Альбина Нури

Гиблые земли

Пролог

Он не позволял себе думать, что давно заблудился. Это была вредоносная, ядовитая мысль, которая могла парализовать, лишить возможности двигаться и соображать.

А двигаться надо. Нельзя стоять на месте, кто-то умный сказал, что движение – это жизнь.

«Но что, если ты всего лишь бестолково кружишь по лесу, всякий раз возвращаясь на то место, где был парой часов раньше?»

Он постарался отогнать и это опасное предположение. Невозможно, так ведь? Он всегда шел по прямой, двигаясь на запад, в сторону деревни. Значит, рано или поздно лес должен закончиться.

«Будь Липница в той стороне, это давно случилось бы», – заметил скептик в его голове.

Хватит. Хватит!

Да, поначалу он запаниковал. А кто на его месте не впал бы в панику, увидев такое? После того, что предстало его взору в заброшенном поселке, немудрено, что он бросился прочь оттуда, не разбирая дороги, повернул не в ту сторону. Но ведь потом постарался успокоиться, пошел, следуя нужному направлению.

«Ты уверен, что верно сориентировался, что это было действительно нужное направление?»

Недавно прошел сильный дождь, и ноги вязли в земле, в куче мокрых грязных листьев и шишек, слипшихся в кашу. С веток то и дело срывались хрустальные капли, брызги падали на лицо, а иной раз, когда заросли были особенно густыми, за шиворот проливались широкие потоки холодной дождевой воды.

Идти было тяжело, с каждым шагом все тяжелее. Тело ныло и болело, он устал и постоянно царапался о какие-то шипастые кусты, спотыкался о корни растений, трухлявые пни и почерневшие стволы упавших деревьев – что-то словно пыталось удержать его, сбить с ног, тянуло к нему руки со всех сторон и из-под земли. Поначалу он злился и чертыхался, колотил по ветвям, преграждавшим ему путь, топтал хилые поганки, но потом настолько вымотался, что перестал реагировать, просто старался не упасть.

«Лес вот-вот кончится, – твердил он, как молитву, – я выберусь, ясное дело! Я не мог уйти далеко».

Но лес стоял темной стеной. Не было никаких примет, знаков, указывающих на то, что он скоро кончится. Всюду виднелось лишь бесконечное однообразие набухших от сырости кустов и деревьев.

Он шел, опустив голову, распихивая ладонями и локтями жесткие колючие ветки деревьев, хлеставшие, ранящие его. Ветви трещали под ногами, и звук напоминал хруст костей. Это пугало, заставляло съеживаться, особенно если прибавить сюда все чаще появляющееся ощущение чужого присутствия. Разум говорил, что в чаще нет никого, кроме него, но чувства нашептывали, что это ложь.

Чьи-то глаза наблюдали за ним, чьи-то голоса шептали в кронах, чья-то злая воля не давала выбраться отсюда, уводя все глубже в лес, все дальше от человеческого жилья…

Иногда казалось, что впереди показался просвет, что лес расступился и явил ему открытое пространство. Поверив, он устремлялся вперед, ломился сквозь ветки, как лось. Но вскоре понимал, что заросли не становятся реже. Иллюзия. Обман.

Наручные часы показывали пять часов вечера. Сотовый телефон он выронил где-то, потерял, когда фотографировал дома в поселке. До того, как увидел, что они скрывают.

«Кто сумеет помочь? Кто спасет?»

Что за жалкий вопрос! Сформулировав его, он почувствовал себя слабым и ничтожным. Внезапно накативший страх был таким сильным, что он не мог сдвинуться с места. Стоял и ждал, что из леса выскочит нечто жуткое, накинется на него и разорвет. И это будет…

Нет-нет, не нужно думать об этом. Перебороть себя и идти дальше, прочь из чащи – только так можно выжить. Он стиснул зубы и ринулся вперед, превозмогая судороги в измученных мышцах. Убегая из поселка, он подвернул ногу, и теперь ее постоянно грызла боль, но он послал боль к черту. Нельзя сдаваться!

Горло горело, хотелось пить, но пластиковая бутылка с водой давно опустела. Он взял с собой лишь одну бутылку, а из еды – пару яблок, шоколадку и бутерброды. Припасов катастрофически мало, но ведь он рассчитывал вернуться обратно уже к вечеру.

Есть пока не хотелось, но вот жажда усиливалась с каждым шагом. Что за ирония! Это лес буквально сочился влагой, но не пить же из лужи!

Однако через два часа он опустился на четвереньки и принялся лакать мутную воду, которая собралась в маленькой ямке. После того, как понял, что невозможно утолить жажду, слизывая капли с листьев.

На зубах скрипели песчинки, вода отдавала гнилью, но все равно ему стало легче. Стараясь не думать, сколько микробов было в каждом глотке, он встал на ноги и побрел дальше.

Скоро стемнеет, наверное. В этом лесу и днем-то было темно, плотный полог листвы почти не пропускал солнечный свет, а уж ночью…

«Интересно, водятся ли здесь дикие звери? Кабаны, медведи, рыси?»

Он понятия не имел. Скажи ему кто-то еще вчера, что он будет бояться хищников, живущих в этом лесу, он бы расхохотался ему в лицо.

Это же не глухая сибирская тайга! От Быстрорецка – немногим больше часа езды на машине до Липницы, а от этой деревни – рукой подать до заброшенного поселка. Как он умудрился заплутать, непонятно. Но еще непонятнее, почему здешние месте такие дикие, нехоженые…

Если он сядет под одним из этих деревьев, закрывающих небо, и больше не двинется с места, найдут ли когда-нибудь его тело? Он ясно представил, как сквозь него прорастают кусты, крапива, ползучие травы, как его кости обгладывают животные, как насекомые кишат в его плоти, как догнивают кроссовки, одежда и рюкзак – и вот уже ничего от него не осталось, только желто-бурый череп, скалящийся безумной улыбкой.

И те создания, что брели за ним, выглядывали из-за стволов, нашептывали, хихикали, заманивали в чащу, выйдут из укрытий и спляшут от радости на его останках.

«Уймись! Нет тут никого! И ты не умрешь, поживешь еще!»

Поднявшись, поковылял дальше. Казалось, он идет по тоннелю, лишь кое-где высоко-высоко проглядывали кривые ломти потемневшего от дождя неба. Неба, которое совсем скоро, точно ватное одеяло, впитает в себя жалкие крупицы солнечного света.

Неужели придется ночевать тут – улечься на мокрые листья и хвою, свернуться калачиком, чувствуя, как стылая земля вытягивает, выпивает из его измочаленного тела остатки тепла?

Может, стоит подумать о том, чтобы развести костер? Плестись по лесу ночью означает заблудиться, это же ясно.

«Ты уже заблудился!»

«Хорошо, – нервно ответил он сам себе, – это означает заблудиться окончательно, безо всякой надежды выбраться».

Итак, он разожжет костер, обогреется, поест, отдохнет, поспит, а утром двинется дальше. Перед этим влезет на дерево, посмотрит, в какую сторону идти. Впрочем, и лезть не придется, достаточно выяснить, с какой стороны взойдет солнце, и направиться в противоположную, ведь ему же надо на запад, он точно это знал.

Ему удалось немного приободриться: всегда полезно планировать, это дает ощущение того, что ты владеешь ситуацией (даже если это и не так).

Но планы полетели в тартарары, потому что лес внезапно оборвался, словно бы дав ему пинок под зад и выбросив на поляну – широкую поляну, заросшую высокой травой, доходившей ему почти до колен.

На поляне стояли три дома, и при взгляде на них ему остро захотелось развернуться и броситься обратно в чащу неприютного леса. Но ноги не шли, он стоял и смотрел на дома, на провалы окон, на покосившиеся стены и криво висящие двери.

«Что-то привело меня сюда, – вяло, сонно, словно бы теряя сознание, подумал он. – Что-то, у чего есть на меня планы».

Он смотрел на лесные дома.

А дома смотрели на него.

И он точно знал, что ничем хорошим это не кончится.

Часть первая. До того, как

Глава первая

– Привет, кузина Кэт, – произнес он с небрежной, ленивой улыбочкой, и Катя сразу поняла: все лето насмарку, не ужиться им с этим пижоном.

– Еще раз назовешь меня так, в лоб получишь, – тихо, чтобы мама не слышала, проговорила Катя.

Роман ухмыльнулся и ничего не ответил.

Кате пятнадцать, Роману скоро семнадцать исполнится, хотя на вид не старше Кати: высокий, но щуплый, худой.

Мама, узнав о приезде племянника, тоже, кажется, не сильно обрадовалась, но виду не подала и Кате сказала:

– Роман – твой брат, постарайся с ним поладить. – Подумала, чем подкрепить свои слова, и выдала: – Вы в детстве любили играть вместе.

Ага, как же, подумалось Кате, любили! И когда только успели полюбить?

Двоюродные брат и сестра виделись всего несколько раз в жизни, и было это давным-давно. Их матери были сестрами, родились и росли в Липнице, а после школы жизнь, как говорится, развела. Старшая, мать Романа, рано вышла замуж и уехала в Быстрорецк, а младшая, Зинаида, мама Кати, застряла тут, в деревне. После смерти родителей так и осталась в их доме.

Катя помнила, как они с мамой, приезжая в Быстрорецк, несколько раз встречались с тетей Зоей, дядей Сережей и Ромой, но все как-то на бегу, между делом. Дядя Сережа занимался бизнесом, семья перебралась в Москву, несколько лет сестры не встречались, лишь созванивались изредка. Затем последовало возвращение в Быстрорецк, покупка новой шикарной квартиры и строительство загородного дома… Их жизнь кипела и расцветала яркими красками, пока Катя с мамой барахтались в вязких и тягучих, как сгущенное молоко, деревенских буднях.

А примерно четыре года назад тетя Зоя внезапно умерла. Мама ездила на похороны, Катю с собой не брала. Вернулась растерянная, с посеревшим лицом, часто плакала, с дочерью ничего не обсуждала (Катя так толком и не поняла, что стряслось с теткой). Дядя Сережа скорбел недолго, вскоре снова женился и опять стал отцом: у него родился еще один мальчик. С сестрой и племянницей жены Сергей и прежде виделся нечасто, а после смерти Зои общение и вовсе сошло на нет.

Пока в последних числах мая не раздался звонок.

– Рома к нам приедет десятого июня, – проговорила мама с таким видом, точно сама не верила своим словам. – Поживет до сентября.

– Как так – поживет? Прямо тут, в нашем доме? Все лето? – опешила Катя.

– Да, – односложно ответила мама сразу на все вопросы. Помолчала немного и прибавила: – У него со школой какие-то проблемы, он их решит и приедет. Сережа сказал, они с женой и младшим скоро в Прагу едут. А Романа к нам. Деньги, говорит, на него присылать будет. Автобусом отправит, а в конце августа приедет и заберет.

«Как посылку, – фыркнула про себя Катя, – отправит, заберет».

– А где он спать будет? – спросила она уже вслух.

Дом у них был не сказать, что крошечный, но давно приспособленный к ним двоим: большая комната, традиционно именуемая «залой», была в самом деле большая по размеру, и Катя в основном проводила время тут. Еще были кухня и две маленькие комнаты – ее и мамина (раньше в ней спали бабушка с дедушкой).

– Мы его в твоей комнате поселим. Вместе с тобой пока поспим, ничего страшного, да, Кать?

Здрасьте пожалуйста! Значит, Ромочка ее еще и из собственной комнаты выселит!

Спустя неделю незваный гость заявился: крутые шмотки, рваные пряди светлых волос, кривая ухмылочка, насмешливый тон и оценивающий взгляд. Катя остро почувствовала собственную неказистость, заурядность и…

И бедность, что уж скрывать. Мама работала медсестрой в поликлинике, в райцентре Константиновка, Катя там же училась в школе; обе ездили туда на древнем рычащем и кашляющем автобусе. Дальше Быстрорецка они нигде не были, если не считать единственной поездки в Санкт-Петербург. Дорогие покупки, изысканная еда, отпуск за рубежом, навороченные автомобили – все это к Кате и ее маме никакого отношения не имело. Разные миры, непересекающиеся прямые.

Прежде Катя об этой разнице и не задумывалась, но тут ей вдруг стало стыдно, она почувствовала себя бедной родственницей, будто бы даже в чем-то перед двоюродным братом виноватой.

Почувствовала – и рассердилась на себя. Что за глупости? Что за готовность униженно признать превосходство другого человека над собой?!

Этот Рома вообще не имеет никакого права задаваться: она отличница, на медаль идет, а когда окончит школу, поступит в университет и тоже будет жить в Быстрорецке. Или в Москве.

А любезный братец, судя по всему, учиться не желает (недаром же проблемы у него). Видать, бездельник и хулиган. Даже родного отца настолько достал, что тот его (вместо того чтобы в Прагу взять) отослал «в деревню, к тетке, в глушь, в Саратов». Ну, почти.

На ужин мама пожарила котлеты, капусту квашеную из погреба подняла; Катя отварила картошку. Простая деревенская еда.

«Рома-то, небось, привык ко всяким мудреным блюдам, – думала Катя, расставляя на столе тарелки. – Станет нос воротить, я ему все выскажу!»

Но высказывать не пришлось.

– Вы в котлеты чеснок добавляете, да? – спросил гость, уплетая за обе щеки, хрустя капустным листом. – Мне нравится. Мама тоже так делала.

Катина мама отложила вилку и посмотрела на племянника, будто что-то для себя решая. Она была совсем простая на вид женщина, не слишком разговорчивая, вечно занятая работой и домом. Но Катя знала, что мама – вовсе не недалекая, замотанная бытом тетенька. Она была мудрой, ее суждения отличались точностью, а характеристики – меткостью. Катя всегда доверяла ее мнению. Кроме того, у матери было нежное сердце, хотя внешне это не особенно-то проявлялось.

Насмотревшись на Рому, мама проговорила:

– Это меня Зоя научила. Говорила, так пикантнее. Хотя в чесноке какая пикантность, верно? – Она улыбнулась. – Ты не волнуйся, тут у нас неплохо. Сад, клубника скоро пойдет, вишни, яблоки. Лето быстро пролетит, не успеешь заскучать. А может, тебе еще и понравится.

Роман тоже внимательно поглядел на тетю и тоже улыбнулся. Катя в этот момент подумала, что они очень похожи: разрез глаз, форма губ, подбородки. Сама она, как говорила мать, пошла в отца.

Пообщавшись с Романом в первый вечер, мама, видимо, решила, что племянник – парень неплохой, приняла его и стала вести себя так, словно он всегда здесь жил. Не сюсюкалась, не задавала вопросов (на которые Рома не хотел бы отвечать), могла отчитать, что комнату не прибрал. Она работала посменно, постоянно брала подработку, дома бывала редко, предоставляя дочери и племяннику хозяйничать самостоятельно.

Катя и Роман так быстро сродниться друг с другом не смогли. Катя думала, что со стороны они, наверное, напоминали двух котов, оказавшихся на одной территории: приглядывались один к другому, принюхивались, то распушая хвосты, то задирая их наподобие антенн, фыркали и ходили друг возле друга кругами, не сближаясь, но и не убегая.

Собственно, бежать-то и некуда.

Роман не искал Катиного общества: сидел то в ее бывшей комнате, уткнувшись в мобильник, то в саду, облюбовав местечко под вишнями. Иногда делал что-то по дому или в огороде (по просьбе тети Зины), но за пределы их скромных владений не выходил.

Пересекались брат с сестрой в основном на кухне, и Роман всегда вел себя вежливо, но сухо и отстраненно. Судя по тому, как фамильярно он обратился к ней в первый момент, Катя думала, что братец продолжит задирать ее, насмехаться, однако он предпочитал делать вид, что Кати и вовсе не существует, обращаясь к ней только в случае необходимости, когда без этого было не обойтись.

Постепенно Катя стала привыкать к присутствию в доме постороннего человека (не совсем постороннего, родственника, но все же). Готовила еду, делала уборку, полола огород, читала, в Интернете копалась, ходила с лучшей (и единственной) подругой Лорой на Белое озеро, что неподалеку от деревни. Потом Лора уехала в санаторий с родителями, по путевке, а других подруг у Кати не было, так что она тоже плотно осела дома. В этом они с Романом были похожи: не слишком коммуникабельные, душой компании не назовешь.

Один раз Катя, увидев брата сидящим на излюбленном месте в саду, хотела окликнуть его, позвать на озеро или просто поговорить. Ей пришло в голову, что ему, наверное, одиноко и грустно: он смотрел куда-то в угол сада, лицо у него было печальное и какое-то… хрупкое. Как будто еще немного – и он расплачется.

Катя уже открыла рот, чтобы его окликнуть, но тут Роман взял телефон, поднес к глазам и стал возить пальцем по экрану. Тогда-то Катя и заметила, что у него в ушах наушники.

Да уж, хороша она была бы, принявшись тащить его на озеро! Он бы одарил младшую сестру взглядом, от которого лужи льдом покрываются, и вежливо проговорил, что занят, ему есть, чем себя занять, спасибо, а она осталась бы стоять дура дурой.

Больше попыток сблизиться Катя не предпринимала, Роман тем более. У них выработалась негласная договоренность: пока один находится в доме, другой – в саду, и наоборот. Вместе в помещении было как-то неловко, хотя и неясно, почему: каждый же в своем углу.

Прошла неделя. Затем еще одна. В конце июня зарядили дожди. Из дому не вылезешь, мокнуть в саду никому не хотелось. Мама часто работала за себя и коллегу, которая ушла в отпуск, дома появлялась набегами.

В понедельник ближе к вечеру Катя пришла на кухню и, открыв холодильник, принялась задумчиво изучать содержимое полок. Мама придет поздно, нужно что-то приготовить на ужин. Сварить суп с фрикадельками проще всего, но его не хочется. Окорочка куриные, может, пожарить?

– Хочешь, оладьи сделаю?

Катя обернулась и увидела стоявшего в дверях Рому. На нем были черные джинсы и синяя футболка. Никакого смартфона в руках.

– А ты готовить умеешь? – недоверчиво спросила она.

Брат пожал плечами.

– Только самые любимые блюда. И не очень сложные. Селедку под шубой могу. Торт «Черный принц». И оладьи. Мама говорила, если что-то нравится, ты должен уметь сам себя этим обеспечить, чтобы не зависеть от воли и желания других людей.

Катя поразмыслила и кивнула: что ж, с этим не поспоришь.

– Селедки соленой у тебя, думаю, нет. Торт как-то не в тему. Вот оладьи – в самый раз.

– Я их люблю, но печь не умею, они у меня вечно к сковороде липнут, – призналась Катя.

– Значит, решено?

– Оладушки да блины на солнышко похожи, бабуля так говорила. А сегодня дождливо, солнца не хватает, – вырвалось у Кати прежде, чем она успела сообразить, что это звучит по-детски. Роман засмеет.

Но он не стал смеяться. Нацепил мамин фартук, подошел к посудному шкафу, загремел кастрюлями. Следующий час они посвятили блинам: Рома руководил, Катя была на подхвате.

Роман не соврал: со знанием дела смешал в миске все ингредиенты, ловко переворачивал оладьи на раскаленной сковородке, и получались они ровные, круглобокие – загляденье. На большой тарелке росла золотистая пирамидка, Катя промазывала желтые круги кусочком сливочного масла, насаженного на вилку (брат велел, чтобы не слипались).

– Чайник поставь, – скомандовал Роман. – Сгущенка есть? Или варенье?

– Клубничное и малиновое, – отрапортовала Катя.

– Доставай оба.

Около семи часов уселись пить чай.

– Мама придет, удивится, – с довольным видом сказала Катя и поймала себя на мысли, что совершенно не испытывает никакой неловкости в обществе брата.

Пока пекли оладьи и убирали потом кухню, говорили только по делу, но все равно процесс их диковинным образом сблизил. Оказывается, чтобы подружиться с кем-то, нужно заняться приготовлением еды! Стоит запомнить.

– А ты, оказывается, ничего, – заметила Катя. – Прикольный.

– Ты извини, я вам как снег на голову свалился, – сказал Роман. – Из комнаты тебя выгнал.

– Брось! – махнула рукой Катя. – Живи на здоровье. Я рада, что ты тут.

Сказала – и поняла, что так и есть. Роман улыбнулся.

– Мне у вас нравится. Тетя Зина хорошая, на маму мою похожа. И здесь всяко лучше, чем с… – Он помрачнел, оборвал себя на полуслове.

– Слушай, что у тебя за проблемы в школе были? Которые надо было уладить? На второй год хотели оставить?

– Нет, – усмехнулся Роман. – Я хорошо учусь. Просто историка ударил.

Фраза прозвучала буднично. Катя ахнула:

– Ударил? За что? Ничего себе «просто»!

– Пощечину ему дал. Не выдержал. Урод он потому что. Над людьми издеваться любит. Девчонку одну постоянно изводил, а она и так затюканная. Мы после урока к нему подошли, работы сдавали. Ну и как-то так вышло, он начал гадости ей говорить, она заплакала. Я сказал, что нормальные мужчины так себя не ведут. Он вызверился, слово за слово, орать начал, замахнулся на меня… А я раньше среагировал. Вот и пошло-поехало.

– Но ты же не виноват был! – горячо проговорила Катя. – Пусть бы другие подтвердили!

– Кому нужны лишние проблемы? Даже та девчонка смолчала. Ладно, это уже в прошлом, все уладилось. А ты в медицинский собралась поступать?

– Как ты узнал? – поразилась Катя.

– Ты забыла, что я живу в твоей комнате. У тебя книжек всяких полно по медицине, справочников. Плакат на стене – человеческое сердце в разрезе. Нетипично, знаешь ли.

– Кардиологом хочу стать, – призналась она. – Мама тоже хотела врачом быть, она очень талантливая, собиралась после медучилища поступать, но забеременела, потом я родилась, а потом с папой… – Она метнула на Рому взгляд: знает или нет? – Потом с папой случилось. И дальше мама уже не стала учиться, работать пошла.

Вопрос про отца повис в воздухе. Роман явно не знал о произошедшем с ним, но не спрашивал, за что Катя была ему благодарна. Но, с другой стороны, он же ей про себя все правдиво рассказал.

– Папа умер, когда я была маленькой, – тихо проговорила она.

– Сердечный приступ? – спросил Роман, решив, что сестра по этой причине и хочет стать кардиологом, но Катя отрицательно покачала головой.

– Он покончил с собой. Повесился. – Она качнула головой в сторону окна. – В сарае, во дворе.

Роман собрался что-то спросить, но Катя не дала ему такой возможности.

– Не спрашивай, почему. И вообще, давай закроем эту тему, хорошо?

Они помолчали, но снова в этом молчании не было напряженности, холода. В присутствии Ромы на кухне было нечто естественное, Кате было уютно с ним рядом.

– Почему ты запретила звать тебя Кэт? – неожиданно спросил брат. – Тебе идет. Кать много, а Кэт – она такая одна.

Ей это понравилось – и имя, и то, как Рома о ней сказал. Что она такая одна.

– Ладно уж, можешь иногда называть, если хочешь. Только безо всяких «кузин».

– Договорились.

Зинаида, вернувшись в сумерках с работы, войдя во двор, посмотрела на окно кухни и увидела идиллическую картину: Катя и Рома сидели за столом, пили чай и болтали. Дочка улыбалась, Роман рассказывал что-то.

«Как славно! Подружились, слава богу, – подумала Зинаида, – а то сидели по углам, как сычи».

Кате нужна компания, а в Липнице почти нет ее ровесников.

«К тому же мальчик – вылитая Зоя в его возрасте. – Сердце отозвалось привычной болью. – Хорошо, что он приехал».

Зинаида, конечно, не могла знать, что приезд племянника окажется важным звеном в цепи дальнейших событий, и что до погружения их жизни в хаос остаются считаные дни.

Глава вторая

– Мне скучно, – сказала Лизавета. – Я совсем озверела в твоей деревне.

Ян подавил вздох.

– Она не моя, Лизун. Она сама по себе деревня. Вспомни: я ведь предлагал тебе дома остаться, это ты захотела сюда ехать. Но и сейчас не поздно передумать: давай я тебя в Быстрорецк отвезу, буду на выходные приезжать.

Узнав, что летом муж будет работать далеко от города и там же жить (фирма сняла для него полдома), Лизавета заявила, что одного его не отпустит. Он пробовал отговорить ее от поездки:

– Я с утра до вечера, с понедельника до двух часов субботы буду на стройке. А в субботу вечером могу приезжать домой и…

– Никаких «и», – отрезала Лизавета, пакуя чемоданы. – С чего я должна при живом муже все лето одна в городе торчать? За вами, мужиками, глаз да глаз нужен.

К тому же Лизавета уволилась с работы, вернее, всех сотрудников уволили, потому что ателье закрылось. Лизавета очень переживала, а потом решила до осени отдохнуть, так что с поездкой в Липницу все сложилось одно к одному.

Поначалу было прекрасно: дивное озеро, зелень, симпатичный домик, тихие вечера, книги, неспешные прогулки…

Но через пару недель не терпящая однообразия, ничем не занятая Лизавета заскучала по городу. Милые сельские радости ее порядком утомили, о чем она и заявила вернувшемуся с работы мужу.

– Никуда я не поеду, – возмутилась Лизавета. – В городе-то я что стану делать?

– Тебя не поймешь.

– Очень даже поймешь. Ты приходишь с работы, не разговариваешь со мной, валяешься в гамаке, как тюлень.

Ян представил себе тюленя в гамаке и хмыкнул.

– Ничего смешного, между прочим. Жене нужно уделять внимание.

С этим Ян не спорил и, как говорится, старался соответствовать: дарил приятные подарочки по поводу и без, культурно развлекал в театрах и на выставках, водил жену в ее любимое кафе.

Они поженились прошлым летом, в августе, и это был брак по большой любви. Их чувства еще не успели утратить свежести, отношения не превратились в рутину. Впрочем, оба были уверены, что это им не грозит и в будущем. Не каждый же союз вырождается, а истинная любовь не должна умирать из-за мелких ссор и бытовых разногласий.

Лизавета понимала, что не стоит раздувать, упрекать и ныть (тем более и повода никакого). Но настроение было неважное, и сдержаться ей было сложно. Накрывая стол к ужину, Лизавета не поставила тихонько, а почти швырнула на него плетенку с хлебом и блюдо с овощами. Тарелки и вилки обиженно звякнули. Ян решил погасить конфликт в зародыше. Подошел к жене, обнял ее, ткнулся носом в шею.

– Не злись. Я тебя очень люблю. Устаю просто как собака. Зато денег заработаю, в сентябре на море поедем.

– До сентября еще дожить надо, – буркнула Лизавета, но по тону уже было понятно, что буря миновала.

Стряпала она отменно, умудрялась из самого обычного набора продуктов приготовить нечто изысканное и обалденно вкусное. Ян не мог оторваться от солянки, хотя не очень жаловал супы.

– Ты прости меня, – сказала Лизавета, – веду себя, как сварливая жена из какого-нибудь дурацкого сериала: маюсь от безделья и пилю мужа, который старается изо всех сил, деньги зарабатывает, все в семью, все в дом. Я же не такая.

– Я знаю, какая ты, не волнуйся, – ответил он с набитым ртом.

– Просто не привыкла бездельничать, – продолжила Лизавета, не слушая его. – Постоянно кажется, будто что-то важное проходит мимо меня, а я его упускаю.

– Отдыхать тоже нужно уметь, – философски заметил Ян, – вот и учись.

– Я учусь, – вздохнула она, убрала опустевшие тарелки в мойку и стала мыть посуду. – Как на работе дела?

Ян подошел к окну, сел на подоконник и закурил. В доме курить хозяйка запретила, да он и сам не стал бы, к тому же Лизавета не курит. Но во двор выходить с набитым брюхом было лень.

– Как обычно. Пашем.

Их фирма получила заказ на строительство домов в новом коттеджном поселке, который раскинулся на противоположном берегу Белого озера и назывался точно так же.

К октябрю-ноябрю поселок должен начать заселяться: почти все участки были раскуплены. Место хорошее, живописное, коммуникации проведены, Интернет отличный. От города далековато, но у тех, кто планировал тут жить, имелись машины, так что и это не проблема.

– Классическая картина социального расслоения будет: на одном берегу Белого озера – скромная, еле живая деревушка, на другом – богатенькие «буратины» в нарядных домиках, – проговорила Лизавета.

– Не такая уж «еле живая», – возразил Ян, выдувая дым в окошко, – народ активизировался. Кто жилье строителям сдает, кто на стройке работает, а потом будут ездить в поселок уборку делать, траву косить, ремонтировать по мелочи; яйца, овощи, молоко продавать. Так что жизнь закипела, всем хорошо.

Лизавета домыла посуду и тоже уселась на широкий подоконник. Окно кухни, как и спальни, выходило в заросший сад. Хозяйка, баба Лена, которая жила во второй половине дома, в этом году ничего не сажала – хворала, так что грядки скрылись под слоем сорняков, кусты черемухи разрослись, а ветки многих яблонь были поломаны. Но все же Лизавете нравился сад, она любила бродить по нему и качаться в гамаке, глядя в причудливое зеленое сплетение ветвей над головой.

За стеной что-то громыхнуло. Супруги прислушались, но больше никаких звуков не было.

– Наверное, дверь захлопнула, – предположил Ян. Лизавета дернула углом рта: возможно. Они с бабой Леной не общались, и это радовало. Куда хуже, если бы старуха от нечего делать постоянно заявлялась под разными предлогами или вздумала контролировать, как и что делают жильцы.

– Лизун, я тут подумал… У меня к тебе предложение, – внезапно проговорил Ян.

– Неприличное, надеюсь? – усмехнулась Лизавета.

– Это чуть позже. А сейчас я хочу пригласить тебя на выходные в поход.

В голосе Яна звучал неподдельный энтузиазм. Он был увлекающимся человеком: если идея казалась ему стоящей, он брался за ее реализацию со всем пылом. Лизавету эта его черта всегда немного пугала, но вместе с тем очаровывала. Она повернулась к мужу.

– Куда? На озеро? Я там уже каждую травинку знаю. Пока дожди не начались, загорать ходила постоянно.

– Почему на озеро? В лес. За Липницей огромный лес. Места красивейшие, еще и с историей.

– С какой? – спросила Лизавета, почему-то подозревая худшее.

– Расскажу потом. Так ты согласна? Будет круто! Завтра суббота, я постараюсь прийти с работы пораньше. Примерно в час или в крайнем случае в два сможем выдвинуться. Заночуем в лесу: костер, романтика, палатка, только мы вдвоем, а? Будем печь в золе картошку, рассказывать друг другу страшилки и любовью под звездами заниматься. Палатку я ставить умею, в юности в походы ходил.

– У нас же ее нет.

– У нас нет, а у Семенова есть. – Семенов был коллегой Яна. – Он запасливый, чего только с собой не притащил. На всякий случай.

– А лесу мокро, наверное, – с сомнением протянула Лизавета, – три дня дождь лил.

– Дождя нет уже со вчерашнего дня, – отмахнулся Ян. Он чувствовал сопротивление жены и испытывал досаду. – Ты сама на скуку жаловалась, вот тебе и развлечение. Чем ты опять недовольна?

Правда, чего раскапризничалась, подумалось Лизавете.

Человек старается, развлечь ее хочет, а ей опять неладно?

– Уговорил, – сказала она, – значит, завтра в поход!

Они принялись обсуждать, что нужно взять. Ян достал ручку, нашел листок бумаги и составил список необходимого. Почти до полуночи Ян и Лизавета укладывали вещи, то и дело вспоминая, что забыли нечто важное: то влажные салфетки, то спички. Лизавета была уверена, что в итоге они непременно оставят дома то, без чего нельзя обойтись, зато потащат кучу ненужного хлама.

– Жалко, велосипедов нет, – вздохнул Ян.

– А что, Семенов разве с собой не взял? – язвительно отозвалась Лизавета.

– Ничего, пешком даже лучше. Вернемся в воскресенье, часам к пяти. А если понравится, можем и на следующие выходные махнуть.

Лизавета видела, что муж не на шутку загорелся перспективой похода, она и сама вроде бы должна радоваться смене обстановки и желанию Яна доставить ей удовольствие, устроить запоминающееся приключение.

Но что-то мешало.

Дурное предчувствие? Так ведь сроду ничего такого не было. И потом, что может случиться? Они взрослые люди, в глушь лезть не собираются, да и какая тут особенная глушь может быть? Не Сибирь все-таки.

Поздно ночью, когда Ян давно спал, Лизавета вертелась с боку на бок, никак не могла устроиться: то подушка казалась слишком мягкой, голова проваливалась в нее, как в яму; то одеяло было слишком горячим, то диванная пружина упиралась в бок.

«Места красивейшие, еще и с историей», – вспомнились ей слова Яна.

«Надо было заставить его рассказать, что за история такая», – подумала Лизавета и покосилась на мужа. Будить сейчас, понятное дело, не вариант, ему вставать в половине шестого.

Молодую женщину не покидала твердая уверенность: знай она эту историю, возможно, отказалась бы от затеи с походом. А теперь уже поздно. Она вздохнула и повернулась на правый бок. Пружины взвизгнули, Ян пробормотал что-то во сне.

Спустя некоторое время Лизавета крепко спала. В окошко заглядывала луна, ветерок перебирал черемуховые ветви, отчего по стене ползли змеевидные черные тени.

… Когда Лизавета уже уплыла в страну сновидений, перестав, тревожиться о предстоящем мероприятии, другая женщина, мирно спавшая до этой минуты в другой постели, внезапно проснулась.

Ей приснился кошмар, один из тех, что мучали ее прежде, когда были живы и не успели одряхлеть родители; когда болезнь, затаившаяся в сильном теле любимого мужа, не подняла голову, не оскалила зубы и не отправила его в лучший мир буквально в считаные недели. В те далекие времена муж утешал ее, давал попить водички, гладил по тогда еще густым темным волосам.

Сейчас успокоить старуху было некому, и ужас пережитого во сне разливался по венам, леденя и отравляя тело. Она обхватила себя руками, трясясь и пытаясь сглотнуть колючий ком, что застрял в горле.

Самое страшное заключалось даже не в том, что происходило во сне. Хуже всего была причина, по которой старые страхи вернулись.

В Липнице снова будет неспокойно – другого слова старая женщина подобрать не могла. Нынче сюда приехало много чужаков, и в деревне этому радовались: появится новый поселок, а значит, новые рабочие места и новые возможности. Никто, кроме старухи, которую уже заждались на другой стороне бытия родные и близкие, не понимал, что может произойти.

Потому что чужаки не знают. Не понимают ничего. Они думают, что знают все о жизни, но на самом деле похожи на детей, которые лезут в темную пещеру без фонаря и ножа, не подозревая, что может поджидать внутри.

«Нечего им тут делать, зря они сюда явились. Не стоит будить монстров, пусть себе спят, но им, городским, разве объяснишь?» – так думала старуха все эти недели, но сейчас ясно поняла: ничего не изменить, кто-то уже бросил с вершины горы снежок, и тот покатился вниз, с каждой минутой увеличиваясь, наращивая силу. Совсем скоро снежок разрастется до гигантских размеров и тогда погребет, похоронит под собой все живое…

Женщина завздыхала и завозилась, постепенно отогреваясь, приходя в себя. Можно было попробовать поверить, что это и вправду только сон, всего лишь сон, который не имеет смысла и ничего не предвещает.

Но старуха привыкла быть честной перед собой и людьми. И сейчас она знала: это ложь. Все уже началось, отсчет пошел.

«А ты-то что же? Ты единственная, кто знает! – строго произнес в голове голос покойного мужа, ушедшего во тьму тридцатисемилетним. – Должна хотя бы попробовать остановить это!»

– Ты прав, – прошептала она. – Я должна, но… – Старая женщина почувствовала, что плачет. – Но это так страшно, а я очень слаба. Лучше уж ты забери меня к себе. Прямо сейчас забери!

Муж молчал, ничего не говорил ей больше. И с собой не взял. Это было безжалостно с его стороны, но следующее утро для старухи все же наступило.

Глава третья

Роман не умел кататься на велосипеде. Катя, которая гоняла на велике, сколько себя помнила, не могла понять, что здесь сложного: крути себе педали, лети вперед. Но у Ромки не получалось держать равновесие.

– Я научусь, но не за один же день, – виновато сказал Роман, в очередной раз выбираясь вместе с многострадальным велосипедом из придорожных кустов.

– Ладно, придется пешком идти, – решительно проговорила Катя. – К тому же по лесу все равно не проедешь, а бросать велосипед где попало не годится. Спереть могут.

Насчет похода они решили еще вчера. Идти собрались в субботу утром, когда мама на работу уйдет. Она точно будет против, поэтому ей ничего не скажут. Вернутся вечером, до ее возвращения, мама и не узнает ни о чем. Мало ли где они днем были. Может, на Белое озеро ходили.

С того памятного ужина с блинами брат и сестра сдружились, Зинаида нарадоваться не могла. Дети, до той пор чуравшиеся друг друга, теперь охотно проводили вместе время, играли в игры на смартфонах, болтали обо всякой чепухе, шутили, а со среды, как закончились дожди, стали ходить купаться на озеро. Однажды съездили в райцентр, но там Роману не понравилось.

Идея похода пришла Кате в голову, когда они валялись на берегу озера, плавясь от жары. Озерная вода сверкала, переливалась яркими солнечными бликами и была до странности теплой: заходить ничуть не боязно, все равно что в ванну ложишься.

– Это потому, что дожди прошли, – авторитетно заявила Катя. – После дождя вода всегда теплая!

Они накупались до тошноты и теперь загорали, расстелив на траве старенькое коричневое покрывало. К солнцу подобралась маленькая тучка, обхватила его мохнатыми лапами, и на лицо Кати упала тень. Роман лежал на животе, перебирая травинки.

С противоположного берега озера то и дело долетал рев работающих двигателей, голоса людей – над водой звуки разносятся отлично, к тому же озеро было не такое уж большое. Там строили коттеджный поселок, и Катя еще не решила, нравится ей эта идея или нет. С одной стороны, хорошо: сонную тишину Липницы давно пора было нарушить, а с другой – жалко нетронутости, покоя.

Когда что-то ломается, последствия могут быть разные.

– Хорошо у вас. Я думал, каторга будет: глухомань, сестрица мелкая с теткой начнут на пару мозг высверливать. А получилось ничего так. – Он улыбнулся. – Не совсем вы дремучие.

Катя пихнула его локтем в бок и обозвала балбесом.

– Ты на будущее лето тоже приезжай. Если тебе нравится.

Роман помолчал, а потом проговорил:

– Мне поступать надо будет. Не смогу, наверное.

– Куда поступать? – спросила Катя, думая, что так и не удосужилась поинтересоваться раньше.

Следом пришла мысль, что она ему о себе все выложила, как сказала бы Лора, нашла свободные уши. А ведь Катя не была болтливой, секреты держала при себе. Просто Ромка был… Она задумалась. Каким? Сразу не скажешь, но было в нем что-то основательное. С такими людьми хочется делиться важным.

А сам Рома больше слушал, чем рассказывал. Даже о том, кем собирается стать, не упомянул.

– Поступать? – тем временем переспросил брат. – Отец считает, мне нужно ехать учиться в Европу.

Ничего себе заявочки! Кате почему-то стало грустно.

– А ты сам как считаешь?

Роман нахмурился, пожевал губами и сказал деревянным голосом:

– У меня хороший английский. Учеба за границей – это перспективы, будущее. К тому же это научит меня самостоятельности.

Слова были правильные, вот только не Ромкины. У Кати возникло ощущение, что брат чего-то недоговаривает, что тема ему неприятна. Повисла пауза, которую захотелось срочно заполнить: Катя чувствовала, как она растет, расползается, грозя превратиться в черную дыру.

В голове не пойми с чего всплыла картинка: старинное поместье, высокие толстенные стены и башенки, аккуратная зеленая лужайка, белые щупальца тумана, а кругом – холмы с черным лесом у самого горизонта. Короче говоря, классический замок с привидениями. Вид воображаемого места вызвал вполне ожидаемую ассоциацию, и Катя, не успев ничего обдумать, выпалила:

– Знаешь, не только в какой-нибудь Англии загадочно и круто. У нас места такие… – Она пощелкала пальцами, подбирая подходящее слово. – Мистические. Жуткие, в общем.

Роман сел и поглядел на сестру. На том берегу завизжала электропила (или другой инструмент, издающий зубодробильный звук).

– Ты о чем? – заинтересовался брат. – Все вроде тихо-мирно.

– Это тут, в Липнице, на озере. А в лесу – совсем другое дело. Там такое!

– Какое? Не томи. – Рома слегка усмехнулся, и Катя поняла, что он считает ее слова детскими выдумками. Тоже мне, взрослый! Всего на два года старше, а самомнение!..

Вообще-то про то, что находилось в лесу, Катя говорить не должна. Если бы мама узнала, что она обсуждает такие вещи с Ромой, отругала бы. Никто из местных этого в беседах не упоминал, в лес в ту самую сторону люди не ходили и в целом предпочитали делать вид, что ничего там нет.

Детям строго-настрого запрещалось одним приближаться к заброшенной дороге, ведущей туда, и все привыкли – нельзя так нельзя. Гиблое место, как его называли, оно и есть гиблое, нормальный человек не сунется, стороной обойдет, говорить о таком не станет: ни к чему в свою жизнь поганое тащить.

