очередной раз спустился с гор и начал проповедовать, эта распутная женщина закричала:

– Ты говоришь о воздержании и благочестии, а при этом стал отцом моего ребенка!

Святой Генрих не смутился. Он коснулся живота блудницы и произнес:

– Дитя, ответь, кто твой отец!

И тогда все собравшиеся услышали, как из чрева женщины донесся отчетливый голос:

– Пастух мой отец!

Все, кто в тот день собрался на берегу Зальц-Ахена, тут же уверовали. У распутницы начались схватки, и она родила, только не младенца, а камень. Разрешившись от бремени, она умерла, но перед смертью успела покаяться.

Как утверждала сестра Агнес, камень, рожденный блудницей и очертаниями похожий на ребенка, лег в фундамент собора Святого Генриха.

– Эти стены, – говорила монахиня, – воздвигнуты на священной реликвии, а значит, никакое зло не может коснуться их!

Темные сестры, по мнению Гретель, являлись натуральным воплощением зла, сатанистками и злодейками. Однако же это не мешало им заходить в собор. А еще раз в год собирать деньги на его ремонт, покупку церковной утвари и священных книг.

Тишину подземелья нарушил короткий скрежещущий звук, и Гретель отчетливо увидела оранжевую искру.

– У тебя там что, огниво? – удивилась она.

– Ага, – раздался голос Гензеля. – Поищи факел, пока я буду разжигать огонь.

– Где я его тебе найду?

– Да на стене был! Ты куда смотрела, пока я с ведьмами дрался?

Гретель смотрела, как ее брат пытается откусить пальцы Урсуле, а вот факел не заметила. Сейчас она принялась ощупывать стены.

– А зачем ты носишь с собой огниво? – поинтересовалась Гретель, вслепую шаря по каменной кладке.

Томас Блок, не расстававшийся с трубкой, предпочитал использовать огниво, а не спички, которые могли отсыреть в лесу, да и стоили немало. И хотя отец говорил, что табак – это для взрослых мужчин, а не мальчишек, у которых еще борода не выросла, Гензель уже не раз попадался на курении.

– Любой здравомыслящий человек знает, что, собираясь на прогулку, надо первым делом положить в карман огниво, – назидательным тоном произнес Гензель. – На случай, если ведьмы решат запереть тебя в древнем склепе.

– Ты опять курил?

– И что? Я уже достаточно взрослый!

– Когда хозяин «Мышки, птички и жареной колбасы» согласится продавать тебе пиво, вот тогда я скажу, что ты достаточно взрослый, – фыркнула Гретель.

Ее пальцы наконец нашли вмурованное в кладку железное кольцо. В нем торчала толстая короткая палка.

Гензель тем временем уже добыл огонь. Язычок пламени освещал его лицо и открытую жестяную коробочку, где хранился кремень, кресало и трут. Гензель разложил трут – щепотку опилок и пучок сухой травы – на каменной ступеньке и теперь осторожно раздувал огонь. Травинки морщились и чернели, становясь пищей огня.

– Давай быстрее факел!

Гретель протянула брату палку. Просмоленная пакля вспыхнула, осветив стены и сводчатый потолок. Уводящий вниз коридор был достаточно просторным – все-таки там располагалась крипта, и подземелье строилось с таким расчетом, чтобы по нему могли свободно пройти носильщики с гробом на плечах. Гензель передал факел сестре, быстро собрал огниво и спрятал коробочку в карман.

– Давай поищем другой выход.

– Нет здесь другого выхода, я уверена, – сказала Гретель. – Кому он нужен, мертвецам? Отсюда только вниз, в крипту, и обратно той же дорогой.

– Тогда пойдем вниз, – пожал плечами Гензель. – Что толку стоять возле двери?

Брат и сестра начали спускаться по широким ступеням. Сейчас Гретель казалось, что, прячась от Нильса на Сыром Погосте, она не просто так очутилась в полуразрушенном склепе. Провидение как будто предупреждало ее о будущих потрясениях. Или, может, устроило небольшую репетицию.

«Сколько склепов может посетить обычная девочка за неделю? Тем более когда не собирается этого делать?» – размышляла Гретель, разгоняя тьму – полноправную хозяйку здешних подземелий – пылающим факелом.

Гензель молчал уже секунд тридцать, почти поставив свой личный рекорд.

– Посмотри на ситуацию с другой стороны, – произнес он, отрывая Гретель от размышлений. – Кто еще из наших друзей может похвастаться тем, что спускался в крипту под старой часовней? Все знают, что она есть, но никто здесь не бывал!

– А ты надеешься кому-нибудь этим похвастаться? – проворчала Гретель. – Размечтался! Когда стемнеет, ведьмы вернутся, отведут нас на развалины и принесут в жертву!

– Ну это мы еще поглядим!..

Лестница уводила все ниже. Могильный холод проникал, казалось, до самых костей. Гретель ожидала, что в подземелье будет стоять запах разложения или в лучшем случае бальзамирующих веществ и химикатов, которыми пропитывают тела перед погребением. Ничего подобного – спускаясь по лестнице, Гретель ощущала лишь едва заметный запах плесени и влажного строительного раствора, который скреплял каменные блоки. А еще малоприятный «аромат» просмоленных тряпок и гари, источаемый факелом.

Наконец лестница закончилась. Гретель подняла факел над головой и огляделась. Крипта под старой часовней являла собой длинное, уходящее в темноту помещение, уставленное каменными саркофагами. На первый взгляд их было никак не меньше полусотни – мраморных и гранитных, высоких и приземистых, гладких и украшенных сложной резьбой. Над некоторыми возвышались кресты или каменные ангелы с поникшими крыльями и скорбными лицами.

«Потому здесь и не пахнет», – поняла Гретель. Тяжелые крышки плотно прилегали к основаниям, не выпуская запах разложения.

– Хочешь, чтобы тебя так же похоронили? – спросил Гензель, направляясь в глубь крипты. – С почестями?

– Я вообще не хочу, чтобы меня хоронили. – Гретель неохотно последовала за братом. Последнее, в чем она сейчас нуждалась, так это в экскурсии по старому склепу, но и разделяться с Гензелем не хотела.

– Серьезно? – притворно удивился тот. – Значит, ты хочешь, чтобы тебя просто так бросили гнить? Странное желание. В завещании тоже так напишешь?

– Я же не это сказала, я имела в виду… – начала девочка, а потом просто отмахнулась: – Ну тебя вообще!..

Крышки большинства саркофагов представляли собой настоящие произведения искусства. Здесь из-под резца камнетеса вышла мраморная роза, а тут с плиты ниспадало полотнище такой искусной работы, что казалось настоящим. Пройдя примерно до середины крипты, Гретель заметила саркофаг из серого камня, крышка которого изображала павшего рыцаря. Его шлем, украшенный пышным плюмажем, покоился на сгибе левой руки, а правая сжимала эфес меча. Подойдя ближе, Гретель увидела, что глаза каменного воина закрыты, а на худом лице застыла маска спокойствия.

– Посвети-ка сюда, – попросил Гензель.

Гретель опустила факел и увидела вырезанную на камне надпись.

– «Здесь покоится Альфред Мебиус, достойнейший из мужей», – прочитал Гензель. – А вот и прадедушка…

Пару минут брат и сестра постояли в молчании, отдавая дань уважения великому предку.

– Ладно, идем отсюда, – вздохнула Гретель. – Как я и говорила, это подземелье – тупик. А факел скоро прогорит.

– Да, похоже, здесь нет ничего полезного, – согласился Гензель. – Я надеялся, внизу найдется какая-нибудь железка, чтобы сломать дверь. А тут одни саркофаги!

Гретель двинулась прочь, но вдруг резко остановилась.

– Ты чего? – спросил Гензель, налетев на нее сзади.

– Ничего особенного… так… – замялась девочка, поглядывая на саркофаг прадеда.

– Говори, – потребовал Гензель. – Ты что-то придумала?

– Вообще здесь есть подходящая железка, – нехотя произнесла Гретель.

– Точно! Как я сам об этом не подумал! – Гензель звонко хлопнул себя по лбу. – Прадедушку похоронили с его саблей, которой он укокошил того короля… Как там его?.. Казимира Глухого.

– Кривого, – бесцветным голосом поправила Гретель.

– Ага, точно!

Гензель замолчал, и на какое-то время в крипте воцарилась приличествующая подобному месту тишина. Брат и сестра переглянулись.

– Я не хочу вскрывать саркофаг, – призналась Гретель. – Это кощунство. Там останки нашего прадедушки, да и вообще!

– Слушай, ему уже все равно, – сказал Гензель. – Мертвому сабля без надобности, а для нас это вопрос жизни и смерти. Я уверен, прадедушка Альфред сам бы с радостью вручил нам саблю, учитывая обстоятельства.

Гретель коротко кивнула. Она прекрасно понимала, что брат говорит дельные вещи, но все равно не хотела копаться в костях собственного прадеда.

– Вот и славно. – Гензель потер ладони. Казалось, предстоящая эксгумация радовала его больше, чем других детей – Рождество. – Давай-ка сдвинем эту крышку!

Над соседним саркофагом склонился ангел из светло-коричневого известняка, сложивший ладони в молитвенном жесте. Гензель забрал факел у сестры и сунул ему в руки со словами: «Подержи пока что!»

– А если мы не сможем ее сдвинуть? – спросила Гретель, касаясь каменного шлема.

– Тогда Темные сестры хорошо повеселятся этой ночью. Так что давай постараемся достать эту саблю!

Брат и сестра встали в головах рыцаря, с той стороны, где находился его шлем. Открытыми ладонями Гретель уперлась в плиту, одну ногу отвела назад, а другую чуть согнула в колене; Гензель принял аналогичную позу.

– На счет «три» толкаем, – сказал он. – Один… два… три!

Брат и сестра разом надавили, но крышка не сдвинулась даже на сантиметр.

– Давай же, сильнее! – проскрипел Гензель.

Гретель толкала изо всех сил, но крышка и не думала подаваться, как будто составляла с основанием единое целое. А вдруг каменная глыба, разделенная надвое, сумела срастись, как срастаются поломанные кости? И теперь мощи прадедушки оказались под защитой каменного кокона? Две-три недели назад Гретель сказала бы, что это звучит как бред сумасшедшего, но с тех пор она видела и более странные вещи.

Ноги Гретель медленно скользили по шершавому полу, а потом вдруг уткнулись в основание саркофага, который стоял по соседству. Внезапно обретя точку опоры, девочка смогла надавить еще сильнее. Крышка глухо заскрежетала и немного сдвинулась.

– Получается! – воскликнул Гензель. – Давай еще!

Ложе каменного рыцаря смещалось рывками, по два-три сантиметра, пока между нижней и верхней частями ковчега не обозначилась тонкая черная щель. Она возникла буквально под носом у Гретель, и девочка вдохнула воздух, много лет запертый в саркофаге вместе с мертвым телом. Резкий химический запах не мог полностью перебить вонь разложившейся плоти. Гретель задержала дыхание и, желая поскорее закончить с этим, оттолкнулась ногами.

Внезапно крышка заскользила по основанию, словно смазанная маслом. Гретель едва не провалилась в черный зев, распахнувшийся под ней, будто каменные челюсти. Ноги потеряли опору, и пару секунд она балансировала на краю ковчега, лежа животом на его узкой кромке. С грохотом, от которого содрогнулась крипта, плита рухнула на пол. Гретель отпрыгнула от саркофага, как испуганная резким хлопком кошка.

По склепу расползался тяжелый аромат ладана и каких-то специй, отдаленно похожих на корицу. К этому примешивался запах, который обычно испускают цветы, если надолго оставить их в вазе. Гретель отвернулась и отошла на пару шагов. Ее тошнило.

Гензель забрал у неподвижного ангела факел и склонился над ковчегом.

– Это еще не все, тут внутри гроб, – сообщил он.

Гретель застонала.

– Ничего, доски трухлявые, – сказал мальчик. – Вдвоем мы быстро справимся!

Гретель нехотя вернулась к саркофагу.

– Свети! – Гензель всучил ей факел, а сам перевесился через бортик и постучал по крышке гроба. – Представь, если прадедушка постучит с обратной стороны?..

Гретель не успела ничего на это ответить, как Гензель перемахнул через борт саркофага.

– Ты чего делаешь?.. – выдохнула Гретель. Ее брат уже стоял на крышке гроба.

– Собираюсь сломать прадедушкин гроб, – сообщил он. – Ногами это сделать легче. А ты свети, свети!

Гензель поднял ногу, обутую в тяжелый рабочий ботинок, и с силой опустил каблук на крышку. Послышался сухой треск, и над саркофагом поднялось облачко пыли. Гензель бил снова и снова, и ему вторило эхо. С каждым ударом запах химикатов, специй и мертвой плоти усиливался.

– А ведь Темные сестры не соврали, – произнес Гензель. – Мы действительно увиделись с прадедушкой!

Все это время Гретель стояла зажмурившись, но сейчас не выдержала и посмотрела вниз. В дыре, что проделал Гензель, она увидела обтянутый тонкой ссохшейся кожей череп, ввалившиеся глазницы и легкие, похожие на паутину волосы. А еще эполеты и воротник военного мундира, расшитый золотыми нитями.

– Вот она! – Гензель запустил руку в гроб. – Прадедушка, надеюсь, вы не сердитесь… Мы не просто так, нам действительно нужно.

В свете факела сверкнуло узкое изогнутое лезвие. Сабля, которую вытащил Гензель, не поржавела и, судя по всему, оставалась такой же острой, как в день, когда Альфред Мебиус снес голову Казимира Кривого.

– Вылезай оттуда, – сказала Гретель, отступая.

Гензель перепрыгнул бортик и лихо взмахнул саблей. Лезвие свистнуло, рассекая воздух.

– Не думаю, что это поможет нам сломать дверь, – заметила Гретель. – Скорее уж сабля сломается.

– Жаль, прадедушка Мебиус не был знаменитым шахтером, тогда бы его похоронили с киркой или ломом, – покачал головой Гензель. – Ну ничего! В крайнем случае нам будет чем отбиваться от ведьм. Такого они точно не ожидают!

Брат и сестра покинули крипту и поднялись по лестнице. Гретель не сумела бы точно сказать, сколько времени они с Гензелем провели внизу, но из-за двери по-прежнему доносились голоса Темных сестер.

Гретель вставила почти прогоревший факел в кольцо на стене, а потом приложила палец к губам, призывая брата к молчанию. В двери имелась замочная скважина, и девочка приникла к ней ухом.

– Но прежде мы никогда не приносили в жертву человека! – сказала Бри. – Это совсем не то же самое, что зарезать курицу!

– Не вижу разницы, – пробасила Фелиция Руппель. – Ритуал есть ритуал. Для него требуется кровавая жертва. И ясно, что крещеный ребенок подойдет лучше, чем какая-то курица!

«Значит, наши ведьмы до сих пор не похищали детей и не приносили человеческие жертвы, – поняла Гретель. – Это для них новое дело. А все пропавшие дети на совести ведьмы Пряничного домика!»

– Может, прежде чем начинать, стоит лучше изучить гримуар? – предложила Бри. – А Гензель и Гретель могут пока посидеть в крипте. Здесь их никто не найдет.

– Соглашусь с Бри, – подала голос Урсула. – А если детишки ослабеют, так еще лучше – не будут кусаться, когда мы поведем их в лес!

– Мы годами изучаем гримуар, – недовольно произнесла Фелиция. – И все без толку. Считаете, за две-три ночи нам откроется какая-то тайна?

– Не откроется, – сказала Леонор. – Надо действовать смелее, а не чахнуть над старой книжкой!

Темные сестры – дилетантки, теперь Гретель в этом не сомневалась. Похоже, они гнались за колдовской силой и даже имели в своем распоряжении древнюю магическую книгу. Но им недоставало знаний, чтобы понять написанное там.

– Мы совершим ритуал этой ночью! – отрезала Фелиция. – И если кому-то не…

В этот момент за дверью раздался оглушительный грохот, как будто в часовне взорвался бочонок с порохом. От неожиданности Гретель подалась назад и тяжело села на каменную ступеньку. Часовня вздрогнула, и в зале, где совещались ведьмы, загремел мужской голос:

– Что вы здесь устроили?! Стоит оставить вас ненадолго – и уже какие-то проблемы?!

– У нас… у нас… никаких… – Голос Фелиции дрожал.

– Чего ты там блеешь? – Незнакомый голос сочился презрением.

– Мы с сестрами готовим обряд, – затараторила Бри. – Мы и раньше пытались снять печать, но вы же всё знаете… это непросто. И вот мы подумали, что человеческая кровь…

– Этих детей нельзя трогать! – перебил мужчина, и от его возгласа вздрогнули каменные стены. – Выпустить их, немедленно!

За дверью загремели ключи. Видимо, руки фрау Шварц тряслись, потому что сначала она уронила связку, а потом никак не могла попасть в скважину.

– Чего ты там возишься, быстрее! – подгонял мужчина.

– Если бы мы только знали! – бубнила Фелиция. – На первый взгляд эти милые детишки ничем не отличаются от остальных. На них ваше темное благословение, верно? Но как мы могли это знать?..

– Дай сюда. – Гретель выхватила у Гензеля саблю и спрятала под полой куртки. В следующую секунду дверь распахнулась, и Хулда зашипела:

– На выход, быстро!

Гретель не знала, радоваться ей или нет. С одной стороны, кто-то могущественный запретил ведьмам трогать ее и Гензеля. А с другой – голос, от которого то и дело начинали дрожать стены часовни, пугал до чертиков.

Брат и сестра снова очутились в мрачноватом зале. Все Темные сестры, кроме Хулды Шварц, лежали ниц, распластавшись на полу. А над ними возвышалась фигура, при виде которой Гретель едва не лишилась чувств.

– Дьявол!.. – пробормотал Гензель и, похоже, был совершенно прав.

Мускулистый торс, что сделал бы честь любому силачу, венчала козлиная голова. Уши демона прядали, розоватые ноздри трепетали, а квадратные зрачки смотрели безо всякого выражения. Мощные рога были острее любой пики. Ниже пояса существо покрывала пегая спутанная шерсть. Широкие раздвоенные копыта, изогнутые назад колени – ноги демона, как и голова, принадлежали козлу. Посреди часовни стоял персонаж древних легенд, которому место на средневековых гравюрах, а не в реальной жизни.

«Я уже встречала его, в канун Праздника Урожая», – с ужасом поняла Гретель. Тогда демон выглядел иначе – как черный козел, вставший на задние ноги. Но девочка узнала его взгляд – пугающий, леденящий, проникающий в самую душу.

Гретель не представляла, что будет дальше. Может, все это жестокий спектакль – вот сейчас кошмарное существо рассмеется и прикажет ведьмам разорвать детей на части. А может, само подденет их рогами-пиками. Вместо этого козлоногий демон сделал по направлению к замершим детям несколько шагов. Он шел медленно, словно не хотел спугнуть Гензеля и Гретель.

– Не бойтесь, вас никто не тронет, – негромко произнес он, протягивая к детям руку раскрытой ладонью вверх. – И я тоже не причиню вам вреда.

Слушая слова утешения от обитателя преисподней, Гретель чувствовала, что вот-вот сойдет с ума. Не задумываясь о том, что будет дальше, она с криком выхватила саблю и наотмашь ударила демона. Брызнула темная кровь, и Гретель увидела, как мимо ее лица летит отсеченный палец, кривой и когтистый.

Демон отдернул руку и, подняв морду к потолку, издал нечеловеческий вопль. Стены часовни задрожали, пол подпрыгнул, как во время землетрясения. С потолка посыпались мелкие камни, а секунду спустя разом раскололись стекла во всех окнах. Гретель не могла пошевелиться и лишь крепче сжимала эфес прадедушкиной сабли. Казалось, что от крика демона ее кости раскрошатся, превратятся в песок, а потом – в пыль.

– Бежим! – Гензель толкнул сестру в спину.

Существо продолжало кричать, тряся рукой, а из обрубка хлестала кровь. Ноги Гретель словно приросли к полу, но Гензель снова толкнул ее, заставляя сдвинуться с места.

– Уходим, сейчас здесь все рухнет! – закричал мальчик, увлекая сестру к выходу.

Кажется, ведьмы пришли к аналогичному выводу, потому что тоже спешили к дверям – кто бегом, кто на четвереньках.

«Я ранила настоящего демона!» Только сейчас Гретель осознала, что наделала. Он мог придушить ее, как цыпленка, но почему-то не стал. В памяти всплыли слова Фелиции: «На них ваше темное благословение, верно? Но как мы могли это знать?..»

Гензель, Гретель и кто-то из Темных сестер разом врезались в закрытые двери. Створки распахнулись, выпуская беглецов наружу. Осознав, что до сих пор сжимает клинок, перепачканный кровью демона, Гретель отшвырнула его в сторону.

Ведьмы неслись через пустырь, подальше от чудовища, с которым, похоже, были неплохо знакомы. Впереди всех бежала грузная Фелиция Руппель, придерживая длинную юбку. Из часовни все еще доносились нечеловеческие вопли, а потом вдруг что-то загремело, затрещало, и над пустырем воцарилась тишина.

Ведьмы продолжили бежать, а Гензель и Гретель остановились. Девочка не сомневалась, что, обернувшись, увидит разрушенную до основания часовню. Но нет – стены и колокольня стояли, как и прежде, а вот крыша обвалилась. Над постройкой поднималось облако пыли.