Затронув запретную тему, Катя уже через секунду пожалела об этом, но отступать было поздно. Поэтому пришлось продолжать.

– Зря я ляпнула. Но раз уж… – Катя тоже села и откашлялась. – Километрах в шести от нас или больше заброшенный поселок есть. Его в советское время построили, после войны. Названия нет, только номер. В-26. Он секретный был или вроде того. Люди, которые там жили, на комбинате работали. Предприятие тоже осталось, заброшенное. Старики говорят, когда поселок только-только строить начали, местные знали: добра не жди.

Сама того не заметив, Катя заговорила на манер покойной бабушки или бабы Лены, которую мама просила присмотреть за дочкой, пока сама была на работе. Бабушка с дедушкой умерли один за другим, когда Катя пошла в первый класс.

– Почему они так думали? – Рома смотрел серьезно, без улыбки.

Катя приободрилась.

– Точно не знаю. Никто не знает. Одни говорят, там кладбище старое было. Нельзя же мертвых тревожить! Другие думают, там была деревня, где жили вогулы – манси. Их прогнали с тех мест, и шаманы прокляли поселенцев. Но как бы то ни было, а только не успели люди поселиться, как началось.

Катя выдержала драматическую паузу.

– Что началось? – не выдержал Роман.

– Люди стали гибнуть. И не просто так – сердце, грипп или авария. В одно прекрасное утро нормальный человек с катушек слетал, с ума сходил и… – Катя запнулась, – сам себя убивал.

Роман бросил на сестру сочувственный взгляд, но она не заметила.

– Пропадали многие, исчезали бесследно, никто найти не мог. Потом страшное преступление совершилось: девочка одна пропала, но на этот раз пропавшую нашли. Мертвой. Отец ее считал, что начальник поселковый дочку его подкараулил, изнасиловал и убил. Ему не верили, дело забуксовало, убийцу не искали. Тогда отец с горя сам преступника наказал: убил его, жену и детей.

Роман покачал головой: ужас, что и говорить.

– Но и это еще не все. В конце восьмидесятых или в начале девяностых снова случилось массовое убийство, еще больше народу погибло. Убийца был тихий, бессловесный инженер, и вот втемяшилось ему что-то в голову, мерещиться начало – и он убил семью и соседей. Говорят, человек десять! Или даже двадцать.

– Или тридцать, – сказал Роман.

Увлеченная рассказом Катя не заметила иронии.

– Не знаю, сколько. Неважно. Много. После этого люди оттуда разбежались. Уехали кто куда, а предприятие закрыли. С тех пор там никто не живет. Никто туда даже не заглядывает. Бабуля моя… Она тебе, кстати, кто?

Роман почесал переносицу.

– Наверное, двоюродная бабушка, раз ты – двоюродная сестра.

Катя обдумала его ответ.

– Звучит логично. Так вот, она говорила, что в гиблые места – такие, как тот поселок, – нельзя ходить потому, что они прилипают к человеку. – Девочка замялась, пытаясь сформулировать яснее, чтобы Роман понял. – Люди ушли, но то зло, которое их прогнало, осталось. Оно никуда не девается, так и обитает там, звереет, сходит с ума от голода. А если человек туда сунется, оно за ним увяжется, станет таскаться хвостом. Бедолага, конечно, ничего не увидит, не заметит поначалу, но вскоре поймет.

Брат не особенно проникся этими словами, но Кате хотелось, чтобы он осознал, прочувствовал. Поэтому она немного понизила голос и нараспев, как бабушка это обычно произносила, договорила:

– И стоит тот поселок заброшенным уже больше тридцати лет. Никто туда не ходит, близко не приближается ни днем, ни ночью. А если угораздит кого забрести в те места, обратно он уже никогда не вернется. По ночам в тех краях голоса слышны: плачет кто-то, воет, стонет…

– Кто же слышит, если никого там не бывает? – перебил Роман.

Катя прикусила губу: в самом деле, кто?

– Знаешь, что я думаю? – Роман прищурился. – Чушь все это!

– Как это – чушь? – возмутилась Катя. – Поселок точно есть, мне мама говорила. Я к ней прицепилась с вопросами, когда мелкая была. Она врет, по-твоему?

– Почему сразу врет? Есть поселок, кто спорит. Но страшилки выдумали специально, чтобы народ туда не совался, особенно дети. Поселок нежилой, все кругом рушится, стены ветхие. Полезет какой-нибудь дурачок малолетний и свалится, ноги переломает. Или кирпич ему на башню упадет. Кому такое счастье нужно? Вот и придумали от греха подальше.

– Не знаю, – с сомнением отозвалась Катя. – Может, ты и прав.

– Я прав, – заявил Роман. – Но это не отменяет того факта, что там, по-видимому, просто мега круто. Как в Припяти! Интерьеры советской эпохи, дома, подъезды, квартиры, время застыло… – Он вскочил с одеяла. – Если туда, как ты говоришь, никто не ходит, то получается, место не истоптанное. Мы будем первыми, кто там окажется за много лет!

– Кто? Мы? – Кате стало не по себе. Такого она не ожидала и, рассказывая Роме эту историю, не предполагала, что ему вздумается прогуляться в мертвый поселок. – Погоди, ты же сам говорил, что там все древнее, еле держится, сунется малолетка – и пиши пропало!

– Так мы не тупые малолетки. – Роман многозначительно приподнял бровь. – Я так точно нет. Насчет тебя не уверен.

– Хватит меня троллить! – притворно надулась Катя. – А вообще ты прав. Я в Липнице всю жизнь живу, а в заброшенном поселке не была.

– Вот и я о том.

– Решено. Маме только не проболтайся, она меня убьет. И тебя заодно.

Глава четвертая

В субботу Ян вернулся с работы пораньше, как и обещал. У Лизаветы все было давно готово, так что оставалось только отнести вещи в багажник и отправиться в путь.

Они решили доехать до одного местечка в лесу (коллега Яна, живший недалеко отсюда, в райцентре, подсказал направление), оставить машину и дальше двинуться пешком.

По словам все того же местного строителя, если пойти в правильном направлении, то примерно километра через четыре увидишь небольшой водопад. Невысокий, конечно, но живописный. Называют его Кузнечиком, потому что он с мелодичным журчанием скачет по камням. А рядом есть поляна, на которой можно поставить палатку.

– Красота же! – радовался Ян. – Будем жарить сосиски, печь картошку и слушать Кузнечика.

Семенов одолжил им свою потрепанную палатку (к счастью, она оказалась двухместной). Еще у него имелись надувная подушка, спальник и туристическая газовая лампа. Больше ничем полезным он поделиться не мог. Пришлось брать одеяла (не на земле же спать), а если прибавить к этому продукты и прочие мелочи, то рюкзаки получались увесистые. Лизавета гадала, как она станет тащить на своем горбу этакую тяжесть. Не ровен час, свалишься, ноги переломаешь.

Однако в целом Лизавета была настроена оптимистично: энтузиазм Яна передался и ей, так что она горела желанием отыскать Кузнечика и провести подле него много приятных часов.

Автомобиль вырулил за пределы деревни и покатил в сторону леса. Дорога вела в глушь, в противоположную от районного центра и всей цивилизации сторону, делаясь по мере удаления от Липницы все уже, хуже, непроходимее.

Придорожные кусты сжимали дорогу с обеих сторон, а когда машина въехала в лес, ветви деревьев нависали над нею, так что Яну и Лизавете казалось, что они очутились в тоннеле.

Но какая-никакая, а дорога имелась, и Лизавета спросила, куда она ведет.

Ян, не поворачиваясь к жене, ответил:

– Дальше поселок есть. Заброшенный. В советское время то ли производство какое-то было, то ли добывали что, точно не знаю. Потом перестройка началась, многие предприятия закрылись, сама понимаешь. И там тоже все остановилось, работы не стало, поселок опустел, люди ушли. С той поры никто в поселке не живет, а дорога заросла.

Лизавета была не из тех людей, которых манила романтика заброшек и покинутых мест. Она не понимала, что некоторые находят в том, чтобы лазать по оставленным людьми строениям: на нее саму они наводили жуть. Потом Лизавете вспомнился недавний разговор, и она спросила:

– Это и есть та история, про которую ты говорил?

– Почти.

– То есть?

Он побарабанил пальцами по рулю.

– Мужики говорили, в начале девяностых, когда поселок еще был обитаемый, один из жителей с катушек слетел и… Кучу народу положил. А когда убийцу стали спрашивать, почему он это сделал, он отвечал, дескать, это были не люди, а чудовища, он должен был их перебить, а то они бы вырвались в большой мир. Вроде как голос ему был. Или явление кого-то там.

Лизавета потрясенно уставилась на мужа.

– Янчик, солнце мое, скажи, а ты всерьез думал, что этот кошмар покажется мне увлекательным? Что мне приятно будет нервишки пощекотать, послушать это в ночи, сидя возле костра, рядом с местом преступления?

– Перестань, не начинай, пожалуйста! Ничего не рядом. Мы будем совсем в другой стороне.

– Я ненавижу эту оккультную чушь, эти стивенкинговские ужасы, ты же прекрасно знаешь! – продолжала кипеть Лизавета.

– Кинг тут с какого боку? Тот чел просто психом был, ясно же. А еще есть версия, что все дело во вредном производстве, в излучении каком-нибудь, от которого у рабочих в голове мутилось. Предприятие, может, потому и закрыли в итоге, что оно наносило вред здоровью людей.

– Час от часу не легче.

– Это же интересно. По меньше мере, нетривиально. У тебя совершенно атрофирован здоровый авантюризм, – грустно сказал Ян.

– Зато у тебя его в избытке. Причем нездорового.

Лизавета уже остыла. Обычные байки, еще и давнишние. Но все же оказаться близ того места не хотелось.

– Мы через поселок этот должны проехать? – недовольно спросила она.

– Не волнуйся, этого в планах нет. Мне сказали, с правой стороны дороги будет огромное дерево. Мимо не проедем, оно бросается в глаза. Возле него можно оставить машину, а дальше пойти пешком. У меня есть навигатор, уже заданы координаты Кузнечика. Мы спокойненько до него доберемся.

– Как-то все это… – Лизавета не могла объяснить, что, собственно, ее тревожит, и умолкла.

– Беспокоиться не о чем. К этому водопаду люди часто ходят, мне фотки показывали. Он в противоположной стороне от заброшенного поселка.

– Они-то ходят, потому что местные. Знают эти места. А мы с тобой городские и….

– И у нас навигатор. – Судя по тону, Ян стал терять терпение, и Лизавета сочла за благо не наседать.

К тому же они увидели то самое дерево, возле которого им надлежало оставить машину.

– Настоящий исполин! – восхитился Ян.

– Скорее, монстр, – отозвалась Лизавета. Дерево показалось ей зловещим.

Действительно, оно было очень толстым: если бы Лизавета и Ян встали и обхватили ствол, то, наверное, размаха их рук не достало бы, чтобы его обнять. Кора гиганта была белой.

– Это платан? – предположил Ян. Он не был уверен, растут ли здесь платаны. Лизавета тоже этого не знала.

Припарковать автомобиль труда не составило: коллега Яна не соврал, возле дерева имелась небольшая площадка.

– Мы оставим, а дружки твоего знакомого придут и угонят машину, – сказала Лизавета. – Может, он тебя специально для этого сюда и заманил.

– Это паранойя в тяжелой форме, – усмехнулся Ян. – Васечкину (я тебе не говорил, какая у него фамилия?) еще предстоит до конца сентября работать на нашу фирму и зарплату получать. Он бы так не подставился.

Повесив на спины рюкзаки, они двинулись вглубь леса. Машина осталась ждать их возле монструозного дерева, напоминая Лизавете грустное терпеливое животное.

«Мы скоро вернемся», – мысленно пообещала она.

Дорога в заброшенный поселок осталась справа. Лизавета покосилась в ту сторону, думая, что ни за какие коврижки не согласилась бы туда отправиться.

Им пришлось углубиться в чащу – еле видимая тропа повела их вперед. Ян сверялся с навигатором и бодро шагал, хотя его рюкзак был намного тяжелее Лизаветиного.

Понедельник и вторник на этой неделе были дождливыми, но уже со среды, как вещали в таких случаях синоптики, установилась сухая, теплая, солнечная погода.

Однако в чаще было влажно. Лес еще не успел просохнуть, напитавшись влагой, не спеша ее отдавать. Он был странно густым, деревья росли чуть не вплотную, кусты образовывали плотный заслон, а травы опутывали ноги, мешая идти.

Через полчаса Лизавета почувствовала, что начала уставать. Она вспотела, рюкзак вдруг стал тяжелее на несколько килограммов, одолели комары.

– Ян, давай остановимся на минутку, – взмолилась она. – Надо от комаров побрызгаться, они лютые и здоровенные, как крокодилы.

Муж послушно остановился. Как показалось Лизавете, с облегчением: устал, наверное.

– Передохнем чуток.

Она вытащила из кармашка рюкзака спрей, и они побрызгали друг друга, а еще попили воды.

– Яблоко хочешь? – спросил Ян.

От яблока Лизавета отказалась, зато съела банан, присев на толстый ствол поваленного дерева. Ноги гудели, сидеть было приятно, и она, разнежившись, сказала:

– Я тут подумала… Не хочу больше куда-то устраиваться и на кого-то работать. Хочу открыть свое ателье. Сама решила попробовать. Что скажешь?

Спросила и замерла: как Ян отреагирует? Скажет, что она вечно строит воздушные замки; свое дело – это сложно, какая из Лизаветы бизнесвумен?

Она внутренне ощетинилась, приготовилась обороняться и защищать свою слабенькую и ранимую новорожденную идею. Но Ян ничего подобного не сказал.

– Я тебе давно собирался предложить подумать об этом, – спокойно ответил он. – Ты талантливая, к тебе очереди всегда стояли, заказов полно было. Зачем от кого-то зависеть? Уверен, все получится. Помогу, чем смогу.

Лизавета подумала: «Как же я его люблю», но сказать ничего не смогла от полноты чувств. А потом все же выдавила:

– Вот за то, что ты у меня такой хороший, я двадцать километров готова пройти и не жаловаться, никогда с тобой не спорить и во всем слушаться.

Он тихонько засмеялся.

– Никто тебя за язык не тянул. Слушаться – это хорошо, это тешит мое мужское эго. А идти столько не потребуется, мы почти на месте.

Ян уткнулся в навигатор.

Лизавета была погружена в счастливые мысли о том, как все сложится, если у нее получится (а почему бы и не получиться?), поэтому не сразу заметила, что Ян хмурится и возит пальцем по экрану.

– Что случилось? – спросила она.

– Не показывает ничего, зараза.

– Попробуй перезагрузить.

– Два раза уже. Не помогло.

Вот так новости. Радужное настроение померкло.

Лизавета вынула мобильник.

– Попробуем тут координаты ввести.

– Сотовой связи нет. Меня сразу предупредили. Видимо, вышка далеко. И вообще – лес.

Ян произнес слово «лес» так, словно это все объясняло. Или будто они забрались в несусветную глушь. А ведь мобильная связь в той же Липнице отличная, и Ян с Лизаветой не очень далеко оттуда.

Или все же критично далеко? Еще ведь и на машине ехали…

– Сотовые не ловят, навигатор отрубился, а ты не знаешь, куда нам идти, так? – ровным голосом, плохо скрывающим досаду, спросила Лизавета, позабыв о своем обещании не спорить и слушаться.

Ян сердито посмотрел на жену.

– Не нагнетай, будь добра. Мы в двух шагах от дороги и машины. Прошли всего ничего. Направление я примерно помню, не заблудимся. Нужно только идти туда же, куда шли. Тут близко.

«А может, лучше плюнуть на эту затею и вернуться обратно?» – чуть не сказала Лизавета, но представила себя огорченное лицо Яна и промолчала.

Двинулись дальше. Если раньше Лизавета не смотрела по сторонам, то теперь старалась на всякий случай приглядываться, запоминать дорогу. Ян шел вперед уверенно (или делал вид, что прекрасно осведомлен, куда идти).

Лизавета старалась ступать осторожно, чтобы не подвернуть ногу. Кажется, лес стал еще гуще, еще непролазнее.

То, что они бредут куда-то не туда, стало понятно примерно минут через сорок.

Ян остановился и сказал:

– По-моему, мы уже должны были прийти. Уж очень долго идем.

Голос мужа был таким несчастным, что Лизавета передумала его пилить.

– Ты уверен, что направление было правильное?

– Да… Поначалу. Я и тропинку видел, не мы первые идем к Кузнечику. Но потом тропинка пропала.

Они постояли, озираясь по сторонам, и вынуждены были признать: никакой тропинки. Все кругом выглядело одинаково нехоженым.

«Дикий лес, а в центре – мы. И где-то поблизости – заброшенный поселок. Надеюсь, все-таки не очень близко», – подумала Лиза.

– Выход один. Пока мы окончательно не забрели в чащу, надо вернуться назад к машине.

Ян прикусил губу.

– Похоже, ты права.

Только это оказалось не так просто сделать. Словно по волшебству, лес сомкнулся вокруг них, закружил молодых людей в хороводе. Словно живое существо, он старался запутать Лизавету и Яна: примятая кроссовками трава распрямлялась, скрывая их следы, кусты вставали плотными рядами, как пехотинцы, идущие в атаку.

Ян и Лизавета, растерянные и уставшие, шли и шли, боясь остановиться, но ни он, ни она не могли с точностью сказать, с какой стороны пришли и куда теперь идут.

Глава пятая

До поселка они шли несколько часов. Катя думала, что будет быстрее, но точно знать не могла, только предполагала. Роман уже пожалел, что сагитировал сестренку, но деваться было некуда. Не признаваться же в том, что идея была кретинская. Вдобавок Катя подумает, чего доброго, что он воспринял всерьез ее слова про проклятие поселка, испугался.

Вышли рано, восьми не было. Позавтракали и двинули. На улице им никто не встретился, и это хорошо: озеро в другой стороне, выезд из поселка и автобусная остановка – тоже. Могли возникнуть вопросы, куда они намылились с утра пораньше, еще и с поклажей, а объясняться ни с кем не хотелось.

Катя шла налегке, Роман нес старенький дедовский рюкзак, в который они положили воду, бутерброды, яблоки, печенье, фонарик, веревку, пачку влажных салфеток и складной ножик. Что еще полагается брать, когда идешь в заброшку, Роман не знал. В последний момент Катя спрей от комаров засунула (как быстро выяснилось, правильно сделала), йод и зачем-то аспирин. Роман не стал спорить: не тяжело же, запас карман не тянет.

Телефоны зарядили под завязку, Рома собирался много снимать. На всякий случай взяли пауэрбанк: вдруг зарядки не хватит?

День еще не разгорелся, но уже чувствовалось, что к полудню будет жарко. Однако ребята углубились в лес, а там оказалось прохладно и почему-то влажно, как в тропиках, хотя дождей уже несколько дней не было.

Шли молча: экономили силы. Дорога была заросшая, лес напирал на нее справа и слева, но она все равно не желала окончательно исчезать, бежала вглубь леса.

– Видать, ездят туда, – ревниво сказал Роман, – а иначе за столько лет колея пропала бы.

Он начал подозревать, что ничего интересного в поселке не ждет: самое крутое давно растащили, на их долю останется пара убогих развалин да горы мусора. Но Катя его успокоила.

– Говорю же, не суется в поселок никто. Местные боятся, чужие про него не знают. Ты вот не знал, хотя твоя мама отсюда родом! А другие и подавно. Дорога осталась потому, что люди по ней ездят и ходят к водопаду. Он Кузнечиком называется. Здесь недалеко.

– Кузнечик, – хохотнул Роман.

– Симпатичный водопадик. Не Ниагара, но всем нравится. Там мило, скамеечки даже есть.

Если скамеечки, тогда конечно. Ладно, бог с ним, с Кузнечиком.

Брат с сестрой опять умолкли и в тишине добрались до толстенного дерева, возле которого дорога если и не обрывалась совсем, то вырождалась в едва заметную тропу.

– Ого, вот это баобаб! – присвистнул Роман.

– Сам ты баобаб, – отозвалась Катя и ткнула пальцем вбок: – Если вот сюда свернуть, попадаешь к водопаду. А поселок – прямо. Видишь, нету нормального пути, кончился. Убедился теперь?

Они перекусили, попили воды и отправились дальше. Теперь идти было намного сложнее. У Романа, который терпеть не мог физкультуру и спорт, не любил ходить пешком, с непривычки начали ныть мышцы, но Катя вышагивала энергично, и он старался не подать виду, что устал. Как раз на этом участке пути ему и пришла мысль о том, что зря они сюда потащились.

Мысль набухала, как гнойник, грозила прорваться раздражением и вылиться в склоку, но тут, к счастью, Катя, которая шла впереди, скрылась за очередным поворотом, и спустя секунду Роман услышал вопль:

– Вот он! Ура! Пришли!

«Ага, ура, – согласился с сестрой Роман. – Еще бы полчаса посайгачили по этим колдобинам, и я бы откис».

Он ускорил шаг и через несколько секунд стоял возле Кати. Опасения, что путешествие было напрасным, растаяли без следа. Поселок определенно стоил того, чтобы прийти сюда. Не Припять, конечно, а лишь небольшой населенный пункт, десятка два двухэтажных домов, но выглядел В-26 завораживающе, как и все места, откуда ушли люди.

Роман подумал, что больше тридцати лет назад здесь был лес – дикий, глухой, и жили в нем разные звери, и птицы приветствовали весну на разные голоса, и высокие деревья поднимали зеленые головы к солнцу.

А потом пришли люди. Они решили, что им нужно это место, что они хотят отобрать его у природы и заполучить себе. Вырубили деревья, выкорчевали кусты, выжгли траву. Прогнали зверей и птиц. Построили кирпичные коробки, пригнали сердито ревущие машины, плюющиеся вонючим сизым дымом.

Люди украли у леса этот клочок земли и поселились тут. Воцарились. Работали, ходили в магазины и на почту, учили детей в школе, отмечали дни рождения и встречали Новый год. Зима шла за летом, люди женились, рожали сыновей и дочерей, умирали…

А потом случилось что-то – и все снова изменилось. Лес забрал себе то, что ему принадлежало, а люди убрались прочь. Испуганные, побежденные.

Теперь улицы заросли бурьяном, сорной травой и деревцами, окна тут и там были разбиты, сквозь крыши пробивалась молодая поросль. Буйная зелень пожирала стены зданий и лавки возле домов. Ржавчина разъедала железо, деревянные постройки догнивали. Неопрятные кучи мусора (отломанные доски, битый кирпич, железки) высились возле некоторых строений. Пара домов пострадала от пожара, и Роман спросил себя, почему огонь не перекинулся на другие здания? Решил, что пламя погасил дождь.

Отчего-то хотелось говорить вполголоса, двигаться тише. Как будто это было кладбище или церковь.

«Или как будто ты боишься потревожить то, что дремлет несколько десятков лет».

– Печально, да? – дрогнувшим голосом сказала Катя.

– Есть такое дело.

Они, не сговариваясь, медленно пошли вперед по некогда, наверное, опрятной, тихой улочке, мимо серых домов, словно бы припавших к земле. Разбитые окна напоминали треснувшие стекла очков.

Роман принюхался, потянул носом воздух. Пахло золой, землей, травой, сыростью. Воздух застревал меж унылых руин, запутывался в развалинах, никак не мог вырваться – отсюда и затхлость, и мертвая стылость.

«Мне тут не нравится», – подумал Роман.

Улица вывела их с Катей на небольшую площадь, по всей видимости, к центру поселка. На самом видном месте высилось некогда желтое здание без окон и дверей, с раскрошившимися широкими ступенями.

– Дворец пионеров, вероятно. Или дом культуры, – блеснула знанием советского быта Катя. – Или администрация. Как они раньше назывались?

Роман не ответил. Он разглядывал стоящий перед зданием прямоугольный постамент. На него взгромоздился памятник. Точнее, бюст: голова и плечи. Не понять уже, кто это, потому что от головы осталась только половина, но, скорее всего, это был Ленин, неизменный житель всех советских городов и поселков.

Невдалеке виднелось длинное полуразрушенное двухэтажное здание. Наверное, школа или больница. Или то и другое. Поселок небольшой, могли и совместить в одном строении, предположил Роман.

Они с Катей прошли мимо магазина, на котором висела ржавая кривая вывеска «Продукты». Буква «Д» оторвалась и упала, от «Ы» отвалилась палочка, так что слово звучало по-детски, смешно и беззубо: «Проукть».

– Атмосферное местечко, – заключил Роман и вспомнил, что ничего не сфотографировал.

Он извлек из кармана мобильник, глянул на экран. Его поразили две вещи, и, видно, изумление отразилось на лице, поскольку Катя спросила, что случилось.

– Ничего особенного. Связи нет. Классика жанра.

– Там, где время остановилось, не может быть Интернета и сотовой связи, – важно проговорила Катя, и Роман с интересом поглядел на сестру.

– Гладко излагаешь, – одобрил он. – Ладно, переживем пока. А еще время чересчур быстро пролетело. Почти час дня, оказывается. Долго мы шли.

Катя вздохнула.

– Чтобы до маминого прихода, до темноты домой вернуться, надо выйти отсюда примерно часа в четыре.

– И о чем это нам говорит? – спросил Роман и сам себе ответил: – Нечего терять время, надо фотографировать!

Они принялись бегать по поселку и снимать все подряд. Сначала решили пощелкать снаружи, потом – внутри некоторых зданий. Процесс поглотил брата и сестру; беспокойство с оттенком благоговения, овладевшее ими поначалу, развеялось, и они хохотали, позировали на фоне разрушенных зданий, искали интересные ракурсы.

Ни Роман, ни Катя толком не умели фотографировать – со знанием дела выстраивать кадр, задумываться об освещении и композиции, а потому наобум снимали пустые окна, валяющуюся на земле арматуру, коричневые куски листового железа с крыш, горбатые горки и кривые качели на детских площадках, облупившиеся стены, остовы скамеек, зеленые побеги, причудливо оплетавшие бетонные сваи.

Роман навел камеру на черный пролом подъезда с покосившимся козырьком, и ему показалось, будто там кто-то есть. То ли камушек покатился под чьей-то ногой, то ли ступени заскрипели, то ли тень промелькнула в окошке, то ли голос тихим эхом прокатился под потолком…

У Ромы возникло острое, тягучее ощущение, что на него кто-то смотрит, следит за ним взглядом. Притаился в глубине дома, осторожно выглядывает, тут же спеша спрятаться. Возможно, за ними наблюдают из каждого окна, из-за каждого поворота; может, некто таится во всех этих зданиях, которые только прикидываются необитаемыми, а на самом деле наполнены странной жизнью. Они молчат, глядят, ждут и…

«Хватит параноить!» – сказал себе Роман.

Так и должно быть, так и бывает в заброшенных местах. Люди ушли, но их тени все еще бродят тут, прошлое живет здесь, и человек это чувствует. Роман понял, что поселок вовсе не печальный, как показалось вначале Кате, не просит он жалости, как выброшенный на дорогу щенок.

Нет.

Это темное, злое место.

Недаром сюда никто не ходит. И им с Катей тоже не следовало.

– Тебе не кажется, что уже темнеет? Как будто солнце садится? Хотя рано еще, – сказала неслышно подошедшая сзади Катя, и Роман едва не заорал от неожиданности. Еле сдержался.

– Не знаю. Может быть, – отрывисто проговорил он, стараясь прийти в себя.

Огляделся и подумал, что Катя права: фиолетовые тени растекались по земле, сливались в лужицы, которые скапливались под стенами домов; тьма выливалась из раззявленных окон, и в поселке было темнее, чем должно быть в это время суток.

– Зайдем в дом? Я уже не знаю, что здесь еще фотографировать.

Роман внезапно понял, что абсолютно не желает идти в дом – ни в этот, перед которым сейчас стоял, конвульсивно сжимая в руке мобильник, ни в какой-либо другой. Положа руку на сердце, ему хотелось уйти отсюда. Убежать, если совсем честно, причем как можно скорее. Вытянувшийся в лесу, как дохлая змея, поселок стал ему противен, он сам не мог понять, почему.

Но развернуться и уйти все-таки нельзя. Потому что тупо. Получается, зря они тащились в такую даль? Если пришли, надо сделать все, что запланировано, чтобы потом не жалеть.

– Идем, – решительно проговорил Роман.

– Вон тот дом лучше всех сохранился. – Катя указала на серое здание в паре десятков метров от предполагаемого Дворца пионеров. – Много целых окошек. Мне кажется, там начальство жило. Давай туда?

Роман не возражал.

Глава шестая

– Я не хочу здесь ночевать. Ни за что. Просто не могу, я не… – Лизавета чувствовала, что срывается в истерику. Виски сдавило, затылок сделался горячим и тяжелым, как чугунок, – это ощущение всегда сопутствовало зарождающейся панике.

Кроме очевидных, нормальных человеческих страхов – страха болезни, смерти, нищеты и неудач, страха за своих любимых – у Лизаветы был еще один, скрытый, тщательно подавляемый, ее собственный. Это была боязнь сверхъестественного, потустороннего, и началась она…

«Стоп! Остановись и не вспоминай!»

– Не могу! – повторила Лизавета, стараясь задавить все сразу: непрошенные воспоминания, разыгравшееся воображение, усталость, отчаяние, а главное – накативший ужас при виде домов.

Ян обнял ее, крепко прижал к себе, приговаривая обычные в таких случаях слова: успокойся, не волнуйся, все хорошо, мы справимся.

Постепенно она перестала трястись. Потом сбросила с себя его руки, внезапно осознав, что это Ян во всем виноват, это была его дурацкая идея с походом, он втравил их в эту историю, а теперь они заблудились и, возможно, так и будут блуждать тут, пока…

– Лизавета, я идиот. Прости, все из-за меня. Просто выразить мне могу, как мне жаль.

Муж сказал ровно то, о чем она подумала, и злость на него сразу улетучилась. Желание бросить эти слова ему в лицо пропало.

– Ты хотел, как лучше. Романтика, вечер у костра, водопад. Я понимаю.

– Наверное, убить меня готова. Я бы сам себя убил.

Она бледно улыбнулась.

– Нет уж. Сначала выведи нас отсюда, а потом я с тобой разберусь как следует.

Ян и Лизавета немного постояли, глядя друг на друга. Было уже почти темно, но стемнело странно. В городе или даже в деревне темнота накрывала все вокруг, равномерно. Но в лесу (только в этом или во всех?) тьма наползала издали, окружала тебя, можно было наблюдать ее поступь: сначала мгла окутывала далеко стоящие деревья и кусты. Потом подбиралась ближе, сочилась из-под кустов, как пролитые чернила…

Ты перестаешь видеть сначала то, что в десяти метрах от тебя, потом – на расстоянии пяти, потом – двух… С каждой минутой все кругом утрачивало четкость, становилось нераспознаваемым, а потому пугающим.

Параллельно с этим пропадали звуки. Умолкли птичьи голоса, не поскрипывали больше стволы деревьев, исчезло неумолчное скрипение и шуршание, которое они прежде слышали (должно быть, мелкие зверьки копошились среди ветвей и в корнях растений). Даже ветер, перешептывавшийся с верхушками деревьев, и тот перестал секретничать, стих. Лизавете показалось, что лес застыл, замер в ожидании.

Мрак пытался скрыть лицо Яна, но пока еще Лизавета четко видела каждую черточку.

– Мы не можем идти ночью, ты же понимаешь. Забредем в такую даль, что… – Он нахмурился. – Ты была права, нужно было сразу попытаться вернуться, как только навигатор сдох. Но я повел себя…

– Перестань.

– Короче говоря, нам нужно где-то переночевать. Лес повсюду густой, сама знаешь, мы еле шли.

Что правда, то правда. Солнечный свет с трудом проникал под сень листвы, поэтому Лизавете постоянно чудилось, что лес сжимается вокруг них. Хотелось выйти туда, где светло, но не получалось, наоборот, они залезали в чащу все глубже и, видимо, все сильнее удалялись от правильного пути, буквально проламывая себе путь вперед.

Но «вперед» не означало к выходу из леса. Ян решил: чтобы не ходить по кругу, нужно держаться одного направления, и ему показалось, что лучше идти в сторону солнца.

Только вот солнце от них убежало. Спряталось в подступающей ночи. А вскоре его сменит на небосклоне луна – серебряное солнце мертвых.

– Здесь большая поляна, сама видишь, – продолжал Ян. – Эти дома – хорошо, что они есть! – мне кажется, охотничьи сторожки. Зимовье, может. Значит, места не необитаемые! Люди тут живут или, по крайней мере, бывают!

– Бывали, – поправила Яна. – Сто лет назад. Хотя, думаю, в них никогда никто не жил. Я бы, например, не стала.

Три дома, стоящих на поляне, наводили на Лизавету оторопь. Блуждать по лесу, не зная дороги, было не в пример менее страшно, чем стоять и смотреть на почерневшие хибары.

Она не могла сказать, откуда этот страх, однако он был силен. Дома выглядели нежилыми, но в то же время не казались ветхими, разваливающимися. Что-то поддерживало в них жизнь. Невысокие, со скошенными, скругленными углами, приземистые, словно стремящиеся уйти под землю, скрыться с глаз, они недобро смотрели на незваных гостей.

Толстые стены, низкие круглые окна, похожие на выпученные глаза; немного перекошенные, но крепкие двери, которые не открывались уже много лет, а то и десятилетий… От домов исходит тьма, подумалось Лизавете. Что-то в них ловило солнечный свет и поглощало его. Наверняка и внутри – непроглядная темень, сырость, холод, черная плесень по углам. Лизавете страшно было подойти, ступить внутрь: вдруг голодный дом и ее сожрет?

– Хорошо, я понял: дома тебе не нравятся. Пусть так, – вздохнул Ян. – Но если пойдем обратно в лес, то добьемся одного: окончательно стемнеет, идти мы не сможем, придется ночевать прямо под деревом, рискуя…

– Ян! – прервала его излияния Лизавета. – Я понимаю, не ребенок. Не надо мне объяснять очевидные вещи. Просто говорю, что мне тут не нравится. Разве ты сам не чувствуешь? Здесь мрачно.

– Это всего лишь дома. – Он сбросил рюкзак с плеч. – Старые пустые строения.

«Если я чего-то терпеть не могу, то именно этого. Старых пустых строений», – подумала Лизавета, но не стала произносить вслух.

– Ночевать в одном из домов я не буду. Точка. Даже не уговаривай.

– Это было бы…

– Нет, – твердо проговорила она. – Я туда не пойду.

Ян сдался.

– Давай тогда палатку ставить, пока еще что-то видно.

Сноровки им не хватало. Ян ставил палатку несколько раз в жизни, и всегда рядом был опытный товарищ, готовый помочь, Лизавета не делала этого вовсе. Но в итоге они одержали победу: палатка стояла, хотя и несколько криво. После пришла очередь костра и ужина. Проблем не возникло, вскоре они сидели возле потрескивающего огня, ели то, что должно было стать романтическим ужином, но теперь лишь служило насыщению, восстановлению сил.

Лизавета согрелась и поела, что способствовало поднятию духа. У них было вино, и, когда молодая женщина выпила пару бокалов, ей перестало казаться, что они не сумеют выбраться из чащи. Да и дома, торчавшие из земли, точно были не построены, а попросту выросли, пробились наверх сквозь почву, больше не выглядели настолько ужасными.

– У меня возникла отличная идея, – сказал Ян. – Утром заберусь на самое высокое дерево и посмотрю, в какой стороне наша деревня.

– Прекрасно! – несколько преувеличенно, благодаря выпитому вину, восхитилась Лизавета. – Давно надо было это сделать!

– Умная мысля приходит опосля.

Ближе к полуночи забрались в палатку. Голова у Лизаветы слегка кружилась, тело налилось хмельной тяжестью. Ян отдал ей спальник Семенова, пропахший чужим запахом, но теплый, а сам закутался в одеяло. Лизавета кое-как пристроила голову на жесткую, будто камень, надувную подушку. Было не слишком удобно, но спать хотелось страшно, и, едва успев пожелать мужу спокойной ночи, Лизавета погрузилась в темные воды сна – погрузилась стремительно, словно к ногам привязали тяжелый камень, утащивший ее на дно.

Проснулась так же, в один миг перейдя от сна к бодрствованию. Открыла ничуть не заспанные глаза в темноте, и на нее навалилось осознание: что-то не так.

В чем оказалось дело, Лизавета сообразила уже в следующую секунду: пустота. С той стороны, где полагалось лежать и спать Яну, было пусто, оттуда шел холод. Не слышалось сонного дыхания, к которому Лизавета за год их брака успела привыкнуть, не было привычного тепла.

Яна не было рядом, тем не менее Лизавета шепотом позвала его, несколько раз произнеся имя мужа, будто это было заклинание, которое могло сделать так, чтобы он материализовался из мрака.

Не помогло. Она была одна – одна среди дремучего леса, в жалком коконе палатки, которая не смогла бы уберечь ее от того, что могло в этом лесу обитать.

Лизавета запаниковала, забилась в спальнике, пытаясь выпутаться из него. С непривычки удалось не сразу, но спустя мгновение она высвободилась из теплого мешка, натянула джинсы и свитер, расстегнула замок и на четвереньках выползла из палатки.

«Он всего лишь пошел в туалет!» – пришла спасительная мысль.

Да, но тогда зачем закрывать на замок вход в палатку?

Чтобы тепло не уходило, чтобы зверь какой не пробрался.

Споря сама с собой, Лизавета беспомощно озиралась по сторонам, не видя ничего вокруг.

«Надо бы фонарик взять», – мелькнула мысль.

Костер Ян погасил, когда они собрались идти спать. Они не знали в точности, так ли следует поступить, или лучше оставить огонь, чтобы отпугивать диких зверей. Страх устроить пожар пересилил.

– Ян! – пискнула Лизавета, опасаясь говорить слишком громко. Мало ли кто может услышать и прийти на зов. – Янчик, ты где?

Голос звучал почти неслышно, точно она говорила в подушку. Ночь хоронила звуки.

Лизавета встала во весь рост и повернулась лицом к темным домам. Вернее, не совсем темным. В одном из окошек горел свет. Оранжевый плящущий огонек, такой обычно идет от свечи.

Кто-то пришел сюда ночью и зажег свечу в заброшенном доме.

Или там и прежде кто-то был, но не хотел показываться им на глаза?

Нет, что за ерунда! Дома были пусты, никаких сомнений, скорее уж…

Лизавета вмиг догадалась, что происходит, и от облегчения засмеялась, хотя ничего смешного не было. Смех прозвучал в неподвижном воздухе неестественно громко и неуместно, как будто она расхохоталась в церкви. Или на похоронах.

Ян, конечно же! Он хотел осмотреть дома, даже ночевать там собирался, но она заартачилась. Знал, что жена будет против, если он туда пойдет, и решил сходить один, потихоньку, пока она спит!

Следом за облегчением пришла злость: какого лешего он так поступил? Оставил одну, а она и без того на нервах! Ушел, не предупредив, не подумав, что жена может проснуться, напугаться.

Но сердилась Лизавета недолго: понимала, что версия внезапно созревшего в голове у Яна решения сходить в тот дом среди ночи не выдерживает критики. Он не сделал бы такого, не пошел бы туда по доброй воле: чего ему там делать?

Лизавета нагнулась, взяла лежавший в карманчике палатки фонарик и решительно направилась к дому. Вчера вечером она сказала себе, что ни за что к этим лачугам не подойдет, и ей по-прежнему не хотелось, но сейчас все изменилось: Ян был там.

Она старательно разжигала в себе раздражение, досаду, даже ярость – любые эмоции, которые могли помочь подавить разъедающий внутренности страх за близкого человека. Лизавета чувствовала: Ян не спроста там очутился. Нечто позвало его, и теперь мужу, возможно, грозит опасность.

Глава седьмая

Внутри было пусто. Вопреки ожиданиям ребят, в здании не оказалось мебели, светильников, книг, ковров, посуды, игрушек и прочих предметов быта. Здесь не было того, чем пользовались люди, жившие в поселке более тридцати лет назад: очевидно, уезжая, они забрали с собой все, на что так интересно было взглянуть из двадцать первого века. Оставались лишь голые стены с отвалившимися от них сгнившими обоями, растрескавшиеся оконные рамы, грязные, исполосованные дождями или разбитые окна, стулья без сидений и колченогие табуретки, скрипучие деревянные полы, мусор и крюки, на которых когда-то висели люстры.

Брат с сестрой зашли в подъезд дома, который выглядел менее тронутым временем, чем остальные. Это было единственное жилое здание в три этажа. Роман поначалу этого не заметил, только потом углядел окошки на третьем этаже. Они были маленькие, мансардные, а само здание – ненамного выше двухэтажек.

Катя решила, что тут могло жить, как она выразилась, начальство. Что ж, возможно. Здесь даже имелась пожарная лестница, а над подъездами нависали нарядные козырьки, от которых давно остались одни воспоминания.

Подъезда было два, на лестничных клетках – по четыре двери, обитых почти нетронутым дерматином. Роман подергал ручку ближайшей – заперто.

– Зачем они их запирали? Уезжаешь навсегда, все с собой увозишь… Стены, что ли, охранять?

– По привычке, наверное, – ответил Роман, пробуя очередную дверь. Тоже не поддалась.

– Вот! – радостно сказала Катя. – Эта открыта!

Они зашли, заглянули в комнаты, увидели картину полного запустения, вдохнули кислый запах плесени и нежилого помещения. В большой комнате пол был влажный, валялись коричневые скукожившиеся листья.

– Окно выбито, дождь три дня подряд сюда заливал. Зимой снегу по колено наметает, – грустно сказала Катя. – Потом снег тает, отсюда и сырость.

Сделав несколько снимков, ребята вышли из квартиры, направились в следующую, тоже не запертую бывшими хозяевами. Здесь картина была та же.

– Пошли на второй этаж?

Роман хотел, чтобы Катя отказалась, но она отчего-то согласилась.

Они поднимались по лестнице, стараясь двигаться осторожно, не оступиться: всюду валялись обломанные доски, битые кирпичи, стекла. Вдруг где-нибудь ржавый гвоздь торчит, наступишь неаккуратно, воткнется в ногу – и привет, столбняк!

На втором этаже тоже было четыре двери, Роман стал искать незапертую. Повезло с третьей попытки.

– На третьем не жили, – сообщила Катя, которая, оказывается, успела туда заглянуть. – Дверь на чердак на висячий замок заперта.

– Так и подумал, что там нежилое помещение, – сказал Роман, – окошки слишком маленькие.

– Еще на двери написано «КИНО», значки непонятные намалеваны.

Говоря все это, Катя вслед за братом вошла в квартиру. На полу валялся сгнивший половик, на вешалке висело тяжелое старомодное пальто, когда-то бывшее синим, с полусгнившим коричневым воротником. В комнате стоял унылый торшер на длинной ноге, а больше ничего примечательного, все то же, что и в двух предыдущих квартирах.

– Хватит, пошли домой, пока… – начал Роман, выходя из квартиры, но удивленно умолк.

– Ты чего? – спросила идущая позади него Катя.

Он указал подбородком на дверь квартиры напротив.

– Видишь?

Катя сразу поняла, что брат имеет в виду. Когда они пришли, та дверь была заперта. А теперь приглашающе приоткрылась.

– Я проверял. Она была закрыта. Сто процентов.

Впрочем, полной уверенности в голосе Романа не слышалось.

Катя пожала плечами.

– Может, дверь не была заперта, просто перекосилась в косяке, застряла.

– А я дернул слабо, не от души, потому и не смог открыть. Теперь же она отрылась от сквозняка, – подхватил Рома, но сказал это словно бы не сам, а по подсказке, как если бы ему на ухо нашептали, только озвучить осталось.

Однако звучало логично. Могло ведь такое быть?

«Да, – немедленно подтвердил разум, – в жизни всякое случается».

«Нет! – завопила интуиция. – Это ловушка! Если ты не сумел открыть, то как это сделал легкий ветерок? Еще и настолько вовремя!»

Пока Роман спорил сам с собой, Катя протиснулась мимо него и подошла к двери. Толкнула, раздался тихий скрип. Как в кино. Точнее, в фильме ужасов. Там без зловещих скрипов никуда.

– Ты уверена, что нам туда надо?

Но Катя уже вошла, и ему ничего не оставалось, как последовать за ней.

Внутри оба сразу почувствовали: эта квартира отличается от других. Прежде были опустевшие старые помещения, напоминавшие больных собак, которых бросили хозяева.

Здесь атмосфера была совсем иная.

Роману ясно представилось, что это место пропитано чьим-то отчаянием, болью, которые так и остались тут, застряли, материализовались – их будто бы можно было потрогать. Парнишка слышал стоны, голоса, крики и точно знал, что они доносятся из тех времен, когда ни его, ни Кати еще на свете не было.

Он впервые осмыслил, что все, кто жил здесь, в поселке, до того, как это место обратилось в прах, были реальны. Люди дышали и говорили, открывали и закрывали двери, смотрели в окна, пользовались мебелью, обедали и ужинали, зажигали люстры и настольные лампы, ходили по улицам, делали покупки в магазинах, сидели за партами в школе…

Замкнутое истлевшее пространство стало скручиваться в тугой узел, смыкаться вокруг него, и спустя мгновение Роман забыл, кто он, как его имя, зачем он пришел сюда.

Катя звала его снова и снова, но он не слышал. Стоял, уставившись перед собой, плотно окутанный чужими страхами, гневом, паникой, страданием. Безумные крики не прекращались, наполняли пространство вокруг; воздух кипел ненавистью, мукой, предчувствием скорой гибели.

Роман ощутил тяжесть в руке и, опустив глаза, увидел, что руки (руки взрослого мужчины с квадратными ногтями и темными жесткими волосками) судорожно сжимают оружие.

Ружье дернулось; и дергалось еще, еще, раз за разом. Роман завопил.

Комната больше не была пуста, здесь стояли шкафы и кресла, на стене висел ковер, а за столом сидели люди, семья с детьми. Их рты открывались черными провалами, исторгая крики, звучавшее в мозгу Ромы; глаза становились огромными, на лицах и телах расцветали алые цветы смерти.

Кровь потекла из стен, закапала с потолка. Багряные густые потоки изливались сверху и сбоку, бурлили у ног сидящих в комнате мертвецов. Маленькая девочка с дырой посреди лба повернулись и посмотрела прямо на Рому, потом улыбнулась, и кровь хлынула у нее изо рта.

Он шарахнулся назад, натолкнувшись на Катю. Голоса, оглушавшие его, стихли, вернулось осознание себя. Это снова был он, Роман, перешедший в одиннадцатый класс, обожающий компьютерные игры, сосланный отцом и мачехой в Липницу. Сдуру притащивший младшую сестру в проклятое место.

– Ты тоже видишь? – крикнул Рома, указывая на кровавый кошмар.

Вопрос был излишним: огромные Катины глаза, в которых плясал ужас, ответили за нее. Роман схватил сестру за руку, хотел потащить прочь отсюда. Они развернулись к лестнице, но увидели, что ступени крошатся, рушатся, проваливаются, а внизу клубится вонючая чернота, поднимаясь все выше, подбираясь к замершим на лестничной клетке ребятам. Такая же чернота кляксами расползалась по стенам, пожирая их, как пожар.

– Что нам делать? – прорыдала Катя, и Роман потянул ее к квартире с пальто и торшером.

– Вылезем в окно!

Они забежали, захлопнули за собой дверь, попытались запереться, но защелка проржавела, не поддавалась. Зато удалось справиться с задвижкой.

– Скорее!

Роман подбежал к окну, вцепился в шпингалеты, принялся дергать их и в итоге ему удалось распахнуть створки.

– Я не смогу! Боюсь высоты!

– Тут не так высоко, – пропыхтел Рома, глядя вниз. Под окном не было ни стекла, ни бетона – ничего, обо что можно расшибиться насмерть. Окно выходило на заросший травой и кустами палисадник.

Катя кусала губы, глаза блестели от слез, но в целом она вела себя мужественно, не билась в истерике. Только бы уговорить ее прыгнуть!

– Чернота ползет быстро. У нас мало времени, скоро и тут все почернеет. – Роман снова глянул в окно, отметив краем сознания, что уже сумерки. – Я первый, ты за мной.

– А если ноги переломаем?

– Не переломаем, говорю же, не очень высоко. – Ему пришла в голову одна идея, и он сгонял в прихожую, притащил отсыревшее, пахнущее влажной штукатуркой пальто. Не сильно поможет, скорее, для морального успокоения, но все же. – Брошу его вниз, помягче будет.

Пальто плюхнулось на траву, как мокрая тряпка. Рома, который высоту тоже не жаловал (но не показывать же этого Кате), перелез через подоконник, повис на руках, а затем приземлился на пальто.

– Ты как? Норм? – звенящим голосом крикнула Катя.

– Нормально все. Мягкая посадка. – Это была правда. – Давай уже. Я страхую, не бойся.

Катя повторила его действия, и спустя минуту они неслись прочь от жуткого дома. Выскочив на площадь с памятником Ленину, остановились и обернулись назад, уставились на здание, откуда сбежали и…

Девочка машинально схватила Романа за руку, ища защиты.

– Что это? – неожиданно спокойным тоном спросила она.

– Как такое может быть? – одновременно с нею проговорил Рома.

Дома, откуда они еле вырвались, не существовало. То есть когда-то он был – давно, много десятилетий назад. Теперь на его месте чернело огромное пожарище: торчали обгоревшие балки, единственная уцелевшая стена напоминала сломанный зуб. Неподалеку стояли еще два сгоревших дома – те, что Роман заметил сразу, когда они только пришли.

– Как же так? – продолжала спрашивать Катя. – Мы по ступенькам поднимались, в квартиры заходили, ты пальто бросил… Я прыгала!

Роман кивал, как заведенный, ни слова не мог произнести. В голове плавилось и горело, такое бывало при высокой температуре.

– Пошли отсюда, – глухо произнес он.

Катя больше ничего не сказала, молча повиновалась. Они двинулись к выходу. Теперь Роману не казалось, что поселок необитаем. Ощущение чужого присутствия, охватившего его перед тем, как они отправились в дом-призрак, стократно усилилось. Он не мог описать свои чувства словами, не сумел бы объяснить, но этого не требовалось, довольно было и ощущения. Острого, звериного.

Роман точно знал: в оставленных людьми постройках поселилось нечто дурное и алчное. То, чему он не мог дать названия. Оно обладало злой волей, перемещалось, смотрело из окон, хохотало под потолками, выглядывало из-за деревьев, наблюдало, смотрело им с Катей в спину, и потому приходилось делать над собой усилие, чтобы не обернутся, не встретиться взглядом с этим безымянным кошмаром.

– Рюкзак у тебя? – раздался голос Кати, и Роме захотелось шикнуть на нее, заставить замолчать, чтобы оно не запомнило их голосов. Хотя это создание, конечно, уже все про них знало.

– Нет, – хрипло ответил Роман.

– Потеряли, значит. Ну и ладно. Не возвращаться же.

«Ни под каким видом!» – подумал Рома.

Они приблизились к границе поселка. Впереди ждали мрачный лес и долгая дорога в сгустившихся сумерках (которая не казалась и вполовину такой страшной, как оставленное ими поселение).

– Телефоны при нас, это главное.

– И фонарик у меня есть, – прибавила Катя.

На поселок они, не сговариваясь, не оглянулись. Роману казалось, что оно их не выпустит, заморочит, захочет оставить глупых птенцов себе, но им повезло. А может быть, у него были другие планы…

Вскоре ребята отошли достаточно далеко. Катя перевела дыхание. Деревья сомкнулись, скрыв поселок за своими зелеными спинами.

– Восьмой час! – подивилась Катя, взглянув на экран сотового.

– А ты думала, сколько?

Время переломилось, текло странно, и брат с сестрой не сумели бы сказать, сколько пробыли в мертвом поселке.

– Хотели в четыре выйти, чтобы до прихода мамы успеть. Теперь не успеем. Но я ей записку написала, чтоб не волновалась.

– Что написала? «Ушли недавно, вернемся скоро»?

Катя оценила шутку, хмыкнула.

– Надеюсь, не побежит нас искать. Но влетит нам серьезно, это как пить дать.

Скандал Романа не пугал, добраться бы до Липницы без приключений. Хватит с них на сегодня.

Обратная дорога всегда кажется короче, да и шли ребята быстрым шагом, почти бежали. Постепенно темнело, но они не боялись сбиться с пути: пусть и заросшая, дорога все же имелась, если не сходить с нее, не лезть в чащу, то не заблудишься.

До толстого дерева добрались даже быстрее, чем надеялся Рома. Автомобиль, стоящий возле него, первой заметила Катя.

– Смотри-ка, – сказала она, – мы тут не одни!

Машина в глуши, среди деревьев, смотрелась чужеродным телом, как инопланетный корабль.

– Я знаю, чья она. Квартиранты бабы Лены на ней ездят, муж с женой из Быстрорецка. Он на стройке работает, руководит чем-то там, жена с ним приехала. Симпатичная, кстати.

– В машине нет никого. Странно.

– Ничего странного. Небось на водопад пошли, пикник решили устроить.

– Ага, Кузнечик, – вспомнил Роман.

Нормальные люди на пикники к водопаду ходят, шашлыки жарят, в палатке ночуют, а их с Катей в заброшку понесло. Вернее, его.

– Кэт, ты прости меня.

– За что? – удивилась она.

– Я тебя потащил в поселок. Ты говорила, что не надо, а я уперся. Баран.

Они уже шли дальше, оставив терпеливо ждущую хозяев машину позади.

– Брось. Я тоже виновата. Если бы сама не хотела, фиг бы пошла. И могла бы промолчать, не болтать про поселок, мама же запретила говорить.

Когда стало совсем темно, ребята взялись за руки, шли, светя себе под ноги. Молчали, сосредоточившись на дороге, – боялись расплескать силы. Устали, но темп не сбавляли: не терпелось оставить этот путь позади. Как и всю историю, которую не было желания ни анализировать, ни обсуждать.

То, что жило в поселке, должно было оставаться там.

Из леса брат с сестрой выбрались около десяти вечера, вымотанные, но счастливые и готовые принять с великой радостью головомойку от Катиной мамы.

Оба думали, что на этом все и закончится.

Но все только начиналось.

Глава восьмая

Дверь в дом была прикрыта, но не заперта. Она выглядела тяжелой на вид, должна была со скрипом поворачиваться в петлях, а то и вовсе не поддаваться – сколько лет ее не открывали? Ян, наверное, кое-как сумел отворить.

Лизавета думала об этом, подойдя к домику и уговаривая себя ступить на порог. Ноги не шли, инстинкт самосохранения бился в припадке: беги отсюда!

Она сделала глубокий вдох, сжала челюсти и открыла дверь. Та не заскрипела, не застонала. Пропустила гостью в дом, отворилась легко, как в сказке.

В страшной сказке.

Никакой прихожей, сеней или чего-либо подобного. Внутри оказалась всего одна комната, но выглядела она больше, чем казалось снаружи. Лизавета вспомнила, что в книгах про Гарри Поттера схожий эффект был у палатки: снаружи – крошечная, внутри – многокомнатная.

Не успела Лизавета очутиться в доме, как дверь за ней закрылась. Тихо и мягко, сама по себе. Комната была пуста, если не считать стола возле окна да двух широких лавок вдоль стен. На столе стояла свеча; стены, сложенные из толстенных бревен, были черными, будто прокопченными, однако ничего похожего на очаг не имелось.

Тут было намного холоднее, чем на улице: на ум пришло сравнение с морозильной камерой. Лизавета моментально замерзла. Холод не был влажным – никакой сырости, оседавшей на стенах. Напротив, в чудном доме было сухо, как в пустыне, казалось, песок забивался в нос, в горле першило.

Песок вечности…

Лизавете подумалось, что она перенеслась во времени, очутилась в первобытном, царившем до сотворения времен темном холоде. Тогда планета была совсем юной, а вымершие ящеры были ее хозяевами. Нет, скорее всего, это еще более древнее время: до эпохи динозавров оставались миллионы лет.

«Ненормальное место, и мысли приходят ненормальные», – подумала Лизавета и позвала мужа.

Ей не ответили.

– Ян, ты здесь? Отзовись!

Снова слова угодили в пустоту.

Свет свечи не мог разогнать мрак, дальний конец комнаты и углы совершенно не просматривались, и от мысли, что там может таиться кто угодно, любая опасность, Лизавете сделалось совсем плохо.

«Фонарь!» – вспомнила она и вскинула его, как меч, направила в один из углов, возле окна.

Белый свет вспорол тьму, и Лизавета на мгновение почувствовала облегчение, но заметила еще одну странность. Луч не достигал стены, свет не касался ее, точно Лизавета светила фонарем не в угол, а в тоннель – черный, длинный, уводящий в бесконечность. Или в бездонный колодец.

«Так не бывает», – в смятении думала молодая женщина, вглядываясь в плотную, как войлок, темень.

Она отвела луч оттуда, зашарила им по стенам, направляя то в одну сторону, то в другую. Деревянный, грубо срубленный стол, лавки, стены – и углы, превратившиеся в коридоры.

Свет фонаря замигал и стал тускнеть, точно ему не хватало сил, и Лизавета испуганно вскрикнула, отпрянула, прижалась спиной к стене, свободной рукой обшаривая ее в поисках двери.

«Яна здесь нет. И мне надо уходить».

Двери не было. Не было и все тут!

Лизавета, подвывая от отчаяния, повернулась лицом к тому месту, где прежде был вход в дом. Она возила ладонью по бревнам, стараясь отыскать его, и в этот миг луч фонаря, зажатого в руке, стал гораздо ярче, чем был до того.

За спиной послышался шорох. Кажется, он шел из одного из непроглядных углов, того, что возле оконца. Лизавета резко развернулась и посветила туда.

Там стояла человеческая фигура.

«Ян!» – хотела крикнуть Лизавета, но не крикнула, потому что это был не он.

Кто-то в черном длиннополом одеянии стоял спиной к Лизавете. Сгорбленная фигура, крупная голова, настолько сильно втянутая в плечи, что казалось, будто шеи нет вовсе, длинные седые космы…

В углу стояла старуха. Откуда она взялась? Никого не было минуту назад.

«А углы-колодцы? Бесконечная чернота, из которой могло выползти что угодно, даже…»

Старуха начала поворачиваться.

Не просто старуха, поняла Лизавета в ту страшную минуту.

Ее личный ужас, существо, обитающее в кошмарах.

«Господи, мамочка, это она! Это…»

Лизавета не смогла додумать. И смотреть на старуху тоже не могла. Выронила фонарь, прижала ладони к лицу и завопила.

Раздался грохот открывшейся и ударившейся о стену двери.

Кто-то обхватил Лизавету за плечи, прижал к своему телу.

– Лизавета! Милая, ты что?

Она билась, продолжала вопить и плакать.

– Успокойся, все хорошо, это я, Ян! Все хорошо, – твердил он, уводя жену из жуткого безуглого дома.

Спустя некоторое время они сидели возле костра, который Ян поспешно разложил заново: Лизавета не могла оставаться в темноте, мерзла, тряслась от холода и пережитого ужаса. Ей нужен был живой огонь, чтобы согреться и успокоиться.

Закутанная в одеяло, она сжимала в ладонях кружку горячего чая, заваренного Яном. Когда зубы перестали стучать о край кружки, подняла глаза на мужа и спросила:

– Где ты был? Я проснулась одна.

– В туалет захотел, – ответил он. – Меня не было-то всего ничего. Когда вернулся, забрался в палатку, тебя там не оказалось. Я обратно вылез, стал звать, искать, ты не отзывалась, потом я услышал крики. Зачем ты полезла в дом?

– Тебя искала.

– Меня? Но чего ряди я…

Лизавета резко повернула голову и поглядела в сторону домов.

– Это ты погасил свечу? Она больше не горит.

Ян недоумевающе смотрел на жену.

– Свечу? Ты о чем? Когда я вошел, в доме было темно, как в гробу. Никакой свечи.

Лизавета сделала глоток и закашлялась, кипяток обжег горло, выступили слезы.

Ян сел ближе и хотел обнять ее, но она сбросила его руку.

– Там была свеча! Была! – яростно проговорила Лизавета, точно муж был в чем-то виноват. – Я видела горящую свечу, решила, что ты в доме, пошла за тобой!

– Лизавета, ты чего? Подумай, что мне там делать? – возмутился он.

Ее гнев угас столь же быстро, как и вспыхнул.

– Прости. Я не хотела на тебя орать. Просто все странно… – Она понемногу успокаивалась. – Мерзкое место.

– Что ты видела? Хочешь рассказать?

Лизавета вкратце описала дыры вместо углов, свечу, лавки, старуху и пропавшую дверь.

– Только не говори, что мне померещилось, – попросила она. – Это бесит.

– Я и не собираюсь так говорить. Ты права, здесь странно. – Он вздохнул и потер переносицу. – Когда мы только пришли на поляну, я подошел к дому, как раз к этому, ближнему, подергал дверь. Она была заперта. Прочно, никак не открыть, только выломать. А ты взяла и отворила запросто. Говоришь, дверь сама собой закрылась, когда ты была внутри, и найти ее не получалось. – Лизавета напряженно смотрела на Яна. – Но… Когда я прибежал на твои крики, она была распахнута настежь.

Муж с женой смотрели друг на друга.

– Если сейчас подойти, снова окажется запертой, – произнесла Лизавета. – Но мы не будем проверять эту версию. Иначе умом тронемся. Мы больше близко к этим домам не подойдем, даже смотреть в их сторону не станем.

Ян был полностью согласен с нею.

До самого утра они не ложились, так и сидели возле костра, подкидывая ветки. Вымотались, устали, но спать не могли. Человек может спокойно заснуть там, где чувствует себя в безопасности, а какая уж тут безопасность?

Едва рассвело, супруги поспешно собрали палатку, уложили рюкзаки. Впереди был небольшой пригорок, и Ян, как и собирался с вечера, забрался на растущее там дерево повыше, чтобы посмотреть, в какую сторону им следует идти.

– Не свались только, – волновалась внизу Лизавета.

– Не говори под руку. И под ногу тоже.

Новости были утешительные, хотя и парадоксальные. Невдалеке от того места, где они находились, торчала огромная железная штуковина: не то труба, не то башня. Больше ничего разглядеть не удалось, на самую вершину Ян вскарабкаться не смог, и другие деревья мешали. Но этого было достаточно.

– Предприятие возле заброшенного поселка, помнишь, я рассказывал? – воодушевленно говорил Ян. – Мы спасены! Это оно! Надо добраться туда. А от поселка в Липницу ведет дорога…

– Знаю, мы же там машину оставили, – перебила Лизавета.

– Ну вот! – Ян слегка нахмурился. – Неслабо, конечно, мы покружили: шли в другом направлении, а оказались рядом с поселком.

– Я не хотела туда, но придется, – вздохнула Лизавета.

По правде сказать, после увиденного ночью обветшалые развалины ее уже не пугали. Она бы куда угодно пошла, лишь бы очутиться подальше от проклятущих домов и леса.

Через полтора часа, к счастью, не сбившись, Ян и Лизавета достигли территории предприятия. Когда верхушка трубы показалась из-за деревьев, идти стало проще.

– Интересно, что это за производство было, – задумчиво произнес Ян, задрав голову и глядя на высоченную башню, почти не тронутую временем.

Разрушенные длинные здания (возможно, цеха), выбитые окна, деревья и кусты на месте дорожек и строений, сохранившаяся надпись «Проходная» – это производило угнетающее впечатление. Строили-строили, радовались успехам, план выполняли и перевыполняли – и вот на тебе, стоит все, никому уже не нужное, ветшающее год от года, позабытое.

– Возле Припяти есть старая советская радиолокационная станция, чтобы обнаруживать межконтинентальные баллистические ракеты, – ни с того ни с сего сказал Ян.

– Ты это к чему? – спросила Лизавета.

– Пришло на ум, ассоциация возникла, по аналогии, – немного смущенно ответил муж. – Есть опасные производства, жить рядом с которыми чревато. Возможно, это одно из них. Вот мы вчера ночью и…

Он осекся под взглядом Лизаветы.

– Не хочу об этом говорить. Пожалуйста, не будем обсуждать то, что там случилось, – холодно проговорила она, и Ян кивнул: хорошо, как скажешь. Ему и самому не больно-то хотелось в этом копаться.

Вскоре они прошли через поселок и увидели дорогу, по которой им следовало идти. Возле одного из зданий Ян увидел валяющийся на земле армейский рюкзак. В отличие от всего, что было в поселке, он не казался ветхим, оставленным несколько десятилетий назад.

– Его обронили недавно, – заметил Ян, поднимая рюкзак. – Наверное, пацаны воображают себя диггерами, сталкерами или кем там еще, вот и лезут сюда.

– А зачем его бросили? – У Лизаветы возникло тревожное чувство.

Ян приподнял брови.

– Кто знает. Заигрались, потеряли.

«Или испугались чего-то», – подумал он, но вслух говорить не стал, Лизавета и так психует.

Ян заглянул в рюкзак и обнаружил яблоко, моток веревки, спрей от комаров, лекарства. Владелец рюкзака подготовился к походу. Ян подумал и забрал рюкзак с собой.

– Зачем? – Лизавета удивленно глянула на мужа.

– На всякий случай. Случаи разные бывают. Может, услышу, что ребятишки ходили сюда, потеряли. Верну.

Они двинулись в обратный путь, в Липницу. Как хорошо, когда знаешь, куда идешь, не плутаешь бесцельно, полагаясь на интуицию и давно атрофировавшуюся у типично городского жителя способность ориентироваться на природе.

– А вот и она, ласточка! – завопил Ян. – Ждет нас, красавица моя!

– Больше никаких походов и пикников на природе. Никогда, – твердо сказала Лизавета, усаживаясь и пристегивая ремень.

Чувство, что они наконец-то в безопасности, едут домой, смогут принять душ и будут сегодня спать в нормальной кровати, было сладостно-пьянящим.

– Все хорошо, что хорошо кончается. С нами все в порядке, живы-здоровы, это главное, – улыбнулся Ян, не подозревая, что двое подростков, потерявших рюкзак, совсем недавно при схожих обстоятельствах думали и говорили примерно о том же: все позади, все закончилось, надо лишь скорее забыть про неудачное, оказавшееся опасным приключение.

Как и Рома с Катей, Ян с Лизаветой ошибались.

Часть вторая. После

Глава первая

Рома проснулся, открыл глаза и решил, что все еще спит и видит тот кошмар, который заставил его ночью подскочить на кровати, хрипя от ужаса.

Во сне Рома орал от отчаяния, кружил по улицам, тащил за собой Катю в поисках выхода из проклятого поселка В-26. Но тот свернулся кольцом, а у кольца, как известно, нет конца, и они с Катей, выбегая из поселка, снова оказывались внутри него. Улицы превратились в ловушки, ни одна не вела к выходу, потому что, добежав до конца улицы, ты вновь оказывался в ее начале.

Устав бегать, сорвав голос, чувствуя, что плачет, как маленький ребенок, Роман пробудился, мокрый и несчастный, измученный бесплодными попытками спастись, которые казались совершенно реальными.

Бархатистая ночь дремала за окном, за стеной что-то пробормотала во сне Катя, машина проехала вдалеке, залаяла собака – и все эти мирные, привычные звуки постепенно успокоили Романа, он сумел снова заснуть.

А теперь, когда солнце уже заливало комнату, проснулся, но никак не мог поверить, что не спит.

Было утро вторника – обычного летнего дня, одного из многих. Они с Катей собирались в Константиновку, в райцентр: там с начала недели открылась передвижная выставка восковых фигур, приехали аттракционы, но они для малышей. Роман был настроен скептически, смотреть на пыльных, топорно сделанных провинциальным умельцем уродцев из воска ему не особо хотелось, но Кате было любопытно.

День обещал стать самым обыкновенным, но обманул ожидания. Того, на что, вытаращив глаза, смотрел сейчас Рома, попросту не могло здесь быть.

Они с Катей увидели нечто подобное в поселке В-26, в сгоревшем доме, который приняли за целый. Но и тогда убедили себя, что им почудилось.

«Обоим одно и то же?» – скептически спрашивал себя Роман и отвечал: «А что такого? Всякое случается».

Однако здесь, в уютной Катиной комнате, которую временно занял двоюродный брат, взяться этому было неоткуда. А оно взялось.

Один из углов комнаты сочился чернотой, как запущенная рана сочится гноем. Угол почернел полностью, потеки и разводы неспешно, лениво ползли вниз по стенам, растекались по потолку. Сантиметр за сантиметром поглощая чистое пространство, распространялись по комнате вместе с назойливым, затхлым, кисловатым запахом, который господствовал в квартирах, куда заходили Рома с Катей. Чернота сплетала узоры, жадные зловонные щупальца растягивались во все стороны.

Романа затошнило.

Он скатился с кровати, едва не порвав простыню, которая цеплялась за ноги, как живая. Не отводя взгляда от одолевавшей комнату тьмы, Рома с трудом нашарил одежду, небрежно брошенную с вечера на стул. Натянул шорты, схватил футболку и босиком выскочил из комнаты.

Сердце колотилось в горле, мешая дышать. Роман провел по лицу ладонями – они оказались по-лягушачьи ледяными и влажными.

Что делать?

Тетя Зина на работе. Катя еще спит. Роман на цыпочках прошел по коридору, глянул на стену «залы», на которой висели часы. Восемь пятнадцать.

Роман кинулся в комнату, где спала сестра: надо будить Катю и бежать отсюда, пока не поздно, пока оно не захватило весь дом! Взялся уже за ручку, но тут ему пришло в голову, что, возможно, он что-то не так понял.

Ночной кошмар, мысли о походе в поселок, которые, как их не гони, одолевали, общая нервозность, не покидавшая Романа с субботы – все это могло сыграть с ним дурную шутку. Мозг и не на такие выверты способен! А дело, может, в обычной плесени – бывает же черная плесень. Или на чердаке что-то пролилось, потекло вниз.

Хорош он будет, если перепугает Катю на ровном месте, выставит себя придурком, который испугался пролившейся сверху воды!

Нет, нужно посмотреть еще раз. Убедиться. И, если все так, как ему привиделось, тогда надо бежать, будить Катю, бить тревогу.

Роман подошел к двери, прислушался. В комнате было тихо. Но это ничего не означало – ни плохого, ни хорошего. Он взялся за ручку, чувствуя, что трясется как заяц.

Раз, два, три!

Он приоткрыл дверь, готовый к чему угодно: к комнате, затянутой вязкой чернотой, похожей на тину, к лужам воды на полу, к признанию себя болваном из-за того, что принял обычную плесень за инфернальное нашествие…

Но не увидел ничего.

Перед ним было обычное помещение. Без намека на какие-либо чудовищные изменения. Роман вошел, осмотрелся, потрогал стены, постоял, уставившись в угол, из которого расползались черные побеги.

«Оно предупреждало, – отстраненно подумал парень. – Давало понять, что никуда я от него не сбежал. Мне не померещилось: никогда же не чудилось ничего».

Можно попытаться сказать себе, что виной всему живое воображение и стресс, но Роман отбросил эти попытки. Взрослый, рациональный человек продолжал бы до последнего цепляться за якоря материализма, логики, наукообразия, но Роман был подростком и еще не разучился верить себе, своим ощущениям.

Он чувствовал, хотя не мог четко сформулировать, что все изменилось с того дня, как они с Катей побывали в поселке. Поблизости словно образовалась и день за днем расширялась дыра, откуда выглядывало неведомое нечто, следило желтыми безумными глазами, грозило утянуть за собой.

В тот вечер ребята прибежали домой запыхавшиеся, измочаленные, взмокшие. Вид у них был такой измученный, что Катина мама не стала кричать и отчитывать брата с сестрой.

– Прихожу – записка! Ночь на дворе! Где вас носит? – говорила она больше для проформы, потому что на самом деле испытывала облегчение и радость: не пропали, не сбежали, живы и здоровы.

– На озере были, в поход ходили, – сказала Катя, а Роман подтвердил ее слова вялым кивком головы.

– Читать я умею, – вздохнула тетя Зина. – Давайте-ка по очереди мыться, потом ужинать садитесь. Есть хотите?

Они хотели, и, глядя, как дети поглощают макароны по-флотски, Зинаида подумала, что дочь и племянник на себя не похожи. Притихшие, боязливые.

– Все нормально? – спросила она. – Ничего не случилось? Не врите только!

Сказать ей правду они не могли, поэтому дружно соврали, мол, замечательно, лучше не бывает. Хорошо еще, что мама Кати про рюкзак не спросила, пришлось бы врать, где посеяли, почему.

Но тетя Зина не заметила пропажи. Ребята ушли спать, и Роман немного завидовал Кате: она не одна, с мамой. А ему было страшно оставаться ночью в комнате, хотя он уже лет с двенадцати перестал бояться темноты.

Думал, не заснет, проворочается всю ночь, но заснул и даже отлично выспался. Минули воскресенье и понедельник, не принеся с собой ничего экстраординарного, как выражался отец. Только ощущение расползающейся дыры – холод, зуд между лопаток. И покалывание, словно кто-то смотрит, а ты кожей чувствуешь взгляд, усиливалось. Но от этого можно отмахнуться.

А от проявившейся болотной черноты не отмахнешься.

Сейчас пропала – потом снова появится.

Роман заправил кровать, взял сотовый и пошел на кухню. Поставил чайник, положил в тарелку еще теплую кашу, заботливо приготовленную тетей Зиной. Мама тоже всегда готовила завтрак, заставляла Рому есть, приговаривая, что это полезно. Он кривился, противился, ел с неохотой…

А когда мамы не стало, выяснилось, что Рома привык завтракать. Это было ужасно: приходить утром на кухню и видеть пустой стол, а у плиты – никого. Не в еде было дело (готовить для себя он худо-бедно научился), а в том, что никого на свете больше не волновало, сыт Роман или голоден, будет у него болеть желудок или нет.

Прежде чем сесть за стол, он вышел в сад, решил набрать им с Катей малины – как раз поспевать начала. Роман не столько любил ее вкус (часто попадалась кисловатая, и косточки постоянно в зубах застревали), сколько запах. Свежий, сладкий, навевающий хорошие мысли.

Парень набрал целую миску ягод и, вернувшись на кухню, увидел Катю. Бледная, невыспавшаяся, она возила ложкой по тарелке, на малину взглянула равнодушно и отвернулась.

– Ты как? – спросил Роман.

– Нормально. Спала плоховато, – отозвалась сестра.

– В райцентр едем? Во сколько автобус?

– Едем. В одиннадцать десять, – коротко ответила Катя.

– Малину ешь, ты же любишь.

– Угу.

Не будь Роман настолько погружен в свои переживания, он непременно прицепился бы к сестре с вопросами и вынудил ответить, почему она такая смурная.

Но он и сам чувствовал себя паршиво, а потому быстро съел кашу, всыпав туда щедрую порцию малины, налил какао и ушел в сад, уселся на любимое место под вишневыми деревьями.

Катя, между тем, была в полнейшей растерянности. Она не соврала: вправду плохо спала. Но причина была не в бессоннице и дурных снах. Заснула девочка поздно, потому что долго лазала по Интернету, пыталась найти информацию о необычных вещах, которые могут происходить с людьми в заброшенных городах и поселках.

Ничего стоящего не находилось, сплошь бредовые городские легенды и сообщения об искателях приключений, которые сами себе организовывали проблемы, шарахаясь по разрушенным домам и старым подвалам.

В итоге мама проснулась и велела убрать телефон: поздно уже, весь день мобильник из рук не выпускаете, не хватало еще и по ночам в экран пялиться.

Катя послушалась, мама была права, уже почти час ночи. Ее и саму тошнило от прочитанного в Сети, но полезла она искать там сведения, скажем так, не от хорошей жизни.

То, что девочка испытывала после возвращения из поселка В-26, можно было обозначить как «кто-то на меня смотрит». Так Катя называла это ощущение. Постоянно хотелось оглянуться, посмотреть, что у нее за спиной. Но в то же время страшно увидеть, встретиться взглядом с…

С кем? Катя понятия не имела, но знала, что чувства ее не обманывают.

Надо бы поделиться с Ромой, но она боялась, что брат не захочет говорить с нею на эту тему: договорились же не вспоминать про поход. Маме тоже не скажешь, тогда ведь пришлось бы выложить все от и до. И, строго говоря, ничего определенного, кроме ощущений, не было. До сегодняшнего утра.

Мама поднялась рано, по будильнику, ушла собираться на работу. Катя повернулась на другой бок, собираясь поспать еще пару часиков, но бросила взгляд в окно. Хотела зевнуть, но так и застыла с открытым ртом.

Существо стояло за окном, приблизившись к стеклу, и обшаривало взглядом комнату. Лицо было похоже на человеческое: и глаза имелись, и щеки, и рот, и нос, однако жуткая образина напоминала человека лишь отдаленно. Землистая кожа, рот полумесяцем, нос свиным пятаком, глаза с вертикальными зрачками хищника…

Заметив, что Катя на него смотрит, чудовище раздвинуло мокрые толстые губы в подобии улыбки. Показались частокол острых зубов и серый язык. Длинный и широкий, он высовывался все сильнее, затем лизнул стекло.

Катя уткнулась в подушку, стараясь заглушить вопль. Так и лежала, пока задыхаться не начала. А когда подняла голову, то увидела, что возле окна никого нет.

«Почудилось спросонок?»

Надежда растаяла, стоило Кате приглядеться к окошку. В том месте, где стекла коснулся язык чудища, блестела жирная коричневатая капля слюны.

Рома набрал малины, спрашивал Катю о чем-то, она машинально отвечала, думая, что ей делать.

Забыть? Забить? Ко врачу пойти?

Брат ушел в сад, Катя осталась одна. Есть не хотелось, и она выбросила недоеденную кашу в мусорное ведро. Показалось, что малина горчит, Катя отодвинула от себя тарелку. Взяла стакан, подошла к холодильнику, достала бутылку молока.

Отвинтила крышку.

«Что это?!»

В нос ударил густой металлический запах.

Мир вокруг опасно накренился, молочная рисовая каша и малина поднялись из желудка обратно к горлу. Из пластиковой бутылки выливалось молоко – но в стакане оказывалась кровь. Самая настоящая кровь!

– Откуда она здесь? – жалобно спросила Катя.

Словно в ответ на ее вопрос алая жижа начала бурлить, как будто закипая. На поверхность всплывали, лопались пузыри, цвет стал меняться. Теперь в стакане была не кровь, а что-то вроде болотной воды – бурая, вонючая, грязная жидкость.

Едва сдерживая тошноту, Катя выплеснула гадкую субстанцию в раковину, швырнула туда же стакан, поспешно включила воду. Хотела выбежать из кухни, но не смогла, так и стояла, смотрела, как текущая из крана вода смывает неизвестно откуда взявшуюся гадость в сливное отверстие. Когда последние капли пропали, Катя не выдержала и заплакала.

Глава вторая

Ян ехал на работу и спрашивал себя, как так вышло, что все пошло кувырком. Мир вывернулся наизнанку, обнажились грубые швы, которыми была сшита реальность.

Нет, на поверхности, как иногда говорят психологи из Интернета, на первом слое все было по-прежнему отлично. У Яна хорошая работа, которая ему нравится, отличная зарплата, ровные, даже дружеские отношения с коллегами. Он любит свою жену, и та отвечает взаимностью, и оба они рады пожить пару месяцев в прекрасном, живописном месте, на берегу озера. Впереди маячит перспектива отпуска, а потом они подумают и о продолжении рода… Полная чаша, короче.

Верно? Верно.

А еще вернее, так было до того момента, как их (хорошо, его, его, дурака!) угораздило собраться на пикник к водопаду, а вместо этого занесло в невероятное место, где с ними случилась такая дичь.

Ян не знал, как себя чувствует Лизавета, замечает ли она нечто необычное: они договорились не касаться этой темы, забыть. Жена была напугана, и Ян не намеревался усугублять ее состояние рассуждениями о том, что произошло в лесном доме.

Но сам Ян был встревожен. Чего уж там, напуган. То был детский страх, нерассуждающий, панический, от него нельзя заслониться логикой, прагматичными объяснениями и спасительным рационализмом взрослого человека, давно переставшего бояться темных углов и буки под кроватью.

Все началось в ночь с воскресенья на понедельник. Ян с женой вернулись, натолкнувшись возле дома на бабу Лену, хозяйку, которая стояла у забора. У нее был отдельный вход, обычно пересекались они редко. Баба Лена пришла откуда-то, на сгибе локтя болталась матерчатая сумка. Из магазина, наверное, вернулась.

Вид у нее был озабоченный и вместе с тем растерянный. Сдачу ей, что ли, неправильно дали, и вот она стоит, пытается сосчитать в уме, подумалось Яну. Старуха поглядела на постояльцев слегка ошалевшим взглядом, а когда они вылезли из машины и пошли к воротам, очнувшись, спросила:

– Вы где это были?

Прозвучало грубовато.

– Здравствуйте, баб Лена, – улыбнулась Лизавета. – На водопад с ночевкой ездили.

– Понравилось? – старуха пришла в себя, смягчилась. – Вы меня извините, я тут…

Что она «тут», баба Лена не уточнила, махнула рукой и, не дождавшись ответа, вошла во двор.

Яну с Лизаветой было не до старушечьих причуд. Они тоже отправились домой. Их ждали душ, обед и отдых.

Спать хотелось страшно, Ян еле на ногах стоял. Супруги выпили немного (жена – белого вина, он – коньяку), и потому, проснувшись среди ночи, Ян подумал, что ему из-за выпитого чудится. Выпил пару капель, но все же.

Он лежал на правом боку, с краю разложенного дивана (Лизавета всегда спала у стены). Проснулся и лежал с закрытыми глазами, намереваясь снова заснуть, но понял, что из сна его вырвал звук – и сейчас этот звук повторился.

Ян приоткрыл глаза и увидел, что у противоположной стены, возле шкафа, кто-то стоит. Луна светила ярко, и, хотя окно было зашторено, в комнате было вовсе не темно, наоборот, все хорошо видно. Темная фигура, склонившись над креслом, орудовала руками, что-то искала.

«Лизавета шарит у меня в карманах?!» – не столько разозлился, сколько удивился Ян. Неужели правда, что все женщины одинаковы, при каждом удобном случае…

Додумать он не успел.

Лизавета за его спиной вздохнула во сне и повернулась на другой бок.

Ян почувствовал, как холодеет в желудке. У шкафа не Лизавета. Тогда кто? Баба Лена? Но как она сюда попала, если они запирали дверь на задвижку, снаружи не откроешь? Да и зачем это пожилой женщине?