– Его придавило? – дрожащим голосом спросила Гретель.

– Он же демон, что ему сделается, – пожал плечами Гензель. – Небось сбежал в преисподнюю…

Брат и сестра двинулись через пустырь, прочь от прокля́той часовни.

– А все-таки как ты его, – усмехнулся Гензель, когда они уже шагали по Смолокурной. – Рубануть саблей демона – сестра, я тебя недооценивал!

– Не хочу говорить об этом, – поморщилась Гретель.

– И напрасно. В часовне произошло что-то странное: ведьмы собирались принести нас в жертву, но явился демон и надавал им по шеям. Так было?

– В общих чертах.

– Я бы хотел знать, с чего бы это демону из ада за нас заступаться, – сказал Гензель.

– Меня это тоже беспокоит, – проворчала Гретель.

– Я теперь как-то неловко себя чувствую. Понятия не имею, что буду говорить на ближайшей исповеди! Представь: «Святой отец, я согрешил. Не знаю, как именно, но теперь за меня заступаются демоны! И даже не хотят принимать в качестве кровавой жертвы!»

Гретель фыркнула.

– Слушай, а может, мы с тобой отмечены Божественной благодатью? – предположил Гензель. – Ну, как святые в книгах пророков. Черти посовещались и решили, что такие в аду не нужны…

– Вот объясни, – попросила Гретель, – что еще должно произойти, чтобы у тебя пропало желание шутить?

Приближаясь к дому, брат и сестра заметили, что над печной трубой поднимается дым.

– Папа уже дома? – удивилась Гретель. – Странно!

– Да, на него не похоже, – согласился Гензель.

Дети вошли в «каминный зал» и увидели Томаса Блока. Он, по своему обыкновению, сидел у огня, но, когда на пороге возникли Гензель и Гретель, поднялся с кресла.

Гретель не помнила, чтобы отец хоть раз простудился или подхватил насморк. Он объяснял свое крепкое здоровье просто: «Это все лесной воздух». Но сейчас он выглядел как человек с высокой температурой – бледный, осунувшийся, под глазами темные круги. На лбу блестела испарина.

– Папа, что случилось? – встревожилась Гретель. – Ты заболел?

– Все в порядке, ничего страшного. – Томас Блок шагнул навстречу детям, и только тогда Гретель заметила на его правой руке окровавленную повязку.

– Ой! Ты поранился на работе? – Гретель двинулась было к отцу, но вдруг остановилась. – У тебя… не хватает пальца?

– Да, – кивнул Томас, разглядывая забинтованную руку. – Но я не сержусь. Ты просто испугалась.

Это было странное чувство, как будто внутри что-то сломалось. Так лопается пружина в отлаженном часовом механизме – с печальным, почти погребальным звоном. Ощущая сосущую пустоту где-то в области сердца, Гретель попятилась.

– Позволь мне объяснить… – Хозяин дома сделал шаг к детям.

Входная дверь была приоткрыта, и «каминный зал» пересекала полоса дневного света. Она легла на покрытое испариной лицо Томаса, и Гретель отчетливо увидела, что его зрачки стали квадратными, точно как у Козлоногого.

Это было уже слишком. Девочка издала пронзительный визг и вылетела на улицу. Следом за ней выскочил Гензель.

Брат и сестра бежали не разбирая дороги. И хотя за ними никто не гнался, они остановились, лишь когда полностью выдохлись. Увидев под ногами каменную брусчатку, Гретель сообразила, что рабочие окраины и Сырой Погост давно остались позади. На одном дыхании Гензель и Гретель пробежали чуть ли не полгорода.

Девочка подошла к стене какого-то дома, села на тротуар и заплакала, спрятав лицо в ладонях. Почувствовав на плече руку Гензеля, она произнесла сквозь рыдания:

– Я вообще не понимаю, что здесь происходит…

– А чего тут понимать? – проворчал Гензель. – Наш отец – демон и оборотень.

– Но почему всё… так?! – всхлипнула Гретель. – Это же кошмар какой-то! Наш папа, он… он…

– Бес, ага. Ну и что? Зато ему подчиняются фрау из церковного комитета. Может, он самый главный в этом городе. Это даже… круто.

– Гензель, до тебя что, еще не дошло? – Гретель убрала руки от лица и посмотрела на брата. – Если наш папа – бес, то кто такие мы с тобой?

Гензель открыл рот… и после секундной паузы закрыл его, так ничего и не сказав. Кажется, впервые в жизни у него не нашлось подходящих слов.

Держась рукой за стену, как тяжелобольной, вконец обессилевший человек, Гретель поднялась на ноги.

– Мы должны поговорить с мамой, – сказала она, вытерев нос рукавом.

– А как же отец?

– Если ты про того демона с козлиной головой, то про него я и хочу поговорить.

Интерлюдия шестая

1919 год от Рождества Христова, январь

Риттердорф

Гретель решительно шагнула в комнату Конрада, пропахшую крепким кофе и сигаретами. Здесь царил полумрак, единственным источником света служила настольная лампа с металлическим плафоном.

– Ужин час как готов, – сказала девушка, остановившись на пороге и уперев руки в бока. – Тебе пора заканчивать.

Конрад не отреагировал. Он сидел за письменным столом, спиной к двери и лицом к зашторенному окну. Его пальцы летали по клавишам печатной машинки, наполняя комнату металлическим стрекотанием. В пепельнице возвышалась шаткая гора окурков, грозившая вот-вот рухнуть, осыпав пеплом стопки бумаг; в воздухе висел густой сигаретный дым, придавая свету настольной лампы нездоровый сизый оттенок. Привыкшая к запаху отцовского трубочного табака, Гретель считала запах сигарет с ментолом, которые курил Конрад, совершенно отвратительным.

«Ничего, я отучу его от этой привычки», – подумала девушка, сверля взглядом взъерошенный затылок Конрада.

– Ужин готов! Огромный бифштекс и пиво, все как ты любишь.

Конрад продолжал печатать. Гретель знала, что, погружаясь в работу, он терял связь с реальностью. И ладно бы это – наверняка так происходило с любым писателем. Хуже, что в такие периоды герр Ленц, автор бестселлера и уважаемый журналист, жил исключительно на сигаретах и кофе.

– Огромный остывший бифштекс и теплое пиво, – уточнила Гретель, чувствуя, что теряет терпение.

Не дождавшись ответа, она пересекла комнату и остановилась возле стола. Конрад работал весь день. Печатная машинка строчила почище пулемета, и окурки напоминали отстрелянные гильзы. Парочку Гретель заметила плавающими в кружке с остывшим кофе. Утром она выдала Конраду его любимую рубашку, постиранную и выглаженную, но сейчас казалось, что он просидел в ней три дня. Рукава закатаны, три верхние пуговицы расстегнуты, накрахмаленный воротник присыпан пеплом. Посмотрев ниже, девушка невольно остановила взгляд на полуобнаженной груди Конрада. От этого зрелища ей внезапно сделалось душно, к горлу подкатил комок. Странные ощущения нахлынули волной, и задымленная комната вмиг сделалась какой-то нереальной.

– Так, ну хватит, – сказала Гретель, за строгим тоном пытаясь скрыть сбивающие с толку чувства. – Ты хорошо поработал, пора отдыхать.

– Сейчас, только закончу мысль… – пробормотал Конрад.

– Давай я ее за тебя закончу? Печатай: «И жили они долго и счастливо», – с этими словами девушка наклонилась, коснувшись грудью плеча Конрада, и выключила настольную лампу. Комната погрузилась в полумрак, лишь свет уличных фонарей просвечивал сквозь темно-синие шторы.

– Гретель, ну что ты творишь!

– Как что? Спасаю тебя от язвы желудка. Тебе не приходило в голову, что шесть кружек кофе в день – это слишком?

– Ты мой доктор? – поинтересовался Конрад.

– Нет, я твоя… – Гретель на мгновение замялась, не зная, как лучше закончить фразу: – …свидетельница.

– Вот что, фройляйн свидетельница… – протянул молодой человек. Гретель вдруг ощутила, как его правая рука обнимает ее за талию. – Я не позволяю кому ни попадя врываться в кабинет и отрывать меня от работы.

Сказав это, Конрад одним резким движением посадил Гретель себе на колени. Все произошло в долю секунды – вот она стоит возле письменного стола, а вот сидит, обнимая Конрада за шею. Сердце Гретель отреагировало так, словно она выпрыгнула с десятого этажа.

– Одним словом, тебе, дорогая моя, придется дорого поплатиться за свое поведение, – негромко произнес Конрад, дыша в лицо Гретель запахом кофе и ментола. Его дыхание определенно участилось и стало прерывистым.

– Думаю, я действительно заслужила… – отозвалась Гретель непослушным голосом. Она подалась вперед, и ее губы сомкнулись с губами Конрада.

Голова закружилась, в кончиках пальцев появилось странное покалывание. Нечто подобное Гретель Блок почувствовала, впервые попробовав шампанское в поезде Марбах – Риттердорф. Только сейчас ощущения были в разы острее.

На Гретель было платье, подаренное Конрадом, с застежкой-молнией на спине. Он нащупал язычок бегунка, потянул вниз, и спустя несколько секунд Гретель уже сидела на его коленях в одном лишь нижнем белье и чулках. Руки молодого человека пробежали по кружевному бюстгальтеру, нашли застежку.

«Пора», – подумала Гретель и, прежде чем бюстгальтер успел упасть на пол, резко поднялась на ноги. Конрад тоже начал вставать, и в этот момент Гретель схватила его за правое запястье. Отработанным движением (детство с младшим братом не прошло даром!) она завела руку Конрада за спину и резко потянула вверх. Журналист закричал от неожиданности и резкой боли.

– Гретель, ты что?..

Конрад не успел закончить фразу, как девушка изо всех сил толкнула его на тахту, заваленную подушками и скомканными одеялами. Молодой человек упал на спину, издав нелепый крякающий звук. Недолго думая, Гретель прыгнула на него сверху, крепко сжав бедрами и упершись руками в плечи.

– Да что с тобой такое… – пискнул Конрад, и в этот момент Гретель рванула его рубашку, так что пуговицы полетели в разные стороны, рикошетя от стен и потолка. Одна с колокольным «бдзынь!» ударилась о плафон настольной лампы.

Полностью отдаваясь чувствам, девушка наклонилась и укусила Конрада за грудь. Тот заорал, забился и скинул Гретель на пол. Мгновение спустя вспыхнул верхний свет, окончательно уничтожая романтическую атмосферу.

Конрад Ленц стоял посреди комнаты, взъерошенный, с выпученными глазами. По его груди стекала кровь, пачкая рубашку. Гретель, не менее растрепанная, сидела на полу, прикрывая рукой грудь.

– Ты что, с ума сошла? – воскликнул Конрад.

– Мы же просто… я же… – всхлипнула девушка. – А что я такого сделала? Я думала, ты готов…

– Нет, прости, к такому я точно не готов, – сказал Конрад, направляясь к двери. – Давай… как-нибудь в другой раз.

– Ты куда?!

– Обрабатывать твой укус, куда же еще?! У меня кровь течет!

– Давай я помогу!

– Спасибо, сам справлюсь.

Гретель осталась одна. В сознании пульсировала одна мысль, словно клеймо, выжженное каленым железом: «Я все испортила…»

* * *

Мрачная Гретель вошла в кабинет Артура Фонберга и, не говоря ни слова, уселась в кресло.

– Здравствуйте, Гретель, – первым поздоровался доктор.

– Да… Извините, здравствуйте… – Пребывая в своих мыслях, Гретель проявила невежливость, совершенно забыв поздороваться.

– Что-то случилось?..

Тяжело вздохнув, девушка бросила взгляд на работающий фонограф. Вообще, собираясь с утра на сеанс, она не планировала затрагивать события вчерашней ночи. Но доктор не мог не заметить ее плохого настроения и наверняка хотел получить объяснения.

– Случилось.

– Расскажете мне?..

Делиться с доктором – одно, но допустить, чтобы этот разговор услышал Конрад, она не могла.

– Нам придется выключить фонограф, – сказала Гретель, решив, что в такой ситуации, пожалуй, будет нелишним воспользоваться советом профессионального психолога.

Не задавая лишних вопросов, Фонберг протянул руку и выключил прибор. Когда цилиндр остановился, доктор произнес:

– Как я понимаю, это касается ваших отношений с Конрадом.

– Да, – подтвердила Гретель.

– У вас был секс?

Девушка не ожидала, что психолог окажется таким проницательным, но в главном он все-таки ошибся.

– То-то и оно, что не было…

Врач расслабился и откинулся в кресле.

– Но вы хотели бы? Конрад вам нравится?

– Проблема не в этом, доктор! У нас могло все получиться, но… я была слишком жесткой, и в итоге ничего не вышло! – Гретель всплеснула руками, поднялась на ноги и начала вышагивать по кабинету. – У меня вечно так! Поэтому с парнями и не ладится!

– В самом деле?.. – удивился Фонберг. – Что же вы такое делаете?.. Бьете их?

– Бью, кусаю, причиняю боль… Когда я завожусь, то теряю контроль, понимаете? В этот момент мне кажется это нормальным. И прихожу в себя, только когда уже слишком поздно.

– Надо же… Вы помните, с чего все началось? Или так было всегда? – заинтересовался доктор.

– Мне кажется, я знаю причину, – сказала Гретель, остановившись возле камина. Языки пламени плясали за кованой решеткой, воскрешая в памяти дни, проведенные в аду. – Впервые я узнала о том, как… как все это должно происходить, от моих приемных родителей. В аду любые праздники сопровождаются оргиями, а мои приемные папа и мама были… скажем так, очень страстными бесами и не стеснялись выражать свои чувства.

– Хотите сказать, что они позволяли себе заниматься при вас любовью?

– Они не считали нужным прятаться по углам, и несколько раз я заставала их буквально, – Гретель усмехнулась, – на месте преступления.

Она снова сделала несколько шагов по кабинету, собираясь с мыслями.

– После бурной ночи приемный отец вечно ходил перебинтованный. Мать то и дело оставляла на нем следы своих зубов. По ее словам, так соседи могли увидеть, «как они с папой друг друга любят».

– Хм… И когда вы попробовали провернуть это с Конрадом, он остался недоволен?

– Хуже! Он просто сбежал, ясно дав понять, что… – Гретель запнулась и словно сама себя спросила: – …испугался меня?..

Гретель вернулась к столу и драматично рухнула в кресло.

– Я понимаю, что являюсь всего лишь его свидетельницей. И что я, наверное, ему неровня. Но Конрад мне по-настоящему нравится, понимаете?.. Мне так жаль, что я все испортила…

– Не стоит ставить крест на ваших отношениях, – посоветовал Фонберг. – Скорее всего, вы застали Конрада врасплох. Раньше он видел в вас простую девушку, без спрятанного внутри секрета. Зато теперь он узнал вас настоящую. Какие он сделает из этого выводы, можно будет узнать только спустя время.

Слова Фонберга немного утешали, но Гретель хотелось получить прямые рекомендации, как теперь все это исправить, а не ждать, пока Конрад переварит случившееся.

– Сегодня утром он ушел на работу чуть свет, я даже не услышала, как он встал… – проговорила Гретель. – Думаю, он меня избегает.

– Полагаю, он просто не знает, как себя правильно вести и как сгладить неловкость, которая между вами возникла. Попробуйте и вы сделать вид, словно ничего не случилось. А когда переживания отойдут на задний план, эту тему надо будет с ним обсудить.

Гретель кивнула. Конрад не получит после сегодняшнего сеанса никаких материалов, а значит, в списке его недовольств ею добавится еще одно. Тем не менее девушка была рада, что смогла обсудить это с Фонбергом. Если он прав, то ситуация не безнадежна и у нее еще есть шанс спасти эти отношения.

Глава седьмая

1909 год от Рождества Христова, 4 ноября

Психиатрическая лечебница, куда поместили Марту Блок, находилась неблизко, в соседнем городе, но у Гретель возникла идея, как туда добраться.

– С чего бы аптекарю нам помогать? – удивлялся Гензель. – Вы что с ним, друзья? Зачем терять время, давай сразу пойдем пешком!

– Если будем идти всю ночь без передышки, к утру доберемся до Альпенбаха. А у меня, между прочим, постельный режим.

На лице Гензеля читалось сомнение.

– И что мы ему скажем? – спросил он, останавливаясь на пороге аптеки «Хофманн и сыновья». – «Не будете ли так любезны потратить несколько литров бензина и подкинуть нас до Альпенбаха?» Странно звучит.

– Говорить буду я, – ответила Гретель. – А ты помолчи для разнообразия.

Один раз герр Хофманн помог ей, и у Гретель было предчувствие, что поможет и в другой. Надо было только подобрать нужные слова.

– Я слышал, Хофманн держит у себя в лаборатории настоящих бесов, которых он призвал, а потом закупорил в колбы, – сказал Гензель. – А еще что он продал душу дьяволу за бессмертие.

– Вот и спроси у папы, где он прячет подписанные кровью договоры, – ехидным тоном предложила Гретель.

Про старого аптекаря в Марбахе ходило много дурацких слухов, его называли колдуном и алхимиком, обманувшим саму Смерть. Но это ровным счетом ничего не значило. У «святой шестерки» была идеальная репутация, а между тем она оказалась ведьминским кружком. И уж точно никто из городских сплетников не догадывался, что Томас Блок – мало кому известный дровосек с окраин – настоящий оборотень. Буквально за несколько дней мир, в котором жила Гретель, рассыпался словно карточный домик – поди пойми, кому можно верить, а кому нет!

Заглянув в одну из стеклянных секций двери, девочка увидела Бонифация Хофманна на привычном месте возле кассы. Он пересчитывал полученные от клиентов рецепты, слюнявя тонкие пальцы и делая отметки в пузатом журнале. Гретель не сомневалась – полистав архивы, хозяин аптеки смог бы сказать, что, какого числа и по какой цене покупала в «Хофманне и сыновьях» прабабушка нынешнего бургомистра.

Толкнув дверь, Гензель и Гретель вошли в торговый зал. Деревянные панели на стенах и потолке источали горьковато-камфорный аптечный запах, полки ломились от баночек и пузырьков. Положив последнюю бумажку под пресс-папье и нарисовав крючок в тетради, Хофманн поднял глаза.

– О, кто пришел! – Глаза аптекаря, немного увеличенные линзами очков, сначала потеплели, а потом сделались строже. – А разве тебе, милая фройляйн, не положено лежать в постели? Уверен, Гензель мог сходить за лекарствами самостоятельно!

Гретель успела лишь два раза принять порошок, прописанный доктором, и не знала, сколько еще его оставалось. Но раз Хофманн решил, что она явилась за очередной порцией обезболивающего, нарушив постельный режим, значит, Томас Блок купил лекарство только на первое время.

– Ваши порошки мне очень помогают, – заверила Гретель. – Но мы с братом пришли по другому вопросу. Герр Хофманн, нам очень нужен ваш совет!

Аптекарь смотрел на Гретель так, словно не мог решить – отослать ее восстанавливать здоровье или все-таки сначала выслушать. В конце концов он медленно выдохнул и произнес:

– Говори.

– Нам с Гензелем надо увидеть нашу маму.

Правая бровь Бонифация Хофманна поползла вверх. Благодаря «Марбахскому вестнику» и многочисленным любителям посплетничать уже весь город знал, за что Марту Блок упекли в психиатрическую лечебницу.

– Все, что про нее рассказывают, – неправда, – торопливо пояснила Гретель. – Она никогда нас не трогала. Да, у нее случались нервные срывы, она могла накричать или впасть в тоску, но от ваших порошков ей становилось лучше. Вы, конечно, должны это понимать – она же ваша пациентка…

Герр Хофманн уставился на детей так, словно они пытались продать ему дикого шакала, выдав его за охотничью борзую.

– И почему же вы не объяснили это полиции? И откуда, позволь узнать, твои ушибы и шишки?

– То-то и оно… Никто не стал меня слушать, когда я сказала, что виной всему этому, – Гретель провела рукой по опухшей скуле, – Нильс Дельбрук!

– Пасторский сын?.. – Теперь уже вверх поползла и левая бровь Хофманна, так что его лоб стал похож на поверхность стиральной доски.

– Именно! И, как вы понимаете, легче оболгать больную женщину, – продолжила Гретель, – чем признать, что Дельбрук-младший не такой уж чудесный мальчик, как рассказывает преподобный!.. Помните случай, когда вы провели меня через черный ход? Вот только Нильс тогда все-таки выследил меня и вместе с дружками избил на Сыром Погосте!

Похоже, аптекарь поверил в историю Гретель. Теперь в его взгляде читалось: «Бедное дитя, мир несправедлив, но чем же я могу тебе помочь?..»

– Мы очень скучаем по маме и хотим все ей объяснить лично, – сказала Гретель. – Она осталась совсем одна и думает, что ее оклеветали собственные дети. Представляете, какой это для нее удар?..

– Но что же я могу для вас сделать?.. – спросил Хофманн, переводя взгляд с Гензеля на Гретель и обратно. – Наверное, нам следует пойти в полицию и добиться правды?.. Я бы мог выступить свидетелем. Подтвердить, что Нильс преследовал тебя.

– Нет, – встрял в разговор Гензель. Сестра бросила на него осуждающий взгляд – она мягко подводила Хофманна к сути, а Гензель, кажется, раньше времени испугался, что разговор пойдет не в то русло. – Среди наших знакомых вы единственный, у кого есть автомобиль. Могли бы вы отвезти нас к маме?