Значит, вор? А он как пробрался, если окна и дверь закрыты?

Собственно, воришка, конечно, мог забраться, они это умеют. Ян читал, стекла хитрым образом вырезают… Только вот ни на одно мгновение Ян не поверил, что это банальный взломщик.

На ум пришел черный дом среди леса. Крики Лизаветы. Пропавшая свеча, неизвестно кем зажженная в ночи. Никакой логикой это не объяснить, но он был уверен, что ночной визитер связан с их ночевкой в лесу. В комнате даже запахло, как в той старой избе: чем-то сухим, залежалым.

И холодно стало, как там…

Темная фигура разогнулась и крабьей походкой двинулась вдоль стены. Ян видел крупное неуклюжее тело и чересчур маленькую для широченных плеч голову – в существе было что-то обезьянье.

Яну захотелось спрятаться под одеяло, чтобы ночной гость его не заметил. В этот момент стало темно: луна зашла за тучу.

Хрр-хрр-хрр.

Поскребывание раздалось с той стороны, где стояло существо, и Ян внутренне подобрался, уже почти не сомневаясь, что оно сейчас набросится на них, приготовился защищать мирно спавшую Лизавету.

А потом луна вновь выплыла из-за туч, стало светлее, и Ян увидел, что никого, кроме них с женой, в комнате нет. Взял с тумбочки телефон, включил фонарик, посветил во все углы. Никого.

«Куда оно делось? Не в шкаф же залезло!»

Но проверить следовало, и Ян, стыдясь немного, встал с кровати и подошел к шкафу, скрипнул дверцей. Как и следовало ожидать, никого там не было. Белье да одежда.

– Ты чего там шарахаешься? – сонно спросила Лизавета.

– В туалет ходил, – соврал Ян, – спи.

Он лег, и жена обняла его, прижалась теплым боком.

– Напугал меня. Сон дурной приснился, как будто у шкафа чучело стоит.

– Чучело? – с трудом выговорил Ян.

– Угу. Голова маленькая, сам огромный. Я проснулась, тебя увидела… – Жена не стала продолжать. – Ладно, давай спать, а то сон разгуляем.

Она заснула, а Ян долго не мог успокоиться. Ей приснилось то же самое, что привиделось ему? Одинаковый сон, который снится людям… Такое бывает? Да нет же, он не спал!

Так ни до чего и не додумавшись, Ян тоже забылся сном, а проснулся по звонку будильника, совершенно разбитый, с головной болью. Лизавету ни о чем не спросил, хотел выкинуть все из головы. Возможно, у него получилось бы, но новый день принес новые странности.

Глупость, но во время обеда он никак не мог вычерпать кашу с мясом. У них были организованы обеды, и на этот раз предлагалась гречка с подливой. В тарелке у Яна была такая же порция, как у всех. И ел он, как все, и наелся, но еда не заканчивалась. Он запускал ложку в тарелку, зачерпывал, отправлял в рот, а количество каши было прежним.

Ян хотел перестать есть, но вместо этого, точно некая сила толкала его под локоть, наворачивал ложку за ложкой, гадая, когда кончится каша. Переполненный желудок ныл, в голове стоял гул, ложка стучала по тарелке…

– Слушай, что это у тебя там? – Голос Семенова вырвал Яна из подобия транса. – В тарелке!

Ян присмотрелся, только сейчас по-настоящему разглядев, что перед ним, и увидел, что по гречке ползают синие мясные мухи. Потыкал в них ложкой, но они не улетали.

«А если я съел одну? Или даже несколько?»

Ян еле успел выскочить из-за стола и отбежать подальше. Его вывернуло.

– Перегрелся, наверное, жара-то стоит вон какая! – участливо сказал Семенов. Остальные смотрели сочувственно и слегка настороженно. Может, заметили, как Ян наворачивал гречку, будто дорвавшийся до еды голодающий.

Аппетит отбило, даже ужин, приготовленный Лизаветой, Ян не мог заставить себя доесть. Жена, впрочем, не настаивала, была пасмурная, задумчивая. Промолчав весь вечер, они легли спать, и Ян даже умудрился выспаться, а утром…

Сейчас был вторник, и он ехал на работу, думая о том, что вероятнее: эта жесть творится с ним или же с окружающим миром?

Ян вышел из дому, подошел к машине, забрался в салон и хотел захлопнуть дверцу, как увидел кошку. Она вылезла из-за куста смородины и направилась в сторону скамейки, которую, как поведала баба Лена, когда они с Лизаветой приехали в Липницу, смастерил ее покойный муж. Ян видел фотографию этого человека: у него были кустистые брежневские брови и сверкающая лысина.

Кошка и кошка, подумалось в первый миг, обычная, полосатая. Таких котовладельцы «шпротами» называют. Только уже в следующую минуту Ян понял: ничего в ней нет обычного!

У кошки не было верхней половины головы, ушей, глаз, а плоский нос торчал наподобие утиного клюва. Вместо кошачьих лап были кожистые, когтистые лапы ящерицы.

С перепугу Ян захлопнул дверцу: вдруг отвратительное создание запрыгнет внутрь! Посидел, отдышался. Ведь он мог разглядеть что-то неправильно, так? Тень неудачно упала или иная причина, а он накрутил себя.

Нервы пора лечить.

Поглядев на часы, Ян понял, что опаздывает. Завел двигатель, машина тронулась с места. Проезжая мимо дома, Ян поглядел на ту скамейку, в сторону которой направилась полукошка-полурептилия.

Вот и она, серая, полосатая: свернулась клубком, не разглядишь, нормальная все-таки кошка или нет. Но человека, который сидел на лавочке подле нее, Ян рассмотрел.

Это был мужчина – худой, даже тощий, сидящий в напряженной позе, сложив руки на коленях, будто собираясь фотографироваться. На нем был черный старомодный костюм, кисти рук были длинными и бледными. Брови казались особенно густыми по сравнению с лысым черепом.

Человек посмотрел на Яна и, заметив его потрясенный взгляд, раздвинул тонкие губы в широкой, открывающей коренные зубы улыбке.

Ян ударил по газам, проехал мимо, чтобы не видеть жуткого скалящегося лица.

«Мертвец и монструозная кошка? Что за сюр?»

Когда Ян посмотрел в зеркало заднего вида, скамья была пуста. Ни лысого мужчины («Покойного мужа бабы Лены!»), ни мехового уродца.

«А ты уверен, что они вообще когда-то были»?

Мир сдвинулся с привычного места.

Вселенная стала жить по иным законам. Земля сошла с орбиты.

«Или я схожу с ума?»

Когда Ян подъезжал к стройке, позвонила Лизавета. Голос был непривычно робкий.

– Уже проснулась? – бодро спросил Ян. Когда он уезжал, она еще спала.

– Я… да, – ответила Лизавета. – А ты что, еще не уехал?

– Уже на работу приехать успел, – удивился Ян.

Лизавета издала звук, похожий на сдавленное хрюканье.

– Ты чего? С тобой все в порядке?

Она откашлялась.

– Все хорошо. Спросонья померещилось. Я услышала, что в окошко стучат, проснулась от этого стука. Думала, соседи или баба Лена. Смотрю, а там ты. Прямо на меня глядишь и улыбаешься во весь рот, по стеклу пальцами водишь. А потом резко отпрянул от окна и ушел. Только странно, я шагов не слышала. И одет ты был в костюм, я еще подумала… – Она запнулась. – Неважно. Вздор это все. Просто не проснулась тогда, наверное.

– Наверное, – скрипучим голосом подтвердил Ян.

Нет, все-таки что-то с миром, мелькнуло в голове, по двое с ума не сходят.

Глава третья

Лизавета сказала Яну, что ей пригрезилось со сна, но то была ложь.

В действительности она вовсе не спала. Проснулась, но не встала еще с кровати, взяла телефон, лежала и листала сообщения и новости в соцсетях – для многих именно так начинается день. Этим же и заканчивается, таковы общепринятые ритуалы и правила современной жизни.

Лежала она на спине, окно находилось сбоку, и в какую-то секунду Лизавета заметила: что-то перекрыло поток солнечного света, льющийся в комнату. Кто-то встал перед окном и заслонил собой солнце.

Заглядывать в чужие окна неприлично, но пугаться было, в сущности, нечего. Это могла быть баба Лена, например, а еще – Ян. Лизавета спала и не слышала, уехал ли он, просто предполагала, что да: на их половине дома было тихо, по времени муж должен уже добираться на работу. Однако что-то могло пойти не так, потому он и вернулся. Забыл телефон или документы, например.

Поэтому Лизавета обернулась к окну абсолютно спокойно. Увидела Яна, подумала, что не ошиблась, но только в первый миг так подумала, а после…

Тот, кто стоял и пялился на Лизавету, был похож на мужа. Тот же цвет волос и глаз, те же губы и брови, но на этом сходство заканчивалось. Кожа у явившегося под окно двойника была пористая, как губка, сероватого оттенка, лицо подергивалось от тика. Хуже всего была растянувшая его губы улыбка – широченная, акулья, обнажавшая кривые зубы, острые, как иглы.

Лизавета застыла. Некоторое время она и человек, напяливший личину ее мужа, смотрели друг на друга, потом он поднял руку. А затем просто шагнул назад и пропал из виду. Как Лизавета и сказала Яну, она не слышала шагов, незнакомец просто растаял в воздухе, провалился сквозь землю. Когда она рискнула встать и посмотреть, то не увидела никого.

Произошедшее было дико и необъяснимо, но Лизавета попыталась подобрать подходящее объяснение. Это все же мог быть Ян, просто она не рассмотрела его, свет мог не так упасть или иной оптический эффект приключился.

Однако звонок мужу обрушил выстроенную Лизаветой шаткую конструкцию, вдребезги разбил ее. И она, сидя среди осколков, вынуждена была признать тот факт, что после их похода в лес что-то изменилось.

Стало происходить… всякое.

Лизавета заметила это и раньше, до сегодняшнего утра, но не придавала значения. Старалась игнорировать. Меньше знаешь – крепче спишь. В точности так люди закрывают глаза на явные признаки того, что им изменяют и врут; именно по этой причине многие до последнего не обращаются к врачам, дабы те не обнаружили болезнь, с которой придется потом бороться. Парадоксально, но факт. Часто проще жить в неведении, чем найти в себе силы принять горькую, тяжелую правду.

Отворачиваться Лизавете было поначалу не очень сложно, поскольку дело касалось сновидений, а сны – материя загадочная, эфемерная, малопонятная.

Две ночи подряд после возвращения Лизавету мучили кошмары. Прежде такого не было никогда, ни разу в жизни. Она не видела снов, а если видела, то не запоминала, не пыталась толковать, не верила, что они могут пророчить, предвещать события. Проснуться в холодном поту, с колотящимся сердцем, как это любят описывать в романах, – нет, такого с Лизаветой не случалось.

Тем необычнее было то, что стало происходить. Ее сны населяли темные силуэты, безымянные чудища, уродливые существа. Они преследовали Лизавету, подступая к ней, хохотали, разевая зубастые пасти, выползали из углов, проступали сквозь стены.

Она не рассказывала об этом мужу, который, кстати, был в эти дни более замкнут, молчалив, чем обычно, да и о чем рассказывать? Лизавета приписывала сновидения стрессу от ночевки в лесу и всего, что они пережили в минувшие выходные, о чем лучше не вспоминать. Решила купить в аптеке пустырник или валериану, попить на ночь.

Однако после утреннего эпизода поняла, что травяными сборами не отделаешься. Надо искать объяснение, надо противостоять…

Чему?

Лизавета оделась, прибрала комнату, позавтракала. После второй чашки кофе стало полегче. Рациональное объяснение есть всегда, но порой оно не сразу находится. Не нужно впадать в истерическое состояние, все прояснится.

Около десяти часов позвонила мужу, они поговорили уже спокойно.

– Все хорошо? – спросил Ян, и Лизавета вполне искренне сказала да.

Обычно она не обедала, если Яна не было дома, только перекусывала, а вечером они вместе ужинали. Лизавета отлично готовила и любила этот процесс, ей нравилось возиться на кухне. Обычно она приступала к готовке часов в пять, чтобы все успеть и подать на стол горячее, а время до этого решила сегодня провести на озере. Поваляться на траве, поплавать. Можно почитать, а лучше порисовать эскизы для будущих моделей – Лизавета обожала этим заниматься. Конечно, ближе к полудню самое вредное солнце, но молодая женщина нашла местечко под ивами, где в любую жару прохладно.

Народу на берегу было мало. Кому загорать и купаться? Взрослые на работе, а детей и подростков в Липнице кот наплакал. Пару раз Лизавета видела мальчика и девочку, ей лет четырнадцать, он чуть старше. Похоже, брат и сестра – между ними было внешнее сходство. Сразу и не скажешь, чем именно похожи, но яснее ясного, что родственники.

Сегодня ребята не пришли, но в воде резвились четверо детишек, за которыми наблюдали две женщины. Чуть дальше сидел на бережке старичок в панаме, а у кромки воды отдыхали мама с малышом: она не расставалась с телефоном, ребенок возился с игрушками.

Лизавета расстелила покрывало рядом с облюбованными ею ивами, но еще не под ними, туда она решила перебраться в самую жару, устроилась со всеми удобствами. Сходила искупаться, но вода была прохладная, несмотря на жару, и она замерзла. Вернулась на берег, с облегчением растянулась на покрывале, прикрыла глаза, чувствуя, как припекает солнышко.

С противоположного берега доносились звуки стройки – машины, голоса, визг пил. Лизавете нравилось думать, что Ян рядом, поблизости, хотя их разделяло озеро. Ее разморило, и она задремала, а потом почувствовала, что спину припекает довольно чувствительно.

«Как бы не обгореть!»

Встала, перестелила покрывало под ивы. Спать больше не хотелось, и Лизавета решила порисовать. Достала карандаши, альбом с эскизами (никому его не показывала, даже Яну), улеглась на живот. Она не замахивалась на то, чтобы создать собственную коллекцию, просто надеялась, что сможет предлагать своим клиенткам интересные оригинальные модели, которые будут высвечивать достоинства и прятать недостатки фигуры.

Рисование всегда увлекало Лизавету, позволяло отрешиться от проблем, успокоиться. Так других успокаивает, например, вязание. Она погрузилась в процесс, перестав замечать происходящее вокруг (собственно, замечать было и нечего, ничего не происходило, обычный ленивый летний день).

Лизавета заметила незнакомку, когда, задумавшись, подняла взгляд от рисунка и поглядела в сторону озера. Женщина в светлой одежде шла вдоль воды. Кажется, она заметила, что Лизавета на нее посмотрела, и усмехнулась. Шла медленно, спотыкающейся, шаткой походкой, но при этом двигаясь целеустремленно и…

«Неостановимо, – промелькнуло в голове, – потому что если она узнала тебя, отметила, то больше уже никогда не остановится».

Кровь бросилась в лицо, в голове словно граната взорвалась: глазам стало горячо, все внутри задрожало.

«Полудница. Она пришла за мной», – подумала Лизавета, не в силах пошевелиться от ужаса, который просочился в каждую клетку, в мельчайшие капилляры.

Сколько лет она запрещала себе вспоминать, задумываться, размышлять о том, что случилось тем летом. «Мой личный ужас», – так называла Полудницу, не давая себе даже имени ее произнести.

Бабушка ведь сказала: «Если не именовать, то и не призовешь».

И Лизавета следовала этому совету. А теперь барьеры рухнули.

Прошлое подошло близко-близко, дохнуло смрадом смерти.

… Да, кошмарные сны Лизавете не снились. И темноты она не боялась, как другие дети. После того случая знала, что ужас (по крайней мере, «ее личный ужас») прячется не в темной спальне, не во мраке одежного шкафа, не под кроватью. Он навещает в полдень. Является под ярким солнцем.

Это случилось, когда Лизавете было девять. Летом ее, как обычно, отправили к бабушке в деревню. Уже на следующий год она туда не вернется – некуда будет. Бабушка умрет за три недели до Нового года, унеся с собой в могилу Лизаветину тайну. Больше никому (даже маме, даже Яну) про случившееся Лизавета не рассказывала, боялась, что ее поднимут на смех.

Было жарко. Жара тем летом стояла невероятная: раскаленное зноем небо дышало огнем, как Змей Горыныч, земля плавилась, как масло на сковородке, листва пересыхала, желтела. Люди пряталась от зноя по домам, с одиннадцати до пяти-шести вечера носу на улицу не высовывали.

Но дети, конечно, все равно гуляли, играли в тенечке, ходили на речку, купались в теплой зеленоватой воде. У Лизаветы была лучшая подруга Тинка. На самом деле ее звали Кристиной, но так повелось – Тинка да Тинка. Дружили они только летом, Тинка тоже приезжала к бабушке с дедом, только не из Быстрорецка, как Лизавета, а из Омска. Или Томска, Лизавета вечно путала.

– Давай за черникой сходим, – предложила Тинка. – Маленький лесок перейдем, луг. Говорят, ее в Большом лесу полным-полно.

Маленький лесок был прямо возле деревни. Там ни грибов, ни ягод, все истоптано. А в Большой лес детям одним ходить не разрешалось, можно легко заблудиться. И откуда в такую сушь черника?

Но возражать Лизавета не стала. Тинка была старше на полгода, вдобавок заводила, бойкая и шустрая. Лизавета хотела быть похожей на подругу.

До Большого леса девочки так и не добрались. Миновали Маленький лесок, дошли до луга. Трава была густая, выше пояса.

– Тропинки нет? – спросила Лизавета. Ей не хотелось лезть в травяное море.

– Заросла, наверное, – беспечно ответила Тинка и решительно углубилась в заросли. Лизавете ничего не оставалось, как последовать за подругой, иначе та стала бы считать ее трусихой.

Черноволосая макушка, раскачивающийся маятником хвост, малинового цвета бархатная резинка, бордовый сарафан… Глядя, как шуршащая трава поглощает Тинку, Лизавета не знала, что видит подругу в последний раз.

Трава пела под солнцем, гнулась на ветру.

– Тинка! – позвала Лизавета, потеряв подругу из виду, но та не отозвалась.

Девочка принялась озираться по сторонам, но Тинки нигде не было. Только трава кругом, а далеко-далеко, гораздо дальше, чем виделось прежде, синел на горизонте Большой лес.

«Мне туда ни за что не добраться, – чуть не плача, подумала Лизавета. – Надо вернуться».

Но и Маленького лесочка, откуда они вышли, тоже не было видно. Как же Лизавета умудрилась забраться так далеко? Или границы луга по какой-то причине расширились, отодвинулись, а сам он сделался огромным?

Солнце пекло нещадно. Лизавета взмокла, пытаясь отыскать Тинку, кружа по лугу, как кошка за своим хвостом. Но подруги не было видно, на зов она не откликалась.

Хотелось пить, горло было сухое, как наждачная бумага, которую Лизавета видела на верстаке у Тинкиного деда. В шорохе травы слышалось: «Не выберешшшшшься! Тут останешшшшшься».

А потом все кругом разом стихло. Птицы умолкли, ветер сгинул, трава перестала нашептывать. Мир замер в ожидании. Небо казалось плоским, как блин, а вернее, как пресс, который придавливал Лизавету к земле. Льющийся сверху поток расплавленного золота, раскаленный воздух и сам дневной свет тоже были обжигающе-тяжелыми – Лизавета чувствовала, как все это, только что не имевшее никого веса, стало давить на плечи и голову.

Тишина и тяжесть. Безжалостное солнце, которое ненавидит Землю, стараясь выжечь. Все живое вымерло, осталась лишь одна маленькая испуганная девочка. Ужасный момент длился и длился, стало казаться, что несколько часов прошло. Или что ход времени остановился.

Лизавета хотела закричать, но не сумела. И бежать тоже больше не могла, откуда-то знала: сделаешь хоть шаг – призовешь нечто. Тогда не Лизавета будет искать Тинку, а саму Лизавету станут догонять.

«Кто за мной погонится? Кто здесь есть, кроме меня?»

Не успела подумать, как увидела ее. Ту, кого бабушка позже назвала Полудницей. Жуткое создание. Обитающее на свету порождение мрака.

Перед девочкой была женщина огромного роста, метра три или даже четыре. На ней было белое рваное платье – ветхое, сгнившее. Сквозь него просвечивало ссохшееся, как у мумии, тело. Длинные седые волосы развевались на ветру, на голове был венец из луговых цветов, а в руке – серп, с которого капало красное.

«Кровь», – подумала Лизавета, и ее затошнило.

Девочка не могла сказать, видит ли ее то существо, потому что вместо нормальной головы у него был череп, а вместо глаз – пустые глазницы. Зато изо рта высовывался непомерно длинный змееобразный язык.

Время от времени Полудница делала взмах рукой, серп срезал траву, а Лизавета думала, что точно так, одним движением она может снести человеку голову.

«Человеку? Какому еще человеку? Мне!»

Мысль вернула окаменевшей от ужаса Лизавете способность двигаться.

Она развернулась и бросилась прочь, неважно куда, лишь бы подальше от расхаживающего по лугу существа. Трава хватала ее за ноги, не давая идти, не пуская с луга, ветер свистел, солнце проливало огненные лучи.

Лизавета бежала, боясь оглянуться: Тинка («Где же она сейчас, бедная Тинка?») говорила, если убегаешь от чего-то жуткого, оборачиваться нельзя. Поглядишь через плечо, а потом снова повернешь голову – и преследователь окажется прямо перед тобой!

Но свистящий звук раздавался все ближе – наверное, серп визжал, касаясь травы! – и Лизавета не выдержала, глянула назад. Полудница была близко. Увидев в нескольких метрах сгнившее тело в лохмотьях, когтистые пальцы, ухмыляющееся лицо, Лизавета заверещала. Сбилась с ритма, оступилась, лодыжки вмиг оказались спутаны травой, и девочка полетела на землю.

Так ее и нашли ближе к вечеру. Бабушка Лизаветы и родные Тинки подняли всю деревню, на поиски девочек вышли стар и мал.

Лизавета пришла в себя и, обнаружив, что лежит дома, в кровати, заплакала от облегчения.

– Тише, тише, – проговорила сидящая подле нее бабушка. – Горе ты мое. Куда ж понесло-то вас, дурех?

Впервые Лизавета увидела, что бабушка плачет.

– А Тинка? Где Тинка? – вскинулась девочка.

Бабушка, поглядев на внучку, не стала произносить фальшивых, уклончивых фраз вроде: «Потом поговорим! Лежи пока, отдыхай». Правду сказала, ничего не приукрасила:

– Нету больше Тиночки нашей. Ногу, видать, подвернула, когда бежала. Упала, бедная. Камень там был, в траве и не приметишь. Она об него-то головой и…

– Нет! – выкрикнула Лизавета, и бабушка сперва подумала, что девочка отрицает смерть подруги, не желая в нее верить.

Но Лизавета имела в виду другое.

– Тинка не упала! Это все она! Та страшная тетя! Она убила Тинку!

Глава четвертая

Бабушка перекрестилась и внимательно посмотрела на внучку.

– Вы что же, выходит, видели ее?

– Кого? Кто это, бабуль? Ты знаешь?

Лизавета неоднократно думала потом, что, если бы она рассказала об увиденном на лугу маме, та была бы убеждена, что подобные видения – последствие солнечного удара. Полудница всего лишь почудилось девочке из-за жары, усталости, страха.

Мама была бы убеждена сама – и убедила бы в этом Лизавету.

И, возможно, так было бы лучше. Потому что Лизавета пообижалась бы некоторое время, что мама ей не верит, а потом зажила себе спокойно, точно зная, что не бывает на свете ни чудовищ, ни демонов, ни потустороннего зла.

Но вышло иначе. На месте мамы оказалась бабушка, которая не только поверила, но и подкрепила ее слова, и Лизавета навсегда осталась в уверенности, что привычный мир хрупок, существует другая, оборотная его сторона, откуда в любой момент что-то (кто-то) может сюда нагрянуть.

– Знаю, как не знать, – ответила бабушка, – но сперва ты расскажи.

– Мы с Тинкой потерялись, – сказала Лизавета. – Она зашла в траву, я шла следом, а потом перестала ее видеть…

Дальше девочка поведала о том, как блуждала в высокой траве, как Большой лес и Маленький лесок удалялись от нее все дальше, скрывались, прятались и убегали, словно были живыми; как она звала и высматривала подругу, но вместо нее явилось это чудовище. Рассказала и о том, каким немым стал мир перед появлением демоницы, какая тяжесть навалилась, как страшно было пошевелиться: стоишь, смотришь в равнодушное, жестокое небо и ждешь, пока нечто смертоносное тебя настигнет.

Бабушка слушала, не перебивая, а потом ответила:

– Это она, Полудница. – Так Лизавета узнала имя своего страха. – Тебе повезло, что ты на земле лежала, когда она приблизилась, перестала кричать, не отбивалась, – шум злит полуденного демона. Тинка-то шебутная, вот и… – Бабушка горестно вздохнула. – А я, дура старая, забыла, что мне мать с бабкой говорили, чему учили. Стала считать, это выдумки, сказки. Так легче думать. И жить легче. А в былые времена люди от правды не прятались, знали, как мир устроен, и жили по его законам, не нарушали. Например, знали, что не только полночь – особое время, но и полдень. Сейчас ведь думают, что нечисть разная по ночам шалит, а днем нет ее, бояться нечего, все кругом видать, солнышко светит. Да только бес полуденный опасен, как и полуночный! Полдень – жуткий час. Моя бабушка говорила, как полдень настанет, двенадцать часов стукнет, так идет по всем дорогам, по деревням Полудница. Кого серпом своим коснется, тот замертво упадет или ума лишится. Раньше народ в полдень не выходил в дорогу, в поле не трудился, из дому в эти часы люди не выходили, закрывали окна и двери. Считалось, что Полудница и в дом может пробраться, что особенно она детей любит. Может украсть, а может и погубить. Вот как Тинку.

Проходили годы. Подернулась дымкой прожитых лет, ушла в прошлое смерть несчастной Тинки. Бабушка давно умерла, ее лицо и голос стали забываться, но Полудница не выходила у Лизаветы из головы.

Как-то она услышала или прочла, что полдень, когда солнце стоит прямо над головой, – это время торжества света, потому что все предметы в этот момент перестают отбрасывать тени. Но Лизавета знала: в действительности тени никуда не исчезают, не пропадают, они все равно есть, просто их не видать. Невидимые, неразличимые, они подбираются к тебе, подползают – и внезапно вырастают, заслонив собой свет. Как Полудница, которая тогда, на лугу, добралась до Тинки.

Выйдя из переходного возраста, повзрослев, Лизавета запретила себе думать об этом, вспоминать тот летний день и встречу с демоницей. Не убеждала себя, что ей померещилось (знала, что это бесполезно), просто гнала от себя воспоминания. Не думала, не размышляла на эту тему. Постепенно Полудница переместилась на окраину сознания, туда, куда уходят детские страхи, когда мы вырастаем.

Но теперь, в ту минуту, когда Лизавета сидела на пляже, рядом были люди, а на противоположном берегу озера строился современный поселок, Полудница догнала ее.

Она была не такого колоссально высокого роста, как на лугу. Возможно, дело просто в том, что тогда Лизавета была ребенком, восприятие другое. В остальном Полудница была все та же: длинные костистые руки, одна из которых сжимала серп; череп, увенчанный венцом полевых цветов, длинный язык меж оскаленных зубов, полуистлевшие грязно-белые тряпки, сквозь которые виднелось иссохшее, мертвое тело.

Лизавета не могла двинуться с места, придавленная к земле тяжелым небом, как и много лет назад. Потоки света, проливающиеся дождем, мешали дышать, жар исходил отовсюду, и ей казалось, что легкие плавятся, волосы выгорают, кожа сморщивается, чтобы стать такой же, как у кошмарной твари, что шла по берегу.

Мир казался искаженным, чужим, звуки – плеск воды, смех, разговоры, ветер, перебирающий листья, словно струны, рев строительной техники на другом берегу – стихли, пропали. Не было больше времени, и люди повисли в бесконечной пустоте, запутались и застыли, как мухи в янтаре.

Полудница шла, тяжело загребая ногами, будто идти ей было трудно, и Лизавета ждала ее приближения с отчаянием обреченного: лежала, не могла встать, чтобы убежать; не могла крикнуть, чтобы предупредить других.

А другие… Странно, но никто не видел демоницу. Не оборачивались, не вопили от ужаса, не выпучивали глаза, не пытались убежать. Возможно, они не могли пошевелиться, как сама Лизавета?

Нет, не похоже. Причина в другом.

«Только я вижу ее. Потому что однажды мы встретились, и она меня не забыла», – немного отстраненно подумала Лизавета.

Дальше произошло странное.

Лизавета приготовилась к тому, что Полудница подойдет к ней, однако та повернула голову вправо и поглядела на резвящегося в воде кудрявого малыша. Его мать разморило на солнышке, и теперь она лежала на спине, прикрыв лицо полотенцем, выпустив-таки из загорелых рук телефон.

Демоница развернулась всем корпусом и зашаркала к ним.

Лизавета почувствовала, что снова может двигаться. То ли Полудница больше не смотрела на нее, то ли еще что случилось, но стало легче дышать, окружающий мир сделался привычным, полным воздуха, звуков, красок.

«Полдень миновал, тени появились, время опять ведет отсчет», – пришло Лизавете в голову, а следом пришла мысль, что и Полуднице стоило бы убраться туда, откуда она явилась.

Только у той были другие планы.

Она подобралась к безмятежно играющему в воде ребенку. Его мать по-прежнему дремала. Старичок неподалеку от них поправил панаму, встал с раскладного стульчика, на котором сидел, сложил его и пошел прочь, не замечая жуткой твари у воды.

Компания детей и женщин была чуть дальше, они тоже не обращали внимания на Полудницу. Никто не видел, как та занесла руку над головой мальчика. Серп сверкнул на солнце смертоносной улыбкой.

– Нет! – завопила Лизавета. – Отойди от него!

Уходящий с берега старичок обернулся, осуждающе поглядел на нее и побрел дальше. Молодая мамаша не шелохнулась. Дети и их сопровождающие то ли не услышали, то ли не поняли.

Счет шел на секунды. Только теперь время, которое еще недавно еле двигалось, полетело вскачь. На глазах у Лизаветы серп опускался на макушку ребенка, касался пушистых волос…

«Она снесет ему голову!»

Но произошло другое. Малыш повалился на бок, забарахтался и ушел под воду, стал тонуть. Он сидел возле берега, тут было мелко: если бы ребенок встал, уровень воды, вероятно, дошел бы ему до колен. Но мальчик упал и не мог встать, и озерная гладь, плотная, словно зеркальная, смыкалась над ним.

Малыш не кричал, не звал, не плакал. Лизавета читала, что именно так люди и тонут. Только в кино утопающие активно призывают на помощь, в жизни же чаще всего они настолько растеряны, дезориентированы, что сил им хватает только на то, чтобы пытаться сопротивляться силе воды.

«Утонет. Он сейчас утонет».

Кричать бесполезно: все словно оглохли. Никто не видит, что демон-убийца стоит и смотрит, как умирает его жертва. Только Лизавета может помочь… Но как же страшна, как невыносима мысль подойти к воде!

«Шевелись же! Не стой столбом!»

Преодолев страх, Лизавета ринулась к озеру. Наступила на карандаш, который сломался с треском, извернулся змеей и ужалил острым краем ее босую пятку. Лизавета ойкнула, но не остановилась. Она бежала к тонущему ребенку, оттолкнув старика, который встретился ей на пути.

– Девушка! Вы что? Совсем с ума посходили!

Лизавета не услышала. Она была в двух шагах от воды.

– У тебя сын тонет!

«Корова тупая!»

Она еле удержалась, чтобы не пнуть нерадивую мамашу.

Та сбросила с лица полотенце, села, бестолково озираясь по сторонам.

– Стасик! – мяукнула она, увидев, что сына нет на бережке.

Лизавета остановилась у кромки воды. Она видела силуэт ребенка, и ей показалось, что там гораздо глубже… Нет, не так – там было невероятно глубоко! Будто Марианская впадина раскрыла пасть в Белом озере, и в эту пропасть, широко раскинув руки, больше не сопротивляясь, медленно опускался трехлетний мальчик. В его плавном полете была завораживающая грация, и Лизавета, стоя на краю бездны, смотрела на фигурку ребенка, которую поглощала жадная тьма.

«Полудница!» – вспомнила Лизавета, краем глаза замечая силуэт демоницы, но не глядя в ту сторону. Не стоит встречаться с темной сущностью взглядом.

На Лизавету пахнуло холодом, раздалось тихое шипение. В нос полез запах – пыльный, кислый, вонь слежавшихся старых тряпок и грязного белья. Лизавета подумала, что вдыхала его совсем недавно, но не могла вспомнить, где именно так пахло.

«Отвали, дрянь!»

Лизавета резко нагнулась и успела ухватить ребенка за руку. Потянула на себя. Он был тяжелый, никак не поддавался. Тонкая ручонка грозила выскользнуть из захвата, вдобавок Лизавете показалось, что нечто снизу тащит ребенка на дно.

– Отпусти, гадина! – закричала Лизавета, обращаясь невесть к кому. – Давай же! – А это уже ребенку.

Плечо ныло, мышцы дрожали, но она не отпускала, продолжая тянуть. Мамаша на берегу верещала, но не спешила помочь.

«Сейчас отпущу! Господи, не удержу!»

Лизавета, собрав все силы, рванула мальчика на себя. И на этот раз все получилось. Он вылетел из воды, словно кто-то выбросил его на поверхность, обдав Лизавету фонтаном брызг. Она схватила мальчика – он был холодный, скользкий, как лягушонок, – и потащила прочь от воды.

Сделала пару шагов, не удержалась, плюхнулась со своей ношей на землю. Лизавета не замечала, что плачет, только лихорадочно прижимала к себе спасенного ребенка, боясь выпустить из рук.

Полудница сгинула – как и не было ее. И никакой впадины, аномальной глубины, провала в ад. Тихий бережок, теплая зеленоватая озерная водичка, в которой едва не утонул маленький мальчик.

– Спасла!

– Скорую надо! Дышит или нет?

– А мать-то и не видела ничего!

– Слава богу! Надо же!

Только что никого не было – и вот уж целая толпа. Колышется, ахает, гомонит на разные голоса. Подбежавшая мамаша кричала, рыдала, звала своего Стасика, пыталась вырвать сына из кольца Лизаветиных рук.

Мальчик закашлялся, заерзал.

«Жив. Он жив!»

Тинку Лизавета потеряла.

Но этого мальчика ей удалось спасти от Полудницы.

Глава пятая

На восковые фигуры отправились смотреть в среду.

Рома порадовался, что во вторник, после утреннего морока с ползущей по стенам чернотой они никуда не поехали: тетя Зина позвонила и попросила грядки прополоть, сорняками заросли, морковки и свеклы не видать. Роман не был уверен, что смог бы держать себя в руках и ничем не выдать волнения. Да и сестра была не в духе. Роме даже подумалось, не замечает ли и она неких странностей, но он решил, что вряд ли, иначе сказала бы. Рома успел понять, что Катя – эмоциональная, открытая девочка.

По расписанию автобус отъезжал от остановки в девять тридцать. Брат с сестрой позавтракали и пошлепали пораньше, надеясь не опоздать. Катя сказала, что автобус может прийти за несколько минут до нужного времени, ждать никого не будут.

Роман чувствовал себя хорошо, вот что значит выспаться и не увидеть поутру невесть откуда взявшейся дичи. Катя тоже повеселела.

На остановке стояли две женщины, молодая и постарше. Оживленно, громко разговаривали, и ребята поневоле услышали, что речь идет о вчерашнем происшествии на озере.

Дамочка приезжая, городская, у нее муж на стройке работает, спасла мальчика, который едва не утонул. Странная девица: малыша вытащила – и плакала, плакала, не хотела матери отдавать, а до того, как спасти, очевидцы говорят, кричала, гнала кого-то.

А кого гнать? Никого и не было, мать непутевая да мальчонка.

– В двух шагах от берега был!

– Вот так и тонут. А матери хоть бы хны.

Женщины переключились на мать. Родила в восемнадцать, ума нет, мужа тоже, им бы только про женихов думать и в интернетах торчать, а на дите плевать.

Катя и Роман переглянулись.

– Это ведь та женщина, которая с мужем у бабы Лены живет, – вполголоса сказала Катя. – Мы с тобой еще их машину в лесу видели.

Обоим пришла в голову одна и та же мысль.

«Кричала, гнала кого-то. А кого гнать? Никого и не было», – сказала женщина. А если кто-то был, но никто, кроме городской девушки, его не видел? Роман вспомнил в эту секунду про черные нити, затянувшие потолок, а Катя подумала о молоке, которое превращалось то в кровь, то в болотную жижу. А еще оба вспомнили об увиденном в заброшенном поселке с номером вместо названия.

Оба подумали – и оба промолчали, ни один не произнес вслух.

Подошел автобус, ожидающие забрались в салон. Катя поздоровалась с водителем и женщиной-кондуктором в цветастом сарафане. Они были ей хорошо знакомы: девочка каждый день в школу на этом автобусе ездила.

– Как отдыхается? – спросила кондуктор. – В Константиновку собралась или в Быстрорецк?

Катя ответила.

– Да, приехал балаган. – Она кивнула, серьги в ушах качнулись в такт словам. – А это кто с тобой? Мальчик твой?

– Я ее брат. Двоюродный, – ответил за Катю Рома.

Что за бестактность, подумалось ему, одно слово – деревенщина.

В глазах женщины мелькнуло неподдельное участие.

– Погоди, так ты Зоин сын, что ли? А я ведь с ней в одном классе училась. Хорошая была. Я как узнала, что она померла, прям поверить не могла. Молодая совсем.

Роману было неприятно слышать это. Ему становилось тяжело, когда посторонние люди обсуждали смерть мамы. Топтались грязными ботинками на его горе. Сожалели, губы поджимали. Что они могли знать о маме, о Роме?

Он отвернулся к окну, прикусил губу, чтобы не нахамить кондукторше. Он-то уедет, а Кате тут жить. Сто лет потом будут припоминать, как братец окрысился в ответ на сочувствие. Катя незаметно взяла Рому за руку: дескать, я понимаю.

К счастью, автобус сделал очередную остановку, и женщина устремилась навстречу новым пассажирам.

– Долго ехать? – напряженно спросил Роман.

– Минут двадцать. Ты не сердись на нее. Она хорошая вообще-то. Бывало, бесплатно меня возила.

– Я не сержусь. – Рома помолчал. – Это я маму нашел. Первым. Я из школы пришел. Опоздал, мы к одному парню зашли. Ну и застрял, бывает же, засидишься. Иду домой, думаю, сейчас ругать будет: почему не предупредил, что задерживаешься! Злюсь заранее, что оправдываться придется. Потом только до меня дошло, что она не звонила, не спрашивала, где меня носит. А не звонила потому… – Голос его звякнул, зазвучал тонко, как у маленького.

Катя сжала ладонь брата крепче. Она поняла, что Рома рассказывает об этом в первый раз. И не кому-нибудь, а ей.

– Отрываю дверь – мама навстречу не вышла. Все, думаю, обиделась, сидит у себя, дуется. Перестанет дуться, начнет мораль читать. Разулся, прошел в кухню. А она там. Возле окна.

– Ром…

– Я подбежал, тормошу. В тот момент казалось, сердце лопнет. Иногда думаю, пусть бы и лопнуло! И я… Пришел бы вовремя, успел скорую вызвать, спасти. Мама жива была бы. Телефон под столом валялся. Она, может, хотела позвонить. Кому? Не знаю. Может, и мне. Только я…

– Ромочка, это судьба. Судьба такая, – перебила Катя. – Ничего случайно не бывает, так должно было… Ты ничего не мог изменить! Моя мама так говорит, и это правда! Ты не виноват ни в чем!

Она проговорила это горячо, Рома обернулся к ней, вспомнил, что и у Кати была потеря в жизни, только она отца потеряла.

«Что же мы, как проклятые оба, невезучие?» – подумал он.

Катины глаза были полны слез. И чего его потянуло на откровенность – еще и в автобусе?

– Прости, – пробормотал Рома. – Зря я это.

– Не зря, – затрясла она головой, – не зря! Человеку нельзя такое в себе носить. Оно тебя изнутри отравляет, душит, я знаю!

Катя смотрела с любовью, ее сострадание было искренним и добрым, и Роман в этот момент впервые осознал, что Катя – самый родной человек на свете. Сестра.

– Константиновка! – трубным голосом возвестила кондукторша. – Готовимся на выход!

Катя с Романом встали и пошли к дверям.

– Спасибо тебе, – проговорил Рома, когда они выпрыгнули из автобуса. Тот попылил дальше. – Я рад, что у меня есть сестра. – И, прежде чем Катя успела что-то ответить, резко сменил тему и тон: – Начинаем любоваться местными достопримечательностями. Показывай, где тут у вас музей мадам Тюссо.

Константиновка была серой и неопрятной. Скучное захолустье, даже Липница выглядела оптимистичнее: там хотя бы имелось озеро, было много зелени, домики смотрелись наряднее, а огороды – ухоженнее.