Гретель едва сдержалась, чтобы не стукнуть брата, – такая прямолинейность могла только навредить. Однако Хофманн, кажется, воспринял просьбу нормально.

– Не уверен, что поступаю разумно, – произнес он, – но, так и быть, попрошу Филиппа отвезти вас. Благо путь недалекий. А как вернетесь, обсудим все подробней. Я помогу вам добиться справедливости – уж от меня-то полиция просто так не отмахнется!

– Спасибо, – выдохнула Гретель.

Герр Хофманн оставил детей дожидаться у прилавка, а сам скрылся за дверью, ведущей в контору и дальше, в полутемные, пропахшие лекарствами залы, о которых в городе ходило столько слухов.

– У тебя получилось, – сказал Гензель, уважительно поглядывая на сестру. – Надо же…

Гретель пожала плечами. Все происходящее ее не слишком-то радовало. Мороча голову доброму аптекарю, она ненавидела саму себя, но – что поделать! – это был самый простой и быстрый способ добраться до матери.

Спустя несколько минут Бонифаций Хофманн вернулся в сопровождении Филиппа. К старшему сыну аптекаря было вполне применимо слово «дедушка». И хотя выглядел он немногим моложе Бонифация, в его волосах еще оставались темные пряди, а походка не стала совсем уж стариковской. А еще в сравнении с Бонифацием, напоминавшим одуванчик на тонкой ножке, Филипп казался сухим пнем, крепко вцепившимся корнями в землю.

– Угу, – только и сказал он, оглядев Гензеля и Гретель.

Как и другие братья Хофманн, бо́льшую часть времени он проводил в лаборатории, появляясь за прилавком, лишь когда Бонифаций хворал. Что бы ни говорили сплетники, а даже старый алхимик и колдун из «Хофманна и сыновей» не был застрахован от радикулита. Но, даже замещая отца, Филипп всегда был немногословен – за всю жизнь Гретель перекинулась с ним от силы десятью предложениями.

Филипп направился к выходу, на ходу натягивая макинтош. Не прошло и десяти минут, как Гензель и Гретель уже ехали в соседний город на заднем сиденье просторного черного автомобиля.

* * *

Окна психиатрической больницы забраны решетками, и за ними бушует гроза. Молнии чертят по небу с треском и вспышками, словно ангелы, вооружившись плетьми, сражаются там с адскими легионами.

– Вам нельзя увидеться с мамой, – произносит рогатый Юрген. – Нет, никак нет!

До этого момента Гретель и не подозревала, что горгульи собора Святого Генриха, бывшие, по сути, каменными украшениями, в свободное время работали санитарами и врачами в Альпенбахской психиатрической лечебнице. Однако же рогатый Юрген в белом халате сидит за письменным столом в кабинете, стены которого украшают жутковатые плакаты. На некоторых – человеческий мозг в разрезе, на других – карты нервных окончаний. На столе стоит металлическая табличка с гравировкой: «Заведующий отделением профессор Юрген Рогатый».

Странное дело. Гретель самолично дала имена горгульям собора Святого Генриха, еще будучи маленькой девочкой. А теперь выдуманное имя красовалось на табличке, да еще с припиской «профессор»!

– Но мне очень-очень надо увидеться с мамой! – просит Гретель. В ее голосе звучат жалобные, хнычущие нотки, однако профессор непреклонен.

– Я же сказал – нет! – восклицает он, тряся каменной бородой и пуча каменные глазищи. – Пациентка Марта Блок сейчас на процедурах. Ей сверлят череп, чтобы засевшие в голове бесы смогли выбраться наружу. Доктор Отто и доктор Фридрих выбрали большое сверло, но его может оказаться недостаточно! Да-да – недостаточно!

– Что вы такое говорите?! – ужасается Гретель.

– Я говорю правильные медицинские вещи! Если бесы не смогут выбраться через дырку, нам придется взять самое большое сверло! Во-от такое. – Профессор разводит когтистые лапы в стороны, демонстрируя размер сверла.

– Вы не можете! – кричит Гретель и пятится к двери.

– Еще как можем! Санитары, наденьте-ка на нее смирительную рубашку. Мы и ей просверлим череп на всякий случай!

Откуда-то возникают Карл и Себастьян – еще две горгульи, раньше спокойно взиравшие на Марбах-плац с колокольни собора. На обоих белые халаты. Они хватают Гретель за руки и волокут в темноту. А оттуда, из липкого и холодного, как болотная жижа, мрака, уже слышится визг и скрежет сверла.

– Отпустите! – Гретель орет и отбивается. – Вы не имеете права, я ваша крестная мать!

– Чего-чего? – Голос принадлежит Гензелю. – Какая мать?

Радуясь, что брат оказался рядом, Гретель подскакивает… и ударяется обо что-то макушкой.

– Ой…

– Тебя что, мало последнее время по голове били? – спросил Гензель. – Решила добавить?

Гретель огляделась и поняла, что едет на заднем сиденье автомобиля, крышу которого и попыталась пробить собственной многострадальной головой. Звуки, которые она приняла за свист дрели, издавал мотор.

– Дурацкий сон приснился, – буркнула Гретель, сползая по кожаной спинке кресла. – Сколько мы уже едем?

– Часа полтора примерно.

– Почти на месте, – сказал Филипп.

Гретель выглянула в окно. Мимо проносились дома с побеленными фасадами и черепичными крышами, ухоженные лужайки и аккуратные лавочки с деревянными вывесками. По многолюдным улицам то и дело проезжали автомобили и крытые повозки. В сравнении с родным городом Гензеля и Гретель Альпенбах выглядел непривычно светлым. В таком месте едва ли мог окопаться тайный ведьминский кружок или засесть демон-оборотень.

«Чем дальше от Либкухенвальда, – подумала девочка, – тем приятнее места… Ненавижу этот лес!»

Гретель представляла психиатрическую лечебницу Альпенбаха чем-то средним между тюрьмой для особо опасных преступников и готическим собором с башнями и горгульями. А еще с кованой оградой и скрипучими воротами. Когда Филипп Хофманн остановил автомобиль возле двухэтажного кирпичного здания, девочка не сразу сообразила, что пора выходить.

– Как тут… симпатично, – пробормотал Гензель, перевешиваясь через сестру и выглядывая в окно. Похоже, и он ожидал чего-то более зловещего.

В такой постройке вполне могла располагаться элитная частная школа или пансион. Пожалуй, единственное, что совпало с образом, который нарисовало воображение Гретель, – наличие кованого забора. Впрочем, прутья не были заострены поверху, подобно пикам, а оканчивались шариками.

Прямо за оградой, справа, располагалась деревянная будка. Окошко распахнулось, и оттуда высунулась неприветливая физиономия привратника:

– По какому вопросу?

– Филипп Хофманн, – представился провожатый Гензеля и Гретель. – А это мои племянники. Собираемся навестить одну из ваших постоялиц.

Привратник смерил троицу подозрительным взглядом, почему-то задержавшись на Гензеле, и с явной неохотой покинул будку. Гретель решила, что здесь не так часто бывают посетители, и главная задача охранника у входа – не встречать гостей, а следить, чтобы пациенты не разбежались. Привратник погремел связкой ключей и распахнул калитку, установленную в правой створке ворот. Когда Филипп, временно ставший дядюшкой, и его «племянники» ступили на территорию лечебницы, за их спинами лязгнул тяжелый замок.

Во внутреннем дворе было зелено и просторно – вдоль посыпанных мелким гравием дорожек росли кусты можжевельника и самшита, из алебастровых вазонов свешивались первые бутоны камелии, зацветавшей как раз в ноябре. Там и тут стояли лавочки и небольшие деревянные беседки. Почти все они пустовали, и лишь в одной Гретель заметила двух старушек – они коротали время за игрой в карты. Людей во дворе было немного. Пока Филипп, Гензель и Гретель шли по центральной аллее, протянувшейся между воротами и главным входом в лечебницу, они увидели всего несколько женщин в одинаковых платьях, похожих на серые балахоны.

Вглядываясь в лица пациенток, Гретель убедилась, что Хофманн-младший не ошибся: это действительно психиатрическая больница, а не пансион или дом ветеранов. Женщины в сером напоминали неприкаянных призраков – они медленно перемещались по дорожкам, скользя безумным, отрешенным взглядом по вазонам, лавочкам и беседкам. Марта Блок могла подолгу смотреть в окно или на пылающий очаг, но при этом казалось, что ее взгляд обращен внутрь. Значило ли это, что одной ногой она уже шагнула в пучину безумия? Что здесь ей – самое место?

Гретель на всякий случай взяла брата за руку, хотя никто из женщин не проявлял агрессии – большинство смотрели сквозь гостей, так, словно их не существовало.

– Если что, я – двоюродный брат Марты, – сказал Филипп. – С пациентами можно встречаться только родственникам.

Гретель кивнула – ей было все равно, какую легенду придумает Хофманн-младший, главное, чтобы угрюмый привратник не выставил их на улицу.

Филипп, Гензель и Гретель только подходили к порогу, когда входная дверь распахнулась и навстречу им вышла женщина лет пятидесяти, в белом халате и шапочке.

– Филипп?.. – На ее строгом лице возникла и тут же исчезла профессиональная улыбка. – Герр Хофманн предупредил о вашем визите. Вообще-то приемные часы у нас с утра, но как отказать Бонифацию?.. Золотой человек!

– Спасибо, что сделали исключение, – поблагодарил Филипп. – Как себя чувствует Марта?

– Вроде бы неплохо, – ответила медсестра. – Ей назначили кровопускание и бромид калия. Знаете, ведь только пять процентов больных возвращаются к нормальной жизни, к семьям и работе. Будем верить, что ваша сестра попадет в это число.

Узнав, что матери пока не просверлили череп, Гретель искренне обрадовалась: возможно, в лечебнице не так ужасно, как рассказывают те, кто здесь никогда не бывал. И, значит, оставался шанс, что Марта будет в состоянии понять, зачем к ней приехали Гензель и Гретель.

Девочка размышляла о черепах, вскрытых в лечебных целях и на благо науки, пока не услышала:

– …Да-да, некоторых пациентов приходится принудительно госпитализировать. Марта Блок пыталась убить свою дочь, как вы знаете. Острый психоз, бредовые идеи… – Медсестра посмотрела на Гензеля и Гретель так, словно до этого момента их не существовало. – А это, кстати, кто?

– Это мои дети, племянники Марты, – не моргнув глазом соврал Филипп.

– Думаете, уместно было приводить их сюда? – Медсестра поджала тонкие губы. – С учетом особенностей ее психоза.

– Ну, Марта обижала только своих детей, – развел руками Хофманн-младший. – К остальным она относилась не так уж плохо.

– Что ж, ваше дело. Сегодня Марта ведет себя спокойно, и вы можете пообщаться в саду. Наши санитары наблюдают за пациентами, но на всякий случай держите детей подальше…

Медсестра указала Филиппу на пустую беседку в глубине сада, после чего вернулась в лечебницу. Спустя несколько минут санитар – плечистый детина с челюстью как у бульдога – привел мать Гензеля и Гретель. Было странно и непривычно видеть ее в сером больничном балахоне. Усадив Марту на лавочку, санитар отошел на несколько метров и отвернулся.

– А я уж думала, что за двоюродный брат у меня отыскался?.. – сказала Марта. – Решила взглянуть своими глазами, а тут сын аптекаря и… вы.

– Поскольку это дело семейное, – Филипп хлопнул себя по коленям и поднялся с лавочки, – я вас оставлю.

Он отошел от беседки и сделал вид, что увлеченно разглядывает камелии.

– Ну и чего вы явились? – спросила Марта, с легкой неприязнью оглядывая детей. – Да еще аптекаря зачем-то притащили. Что вы ему наплели, интересно?

Несмотря на ее грубый тон, Гретель решила, что матери действительно любопытно, зачем Гензель и Гретель проделали такой путь. А значит, был шанс разговорить ее.

– Мы хотим кое о чем спросить тебя, – сказала Гретель. – Но для начала я хочу понять, что произошло на могиле бабушки. Зачем ты пытала меня? В чем я провинилась?

Марта развалилась на скамье, раскинув руки, и несколько секунд сверлила Гретель прямым, ничего не выражающим взглядом. Девочка ответила на вызов и не опустила глаза.

– Да потому, что вы не мои настоящие дети, а бесы-подменыши! – проговорила наконец Марта.

– Ты это серьезно? – обиженно воскликнул Гензель. – Как тебе вообще такое могло прийти в голову?! А чего уж там, может, я сам Люцифер, а Гретель – старина Джек в юбке?

Марта скучающе побарабанила пальцами о спинку скамьи.

– Марбаху очень не повезло. Отцы-основатели города не понимали, что это за место, а если бы понимали – бежали б отсюда, не оглядываясь. В Либкухенвальде есть развалины древнего языческого храма, где находятся ворота в преисподнюю. Из этого разлома приходят бесы, чтобы забрать человеческих детей и оставить вместо них бесенят. Так произошло и с моими любимыми… – голос Марты дрогнул, – Гензелем и Гретель.

– Мам, что за бред?.. – начал Гензель, но Марта тут же его перебила:

– Я тебе не мать, бесеныш! Не смей меня так называть!

– Да пожалуйста, – сквозь зубы произнес тот. – Но ты хоть объясни, почему считаешь нас бесами? У меня ни рогов, ни копыт! Даже хвоста нет!

– Есть, только их не видно, – отмахнулась Марта. – Это наваждение, отвод глаз. Дьявольские чары!

– Значит, и ты не видишь рогов. – Гензель поднял руку над головой, расставив указательный и средний палец буквой «V». – А как же ты поняла, что мы с Гретель – бесы?

– Очень просто. В один момент вы изменились, стали капризными, неуправляемыми, злыми. Я смотрела на вас, а видела гадких дьяволят. Это произошло, когда Гретель было пять, а тебе четыре.

Гензель и Гретель переглянулись. Может, они и не были образцовыми детьми, но уж ничуть не хуже остальных.

– Материнское сердце не обманешь, – продолжила Марта. – Я сразу поняла, что вы – подменыши.

– Так себе доказательства, – проворчал Гензель. – В суде тебя бы даже слушать не стали.

– Так значит, ты мучила и била нас, потому что считала бесами? – уточнила Гретель.

– И да и нет, – пожала плечами Марта. – Говорят, если мучить бесенка, об этом узнает его настоящая мать-дьяволица и совершит обратный обмен.

Теперь Гретель начала понимать, почему на кладбище, заслышав шаги сторожа, мать так обрадовалась: она считала, что ей вот-вот вернут ее настоящих детей.

– Как ты можешь такое говорить?! – не мог успокоиться Гензель. – Я прекрасно помню себя маленьким, помню времена, когда мы были нормальной семьей! Как ходили на речку, наряжали елку или готовили куличи к Пасхе!

Марта откинула голову назад и засмеялась сухим смехом, похожим на карканье.

– Это не твои воспоминания! А настоящего Гензеля! Иначе бы все бесенята понимали, кто они есть на самом деле, и не смогли правдоподобно притворяться детьми. Заменить человеческие воспоминания для чертей так же просто, как переставить книгу с одной полки на другую!

– Очень уж ты много об этом знаешь, даже странно, – сказал Гензель.

На это Марта лишь пожала плечами, мол, думай что хочешь.

По мнению Гретель, эта история была как раз из тех, что можно услышать в психбольнице. Хотя каменные развалины в Либкухенвальде действительно существовали…

– Если вы мне не верите… – будничным тоном проговорила Марта. – Советую отыскать Пряничный домик в лесу. Ведьма не такая ужасная, как о ней говорят. Ведь она не убивает человеческих детей, вовсе нет!

Гензель открыл было рот, но Гретель наступила ему на ногу прежде, чем он успел произнести хоть слово.

– Ее домик, – продолжила Марта, – это ловушка для бесенят-подменышей. Человеческим детям там ничего не угрожает, мало того, обычный ребенок даже не сможет отыскать Пряничный домик.

Марта слегка наклонилась вперед. Ее глаза странно блестели, и Гретель подумала, что их с Гензелем мать недалека от того, чтобы пополнить ряды женщин-призраков, которые бесцельно бродили вокруг.

– Но если вы – люди, а не бесы, так пойдите в лес. Чего вам бояться?

После всего увиденного в Либкухенвальде Гретель понимала, что подобный совет может дать только такая «любящая» мать, как Марта Блок.

«Она действительно знает, что Пряничный домик существует? – задумалась Гретель. – Или просто сделала городскую легенду частью своего бреда?»

– Ладно, предположим, мы с Гензелем – бесы, – прищурилась Гретель. – Но, может, ты и за отцом что-то замечала? Например, что он – оборотень!

До этого мать отвечала лениво и спокойно, но стоило Гретель произнести эти слова, как она изменилась в лице и вскочила на ноги.

– Как ты смеешь такое говорить, мелкая паршивка?! В отличие от вас, Томас – нормальный человек! Нормальный! А ты, мерзавка, просто повторяешь слова своей чокнутой тетки!!!

Стоило Марте повысить голос, как в беседку влетел санитар. Он без лишних слов заломил ей руки за спину и поволок в сторону лечебницы. Гензель и Гретель с удивлением переглянулись.

– Какая еще тетка? У мамы разве была сестра? – спросил Гензель.

– Впервые слышу…

* * *

Альпенбах давно остался позади. Канцлерваген ехал по грунтовой проселочной дороге, подпрыгивая на кочках и выбоинах. Сначала за ним тянулся пыльный шлейф, но где-то полчаса назад начал накрапывать мелкий дождик, и пыль осела на землю. Мерно шуршали дворники, отбрасывая воду с лобового стекла. А вот каплям, что забрызгали боковые стекла, никто не мешал спокойно чертить кривые линии и замысловатые дорожки. Иногда в этих зигзагах и пунктирах Гретель мерещились загадочные письмена, а иногда – страшные демонические рожи.

Пытаясь разглядеть, что творится за окном, Гретель прижалась носом к холодному стеклу. Мимо проплывали то бесконечные унылые поля, то небольшие пожелтевшие рощи. Из-за Филиппа, который молча крутил рулевое колесо, приходилось держать язык за зубами, но, по правде говоря, меньше всего Гретель сейчас хотелось говорить. Минувшая неделя оказалась щедра на страшные и необъяснимые события, а встреча с матерью ничего не прояснила, лишь породила новые вопросы. Теперь Гретель не могла однозначно утверждать, кто здесь на самом деле сумасшедший – ее мать, принудительно запертая в психбольнице, или она сама.

«Вот бы сейчас очнуться на занятии у сестры Агнес, – думала Гретель, скользя взглядом по невеселым осенним пейзажам, – и понять, что все это мне приснилось!» Ради этого она бы согласилась на все, даже в сотый раз послушать историю праведной жизни Леонтия Халдейского. Или, как вариант, получить тумаков от Нильса.

– Как мама? – спросил Филипп, вырвав Гретель из размышлений. Он слышал вопли Марты, видел, как ее уводят, и спрашивал скорее из вежливости.

– К сожалению, не так хорошо, как хотелось бы, – ответил Гензель.

– В клинике ей помогут. Там работают грамотные врачи.

– Конечно, мы тоже на это надеемся, – сказала девочка, мысленно поблагодарив Хофманна-младшего за такт и выдержку.

Аптекарская семья очень помогла Гензелю и Гретель, но теперь им предстояло объясняться с Бонифацием. Добрый старик обещал пойти с ними в полицию и, пользуясь своим положением, помочь вызволить Марту Блок из лечебницы. Этого визита надо было избежать. Детектив сразу поймет, что Гензель и Гретель затеяли какую-то подозрительную игру, да еще и втянули в это аптекаря.

– Отец сказал, вы намерены вернуть мать домой? – спросил Филипп, словно прочитав мысли Гретель.

На месте Хофманна-младшего Гретель, скорее всего, сказала бы: «Не вздумайте этого делать! Вашей матери самое место в психушке, а вы с ней носитесь!» Но Филипп вновь проявил деликатность.

– Кажется, не стоит с этим торопиться, – аккуратно ответила Гретель. – Как я уже сказала, мама меня не трогала, это был Нильс Дельбрук. Но все равно, она бывает излишне… вспыльчивой. Лечение пойдет ей на пользу.

– Ты рассуждаешь очень по-взрослому, – кивнул Филипп. – Как видите, в больнице с Мартой обращаются хорошо, ей назначили правильное лечение. Но, к сожалению, ваш визит ее расстроил. Она не готова вернуться домой, и не важно, какие показания вы дадите в полиции.

– Мы это уже поняли… – произнесла Гретель. – Надеюсь, герр Хофманн и вы простите нас за беспокойство.

– Не волнуйтесь, я давно собирался съездить куда-нибудь проветриться, – сказал Филипп. – А с отцом я поговорю. Он, конечно, завелся, но я постараюсь ему объяснить, что пока нет смысла идти в полицию и свидетельствовать против этого Нильса. Тем более что парнишка пропал, и, похоже, с концами.

Гретель знала, что Бонифаций Хофманн – строгий, но душевный человек. Однако, судя по всему, эта черта характеризовала каждого члена их семьи. Последнее время Гретель начало казаться, что вокруг нее одни лишь оборотни, демоны и ведьмы, жаждущие человеческой крови. «Все-таки этот мир не безнадежен», – подумала она.