Здесь же было царство унылых двухэтажек и панельных пятиэтажных домов; куда ни глянь, всюду заросшие сорняком жалкие клумбы, покосившиеся столбы, порыжевшие гаражи, мусор на разбитых тротуарах, чахлые деревья, надышавшиеся выхлопных газов. На круглой площади – пересохший фонтан с облезлой русалкой, длинное здание с нахлобученной сверху надписью «Торговый центр», обязательные почта, аптека, заправка, шиномонтаж.

Кате было привычно, она и внимания не обращала, а Рому все угнетало. Ребята прошли дальше, миновали улицу Мира, очутились возле школы.

– Видишь, – Катя указала на выкрашенное бело-зеленой краской здание в три этажа, – поликлиника и больница. Мама там работает.

Передвижной «Парк аттракционов» нашел пристанище на школьном футбольном поле, на вытоптанной кедами и кроссовками жухлой траве. Был он столь же убогий, пыльный, выцветший, как и весь поселок, а потому отлично вписался в окружающий пейзаж, словно всегда здесь и находился. Зловещий, как в романе Стивена Кинга, красноносый клоун лыбился с плаката «Добро пожаловать», отбивая всякое желание подойти.

Впрочем, неизбалованные развлечениями жители Константиновки и окрестных деревень и поселков приходили.

Посетителям предлагалось пострелять в тире и выиграть приз – игрушку или сладость. В центре возвышался огромный розовый медведь с бантом в горошек – главный приз. Он, видимо, переезжал из города в город и повидал на своем долгом веку десятки таких поселков и городишек, отчего выглядел побитым жизнью. На ассиметричной морде застыло выражение обреченности.

Еще была возможность прокатиться на карусели (это для малышей) и на машинках на автодроме, попрыгать на грязном синем батуте, поесть сахарной ваты и попкорна. Катя и Роман прошли мимо, не соблазнившись: их интересовал павильон «Музей восковых фигур».

Катя сунулась было в сумку за кошельком, но Роман ее остановил. Отец присылал ему деньги, а тратить в Липнице было совершенно не на что. Рома протянул купюру женщине, что стояла на входе, и спросил:

– Фредди Меркьюри есть у вас?

– А как же! – обиделась женщина. – Только он Фредди Крюгер. Очень похож, между прочим.

– На кого? – удивился Рома, а Катя прыснула.

– На себя, мальчик! На кого еще?

Она всучила им билеты и велела идти внутрь.

– Два зала, – напутствовала женщина. – В первом – настоящие люди. Ленин, Петр Первый, Сталин, Майкл Джексон, Мэрилин Монро всякие. А во втором – из кинофильмов и мультиков. По кругу пройдете – и на выход. Можно еще фотографии фигур купить. За отдельную плату.

От фотографий ребята отказались.

– Как знаете. Пока нет никого, ходите, смотрите, сколько хотите. Ограничения по времени нет.

Проговорив это, женщина вышла на улицу, оставив брата с сестрой в помещении.

Воздух был спертый, все кругом – нафталиновое, старое, потрепанное. Восковые фигуры – желтолицые, с застывшими стеклянными взорами, обряженные в пестрые тряпки – производили гнетущее впечатление. Выпучивший глаза Петр Первый был похож на маньяка, улыбка Мэрилин Монро напоминала гримасу боли, а поп-икона Майкл Джексон смотрелся ярморочным побирушкой.

Персонажи фильмов выглядели еще хуже. Пожалуй, только Фредди Крюгер был пободрее других, а Шрек с Фионой, Микки Маус, Человек-Паук и Терминатор были сработаны топорно, точно дешевые куклы из магазина китайских товаров.

Катя рассматривала восковых уродцев с любопытством, а Роману было противно и немного неловко глядеть на эти подделки. Он не стал говорить сестре, что несколько лет назад был в одном из филиалов музея мадам Тюссо, в Берлине, и вот то зрелище его впечатлило.

– В туалет хочется, – соврал Роман, – пойду схожу, а ты смотри пока. Я тебя на улице буду ждать.

Катя согласно кивнула, застыв возле рогатой Малефисенты. Ей жалкое сборище кукол тоже не нравились, было стыдно: чего ради она потащила сюда Романа, городского парня, который к тому же многократно бывал за границей? Чем думала его удивить?

Девочка собралась уходить, но, поскольку не любила оставлять дела незавершенными, решила посмотреть последнюю фигуру. Точнее, группу фигур: Белоснежку и семерых гномов.

Сказочная героиня стояла вполоборота к посетителям, прижав руки к груди и умильно глядя на гномов. У «красавицы» было плоское лицо лимонного цвета, черные волосы мазутом стекали по плечам. Умиляться ей было особенно нечему: сгрудившиеся у ее ног существа с придурковатыми выражениями на лицах производили отталкивающее впечатление – злобные бородатые карлики вместо милых гномов.

Приглушенный свет мигнул, но не выключился; одна из ламп так и продолжала мигать, вдобавок загудела монотонно. Звук действовал на нервы, в глазах рябило. Нет, ей определенно пора на воздух, к Роме.

Катя развернулась в сторону выхода из зала, но тут заметила, что в сказочной группе произошли изменения. Белоснежка теперь смотрела не на гномов, а на нее! Смотрела в упор, и Катя, холодея, подумала, что кукла ее видит. В черных глазах плавало лукавое торжество, рот приоткрылся.

«Быть такого не может! Это потому, что свет мигает!»

Девочка попятились и едва не влетела в стоящих позади нее Шрека с Фионой. Они смотрели на Катю, зеленый великан плотоядно усмехался, квадратные зубы торчали из раскрытого рта. Рука Фионы и прежде была вытянута, словно она пыталась схватить посетителя толстыми пальцами?

«Толстыми и… слишком длинными? Сколько у нее фаланг?»

Катя завертелась на месте. Все восковые фигуры, находившиеся в зале, развернулись и глядели на единственную посетительницу. Фредди Крюгер вскинул свои лезвия, Доктор Лектор облизывал губы, даже безобидный Микки Маус выглядел кровожадным.

«Оптическая иллюзия!»

На миг пришла спасительная мысль: фигуры могут двигаться, но это вовсе не страшно, это просто механизмы, Катя видела движущиеся восковые фигуры в Интернете! Смешное объяснение… Откуда такие возможности? Кто снабдит сложной механикой дешевые куклы из провинциального музея?

«Сейчас они сойдут со своих мест».

Катя уловила боковым зрением движение и резко оглянулась. Все фигуры стояли на местах, хищно глядя на девочку, а двигалось что-то в маленькой толпе гномов. Кате показалось, что их стало больше. Так и есть. Бородачей было не семь, а восемь, один из них прятался за спинами товарищей! Заметив, что Катя смотрит на них, высунул голову из-за плеча Умника – гнома в очках.

Лысый череп, крючковатый нос, острые уши – сгорбленное существо с зеленой гниющей кожей уставилось на Катю, и та завопила.

Рома, который только что подошел и стоял возле входа, дожидаясь сестру, немедленно влетел в павильон. Следом – билетерша. Рома подбежал к Кате, отметив про себя, что мигающую лампочку в зале не мешало бы заменить. Еще и темнее стало, ничего не разглядишь.

– Кать, что? – подлетев к девочке, Роман взял ее за руку. Ладонь была ледяная.

– Они… И там… – кое-как проговорила она и ткнула пальцем вправо.

– Чего тут у вас? – пропыхтела билетерша.

Роман не ответил. Он не мог выдавить ни звука, глядя на мерзкого гоблина, что высовывался из-за восковых гномов.

– Все смотрят, – выдавила Катя.

– Лампочка перегорает, бывает, – сказала женщина. – Чего орать-то?

Роман видел, что она смотрит на Белоснежку с ее бородачами и не замечает, что фигур на постаменте стало больше. Вообще ничего странного не замечает, только сердится на посетителей, ворчит себе под нос, что чокнулись совсем с компьютерами своими.

– Пошли отсюда, – сказал Рома.

Не выпуская Катиной руки, он направился к выходу. Брат с сестрой быстро шли мимо восковых фигур, и Рома был согласен с Катей: те смотрели. Головы были повернуты к ним, на лицах – голодное выражение. Мэрилин Монро напоминала злую ведьму. Между лопаток горело от яростных взглядов, а в ушах шелестел шепот. Слов было не разобрать, но Роман и без того знал: им вслед несутся угрозы и злобные обещания.

Оказавшись на улице под горячими солнечными лучами, ребята не остановились. Вышли за пределы парка аттракционов, и только тогда Роман выпустил руку Кати.

– Ты тоже видел. – Это был не вопрос.

– Видел. – Уточнять, что именно, смысла никакого, все очевидно.

Катя прикусила губу.

– А тетка ничего не заметила, так?

– Только мы, – подтвердил брат. – Если честно, я не в первый раз… – Он запнулся на минуту, но понял, что не может не рассказать обо всем.

Катя смотрела на него во все глаза, и в эту секунду Роман сообразил, что и ей тоже есть что ему рассказать. Судя по всему, тайны были у обоих.

Глава шестая

Пока Лизавета пыталась осмыслить, что случилось на берегу Белого озера, а ее муж приходил в себя после встречи с покойником и кошачьим монстром; пока Роман и Катя выкладывали друг другу мучившие их секреты, Борис в тысячный раз задавался вопросом, какого черта его принесло в Липницу.

Ответ был всегда один: все предрешено.

Человек – нелепая и безвольная кукла-перчатка на руке Бога. Или Судьбы. Или Дьявола – кому как удобнее думать. Бывают же такие тряпичные куклы: шевелятся, головой трясут, двигают ручками и тельцем, будто бы даже идут куда-то, только вот беда, делают они это не сами. Внутри торчит рука кукольника, она и управляет всеми движениями. Да и говорит бедный Петрушка не своим голосом, и хохочет, когда надо бы плакать, потому что так за него решили. А как сбросит высшее существо перчатку с руки, так даже и фальшивое, выдуманное существование прекратится.

При мысли о том, что внутри него торчит чья-то лапа, Борис сначала захихикал, как деревенский дурачок, а потом затрясся от рыданий. Он был пьян, пил третьи сутки, но винить и стыдить его было некому. А сам он считал, что иначе того, что творится, ему не пережить. Мать говорила, Бог жалеет пьяниц. На трезвую голову ногу подверни, упадешь и расшибешься насмерть, а если водка в тебе плещется, так с пятого этажа свалишься – и как новенький. Бывали такие случаи.

Из того страшного места Борис выбрался больше недели назад. Пока блуждал в лесу, дожди шли, а теперь лето вернулось, солнышко светит. Раньше, до всего этого, он считал, что страхи-ужасы оживают только в темное время, в плохую погоду, в грозовые ночи, но теперь знал: ерунда это. Бабушкины сказки. Им, чудовищам, все равно, когда являться.

Самой большой загадкой для Бориса было: как же он забыл-то все? Разве такое забудешь?.. А вот поди ж ты.

Помнил бы, нипочем в Липницу не приехал. Как говорится, запер дверь и ключ потерял. Однако в этом случае, если уж продолжать аналогии, ключ он обнаружил в дальнем ящике и, не зная, что именно от отпирает, принялся искать дверь.

Буратино, мальчик с деревянными мозгами.

Борис плеснул себе еще, выпил, крякнул, похрустел огурцом, который достал пальцами из банки. Водка, огурцы, картошка, черный хлеб – этим и питался. Бутылка была последняя, завтра придется за новой идти, сегодня поздно уже. И сил нет. Заснуть бы и спать, спать, а проснувшись, обнаружить, что эта жуть приснилась на пьяную голову. Однако даже в затуманенном алкоголем сознании мысль о том, что случившееся могло быть сном, не приживалось, хоть убей.

Весной, в марте, Борису исполнилось сорок семь лет, и жизнь его была пустой – именно так он подумал, когда сидел за праздничным столом в кафе «Речное». Кроме него за столом этим сидела жена и две семейные пары, которые считались их с Настей друзьями. Они с женой учились вместе в институте, и общие их друзья были бывшими однокурсниками.

Борис ел, пил, слушал дежурные тосты и поздравления и думал, что ему глубоко плевать на присутствующих. Точно так же, как им плевать на него. Улыбки были вымученными, шутки – глупыми, а когда Стас начал вспоминать, как они сдавали первую сессию, Борису захотелось заорать, чтобы он заткнулся. Но пришлось делать вид, что это мило, забавно, приятно вспомнить и поностальгировать.

После, сидя в такси, Борис думал, что не расстроился бы, если бы больше никогда в жизни не увидел ни одного из тех людей, что сидели с ним за одним столом. Даже Настю. Вечером он попытался обнять жену, но не потому, что хотел заняться любовью, а просто надо же вспомнить о супружеском долге, который не выполнял уже пару месяцев. Или больше. Настя сообщила, что устала, вымоталась, ей «не до того». Борис с облегчением пожелал жене спокойной ночи и отвернулся к стене.

Ночь прошла, а мысли о собственной никчемности и одиночестве никуда не делись, и размышления на эту тему были мучительны. Когда Настя, спустя месяц, сообщила, что хочет развестись, он не удивился, потому что все отчетливее понимал: жене он столь же безразличен, как и она ему.

Нечто похожее на боль Борис ощутил, когда Настя сообщила, что не просто уходит, а уходит к другому мужчине, и мужчина этот – Стас. Тот самый любитель предаться воспоминаниям о розовой юности. Жить они собирались на его даче, квартиру он оставлял жене. Настя на их с Борисом «двушку» не претендовала: она досталась ему по наследству от родителей.

Брошенная жена Стаса прибегала скандалить: у них была шестнадцатилетняя дочь, которая тяжело переживала предательство отца.

– Ты чего молчишь, Борька? – рыдала жена Стаса. – Тебе все равно? Они у нас под носом крутили, за дураков держали, а мы не знали ничего! Это шесть лет уже длится! Сделай что-нибудь!

– Например? К батарее Настю приковать?

Жена Стаса обозвала его рохлей и ушла, хлопнув дверью. Настя тоже ушла, волоча чемодан. Развели их быстро и легко: имущество делить не пришлось, детей нет. Удивительнее всего было то, что поженились-то они из-за потенциального ребенка: Настя забеременела. На шестом месяце случился выкидыш, детей жена больше иметь не могла.

– Ты поступил как честный человек, женился, а теперь можешь со спокойной совестью развестись, – сказала Настя, – я все пойму, ты хочешь детей, а я…

Она заплакала. Борис с ней не развелся.

Уйти в той ситуации казалось подлостью. Не станешь же всем объяснять, что брак был «залетный», не будь Настя беременна, о женитьбе и речи бы не шло, а теперь беременности и ребенка нет, так что… Со стороны это выглядело бы паршиво. О том, что на мнение окружающих можно и забить, как нынче говорят, Борис в те годы не думал.

Он не врал себе: жену никогда не любил, однако им было неплохо вместе, да и о детях Борис не мечтал, и ее бездетность оказалась плюсом. Так и жили, притерпевшись, приноровившись, и временами это было похоже на счастье (правда, с годами все меньше).

Теперь хлипкая конструкция, построенная на ложной основе, на зыбучих песках, рухнула окончательно, и Борису полегчало на короткое время. Но потом пришло осознание, что и в профессиональной жизни он столь же неудачлив, как и в личной.

Мечтал стать врачом, поступал дважды, оба раза безуспешно. Провалившись во второй раз, пошел туда, куда мог поступить легко: на естественно-географический факультет педагогического института. Учился хорошо, хотя без интереса, без огонька.

Так же и работал: сначала учителем, потом, до сего момента, в автосалоне. Менеджером можно было стать, имея любое высшее, вот он и пошел, как место подвернулось: не в школе же всю жизнь здоровье портить за копейки. В автосалоне зарплата хорошая, Борис быстро стал начальником отдела продаж, а дальше расти было некуда, но он и не стремился.

Теперь понимал: менять профессию поздно, места получше в этой сфере не найти, но и ходить каждое утро в опостылевший офис надоело. Хобби нет. Увлечений тоже. С потерей жены пропали и те надоевшие друзья, что имелись, оно и понятно. Мать и отец давно умерли, так что одиночество и пустота навалились со всех сторон.

– Оторвались вы, сегодняшние, от корней! – всхлипнула с экрана телевизора то ли писательница, то ли актриса, дававшая интервью лощеному типу с глазами пройдохи. – Не помните никого старше бабки с дедом, отсюда и беды. Иваны, не помнящие родства! А раньше до седьмого колена знали…

Она продолжала разглагольствовать, но Борис уже не слушал. Именно тогда ему и пришла в голову идея вернуться в В-26, забытый богом и людьми поселок, где прошло его детство.

Отец Бориса работал на складе готовой продукции, мать была поваром. Она приехала в поселок В-26 как молодой специалист, по распределению, а отец родился в тех краях. Познакомились, вскоре поженились. Через два года родился Боря. Когда ему исполнилось три, родилась девочка, которой заранее придумали необычное имя Тамила, но она умерла, не сделав первого вдоха, и Борис остался единственным ребенком в семье.

Вскоре умер и дед, отец отца.

Если не считать этих двух печальных событий, жили вполне счастливо. Дни в глухом местечке, вдали от больших городов, текли ровно и спокойно. Как и все советские дети, Борис ходил в ясли, затем – в детский сад и школу. Родители работали и неплохо получали, покупали мебель и одежду, отдыхали в санатории, дважды ездили в отпуск в Сочи.

Так было ровно до той поры, которую мать именовала «черной полосой». Началась она не только для семьи Рожковых, в девяностые многие предприятия закрывались, люди теряли работу. Но в данном случае дело было не в том, что комбинат, на котором трудились родители Бориса, медленно шел ко дну. Вернее, не только в этом.

Стало происходить дурное. Такое уже бывало, качала головой за обедом бабушка, мать отца. Она потемнела лицом, стала еще меньше ростом, осунулась и все время бормотала что-то на незнакомом языке. Мама вздыхала, однажды Борис слышал, как она говорит отцу, что в голове у бабушки помутилось. Отец хмурился и отмалчивался.

Сам Борис так не думал. Он любил бабушку, которая знала много сказок и умела их рассказывать, пекла вкусные пироги и никогда не наказывала внука. А еще знала богатые грибные и ягодные места, поэтому дома всегда было ароматное варенье из земляники, черничный джем и маринованные маслята.

Потом случилось совсем плохое: погибли люди. Сразу много. Был пожар, жить в поселке стало опасно. Многие уезжали, да и комбинат закрылся окончательно. Родители Бориса тоже уехали, перебрались в Быстрорецк, ближайший крупный город. Сумели, к слову, неплохо устроиться в новой жизни, открыли торговую точку на рынке, потом еще одну, даже разбогатели (особенно в сравнении с многими знакомыми, потерявшими все).

Это было то, что запомнилось. То, что осталось в памяти о жизни в закрытом поселке. Теперь, задавшись вопросами о собственном прошлом, Борис не мог понять, как вышло, что его воспоминания такие куцые, основанные больше на рассказах мамы (из отца слова не вытянешь).

Боре было двенадцать, когда они переехали, он должен помнить гораздо больше. Или хотя бы спросить мать с отцом, что означало «дурное». «Плохое» – это ясно, это псих, который застрелил кучу народу, а вот «дурное», то, что пугало бабушку? И, самое важное, бабушка. Они жили все вместе, а потом, когда переехали в город, ее с ними больше не было.

Она исчезла, пропала, бабушки не стало и все! Не было похорон, не было разговоров о том, что она осталась в поселке или захотела жить где-то еще. Он, Борис, принял исчезновение родного человека как должное, как вполне естественное событие! Но почему, во имя всего святого, он так к этому относился?

Теперь, побывав в страшном месте, он все знал, пустоты в мозгу заполнились, кусочки пазла встали куда надо. Но тогда, весной, Борис ничего не понимал, а потому принял решение.

Губительное, идиотское, абсурдное.

Казавшееся смелым, правильным, мудрым.

Он дождался положенного отпуска и отправился в путешествие. Поехал туда, где прошло его детство, чтобы обрести в тех краях («Боже, какой кретин!») опору для дальнейшей жизни. Ведь тот, кто не помнит прошлого, не имеет будущего и бла-бла-бла.

Как Борис теперь ругал себя! Впрочем, возможно, делал он это напрасно, если принять во внимание версию про куклу-перчатку на руке высшего существа. Все было предрешено, и Борис покорно отправился на плаху.

Глава седьмая

В Липнице Борис ранее бывал всего несколько раз, если сказать точнее, проезжал мимо нее, не останавливаясь, по пути в Константиновку. Деревня оказалась больше, чем он рассчитывал увидеть, и оживленнее. Как вскоре выяснилось, на противоположном берегу Белого озера строили поселок, и Липница находилась на подъеме: на стройку требовались рабочие, дышащая на ладан пекарня расцвела, здесь стали подавать и вторые блюда, и салаты, владелец поговаривал об открытии кафе. То ли еще будет, радовались местные, жителям новенького поселка понадобится многое, за всем в Константиновку или в Быстрорецк не накатаешься!

Борис, проникнувшись атмосферой всеобщего ожидания, тоже подумал, не переехать ли ему сюда, не начать ли все с нуля в некогда родных местах? На селе и люди, говорят, добрее, и природа опять же, и на деньги от продажи городской квартиры в деревне можно дворец отгрохать, еще и на какой-нибудь бизнес останется. Автомастерскую можно открыть или шиномонтажку.

Жилье Борису удалось снять в два счета, многие предлагали рабочим из города флигели и отдельные дома. Он поселился на одной из окраин Липницы, в маленьком домике, хозяева которого жили в Константиновке.

Разросшиеся деревья и кусты в саду, исчезнувшие под напором травы грядки, дикий виноград, полностью скрывавший беседку, – Борис чувствовал себя Робинзоном на необитаемом острове.

Сам дом, состоявший из двух комнат, кухни и сеней, был аккуратным, без противного затхлого запаха, присущего помещениям, где давно не живут люди. Имелись баня (с провалившимся полом, практически непригодная для использования) и летний душ (вполне подходящий), а в доме – мебель, холодильник, микроволновка и телевизор.

Вдоволь нарадовавшись прелестям деревенской жизни, на третий день новоявленный пейзанин вспомнил, зачем, собственно, явился в этот рай на берегу озера. В поселок с малопонятным шифром вместо названия Борис отправлялся, как на долгожданную экскурсию, с ощущением предвкушения, приготовившись радостно ахать, вспоминая былое.

Машина осталась дожидаться хозяина во дворе дома. Борис полагал, что дорога, ведущая к поселку, где никто не жил более трех десятков лет, заросла, его легковушка не проедет (про паломничество местных к водопаду он тогда не знал), поэтому предпочел пешую прогулку. И для здоровья полезно.

То, что дорога есть, и вполне приличная, проходимая, Борис понял быстро, но возвращаться за автомобилем не стал: шагать по лесу понравилось. Тишина, благодать, птичий щебет.

Заблудиться не боялся, рюкзак был легким, Борису даже петь захотелось, но он не стал. Смешно это выглядит. Хотя кому смотреть и смеяться над ним?

А вот и поселок. Прислушавшись к своим ощущениям, Борис понял, что чувствует внутренний трепет. Чем ближе подходил к В-26 (он вспомнил, местные частенько называли его «Веником»), тем ярче разгоралось в груди осознание, что он поступил верно, что его…

…ждали?

Разумеется, нет! Кто мог ждать?

Как выяснилось совсем скоро, так и было.

Поселок напоминал слоеный пирог или торт.

Первый слой – розочки: сладко, мило, нарядно. Само собой, тут царила разруха, дома были разбитыми, дороги заросли, всюду – мусор, ржавые железки, колотые кирпичи и прочие приметы заброшенных поселений. Но, как и сад в съемном доме в Липнице, картина вызывала не уныние и тоску, а ностальгию, умиление.

Возникли мысли о том, как он и его родители, бабушка с дедом, школьные друзья и дворовые приятели ходили по этим улицам, а от стен домов отражались их голоса и смех. Все это словно бы тут и осталось, никуда не ушло с годами, и воспоминания закружили-заворожили Бориса.

Вот детский сад, а вот площадка (с покореженными качелями, рыжей от ржавчины горбатой горкой и жалкой, покосившейся верандой), где они с друзьями любили собираться вечерами.

«Я тут курить пробовал, а отец учуял запах дыма и впервые в жизни выпорол!»

С той поры Борис никогда не курил.

А вот старый парк, где весной цвела сирень, ее было так много, цвела она так бурно, что запах разносился по всему поселку. Потому парк, который официально назывался Ленинским, все звали Сиреневым.

В этом здании (с полностью разрушенной стеной) было кафе-мороженое, там давали самый вкусный в мире пломбир (не шариками, а горкой), посыпанный шоколадной стружкой.

А это Дом культуры, где Боря занимался моделированием. А вот и школа, за ней – футбольное поле. Борис шел и шел, почти не замечая разрухи, удивляясь, насколько живыми и яркими оказались его воспоминания.

Правда, несколько домов сгорели, вид почерневших останков кольнул в сердце. Но все равно боли не было – было торжество внезапно пробудившейся памяти, спавшей до этого дня, и звонкое эхо былого, зазвучавшее в душе. Позже Борис думал, что проклятый поселок заманивал его все дальше, подкидывая приманку за приманкой, усыпляя бдительность, затуманивая мозг. Он вытащил телефон и снимал на камеру, предвкушая, как станет после возвращения рассматривать снимки.

Вот детская поликлиника. Боря часто болел ангиной, и медсестра давала ему кисло-сладкую витаминку, чтобы он не орал, когда ему делают укол. Болеть было неплохо: лежишь, телевизор смотришь, на уроки не нужно, бабушка варит кисель и рассказывает бесконечные сказки…

Бабушка. Куда же она подевалась?

Время вспомнить об этом еще не пришло.

Сам не заметив, Борис оказался в глубине поселка, добрался до своего старого дома. Вот подъезд, вот окна на втором этаже – кухня, комната, в которой жили они с бабушкой, комната родителей. Стекла почти нигде не уцелели. Наверное, долгие годы дожди хлестали в оконные проемы, снег заваливал опустевшие комнаты, обои (в одной комнате – серо-голубые, полосатые, в другой – белые с красными маками) чернели, пузырились, отваливались от стен, догнивали на грязном полу.

Мебели (не говоря уж о люстрах, книгах, шторах, красном ковре с синими узорами и прочих вещах) в квартире не осталось, родители вывезли все, заполнив до отказа багажник «пятерки» и наняв грузовик.

Люди бежали из «Веника» сломя голову, но родителям достало мужества не пороть горячку, успокоиться и забрать с собой нажитое, оставив на старом месте лишь стены и…

…и свой страх. И воспоминания.

Отлично зная, что в квартире ничего нет, Борис зачем-то пошел в подъезд (хотелось выглянуть в окно своей старой комнаты), поднялся по лестнице и подошел к двери квартиры. Интересно, заперта ли она?

Дверь оказалась открыта. Войдя внутрь, Борис обомлел. Он ожидал чего угодно, но увиденное было невероятным. Все оказалось на месте: обувница, зеркало и полки в прихожей. Слева – чистенькая кухня, линолеум в шашечку, голубая квадратная плитка над раковиной. Потертая ковровая дорожка, круглый светильник (но ведь он точно был в быстрорецкой квартире, как и овальное зеркало, которое Борис после смерти матери отнес на помойку, потому что оно разбилось), полупрозрачная дверь в их с бабушкой комнату, а за дверью…

«Чушь! Бред!»

Силуэт человека. Кто-то сидел в кресле напротив двери.

– Заходи, не робей! – донеслось из комнаты.

Голос был тот самый – знакомый, родной.

Борис вскрикнул и зажал рот руками. Неужели?..

В-26 – слоеный пирог… Вот он, следующий слой, скрывающийся за обычными руинами, за налетом полузабытого, приукрашенного прошлого.

Борис распахнул дверь, не успев задуматься или испугаться.

Кресло стояло возле окна, как и много-много лет назад. И все тот же коричневый письменный стол, а под оргстеклом – расписание уроков и фотографии, и книжный шкаф со стеклянными дверцами, и комод, и раскладной диван, и горшки с фиалками выстроились на подоконнике.

И она – бабушка, сидящая в кресле, сложив руки на коленях. Домашнее платье с большими фигурными пуговицами (халатов бабушка не признавала), волосы убраны под платок, глаза улыбаются, а лицо строгое, будто Борис провинился, а она давно уж простила, но напускает на себя суровый вид, чтобы ему было совестно, чтобы запомнил хорошенько и больше так не поступал.

Мысли метались, скакали, сотрясая голову, и она стала наполняться сверлящей болью.

«Не может быть! Ничего не должно… Родители все забрали! А бабушка, она же… Она…»

Презрев доводы разума, Борис хрипло спросил:

– Ты все это время тут жила? Одна?

Бабушка грустно улыбнулась.

– Но почему не сказала? Как мама с папой тебя бросили?

Говорил, а сам знал: все не так, ложно, невообразимо! Будь это бабушка, ей было бы сейчас лет сто! А этой женщине около шестидесяти, как бабушке тогда. И одежда та самая осталась? Да и как она могла тут жить в полном одиночестве, в пустом городе?

– А я жду, жду, когда ты придешь, – сказала она и улыбнулась ласково. – Вот и пришел меня спасти, внучек мой. Хорошо, славно. Теперь смогу выйти отсюда. Надоело взаперти-то!

Борис хотел спросить о многом – миллион вопросов вертелось на языке! – однако не успел. Бабушка потерла ладони одну о другую (она часто так делала), раздался сухой, свистящий звук. Змеиный, подумалось Борису. Точно такой же, змеиной, сделалась и улыбка бабушки. Она смотрела хитренько, губы морщились, а язык, высунувшийся изо рта, как юркий опасный зверек из норы, был черным.

Бабушка улыбнулась еще шире, и лицо треснуло, как гипсовый слепок. Зловонная жижа потекла по щекам, полилась из глаз, капая на платье.

– Теперь поможешь мне. Наконец-то! – прохрипело существо. – Будет весело!

Она стала подниматься из кресла.

Борис заверещал пронзительно, по-заячьи. Попятился. Комната менялась, на глазах теряя нарисованный, фальшивый уют. Появился запах сырости, плесень поползла по стенам. Вместо мебели на полу громоздились неопрятные кучи, одна из них зашевелилась, оттуда высунулась гниющая рука в струпьях.

– Не уходи, – шипела «бабушка», – поиграем, славно повеселимся!

Борис, подвывая, шарахнулся в коридор, затряс дверь, но та не поддавалась. От отчаяния и ужаса он снова закричал, едва не разрыдавшись.

Из комнаты слышались шаги. Одно существо выкарабкалось из кресла и шло за ним, второе, судя по звукам, волочилось по полу. Возможно, плоть его разложилась настолько, что оно не могло подняться на ноги.

«Не в ту сторону! Надо не толкать, а тянуть на себя!»

Борис рванул дверь, та поддалась. Он очутился на лестничной клетке, чувствуя болезненную слабость. Старался отдышаться, разогнать повисшую перед глазами муть, но не мог. В груди ворочалось тяжелое, горячее – и Борис вспомнил, что доктор предупреждал о проблемах с сердцем. Представил, как оно колотится, бьется из последних сил, в любой момент сосуд может разорваться и тогда…

«Я умру. Умру тут, где живут эти твари, и они будут жрать мое тело!»

Ужасная мысль придала сил, и Борис, цепляясь за перила, пошел вниз, стараясь не упасть. Воздух в подъезде был затхлый, как стоячая вода, словно бы уже кем-то использованный, прокачанный через чьи-то (мертвые!) легкие. Как он раньше этого не заметил? Зачем сунулся сюда, еще и в квартиру пошел!

Вдох, нужно сделать глубокий вдох, станет легче. Борис вывалился на улицу, задышал сначала часто и мелко, потом глубже, спокойнее. Сердце забилось ровнее. Кажется, бог миловал, сегодня никакой сосуд не порвется, кровь не затопит нутро.

Могло ли быть, что ему померещилось?

Борис считал себя рациональным, думающим, трезвомыслящим. За ним не водилось всего этого…

(«Мама, сколько можно просить! Что ты ему голову забиваешь? Он обычный советский ребенок! Какие духи, шаманы, ягморты», – ворвался в сознание сердитый голос отца.)

…бредового, странного: видений, голосов, галлюцинаций.

Значит, все было на самом деле.

Борис поспешно отошел от дома. Никто за ним не гнался, никто не преследовал, не звал. Он достал из кармана платок и вытер потное лицо, представляя, как сейчас выглядит: встрепанный, красный, с бешеными глазами. Полный псих. Как от такого жене не уйти?

Налетел порыв ветра – холодного, колючего, осеннего. Значит, дождь все же будет, синоптики не соврали. Надо идти домой, и поскорее.

Вместе с ветром пришло понимание: на него смотрят. За ним следят. Чужие взгляды касались его головы и тела холодными жесткими пальцами мертвецов, обшаривали, кололи. Борис почувствовал, что коченеет под этими взорами, сжимается в комок и теряет волю.

«Не будь слабаком! Подними голову, осмотрись! Убедись: это нервы шалят! Ты только что чуть сердечный приступ не пережил».

Внутренний голос был суров и категоричен, и Борис послушался. Поднял голову, ставшую тяжелой, как колода, поглядел по сторонам. И убедился в том, что ничего ему не чудится: на него действительно смотрели.

Глава восьмая

Спустя примерно неделю после кошмара, более всего напоминающего порождение больного мозга, Борис, сидя в съемном домике в Липнице, отгородившись от мира дверями, плотно задернутыми шторами и водочным дурманом, подумал, что тот момент, когда он увидел лица в окнах, был переломным.

Если бы сумел успокоиться, взять себя в руки (избитое выражение, банальное до неприличия, но все же верно характеризующее ситуацию), найти силы не обращать внимания, сказать себе: «Это отголоски прошлого, призраки. Я ничего не помнил, так было нужно, пусть так и будет!», а после ушел бы из умершего поселка В-26 той дорогой, что и пришел, то ничего бы больше не случилось.

Жизнь потекла бы своим чередом. Борис уехал бы из Липницы, вернулся в привычную обыденность и со временем уверил себя, что ничего особенного с ним и не было, что ворошить прошлое – хреновая затея, ведь если ты стоишь лицом к прошлому, то, значит, поворачиваешься спиной к будущему.

А будущее у него есть, ведь он еще молод.

Так могло быть. Но не случилось.

У Бориса сдали нервы, так бывает. Как сохранять выдержку и хладнокровие, если отовсюду на тебя смотрят, ухмыляясь, чудовищные создания, место которым в романах ужасов и хоррор-фильмах?

Некоторые из них напялили маски мертвых и похороненных соседей, родственников, знакомых. «Бабушка» грозила пальцем из окна: платок сполз с головы, обнажив череп с клочками седых волос, лицо оплыло, сморщилось. В окно кухни высунулся «дед»: трупные пятна расцветили его лицо, один глаз вытек, но второй пристально смотрел на Бориса, а губы шевелились, как черные черви, шептали: «Не уйдешь, не сбежишь». Борис не слышал, но знал откуда-то, что он говорит именно это. Из подвала высовывался школьный сторож, который спьяну замерз в сугробе – морозы в тот год стояли лютые.

За дверями подъездов, за деревьями, за углом каждого дома прятались, неотрывно буравя Бориса взглядами, паукообразные, многорукие, кривые, кряжистые, приземистые и, наоборот, тощие создания. Одни были похожи на людей, другие не напоминали их даже смутно. Борис боялся вглядываться, запоминать, хотя уже тогда понимал, что они будут сниться ему до самой смерти. Пока многочисленные твари лишь смотрели, но Борис понимал: они выжидают момент, чтобы наброситься.

Не в состоянии смотреть на это, теряя рассудок, он побежал. Опустив голову, чтобы не видеть никого и ничего и не споткнуться, Борис несся вперед, как подросток на футбольном поле, позабыв про лишний вес, нездоровое сердце и одышку. Прочь отсюда, прочь!

Он не разбирал дороги: в подобных случаях человек бежит не куда-то, а от кого-то (или чего-то). Так и вышло, что он удалялся от дороги, ведущей в сторону Липницы, по которой пришел в В-26. Понял это Борис, когда впереди выросли обвалившиеся корпуса, соединенные переходами, огромная металлическая труба – остатки некогда процветающего предприятия.

Поселок остался позади. Борису удалось покинуть его. Но, чтобы попасть в Липницу, нужно выйти на ту единственную дорогу, которая ведет к В-26. О том, чтоб вернуться и пройти через весь поселок, речи не шло. Борис понимал, что не сумеет сделать этого, да и получится ли? Дадут ли ему уйти во второй раз, позволят ли? Проверять не стоило.

Теперь, забаррикадировавшись в доме, Борис полагал, что ничего твари ему не сделали бы, они в тот момент еще ни на что не были способны, кроме как пугать и показывать страшные картинки. Их требовалось «оживить», повернуть ключик в гнилых спинах, чтобы они набрались сил, и существа желали, чтобы Борис сделал это.

Его толкали к этому – а он, дурак, безмозглый кретин, повелся, поддался…

В тот день выход представлялся лишь один: покинуть пределы старого комбината и, обогнув поселок, выйти к дороге. Направление Борис представлял, мальчишкой излазил всю округу, посему задача выглядела выполнимой.

Борис не учел того, насколько сильно разросся ставший нехоженым лес, того, что нет у него навыка ориентироваться на местности (а если и был когда-то, то он его утратил). И злой воли «гиблых земель», как называла их бабушка (он надолго забыл, а теперь вспомнил это, как и многое другое), не учел тоже.

Результатом стало то, что он заблудился, – сделал то, над чем всегда иронизировал.

Его раздражало, когда люди самонадеянно отправлялись на поиски приключений в лес или горы, будто это сквер в черте города, понятия не имея, как поставить палатку, пользоваться компасом, разложить костер, искать дорогу. Они считали, что дикая природа – нечто вроде парка развлечений, где все к услугам посетителей, а за каждым деревом – палатка с мороженым и соками.

Незамутненные идиоты часто пытаются лезть в горы без тренировки и снаряжения; идут в лесную глушь, а потом их ищут с собаками и вертолетами. Борис был убежден: любители не должны воображать себя профессионалами, на природе нужно держаться привычных маршрутов и проторенных дорог, не следует лезть в горы и огромные лесные массивы.

Был убежден – однако наступил на эти грабли. Извинить его могло лишь то, что он никак не предполагал, что близ Быстрорецка окажется непролазная чаща. И обстоятельства были, прямо сказать, экстремальные.

Борис с каждым шагом забирался дальше и дальше, туда, где деревья стояли все плотнее, сжимая вокруг него кольцо. Начался и закончился дождь, в лесу было сыро, но путник мучился от жажды. Телефон выронил, потерял, не помня, где и когда.

Но, как оказалось, то было еще далеко не самое страшное.

Борис осознал это, как только лес расступился, и он оказался на поляне, где стояли три дома. Едва глянув на них, Борис с трудом подавил желание припустить обратно в чащу («Пока меня не заметили!»), но двинуться с места не удавалось. Мужчину словно парализовало.

К тому же его давно заметили, теперь он знал это наверняка. У них были на Бориса свои планы; прошло несколько минут – и он понял, какие именно. Его озарило, теперь он ведал, помнил со всеми подробностями – и про бабушку, и про чудовищ, и про то, что уже бывал тут.

«Ты обещала, что я все забуду, – мысленно обратился он к бабушке, – и я забыл. Ты велела возвращаться только в крайнем случае, а лучше не делать этого вовсе. Но я ослушался, и вот я здесь».

Лицо бабушки стояло перед внутренним взором, ее голос звучал в ушах. «Дурное» и «плохое», случившееся много лет назад в глухом поселке, ожило в памяти, и не сказать, что Борис был этому рад. Бабушка сумела сделать так, что его память заснула на долгие годы, пусть бы спала и дальше!

В бабушке жила магия, и неважно, что отец и мать Бориса считали ее старой чудачкой, слегка сбрендившей на своих «сказках», которые оказались вовсе не сказками. Бабушка владела Знанием, Борис видел это своими глазами. Она приводила его сюда много лет назад, ему тогда было семь, он только-только в школу пошел. Показала это место, поведала о нем.

А потом, когда началось «дурное», закончившееся «плохим», когда маленький Боря увидел, что стояло за смертями его земляков, бабушка сказала, что сумеет прекратить это. Должна, больше некому. Ей для этого нужно уйти, Боря знает, куда, он видел то место (эту самую поляну с домами). Больше они никогда не увидятся, но это ничего, главное, что он будет жив, другие люди – тоже. Боря плакал и не хотел отпускать бабушку, но она твердила, что иначе нельзя, больше никто не поможет, люди будут умирать.

Родителям, наверное, она тоже что-то сказала – так, чтобы они поняли. Потому что, когда бабушка ушла в лес и не вернулась, они не стали искать ее. Просто взяли и уехали из «Веника», как и остальные жители, не вспоминали о ней никогда, делали вид, что бабушки не существовало.

А может, тоже позабыли, как забыл сам Борис.

Он стоял, вымокший, уставший и несчастный, смотрел на дома – кривобокие, но монументально-прочные, ассиметричные, неправильные и жуткие в своей неправильности. Стоял и думал, что остается на месте.

Только это было не так.

Внезапно внутри него что-то дрогнуло, будто порвалось, и в глазах стало темно. В следующий миг Борис понял: это не в глазах потемнело, а он оказался в неосвещенном помещении, в одном из домов, не понимая, как там очутился.

«Вот так штука!» – не успев испугаться, поразился он.

За спиной хлопнуло. Борису не нужно было оборачиваться, чтобы понять: закрылась дверь. Раскинув руки, он завертелся на месте, пытаясь угадать, где окно, где стены, а где дверь, в которую он вошел, но руки плыли во тьме, не встречая препятствий. Он закричал – и звук взметнулся ввысь, вернувшись робким эхом. Снаружи дома казались маленькими, как курятники, внутри же были огромными, как соборы.

Борис опустился на пол, ему нужно было почувствовать руками хоть какую-то опору, чтобы не сойти с ума от дезориентации. Ладони зашарили по дереву.

«Я справлюсь, я…»

Стало светлее. Борис не понимал, откуда льется свет, где его источник, он лишь моргал и щурился, стараясь разглядеть, где очутился. Помещение было и впрямь большое, широкое, окно находилось далеко, а дверь – совсем в другой стороне, не там, где Борис ожидал ее увидеть.

«Аномальные пропорции, все не такое, как надо», – подумал он, понимая, что подобные места созданы вовсе не затем, чтобы люди приходили сюда.

Гиблые дома в гиблых землях.

Диковиннее прочего были углы. Непроницаемые, непроглядные, они напоминали коридоры, ведущие неведомо куда. Никакой тверди не угадывалось – только зыбкая, студенистая темень.

Оттуда, из тьмы, послышался голос. Борис не мог разобрать ни слова, голос то ли пел, то ли читал молитву или мантру. Однообразно, завывающе, то громче, то тише.

У Бориса закружилась голова, стало ломить виски и затылок. Ныли все мышцы, а кости, казалось, готовы были начать ломаться, сделались хрупкими, как ветки в морозный день. Зубы заболели, зашатались в деснах, и Борис стиснул руками челюсти. Глаза выпучивались все сильнее, и он зажмурился, боясь, что они вывалятся на щеки.

Ничего ужаснее этого ему испытывать не доводилось. Борис хотел закричать, но не смог: голос пропал, связки отказывались служить. Так он и сидел с закрытыми глазами, уничтоженный, слабый, как древний старец.

Потом все смолкло, и Борис понял, что рядом с ним кто-то стоит.

Несчастный отнял руки от лица и увидел, что не ошибся. Твари. Жуткие твари из мертвого поселка окружили его. Борис заскулил, заплакал, не умея совладать со своим страхом.

Последнее, что запомнилось, было то, как существа придвинулись, склонились над ним – в этом движении была синхронность, которая напугала еще сильнее (если такое возможно), а после…

…После Борис обнаружил себя стоящим на дороге, ведущей в Липницу. За плечами болтался рюкзак. Судя по всему, было раннее утро. Борис не имел ни малейшего представления, где он был, что делал минувшей ночью, как попал на дорогу.

«Померещилось. Почудилось. Это стресс», – больше успокоить себя было нечем, и он постарался принять это как данность, пока жизнь не швырнула правду ему в лицо, как грязную тряпку.

Вспоминая обо всем, Борис почувствовал, что находится на пределе. Страх держал за глотку, даже пить мужчина уже не мог. Собственно, он всегда пил мало, предпочитая некрепкие напитки, и сейчас организм отказывался принимать водку. Она просилась обратно вместе с огурцами и хлебом. К горлу подступило, и Борис едва успел добежать до двери, распахнуть ее и выпасть за порог.

Повалился на колени, и следующие несколько минут его мучительно рвало. Он трясся, пищевод полыхал огнем, слезы лились из глаз. Зато потом, когда желудок опустел, стало легче. Борис поднялся, поковылял обратно в дом. Его шатало от слабости, голова болела, но сознание прояснилось, тошнота ушла.

Борис открыл окна (их ничто не остановит, а он в спертом воздухе задохнется), выбросил в мусорное ведро все, что стояло на столе. Налил в стакан колодезной воды, настолько студеной, что зубы сводило, бросил ломтик лимона, выпил. Колодец имелся на участке, Борис обычно набирал воду, ставил в холодильник.

После настала очередь душа, а затем он пошел в спальню, упал на кровать и заснул с мыслью о том, что проснется и обязательно решит, как быть дальше. Хватит прятать голову в песок, нельзя сидеть в этой норе и верить, что беда обойдет стороной.

После того, что Борис видел в Липнице, уже точно нельзя.

Глава девятая

Вечером того дня, когда увидел поутру непонятные фигуры («Кот-монстр и покойный хозяин дома сидят на лавке у ворот – разве такое могло быть?») Ян возвращался домой позже обычного. Пришлось задержаться на работе. Объекты строились в хорошем темпе, проблем со сроками сдачи возникнуть не должно было, но Ян немного нервничал.

«Не обманывай себя, плевать тебе на стройку, ты не поэтому психуешь!»

Он вздохнул: внутренний голос не обманешь.

Днем ему сказали, что Лизавета спасла тонущего ребенка – новости в подобных местах разносятся быстро. Он позвонил жене:

– Ты, говорят, нынче героиня?

Она отреагировала раздраженно, прервала его. Голос был хрипловатый, словно жена долго рыдала. Разговор не удался, и Ян повесил трубку с тяжелым сердцем. Все шло не так, не клеилось, разваливалось на куски.

Сейчас Ян ехал по тихой пустой дороге, думая о том, есть ли возможность покинуть Липницу, передать объект кому-то другому. Это было маловероятно, но все же… Очень уж хотелось снова очутиться дома, в Быстрорецке.

Движение было медленное, машин в обе стороны ехало мало, так что Ян ушел в свои мысли, вполглаза следя за дорогой. Он уже подъехал к деревне, когда краем глаза увидел с правой стороны что-то белое. Человека в белом, стоявшего у обочины, если сказать точнее.

Мужчина в белом одеянии, напоминающем пижаму, был бос, руки и ноги его казались несуразными, чересчур длинными, высовывались из штанин и рукавов, как будто одежда была не по размеру. Наверное, сложно было найти вещи, которые пришлись бы ему впору: очень уж он был худой и высоченный, метра под два.

Человек стоял, низко склонив голову, будто разглядывая пальцы ног или что-то на земле возле своих ступней.

«Что за чудик? Из больницы сбежал?» – подумал Ян, но при этом нечто внутри него знало: никакой это не сбежавший пациент.

В тот момент, когда автомобиль поравнялся с мужчиной, загадочный тип резко вскинул голову и уставился на Яна. Лицо его было ужасно: лишенное лба, узкое и бледное, безносое. Глубоко провалившиеся в глазницы глаза были тусклыми и мерклыми, неживыми, а рот напоминал кривой разрез и тянулся от уха до уха.

Ян едва сдержал крик, и тут существо («Это ведь не человек! Он похож на человека, но… Но куда больше похож на того, кто хотел бы прикинуться им, но не сумел!») сделало широкий шаг вперед, прямо под колеса. Тут уж Ян заорал, выворачивая руль, чтобы избежать столкновения, и на пустой дороге, по закону подлости, появился автомобиль.

Они разъехались буквально на несколько сантиметров. Сердце Яна стучало так, что грудь заболела. Он сидел, весь мокрый от пота, еле дыша и чувствуя, как расползается по салону звериный, острый запах страха.

– Ты чего творишь, мудила? – Оказывается, водитель другой машины вылез из своего автомобиля и бежал к нему, потрясая кулаками. – Какого лешего? Мы же могли…

– Простите, – с трудом выговорил Ян, не делая попытки выйти наружу. Наверное, это и не получилось бы: каждая мышца тряслась, дребезжала, как желе.

Видок у Яна был тот еще, потому что водитель, лысеющий крепкий дядька лет пятидесяти в джинсах и футболке «Быстрорецк – мой город», сбавил обороты и озабоченно проговорил:

– У тебя чё, сердце? Белый вон весь.

Ян решил, что лучше согласиться с этим утверждением, чем объяснять, почему он выехал на встречку.

– Ты смотри, братишка, осторожнее! Ладно машин мало было, а то бы… Скорую, может?

– Нет, спасибо. Я в порядке, оклемаюсь. Накатило, в глазах потемнело. Простите.

– Ладно, чё. – Мужчина почесал лысину. – Береги себя.

Ян скосил глаза вправо. Фигуры в белом на обочине не было, но он все же решил спросить:

– Вы человека не видели? В пижаме?

Вопрос прозвучал по-идиотски, но мужчина поглядел по сторонам и серьезно ответил:

– Нету никого. И не было. Это тебе показалось. У моего шурина инфаркт был в прошлом году, так он говорит, ему тоже виделось разное. Люди какие-то, знаешь, бабы в основном. Пели, говорит, тоненько, жалостно! И руками вот эдак водили. – Он показал, как. – Врач ему сказал, это мозг реагирует. Картинки, значит, выдает.

– Картинки, – машинально повторил Ян, подумав о том, не много ли в последнее время их стало.

– Ага. – Мужчина потоптался на месте и сказал, что ему пора. Ехать надо.

Когда он укатил, Ян некоторое время сидел, не решаясь завести двигатель, пока ему не пришло на ум, что образина в белом может показаться вновь. Надо убираться отсюда.

До дома добрался без приключений, но вечеру не суждено было стать спокойным. Ян сразу понял: что-то случилось, потому что в комнатах не пахло едой. Жена не готовила ужин, это было на нее совсем не похоже.

– Лизавета! – окликнул ее он, разуваясь. – Ты где?

Вопрос остался без ответа.

Жену Ян нашел сидящей в кресле. Она смотрела в одну точку, обхватив себя руками, будто озябла.

– Привет, – негромко проговорил Ян, опускаясь на колени около нее. – Ты чего тут?

Лизавета посмотрела на него, словно не понимая, кто перед ней. Потом поморгала и глянула уже осмысленно.

– Извини, я…

– Не извиняйся. Ты нездорова? Что с тобой?

Вместо ответа жена наклонилась к нему, обвила шею руками.

– Не понимаю, что происходит. Ты решишь, я сумасшедшая, но это не так. Я видела!

Ян отстранил ее от себя. Некоторое время они смотрели друг другу в глаза.

– Ты тоже видишь? – спросила Лизавета. Лучше сказать, уточнила.

Он вздохнул.

– Это началось после нашей поездки в…

– Да! – поспешно перебила Лизавета и поморщилась, точно даже упоминание о тех местах было непозволительно, не должно было прозвучать.

– Что именно ты видела? Мертвого мужа бабы Лены?

Глаза жены округлились.

– Господи боже, нет!

– Давай по порядку. Мы должны разобраться.

Лизавета затравленно посмотрела по сторонам.

– Мне не хочется говорить в доме. Может, в Константиновку съездим? Заодно и поужинаем.

«Она думает, нас тут могут подслушать?»

Сам Ян так не считал, но ему тоже казалось, что эта… тарабарщина происходит в Липнице. Хотя отголоски были и дальше, но эпицентр, кажется, здесь.

Когда выезжали из деревни, Ян покосился на место, где увидел существо в белом, втайне опасаясь, что оно еще там, подкарауливает. Но возле дороги никого не было, и он выдохнул с облегчением.

– Легче становится, когда выезжаешь отсюда, – проговорила Лизавета. – Быстрее бы закончилась твоя трудовая повинность.

Ян, который и сам об этом думал, согласно покивал.

Первой взялась рассказывать Лизавета. Когда дошла до детского страха перед Полудницей и поведала о том, что случилось с нею и ее подругой много лет назад, он посмотрел на жену и подумал, что никто, никогда не может утверждать, будто знает все о близком человеке. Всегда будут тайны, темные пятна, всегда найдется то, о чем ты не подозревал.

– Почему не рассказывала мне об этом? – спросил Ян, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало обиды. – Это ведь важно.

– Не думай, что я тебе не доверяю, – ответила Лизавета, ухватив самую суть. – Не так уж и важно, и не всплыло бы никогда, не случись всего этого.

Она завершила свою невеселую историю, пришел черед Яна. К тому времени они приехали в Константиновку. Нашли кафе, сели за столик в углу, подальше от людей, сделали заказ.

Другие посетители подчеркнуто не смотрели в сторону вновь прибывших, что красноречиво свидетельствовало о большом интересе к их персонам. Новенькие в городках и поселках всегда в центре внимания.

Яну и Лизавете было не до того впечатления, которое они производят на местных. У них имелись проблемы поважнее.

– Не знаю, что сказать. – Лизавета смотрела на мужа. Он замолчал, выговорившись. – По двое с ума не сходят, так что все это взаправду.

– И никто, кроме нас, ничего не видит. – Ян разрезал мясо. Нож был туповат, мясо – жестковато, а овощи выглядели так, словно их варили дважды. Никакого сравнения с домашней едой, но, когда голоден, и это сойдет. – Ты ешь. Съедобно, в принципе.

Некоторое время они молча ели. У Лизаветы аппетита не было, салат под названием «Фирменный» не впечатлял.

Темнело, посетителей в кафе оставалось все меньше. По всей вероятности, местные не были приверженцами активной ночной жизни, предпочитая проводить это время дома. Официантка громко сказала, обращаясь сразу ко всем в зале:

– Молодые люди, мы через полчаса закрываемся!

Принцип «до последнего клиента» тоже, видимо, не работал.

Ян доедал пирожное (лучшее из всего съеденного в этом заведении), Лизавета пила зеленый чай с мятой и медом.

– Делать-то что будем? – спросила она.

Стыдно признаваться в таком собственной жене, но Ян даже не предполагал, как им поступить. Никакого плана не было.

– Ясно, что дело в нашем визите в… – Он виновато глянул на Лизавету. – Это повлияло. Вопрос в том, прекратится ли, если мы попросту уедем?

Она вертела в руках салфетку, думая о его словах.

– Прежде всего, мне кажется, нужно постараться узнать об этом месте. О тех лесных домах. Может, что-то полезное найдется и в Интернете, но больше толку будет, если расспросить местных. Как думаешь?

– Дельная мысль, – согласился Ян. – У нас парни из Липницы работают, могу с ними завтра поговорить.

– А я бабу Лену попробую спросить.

Подошла официантка, принесла счет в потертой папочке. Ян расплатился, оставил чаевые. Это порадовало официантку, она улыбнулась и пригласила супругов приходить снова.

Они вышли на улицу, направились к стоянке. Становилось прохладно, поднялся ветер, и Ян подумал, что ночью будет дождь.

– Ой! – вскрикнула Лизавета.

Ян, который подошел к машине и отключил сигнализацию, обернулся к жене.

– Что такое?

– Каблук в ямку попал, все хорошо, не волнуйся.

Но Ян не слышал ее слов. Он смотрел за спину жены, на окна кафе. Лизавета окликнула его и, заметив, что Ян уставился куда-то, проследив за его взглядом, медленно повернулась, предчувствуя, что ничего хорошего не увидит.

Теперь они оба смотрели на два больших окна, за которыми еще недавно находились скромные интерьеры провинциального кафе. Там горел свет, официантки протирали столы, переворачивали стулья кверху ножками, как в школьном классе, чтобы помыть полы.

Сейчас все изменилось. Перед Яном и Лизаветой было помещение, больше напоминающее пещеру. Свет шел не пойми откуда – то ли снизу, то ли сбоку («Как в лесном доме!» – подумала Лизавета), а углы утопали в густом мраке. Из глубины, словно рождаясь из тьмы, медленно подходили к окнам уродливые фигуры. Нарушенные пропорции – огромные, раздутые головы, кисти, болтающиеся ниже колен, квадратные мощные торсы…

Первая тварь приблизилась к окну, встала в проеме, положив лапы на стекло, словно пародия на манекен в витрине магазина.

Лизавета первой пришла в себя, дернула мужа за рукав.

– Поехали отсюда! Живо!

Вторая тварь встала рядом с первой. Третья была на подходе.

Ян обежал машину, они с Лизаветой забрались в салон, и он завел двигатель, заблокировал дверцы, хотя неизвестно откуда взявшиеся существа не делали попытки напасть. Три твари прилипли к стеклу. Лизавета опустила голову, старясь не смотреть, не вглядываться, точно так же поступал и Ян.

Автомобиль отъехал от кафе, и в последний момент Ян все же бросил взгляд назад, на окна. Картина была совершенно обычной. Никаких потусторонних сущностей, скучное убранство, столы, официантки.

Ехали в полном молчании. Только когда одолели примерно половину пути, Лизавета сказала:

– Зато теперь ясно: бежать из Липницы – это не выход. Везде достанут.

– Или мы сами тащим за собой эту чертовщину, – отозвался Ян.

Глава десятая

Может быть, Катя и Роман так и не решились бы рассказать обо всем маме. Возвращаясь из Константиновки после посещения музея, обернувшегося полным кошмаром, ребята решили молчать.

– Она переполошится, испугается, но помочь не сможет, – сказала Катя, и Роман был с ней согласен.

К тому же полагал, что ему влетит вдвойне (как старшему, а вдобавок – инициатору похода). Это было бы справедливо: он не то что не отговорил сестру от опасного приключения, наоборот, убедил пойти.

– Самим надо разобраться, – сказал Рома, не представляя, как они станут это делать.

Вмешался случай.

Вечером за ужином брат с сестрой изо всех сил старались вести себя как обычно, чтобы мама ничего не заподозрила: оживленно болтали, шутили, просили добавки. Главной темой обсуждения был случай на озере: Стасик, сынишка бестолковой Светы (девицы с весьма спорной репутацией), чуть не утонул. Повезло, что молодая женщина, городская, приезжая, что у бабы Лены живет с мужем, не растерялась, спасла малыша. Вся деревня только об этом и говорила, Роман с Катей тоже эту историю уже слышали на остановке.

Однако потуги ребят держаться естественно выглядели настолько вымученными, что Зинаида, полюбовавшись на это жалкое зрелище, в итоге не выдержала.

– Ну и когда мне ждать звонка? – вопросила она, отодвинув тарелку. – Или что это будет – участковый придет? Соседка заявится?

Ребята вытаращили глаза и хором спросили:

– Что?

– Я спрашиваю, что вы натворили, с какой стороны мне ожидать оплеухи! Разбили чье-то окно? Поцарапали машину? Украли шоколадку в киоске?

– Мам, мы…

Она жестом призвала дочь к молчанию.

– Только не надо вешать матери лапшу на уши и говорить, что мне кажется. Мне не кажется. Так что стряслось?

Чуть позже Рома подумал, что тетя Зина, задавая вопрос, рассчитывала совершенно на другой ответ и, знай она, чем все обернется, предпочла бы не слышать правду. С другой стороны, даже если о правде молчать, она все равно никуда не девается.

– Мы ходили в заброшенный поселок, – выпалила Катя.

Зинаида осела на стуле – съежилась, стала меньше ростом. Она прямо на глазах стала старше: резко обозначились морщины, взгляд потух.

– Когда? – И сама же ответила: – Когда якобы на озере были и поздно пришли? Записку еще написали.

Ребята закивали вразнобой.

– Спрашивать, зачем вы туда пошли, бесполезно. Ругать тоже. Не будем терять время и сотрясать воздух.

Роман был с этим категорически согласен.

– Если я правильно понимаю, – Зинаида посмотрела сначала на дочь, потом на племянника, – вас что-то напугало.

– Прости, мам. – Катин голос сорвался. – Я знаю, что не должна была…

– Это я виноват! Катя ни при чем! – перебил ее Роман.

Зинаида усмехнулась.

– Все не закончилось походом, верно? В этом дело?

Дальше они рассказывали, а Зинаида слушала. Ребята перебивали друг друга, дополняли, и по их лицам видно было, что они еще совсем дети. Дети, которые рады переложить часть ответственности на плечи взрослого человека. И надеются, и верят (как умеют верить лишь дети!), что этот взрослый мудрее, сильнее и сможет помочь.

Зинаида слушала их и думала, что жизнь сделала круг. Беда, от которой она убегала, все-таки догнала ее. В районе солнечного сплетения шевелилась ледяная змея – просыпалась, разматывала тугие кольца, поднимала голову, раскрывала пасть, чтобы вцепиться ядовитыми зубами в сердце.

Женщина почувствовала, что отчаяние душит ее, не дает дышать.

– Нам нужно было отсюда уехать, – сдавленным голосом произнесла она, – хоть я до конца не поверила Васе, не знала наверняка, но все равно… Так и не уехала, не увезла тебя. Прости, Катюша. Сначала родителей не хотела оставлять, потом, как они умерли, смелости не хватило. Думала, кто я? Кому нужна в большом городе? Как выживу с ребенком на руках, одна? Тут и дом, и люди знакомые, и тебе хорошо, спокойно. Гадала-гадала, как лучше, и прогадала.

– Мам, ты о чем? – спросила Катя.

Зинаида облизнула враз пересохшие губы и глухо ответила:

– Твой отец тоже побывал там. Потому и повесился.

Последовавшее за этим молчание было громоподобным – звучнее крика или взрыва. Роману показалось, что он оглох. Нарушила тишину Катя.

– Расскажи нам. Пожалуйста, скажи правду хоть раз!

Прозвучало так, словно мать только и делала, что лгала дочери, и это было несправедливо. Зинаида прикусила губу, Рома предостерегающе поглядел на сестру: не следовало Кате этого говорить. Хотя он и сам неизвестно как повел бы себя на ее месте.

– Ты же понимаешь, как это звучит. Ваши рассказы, вещи, что вам чудятся…

– Они не чудятся, – возразила Катя.

Зинаида устало посмотрела на девочку.

– Теперь-то я понимаю, что нет. Когда от вас услышала. Не выдумаешь это, да и не знали вы ничего про Василия. А тогда…. – Она посмотрела в окно, помассировала виски. – Как, скажите мне, в такое можно было верить?

Ребята ждали, не перебивали, и Зинаида сумела собраться, рассказать о том, о чем никому не говорила многие годы. Родители знали, но ведь их давно нет.

– Вася суматошный был, непоседа, не сиделось ему на месте. Ты в него такая любопытная. Была бы моя воля, я бы ему запретила туда ходить, но взрослому мужику как запретишь? Он не из наших краев, поначалу и не знал про В-26, а как узнал, его не удержать было. Втемяшил себе, что надо сходить в тот поселок, – и сходил. Не спрашивайте, что там с ним было, он мне никогда не говорил. Один раз я спросила, вроде как в шутку, видел, мол, призраков? А Вася глянул на меня, думала, ударит: глаза бешеные сделались. Не ударил, конечно, промолчал и отвернулся. Это на следующий день, как он вернулся, было. А после мне уж не до шуток стало.

… Вначале Зинаида ничего особенного не замечала. Разве что Василий стал задумчивее, притих, но это она приписала чувству вины: отговаривала ведь мужа, и родители были против затеи наведаться в заброшенное место.

Но потом у мужа начались кошмары. Прежде всегда спал крепко, Катины ночные концерты не могли его разбудить, а теперь Вася то и дело вскрикивал и бормотал во сне, просыпался среди ночи с воплями, не давая Зинаиде выспаться.

Однажды ночью она увидела, что муж сидит в постели, подтянув колени к груди, и смотрит в угол комнаты. Луна светила ярко, Зинаида четко видела Васю. А еще чувствовала, что мужа бьет дрожь, словно у него лихорадка.

– Вась, что ты? – шепотом спросила она. – Не заболел?

Он повернулся к жене и еле слышно сказал, проигнорировав вопрос:

– Ты его видишь?

В голосе мужа звучал беспримесный ужас, и Зинаида испугалась – нет, не того, на что смотрел Василий (там и смотреть не на что, угол комнаты был пуст), но того, что он повредился рассудком.

– Васенька, ничего нет, – успокаивающе произнесла она, – это просто сон. Тебе приснилось что-то.

Он рассмеялся, и Зинаида перепугалась еще сильнее. Сухой и отрывистый, как собачье тявканье, смех ясно говорил: ты не видишь, но я-то вижу и принимаю свои видения всерьез.

Наутро они не заговаривали об этом, но с той поры спать Василий перестал. По крайней мере, в спальне, с женой. Начал сторониться и ее, и дочки, в которой души не чаял. Обычно играл с Катей, разговаривал, а теперь, стоило ей подойти, отсылал прочь.

Ночи напролет Вася просиживал на кухне, дымил сигарету за сигаретой, иногда и водку пил. Пару раз поутру Зинаида заставала его столом: он спал, положив голову на согнутые в локтях руки, рядом стояла ощетинившаяся окурками пепельница. Теща и тесть ворчали, что «всю кухню провонял», Зинаида пыталась расспрашивать, что происходит, но все было бесполезно. Муж не отвечал на вопросы.

Василий мало ел, сильно похудел, высох, словно его точила неизвестная хворь. На работу не ходил, взял дни за свой счет. Вместо этого ежедневно ездил куда-то, как сказал жене, узнать кое-что. Что узнать? О чем? Увенчивались ли поиски успехом? Василий не говорил, отмалчивался.

Минуло две недели. Лучше не становилось, только хуже. Василий замыкался в себе, отказывался обсуждать свое состояние, огрызался в ответ на расспросы. Взял привычку озираться, точно ожидая нападения. Часто смотрел не пойми на что, напоминая в эти моменты кота, который нет-нет да уставится в стену, глядя на невидимое человеческому взору.

Бормотал себе под нос, прислушивался, спорил сам с собой, зашторивал окна и делал еще массу непонятных, нелогичных вещей, все более становясь похожим на помешанного.

– Когда это кончится? – в сердцах воскликнула однажды Зинаида и потом долгое время корила себя за этот вопрос.

– Думаю, скоро, – ответил Василий. – Скоро.

Обстоятельно ответил, будто тщательно все обдумав.

Все и впрямь кончилось – и кончилось вскоре, через два дня, когда Василий ушел в сарай, закрылся там и свел счеты с жизнью.

Но перед этим они с Зинаидой все-таки поговорили, пусть она ничего и не поняла толком из этого разговора.

– Родителей не было дома, они ушли к соседям. На крестины. Катюшу с собой взяли, так что мы с Васей остались одни, – рассказывала Зинаида дочери и племяннику.

Глаза у нее были грустные, и Роман подумал, что она часто спрашивала себя, мог ли давний разговор что-то изменить. Могла ли она сказать нечто такое, что заставило бы мужа отказаться от намерения убить себя? Но подобные вопросы обречены оставаться без ответов.

– Он сам начал, я-то перестала спрашивать, что с ним происходит. Вася сказал, лечить его не нужно, он не болен. Дескать, сам виноват, не послушал умных людей. Я догадалась, о чем он ведет речь, да и не надо было семи пядей во лбу иметь, чтобы сообразить. Спросила только: «Что с тобой стряслось?» Вася подошел ко мне, обнял, прижал. Помолчал немного, а потом ответил, что я все равно ему не поверю. И он сам себе не поверил бы, но есть вещи, в которые можно верить или нет, а они существуют. Какие, говорю, вещи? Как тебе помочь?

Зинаида подавила слезы.

Катины глаза стали еще больше, она вслушивалась в каждое слово: прежде мать никогда так много об отце не рассказывала.

– И что он ответил? – негромко спросил Роман.

– Вася сказал, что лучше мне не знать. Правильно говорят: нечего там людям делать, дурное место. И поселок плох, а дома еще хуже. Я и не поняла, что за дома. Кто, говорит, сунулся по дурости, тому не помочь. Я, мол, все перепробовал: в церкви был, книги разные читал, но их вижу и слышу. Кого, спрашиваю. И снова он сказал, что знать мне не следует. «Если бы и хотел, не смог описать, что происходит», – вот как он сказал. По его словам, чудовища всегда близко, приходят из ниоткуда и исчезают, чтобы появиться снова. Вид их сводит с ума, но хуже всего, что они могут стать опасными.

– Опасными? – одновременно переспросили ребята, подумав об одном и том же: их пока только пугали, не причиняя вреда.

– Василий говорил, они набирают силу. И силу эту дает им он, в том-то и состоит его вина: не полез бы, куда не следует, не было бы ничего.

– Почему он так думал?

Зинаида качнула головой.

– Не объяснил. В тот момент я не придала значения его словам, сказанное было ужасно, у меня в голове был полный сумбур, в основном думала о том, что Васю надо срочно показать хорошему врачу, специалисту. Прикидывала, к кому обратиться. Потом-то сообразила, почему он покончил с собой: думал, если его не станет, все прекратится, существа, которых он боялся, уйдут, ведь силу им будет черпать негде. Господи, какая дикость! Зачем же вы…

– А потом? – перебил Роман, чтобы не дать тете Зине развить тему.

– Родители мои с Катюшей вернулись, разговор прервался. А больше мы уже не говорили об этом.

– Мама! – Катя вскочила со стула. – Ты должна была все мне рассказать! Почему ты молчала?

– Это ничего не изменило бы, – вздохнула мать. – И что я должна была сказать? О чем тут говорить? Я считала, у него в голове помутилось. Видеть то, чего не видят другие, слышать голоса – плохие признаки, дочь. Чаще всего они свидетельствуют о том, что человек психически болен. Я медик, не забывай, я немало видела тому подтверждений.

– Папа ничем не болел, – отрывисто сказала Катя. – Он был здоров, и мы тоже. Чудовища существуют.

– Что нам сделать, чтобы они отвязались от нас? Тоже, как… – Начиная говорить, Роман почувствовал: лучше бы ему замолчать. А уж после того, как посмотрели на него Катя и тетя Зина, и вовсе смешался.

– Что делать? – Зинаида постучала кончиками пальцев по столу. – Первым делом домой тебя отправить.

Катя ахнула и взяла брата за руку, тот посмотрел на нее. Зинаиде подумалось, что дети очень сдружились, и в другое время она радовалась бы этому.

Роман слегка покраснел и нахмурился.

– Я никуда не поеду.

– Еще как поедешь! Не понимаю, в чем конкретно, но опасность существует. Не дай бог что, твой отец с меня три шкуры спустит.

– Не спустит. Вздохнет с облечением, если никогда меня не увидит. Я для него – сплошная головная боль.

– Ты ошибаешься! – Зинаида старалась говорить твердо, хотя ее затопила жалость к Роме. Не должен ребенок жить с такими мыслями. – Отец тебя любит, беспокоится и…

– Вы ничего не знаете! – вдруг выкрикнул Рома. – Я ему не нужен, никогда не был нужен. У него есть хороший, умный сын от любимой жены, а я… – Роман с ужасом почувствовал, что готов расплакаться, но не мог остановиться, продолжал говорить. – Отец еще за два года до маминой смерти встречался с ней. Мама узнала, он просил прощения, ему не нужен был развод. Ясное дело! Он бы столько денег потерял! Мама очень переживала, потому и заболела, я уверен. А потом мама умерла, и через полгода родился Генка.

Зинаида не знала, что сказать. Она видела, что вдовец предавался горю недолго, понимала, что у него была связь при живой жене, но не подозревала, что это длилось долго.

– Мама узнала, что Света беременна, ей было плохо, сердце слабое. Потом приступ случился… Это он виноват, что мама умерла! – Роман кричал. – Он и его проститутка! Никогда не прощу, никогда в жизни! – Роман яростно посмотрел на Зинаиду. – Будешь пытаться меня к нему отправить? Я сбегу! Уже решил, туда не поеду! – Его взгляд стал беззащитно-детским, как у пятилетнего малыша. Так он на тетку никогда не смотрел. – Можно, я переведусь в Катину школу, окончу одиннадцатый класс? Я серьезно. Пожалуйста, я… Буду помогать, теть Зина. Ты не думай, я не хулиган, учусь хорошо, спортом занимаюсь, в гандбол играю, наша команда первое место заняла на соревнованиях в… Не важно! От меня проблем не будет! А денег папаша на мое содержание даст, ему же лучше без меня.

– Мам! – Катя умоляюще сложила руки. – Разреши Роме жить с нами!

Зинаида спросила себя, знала ли дочь о планах брата. Не похоже.

– Скажите-ка, про чудовищ вы выдумали, чтобы на меня надавить?

Сама она в это не верила. Хотелось, чтобы то были подростковые фантазии, но надежды мало. Ребята возмутились:

– Да ты что!

– Нет! Конечно, нет!

– Ладно, вопрос остается открытым. Решим после. Пока есть дела поважнее.

Ребята смотрели на Зинаиду, ожидая, что еще она скажет.

– Хочу завтра со старушкой одной поговорить. Ее зовут бабой Леной.

– Я тебе говорила, она со мной сидела иногда, в детстве, когда бабуля уже умерла, – вставила Катя.

– Баба Лена знала… про Васю. Она дружила с моей матерью, и когда с Васей случилось… Когда он умер, мы с ней поговорили, я рассказала про его видения, страхи.

– И что? – поторопила Катя, поскольку мать умолкла.

– Баба Лена заругалась на нас с мамой. Что вы, дескать, молчали, курицы, не сказали ничего. Я спросила, что изменилось бы, а баба Лена ответила, что можно было попробовать все исправить, по-другому сделать. Я, помнится, не поняла: чего, говорю, сделать-то? Она рукой махнула: теперь поздно, что об этом говорить. Больше мы к той теме не возвращались. Но, думаю, теперь пришла пора. Завтра я с утра на дежурство, как закончу, пойдем все вместе к бабе Лене.

На том и порешили.

– И еще. – Зинаида встала из-за стола. – Дома я вас не оставлю. Со мной на работу пойдете, подождете меня там. Чтобы у меня на глазах были! Ясно вам?

Никто из ребят и не подумал возражать.

Глава одиннадцатая

Лизавета практически не спала той ночью.

Вернувшись из Константиновки, они с Яном после ежевечерних ритуалов (принять душ, разложить постель, приготовить одежду Яну на работу) улеглись спать. Но заснуть не удавалось ни ему, ни ей.

Оба делали вид, что спят, поворачивались с боку на бок осторожно, чтобы не потревожить друг друга. Быть может, следовало поговорить, обсудить, но что толку? Молчишь – и как будто запираешь дурное внутри, не даешь ему вырваться (хотя сейчас уже и поздно о таком беспокоиться).

Лизавете было страшно снова начать разговор, она боялась услышать страх в голосе Яна, ведь это многократно увеличило бы ее собственный ужас.

«Но надо же что-то делать! Как-то бороться!»

И как, интересно, бороться с тем, чего вроде бы и не существует?

Лизавета задремала около трех часов ночи, а уже в половине шестого разомкнула веки и поняла, что больше не станет себя мучить: утро пришло, можно покинуть кровать, начать чем-то заниматься. Мама говорила, когда руки заняты, в голову меньше дури лезет. Хорошо бы, кабы так.

Ян тоже встал, стоило ей приподняться на подушке. Глаза ясные, не заспанные, бледное лицо напоминает мятый лист бумаги.

– Удалось подремать? – спросила она вместо привычного утреннего приветствия.

– Сам не понял. Вроде да.

Они разбрелись кто куда и снова встретились уже за столом. Лизавета сварила кофе, приготовила омлет с зеленью и помидорами.

– Я постараюсь поговорить с людьми, – сказал Ян, впервые за последние часы возвращаясь к трудной теме. – Надеюсь, получится узнать что-либо.

– Ты хоть среди людей будешь, не так страшно, – вылетело у Лизаветы, и она пожалела о своих словах. Ян и без того переживает, ему боязно за нее.

– Послушай, может…

– Нет, не может, – отрезала она, предполагая, что он хочет предложить ей уехать домой, в Быстрорецк. – Мы уже говорили об этом. Дело не в Липнице. Эта гадость потянется за нами, не убежишь. Проблему надо решать тут. Так что постарайся разузнать, и я… – Она задумалась. – Может, с соседями поговорить? Не только с хозяйкой? Вдруг знают?

– Интересно, как ты начнешь разговор. «Добрый день, у нас с мужем появились коллективные галлюцинации, вы не знаете, не связано ли это с заброшенным поселком В-26?»

– Не паясничай.

– Прости. Ты права, если получится поговорить, поговори.

Ян уехал. Лизавета вытерла пыль, заправила кровать, помыла посуду, чувствуя, как сильно напряжена. В любую минуту она готова была увидеть очередное явление из другого мира, страшилась этого и не могла уговорить себя не трястись. Оглядывалась, прислушивалась.

«Я так с ума сойду», – подумала Лизавета и решила сходить в магазин.

Еще рано, девяти нет, но он уже открылся. А там – люди, она сама сказала Яну, что рядом с ними спокойнее. Возможно, удастся поговорить с кем-то, обещала же Яну попробовать.

Лизавета выбрала футболку и джинсовые шорты, подкрасила губы розовым блеском. Выглядела не очень: бледная, под глазами темные круги, морщинка между бровей стала глубже. Она, как видно, уже в том возрасте, когда недосып и тревоги пропечатываются на лице. Лизавета вздохнула и вышла из дому.

День разгорался, яркий и звонкий. С высоких небес, как писал поэт, щедро лилась лазурь; золотистый солнечный круг искрился и сиял. Пахло травой, теплой землей, душистыми цветами.

В иное время Лизавета радовалась бы, говоря себе, как хорошо проводить лето в столь мирном, спокойном месте, близ чистого озера, но сейчас в воздухе чудилась скрытая угроза, из-за любого дерева или куста могла материализоваться жуткая тварь, об озере и говорить нечего. Вряд ли Лизавета еще хоть раз ступит на его берег.

Народу в магазине было мало, поговорить ни с кем не удалось. Мать с дочкой, старуха с громадной сумкой, неказистого вида мужичок в кепке… Неловко взять и обратиться к тем, кого впервые видишь, с вопросами не из разряда «как пройти в библиотеку». Можно было расспросить продавщицу, но той скучать не приходилось: покупатели топтались рядом, она что-то пересчитывала на калькуляторе и записывала в толстую тетрадь.

Лизавета купила всякой всячины, не задумываясь, нужно ей все это или нет, и пошла к выходу. Обратная дорога должна была занять минут десять, и Лизавета шла нога за ногу: домой не очень-то и хотелось.

Когда она свернула на свою улицу, мимо проехала старенькая белая машина – «пятерка» или «семерка». Автомобиль двигался ненамного быстрее, чем шла Лизавета, за рулем сидел пожилой мужчина. Он жил на этой улице, в одном из соседних домов.

Машина остановилась напротив добротного дома, обнесенного высоким забором. Мужчина еще не успел заглушить двигатель и выйти из салона, а Лизавета не успела поравняться с автомобилем, поэтому все, что произошло дальше, видела с расстояния примерно пятнадцати метров. То был жуткий спектакль, разыгранный для нее одной: больше на улочке никого не было.

Тварь выползла из-под машины – по крайней мере, такое создалось впечатление. Просочилась наружу, будто серый туман, поначалу плоская, как книжная страница, но уже через секунду обретшая плоть и объем, округлившаяся, раздувшаяся, как пиявка.

Хотя напоминала она не пиявку, а сороконожку. Многоглазая, многолапая, с конечностями, покрытыми жесткой щетиной, тварь издавала скрежещущие звуки, прикасаясь к автомобилю, и Лизавета подумала, что водитель находится на грани сердечного приступа, видя ее, но…

Но водитель ничего и никого рядом с собой не замечал. Мотор работал, а старик, опустив голову, разглядывал что-то у себя в руках (вроде документы просматривал). На короткий миг он повернулся и, как показалось Лизавете, в упор поглядел на многоножку, но не увидел уродливую тварь размером с корову – как никто на берегу озера не видел Полудницу, топившую мальчика.

Время растянулось.

Прошло не более минуты после появления монстра, но Лизавете казалось, что она целую вечность смотрит на привалившееся к боку автомобиля насекомообразное чудище. Она хотела крикнуть, предупредить старика в машине о грозящей опасности, но не смогла: и спазм в горле мешал, а еще больше – страх, что тварь заметит ее, отойдет от машины, примется за Лизавету.

Многоножка, шустро перебирая лапами и издавая мерзкое пощелкивание, переместилась к багажнику. Легко приподняв автомобиль, словно он был игрушечным и ничего не весил, существо стремительным, молниеносным движением швырнуло машину в придорожный столб. Позже вызванные на место трагедии полицейские скажут, что пожилой мужчина, по видимости, разогнался до огромной скорости, влетел в столб и разбился насмерть. Сам погиб на месте, от автомобиля осталась груда железа.

Если у кого и были сомнения в этой версии, их не высказывали. Никаких других вариантов не оставалось, никаким иным способом автомобиль таких повреждений получить не мог.

Когда все произошло, Лизавета не сдержала крика, она вопила в голос, глядя, как тварь, убившая человека на ее глазах, втянулась в искореженный салон, как дым всасывается в вентиляционное отверстие. На миг многоножка припала к кровавому месиву, размазанному по сиденью автомобиля, а потом исчезла.

Улица стала заполняться людьми. Ворота открывались, кто-то кричал, высокий женский голос выл на одной ноте. Лизавета стояла, выронив сумку, сцепив руки в замок, не отводя взгляда от места аварии.

«Не аварии, а убийства!»

Когда ее тронули за плечо, Лизавета покачнулась и повернула голову. Рядом стояла баба Лена.

– Видела? – только и спросила она.

Лизавета сразу поняла, что та говорит про многоножку. Секунду-другую женщины, старая и молодая, смотрели друг другу в глаза, а потом баба Лена обхватила руку Лизаветы повыше локтя и повела за собой.

– Тут и без нас разберутся, ничем не помочь, – сказала она, – а нам поговорить надо.

На половине бабы Лены Лизавета оказалась впервые. Эта часть дома была точно такой же по размеру и расположению комнат. Правда, мебель поинтереснее: стулья с резными спинками, старинный стол с ножками-тумбами, комод, высокое, в человеческий рост, зеркало и дубовый шкаф.