Филипп обещал поговорить с отцом, и это решало хотя бы одну проблему из множества – Гретель не представляла, как будет объясняться с добрым аптекарем, который уже вскочил на коня и навострил рыцарскую пику. К сожалению, другой, куда более важный вопрос пока оставался открытым. Куда им пойти по возвращении в Марбах? Здесь Филипп им уж точно не поможет – если Гретель скажет, что их отец оказался демоном, он развернет машину и повезет их обратно в психушку.

К тому же Гретель не давали покоя слова матери о подменышах.

Бывали времена, когда Марту Блок можно было без преувеличения назвать самой заботливой и любящей из матерей. Даже в голодные дни, когда на столе не оказывалось ничего, кроме черствого хлеба и воды, в их доме постоянно звучали смех и веселые песни. Гретель прекрасно помнила это, хоть и была маленькой. Но Марта Блок настаивала на том, что их с Гензелем воспоминания ложные, принадлежат другим детям.

«Я не копия! – думала Гретель, до боли сжимая зубы. – Не подделка! Я бы это знала, чувствовала!»

История о бесах-подменышах звучала бредово, но при этом более-менее стройно. Марта говорила уверенно и убедительно, безоговорочно веря в собственные слова. Но стоит ли верить человеку, которого насильно отправили на лечение в психиатрическую больницу?..

Гретель посмотрела в окно и в перекрестиях влажных линий, которые оставляли на стекле дождевые капли, увидела очередную демоническую рожу. Где-то в полях сверкнула молния, и жутковатый лик озарился холодным светом. Гретель вздрогнула, подумав об отце.

Томас Блок – демон, и данный факт, в отличие от истории Марты, не подлежал сомнению. Не это ли прямое доказательство того, что они с Гензелем как минимум полубесы?! При всем при этом мать даже слышать не желала, что с Томасом не все в порядке. Марта считала своего мужа человеком, и это значило, что козлоногая тварь, прикинувшаяся Томасом Блоком, ловко провела ее.

«Но подменыши и полубесы – это совсем разные вещи!» – размышляла Гретель под раскаты грома. Как сложить все эти факты воедино, если они противоречат друг другу? К сожалению, сейчас девочка видела один лишь вокзал…[2]

– Дотемна не успели, – сказал Филипп, включая фары. Два грязно-желтых луча пронзили дождливый сумрак. – Ничего, скоро приедем.

– Да мы, в общем-то, никуда не торопимся. – Гензель чем-то зашуршал и протянул сестре коричневый комок. – Вот, держи.

– Это чего? – насторожилась Гретель.

– Ириска, что же еще.

– Она… оттуда?

– Само собой, – пожал плечами мальчик. – Ясно же, что не из «Марбахских сластей».

– Выбрось немедленно эту дрянь, – зашептала Гретель.

– И не подумаю. Хорошие ириски, к тому же добытые с боем. Я их ел и не помер! – Гензель протянул комок Филиппу. – Герр Хофманн, хотите ириску?

– Не берите! – воскликнула Гретель. – Она… несвежая! Пролежала в кармане у Гензеля месяц, а может, и больше.

– Ничего подобного, отличная, свежайшая ириска!

– Благодарю, я не ем сладкого, – сказал Филипп. – Вредно для зубов.

Гензель пожал плечами и отправил комок в рот вместе с налипшими ворсинками. Слушая чавканье брата, Гретель подумала: может, им действительно стоит пообщаться с ведьмой Пряничного домика?

Только от одной этой мысли Гретель сделалось не по себе. Она вспомнила, как убирала прах Нильса Дельбрука в ведро, вдыхая запах сожженного мяса и опаленных костей. «Один раз нам удалось убежать, а получится ли во второй?.. – задумалась Гретель. – Или мама знает, что это билет в один конец?» Запертая в лечебнице, Марта Блок не могла избавиться от Гензеля и Гретель собственными руками, зато могла отправить их в Пряничный домик.

«Советую отыскать Пряничный домик в лесу. Ведьма не такая ужасная, как о ней говорят. Ведь она не убивает человеческих детей, вовсе нет!» – так сказала Марта. А еще она сказала, что только подменыши смогут отыскать Пряничный домик, а это значит…

– Ничего это не значит, – пробормотала Гретель.

– Чего-чего? – переспросил Гензель, не прекращая чавкать. – Не расслышал.

– Ничего, я сама с собой.

Нет, нет и нет. Гретель не могла поверить, что они с Гензелем подменыши. Да, они сумели отыскать Пряничный домик, но кто сказал, что его могут найти только бесенята? Сумасшедшая женщина, которая пытала собственных детей? Все это сплошная магия, а Марта не была ведьмой – откуда ей знать, как это работает? Она и насчет собственного мужа ошибалась!

У Гретель возникла идея: а вдруг ведьма специально дала им с Гензелем убежать? Предположим, Марта права и Пряничный домик – ловушка для подменышей. И, значит, угодивший в печь Нильс Дельбрук – бесенок (во что совсем нетрудно поверить). Ведьма сожгла его, а потом якобы отправилась за дровами, оставив Гензеля и Гретель без присмотра.

«Может, она увидела, что мы обычные дети? – подумала Гретель. – Поэтому решила напугать, но в печь сажать не стала?»

Ближе к Марбаху дождь прекратился, лишь отдельные тяжелые капли колотили по крыше автомобиля. Гретель подумала, что с таким же звуком гробовщик заколачивает гвозди в крышку гроба, и от этой мысли по спине у нее побежали мурашки. Закатное солнце почти скрылось за горизонтом, окрасив небо на западе багряными всполохами. Прежде чем Хофманн-младший спросил адрес, Гретель сказала:

– Нам на Трактирную улицу, дом четырнадцать.

– Это же дом Майеров, – удивился Гензель.

– Конечно, – прошипела Гретель, кидая на брата выразительный взгляд. – Отец просил забрать у них кирку, когда будем идти домой.

– Да, хорошо, – согласился Филипп.

Майеры, с чьей дочкой Ирмой дружила Гретель, жили на параллельной улице. Шансы, что именно в этот момент по Трактирной будет прогуливаться Томас Блок, были невелики. Разве что сидеть в «Мышке, птичке и жареной колбасе», в трех кварталах от Майеров. А вот высаживаться возле собственного дома Гретель категорически не хотела.

Другой вопрос – что делать дальше? Пока никаких сто́ящих идей в голову не приходило. Можно, конечно, попроситься к Ирме на ночевку, но куда в этом случае деваться Гензелю? К Иуде, Карлу или еще к кому-нибудь из приятелей? Сказать по правде, Гретель не хотелось оставлять брата без присмотра.

Тормоза мягко заскрипели, и дети вышли из машины.

– Спасибо вам огромное, – сказала Гретель на прощание.

Филипп кивнул и тронулся с места.

Едва автомобиль скрылся за поворотом, Гензель усмехнулся:

– Это ты молодец! Хорошо с Майерами придумала! Но я тоже молодец, и угадай почему!

– Потому что ухитрился сожрать свою ириску и не помереть?

– Не поэтому. У меня возникла идея, где нам переночевать!

– Серьезно?! – обрадовалась Гретель. – И где же?

– Вообще девчонок туда не пускают… – протянул Гензель, но, увидев, как изменилась в лице Гретель, торопливо добавил: – Но в этот раз мы сделаем исключение! Помнишь Иуду Гана? У него есть домик на дереве, и мы с друзьями там частенько собираемся. Хоть на ночь домик и запирают, я, как член клуба, знаю, где спрятаны ключи.

– Еще один домик в лесу? – Гретель скептически вскинула бровь. – Предлагаешь идти туда ночью?

– Ну это же не тот самый домик, – отмахнулся Гензель. – Тем более что я прекрасно знаю дорогу. Не заблудимся!

– Ладно уж, веди, – нехотя протянула Гретель.

Дети оставили позади Трактирную, Ремесленную, еще пару улиц и оказались на пустыре, что протянулся между окраиной города и опушкой леса. Сбежав от ведьмы Пряничного домика, Гретель дала зарок не соваться в Либкухенвальд. И – подумать только! – добровольно шла туда, да еще ночью.

Брат и сестра двинулись через пустырь. Дождь давно пролился, тучи разошлись, и над лесом поднялась мраморно-белая луна.

– Я уже говорил, что домик на дереве – это секретное убежище? – спросил Гензель. – И что девочек туда не пускают?

– Ну и?

– Как думаешь, с чем это связано?

Гретель закатила глаза, хотя в темноте Гензель это вряд ли заметил. Неужели он считал, что для полного счастья ей сейчас не хватало страшилок на ночь?

– Думаю, это связано с тем, что ни одна нормальная девчонка не захотела бы составить вам компанию.

– Вовсе нет. – Голос Гензеля стал вкрадчивым, словно он приготовился рассказывать долгую страшную историю. – Это место проклято, и если там появляется девочка, то вместе с ней в дом могут зайти и призраки…

– Насколько я знаю, этот дом построил отец Иуды. Он его и проклял заодно? – скептически спросила Гретель. – Чтобы сын подружек не водил.

– Зря ты мне не веришь. У меня ведь есть доказательства…

Между тем пустырь закончился, и дети вошли в лес. Гретель понимала, что домик, который мальчишки называют своим секретным убежищем, не может располагаться на опушке. И все же надеялась, что идти придется недолго.

– Однажды мы с Иудой, Карлом и Вольфгангом решили проверить эту теорию и пригласили несколько девчонок в гости, – продолжил Гензель. – Странности начались почти сразу. Стоило им пересечь порог, как в домике стало ужас как холодно! А дело, между прочим, было летом, в июле. Мы тогда не обратили на это особого внимания – ну, мало ли, погода изменилась. И вот сели мы, значит, в кружок, разговариваем о том о сем…

– Постой, – прервала брата Гретель. – А кто именно из девчонок там был?

– Ты их не знаешь, их Вольф позвал, – отмахнулся Гензель. – Слушай дальше! И вот мы сидим-сидим, как вдруг… раздался страшный треск! Как будто великан решил выдрать наше дерево вместе с корнями! Дом заходил ходуном, все девчонки завизжали и ринулись на улицу! И как только последняя из них переступила порог, тут же все прекратилось! Вот что ты на такое скажешь?

– Скажу – долго еще? Если ты решил добыть еще ирисок и хитростью заманил меня в лес, я поворачиваю!

– Да мы уже на месте. – Гензель запрокинул голову и указал вверх.

Брат и сестра остановились под раскидистым дубом, в кроне которого расположилась довольно-таки внушительная деревянная конструкция, наполовину скрытая листвой. Освещаемый луной, домик выглядел мрачно и неприветливо, и Гретель пришел на ум жирный паук, притаившийся в ветвях. Комната – тело, а деревянные распорки под ней – кривые лапы.

– Полезли. – Гензель подпрыгнул и подтянулся на нижней ветке.

– Тут что, нет никакой лестницы? – спросила Гретель.

– Она ни к чему, просто наступай туда же, куда и я.

Судя по всему, Гензель действительно проводил тут немало времени – даже в темноте он проворно карабкался, безошибочно находя нужные ветки. Гретель жила в двух шагах от леса и кое-что смыслила в домиках на дереве. Она ожидала увидеть над головой люк, который нужно толкнуть снизу. Не тут-то было – пол домика оказался глухим. Вслед за Гензелем она поднялась выше, прошла по толстой ветке, придерживаясь за стену, и очутилась перед запертой дверью. Похоже, сооружая для сына убежище, отец Иуды Гана подошел к задаче творчески.

– Жди здесь, – произнес Гензель и скрылся в листве.

Пошарив рукой в темноте, Гретель нащупала небольшой висячий замок и железные дужки. В этот момент она прониклась к Иуде невольным уважением – это вам не хлипкие домики на дереве, в которых Гретель доводилось бывать прежде! Зачастую их сдувало при первом же урагане или они просто разваливались, когда начинались снегопады.

– А вот и я!

Из полумрака возник Гензель. Коротко щелкнул замок, и Гретель вздрогнула. Этот звук ей что-то напомнил, только вот что?

– Заходи, заходи! Только без обид – если в комнате резко похолодает, я столкну тебя на землю!

Гретель выкинула из головы странный звук (звук-то как раз обычный, а вот ощущения он вызвал странные) и переступила порог. Сделав шаг, она тут же обо что-то споткнулась.

– Стоять. – Гензель схватил ее за локоть. – Я организую свет.

Из темноты послышались какие-то шорохи, а потом – негромкие сухие удары. Этот звук Гретель узнала безошибочно – Гензель снова воспользовался огнивом. Увидев, как во мраке возникает маленький оранжевый огонек, девочка решила, что, пожалуй, больше не станет ругать брата за курение.

На крюке под потолком висела старая керосиновая лампа. Гензель снял ее, и через несколько мгновений комната заполнилась неярким, но теплым светом.

Теперь Гретель смогла нормально осмотреться. Предмет, о который она споткнулась, оказался опрокинутым стулом. Самодельный и не слишком изящный, он тем не менее выглядел крепким. Пока Гензель вешал зажженную лампу обратно, Гретель подняла стул, поставила его, как полагается, и обошла комнату по периметру. Теперь она не сомневалась, что здесь не бывало девочек: они бы не допустили такого беспорядка. Полки завалены какой-то ерундой – жестяными и картонными коробками, ржавыми инструментами, мотками веревки и проволоки. В каждом углу – хлам. Но в остальном домик выглядел обжитым и относительно уютным. Здесь даже имелся гамак, пусть и дырявый.

В центре комнаты располагался квадратный стол. Глянув на него, девочка поняла, что это еще и верстак, а сам домик заодно используется как столярная мастерская. Вперемешку здесь лежали инструменты и самодельные деревянные игрушки – недоделанные солдатики, лошадки, щепки-кораблики с тряпками вместо парусов, шашки с доской в черно-белую клетку. Гретель стало немного неловко, ведь до этого момента она думала, что мальчишки собираются здесь лишь для того, чтобы курить и болтать о всяких глупостях.

Напротив двери, у стены, разместился тюфяк, накрытый плотной тканью, похожей на брезент. На нем Гензелю и Гретель предстояло спать этой ночью.

– Чувствуй себя как дома, – сказал Гензель.

– Может, еще и чашечку чая предложишь? – спросила Гретель, усаживаясь на тюфяк.

– Чего нет, того нет, – развел руками мальчик. – Даже воды не предложу. Но у меня еще остался небольшой кусочек ириски!

– Спасибо, как-нибудь обойдусь.

Отсыревший матрас пах плесенью и сыростью, но девочке было все равно. Этот домик стал каким-никаким убежищем в эту холодную ночь.

– Зачем тут столько птичьих клеток? – спросила Гретель, указывая в противоположный угол. Там лежала дюжина, а может, и больше проржавевших, грязных зарешеченных коробов. По мнению девочки, лучшее место им было на помойке.

– Отец Иуды – птицелов, – объяснил Гензель, – когда клетки ржавеют, он отдает их сыну. Из десятка испорченных может получиться пара хороших. Иуда их восстанавливает и отдает отцу обратно в работу, а тот ему за это немного платит.

– Поняла. – Гретель скинула ботинки и с ногами забралась на тюфяк. Снимать куртку она не собиралась – пусть в комнате и теплее, чем снаружи, но все-таки недостаточно. – Может, ляжем спать?

– Ну давай. – Гензель потянулся к лампе, но вместо этого хлопнул себя ладонью по лбу. – Чуть не забыл запереться! А то вдруг ночью заявятся тролли… ну или просто разбойники.

– Троллей не бывает, – сказала Гретель. – А последних разбойников в нашем лесу поймали двести лет назад.

– Кто тебе такое сказал? Да в Либкухенвальде их полным-полно.

– Это ты сейчас про троллей или про разбойников?

– И про тех и про других. Правда, они стали осторожнее и хитрее. Может, это они детей похищают?

– Гензель, мы с тобой прекрасно знаем, из-за кого пропадают дети.

– А, точно… забыл.

Вернувшись к двери, мальчик закрыл деревянный засов, и в ту же секунду домик вздрогнул, как будто дюжина лесорубов разом обрушили на дерево топоры. Брат и сестра посмотрели друг на друга.

– Что это было? – испуганно спросила Гретель.

– Ну я же тебе говорил, если девочка сюда зайдет, это к беде, – попробовал отшутиться Гензель, но по его растерянному виду Гретель поняла: он и сам понятия не имеет, что происходит.

Минуту, а может, и дольше в домике царила тишина.

Гретель хотела сказать: «Думаю, все закончилось» – и уже вдохнула, когда за стеной послышался тихий скрежет. Воздух покинул ее легкие со звуком: «Ох…» И вдруг кто-то резко дернул дверь. Деревянный брусок, служивший засовом, затрещал, но выдержал. Не успей Гензель его задвинуть, и дверь распахнулась бы настежь. Случись так, кого бы они увидели на пороге?

– Он нас нашел! Это отец! – пискнула Гретель, схватила левый ботинок и попыталась натянуть его на ногу. Пальцы не слушались, и он с грохотом упал на деревянный пол.

– Не может быть, – замотал головой Гензель. – Откуда ему знать про это место?!

– Не забывай, он же демон! – ответила Гретель, кое-как справляясь с левым ботинком и принимаясь за правый. – Тут есть какое-нибудь оружие?

– Хочешь оттяпать папе еще пару пальцев? – спросил Гензель. – Есть несколько ножей, здесь, на верстаке. Еще стамески, ножовка…

Он метнулся к столу и среди игрушек отыскал пару ножей. Тот, что длиннее, протянул сестре, а короткий оставил себе. Дверь снова дернули. К счастью, работая над домиком для сына, Ган-старший не пожалел гвоздей и крепких досок.

«Здесь же не только дверь есть», – неожиданно сообразила Гретель и, не говоря ни слова, показала Гензелю на окно.

– Он туда не доберется, там не на чем стоять, – прошептал Гензель. – Но зато мы можем посмотреть, кто к нам ломится.

– Ты что, с ума сошел?! – Гретель схватила брата за локоть. – А если он только и ждет, чтобы мы подошли ближе?!

– Не бойся, – сказал Гензель, освобождая руку. – Я же тебе говорю – там поблизости нет ни одной ветки. Не зависнет же он в воздухе!

– Еще как зависнет! Он же демон!

– Если он такой всемогущий, то чего тогда в дверь ломится? – резонно заметил Гензель.

Гретель вспомнила, как от воплей Козлоногого рухнула крыша часовни, но не стала говорить об этом вслух.

Перехватив нож поудобнее, Гензель на цыпочках подошел к окну. Вполголоса чертыхнувшись, Гретель последовала за братом. В лесу царила кромешная тьма, а керосиновая лампа превращала стекло в тусклое зеркало. Девочка видела собственное размытое отражение, и ничего больше.

– Надо открыть окно и выглянуть наружу, – сказал Гензель.

– И думать забудь! – Гретель снова схватила брата за руку.

– Ладно, ладно, не буду… – Он не стал трогать оловянную задвижку, зато приблизил лицо вплотную к стеклу, почти расплющив об него нос. – Темно, ничего не видно… А если так?

Гензель приложил руки к стеклу, справа и слева от собственного лица.

– Ну что там? – спросила Гретель спустя несколько секунд.

– Да ничего интересного, только ветки и листья. Посмотри сама.

Девочка помедлила несколько секунд, но все-таки присоединилась к брату. Гензель был прав – за окном колыхались темные ветви, а между ними лился неверный лунный свет.

– Ты кого-нибудь видишь?.. – прошептала Гретель, и от ее дыхания окно запотело.

– Кажется…

– ААААА!!!

Дети разом отпрыгнули в сторону. Прямо перед окном словно из ниоткуда возник белый череп. В его глазницах пылали угольки, и от их мерцания в комнате стало заметно светлее.

Сердце Гретель колотилось о ребра, как, наверное, колотились о прутья певчие птицы, пойманные отцом Иуды. Но, несмотря на ужас, она почти сразу поняла, что это вовсе не череп. Слишком белый, слишком гладкий, да и глазницы не вытянутые, как у настоящего человеческого черепа, а идеально круглые. Это была репа с вырезанными глазами. Обычный фонарь-оберег из числа тех, что ставили на свои пороги хозяева в канун Праздника Урожая.

– Что за ерунда? Нас разыгрывают?! – воскликнул Гензель, тоже сообразив, что видит за окном вырезанную репу. – Иуда? Вольф? Карл? Ну все, повеселились, и хватит!

– Это не розыгрыш… – проговорила Гретель, пятясь от окна. – Я видела его вместе с отцом. Это репоголовый Джек!

– С отцом?.. – уточнил Гензель, вслед за сестрой отступая от окна. – В каком это смысле?

– В канун Праздника Урожая. Они гуляли среди ряженых, Козлоногий и старина Джек. Правда, тогда я не знала, что один из них – наш папа.

– Выходит, они… типа приятели?

– Думаю, так.

Тем временем голова-фонарь взлетела вверх, словно до этого момента демон сидел на корточках, а потом резко выпрямился. В окне стала четко видна его фигура. Репа крепилась на шее скелета, облаченного в истлевший костюм. Сквозь прорехи проглядывали ребра. Теперь у Гретель не оставалось никаких сомнений в том, что это старина Джек из детской песенки. Он протянул костлявую руку к стеклу и постучал в него побелевшими костяшками.

– Серьезно?.. Он стучится?.. – удивился Гензель.

– Знаешь, я слышала, что некоторые демоны не могут проникнуть в дом, если их не пригласить… Может, и здесь то же самое?

Джек стукнул еще разок, еще… затем сильнее. И еще сильнее… Дзинь!.. Стекло дало небольшую трещинку.

– Он сейчас разобьет окно! – закричала Гретель.

– Погоди… Погоди! Это же старина Джек! Помнишь легенду? Он не может смотреть на себя в зеркало! Тут где-то было…

Гензель метнулся в угол, где возвышалась шаткая пирамида из птичьих клеток.

– У вас, мальчишек, есть зеркало? – удивилась Гретель. – Да ладно!

– Не у нас… – Гензель запустил руку в одну клетку, в другую и продемонстрировал сестре пару запыленных и облепленных птичьим пометом зеркал. – У птичек!

Уверенным шагом мальчик подошел к залитому зловещим светом окну. Джек-скелет снова постучался, и трещина, хрустнув, дала несколько ответвлений.

– Как тебе это? – Гензель приложил оба зеркальца к стеклу.

Костлявая рука, занесенная для нового удара, замерла. А потом свет погас, словно кто-то с обратной стороны задернул плотную черную штору.

– Тащи сюда веревку!

Гретель бросилась к полке. Опрокинув коробочку с гвоздями и глиняную чашку – гвозди и осколки усеяли пол под ее ногами, она вытащила моток бечевки.

– Вот, нашла!

– Ага! Ты придерживай зеркала, а я их закреплю!

Буквально через минуту два круглых зеркальца, в которые прежде смотрелись птички, висели на оконной раме, отражающей поверхностью наружу.

– Такой страшный демон – и вдруг испугался закаканных птицами зеркал? – произнесла Гретель. – Странно!

– И ничего не странно, – отозвался Гензель. – Ты смеялась над моими страшилками, а смотри, как они пригодились!

– И что там говорится, в твоей страшилке?

– По легенде, репоголовый Джек не может смотреть на себя в зеркало. Угольки, которые у него вместо глаз, дал ему сам дьявол. Если Джек увидит их отражение, то сразу сгорит. Ну или, по другой версии, хозяин преисподней в тот же миг явится за Джеком и утащит его в ад…

– Я о таком даже не слышала, – призналась Гретель. – А какие легенды о старине Джеке ты еще помнишь?

– Надо подумать…

Гензель возбужденно прошел из одного угла комнаты в другой и обратно.

– Я знаю, что он гуляет только ночью, так что нам надо продержаться до рассвета. А еще… он всегда находит испуганных детей, как бы хорошо те ни спрятались! На это у него нюх!

– Ну разумеется, поэтому он и пришел за нами!.. – всплеснула руками Гретель. – Могу спорить, его подослал отец. Сам бы он искал нас до Второго пришествия!

– Знаешь, в последнее время я готов поверить во все что угодно.

Гретель вгляделась в темное окно.

– Ушел, точно. Как же ты вовремя вспомнил про зеркало!

Дети вернулись к тюфяку и сели. В комнате царила тишина – только и слышно было, как поскрипывают доски и скребется в стену ветка, которую колыхал осенний ветер. Уже пару минут ничего не происходило, и Гретель немного расслабилась.

– Он выяснил, где мы, и теперь наверняка доложит нашему отцу, – сказала Гретель. – Если так, нам нельзя здесь оставаться.

– Предлагаешь уйти? А если репоголовый снаружи?.. Вдруг он только и ждет, пока мы высунем нос?

– Мы можем взять зеркало и открыть дверь. Если он зайдет, то сразу же наткнется на свое отражение. А мы успеем закрыть щеколду.

– На его месте я бы подождал, пока мы спустимся вниз, и напал на нас сзади, – прищурился Гензель.

– Да, такое возможно, – огорчилась Гретель.

– И вообще, пусть зеркала спокойно висят. Джеку достаточно один раз щелкнуть, чтобы окно разлетелось вдребезги.

От ударов репоголового монстра окно и так покрылось сеточкой трещин – Гензель был прав, еще чуть-чуть, и стекло рассыплется.

– Значит, зеркала убирать нельзя. Ладно. Что еще мы можем сделать?.. Я не хочу сидеть тут и ждать, пока Джек приведет папу! Вдвоем они разнесут домик в щепки!

Гензель почесал затылок и произнес:

– Есть еще одно – демоны не всегда могут отличить человека от его миниатюрной копии. Вот, например, пентаграмма или крест. Говорят, если носишь на себе маленький образ человека, то именно на него потустороннее существо в первую очередь и обратит внимание. Для этого и нужны обереги, чтобы принимать на себя удар.

– Звучит как рассуждения язычника.

– Про зеркала я тоже не от сестры Агнес услышал, знаешь ли!

– На мне и без того всегда крестик. – Гретель потянула за нитку, вытащив из-за пазухи нательный крест. – Только я не заметила, чтобы он мне помогал все эти дни. Лучше уж я возьму нож, чем буду отмахиваться крестом.

– Да, – поник Гензель. – Скорее всего, это не работает. Хотя… Мы можем попробовать создать больше подобных оберегов. Может, это запутает Джека?

Мальчик подошел к столу и взял пару деревянных болванок.

– Вырежем кресты и обвешаемся ими? – ехидно поинтересовалась Гретель. – А я, например, слышала, что против чудовищ работает соль и круг из мела. Можно насыпать возле двери и окна соль, тогда Джек сюда не войдет… Она тут вообще есть?..

– Где-то была, если не закончилась. Летом домик атаковали муравьи, а соль их отпугивает…

Обсуждая с братом, как лучше защититься, Гретель подошла к полкам, заваленным всякой мелочовкой. Надеясь отыскать мел и соль, она принялась перебирать наваленный хлам, как вдруг услышала вопль Гензеля:

– Отойди! Прочь!!!

Отпрыгнув в сторону, девочка увидела над дверью тонкие желтовато-белые пальцы. Они протискивались в узкую щель между рамой и дверным полотном. Костяная рука пыталась что-то нащупать – скорее всего, крючок или щеколду. К счастью, дверь держал крепкий – во всяком случае, Гретель надеялась, что крепкий, – засов.

Пройдя пальцами несколько раз поверху, старина Джек, кажется, понял, что здесь ему ничего не светит. Пальцы скрылись, но лишь для того, чтобы через секунду появиться сбоку двери. Кисть двинулась вниз и почти сразу уткнулась в засов. Чудище принялось перебирать сухими пальцами, ощупывать и гладить брусок.

– Как думаешь, он откроет засов?.. – дрожащим голосом спросила Гретель.

– Сейчас я ему в этом помогу! – Гензель взял со стола молоток и подошел к двери.

– Может, не стоит? – Гретель хорошо помнила, что случилось, когда она ударила саблей Козлоногого. – Вдруг он разозлится?

Но мальчик уже замахнулся и опустил молоток на пальцы. От удара дверь загудела. Следовало ожидать, что хрупкие с виду кости поломаются или хотя бы треснут, но Джек просто убрал руку, которая, похоже, ничуть не пострадала.

– Это его не остановит, – сказала Гретель. – Надо найти мел или соль!

Уже вдвоем они кинулись к полкам, скидывая с них бесполезный хлам. Одна из коробочек свалилась, и по полу рассыпались белые кристаллы.

– Чтоб тебя! – выругался Гензель, опускаясь и собирая соль в ладонь.

– Без разницы, – махнула рукой Гретель и присоединилась к брату. – Нам ее не в суп кидать!

Набрав пригоршню соли, она подошла к двери и насыпала понизу соляную дорожку. То же самое сделала возле окна.

– Где-то еще надо?

– Наверно, нет. Смотри, вот и мел! – Гензель продемонстрировал сестре небольшой белый кусочек.

– Отлично! – обрадовалась Гретель. – Давай чертить круг!

Гензель наклонился, приложил мел к полу и двинулся в обход стола. «Лишь бы мела хватило!» – думала Гретель, наблюдая за братом. Мальчик пятился, отбрасывая в сторону мешающие предметы и оставляя за собой тонкую белую линию. Наконец круг замкнулся.

– Впритык! – Гензель разогнулся и показал сестре маленький, с ноготь, огрызок мела.

Гретель, в руках которой еще оставалось немного соли, тоже прошла по кругу и высыпала ее вдоль меловой линии. Дорожка получилась тонкая, едва заметная, но девочка надеялась, что толщина здесь – не главное.

– На всякий случай, – сказала Гретель, отряхивая ладони. – Двойная защита от демонов!

Пока она посыпала круг солью, Гензель взял с верстака деревянную болванку и резак и уселся на пол. Во все стороны полетели стружки, в воздухе запахло смолистым деревом.

– Тебя это успокаивает? – поинтересовалась Гретель, глядя, как брат орудует резаком.

– Нет. Я просто хочу выяснить, работает ли моя теория.

– Вырезаешь кресты?

– Солдатиков. По большому счету какая Джеку разница, крест, пентаграмма или кукла? С точки зрения демона, все это – изображение человека.

– И откуда ты об этом знаешь?.. Ах да – страшилки!

– Страшилки, – кивнул Гензель.

Не зная, чем заняться, Гретель просто уселась рядом с братом. Гензель работал быстро и аккуратно. Истинный сын дровосека (ну или козлоногого чудовища, – сейчас Гретель уже не могла утверждать однозначно), он знал, как обращаться с деревом. Один за другим на полу возникали миниатюрные человечки, причем довольно-таки симпатичные.

Наблюдая за работой брата, Гретель одним глазом посматривала на дверь. С тех пор как Гензель угостил Джека молотком, а у порога появилась соляная дорожка, в домике воцарилось спокойствие. Передышка радовала, но Гретель не сомневалась, что репоголовый просто придумывает новый способ добраться до них.

Десяток солдатиков уже лежали на полу, и от нечего делать Гретель принялась расставлять их вокруг себя и Гензеля. «Вдруг поможет? Во всяком случае, хуже уж точно не будет!» – размышляла она, устанавливая последнюю деревянную фигурку.

За дверью раздался треск, как будто сломалась большая ветка.

– Что на этот раз?.. – недовольно произнес Гензель, отрываясь от очередного солдатика.

БА-А-АХ! Дверь содрогнулась, словно в нее врезался таран, и вместе с ней покачнулся весь домик.

– Он ломает дверь! – воскликнула Гретель.

БА-А-АХ! Еще один удар, и на жалобно заскрипевшей створке появилась трещина.

– И выломает же… – бесцветным голосом произнес Гензель. Он отложил недоделанную фигурку в сторону, оставив в руках только резак.

БА-А-АХ!! Трещина стала шире – еще один подобный удар, и дверь не выдержит. Гретель положила ладонь на плечо Гензеля и, не мигая, уставилась на прогнувшуюся створку.

БА-А-АХ!!! Дверное полотно распалось на несколько досок, утыканных гвоздями, и в проеме возникла долговязая фигура Джека. Порыв ветра ворвался в комнату, разнеся по углам тоненькую дорожку соли, насыпанную Гретель. Теперь оставалось надеяться на мел.

Гретель буквально приросла к полу, не зная, какой из трех вариантов выбрать: кинуться на Джека с ножом, попытаться сбежать через окно или просто остаться с братом, надеясь, что круг из мела и деревянные солдатики остановят монстра.

Репоголовый пригнулся и вошел в комнату, переступив через обломки двери. Стоять в полный рост ему не позволял потолок, поэтому демон сгорбился и слегка согнул костлявые колени. Сделав пару шагов на полусогнутых ногах, он остановился прямо перед меловым кругом. Не будь это злой демон, явившийся за детьми, его походка могла бы показаться комичной.

Холодный осенний ветер залетал в комнату, раскачивал подвешенную на крюке лампу. Но куда ярче керосинки светили два адских уголька, вставленные в репу.

Почему-то старина Джек не торопился идти дальше. Замерли и дети. Сделав несколько шагов вдоль нарисованного круга, он застыл, озираясь по сторонам. «Он нас не видит», – поняла Гретель и на всякий случай приложила указательный палец к губам, показывая Гензелю, что сейчас лучше молчать. Осторожно, стараясь не издавать лишних звуков, она подняла с пола деревянного солдатика. Оставалась надежда, что Джек не сумеет отличить игрушку от человека. Замахнувшись, девочка кинула солдатика в дверной проем.

Раз! – и цепкие пальцы репоголового ухватили солдатика в полете. Подняв игрушку на уровень угольков-глаз, он пару минут изучал ее, а затем, разобравшись, что к чему, отшвырнул в сторону. Гензель и Гретель переглянулись: монстр их не видит, а значит, можно попытаться сбить его с толку.

У Гретель возникла идея: взяв следующего солдатика, она изобразила, как кидает его в окно. А затем указала на дверь. Это следовало понимать так: «Я брошу солдатика в окно, а мы с тобой выскочим в дверь». Гензель покачал головой, показал на Джека, а после изобразил, как хватает одного из солдатиков. Эта пантомима, по всей видимости, означала: «Джек нас сцапает, как только мы покинем круг».

Тем временем репоголовый принялся бродить вдоль меловой линии, шаркая грязными ботинками и задевая упавшие предметы. Его суставы чуть слышно поскрипывали. Судя по всему, старина Джек был немым, но его нетерпение и злость выдавало яростное мерцание дьявольских угольков. Красно-оранжевый пульсирующий свет заливал комнату, словно где-то рядом распахнулось окно – ну или по меньшей мере форточка – в преисподнюю.

Желая хоть ненадолго отвлечь монстра, а если повезет – выманить его из домика, Гретель схватила еще одного солдатика и швырнула его в окно. Она рассчитывала разбить стекло, но фигурка ударилась о крестообразную раму, отскочила и покатилась по полу. Джек, размахивая длинными руками, поспешил за солдатиком, как пес за брошенной палкой. Он обошел меловой круг, поднял фигурку и, повертев ее в костлявых пальцах, отшвырнул. Глаза-угли яростно полыхнули, залив комнату багровым светом. С неприятным скрежетом пятерня Джека прошлась по стеклу. Видимо убедившись, что окно целое и дети не улизнули через него, монстр сделал еще несколько шагов вдоль круга.

Было ясно, что Джек не может разглядеть Гензеля и Гретель, скрытых за меловой линией. Но девочка не сомневалась – репоголовый понимает, что в этой комнате есть место, куда ему не дозволено войти. И пытается найти способ добраться до детей.

Решив попробовать еще раз, Гретель взяла третьего солдатика и вопросительно посмотрела на Гензеля. Тот пожал плечами. Тогда она замахнулась и кинула фигурку, теперь уже метя Джеку прямо в голову.

Костяная рука совершила неуловимое движение, перехватив солдатика в сантиметрах от репы, водруженной на ссохшийся позвоночник. Голова повернулась, Джек бросил на фигурку короткий взгляд и отшвырнул ее в угол. А потом приблизил белое, похожее на алебастровую маску лицо к самой границе круга.

Холодок, пробежавший вдоль позвоночника Гретель, не имел никакого отношения к ледяному ветру, залетающему в дверной проем. Она вжалась в пол, стараясь сделаться как можно меньше и незаметнее. Кажется, старина Джек сообразил, откуда летят солдатики…

Демон протянул руку и взял с полки первый подвернувшийся предмет. Это оказалась толстая свеча. А потом неторопливым шагом двинулся вдоль защитного круга, взвешивая ее на ладони и как будто размышляя: «Свечу я отыскал, а где, позвольте узнать, спички?» Мерцание его глаз немного успокоилось, и в комнате стало темнее.

Гретель не могла взять в толк, что задумал Джек. Он обошел круг один раз, другой, а потом вдруг замахнулся и бросил свечу туда, где притаились брат и сестра.

Все произошло слишком быстро. Тяжелая восковая свеча пронеслась над верстаком и угодила Гензелю прямо в лоб.

– Уй! – воскликнул он, схватившись за голову.

Глаза Джека удовлетворенно мигнули. Он не глядя сгреб с полки весь накопившийся хлам и бросил его в то же самое место. Гензеля и Гретель осыпало ржавыми гвоздями, болтами и гайками. Что-то тяжелое – вероятно, коробка, в которой они хранились, – стукнуло девочку по макушке, но она даже не пискнула.

Джек понял, где спрятались дети, и принялся швырять в них все, что попадалось под его костлявые руки. Гензель и Гретель закрывали головы, защищаясь от пролетавших мимо игрушек, деревянных заготовок, банок со столярным клеем и птичьих клеток. И хотя все участники действа упорно хранили молчание, в домике царил невообразимый грохот.

Наконец полки опустели. Репоголовый огляделся по сторонам, ища что-то подходящее, а потом двинулся туда, где лежала выломанная дверь. Доски ощетинились гвоздями и острыми щепками. Это было оружие посерьезнее, чем свечки и птичьи клетки. А у Гензеля и Гретель – только меловой круг и несколько деревянных солдатиков… к которым старина Джек раз за разом будто бы терял интерес.

Гретель задумалась, почему первого солдатика репоголовый разглядывал долго, второго – чуть меньше, а на третьего едва взглянул. Ведь в целом теория Гензеля сработала – демон не мог отличить настоящего человека от куклы…

Внезапно Гретель осенило. Она схватила солдатика и вырвала из рук Гензеля резак. И под удивленным взглядом брата принялась вырезать на фигурке собственное имя.

Дверь была сломана, но доски оставались соединены между собой гвоздями и поперечными планками. Пока Джек с хрустом выламывал увесистую доску, Гретель выводила резаком: G… r… e… t… e… l…: Gretel.

Едва закончив вырезать на солдатике собственное имя, девочка швырнула его под ноги репоголовому. Джек на мгновение замер, а потом выпустил доску и поднял солдатика. Внимательно изучил, так и этак повертел перед глазами и сунул в карман.

Гензель пихнул сестру в плечо. Он был вынужден хранить молчание, но его взгляд говорил: «Молодец, отличная идея!»

Гретель схватила нового солдатика и принялась вырезать имя Гензеля.

Джек проглотил вторую фальшивку так же легко, как и первую. Солдатик с вырезанным именем Hänsel отправился в карман истлевшего сюртука. После этого демон переступил через груду изломанных досок и нырнул в дверной проем.

В домике воцарилась тишина. Керосиновая лампа покачивалась, по стенам метались тени, а в комнату залетал сквозняк.

– Да уж… – выдохнул Гензель.

– Да уж… – эхом отозвалась Гретель.

Пару минут они просто сидели, прислонившись к верстаку, и молчали. Первым тишину нарушил, конечно же, Гензель:

– Представляю, как разозлится отец, когда Джек притащит ему двух болванчиков!

– Не понимаю я, как можно не отличить живого человека от куклы… – произнесла Гретель.

– Демоны – существа другого мира, – пожал плечами Гензель. – Они видят и чувствуют иначе, не как мы.

– Но все равно нам надо уходить. Не хочу ждать, пока Джек вернется вместе с папой!

– И куда же мы пойдем?

– Похоже, у нас остался только один вариант. Навестить ведьму Пряничного домика.

Гензель бросил на сестру сочувственный взгляд.

– Какая печаль! Не думал, что встреча с репоголовым произвела на тебя такое впечатление… Ничего, в Альпенбахской психиатрической лечебнице очень грамотные доктора – это еще Филипп Хофманн говорил.

– Обсудим это по дороге, – отмахнулась Гретель.

– Я не собираюсь идти в Пряничный домик, – отрезал Гензель. – Что за бред?

– Как будто у нас есть выбор.

– Конечно. Вернуться в Марбах.

Гретель помнила слова мамы о том, что Пряничный домик – это ловушка. Он притягивал детей (по версии Марты Блок – бесенят), как магнит притягивает железные стружки. Девочка не говорила об этом брату, но ей казалось, что, покинув домик на дереве, они уже не сумеют вернуться домой. Дети, которые заходили ночью в лес, неизбежно попадали под чары Пряничного домика.

«И не важно, что Гензель знает обратную дорогу, – размышляла девочка. – Он не сумеет нас вывести. Мы могли бы отсидеться в домике на дереве и утром вернуться домой. Но покинув его, мы превратимся в железные стружки…»

– Хорошо, веди, – кивнула Гретель. Если ее догадка неверна, так тому и быть – они вернутся в Марбах.

– Ну в этот раз мы хотя бы не будем ходить по лесу в темноте. – Гензель сунул нож в задний карман брюк и снял с крючка керосиновую лампу. А потом нагнулся и поднял с пола навесной замок.

– Эх, вешать его больше некуда! Что скажет Иуда, когда увидит весь этот разгром?.. – Гензель щелкнул дужкой замка, и уже во второй раз от этого звука по спине у Гретель побежали мурашки.

– Дай его мне! – внезапно воскликнула девочка.

– Зачем?

– Нужен. – Гретель выхватила у брата замок. Ключ все еще торчал в скважине.

– Ну вот, – покачал головой Гензель. – Мало того, что бедному Иуде полдомика разнесли, так еще и замок зачем-то сперли…

Гретель повернула ключ, и дужка приподнялась. Теперь, чтобы услышать резкий щелчок, с которым запирался замок, достаточно было на нее надавить. Девочка спрятала замок в карман и произнесла:

– Идем отсюда.

Интерлюдия седьмая

1920 год от Рождества Христова, январь

Сегодня впервые за долгое время у Конрада Ленца случился выходной. По словам журналиста, «Королевские ведомости» расщедрились лишь потому, что кто-то из бывших работников наслал на них проверку.