Баба Лена заварила им чаю, достала из шкафчика варенье и конфеты. Теперь они рядышком сидели на уютной кухне, возле раскрытого, затянутого марлей от мух и комаров окна. Картина, как говорится, дышала покоем, можно было подумать, что Лизавета по-соседски забежала на огонек.

– Ты поешь, поешь сладкого-то, чаю выпей, – строго сказала баба Лена. – Помогает успокоиться. На тебе вон лица нет.

Лизавета попыталась улыбнуться, но углы рта поползли вниз, со стороны это больше напоминало плаксивую гримасу.

– Не думай, что ума лишилась. Все с твоей головой в порядке. Дело в другом.

«Успокоила! Еще неизвестно, что хуже».

– Вы тоже их видите?

Ответа не требовалось. Баба Лена пожевала губами.

– Я знала, что рано или поздно начнется… Ждала. С недавних пор почуяла, это всегда чувствуется. Все кругом будто двигается, с места сходит. А начинается со снов, сны к их миру ближе всего. – Баба Лена поправила платок. – Плохо, что они нынче крови попробовали. Теперь совсем худо станет.

Старуха укоризненно глянула на Лизавету, и та не выдержала:

– Что за «они»? Вы можете нормально объяснить, по-человечески? Я ничего не понимаю!

– Объяснить-то я могу. Чего знаю, того не утаю, только знаю не так уж много. – Хозяйка дома понизила голос, обращаясь словно к себе самой: – Одной тебя не хватило бы, еще кто-то был, кто-то сильный… А муж твой что? Видит?

Лизавета устало кивнула: да, есть такое.

Насколько непредсказуема жизнь, и плевать, что ты заранее ее расписал и распланировал. Приезжаешь в место, про которое все известно: тишь, глухомань, скука. А потом оказывается, что ты, эдакий носитель городского прогрессивного мировоззрения, нарушил принятый порядок, испортил то, что до тебя функционировало нормально, – и теперь хнычешь, просишь помощи у такой вот бабы Лены, к которой (чего уж там!) относился чуточку свысока.

Старуха будто бы прочла ее мысли, усмехнулась одними глазами. Глаза были большие и ясные, яркого травянисто-зеленого оттенка, не выцветшие, не водянистые, как у многих стариков. Прежде Лизавета этого не замечала, но теперь видела, что в молодости баба Лена была настоящей красавицей.

– Я расскажу, только сперва ты скажи, когда вы наведались в шаманские дома?

– Шаманские… Это три дома в лесу?

– Моя мать и бабка их так называли. Когда же?

– В субботу. Мы хотели к водопаду попасть, но заблудились и вышли к ним.

– А дальше? – поторопила баба Лена.

Лизавета рассказала обо всем. И про то, что дома наводили оторопь, у них с Яном и мысли не было там переночевать, и про то, как палатку поставили на поляне, и про то, как Лизавета оказалась внутри.

Когда она говорила о темных углах, свече и старухе в доме, баба Лена прикрыла глаза и зашевелила губами, точно читая молитву.

– Нехорошо это, – пробормотала она, – ах, нехорошо! И с той поры что вы видели?

Когда Лизавета дошла до того места, как она отбила у Полудницы ребенка, во взгляде бабы Лены появилось уважение; а когда завершила свою повесть, старуха вздохнула:

– Осмелели. Силу почувствовали, окаянные.

– Теперь ваша очередь, – проговорила Лизавета. – Вы обещали!

Баба Лена сделала глоток из чашки. Напиток остыл, но она не обратила внимания. А когда начала рассказ, уже и Лизавете стало не до чая.

Глава двенадцатая

– Моя бабушка звала земли, куда вы по глупости забрели, гиблыми. Место, говорила она, отравлено, и случилось это давно, столетия, а может, тысячелетия назад. Прежде оно, наверное, было самым обычным, хорошим, но потом почва и воздух – все прогоркло, и земли те сделались непригодными для человека. Гиблыми, – повторила баба Лена. – Понимаешь? Нельзя там никому жить, как нельзя есть протухшее мясо. Никто не селился, все стороной обходили.

– Почему это случилось? – спросила Лизавета, думая, какому умнику пришло в голову строить коттеджный поселок вблизи таких мест.

И как их с Яном угораздило попасть сюда…

– Точно ответить никто не сумеет. Предки верили, что есть три мира: Верхний, Нижний и наш, между ними. Верхний, вроде Рая, недосягаем, а Нижний может причинить людям немало зла. Не он сам, а те, кто в нем обитают. Существа, живущие там, силятся пробраться к нам. Кого только нет! Моя бабушка больше всего боялась рэкунов. При жизни они были людьми жадными и завистливыми, норовили оттяпать чужое, подставить подножку, причинить боль ближнему. Если такому человеку доводилось умирать насильственной смертью или же он сводил счеты с жизнью, покончив с собой, то после смерти превращался в карлика с черной головой, горящими глазами и еще одним ртом на животе. Рэкун ненасытен, он продолжает пожирать и мучить, только ему нужны уже не материальные блага, а людские души. Бабушка учила меня держаться подальше от злобных и алчных людей. – Баба Лена помолчала. – Мы отвлеклись немного. Так вот, Нижний мир не должен соприкасаться с нашим, но иногда это происходит. Граница между мирами истончается. Места, где это происходит, люди считают дурными, держатся от них подальше. Ты, я уверена, слышала о таком.

Это был не вопрос, а утверждение, но Лизавета покивала в знак согласия.

– Очень редко эта истончившаяся ткань прорывается, тогда открывается проход. Старики говорили, в нашем лесу в давние времена произошло именно это. Жили тут вогулы – манси, есть предание, что один из шаманов услышал на поляне голоса такасу. Такасу вреда людям не причиняют, это всего лишь тени, которые не имеют в нашем мире голосов, а если вдруг их становится слышно, значит, завеса порвана, проход открыт. Старик сразу понял это и побежал в деревню, рассказал обо всем, призвал на помощь других шаманов: один бы не справился. Нужны шестеро. Так и появились шаманские дома. Никто не знает, как называются эти строения, на самом деле никакие это не дома, никто в них не жил никогда. Скорее, ловушки. Внутри – запечатанные проходы в наш мир из Нижнего, чтобы существа, желающие проникнуть сюда, истребить нас, не могли этого сделать. Ты говорила про темные углы, так?

– И там была старуха, – добавила Лизавета.

– Про старуху не скажу, а углы – это тоннели, коридоры, откуда приходит Тьма.

– Если шаманские дома запечатаны, как я смогла попасть внутрь?

– Прежде, многие десятилетия назад, никто этого не смог бы. На дверях нет замков и засовов, чтобы туда попасть, ключи не нужны. Но дома-ловушки были неприступны и изнутри, и снаружи, они не выпускали Тьму и не впускали никого внутрь. К тому же шаманы запрещали селиться на гиблых землях, и манси ушли оттуда. Обезлюдели те места. Но время шло, все менялось, люди переставали верить в зло Нижнего мира и благодать Верхнего. Желали существовать здесь и сейчас, в телесном мире, полагая, что он – единственный. Могучие шаманы давно покинули этот свет, их заветы и предостережения расплескались, пролились, как вода сквозь решето. Наложенные заклинания утрачивали силу; защита, поставленная шаманами, постепенно ослабевала. Священное Знание превратилось в сказку, легенду. И все это вкупе помогло злобным сущностям.

Голос бабы Лены погрустнел.

– Наверное, особенно сильно повлияло строительство поселка В-26?

– Ты права, – подтвердила баба Лена, – комбинат открыли, рабочим нужно было где-то жить, в результате в лесу, куда не следовало ходить, около домов-ловушек выросло поселение. Моя бабушка сказала перед смертью, что защита стала слабой как никогда, потому что люди начали часто появляться возле шаманских домов, нарушали границы, которые нельзя пересекать. Твари, запертые внутри, чуяли их, как зверь чует запах крови и мяса, призывали. Дома-ловушки мало-помалу становились все более опасными, похожими на воронки: как ни кружи по округе, притянет к ним.

– Значит, теперь шаманские дома уже не могут удержать Тьму?

– Это не разовое действие, вроде выстрела. Это процесс, и процесс долгий. Как ни слабеет защита, наложенная древними шаманами, но она все же есть, сломать ее непросто. Тьма расползается исподволь, просачивается, как влага, и начинают происходить плохие вещи, на которые поначалу и внимания не обращаешь, не видишь, что они связаны между собой.

– Например? – спросила Лизавета. – Какие вещи?

– Разные. Люди в поселке стали плохо спать, им снились кошмары. Участились ссоры, драки, поножовщина. Жители убивали себя безо всяких причин. Многие словно грезили наяву: один призрака увидит, другому жуть за окном мерещится. Кто все свяжет в единую картину? Кто в современном мире поверит, что виною тому не пьянка, измена или маленькая зарплата?

С этим не поспоришь, подумалось Лизавете. Она и сама, хотя навидалась за последние дни всякого, с трудом переваривала сказанное.

– Потом в В-26 случилась трагедия: пропала девочка. Спустя некоторое время ее нашли в лесу, мертвой, со свернутой шеей. Следствие велось, но зашло в тупик. Мать повесилась, поседевший от горя отец решил, что дочь убил заместитель директора комбината, и застрелил того вместе с женой и дочкой, а после застрелился сам.

Лизавета поежилась.

– А этот заместитель вправду был виноват?

Баба Лена расправила несуществующую складку на скатерти.

– Кто ж знает. Но моя бабушка, а после еще одна женщина, я тебе позже расскажу про нее, считала, что он ни при чем. Абасами всему виной.

– Аба… кто?

– Абасами, – терпеливо повторила баба Лена. – Темнейшее создание. На вид абасами ужасен: однорукий, одноногий, одноглазый монстр. Кто умертвил ребенка, неизвестно, девочка могла заблудиться, упасть, сломать шею. Но отцу ее мысли об убийстве точно абасами внушил! Он тем и известен, что подбивает людей на страшные злодеяния. В голову сломленному бедой отцу проник, нашептал. После того случая поселок долго гудел, кто-то уехал, приговаривая, что неспокойно стало. Но жизнь вошла в привычное русло. Пока не случилась новая трагедия. Это было уже в конце восьмидесятых, когда комбинат дышал на ладан. Случившееся вбило последний гвоздь в крышку его гроба, вскоре комбинат закрылся, поселок опустел, все жители его покинули.

– А что случилось-то?

– У нас в Липнице до сих пор нет-нет да вспоминают об этом. Бойня была, двенадцать человек погибло.

– Кто их убил? Почему? Тоже из мести? Ян говорил об этом, ему на работе рассказывали, без подробностей.

– Убийца трудился на комбинате. Молчаливый, спокойный, вежливый…

– Как все маньяки!

Баба Лена чуть заметно усмехнулась.

– Не был он маньяком. Этот несчастный, как ты и твой муж, начал видеть их.

– Откуда вы узнали?

– Погоди, дойдем и до этого. Он видел тварей днем и ночью, везде и всюду, рассудок его все больше затуманивался от напряжения и страха, и однажды мужчина окончательно перестал понимать, где люди, а где, как он говорил, оборотни. Думал, что уничтожает не родных и соседей, а жутких существ, которые одолевали его. Звонил или стучал, его впускали и…

У Лизаветы не было слов. Их с Яном что же, ожидает подобная участь?!

– Теперь о том, откуда мне известна правда. Я сказала тебе, что манси ушли из этих мест, но кто-то из них оставался. В поселке В-26 жила женщина по имени Дарья. В жилах ее текла кровь манси. Но важнее всего то, что она была шаманкой. Не афишировала этого, работала медсестрой, муж ее помер, жила с сыном, снохой и внуком. Но многие знали, обращались к ней, она могла излечивать хвори, читала заговоры, собирала в лесу целебные травы, варила отвары от бесплодия и мужской слабости. Тот несчастный убийца, не помню его имени, открылся Дарье, признался, что все началось после того, как он заблудился в лесу, хотя давно жил в этих местах. Не мог найти дороги, остался переночевать на поляне, где стоят дома. Он пришел за помощью к шаманке слишком поздно: хотела она ему помочь, только не успела.

– Дарья сама вам рассказала?

– Мы с ней родственницы. Очень дальние, седьмая вода на киселе, но и во мне есть капля крови шамана-манси. Не смотри на меня так, я не шаманка, нету у меня такой силы. Но кое-что могу, на свою беду…

– Видеть этих тварей! – перебила Лизавета.

– Да. Хотя обычно, как мне объяснила Дарья, видеть обитателей Нижнего мира человек начинает, если побывал на гиблой земле, возле домов-ловушек, и его заманили внутрь.

– Как меня, – пробормотала Лизавета.

– Теперь стало хуже. Не только возле домов опасно, но и в заброшенном поселке. Тьма расползется по округе. Дарья не могла остановить этого. Я говорила уже, чтобы построить дома-ловушки и запереть проход, в древние времена понадобился не один шаман, а шестеро. Много ли могла Дарья в одиночку, не обладая всеми знаниями?

– Но все же ей удалось? Где она теперь? Может, попросить ее сделать это снова? Что нужно – провести ритуал?

Баба Лена скривилась, как от боли.

– Сколько вопросов, девочка. А ответ один: нет. Удалось ненадолго залатать прореху, которая никуда не делась. Помогло на время. И время это истекает. Если бы не Дарья, катастрофа уже разразилась бы, но она сумела приостановить ее. Ценою своей жизни. Что сделала Дарья, что был за ритуал? Знаю лишь, что шаманка ушла в лес и обратно не вернулась. Как и все жители поселка, родственники Дарьи уехали из В-26. Больше я их не видела…

Баба Лена сморгнула, потерла лоб.

– Только что припомнила. Встретила недавно в Липнице мужчину, у него тоже глаз был прикрыт, как у Дарьи. Знаешь, один глаз обычный, а над вторым веко нависает, он не может до конца открыться. У Дарьи так было с рождения… Так вот, шаманка сотворила что-то, все прекратилось. Несколько десятилетий в округе было спокойно: лес возле домов-ловушек опять стоял нехоженый, местные туда не совались (разве что к водопаду изредка шастали, но он поодаль), а приезжим неоткуда взяться в нашей глухомани. Поселок В-26 опустел, шаманские дома никто не тревожил. Был, правда, еще один случай… – Баба Лена нахмурилась. – Но он не повлиял ни на что. Тихо было до этого лета, пока глупые люди не пробудили Тьму, не придали ей сил.

Во взоре бабы Лены читалась неприязнь.

– Простите, мы не…

– Дело не только в вас. Двоих мало, чтобы наружу вырвалась сила такой мощи. Даже в тот раз, в конце восьмидесятых, твари из Нижнего мира сами не убивали людей. Нет, было еще что-то. Или кто-то.

– А может, пойти и сжечь эти дома? – неуверенно предложила Лизавета.

Баба Лена в ответ глянула так, что молодая женщина втянула голову в плечи, всерьез опасаясь оплеухи.

– Думать о таком не смей! Им того и надо. Поползут по миру, как черный дым. Смерть будет повсюду! Сейчас мрак хвостом тянется за вами – теми, кто помог открыть проход. Люди стали гибнуть. Твари будут набирать силу с каждой новой жертвой. Но если уничтожить дома-ловушки, падет последняя преграда, к нам прорвутся самые сильные, опасные существа. Вы и без того уж виноваты, за вами по пятам следуют чудовища, грани нашего мира плывут, размываются, так не превращайте ситуацию в непоправимую!

Это были суровые слова, хлесткие и кусачие, но вместе с тем они вселяли надежду.

– Баба Лена, вы хотите сказать, что сейчас все можно исправить? Я верно вас поняла, вы в курсе, как это сделать?

Глава тринадцатая

Бориса шатало от слабости. Похмелье с возрастом делалось ощутимее, и он решил (на этот раз стопроцентно!), что с алкоголем надо завязывать полностью, не пить даже от случая к случаю.

В правом подреберье словно лежал кирпич – такая была тяжесть. Думалось с трудом, глаза резало, хотелось постоянно сглатывать, потому что к горлу подкатывало.

За окном плескалось в небесной синеве ясное утреннее солнце. Пора вставать. Борис силком вытащил себя из дремы, заставил открыть глаза, умыться. Мысль о завтраке, замаячив вдалеке, вызвала тошноту, поэтому Борис поспешно отмел ее.

После душа стало легче, в голове просветлело. Взбодрившись, Борис рискнул сварить кофе, и теперь сидел на лавке, пил черный переслащенный (как он любил) напиток и думал, что предпринять.

Пока думал, услыхал грохот, треск, а потом – крики. Что-то стряслось в деревушке, сомнений быть не могло. И, судя по тому, что все кругом заколыхалось, зазвенело многоголосицей, жители Липницы тоже наблюдали нечто плохое, не только Борис, который с недавних пор начал ощущать себя не пойми кем – то ли медиумом, то ли экстрасенсом из телепередачи.

… Первым, кого он увидел, вернувшись из леса, было похожее на неведомое животное создание, которое вывернулось из-под стола, когда Борис сидел и ужинал, задумавшись о случившемся. Горячая пища, свежий хлеб, рюмочка для поднятия духа – ему уже удалось уговорить себя, что все завершилось удачно, можно забыть о плохом, перестать перебирать в памяти детали и подробности.

Что-то упруго ткнулось в ногу, чуть ниже колена: кошка, видать, с улицы забежала.

– А ну брысь! Иди отсюда! – Борис пошевелил ногой и хотел нагнуться, поглядеть на нахального котейку, но тот показался сам.

На кота существо не было похоже даже отдаленно: узкая, вытянутая морда, хвоста нет вовсе, зато вместо четырех лап – шесть. Голое, лишенное шерсти тело было скользким на вид, белесым, как опарыш, и при мысли о том, что омерзительное создание прижималось к нему, Борис содрогнулся.

Тварь метнулась в темный угол и пропала, растворившись в тени возле комода. Она не причинила Борису вреда (как не делали этого и другие увиденные им в последующие дни существа), зато он понял, что забыть ничего не удастся, поход в поселок В-26 будет иметь и иные последствия, кроме вернувшихся воспоминаний о детстве.

Происходить стало всякое, и часто это «всякое» сложно было даже сформулировать, обозначить понятными словами, сравнить с чем-то.

Борис сидел и замечал движение сбоку. Если резко повернуть голову и поглядеть в упор, то ничего не увидишь. Зато боковым зрением видно, что по полу шлейфом струится черное, бархатистое, переливчатое.

Воздух мог вдруг сделаться плотным, как сливки, начать пульсировать – и кровь тоже становилась тягучей, густела в венах и сосудах, грозя свернуться тромбом и закупорить просвет. Борис чувствовал, как сердце превращается в тугой жаркий шар, из последних сил толкается в груди, пытаясь разогнать кровь, ощущал близкую свою гибель, но… Ничего не случалось, отпускало. До следующего раза.

Кто-то касался его в темноте, щипал кожу, перебирал пальцами волосы, щекотал легонько, а включишь свет – нет никого.

Шаги босых ног в соседней комнате, шорох под окном, шустрые серые тени, стук в окно среди ночи, внезапно обрушивающаяся на плечи тяжесть, грозящая придавить, размазать по полу, переломать все кости, – все это изматывало, не оставляло в покое, грозило лишить ума и смеялось над его ужасом.

Последней каплей стало существо, которое явило себя Борису, не прячась на периферии зрения. После очередной бессонной ночи он выполз на крыльцо – ослабший, беззащитный и мягкопузый, как улитка, которую злые озорники шутки ради выскребли из домика. Поглядев в сторону сада, подивился, как там могло за ночь вырасти громадное дерево.

Через мгновение понял, что никакое это не дерево, а чудовище огромного роста. Безглазое, с прозрачной кожей, под которой виднелись клубки внутренностей, с гниющим ртом и костлявыми, вывернутыми в другую сторону коленями, оно стояло и, невзирая на отсутствие глаз, смотрело на Бориса, в этом он был уверен.

Борис хрюкнул, подавившись криком, прижал руки к груди, надеясь удержать грозящее выскочить наружу затрепыхавшееся сердце. Путаясь в собственных ногах, поднялся по ступеням, загремел дверными засовами и ключами, стараясь отгородить себя от стоявшего в саду исполина и понимая, сколь смешны его потуги спастись.

После этого он несколько часов трясся в доме (издевательски обычном, залитом солнечным светом), прежде чем решился выглянуть наружу и убедиться, что монстр пропал.

… Борис встряхнулся, как пес после купания, отгоняя некстати одолевшие воспоминания. Так и не выпустив из руки чашку с кофе, встал и направился к воротам, чтобы узнать, что стряслось в деревне.

Люди выходили из соседних домов, возбужденно переговариваясь, спешили к центру деревни. Увлекаемый живой волной, пошел туда и Борис. Вовремя вспомнив про чашку, оставил ее на скамейке возле ворот.

Место аварии было заметно издалека: волновалось людское море, приткнулась возле забора скорая, рядом замерла полицейская машина. Общий гул голосов то и дело прорезали начальственные окрики:

– Отойдите! Не напирайте, граждане! Вы что лезете-то?

– Что случилось? – спросил Борис, ни к кому конкретно не обращаясь, и ему стали охотно отвечать. Чужая трагедия – хороший повод порассуждать о бренности жизни, тяготах судьбы и ошибках ближних.

– Сергей Сергеич разбился!

– В столб въехал! Насмерть, а как же! Разве выживешь?

– Еле вытащили, вон скорая увезет сейчас.

– Тут не скорую, а труповозку надо.

Какая-то женщина зарыдала.

– Ага, Сергей Сергеич помер. Из десятого дома. Жена вон стоит, в синем платье. Плачет.

– Будешь плакать, когда такое!

– Они в Константиновку хотели. Я слышала, Марья говорила. Сергей Сергеич сидел, жену ждал. Если бы она вышла, вдвоем бы разбились!

– Что вы лезете, если не знаете?! Ничего он не ждал, наоборот, опаздывал, поэтому так несся, а потом не справился и в столб вписался. Если бы машина стояла, как бы он мог со столбом-то «поцеловаться»? Головой думайте!

– А я и думаю! Сергеич не гонял никогда. Вечно плелся черепахой, аж бесил. С чего ему гонщиком заделываться на старости лет?

К единому мнению так и не пришли, но и спорить было не о чем. Чтобы расколошматить машину всмятку, надо было влететь в столб на огромной скорости, это признавали все.

Только один человек был уверен, что несчастный пенсионер Сергей Сергеевич не нарушал скоростной режим, не «несся», не изменял привычке ездить с минимальной скоростью. Его убили те твари, которых он, Борис, притащил за собой из леса.

Две из них до сих пор шныряли возле раскуроченной машины. Ни полицейские, ни жители деревни, ни фельдшер скорой – никто не замечал покрытых плотной лоснящейся коричневой шерстью тварей, похожих на землероек размером с овчарку. Одна из них поднялась на задние лапы, обнажив розовый живот с присосками. Из присосок высунулись белые нитевидные щупальца, потянулись к уху полицейского.

Борис видел, как щупальце залазит в ухо, пробираясь все глубже внутрь, а мужчина, который сначала никак на это вторжение в свой организм не реагировал, сморщился, поднес руку к уху, потер его, подергал себя на мочку. На краткий миг ладонь его коснулась отростка, но полицейский этого не ощутил. Белая нить оторвалась от присоски и исчезла в глубине ушной раковины. Едва это произошло, мужчина перестал теребить ухо, взгляд его сделался сонным, равнодушным.

Вот рту Бориса стало горько, точно он полынный отвар пил, а не кофе. Почувствовав, что не в состоянии здесь оставаться, развернулся и побежал к себе. Перед внутренним взором стояли «землеройки» с присосками на брюхе, растерянное лицо полицейского, щупальце, заползающее в его ухо.

«Это не может продолжаться, – бились беспорядочные, сумбурные мысли. – Так ведь они всех изведут! Надо остановить… Мне придется, больше некому. Никто не знает ни о чем, только я».

В голове будто полыхало, Борис не видел, куда бежит, не разбирал дороги и, конечно, не заметил ямки. Угодил в нее слету: ступня в яме, тело по инерции еще в полете. Борис упал, зашипев от боли, полоснувшей его от лодыжки до колена.

«Сломал, черт!»

Нет, перелома нет. Кости целы, но идти больно. Растяжение связок, наверное. Некстати, как некстати! Поднявшись на ноги, Борис похромал дальше.

Чашка с кофе так и стояла на лавке, и он машинально взял ее, думая о своем. А когда заглянул внутрь, увидел, что никакого кофе нет, вся поверхность заросла плесенью. Черные тонкие волоски и зеленоватые пятна покрывали дно и керамические стенки. От чашки несло сыростью и гнилью.

«Когда плесень успела разрастись?»

Борис брезгливо отбросил чашку под куст смородины.

Постоял, подумал. Нельзя так.

Взяв оскверненную чашку двумя пальцами, поставил ее на крыльцо, притащил из сарая молоток и шарахнул изо всех сил. Чашка развалилась на четыре осколка, запах усилился, потекла зловонная маслянистая жидкость.

Борис смел обломки веником в совок и, стараясь осторожнее наступать на раненую ногу, отнес содержимое совка в мусорную кучу за домом.

Мир сходит с ума. Невесть откуда являются чудовища. Люди гибнут, не понимая, что их убивает. Меняются физические и химические свойства вещей. Сама атмосфера становится ядовитой.

«Это нужно прекратить», – снова подумал Борис.

Нечто подобное уже бывало. Только не здесь, а в поселке В-26. Теперь добралось сюда; если не остановить, поползет в Константиновку, затем в Быстрорецк, еще дальше.

«Но как я смогу остановить? Бабушка сумела, и то ненадолго, оно вернулось. А я понятия не имею, что нужно делать!»

Несколько часов Борис, волоча за собой больную ногу, как птица волочит сломанное крыло, бродил по дому, шарахался из угла в угол, думая, что предпринять, и не находя ответа. Он метался от идеи уехать из Липницы (гори оно все синим пламенем) до угрызений совести, чувства вины и ощущения тяжести собственной миссии.

Решение нашлось внезапно и было подсказано извне.

В поселке стряслась очередная трагедия – не многовато ли для одного дня? Или теперь всегда так будет, катастрофа станет набирать обороты с каждым днем и часом?

Снова крики за окном, голоса и гомон. Снова улица пришла в движение, переполошившиеся люди мчались куда-то. Борис высунулся узнать, в чем дело, не собираясь на сей раз идти вслед за толпой.

– Пожар! – ответили ему. – Дом горит!

Дом горит. Тут и родилось решение. Как он сразу не додумался?

Огонь – вот что поможет! Проклятые дома, заманившие Бориса, опутавшие его липкой вредоносной паутиной, как плесень опутала чашку; дома, откуда (в этом не могло быть сомнений) выползали в нормальный мир чудовища, должны быть уничтожены!

А что может уничтожить нежить окончательнее, эффективнее, чем пламя? Очистительная сила огня всем известна.

Дело за малым: подготовиться, взять канистры, вернуться в лес. Нога, правда, опухла немного, боль не проходила, лишь усиливалась. Надо было отлежаться, чего он по дому скакал?! Однако мудрая мысля, как известно, приходит опосля.

Эластичный бинт в аптечке есть, уже хорошо. Да и не в травме загвоздка! Поврежденные связки – меньшее из зол. А вот вернуться к домам на поляне – страшно, очень страшно, чего скрывать. По доброй воле Борис ни за что не приблизился бы к проклятому месту. Но иного выхода не было.

«Каким образом я найду дома? Наткнулся случайно; как назад шел, не помню», – загрустил Борис, но тут же внутри него вскипела, поднялась на поверхность уверенность: все получится. Не может быть иначе.

Нечто или некто (высшая сила, светлый дух покойной бабушки, сам Господь) поможет ему отыскать дорогу, выполнить благое дело.

Никогда в жизни Борис не был настолько сильно, безоговорочно убежден в правильности своего выбора, в том, что поступает верно, делает так, как должно. Ощущение безошибочности, мощи собственного предназначения оказалось приятным. Даже боль в ноге немного стихла.

Совсем недавно Борис полагал, что совершил ошибку, вернувшись в поселок В-26. Но ведь вполне возможно, что вовсе это не ошибка! Чему-то суждено было предпринять очередную попытку вырваться, уничтожить мир, а он, Борис, призван этому помешать. Да, отдает марвелловским сериалом, голливудским фильмом-катастрофой. Но в этом есть смысл!

Миссия.

Есть некое величие, если вдуматься.

Борис улыбнулся, окончательно уверившись в своей правоте, и принялся собираться.

Глава четырнадцатая

Лизавета позвонила мужу, рассказала последние новости. Про «аварию», про бабу Лену.

– Представляешь? Шаманы, дома-ловушки, – возбужденно говорила она. – Просто деревенский хоррор! Но баба Лена нам поможет.

– Надеюсь, – осторожно проговорил Ян.

– Она к себе ушла, хочет посмотреть, почитать… Я спрашивала, что нам нужно делать. Ритуал, может, какой или еще что. Баба Лена не ответила, но к твоему возвращению уже прояснится, наверное.

– Наверное, – односложно отозвался муж.

Лизавете показалось, он занят или рядом люди, ему неудобно говорить.

– А ты узнал что-нибудь? – спросила она, но тут же прибавила: – Хотя это уже не так важно. Потом расскажешь. Постарайся не задерживаться.

Ян пообещал.

Было около двух часов дня. Лизавете не сиделось на месте, она кружила по комнате, пытаясь предположить, что им с Яном нужно будет сделать, чтобы закрыть проход, исправить все.

«Если бы Яну не приспичило пойти в поход! Жили бы себе и жили спокойно!»

Вспомнился погибший старик, на душе стало тяжело.

Не прямая вина, кто же знал? Они ведь не специально. Но и косвенная вина все-таки виной и остается. Погибшему и его близким не легче, даже если Ян с Лизаветой ничего дурного не замышляли.

«Хватит себя грызть. Никому от этого лучше не станет, покойник не оживет», – сказала себе Лизавета.

Она решила приготовить обед. Готовка была для нее чем-то вроде медитации, способом отвлечься от проблем. Следующие полчаса Лизавета разделывала мясо для гуляша, чистила и шинковала овощи, а потом, поставив кастрюльку булькать на маленьком огне, села за стол и стала перебирать гречку. Грязная попалась, с кучей зернышек, всякого мусора и даже камешками. Безобразие!

Лизавета сидела возле окна, углубившись в свое занятие, а потом почувствовала запах. Сладкий, дурманящий. То был запах пионов, любимых ее цветов, смешанный с ароматом ландыша. Никогда бы не подумала, что настолько разные, яркие и сильные ароматы могут сочетаться и образовывать нечто божественное!

Молодая женщина с наслаждением сделала глубокий вдох, впуская аромат в легкие, стараясь напитать им каждую клетку. На душе стало радостно, Лизавете показалось, что она снова маленькая девочка – беззаботная, беспечная. Невесомая! Она готова была взлететь к потолку, как воздушный шарик, и парить там.

Лизавета перевела взгляд вправо и увидела золотой поток света, в котором порхали крошечные серебристые бабочки. Искрились, сверкали перламутровыми крылышками. Лизавете и в голову не пришло спросить себя, откуда они взялась, что это такое; в ней жила уверенность, что все происходит так, как нужно, как должно быть.

Бывают же чудеса на свете! Зачем ковыряться в механизме, доискиваться до сути волшебства? Так можно все испортить, сломать. Чудеса на то и существуют, чтобы в них верить и восторгаться, не так ли?

«Именно так!» – подумала Лизавета и засмеялась русалочьим смехом.

К цветочному благоуханию присоединились запахи, ассоциировавшиеся с детством: горячий шоколад с корицей, который варила мама, бабушкины пышные пирожки с яблоками, крупная свежая клубника с грядки. Лизавета облизнула губы, улыбнулась и представила, что мама сейчас войдет в комнату и принесет всю эту вкуснятину на подносе с ромашками. Когда дочка болела и лежала в постели, мама всегда приносила ей горячее молоко с медом, еду и лекарства на этом подносе.

«Куда он потом делся?» – спросила себя Лизавета, а уже в следующий миг поняла, что и поднос, и мама, и пирожки, и какао – все это тут, подле нее!

Для Лизаветы больше не существовало вопроса, сколько ей лет, где она и с кем. Ясно, что ей десять, а мама хлопочет в соседней комнате. Скоро она придет, и на круглом подносе будут стоять вперемешку тарелки с ягодами и выпечкой, чашки с какао и, может, лимонадом, а еще – букеты ландышей и пионов.

Что-то ударило в окно.

«Птица?» – подумала Лизавета и поморщилась: звук отвлекал, мешал ждать маму.

Она поглядела в окно и увидела там человека. Мальчишку. Он смешно разевал рот, что делало его похожим на аквариумную рыбку, и махал руками.

Хулиган. Хорошо еще, камень не бросил!

Лизавета отвернулась.

Снова громыхание, перестук, голоса, доносящиеся, как сквозь толщу воды. Поток света померк, серебристые бабочки вяло трепыхались, будто попали в паутину. Когда же придет мама?

«Она не придет!» – ударило в мозг, и Лизавета внутренне сжалась.

Не придет никогда, ведь мамы нет больше шести лет. Она умерла зимней ночью, ее сердце остановилось. Когда-то, почти тридцать лет назад, они с мамой были единым целым, у них было одно кровообращение на двоих, и Лизавета жила, потому что жила мама, и мамино сердце качало кровь, билось и за Лизавету. Теперь, когда мамы нет, часть Лизаветы тоже умерла, исчезла. Это неожиданно навалившееся знание причинило резкую, располосовавшую внутренности боль, и Лизавета прикусила губу, чтобы не заорать от горя в голос.

– Что вы сидите? Вставайте же! Вы что, оглохли? – ворвался в уши вопль.

«Опять противный мальчишка», – поняла Лизавета и с трудом оторвала взгляд от бабочек. Только теперь ей показалось, что это не бабочки, а мелкие извивающиеся черви. И не серебристые они, а серые, рыхлые, и сноп света не золотой, а огненный, смотреть на него больно.

Лизавету схватили за локоть и потащили.

Она принялась яростно отбиваться: что за грубость!

– Давайте же, ну! Быстрее! Вы сгореть хотите?

Не было больше цветочного аромата. И шоколадом не пахло, и клубникой. Все испортил, поганец! Вместо этого в нос бил отвратительный, удушающий запах дыма.

«Что такое? – вяло, лениво думала Лизавета. – Пожар?»

Родившись в затуманенной голове, слово теперь отказывалось покидать ее.

Лизавета еще пребывала в напоминающем транс состоянии, запутавшись в настоящем и прошлом, в иллюзиях и воспоминаниях. Но вместе с тем сознание ее прояснялось, и она видела, что к дверям ее тащит худой высокий парнишка лет семнадцати, слышатся крики, треск, автомобильные гудки, а все кругом заволокло вонючим дымом.

«Мясо подгорело!» – догадалась Лизавета, но дело было не только в этом.

Оказавшись вместе с мальчишкой на крыльце, а потом и на дорожке во дворе (ноги подгибались, казались чужими, непослушными), Лизавета увидела, что вторая половина дома полыхает так, будто ее облили бензином. Небо затянуло сизым дымом, пропитанный гарью воздух выжигал, высушивал легкие.

Во дворе суетились люди – соседи, видимо.

Пытались тушить огонь.

– Баба Лена! – истошно завопила Лизавета, и морок окончательно спал, скатился с нее, как шаль падает с плеча.

Осознание происходящего оглушило. Выходит, пока она любовалась на хрустально-серебристых бабочек в луче света, пока предавалась воспоминаниям и вдыхала чарующие ароматы, дом бабы Лены полыхал, а сама она…

– Что с бабой Леной? – продолжала кричать Лизавета.

Стоявший рядом паренек и девочка-подросток смотрели на нее, отвечали, но Лизавета, не понимая ни слова, все продолжала спрашивать.

Внезапно щеку обожгла боль, и Лизавета поперхнулась воплем. Умолкла, уставившись на женщину лет сорока с короткой стрижкой. Все трое – давшая ей пощечину женщина, девочка и парнишка (это с ними Лизавета порой встречалась на берегу озера) – были неуловимо похожи. Родственники, значит.

– Истерика, – строгим голосом произнесла женщина. – Вот, попейте водички. Полегче будет

Она протянула Лизавете пластиковую бутылку, и та послушно сделала глоток.

– Баба Лена… – снова начала Лизавета, но уже шепотом. – Она… – Слово не давалось. – Сильно пострадала?

– Скорая увезла, но… – Женщина скорбно покачала головой. – Не выжила она.

С ревом приехала пожарная машина.

– Из Константиновки, – всхлипнула девочка, – не прошло и полгода.

Она плакала, у мальчишки и женщины были застывшие, окаменевшие от потрясения лица. Наверное, погибшая в огне баба Лена была им родней.

Пожар потушили. Дом был кирпичный, но вспыхнул и выгорел дотла, точно был соломенным. В причинах пожара еще предстояло разобраться.

Соседи, заметив дым, бросились на помощь, один из мужчин выбил дверь, выволок хозяйку, но помочь ей было уже невозможно. Или сердечный приступ случился, или задохнулась.

Вторая половина дома, которую снимали Лизавета и Ян, от огня не пострадала (если не считать запаха гари и заляпанных сажей стен).

– Ромка вас в окне увидел, стучал, вы не реагировали. Он и бросился за вами! – Женщина, назвавшаяся Зинаидой, смотрела на Лизавету с укоризной.

– Он вас спас, – прибавила девочка, которую звали Катей.

Сам герой молчал, смотрел исподлобья. Соседи стояли группками, обсуждали случившееся, поглядывали на Лизавету.

– Спасибо. – Она слабо улыбнулась и неуверенно спросила: – Но это ведь не из-за…

– Мясо я с плиты снял, сунул под воду, – безошибочно догадавшись о том, что она хочет спросить, сказал Роман. – Это не из-за вас у бабы Лены загорелось. Но странно, что вы ничего не почувствовали, не слышали.

Троица выжидательно смотрела на Лизавету. Но что она могла сказать? Как объяснить свою внезапную глухоту и слепоту?

«Это они, – тоскливо думала Лизавета, – убили бабу Лену, чтобы она не смогла нам помочь».

– Затмение нашло, – промямлила Лизавета, – сама не пойму.

Двор постепенно пустел. Соседи, убедившись, что другие дома не пострадают, расходились, машины разъезжались, пожарные отбыли.

Лизавета стояла перед домом, думая о том, что надо зайти туда, собрать вещи: нельзя же ночевать в доме, если его хозяйка…

В глазах защипало, она ясно осознала, что пожилой женщины, с которой они совсем недавно говорили, которая поила ее чаем, больше нет в живых. И, скорее всего, это опять она, Лизавета, повинна в смерти.

«Господи, сил моих нет!»

Лизавета побрела к крыльцу, не замечая, что Зинаида и ребята последовали за ней. В отличие от остальных, они не ушли, так и стояли в сторонке.

Оказавшись в доме, Лизавета бестолково заметалась по комнате: схватилась за телефон, лежавший в кресле, вытащила чемодан и принялась запихивать вещи в его раскрытую пасть.

– Откуда это у вас?

Лизавета обернулась к двери и увидела Романа, рядом стояла Катя. Зинаида держала в руках рюкзак, который Лизавета с Яном подобрали в поселке В-26, привезли зачем-то сюда да так и оставили лежать возле вешалки, у входной двери. Лизавета про него и думать забыла.

– Где вы его взяли? Тоже были там? – продолжал настойчиво расспрашивать Роман, потому что Лизавета молчала.

– Мы с мужем нашли его в мертвом поселке, – наконец ответила она и, лишь произнеся это, осознала важность и значимость коротенького Ромкиного «тоже». – Выходит, это ваш рюкзак? – Не успев затормозить, решить, стоит ли произносить это, Лизавета договорила: – Вы там побывали и с тех пор видите чудовищ?

Катя и Роман переглянулись. Зинаида прислонилась к стене, как будто обессилела, ноги перестали ее держать.

– Лизавета! – Дверь распахнулась настежь, влетел Ян. – Ты цела? Как ты? Что ж такое!

Они обнялись и некоторое время стояли, прижавшись друг к другу.

– Со мной все хорошо, а вот баба Лена…

– Знаю. – Ян погладил жену по волосам.

– Так, молодежь, послушайте-ка! – сказала Зинаида, и все повернулись к ней. – Уезжать вам отсюда нельзя, надо расхлебывать эту кашу.

– Они знают? – Ян посмотрел на Лизавету, и та коротко ответила:

– Да.

– Мы с Ромой тоже были в заброшенном поселке В-26, – четко и звонко, как отличница на уроке, объявила Катя. – Теперь видим то же, что и вы.

– Так я договорю, вы позволите? – Взгляды вновь обратились к Зинаиде. – Пакуйте чемоданы, переночуете у нас. Места хватит. Заодно обсудим, как быть, решим, что нам делать.

Глава пятнадцатая

«Как вышло, что мы в это впутались?» – думал Ян.

Все должно было стать обычной рабочей поездкой, способом заработать, трамплином перед отпуском. А стало…

«Чем стало? Чем мы занимаемся? Строим из себя изгоняющих дьявола?»

Дом, в котором жили Зинаида и Катя, был маленький, немного тесный, но уютный, симпатичный и аккуратный, как домик из мультика. Рома оказался не сыном, как поначалу решил Ян, а племянником Зинаиды, приехавшим погостить из Быстрорецка. Погостил, отдохнул, ничего не скажешь.