– Думаю, за этим стоит мой старый приятель, Франц Гаук, – рассуждал Конрад за завтраком. – Он увольнялся со страшным скандалом и грозил, что так этого не оставит!

– А почему он уволился? – полюбопытствовала Гретель, доливая чай Конраду. День обещал быть хорошим – доктор Фонберг ждал ее только вечером, и можно было, никуда не торопясь, предаваться праздной болтовне.

– Колонку, которую он вел несколько лет, передали другому автору. Признаться, это было несправедливо. Редактор надеялся силами Гаука вытянуть новое направление, но Франц просто ушел, хлопнув дверью.

– Конечно, любой бы обиделся, – покачала головой Гретель и только потянулась за очередным печеньем, как в дверь раздался стук.

Конрад и Гретель посмотрели друг на друга, словно ожидая объяснений.

– Странно, кто бы это мог быть?.. – удивленно произнес Конрад, вставая из-за стола.

– Может, по работе? – предположила Гретель. – Уж я-то точно никого не жду.

Пока Конрад отсутствовал, девушка решила убрать со стола и помыть посуду. Ополаскивая чашки, она слышала какие-то голоса, доносившиеся из коридора, но сумела разобрать слова, только когда голоса стали ближе.

– И почему это мы не можем зайти в гости к родному сыну?! – раздался возмущенный женский голос. – Ничем особенным ты не занят, а то мы тебя не знаем! Наверняка очередные статейки строчишь!

Вопреки жалким попыткам Конрада что-то объяснить, в комнату влетела пожилая женщина. Ее седые волосы были уложены в высокую прическу, на пальцах блестели золотые кольца. Она была такой же высокой, как и сын, но благодаря пышным формам выглядела значительно крупнее. Следом возник мужчина примерно ее же возраста. Коренастый, с печально повисшими усами и облаченный в коричневый костюм, он сразу же напомнил Гретель вылетевшую из сундука моль.

Увидев Гретель, вытиравшую посуду, женщина застыла как вкопанная и шумно выдохнула:

– О-о…

– Я же говорил, мама. – Из-за ее спины возник хмурый Конрад. – Я не один.

– Невероятно, Карл! – Мать не обратила никакого внимания на слова Конрада и впилась взглядом в Гретель, как антиквар в случайно угодившую ему в руки ценность. – Представь себе, наш сын привел в дом девушку!

Раньше Гретель не представляла, какие обстоятельства могут смутить такого опытного журналиста, как Конрад. Сейчас он больше походил на провинившегося школьника, чем на бойкого на язык писателя. Впрочем, многие родители обладали удивительной способностью смутить самого уверенного ребенка, какого бы возраста ни было дитя.

– Здравствуйте, – произнесла Гретель, надеясь, что ее наконец перестанут так пристально изучать. Она сомневалась, что с намыленными руками и в домашнем платье выглядит достаточно хорошо для знакомства с родителями.

– О-о, – снова выдохнула мать Конрада. – Как же тебя зовут, милая?

– Гретель.

– Прекрасно, прекрасно… – Мать Конрада прошла в комнату и уселась за стол. – Я – Элоиза, а это мой муж Карл.

Карл Ленц сел рядом с женой. За все это время он не произнес и слова, и Гретель догадалась, что свой острый язык Конрад унаследовал вовсе не от отца.

– Позвольте налить вам чай? – предложила Гретель.

– Позволю, – согласилась Элоиза. – Мой сын никогда бы не предложил. К счастью, ему хватило ума выбрать себе воспитанную девушку. Вы не похожи на этих самовлюбленных дурочек, его коллег по работе… Где вы познакомились?..

– Мы с Гретель не пара, – вставил Конрад. – А работаем над новой книгой. Можно сказать, она мой консультант. И здесь лишь потому, что приехала из другого города.

Элоиза закатилась смехом, от которого зазвенела посуда в серванте, и стукнула по деревянной столешнице ладонью.

– Думаешь, я тебе поверю?! Не то же самое ты говорил про свою… как там ее… – Мать Конрада несколько раз щелкнула пальцами, будто пытаясь вспомнить имя, которое, очевидно, прекрасно помнила. – Лили!

– Мама!.. – воскликнул Конрад. И, к удивлению Гретель, начал заливаться краской. – Честное слово, это лишнее…

– Ну а что? Ты мне тоже доказывал, что она лишь твоя коллега. Пока я не застукала вас совсем голы…

– Стоп! – прервал мать Конрад. – Я не желаю, чтобы ты ворошила мое прошлое при Гретель. Тем более если считаешь ее моей девушкой.

Элоиза подняла руки, словно говоря: «Что и требовалось доказать». Тем временем Гретель подала чай и, вопросительно посмотрев на Конрада, поняла, что ей следует какое-то время провести в компании его семьи. Сев за стол, она приготовилась отвечать на каверзные вопросы.

К счастью, получив от сына подтверждение, что Гретель – его новая подруга, Элоиза слегка сбавила обороты. Она расспрашивала Гретель о том, как все устроено в ее родном городе, и, как ни странно, даже бровью не повела, узнав, что отец Гретель – обычный дровосек. Видимо, она так устала от зазнавшихся спутниц Конрада, что простая, неизбалованная девушка устроила ее значительно больше.

– Значит, вы скоро возвращаетесь домой?.. – уточнила Элоиза. – Как жаль… Надеюсь, это не потому, что Конрад – несносный эгоист?..

– Ну что вы, – заверила Элоизу Гретель. – Конрад невероятно обходителен!

– Да-да, я уже поняла, что вы здесь всего-то пару недель, – махнула рукой Элоиза.

– Спасибо, мама, – встрял в разговор Конрад. – Надеюсь, теперь-то ты понимаешь, почему я не тороплюсь знакомить тебя со своими подругами.

– Тебе вечно мать не такая! – с укором произнесла Элоиза. – Впрочем, нам с отцом пора идти. И постарайся не спугнуть эту девушку. Кажется, впервые на моей памяти ты выбрал нормальную!

Инстинкта самосохранения Конрада хватило, чтобы не вступить с матерью в дальнейшую дискуссию. Проводив родителей до двери, он вернулся в комнату. И хотя Гретель не успела открыть рот, поднял руку и произнес:

– Пожалуйста. Ничего не говори.

* * *

– Гретель, сегодня мы попытаемся форсировать события, – объявил Артур Фонберг. – Ваше сознание довольно крепко держится за инфернальные образы, и я никак не могу пробиться сквозь этот щит. Но есть один способ, который я приберег как последнее средство.

– Гипноз? – предположила девушка, которой давно не давала покоя приписка «гипнотерапевт» на табличке, украшающей дверь рабочего кабинета Фонберга.

– Совершенно верно. Вы не возражаете?

Гретель лишь пожала плечами.

– Прекрасно. В этом случае нам понадобится вот этот замечательный прибор…

Фонберг поднялся с кресла, открыл книжный шкаф и достал оттуда нечто напоминающее деревянную пирамиду, покрытую темным лаком. Водрузив ее рядом с фонографом, доктор снял одну из боковых секций пирамиды, за которой оказалась металлическая стрелка и вертикальная шкала с какими-то надписями.

– Знаете, что это? – спросил Фонберг.

– Понятия не имею.

– Это метроном, прибор, при помощи которого репетируют музыканты. Он отсчитывает различные темпы, и нам с вами понадобится «Largo»…

По металлической стрелке, закрепленной внизу шкалы, перемещался металлический грузик треугольной формы. Доктор сдвинул его на самый верх и отпустил маятник. Тот принялся качаться влево-вправо, и каждый раз, когда он пересекал шкалу, из корпуса метронома доносилось мелодичное «дзинь!».

– Я попрошу вас сесть удобнее, расслабиться и сосредоточиться на звуке метронома… Очистите сознание.

Гретель поерзала в кресле и честно попыталась выкинуть из головы лишние мысли.

– Пусть веки тяжелеют и опускаются. А метроном уводит вас все дальше и дальше в прошлое… Каждые двенадцать ударов – как двенадцать месяцев…

Странное дело, но в какой-то момент метроном зазвучал тише и приглушеннее, словно доктор накрыл его картонной коробкой.

Гретель слегка повернула голову, чтобы убедиться в этом… и поняла, что совершила это движение лишь в своем воображении. Голова неподвижно лежала на спинке кресла, а глаза почему-то были закрыты.

– Гретель, сколько ударов отсчитал метроном? – Голос Фонберга донесся до нее словно издалека.

– Ровно шестьдесят раз, – без запинки ответила Гретель, хотя и не думала считать удары.

– А значит, сколько вам сейчас лет?

– Девятнадцать.

– Продолжаем слушать метроном. И остановимся, когда вам исполнится четырнадцать.

Гретель казалось, что она качается на волнах, а вокруг клубится серебристый туман. Это было приятное и успокаивающее ощущение. Внезапно она поняла, что метроном перестал щелкать, и произнесла:

– Мне четырнадцать.

– Замечательно. Скажите, Гретель, где вы сейчас находитесь?

– В аду, – без запинки ответила девушка.

– Что? Но… вы уверены?

– Я нахожусь в преисподней. Мы с Гензелем живем в приемной семье, где нас воспитывают бесы.

Повисла недолгая пауза, после чего Гретель снова услышала голос Фонберга:

– Хорошо, пусть так. И как же вы с Гензелем проводите время? Я слышал, что вы поете в хоре, ходите в школу и в Церковь Сатаны… А чем еще вы занимаетесь?

– Ну, разными вещами…

– Например?

– Например, благотворительностью.

– Благотворительность в аду? – В голосе Артура Фонберга прозвучало искреннее удивление. – Такое там тоже есть?..

– Ну конечно, – подтвердила Гретель. – Я, например, работала в доме для престарелых бесов…

Пансионат «Грешники и мученики» представлял собой уютное место, где жили одинокие старики. Как правило, их туда определяли родственники, не желавшие возиться с надоевшими членами семьи. Впрочем, в подобных домах жилось очень даже неплохо: хорошее питание, ежедневный досуг и профилактический осмотр врачей. Раз в неделю к старикам приходили волонтеры, выполняющие, можно так сказать, функцию психотерапевтов: они общались с жильцами пансионата, веселили их и отвлекали от ненужных мыслей.

– У вас был какой-то конкретный пожилой, э-э-э, бес, за которым вы присматривали?

– Нет, я общалась со многими, – ответила Гретель. – Но, конечно, с кем-то больше, а с кем-то меньше. Все бесы были очень разными. Взять, например, Адрамалеха – он был так стар, что практически ничего не слышал. Зато вечно всех ругал, особенно власть.

– Власть – в смысле дьявола?

– Да. Каждый раз, если ему что-то не нравилось, – да хоть суп, который подали на обед, – в этом он обвинял хозяина преисподней. «В моей молодости такого не было, – говорил Адрамалех. – Куда катится мир, если даже на адском пламени получается такая недоваренная крупа!» К счастью, он был не только глух, но и подслеповат – можно было оставить его на полчаса, а вернувшись, застать продолжение его рассуждений: «И сдохнуть сейчас дороже, чем жить! И все придумывают что-то и придумывают… И травят нас, и травят…»

– Очевидно, старики везде одинаковые, – усмехнулся Фонберг. – Моя бабушка, упокой Господь ее душу, всегда ругала чиновников и без конца обсуждала соседей.

– Подобная бабуля у нас тоже была! Ее звали Наама, и она только и делала, что учила нас, как правильно – или, скорее, неправильно – жить. Смотрит-смотрит на нас, потом как плюнет на пол и давай ругаться: «Погляди только на них! Праведницы! Аскеты! Смотреть противно! Грешить вам надо, а не с нами тут возиться! И чему вас только учат!» Она вроде как дружила с другой бабулей – Ламией. Но стоило им разойтись по разным углам, так сразу начиналось… Из одной комнаты слышно: «Надо же, кто пришел! Сынок Ламии! Месяц от него ни слуху ни духу, и на те – заявился!» А из другой: «Мои, слава Сатане, часто приходят, а к Нааме вообще никто… Видать, совсем их замучила своими нравоучениями».

Гретель лежала с закрытыми глазами, но, изображая голоса престарелых дьяволиц, скрючивала одну руку и трясла головой.

– Говорят, старикам в первую очередь нужно внимание… – произнес Фонберг.

– Да я бы не сказала, что им его не хватает, – возразила Гретель. – У них полно развлечений: игры, книги, прогулки… Еще и мы к ним приходим. А они только капризничают да ворчат!

– Старость – тяжелое бремя, но опыт делает человека умнее. У стариков всегда можно попросить мудрого совета, а дело молодых – помогать физически.

– Не такие уж они все и умные…

Одним из стариков, о котором Гретель даже не хотелось особо вспоминать, был Аластор. Этому ловеласу в полном смысле слова подходило выражение «седина в бороду, бес в ребро». Дед не пропускал ни одной юбки, и доставалось даже человеческим девочкам-волонтерам.

Разговор с ним всегда надо было вести коротко, сухо и четко, потому что любую улыбку в свой адрес он воспринимал как руководство к действию. Единственным плюсом был легкий, веселый характер, что среди старых бесов являлось практически исключением.

– Допустим, дед Данталиан – вечно угрюмый и замкнутый. Думаете, он мог дать какой-то полезный совет? Вот уж вряд ли! Все, что он мог, – это быть подозрительным и несговорчивым. Вот вы говорите, им нужно внимание… Данталиан отказывался от помощи, даже если она ему действительно была нужна! Вот и получается, что одни бесконечно сплетничают, другие обсуждают прошлое и будущее ада, третьи говорят только о лекарствах, и все вместе обязательно чем-то недовольны!

– В преклонные года все стараются избегать чего-то нового и думают только о прошлом. Это своего рода защита, говорю вам как психолог.

– А вам тоже приходилось работать со стариками? – заинтересовалась Гретель.

– Да, – кивнул Фонберг. – И это довольно-таки сложно.

– Сложнее, чем с детьми?

– В большинстве случаев, когда родители приводят на терапию детей, консультация требуется самим родителям, только они не всегда это понимают. А вот с пожилыми дело обстоит иначе – они считают себя умнее и опытнее, просто в силу возраста. И чем ты младше, тем больше желания у них возникает чему-то тебя научить, дать совет. Как вы понимаете, приходится тратить много времени и сил, чтобы донести до них мысль: специалист может быть хорош в любом возрасте, и не надо его учить, как работать.

– Надо же… – удивилась Гретель. – Не могла подумать, что у вас были такие же проблемы, как и у меня…

– Это не стоит считать проблемой, скорее опытом. Как вы считаете, эта работа в «Грешниках и мучениках» вас чему-то научила? – Доктор подался вперед.

Хотелось сказать, что она научила ее обходить стариков десятой дорогой, но психолог, очевидно, ждал другого ответа. Гретель задумалась и подобрала наконец нужные слова:

– Думаю, терпению. Когда меня кто-то жутко раздражал, я понимала, что все равно надо вести себя сдержанно. И старалась не показывать своих эмоций, делать то, что положено.

– Вы считаете, это хороший опыт – сдерживать свои эмоции? О чем-то умалчивать?

– Ну если этого требует ситуация…

Непонятно почему, но вопрос показался Гретель немного странным и даже подозрительным. Как будто доктор к чему-то ее подтолкнул, но было не очень понятно, к чему именно и зачем.

– Что ж… теперь я хочу, чтобы вы снова прислушались к ударам метронома. Но на этот раз он будет вести вас из прошлого в будущее. Помните, двенадцать ударов – как двенадцать месяцев.

Девушка кивнула.

– Когда маятник отсчитает нужное количество ударов, вы проснетесь.

Гретель вновь поплыла по серебристому туману, слушая мелодичный звук колокольчика. Она не пыталась отсчитывать удары, но в какой-то момент просто открыла глаза и осознала, что лежит в глубоком кожаном кресле.

– У нас получилось? – спросила Гретель, выпрямляясь.

– Как сказать… – протянул Фонберг. – Вы меня удивили.

– Чем же, интересно?

– Даже под гипнозом вы продолжаете упорно держаться своей истории. Не будь это столь… фантастично, я бы сказал, что вы действительно побывали в преисподней.

Гретель лишь развела руками, как бы говоря: «Так и есть».

– Ничего, я уверен, что глубокий гипноз поможет пробиться сквозь вашу защиту, – сказал Фонберг, поднимаясь и убирая метроном в шкаф. – Попробуем в следующий раз. А пока что наш сеанс закончен, до встречи послезавтра.

Глава восьмая

1909 год от Рождества Христова, 5 ноября

Покинув домик на дереве, брат и сестра направились в сторону окраин.

Городским огням уже давно следовало показаться, но время шло, а мрак оставался таким же вязким и черным, как содержимое ведьминского котла. Мало того, сосны становились все выше, а лес – гуще. В какой-то момент Гензель остановился и сказал:

– Не хочу тебя пугать, но, по-моему, мы заблудились. Черт, я был уверен, что веду нас к опушке!

Гретель не испугалась, потому что была к этому готова.

– Я так и думала, – кивнула она.

– А чего молчала?! – воскликнул Гензель. – Где мы не там свернули? У поломанной елки, что ли? После нее надо взять левее, чтобы не выйти к оврагу. Вроде бы мы так и сделали…

– Елка здесь ни при чем, – вздохнула Гретель. А потом выложила Гензелю свои соображения о Пряничном домике – о том, что дети, рискнувшие заглянуть ночью в лес, неизбежно попадали под его чары.

– Помнишь историю о Гамельнском крысолове? – спросила она.

– Кто из нас двоих специалист по городским легендам? Разумеется, помню, тем более что от Гамельна до Марбаха рукой подать.

– Ну так вот, считай, мы с тобой крысы, услышавшие волшебную дудочку!

– Надо было остаться в домике на дереве, – простонал Гензель.

– И ждать, пока вернется старина Джек? Думаешь, он не разберется, что ему подсунули фальшивку? Разберется, и очень скоро!

Дети продолжили путь, ведомые – во всяком случае, по мнению Гретель, – неслышимым зовом колдовской избушки. Холодный воздух был напоен запахом смолы и дерна. И хотя древние сосны стояли на почтительном расстоянии друг от друга, их ветви сплетались, образуя дырявый, словно побитый молью шатер. Порой Гретель казалось, что это не сосны вовсе, а жрецы-великаны в мохнатых одеждах. Взявшись за руки, они возносили молчаливую молитву темному небу, луне и звездам.

– А что, если нам сесть под каким-нибудь деревом и подождать рассвета? – внезапно предложил Гензель. – Не настолько сильно мне хочется ирисок, чтобы идти в гости к ведьме!

– Не выйдет. Появятся волки, старина Джек или еще кто-нибудь похуже. Пряничный домик не даст нам отсидеться, раз уж мы сунулись в Либкухенвальд. Ничего, пусть ведет. Я хочу поговорить с ведьмой.

– Так она и станет с тобой беседы беседовать! Посадит в печь – вот и весь разговор.

– Посмотрим.

Гретель прекрасно понимала, что пытаться отыскать ответы в Пряничном домике все равно что класть голову в пасть ко льву. И Марта Блок это понимала, когда советовала собственным детям, которых она, впрочем, таковыми не считала, навестить ведьму.

– Ладно, – сказала Гретель после небольшой паузы. – Предположим, мы с тобой сумеем обхитрить Пряничный домик и вернуться домой. Что нам делать в этом случае, куда идти? Просить помощи не у кого – в полиции нам не поверят, в церковь дорога закрыта, а дома нас с тобой ждет оборотень! Я уже молчу про старину Джека!

– Мы могли бы сбежать из города. Сесть в товарный вагон и добраться до Риттердорфа.

– И что, жить там беспризорниками? Все равно Джек будет приходить ночь за ночью, пока не добьется своего…

– Да уж лучше пусть… Вот же черт!

Лампа мигнула и погасла. Мальчик поднес ее к уху, потряс и, не услышав плеска керосина, сказал:

– Все, дальше пойдем в темноте. Эх, надо было свечи захватить…

– В прошлый раз мы отыскали Пряничный домик без лампы и свечек, – пожала плечами Гретель. – Это заколдованное место, и ноги сами вынесут нас куда нужно.

– Нам нужно домой, – проворчал Гензель, ставя лампу на землю. – Только, боюсь, мы туда не скоро попадем.

Некоторое время брат и сестра шли молча, взявшись за руки. Без лампы пришлось заметно сбавить скорость, осторожно обходить поваленные деревья и овраги. Луна заливала поляны и прогалины холодным светом, серебрила воду в ручьях, но под сенью деревьев царил густой маслянистый сумрак.

– А вдруг мы и правда подменыши и ведьма решит нас поджарить? – спросил Гензель, как обычно первым нарушая тишину. – Мне не понравилось в клетке, а в печи, я думаю, понравится еще меньше.

– В прошлый визит нас никто не отправил в печь. А знаешь почему?

– Конечно! Потому что мы нашли среди косточек Нильса нож и сумели убежать!

– Нет, – покачала головой Гретель. – Потому что мы – обычные дети. Не подменыши и не полубесы.

– А почему тогда отец… в смысле наш папа-оборотень не позволил Темным сестрам нас убить? Ты вот уперлась, а может, зря?

– И что ты предлагаешь? Вернуться домой и сказать: «Привет, папа, извини, что отрубила палец! Просто не узнала тебя с козлиной башкой и копытами!»?

– А что, было бы забавно… – сказал Гензель и снова замолчал. Кажется, лес отбил у него желание говорить. Гретель и сама чувствовала, что болтать сейчас, в сотый раз обсуждая одно и то же, так же странно и неуместно, как петь веселую песню на похоронах.

Укрывая землю хвоей, роняя шишки и мелкие веточки, сосны Либкухенвальда из года в год ткали ковер однообразного бурого цвета. И эта перепревшая подстилка делала шаги Гензеля и Гретель практически неслышными. Брат и сестра шли по лесу, как два привидения. Да и сам Либкухенвальд будто бы вымер… а может, просто затаился, как хищник перед прыжком. В прошлый раз брат и сестра слышали множество странных и пугающих шорохов, уханье сов и завывание волков. Каждый звук заставлял вздрагивать и оглядываться. Но вот эта зловещая тишина давила на нервы куда сильнее.

В домик на дереве Гензель и Гретель пришли вскоре после заката и провели там – спасибо старине Джеку! – не больше часа. А лесную избушку они искали уже около двух с половиной – трех часов, во всяком случае, по ощущениям Гретель. Приближалась полночь – время ведьм.

Стараясь не обращать внимания на пронизывающий холод и неестественную тишину, Гретель изо всех сил вглядывалась во мрак. И в какой-то момент заметила среди неохватных стволов мерцающий огонек.

– Вот он, – прошептала девочка, останавливаясь.

– А может, это стоянка охотников? – предположил Гензель. – Должно же нам хоть раз повезти…

– Нет, это Пряничный домик, я чувствую. И, кстати, не бери грех на душу – нам с тобой часто везло!

Гензель и Гретель двинулись на огонек. Янтарный, словно отблеск леденца, он то исчезал, то снова появлялся.

– Я пойду к ведьме одна, – произнесла Гретель. – Если что-то пойдет не так – убегай!

– Ой, да разве что-то может пойти не так?! – фыркнул Гензель. – Мы всего лишь идем в гости к ведьме Пряничного домика! А если серьезно…

– Ты можешь быть серьезным? Вот бы не подумала!

– Могу. Если серьезно, одну я тебя не отпущу. Если сгорим в печи, то вместе. Если уйдем от ведьмы целыми и невредимыми – тоже вместе.

После небольшой паузы Гретель произнесла:

– Спасибо.

Гензель ничего не ответил, лишь пожал плечами.

Дети прошли еще немного, и один огонек распался на два. Теперь уже не оставалось сомнений, что это окна Пряничного домика, вместо стекол забранные тончайшими леденцовыми пластинами.

Луна светила ярко, заливая Либкухенвальд мертвенным светом, и, выйдя на поляну, Гретель во всех подробностях разглядела избушку под двускатной крышей, крытой плитками темного и молочного шоколада. Сложенная из нуги печная труба белела так, словно кто-то, наделенный дурным чувством юмора, вместо свечки воткнул в торт берцовую кость. Поглядев на ставни из ирисок и мармелада, девочка убедилась, что они целые. Кусок, что в прошлый раз отломил Гензель, то ли волшебным образом отрос, то ли был прилеплен ведьмой Пряничного домика. «Скорее первое», – подумала Гретель. Все-таки домик волшебный, а поблизости не имелось кондитерской лавки, чтобы покупать стройматериалы…

– Идем, – сказала Гретель.

Они прошли мимо окон, повернули за угол и увидели крыльцо, над которым светился круглый фонарь-леденец. Навес поддерживали огромные, выше человеческого роста, леденцовые тросточки. Три ступеньки, ведущие к двери, были сложены из галет, а сама дверь являла собой самую большую шоколадную плитку из тех, что Гретель доводилось видеть. Обычный человек не съел бы столько сладостей и за год.

Пробираясь сквозь ночной лес, Гретель была полна решимости. Она представляла, как предстанет перед ведьмой Пряничного домика и потребует ответов. И та, пораженная смелостью и напором девочки, конечно же, все ей объяснит. Но теперь, когда оставалось лишь постучаться в дверь, Гретель ощутила, что ее уверенность тает, как шоколадная конфета на солнце.

Внезапно тишину, накрывшую лес и поляну подобно душному одеялу, нарушил приглушенный рык. Гретель оглянулась и на границе светового пятна, что отбрасывал леденцовый фонарь, увидела два темных силуэта. Глаза волков отливали желтым, оскаленные зубы блестели. Теперь отступать было некуда.

– Отстаньте! – скривился Гензель. – Мы с сестрой сами пришли, понятно? По доброй воле!

Дети поднялись по ступенькам. Волки следовали за ними на небольшом расстоянии, щеря клыки и порыкивая. Гретель постучалась, но звук вышел глухой, едва слышный. Сообразив, что это все-таки не дерево, а шоколад, она толкнула дверь. Та бесшумно распахнулась, и взору девочки предстала знакомая кухня, освещенная разноцветными леденцовыми лампами.

Из домика пахну́ло теплым воздухом, в котором ощущался запах трав, специй и выпечки. Гретель подумала, что здесь уже несколько дней никого не сжигали и вонь крематория успела выветриться. Следом за этой пришла другая, несвоевременная мысль: «Интересно, ведьма готовит булочки в той же печи, в которой сжигает детей?»

На столе, посыпанном мукой, стояли жестяные баночки, лежали перепачканная тестом скалка и формы для выпечки. С учетом того что в глубине кухни возвышалась каменная печь, оборудованная механизмом для сжигания детей, эта картина казалась до странного будничной.

– Здравствуйте! – Гретель постаралась, чтобы ее голос звучал уверенно, и это ей более-менее удалось. – Это Гензель и Гретель Блок. Мы пришли поговорить!

– Ее нет дома, – сказал Гензель. – Попробовали – не вышло. Теперь можно идти обратно…

В этот момент где-то в глубине домика хлопнула дверь. Раздались шаги, и Гретель увидела ведьму. В этот раз на ней было темное мешковатое платье из грубой ткани, передник в сальных пятнах и вязаная шаль. Если бы не странное освещение, она могла сойти за обычную хозяйку, которую оторвали от домашних дел. Но когда ведьма остановилась под синей леденцовой лампой, ее и без того бледная кожа стала землистой, как у трупа. Холодный свет заострил черты лица и подчеркнул седые пряди в темных взъерошенных волосах. В эту секунду посреди кухни стоял не живой человек, а кровожадный призрак, злой дух, вернувшийся с того света.

– Мы пришли поговорить, – повторила Гретель, не в силах избавиться от ощущения, что обращается к мертвецу.

– Вы пришли умереть, – сказала ведьма Пряничного домика.

Прямо за спиной Гретель раздался басовитый рык, и что-то – очевидно, оскаленная волчья морда – грубо ткнулось в поясницу. Судя по тому, как чертыхнулся Гензель, с ним произошло то же самое. Ведомые волками, брат и сестра переступили порог Пряничного домика. Пройдя несколько шагов, они остановились в свете синей лампы. Ведьма поглядела на Гензеля и произнесла:

– Тебя я обещала отправить в печь первым, шутник. Так и будет.

– А меня учили пропускать фрау вперед, – отозвался мальчик. – Так что могу вам уступить.

– Ну-ка, полезай в бесоприемник. – Ведьма кивнула в сторону печи. – А ты – в клетку.

Не успели брат и сестра опомниться, как оказались там, где сказала хозяйка Пряничного домика: Гретель – в большой клетке у стены, Гензель – в маленькой, водруженной на рельсы, которые вели прямиком в жерло крематория. Теперь, когда дети оказались заперты, волки отошли к двери и улеглись там, как обычные псы.

Размером бесоприемник едва ли превосходил клетку для собак, так что Гензелю пришлось встать на четвереньки.

– Так я въеду в печь задом, – сказал он, ворочаясь. – А это как-то… неуважительно. Можно я вылезу и повернусь головой?

Ведьма проигнорировала слова Гензеля. Она скинула шаль, закатала рукава и занялась печью – подняла заслонку и начала складывать в каменный зев дрова.

Глядя на брата, запертого в клетке, Гретель не могла поверить, что это происходит на самом деле. Она как будто видела дурной сон или очутилась в одной из страшилок Гензеля. Ужас подступал холодными липкими волнами, сдавливал горло и скручивал внутренности в тугой узел.

«Я просчиталась, – думала Гретель. – С ведьмой невозможно договориться. Она сожжет Гензеля, и его смерть будет на моей совести!»

– А можно мне в туалет? – подал голос Гензель. – Не хочется вам тут все обделать. Хотя я могу!

От очередной дурацкой шуточки, выданной братом, на глаза у Гретель навернулись слезы. Секунду назад она была готова сорваться, начать орать и биться о прутья. Но Гензель не кричал и не плакал, а ведь его уже затолкали в бесоприемник! «Я притащила его сюда, я должна быть сильной», – подумала девочка и решительным жестом смахнула слезы.

– Эй, ведьма… – Гретель удивилась, услышав собственный голос. Он звучал уверенно и даже вызывающе. – Или, может, у тебя есть нормальное имя? Странно называть кого-то «ведьма».

Хозяйка Пряничного домика продолжила молча загружать дрова в печь.

– Хорошо, фрау ведьма. Мы пришли сюда по совету мамы.

– Долгих ей лет и всего хорошего, – вставил Гензель. – Лучшая из матерей, честное слово!

– Наш отец, Томас Блок, оказался демоном, которого слушаются Темные сестры, – произнесла Гретель. – Это наши местные ведьмы, ты, наверное, знаешь. Узнав это, мы уже не могли вернуться домой. Вместо этого мы поехали в больницу, где лежит наша мать, и выложили ей все как есть. К сожалению, она и слушать не хочет, что ее муж оказался бесом…

– Инкубом, – внезапно произнесла ведьма.

– Что? – не поняла Гретель.

– Инкуб, демон-любовник. Именно так называется тварь, которая заморочила голову моей сестре. А заодно и этим курицам из женского комитета, которые имеют наглость называть себя колдуньями.

– Что значит «сестре»? – выдохнула Гретель.

– Это значит, что настоящие Гензель и Гретель – мои племянники. Но вам, мерзким подменышам, я запрещаю звать меня теткой!

На мгновение Гретель лишилась дара речи. Теперь все встало на свои места. Безумные вещи, которые говорила Марта Блок, странное поведение Козлоногого… «Нам не стоило сюда приходить», – запоздало поняла Гретель. И задала вопрос, на который ведьма до сих пор не ответила:

– Как тебя зовут?

– Вибек Мебиус. И, как я уже сказала, Марта Блок – в девичестве Мебиус – моя родная сестра.

– Мама никогда не упоминала о тебе, – проговорила Гретель. – Объясни, пожалуйста, как такое возможно. Я хочу понять!

Ведьма Пряничного домика распрямилась, хрустнув поясницей, и посмотрела на запертую в клетке девочку:

– Обычно я не разговариваю с подменышами и ничего им не объясняю. В этом просто нет смысла.

– Но…

– Но раз уж дело касается моей семьи, я готова сделать исключение, – отмахнулась ведьма. – Придется вам потерпеть, потому что это долгая история…

– Мы никуда не спешим, – заверил ее Гензель. – Особенно я.

Вибек Мебиус прислонилась к печи, сложила руки на груди и начала:

– Когда-то давно в Либкухенвальде существовало капище. Там совершались темные ритуалы и кровавые жертвоприношения. Так было, пока Святая инквизиция не сровняла его с землей. Развалины до сих пор находятся неподалеку отсюда.

– Мы там были! – воскликнул Гензель. – Сейчас там проводят свои ритуалы Темные сестры. Я видел Фелицию Руппель голой, а это страшнее, чем увидеть папу с козлиной головой!

Хоть ее брат и сидел в бесоприемнике, Гретель захотелось его придушить. Впрочем, ведьма не собиралась прерывать рассказ.

– Храм был разрушен, но разлом между преисподней и миром людей остался. К счастью, в городе издревле существовало Братство омелы – тайный орден друидов, который боролся с черными колдунами. Когда инквизиция разогнала дьяволопоклонников, друиды стали следить, чтобы бесы не проникали на эту сторону.

По мере того как Вибек Мебиус погружалась в воспоминания, ее взгляд – колючий и неприветливый – словно заволакивала пелена.

– К сожалению, для Святой инквизиции все равно, что черная магия, что белая, – произнесла она, глядя куда-то вдаль. – Костры пылали, и друидов становилось все меньше. Пока не осталась лишь одна Розмари Мебиус.

– Наша бабушка? – удивилась Гретель – Она была потомком друидов?

– Не ваша! – Взгляд ведьмы снова сделался острым. – А настоящих Гензеля и Гретель, которых унесли в преисподнюю.

Гретель прикусила язык, а фрау Мебиус продолжила:

– У меня обнаружились способности к магии, а вот у Марты – не особо. Мама оставила ее в покое – не всем же становиться друидами. А вот меня стала учить. Розмари Мебиус, которую ты, бесеныш, имеешь наглость называть бабушкой, передавала мне тайные знания, а заодно следила за разломом… Следила, да вот не уследила! Ворота в ад ненадолго распахнулись, и оттуда выбрался инкуб. Первым делом он убил последнюю хранительницу Врат…

– Отец убил нашу… – начала Гретель, но, перехватив взгляд ведьмы, торопливо закончила: – Он убил Розмари Мебиус?

– И что такого? Многие мечтают убить свою тещу, – заметил Гензель.

– Да, инкуб убил ее, – кивнула ведьма. – А потом и Томаса Блока.

У Гретель голова шла кругом.

– Выходит, существо, которое я считала отцом… – медленно произнесла она.

– И есть ваш настоящий отец! – скривилась Вибек Мебиус. – Так что вы зря от него сбежали, он бы вас не обидел. Вот только кости Томаса Блока, законного мужа Марты, отца Гензеля и Гретель, гниют где-то в лесу.

На глаза Гретель снова начали наворачиваться слезы. Ведьма говорила ужасные вещи, и каждое слово наносило сокрушительный удар по тому, что девочка считала своей жизнью.

– Отправив на тот свет Томаса, инкуб занял его место. А после подменил настоящих Гензеля и Гретель на бесенят… которые оказались достаточно глупыми, чтобы прийти этой ночью в Пряничный домик. – Ведьма невесело усмехнулась. – Я распознала демона, но было уже поздно. Моя сестра поверила в обман и с пеной у рта защищала его. Она даже пригрозила мне Святой инквизицией. Сестра называется! Все, что мне оставалось, – уйти в лес и построить эту ловушку для подменышей. Вы знали, что бесенята очень любят сладкое и Пряничный домик тянет их, как магнит?

– Я догадывалась, – проговорила Гретель.

– Молодец. Вот, собственно, и вся история. – С этими словами ведьма вытащила из поленницы длинную щепку и уставилась на нее пристальным взглядом. Дерево сначала задымилось, а потом вспыхнуло.

– Но зачем нужно плодить подменышей? – спросила Гретель, стараясь оттянуть момент, когда запылают дрова в печи. – Какой в этом смысл?!

– Инкуб пытается увеличить количество бесенят в Марбахе. А я при помощи этого крематория отправляю их обратно в ад. – Ведьма бросила щепку в жерло печи, и дрова запылали так, словно их предварительно полили керосином. – Когда в городе не останется настоящих детей, баланс будет нарушен и ворота в преисподнюю распахнутся. Демоны хлынут на землю… О том, что произойдет дальше, вам, наверное, рассказывали в школе. Последняя битва между ангелами и демонами, конец света.

– Даже если ты права и мы с Гензелем – бесы. Ну и что?! Мы не плохие! Мы не хуже остальных детей и не заслуживаем… такого!

– К сожалению, это тебе только кажется. – Таким же тоном ведьма могла сообщить, что в сутках двадцать четыре часа, а Земля вращается вокруг Солнца. – И в этом тебя даже нельзя винить. Бесенята не могут реально оценить собственные поступки. Вы – хитрые, жестокие, отвратительные существа, но в аду такое поведение – норма. Поэтому подменышам кажется, что весь мир к ним несправедлив.

В эту секунду Гретель вспомнила Нильса Дельбрука. «Неужели и я такая же?» – с ужасом подумала она.

Между тем ведьма обошла бесоприемник и взялась за свисающую с потолка цепь.

– Пожалуйста, не делай этого! – закричала Гретель.

– Чего ты орешь? Я просто отправляю его домой, в ад! – С этими словами Вибек Мебиус дернула цепь.

Закрутились шестерни, механизм ожил, и клетка двинулась прямиком в печь.

– Нет! Нет! Нет! – Гретель принялась трясти и дергать решетчатую дверь.

– Успокойся! – крикнул Гензель. – Я думаю, ведьма сказала правду. Увидимся на той стороне!

Клетка нырнула в огонь, и заслонка с грохотом опустилась. Несколько секунд Гретель слышала вопли брата, приглушенные железной плитой, а потом все стихло. Комната наполнилась запахом паленых волос и подгоревшего мяса.

– Только что он вылетел из трубы и отправился прямиком в ад! – сказала ведьма. – Ничего страшного.

Очертания кухни смазались, стали нечеткими. На нетвердых ногах, цепляясь за прутья, Гретель шагнула к стене. Все вокруг казалось нереальным, кроме запаха сгоревшей плоти. Он проникал в легкие, царапал горло, словно в воздухе витала стеклянная пыль. Гретель почувствовала, что желудок болезненно сокращается, и согнулась пополам. Мгновение спустя ее вырвало горькой жижей.

– Это тебе придется убрать, – раздался за спиной голос ведьмы. – Но сначала – то, что осталось от твоего брата. Понимаю, неприятно. Но я тоже ненавижу эту часть работы!

Щелкнул замок, скрипнула дверь клетки. Все еще хватаясь за прутья, Гретель повернулась к ведьме и бесцветным голосом произнесла:

– Ты сожгла его. Сожгла.

– Да сколько можно?! – Фрау Мебиус всплеснула руками. – Ты по-прежнему считаешь себя человеком?

Гретель уже не знала, чему верить, однако утвердительно кивнула.

– Тогда полюбуйся на это.

Ведьма поднесла руку к лицу девочки и щелкнула пальцами.

В ушах загудело, по телу прошла болезненная вибрация. Если бы язык церковного колокола мог чувствовать, он бы, наверное, так же ощущал каждый удар. В глазах потемнело, Гретель покачнулась и налетела спиной на решетку. Она не рухнула на пол лишь потому, что клетка была слишком тесной.

– Надеюсь, теперь мы во всем разобрались? – спросила ведьма.

Девочка растерянно провела рукой по лицу. Глаза по-прежнему застилала серая пелена, но сквозь нее Гретель разглядела нечто странное. Пальцы как будто удлинились, изменили цвет и форму. Посмотрев на собственную руку, она увидела когтистую лапу темно-красного цвета.

– Таких тварей, как ты, я по мере своих сил отправляю в ад, – сообщила ведьма.

Гретель потрогала лоб и нащупала небольшие рожки. Это было ужасно, чудовищно. Но первое, о чем она подумала: «С Гензелем все в порядке. Он просто отправился в ад».

– Ну и что? – Гретель сплюнула горькую слюну и посмотрела на ведьму. – Даже если я бес, это не значит, что я плохая! Это мой выбор – быть на стороне зла или добра!

– А мой выбор – отправить тебя в печь, – сказала фрау Мебиус, направляясь к бесоприемнику.

Она снова дернула цепь, и заслонка распахнулась. Лязгая и подпрыгивая на рельсах, оттуда выехала раскаленная клетка. Даже на расстоянии Гретель ощущала идущий от нее жар. Внутри дымились почерневшие останки Гензеля, похожие на изломанные ветки.

– Давай-давай, выходи, – скомандовала ведьма. – На полу цепь. Застегни ее на ноге, а я принесу кочергу, совок и ведро.

Гретель покинула клетку. Она смотрела на обугленный скелет, но уже не испытывала ни парализующего ужаса, ни отчаяния. Гензель умер для этого мира, чтобы воскреснуть в другом. Возможно, в преисподней ему будет лучше.

«Только вот я в ад пока что не собираюсь», – подумала Гретель.

Под пристальным взглядом Вибек Мебиус она подошла к бесоприемнику. Здесь запах сгоревшего мяса и костей был куда сильнее, но Гретель запретила себе думать об останках, что лежали на дне клетки. Все это – потом. Повернувшись к ведьме боком, она запустила левую руку в карман, а правой потянулась к цепи на полу. Положив разомкнутое кольцо кандалов на лодыжку, Гретель сжала в кулаке замок, который прихватила из домика на дереве. И надавила на дужку.

Раздался громкий металлический щелчок.

– Вот и славно. – Из закутка между печью и клеткой ведьма достала совок, кочергу и веник. Сложив все это к ногам Гретель, она произнесла: – Подожди, сейчас принесу ведро.

Ведьма направилась к двери, туда, где у порога лежали волки. Гретель сбросила с ноги кольцо, подняла кочергу и на цыпочках двинулась следом. Один из волков, видимо почуяв неладное, приподнял морду и негромко зарычал.

«Поздно!» – злорадно подумала Гретель, занося кочергу.

Она настигла Вибек Мебиус, ведьму Пряничного домика и тетку настоящих Гензеля и Гретель, где-то посередине кухни. Предупрежденная рыком, та начала поворачиваться. В этот момент девочка со всей силы опустила кочергу на висок ведьмы. Раздался хруст – как будто сломалась сухая галета, – и к ногам Гретель рухнуло мертвое тело.

Волки разом вскочили и бросились к упавшей хозяйке. Гретель выставила перед собой кочергу, на конце которой виднелась кровь и несколько налипших волосков. Но волки и не думали нападать. Они осторожно обнюхали фрау Мебиус, которая лежала в свете синей леденцовой лампы. Один ткнулся мордой в копну темных волос и растерянно заскулил, другой просто лег рядом с мертвой ведьмой, положил голову на лапы и грустно посмотрел на Гретель.

– Ничего, ничего, – сказала та, медленно опуская кочергу. И, уверенная, что волки ее поймут, добавила: – Подождите меня за порогом, я скоро.

И действительно – волки встали и понуро поплелись к выходу. Проводив их взглядом, девочка отбросила оружие в сторону. А потом наклонилась и подхватила под мышки тело Вибек Мебиус. Дотащить его до бесоприемника оказалось нетрудно, затолкать в клетку – чуть сложнее. Приспособление строилось с расчетом на детей, и ноги мертвой ведьмы все равно торчали наружу.

– И так сойдет, – пробормотала Гретель, отдуваясь. А потом подошла к цепи и, подпрыгнув, повисла на ней.

Механизм пришел в движение, заслонка поднялась, и ведьма Пряничного домика отправилась в свой последний путь. Закончив с этим, Гретель покинула задымленную кухню. Волки лежали у порога, но, стоило ей открыть дверь, вскочили на ноги.

– У меня есть одно незаконченное дело, – сказала девочка. – Отведете меня к развалинам?

* * *

Занимался серый промозглый рассвет, над разрушенным капищем висел густой туман. Очертания каменных столбов едва просматривались. Гретель в сопровождении волков подошла к алтарю. Под ногами хрустели обугленные ветки и куриные кости – свидетельства шабашей, что проводили здесь Темные сестры. Сложив ладони рупором (к этим когтистым лапам еще предстояло привыкнуть!), Гретель крикнула:

– Отец! Ты меня слышишь?! Надо поговорить!

Поляна поглотила звук, словно над капищем висел не туман, а клочья ваты. Гретель ждала. Она не сомневалась, что ее услышат.

Прошло несколько минут, и в белесом мареве обозначилась высокая фигура. Рогатая и несуразная, она двигалась к алтарю, слегка переваливаясь на кривых ногах. Девочке было интересно, какой облик изберет отец для этой встречи. Он решил явиться как есть, без маски, которую надевал для жителей Марбаха. Голый торс, козлиная голова, длинные мускулистые руки… Гретель подозревала, что в таком виде демон-любовник навещал фрау из «святой шестерки»

– Вижу, ты обрела себя, – произнес инкуб, оглядев дочь. Его взгляд ничего не выражал, но в голосе слышалось одобрение.

– Пожалуй, – кивнула Гретель. – А вот Гензель отправился в ад.

– Очень жаль. Печально, когда семье приходится разделиться. Зато мы с тобой можем вернуться домой…

– В таком виде? – Гретель помахала отцу когтистой пятерней.

– Не беда, с этим я, пожалуй, смогу помочь.

– Пусть все остается как есть. – Девочка покачала головой.

– Но…

– Послушай, это важно! – сказала Гретель, глядя прямо в квадратные зрачки отца. – Теперь я – новая ведьма Пряничного домика. Я позволю тебе и дальше плодить подменышей. А сама продолжу ловить и сжигать их.

– Что?! – воскликнул демон.

– Ты слышал, что я сказала. Все будет как прежде, и посмотрим, кто победит. Но с одним условием – ты вернешь в этот мир настоящих Гензеля и Гретель.

Инкуб замолчал. На козлиной морде не отражалось никаких эмоций, но девочка видела, как он зол. Лапы, на одной из которых недоставало пальца, сжимались и разжимались, левое копыто слегка рыло землю.

– Зачем мне это? – произнес он.

– Затем, что, если ты не согласишься, я сдам тебя Святой инквизиции. И сама сдамся! Представляю, как обрадуется церковь, заполучив такое чудище, как я! Уже завтра здесь запылают костры, и тебе с твоими ведьмами будет некуда деться.

– Ты не посмеешь!

– Еще как посмею! Мало того, ты пообещаешь стать для Гензеля и Гретель хорошим папой… каким… – Гретель проглотила подступающий к горлу комок, – каким был для нас.

Демон свирепо фыркнул и произнес:

– Что ж, быть по-твоему!

Он резко развернулся и ушел в туман.

Когда фигура Козлоногого растаяла в белой дымке, Гретель погладила волка и сказала:

– Идемте, мальчики. У нас с вами много работы…

Гретель поглубже забралась в кожаное кресло. Сняв намокшие от непогоды ботинки, она болтала ногами и следила за маятником огромных напольных часов. Он качался так плавно, словно время решило притормозить свой бег. В начале каждого часа из недр деревянной конструкции вырывалось мелодичное «боммм». Сегодня девушка явилась немного раньше обычного и теперь имела возможность услышать это «боммм» целых два раза – в начале и в конце встречи.

Гретель немного нервничала. Она понимала, что Конрад ждет от нее хоть какого-то результата, что на кону стоят их отношения.

«Если я не дам ему ничего, кроме историй о бесах, – с тревогой думала Гретель, – Конрад не задумываясь посадит меня на поезд и отправит обратно в Марбах».

Пожив месяц в столице, девушка не представляла, как вернется в избушку с земляным полом и уличным туалетом. Иногда ей казалось, что лучше бы герр Ленц никогда не появлялся на ее пороге…

– Сегодня я предлагаю поговорить о вашей семье, – сказал Фонберг, поправляя очки.

– О настоящей или приемной? – уточнила Гретель.

– Вообще и о той и о другой. Но давайте начнем с вашего брата, Гензеля. Как вы считаете, ему хорошо жилось в аду?

– Думаю, тяжелее, чем мне… – вздохнула Гретель. – Он очень скромный мальчик и не мог постоять за себя. К счастью, у него была я, Нильс, остальные друзья… Мы всегда поддерживали друг друга.

– По понятным причинам я не могу работать с Гензелем, – сказал доктор. – Ведь после возвращения он не произнес ни слова. Но, исходя из вашего рассказа, в аду он не только говорил, но даже пел в хоре! Что же на него так повлияло? Ведь он вернулся домой…

Гретель пожала плечами, сама не зная, как это объяснить. В конце концов, это Фонберг – психолог, а не она.

Но все же у нее имелось собственное предположение на этот счет.

– Когда нас утащили в преисподнюю, Гензель с этим как-то справился и свыкся. Не сразу, конечно, но постепенно, день за днем. А когда бесы вернули нас обратно, это стало дополнительной встряской. В психологии есть для этого какое-то специальное слово…

– Стресс? – предположил Фонберг.

– Да, точно! Возможно, поэтому он и замолчал, из-за стресса. А еще, как мне кажется, Гензель боится, что ему не поверят.

– Что ж… – произнес доктор, отмечая что-то в своем блокноте. – Тогда давайте пойдем дальше. Гретель, расскажите, пожалуйста, о ваших приемных родителях. Кто они?

Слегка поразмыслив, девочка сказала:

– Обычные бесы, которые вели нормальную грешную жизнь. Выглядели ужасно, вели себя омерзительно, короче, ничем не выделялись.

– Они вас обижали?

– Ну не то чтобы… – Гретель подвинула ноги ближе к огню. Когда такси застряло в сугробе, она зачем-то решила вылезти наружу и набрала полные ботинки снега. Промокшие чулки так и не желали высыхать, несмотря на жаркий огонь камина. – Все-таки приемные родители несли за нас определенную ответственность. Заставляли трудиться, следили, чтобы мы не сбежали. Иногда женщина била меня, если я недостаточно прилежно делала работу по дому или просто когда хотела сорваться на ком-то. Но это случалось не так уж часто.

– А вы знаете, что ваша мать… Ваша настоящая мать была на лечении в психиатрической клинике после того, как пыталась на кладбище убить вас?

– Не знаю, кого она там пыталась убить, но уж точно не меня, – отрезала Гретель. – Когда мы с Гензелем вернулись, мать была просто счастлива.

– А может, ей помогло лечение? – предположил доктор.

– К чему вы клоните? – прищурилась Гретель.

– Я просто хочу разобраться. По вашим словам, бесы приняли вас в свою семью. Здесь, в нашем мире, детей усыновляют, когда по каким-то причинам сами не могут иметь ребенка. Для таких родителей это способ испытать счастье материнства и отцовства. Как вы считаете, почему же они вас не любили?

– Мне кажется, меня и Гензеля им просто… назначили, – подумав, сказала Гретель. – Никто нас не выбирал. Это была семья, в которой мы жили, и ничего больше. Как приют. Или как это называется, если других детей нет?..

– Патронатная семья, – подсказал доктор. – Да, чем-то похоже. Насколько я помню, были и другие дети, с которыми вы общались? Нильс, например? Его тоже приютила патронатная семья?

– Да, именно, – подтвердила Гретель.

– И почему же вы не попытались объединиться и сбежать?

– Еще как пытались! Но куда? Место, где мы очутились, – это не пещера, из которой можно выбраться. И не остров, с которого можно уплыть. Это… другой мир. – Последнюю фразу Гретель произнесла почти шепотом.

Доктор Фонберг задумчиво почесал подбородок и неожиданно спросил:

– Если это целый мир, там, наверное, есть города и даже страны?

– Наверное, есть, – пожала плечами Гретель.

– Но вы не уверены?

– Никогда этим не интересовалось. Мне хватало того, что происходит вокруг. Школы, хора, приемной семьи.

– Насколько я знаю, прежде вы никогда не покидали Марбах. – Фонберг подался вперед, напомнив Гретель ищейку, вставшую на след. – А в детстве вас интересовало, что происходит за его пределами? Или вам было достаточно того, что происходит вокруг – в вашей семье, в воскресной школе?

Гретель ничего не ответила. Теперь доктор намекал, что, возможно, Марбах и ад – одно и то же место. И это воображение бедной девочки, которая испугалась маньяка, расщепило городок на светлую и темную половины.

Внезапно Гретель со всей возможной ясностью осознала, что все эти сеансы – пустая трата времени. Фонберг не верил ни единому ее слову, ни сегодня, ни в любую другую встречу. Каждый раз он пытался свести все к тому, что бесы и ад – лишь плод ее фантазии. Что Гретель все время оставалась дома, проводила время с одноклассниками и родными, а побывав в лапах марбахского похитителя, повредилась рассудком и заменила в своем сознании все неприятные образы на бесовские. Так художник пишет новую картину поверх неудачной.

Гретель хотелось вскочить с кресла и заорать: «Все, что я говорю, – ПРАВДА! А вы пытаетесь найти этому логическое объяснение! Нет там разумного объяснения, ясно?! Это мистика, магия! А не наука, в которую вы так верите!» Вместо этого она покосилась на книжный шкаф и спокойным голосом произнесла:

– Почему мы сегодня не пользуемся метрономом? Без гипноза мою защиту не пробить, вы же сами об этом говорили.

– Тот мудр, кто от заблужденья к истине идет, – улыбнулся Фонберг. – Я как раз хотел перейти к этой части!

Доктор направился к шкафу, на ходу вещая:

– На вашу с Гензелем долю выпало слишком много испытаний. Мать, которая пыталась вас убить, агрессивные одноклассники, ужасы, пережитые в лесу… Неудивительно, что в вашей голове это все приобрело такие очертания. Но самое главное – все это время вы были в Марбахе.

Гретель кивнула.

– Впрочем, если быть совсем точным, то не все время, – сказал Фонберг, открывая дверцу шкафа. – Две ночи выпали. В отличие от остальных детей, вы пропадали два раза и оба раза возвращались. Полицейские отчеты по вашему делу – весьма занимательное чтение!

Гретель закатила глаза. В детстве она сто раз слышала от детектива про две ночи, когда они с Гензелем якобы потерялись, а потом нашлись.

– В первый раз вы с братом отсутствовали в ночь со второго на третье ноября, когда пропал Нильс Дельбрук. Верно?

– Возможно. Не помню такого.

– К счастью, утром третьего числа вы объявились. – Фонберг поставил метроном возле фонографа, а потом сел и пролистал блокнот. – «По возвращении домой Гензель и Гретель Блок заявили, что накануне отправились за грибами и заблудились. Тем не менее очевидно, что дети спрятались в лесу от собственной матери, проявлявшей агрессивное поведение. Были сняты побои…» Это выписка из полицейского протокола.

Фонберг отодвинул блокнот, сложил руки домиком и произнес:

– А второй раз вы с братом исчезли в ночь с четвертого на пятое ноября, если не ошибаюсь. Марта Блок на тот момент уже находилась в больнице. Ваш отец заявил в полицию об исчезновении, когда вы не явились к ужину. А на рассвете… – доктор откинулся на спинку кресла, – на рассвете вы опять же нашлись. Но теперь вы помнили только преисподнюю и бесов, а Гензель и вовсе замолчал. В таком состоянии вас отыскали добровольцы, которые вышли прочесывать лес.

– Я уже сама не знаю, во что верить, – буркнула Гретель.

– Верьте фактам. Потому что в противном случае нам придется поверить, будто все это время в Марбахе находилась какая-то другая Гретель Блок. Разве такое возможно?

– Всю жизнь я думала, что побывала в аду.

– Милая фройляйн, – мягко произнес психолог. – В этом я нисколько не сомневаюсь. Нисколько.

«Пора заканчивать с этим», – решила Гретель. Приняв эту мысль, она поерзала, удобнее устраиваясь в кресле и давая Фонбергу понять, что готова к сеансу гипноза. Тот открыл крышку метронома и позволил маятнику начать движение влево-вправо.

Гретель закрыла глаза, но на этот раз она старалась не слушать метроном и тем более успокаивающий голос психотерапевта. Звук колокольчика манил и увлекал ее в серебристый туман, но девушка попыталась уцепиться за что-нибудь, подобно тому как лодка цепляется якорем за неровности дна. И оказалось, что ее тихой гаванью, куда не мог проникнуть звук метронома и журчащий голос Фонберга, стал образ Конрада Ленца. Гретель как наяву увидела его смеющееся лицо, долговязую фигуру, даже ощутила запах его чертовых ментоловых сигарет. В этот момент она услышала:

– Гретель, сколько вам сейчас лет?

– Четырнадцать, – отозвалась девушка, хотя прекрасно помнила, что ей двадцать четыре, и осознавала, что находится на сеансе у психолога.

– Отлично. Где вы находитесь?

– Мы… мы с Гензелем в лесу. Здесь темно и холодно. Мы заблудились и… о нет… нет!

– Гретель, вы в порядке? – спросил Фонберг.

Девушка вела с доктором хитрую игру, но перед ее глазами все еще стояло лицо Конрада. Того самого, который водил ее на каток, в оперу и дарил красивые платья. Конрада, который, скорее всего, отправит ее восвояси, едва получит портрет марбахского убийцы. И все же Гретель должна была дать ему этот портрет, хотя бы ради книги. Ей стало безумно жалко себя, и от этого по щекам потекли слезы. Впрочем, слезы – это именно то, что сейчас требовалось, и Гретель дала им волю. Она закрыла лицо ладонями и застонала, издав долгий жалобный звук.

– Гретель, слушайте звук метронома! – сказал Фонберг. – Когда он отсчитает нужное количество ударов, вы проснетесь, и вам снова будет двадцать четыре.

Гретель сосредоточилась, отсчитывая щелчки, по двенадцать за один год. В первый раз за нее это сделало подсознание, и сейчас ошибка была недопустима. Когда метроном отзвенел сто двадцать раз, Гретель вздрогнула и открыла глаза.

– Доктор… откуда я… откуда я взяла… – всхлипнула она.

– Что вы взяли?

– Откуда в моей голове взялись эти странные истории? Я сама не понимаю, зачем рассказывала вам про ад и бесов. Кажется… – Гретель посмотрела на доктора покрасневшими глазами, – я сама в это верила!

Фонберг вскочил из-за стола с видом человека, выигравшего в лотерею миллион королевских марок.

– Не вините себя! – воскликнул он. – Ваш разум просто защищался. Но теперь, когда мы во всем разобрались… Гретель, вы можете назвать преступника, который вас похитил?!

– Позовите Конрада… Я расскажу все, что знаю…

Артур Фонберг подлетел к двери, резким движением распахнул ее и подозвал журналиста, который, как обычно, ждал в коридоре.

– Фройляйн готова дать показания, – с торжествующим видом заявил доктор.

– Говори же, Гретель, мы слушаем! – Конрад выхватил из кармана карандаш и блокнот. – Кто это был?!

– Мне так стыдно… – притворно сокрушалась Гретель. – Я придумала бесов и сама же в них поверила. А ведь это просто был мужчина в рогатой маске! Он схватил нас с Гензелем в лесу и… бросил в подвал!

– Ты не видела его лица? Какие-нибудь другие приметы? Рост? Голос?

– Нет, маску он не снимал, но из-под нее торчала черная борода. – Гретель понимала, что ей придется тысячу раз повторить историю о выдуманном убийце, но старалась сразу дать как можно больше правдоподобных деталей. – Он высокий, широкоплечий и очень сильный, совсем как лесоруб. Голос у него низкий и хриплый, это я точно помню. На поясе похититель носит охотничий нож. Одет плохо, как оборванец. И от него сильно пахло. Я думаю, он не местный и живет в лесу, как дикий зверь!

– У него там дом с подвалом, верно? – Хотя фонограф работал, Конрад записывал каждое слово Гретель. – Это далеко от окраины?

– Далеко, в самой чаще. Он долго нас тащил. У него там небольшая хижина. Убийца хорошо спрятал ее, навалил на крышу мох и ветки, так что можно пройти мимо и не заметить.

Фонберг ходил по кабинету, не вмешиваясь в допрос, но явно довольный собой. Кажется, время пошло вспять, в Риттердорфе снова наступило Рождество, и все подарки достались ему одному.

– Как вам удалось сбежать? – спросил журналист.

– У Гензеля был нож, – сказала Гретель. – Мы ковыряли замок, и в конце концов нам удалось его сломать. К счастью, похититель куда-то ушел и ничего не слышал. А потом мы долго ходили по лесу, пока не встретили поисковую бригаду. Было очень страшно!

– Вы с Гензелем не видели других детей? Или, возможно… какие-то останки? Кости, черепа?

– Нет, других детей я не видела, и останков тоже. Но возле хижины лежали лопаты и кирка, испачканные в земле. Думаю, все это нужно, чтобы закапывать трупы…

– Это именно то, что нужно! – Конрад захлопнул блокнот. – Книга станет новым бестселлером, помяните мое слово! Артур, огромное тебе спасибо. Ты – настоящий профессионал своего дела!

Конрад подошел к Фонбергу и крепко пожал ему руку.

– Рад, что сумел принести пользу, – довольно произнес доктор. – Я же говорил, что рано или поздно фройляйн все расскажет!

Гретель попрощалась с Фонбергом и в сопровождении Конрада вышла из кабинета. На ходу натягивая пальто, она размышляла, что читатели с удовольствием проглотят историю об убийце в рогатой маске. А истории о бесах и расшифровки сеансов с Фонбергом придадут книге необходимый шарм и загадочность.

– Ты молодец, – сказал Конрад, открывая перед Гретель входную дверь. Он выглядел воодушевленным, но девушка размышляла, что на самом деле у него на уме. – Ради книги ты погрузилась в прошлое и согласилась снова пережить все эти ужасы. Это наверняка требовало смелости, и я тобой восхищаюсь!

Гретель натянуто улыбнулась. Вместе они вышли в снегопад и направились к припаркованным у обочины такси.

– Ты же пришлешь мне экземпляр книги? Подписанный?

– Э-э… – Журналист замедлил шаг и, пройдя еще немного, остановился посреди заснеженного тротуара. Гретель тоже остановилась. Мимо спешили прохожие, пряча лица от снегопада. – Может быть, дождешься, пока книга выйдет? Я старый скряга, и мне очень не хочется тратиться на бандероль.

– Ты серьезно? – Гретель почувствовала, как ее сердце глухо ударилось о грудную клетку.

– Да, вполне. Кроме того, книга еще не написана. Кто будет следить, чтобы я не пил по шесть чашек кофе в день?

– Я могу следить, если ты не против, – произнесла Гретель чуть дрожащим голосом.

Конрад приобнял ее за талию, и вместе они направились к такси.

– Не поверишь, но только что ты спасла меня от жестокой смерти. Мать оторвала бы мне голову, позволь я тебе вернуться в Марбах…

2022 г.

Краснодар – Ольгинка – Тбилиси – Мехико – Канкун

Примечания

1

С немецкого фамилия Ган переводится как «петух». – Здесь и далее примеч. авт.

2

Немецкое выражение «Ich sehe nur Bahnhof» (дословно: «Я вижу только вокзал») означает: «Я ничего не понимаю». Происхождение фразеологизма связано, вероятно, с тем фактом, что в прежние времена на вокзалах было очень шумно. Человек видел вокзал, но не понимал собеседника.

Content

Герман и Тамара Рыльские
Гретель и ее бесы

Интерлюдия нулевая

Глава первая

Интерлюдия первая

Глава вторая

Интерлюдия вторая

Глава третья

Интерлюдия третья

Глава четвертая

Интерлюдия четверая

Глава пятая

Интерлюдия пятая

Глава шестая

Интерлюдия шестая

Глава седьмая

Интерлюдия седьмая

Глава восьмая

Примечания