Сперва все усиленно делали вид, что ничего особенного не происходит, у них что-то вроде посиделок. Зинаида, Катя и Лизавета взялись накрывать на стол. Выяснилось, что все зверски хотят есть (от пережитого и еще переживаемого стресса, должно быть). Переключиться на насущные проблемы было нелегко; рационалистическая часть натуры Яна была против; другие, как он полагал, тоже охотнее согласились бы, что добросердечные хозяева просто приютили бездомных на одну ночь, отогрели-накормили.

От проблемы легче сбежать, чем признаться себе, что она существует. Если сбежал, последствия, быть может, не скоро тебя догонят, тогда как опрометчиво признанную проблему придется, хочешь или не хочешь, решать.

Мужественнее всех был Рома, который в разгар ужина сказал безо всякой связи с предыдущими разговорами:

– По-моему, теряем время. Мы же не картошку с мясом есть собрались.

Все примолкли, а потом Лизавета произнесла, покосившись в сторону Яна:

– Верно, Ромка. Сколько можно в позе страуса стоять.

– Пожалуй, я начну. Ты не против, если я расскажу?

Катя не возражала.

Мысли Роман излагал ясно, формулировал четко и без лишних эмоций, но все равно чувствовалось, насколько сильно его потрясло случившееся в мертвом поселке и после, в Липнице и Константиновке. Если бы Яну самому в последние дни не «посчастливилось» стать свидетелем потусторонней жути, он бы решил, что мальчишка что-то употребляет, и сестрица ему под стать. Но в нынешней ситуации роскоши не верить и посмеиваться у Яна не было.

Катя дополняла, комментировала, но в основном слушала, и вид у нее был такой, словно она не вполне понимает, что Рома ведет речь о том, чему и она сама была свидетельницей.

Затем пришел черед Зинаиды.

– Как и собирались, после работы мы с ребятами пошли к бабе Лене. Потому там в момент пожара и очутились, – закончила свою историю мать Кати. – Ее смерть – большое горе, я бабу Лену всю жизнь знаю… И спросить теперь не у кого. – Она безнадежно махнула рукой.

Ян думал о том же: нечего было на работу ходить, им бы с утра бегом к бабе Лене мчаться, искать ответы на вопросы! Винить Зинаиду глупо, но Ян все равно немного сердился.

– Кто знал, что счет на минуты.

– Мама, ладно тебе! – Катя погладила мать по плечу и с некоторым вызовом посмотрела на Лизавету с Яном. – Ваша очередь.

Сейчас Ян знал, что они с женой и ребята побывали в лесу в один день, могли и столкнуться там. Последующие события стали происходить тоже синхронно. Ему подумалось, как часто люди, замкнувшись на своих проблемах, не подозревают о том, что соседи, знакомые, родственники мучаются от того же самого, задаются теми же вопросами и так же переживают все в одиночку, полагая, что их беды уникальны.

Их с Лизаветой рассказ занял минут сорок, и, заканчивая его, Ян обратил внимание, что за окном темнеет. Вечер скоро плавно перетечет в ночь. Одна оконная створка была открыта и затянута марлей от насекомых, в другую с раздражающим упорством, жужжа, долбилась большая муха.

«Не теряем ли мы время и сейчас?» – подумал он и отвернулся.

Зинаида потерла руками лицо, взъерошила волосы.

– Давайте итоги подведем. Надо понять, как вести себя со всем этим.

Ян откашлялся, словно собираясь произнести речь с трибуны.

– Для начала обозначим существенные моменты. Мне кажется, их несколько.

Он сделал паузу.

– Первое. Насчет того, что гиблые земли – опасное место, откуда являются в наш мир обитатели параллельной реальности, как говорила баба Лена, Нижнего мира, все более или менее ясно. Как ясно и то, что видеть существ могут не все, а те, кто косвенно поучаствовал в их освобождении, или шаманы, экстрасенсы, выражаясь современным языком. Непричастные, обычные люди монстров не замечают, что не мешает им помирать от их рук.

– Ага, – грустно сказала Лизавета. – И мы, собравшиеся за этим столом, видим их не потому, что шаманы, а потому, что виновники.

– Не все присутствующие видят, – заметила Зинаида. – Меня бог миловал.

– И это подтверждает сказанное мною, – подвел черту Ян. – Идем дальше. Катя и Рома не были возле шаманских домов, только мы с Лизаветой побывали на поляне. Что не помешало ребятам, образно говоря, войти в эту реку. Как и объяснила Лизавете баба Лена, потусторонняя зараза расползлась по округе, негативное влияние вышло за пределы поляны, а теперь распространяется и дальше. Вполне вероятно, Липницу, ближайший к В-26 и шаманским домам населенный пункт, ждет та же участь и…

– Господи! – воскликнула Зинаида.

– Извините. – Ян смутился. – Не хочу вас пугать, но это логично.

– Логично, – эхом отозвалась Катя.

– Все же речь о перспективе, пока это не так, – поспешно проговорила Лизавета.

– Продолжим, хорошо? – Ян обвел всех взглядом, прося внимания. – Многовековая защита стала разрушаться: может, шаманские заклинания надо было поддерживать, а делать это стало некому, плюс – в гиблые земли сдуру полезли люди… Постепенно защитное поле истончалось, люди чувствовали непонятное влияние на психику. Наиболее впечатляющим, ошеломительным примером стал случай с отцом пропавшей и погибшей девочки. Финальный аккорд: в восьмидесятые пломбу сорвало окончательно. К счастью, вмешалась шаманка Дарья.

– Сейчас бы не помешала такая шаманка, – вставила Лизавета.

– Придется без нее. Баба Лена, возможно, могла помочь, и твари это знали. Потому она и погибла, а половина дома ее выгорела. Вероятно, внутри находилось то, что способно было остановить обитателей Нижнего мира, но теперь оно утрачено.

– Безнадега, – сказала Катя.

– Еще поборемся, – оптимистично заметил Роман.

– Мы подошли к следующему пункту. – Ян убедился, что его слушают. – Смотрите, после того, как Дарья восстановила защиту, был еще один случай, когда человек оказался не в том месте не в то время, поискал приключений на свою голову и поплатился за это.

– Папа, – прошептала Катя, а Зинаида с неприязнью посмотрела на Яна.

– Именно. Вы простите, что я затрагиваю эту тему, но иначе никак.

Взгляд Зинаиды чуточку потеплел.

– Важно, что Василий побывал на поляне и в поселке, стал видеть чудовищ, они его изводили, но никто больше не пострадал. Пленники шаманских домов были слабы, они нашептывали, внушали кошмары, но не более того. И со смертью Василия все прекратилось. То есть он сам совершил ошибку – и сам пострадал. В нашем случае все иначе. Твари становятся сильнее! Три дня назад они никого не убивали, а сегодня на их счету уже несколько жертв, к сожалению. – Ян перевел дыхание. – Это подводит нас к очевидной мысли. Есть разница в том, что случилось с Василием и с нами. Ему, выражаясь компьютерным языком, не удалось активировать код, а нам почему-то удалось. Вопрос – почему?

– Вас больше, – предположила Зинаида. – Вася был один, а тут сразу четверо.

– Да, но не только это повлияло. Кто-то запустил механизм до нас. Мы примерно в одно время побывали в двух местах: я и Лизавета – возле домов, ребята – в городе. Можно допустить, что ключ повернула моя жена, оказавшись в доме, но ведь еще до того, как Лизавета ночью вошла в дом, Катя и Роман уже побывали в поселке и навидались всякого. А когда Лизавета очутилась в доме, ребята спокойненько спали в Липнице. Понимаете?

– Кто-то побывал в гиблых землях раньше, – медленно сказала Зинаида.

– А мы закрепили, придали вес процедуре, – добавил Ян.

– Баба Лена сказала, нас с Яном мало, чтобы наружу вырвалась сила такой мощи. Она не знала, что было четверо, не двое, – задумчиво проговорила Лизавета.

– Но мало и четверых. Был еще кто-то. Один или несколько.

Все помолчали.

– Хорошо, пускай, – сказала после паузы Катя. – Что это нам дает? Даже если мы узнаем, кто еще был, как это поможет закрыть проход?

– Закрыть способен только шаман, – уныло проговорил Роман. – А у нас, как назло, ни одного знакомого шамана.

Разговор стал иссякать. Собеседники некоторое время ходили по кругу, перебрасывались предположениями, замечаниями, но было ясно, что информации не хватает, а взять ее негде.

– Ты у своих мужиков на работе ничего не узнал? – спросила Лизавета, не надеясь на положительный ответ. Узнал бы – сказал.

– Все то же. Легенды, домыслы. Ничего конкретного. Надо в Интернете поискать.

Ложиться спать было еще рано, хотя все устали. Зинаида и ее гости разбрелись кто куда: посуду мыть, со стола убирать, в душ, в Интернет на поиски информации.

Когда совсем стемнело, Лизавета с Яном вышли на крыльцо.

– Звезды наклонились, смотрят на нас, подмигивают, – сказала она. – Смешно им.

– Все будет хорошо, вот увидишь, – беспомощно сказал Ян, не зная, как поддержать жену.

Но ей не нужны были фальшивые уверения.

– У меня такое ощущение, что мы что-то упускаем. – Лизавета досадливо притопнула ногой. – Даже не мы, а я. Я забыла важное!

Ян приобнял жену, чувствуя, как напряжено ее тело.

– Попытайся успокоиться и вспомнить.

– А то я не пробовала! – Она покусывала губы. – Вертится в голове, но никак не дается.

– Пойдем спать. Может, во сне вспомнишь. Знаешь, бывает, заснешь, мозг уберет барьеры, а утром откроешь глаза и…

Ян не успел закончить фразу.

Лизавета подскочила на месте и воскликнула:

– Глаза! Конечно! Глаза! Ты гений!

– Что? Что ты…

Лизавета схватила мужа за руку.

– Надо им рассказать! – Войдя в дом, она громко объявила: – Народ, общий сбор! Я кое-что вспомнила!

Глава шестнадцатая

Все снова собрались в кухоньке. На Лизавету смотрели с надеждой, но вместе с тем немного страшась того, что ее идея, догадка может оказаться пустой, ложной. Она волновалась, не хотелось их разочаровывать.

– Мне кажется, в этой деревне живет шаман! – выпалила она и подумала, что не с того начала, так как Зинаида недоверчиво покачала головой.

– Когда мы говорили с бабой Леной, она упомянула об этом, но вскользь, я и значения не придала, а потом забыла. После сообразила, что баба Лена сказала нечто важное, но никак не могла вспомнить…

– Хорошо, хорошо, успокойся, – проговорил Ян, – так баба Лена сказала про шамана?

– Не совсем. Она сказала, что Дарья пропала, а ее родные уехали. Но недавно она встретила на улице мужчину, похожего на Дарью. У той был один глаз с нависающим веком, будто прикрытый, и у этого человека – тоже. Баба Лена упомянула об этом и сразу на другое перешла.

Лизавета умолкла.

– Это все? – спросил Роман.

– Мало? Как вы не поймете, это зацепка! Возможно, сейчас в Липнице есть шаман, способный помочь! Надо только его найти, поговорить.

– Лизавета права, – согласился Ян. – Он может знать, как запечатать избы-ловушки.

– Или он даже приехал сюда специально, чтобы это сделать, когда узнал, что у нас тут творится! – поддержала Катя.

Зинаида налила воды в стакан, собралась выпить, но так и не сделала ни глотка, поставила стакан на стол.

– Нужно попробовать его найти, – сказал Роман. – Тетя Зина, знаешь человека с прищуренным глазом?

Та подумала пару секунд.

– Среди местных такого нет. Но, когда стали строить на Белом озере поселок, народу полно понаехало. И лето, люди на отдых приезжают.

– Ходить по домам и проверять – явно не вариант, – вздохнула Катя.

– Среди приехавших из города рабочих похожего не припомню, – сказал Ян. – Но еще на всякий случай Семенова спрошу, вдруг проглядел.

– Этого можно спросить… – Лизавета пощелкала пальцами. – Фамилия у него киношная, он нам советовал к водопаду сходить.

– Васечкин, – подсказал Ян. – Он местный, может знать больше!

Взявшись за телефон, Ян присвистнул:

– Поздно уже, одиннадцатый час.

– Ничего, извинишься, – сказала Лизавета. – Дело срочное.

Ян коснулся кнопки вызова и, прижав сотовый к уху, вышел в коридор.

Катя и Зинаида обсуждали, у кого есть смысл спросить, кому позвонить. Можно Вере, она первая сплетница в Липнице, все про всех знает, но уж больно не хочется с ней связываться.

– Мам, а если тете Нине позвонить? Она в магазине работает, тот человек в любом случае хоть раз заходил хлеба купить или молока.

– Или курева, – прибавил Роман, и тетка метнула на него острый взгляд.

– Принеси-ка сотовый, дочь.

Катя умчалась в спальню.

– Семенов сказал, нет таких, сто процентов. У Васечкина сотовый выключен, – объявил Ян, появляясь в дверях.

Вслед за ним подошла и Катя с телефоном, но позвонить у Зинаиды не получилось.

– Слышите? – быстро проговорил Рома, подойдя к окну.

Все повернулись к нему.

«В чем дело?» – хотела спросить Лизавета, но вопрос был лишним.

Ночь наполнялась звуками, уснувшая деревня просыпалась, будили ее не лучи солнца, а что-то иное.

Проехала машина. Какие-то люди бежали по улице, переговаривались громкими, возбужденными голосами. Вдалеке закричала женщина, и крик оборвался резко, будто его отхватили ножом.

– Что опять такое? – спросила Катя.

– Нужно сходить, посмотреть. – Рома пошел к двери и, не успела Зинаида его остановить, вышел на крыльцо. – Вы идете? – прозвучало из темноты.

Все двинулись за парнишкой. Зинаида взяла дочь за руку, та не стала вырываться. Ян и Лизавета держались рядом.

– Это на Чехова, – сказала Зинаида, – оттуда шум.

Их небольшая компания повернула в сторону улицы Чехова. Фонари горели не везде, светлые участки чередовались с подвальной тьмой, и Лизавете казалось, тьма холодная и зрячая. Кто-то таился в ней, но схватить идущих не успевал, потому что они снова оказывались на свету.

До нужного места дошли быстро. Один из домов был ярко освещен, возле ворот и во дворе топтались люди. Кто-то плакал. Когда Лизавета и остальные были в двух шагах от беспокойного дома, с ревом приехала скорая. Полицейская машина была уже здесь.

– Это Веркин дом, – сдавленно сказала Зинаида, подумав, что недавно вспоминали Веру, говорили, не хочется со сплетницей связываться.

– Она одна живет? – спросил Ян.

– С мужем, дочерью и зятем.

Роман и Ян ввинтились в толпу. Зинаида, Лизавета и Катя стояли, ожидая новостей.

Лизавета подняла голову и поглядела на небо. Звезд не было. Удивительно. Когда они с Яном стояли на крыльце, небосвод был усеян звездами, как лесная поляна – земляникой. А теперь все тучами затянуло, хотя ночь обещали ясную.

Через секунду Лизавета поняла, что ошиблась. Ночь в самом деле была звездная – везде, кроме небольшого участка неба. На дом Веры точно набросили темное покрывало, чернота клубилась над ним, будто купол.

– Твари из Нижнего мира, – прошептала Лизавета, – это они. Вы видите?

Зинаида задрала голову, но, как и следовало ожидать, ничего необычного не увидела. Чистое небо, яркие звезды.

А вот Катя заметила, и лицо ее сделалось испуганным.

– Соседка их обнаружила, – проговорил Ян. Они с Ромой, оказывается, уже вернулись. – Позвонила Вере, та не взяла, и она пошла.

– И? – спросила Зинаида.

Лизавете спрашивать было страшно.

– Все там мертвые. Вера и муж за столом сидят, как будто обедают. А еще двое – на диване, телевизор до сих пор включен. У всех шеи сломаны, свернуты набок, как у кукол.

– Их убили разом, иначе они вскочили бы, сопротивлялись, кричали, – деревянным голосом произнес Рома. – Все гадают, как убийца в дом проник.

– Еще четыре человека мертвы, надо что-то делать!

Катя сказала это слишком громко, стоящие неподалеку люди оглянулись.

– Тише, Катюша, тише! – Зинаида обняла дочь. – Раз мы тут, надо узнать про… – Она еще понизила голос. – Про шамана.

– Расспрашивать всех подряд? И как объяснить свой внезапный, а главное, своевременный интерес? – Лизавета знала, что ее язвительность и ирония неуместны, но слишком сильно психовала, чтобы подбирать слова.

Зинаида хотела ответить, открыла рот, но ее окликнули.

– Зинуля, привет, чего стряслось, не знаешь?

– Сами только пришли.

Зинаида выразительно посмотрела на Лизавету. Взгляд можно было истолковать как «сейчас все выясню».

Она отошла от дочери и направилась к женщине примерно одних с ней лет, в халате и вязаной кофте.

– Приятельница мамина, тоже в больнице работает, поваром, – пояснила Катя.

Из дома вынесли носилки.

Плач стал громче, толпа заволновалась, забурлила.

Ян сжал ладонь Лизаветы.

– Кать, не надо, – сказал Рома, – не смотри туда.

Зинаида вернулась минут через пять.

– Как прошел обмен информацией? – спросил Ян. – Знает она, видела?

– Нам повезло, если в этой ситуации можно говорить о везении. Лариса его знает. Лично не знакомы, но она в курсе, что мужчина с полуприкрытым глазом снимает дом на ее улице. Хозяева там не живут, сдают. Они из Константиновки. Обычно охотников снять жилье почти не находится, но нынешний год особенный. Стройка.

– Идемте туда, – решительно проговорил Рома. – Чего тянуть?

– Ночь уже. Неудобно, – зачем-то возразила Зинаида, хотя секунду назад сама собиралась туда идти.

– Неудобно на потолке спать, одеяло падает, – выдала бородатую шутку Катя.

Больше возражений не было.

– Далеко это? – спросила Лизавета.

– На другом конце деревни, ближе к лесу. Знаю я тот дом, почти на краю Липницы.

– Что мы скажем? – спросил Рома.

– Найдем, что сказать. Главное, чтобы он был дома и дверь открыл среди ночи.

По мере того, как они удалялись от дома Веры, звуки, разговоры, крики стихали. Лизавета подумала, что это место теперь будет считаться дурным, чем-то вроде дома с привидениями. В том случае, конечно, если вся деревня не вымрет.

Мысль была ужасающая, и Лизавета прогнала ее прочь. Она поглядела ввысь и увидела, что небо снова прояснилось. Стало немного легче: Лизавета опасалась, что черный балдахин, повисший над домом, последует за ними.

Улица, на которой поселился загадочный тип, была темной и пустынной. Горели всего два фонаря да парочка окон.

– Света нет у него, – сказала Зинаида. – Спать лег, наверное.

– Ничего, проснется, – отрезал Ян. – У нас безотлагательное дело.

Калитка была притворена, но не заперта, и непрошенные визитеры вошли во двор. Машины нет, отметила про себя Лизавета. Интересно, ее нет в принципе или же хозяин уехал на ночь глядя?

Ян первым подошел к двери и постучал. Сначала тихо. Не получив ответа, забарабанил кулаком. Звук разносился далеко, и Лизавете подумалось, что в доме никого нет, не услышать стук невозможно, а вот соседей перебудить – запросто. Два дома стоят близко, заборы невысокие.

Так и вышло.

На веранде соседнего дома зажегся свет, мужской голос сердито рявкнул:

– Кто колотится? Кому неймется?

– Деревня, – пробормотала Лизавета, – в городе хоть что услышат, сделают вид, что ничего не происходит. Никому до других дела нет.

– Егор, это я, Зинаида. Мы тут… – Она не могла придумать подходящего предлога, с чего бы ей ближе к полуночи стучаться в чужой дом.

– Здрасте, дядя Егор, – пришла на выручку матери Катя. – А вы не знаете, сосед ваш уехал куда-то?

Лизавета подумала, что Егор начнет спрашивать, с какой целью они интересуются, но тот не стал задавать вопросов, просто ответил, что Бориса нет. Вышел из дома, закурил.

«Значит, его зовут Борисом», – подумала Лизавета.

– Уехал он. Часа два тому назад. А то и три, – говорил тем временем Егор. Огонек сигареты светился красной точкой. – Суетился чего-то, бегал по двору. Хромал. Я спрашиваю, помочь чем? Вид у него уж больно заполошный был. Я подумал, случилось чего. Он отказался, Борька-то. Нелюдимый такой, не больно общительный. Сам-то из Быстрорецка, сказал. В отпуск приехал. – Егор сделал затяжку. – Потом гляжу, у него колесо проколото. Он менял. Поставил запаску и уехал.

– А куда? – вырвалось у Романа.

Егор рассмеялся каркающим смехом и зашелся кашлем.

– Мне не докладывали! Покатил куда-то. – Огонек погас. – Спать пойду. Бывайте.

Егор скрылся в доме.

– Куда Борис мог уехать на ночь глядя? – спросила Лизавета. – В Быстрорецк?

– Собирался в спешке, калитку не запер, – сказала Катя. – Или скоро обратно приедет.

– Дверь в дом открыта, – вполголоса сообщил Рома. – Давайте заглянем!

– Зачем еще? – ужаснулась Зинаида.

– Если там остались вещи, значит, он планирует вернуться. А если пусто, в Быстрорецк подался.

Зинаида хотела возразить, но племянник уже вошел в дом.

В комнатах был легкий беспорядок: немытая посуда, вещи, валяющиеся в кресле. Под кроватью нашлись дорожная сумка и чемодан, что позволило сделать вывод: уехал хозяин лишь на время.

– Пошли отсюда, не хватало еще, чтобы нас застукали, – сказала Зинаида.

Выйдя из дома, молча пересекли двор. У Егора свет уже не горел, и вся деревня тоже примолкла, прислушиваясь к чему-то; даже звуки, доносившиеся с улицы Чехова, стихли.

Маленькая компания двинулась к дому Зинаиды. По дороге обсуждали, как поступить. Зинаида склонялась к мысли, что им следует выспаться и вернуться сюда завтра, чтобы поговорить с Борисом.

Лизавета понимала, что это разумно, но ее не покидала мысль, что они упускают время. Где-то что-то происходит, что-то важное, и дорог каждый час. Мысль была иррациональной, но настойчивой.

– А если Борис в заброшенный поселок поехал? Или к шаманским домам? – в унисон ее мыслям предположил Рома. – Егор говорит, он тревожился, суетился. Может, хочет остановить чудовищ? Мы могли бы помочь.

– Помощник нашелся! Ехать в гиблые земли ночью! Выдумываешь… – начала Зинаида, но ее прервал Ян:

– Я тоже считаю: нам туда надо.

Лизавета поддержала мужа.

– Вы же не знаете, точно ли он там!

Катя остановилась, взяла мать под руку.

– Не знаем. Но, скорее всего, там. И нам тоже нужно. Что еще остается? Сидеть и ждать, кого убьют следующим? Своей очереди ждать?

– Дочь, я не…

– Не бойся, мам. Мы же вместе. Вместе не страшно.

«Прямо команда супергероев! Двое детей, две женщины и Ян, воитель-прораб», – усмехнулась про себя Лизавета, но немедленно устыдилась этой издевки. Катя всерьез верила, что их сплоченность сможет одолеть зло. Стоит ли смеяться над этой наивной верой?

Зинаида перестала возражать. Они стояли посреди улицы, в мерцающем посреди дороги круге света от фонаря.

– Что ж, – немного неловко сказал Ян, – если решили, идем за машиной?

Глава семнадцатая

Из деревни выехали в половине второго ночи. Хотели быстрее, но провозились. Пока одевались, пока думали, что взять… Ян проверил машину, подкачал колесо: не хватало еще застрять там!

– Заправиться надо, бензин купить, хотя бы одну канистру, – сказал он Лизавете. – Мало ли что.

«Что» – он и сам не знал, но Лизавета была согласна: автомобиль должен быть полностью готов к дальней поездке. Она устроилась на пассажирском сиденье рядом с водителем, и Ян увидел, что губы ее поджаты, а руки слегка подрагивают. Лизавета волновалась, хоть и не показывала виду.

Из дому вышли остальные путешественники, один за другим засунули в багажник рюкзаки, погрузились в машину.

– С богом, – сказала Зинаида, и вскоре автомобиль уже катил по спящей деревне.

– К лесу выезд вон там, отсюда дальше, – сказала Катя, увидев, что Ян направляется к дороге в Константиново.

Ян объяснил про необходимость заехать на круглосуточную заправку. Примерно через десять минут зевающий во весь рот заправщик с взлохмаченными волосами проворчал:

– Куда вас всех несет? Ночь-полночь!

Ян насторожился.

– Вас? Еще кто-то был?

– Угу. То никого нет за всю ночь, а то – нате вам, косяками идут!

– Мужчина у вас заправлялся, у него еще глаз один полуприкрытый, да? – спросила подошедшая Лизавета.

Заправщик снова по-совиному «угукнул».

– Тоже ваш?

– Наш, – подтвердила Лизавета. – А вы не заметили, он в какую сторону поехал? В Константиновку или в деревню, в Липницу?

– Разминулись? – хохотнул заправщик и выдал лишенную логики фразу: – Я за ним не следил, чего мне смотреть, но вообще-то в Липницу.

– Вот видите, я же говорил! – воскликнул Рома, когда Лизавета и Ян вернулись в машину. – Борис в лес подался! Он сейчас там!

Зинаида еле слышно вздохнула.

– Движемся в верном направлении! – Лизавета говорила бодро, но Ян чувствовал ее страх. – Только не гони, пожалуйста, езжай аккуратно.

Было темно. Машина, вскоре съехавшая с асфальта на проселок, ведущий к В-26, двигалась медленно, точно прощупывая колесами дорогу. Пассажиров убаюкало, Рома и Катя задремали, Зинаида тоже клевала носом.

К Лизавете сон не шел, она никогда не спала в дороге.

– Не переживай, – шепотом сказал Ян.

– Все нормально. Просто я не очень готова к… к такому.

– Никто не готов. – Ян глянул на ребят в салонное зеркало. – Но детям легче, для них это приключение. А для нас…

– А для нас ощущение, что мир оказался устроен неправильно.

Дорога сужалась и ухудшалась. Ян помнил, как они ехали по ней на злосчастный пикник, в каком состоянии возвращались, уверенные, что не вернутся в лес. Однако пришлось.

– Скоро рассветет, – констатировала Лизавета. – Где машину оставим?

– Возле того толстого дерева? – подал голос Роман. – Как в прошлый раз?

– Мне кажется, можно и подальше проехать, как думаете?

Все окончательно проснулись, принялись обсуждать этот вопрос.

– Нет смысла бросать машину посреди леса, – сказала Лизавета, – а потом искать. Проедем по поселку и там, на противоположном выезде, оставим.

– Супер, – поддержал Роман, – и быстрее, и мало удовольствия по поселку идти.

– Там просто жесть. – По тону Кати ясно было, что предыдущий поход сюда вряд ли скоро сотрется из ее памяти.

– Не помнишь, дорога как, ничего? – Ян повернулся к Лизавете.

– Вроде можно проехать.

Разговор увял, к В-26 подъехали молча. Занималась застенчиво-бледная заря, были уже отлично видны и развалины домов, и заросшие улицы.

– Вот он, полюбуйтесь, – сказала Катя, и всем пришло в голову одно и то же: «Лучше бы мы никогда этого места не видели».

Ян остановил машину.

– Почему стоим? – спросил Рома.

– Прояснить хочу кое-что, – ответил Ян и обернулся к сидящим на заднем сиденье. – Еще кто-то умеет водить машину?

– У меня права есть, но сто лет не была за рулем, – после короткой паузы ответила Зинаида. – Уж и не помню.

– В случае чего, справитесь?

– Что еще за случай? – огрызнулась Лизавета. – Что ты каркаешь?

– Это важно, милая, – твердо сказал Ян. – Зинаида, так что скажете?

– Смогу, – неуверенно проговорила та и прибавила уже тверже: – думаю, сумею.

– Славно. Теперь еще одно. Оружия у нас нет. Молиться мы не умеем, что делать придется, не понимаем. Но одно бесспорно: мы вчетвером видим этих тварей, а Зинаида – нет. Мы должны держаться вместе, но если придется разделяться, то кто-то должен всегда подстраховывать Зинаиду, она наиболее уязвима.

– Я буду с мамой!

– И я, – отозвался Роман.

Ян как раз и хотел, чтобы ребята не вздумали отходить от взрослых, и, похоже, нашел способ удержать их возле матери. Превосходно.

– Теперь можем ехать.

По обглоданным временем строениям скользили первые лучи солнца. Светало быстро, и Ян порадовался, что сейчас лето, новый день наступает рано, и им не придется шарахаться по поселку и лесу в темноте.

Дорога заросла травой. Машина едва ползла, и Ян запоздало подумал, что ехать через поселок было рискованно, можно колесо пробить. Лизавета вытягивала шею, пытаясь разглядеть дорогу, Ян вцепился в руль, пригнулся к нему, чувствуя, как вспотели ладони. Запаска есть, но ой как не хотелось бы ею воспользоваться.

– Вон тот дом, – тоненьким голосом сказала Катя, – где мы с Ромой были.

Ян не стал смотреть, ему было не до дома (этого или какого-либо другого). И когда Роман сказал, что поселок будто затаился, а твари наблюдают за ними, не ответил. Он ничего такого не ощущал, ему важно было не застрять тут.

Когда уже кончится эта улица?

– Чудовищ нет, – сказала Катя. – Тогда были, а сегодня никого не вижу.

– Я тоже, – подтвердила Лизавета.

– Может, Борис что-то сделал? Запечатал шаманские дома? – с надеждой спросил Роман, а Ян подумал, что это было бы чересчур просто.

– Вон уже и выезд! – громко сказала Зинаида.

Яна немного отпустило. Он вспотел от напряжения, шею свело, плечи ныли от неудобной позы.

– Дай воды, пожалуйста, – попросил Ян жену и выпрямился.

Теперь стало ясно, что препятствие в виде заброшенного поселка они преодолели. Окажется ли им по зубам и все прочее?

Люди в машине приободрились, завозились, тоже стали открывать бутылки с водой, щелкая крышками, а Катя зашуршала шоколадной оберткой.

– Кто-то хочет сладкого? – предложила она.

Все, кроме Ромы, отказались.

– У меня чувство, что мы из клетки вырвались, – сказала Лизавета.

– Ага, чтобы в другую угодить, – хмыкнул Ян. – Но так-то да, ты права.

Впереди торчала труба комбината. Их с Лизаветой «маяк». Ян помнил, где нужно свернуть, чтобы попасть в лес. Очевидно, что автомобильная поездка подошла к концу, по лесу машина не проедет.

– Ваше место назначения находится справа, – механическим голосом, изображая навигатор, возвестил Рома.

– Дальше пешочком, друзья. Только надо подумать, где оставить мою малышку, – преувеличенно весело сказал Ян. – Где-то здесь придется…

– И думать нечего. Рядом с машиной Бориса поставим, – спокойно проговорила Зинаида.

Все увидели, куда она показывает. На участке, который когда-то был парковкой комбината, среди всевозможной рухляди, по соседству с ржавым остовом грузовика стояла синяя машина, смотревшаяся инородным телом.

– Мы на верном пути, – азартно сказал Рома.

«Верной дорогой идете, товарищи!» – всплыло в памяти Яна.

Через минуту он заглушил двигатель, выпрямился, помассировал плечи.

– Прибыли, – сказала Лизавета, – нас ждут великие дела.

Путешественники вышли из машины, забрав свои вещи. Трава была мокрая от росы, и Яна пробрала дрожь: после теплой машины в лесу холодно.

Катя и Роман озирались, точно думая, будто загадочный шаман Борис притаился где-то поблизости. Однако местность была пустынна, нигде никого, кроме них. Заброшенный поселок ощетинился сзади, серый и опасный, как бродячий бешеный пес. Кругом плотным забором высился лес, в глубине которого прятались колдовские шаманские дома.

– Нам в ту сторону, так ведь? – уточнила Лизавета, указывая направление.

– Да, мы около того дерева вышли в прошлый раз, я его запомнил, – подтвердил Ян.

– Кто-то прошел совсем недавно. Трава, кусты примятые, распрямиться не успели, – заметил Роман. – Видите?

– Кто-кто! – фыркнула Катя. – Борис.

– Что мы стоим? – произнесла Лизавета. – Давайте выдвигаться!

Все покивали, но никто никуда не пошел, так и топтались в нерешительности. Ян и Рома синхронно поправили рюкзаки на плечах. Катя застегнула замок ветровки.

– Идем! – Зинаида шагнула к тропе, ведущей в лес.

Ян обогнал ее, пошел первым. Замыкал процессию Роман. Шли гуськом, стараясь двигаться быстрее.

– Ты помнишь, сколько идти? – спросила Лизавета.

– Не так уж долго, – неуверенно ответил Ян, обернувшись через плечо. – Я тогда взвинченный был, ломился вперед, не помню толком.

– Вот и я так. Хорошо, что Борис тропинку протоптал.

– Именно! Мы шли к трубе комбината, высматривали ее между деревьев. А по пути к домам на что ориентироваться?

– Главное, чтобы Борис не сбился с пути, – проговорила Зинаида, – шел куда надо.

Ян хотел сказать, если Борис знает дорогу, то ему известно, что делать с домами, и это замечательно, но слова так и замерли внутри. Он открыл рот и снова закрыл: мысли занимало совсем другое.

– Вы чувствуете? – спросил Ян, резко остановившись.

Лизавета чуть не врезалась ему в спину, сзади чертыхнулся Роман, на полном ходу влетевший в Катю.

– Что чувствуем? – спросила Лизавета, но через секунду сообразила: – Запах, да?

– Бензином воняет, – подтвердила Катя.

– Откуда… – начал Роман, но Зинаида перебила:

– Не собирается ли часом Борис устроить пожар?

– Нет! – вскрикнула Лизавета. – Он что, сумасшедший? Нельзя этого делать ни в коем случае! Будет катастрофа!

Больше никто ничего не сказал. Как по команде, рванулись вперед, к поляне, и по мере приближения запах бензина становился сильнее, отчетливее.

Глава восемнадцатая

Роман выбежал на поляну последним, вслед за Катей. Теперь они впятером стояли в растерянности на краю леса, глядя на мужчину, замершего в нескольких шагах от них. Бензиновая вонь была почти нестерпима, и Роман увидел четыре пустых канистры, валявшихся посреди поляны.

«Как он их дотащил? – подумал Рома. – В один присест не смог бы, наверное, пришлось две ходки делать!»

Шаманские дома были совсем не такие, какими их представлял себе Роман. В его воображении они походили на индейские вигвамы или чумы, хотя ему и говорили, что дома деревянные. Теперь парень понимал, что имела в виду Лизавета, называя их «неправильными».

Дома были кособокие, перекошенные, но при этом не казалось, будто они готовы развалиться. Наоборот, строения производили впечатление чего-то тяжелого, монументального, как гранитный памятник на площади.

Или надгробие.

Они казались древними, как сама Земля, и выглядели настолько же естественными, нерукотворными, как деревья и кусты, окружавшие поляну, поэтому Роме прошло в голову, что дома не сделаны руками людей, а сами выросли, продолбив крышами слои почвы.

Дома-ловушки выделялись на фоне окружающей их зелени черными кляксами. Роман подумал, что солнечные лучи огибали эти строения, не касаясь крыш и стен. Или же старое дерево впитывало свет и тепло, как губка, и хоронило в себе.

– Вы кто такие? – низким, довольно приятным голосом спросил мужчина.

Он тяжело дышал, покрасневшие глаза слезились, вид был крайне нездоровый: лицо одутловатое, черные полукружья под глазами, волосы торчком.

«Шаманы все такие?»

– Соседи ваши, в Липнице живем, – сказала тетя Зина.

Мужчина скривил рот.

– Вы Борис, верно? – Ян вышел вперед, протягивая мужчине руку, хотел подойти, но тот отпрянул. Ян остановился. – Не волнуйтесь, мы не сделаем вам ничего дурного.

Он представился сам и поочередно представил новых знакомых. Борис не реагировал, только смотрел на всех, как угодивший в капкан волк.

– Борис, мы хотим помочь…

Не успел Ян закончить фразу, как мужчина нервически дернул подбородком и засмеялся безрадостным, кашляющим смехом.

– Дело почти сделано! Помочь? Чего вам надо? – в голосе прорезалась злость, смешанная с отчаянием. – Никто не поможет!

– Мы понимаем, зачем вы здесь, – успокаивающим, как говорила Катя, «врачебным» голосом произнесла тетя Зина. – Хотите запереть дома-ловушки?

На лице Бориса что-то промелькнуло. Облегчение? Насмешка?

– Мы видим чудовищ, – сказал Рома, – с тех пор, как побывали здесь.

– Убивают людей, – прошептал Борис, и Роману показалось, что он сейчас заплачет. – Я больше не мог…

Борис дернулся всем телом и сделал шаг по направлению к домам. Роман увидел, что мужчина сильно хромает.

– Что с вашей ногой? – спросила тетя Зина.

– Не важно. Подвернул. Распухла, – словно бы пролаял он в ответ.

Роман подумал, что поэтому они и смогли догнать его, хотя у Бориса было несколько часов форы: больная нога, за канистрами пришлось возвращаться к машине.

– Зачем вы облили дома бензином? – спросила Лизавета. – Вы же облили их, да? Голова кружится, глаза режет.

– Нет другого выхода. Только огонь! – Глаза Бориса сверкнули фанатичным блеском. – Огонь очищает от скверны. А в домах – скверна. Распространятся по округе.

– Вы не понимаете! – Лизавета вышла вперед. Борис немедленно шагнул ближе к домам. – Я говорила с одной женщиной, она… Баба Лена сказала, огонь не поможет, только освободит их. Чудищ ничто не будет сдерживать…

– Понятно! – визгливо вскричал Борис. – Они послали вас! Хотят помешать!

«Точно псих», – подумал Роман.

– Никто нас не посылал! – крикнула Катя. – Мы сами!

– Ага! – Борис ткнул в нее пальцем. – Пришли все разрушить! Нет уж!

Он сунул руку в карман и, не сводя с них глаз, бочком, как краб, похромал к дому, что стоял посередине, между двух других.

– Конечно, облил бензином! Будьте покойны, господа! – Борис вдруг захохотал, как совершеннейший безумец. – Все вспыхнут, как факелы, один за другим.

Жестом фокусника он вынул из кармана руку, и Роман увидел, что Борис держит зажигалку.

– Остановите его! – неизвестно кому закричала Лизавета и вместе с Яном бросилась вперед.

Катя тоже хотела, но тетя Зина удержала ее.

– Куда?! Вспыхнет сейчас! – завопила она.

Роман видел все, будто сидел в кинозале и наблюдал за происходящим на экране. Он четко сознавал, что Ян и Лизавета не успеют: палец Бориса уже почти коснулся колесика зажигалки. Одно движение – и выскочит юркий огонек, а потом на лесной поляне наступит ад: дома вспыхнут, пламя взревет, от его жара могут запросто пострадать Лизавета и Ян, которые недостаточно близко, чтобы остановить сумасшедшего шамана, зато уже рядом с крайним домом, который вот-вот загорится.

Тело сработало быстрее разума. Рома не успел ничего понять, некий инстинкт в обход сознания дал указания руке, и та сама по себе выхватила из кармана сотовый. Модель солидная, дорогая, с большим экраном: папочка не экономил, обычно откупался от Романа качественными вещами.

Миг – и мобильник, который с силой метнул Рома, описав в воздухе изящную дугу, врезался в голову Бориса, угодив ребром в середину лба. Мужчина и сказать ничего не успел, выронил зажигалку и повалился назад, прижимая ладони к лицу.

Все на секунду замерли.

– Сбил! – выдохнула Лизавета.

– В гандбол, говоришь, играешь? – неожиданно безмятежным голосом проговорила тетя Зина. – Про первое место еще что-то было.

Ян подбежал к Борису, другие не отставали. Только Рома шел медленнее всех, слегка оглушенный собственным поступком. Свой телефон он нашел сразу, не стал изучать на предмет повреждений, убрал в карман. Вот уж не думал, что из шикарной игрушки получится эффективный метательный снаряд.

«У Бориса и без того с головой, похоже, не очень было, а теперь что?»

Ян первым делом поднял с земли и засунул в карман зажигалку. Потом обхватил Бориса за плечи и оттащил подальше от домов, на край поляны, к деревьям. Борис был в сознании, но выглядел очумевшим: возможно, не вполне понимал, что происходит.

Прислонив его спиной к дереву, Ян отошел, уступив место тете Зине, которая присела перед Борисом и стала осматривать.

– Я его не сильно зашиб? – спросил Рома, подходя.

– В самый раз, – тетя Зина посмотрела на племянника и снова повернулась к своему пациенту. – А иначе он всех под монастырь подвел бы. – Она ощупала голову Бориса, заглянула в глаза, пульс померила. – Синячище скоро знатный образуется, а так все хорошо. Жить будет.

Пострадавший наконец-то очухался и смотрел на женщину. Взор его больше не был пламенно-сумасшедшим, Борис поник и выглядел усталым, слабым, больным.

– Вы не будете бросаться на нас? – на всякий случай уточнил Ян, который был наготове, держа в руке палку.

Борис мотнул головой, что в равной степени могло означать и «да», и «нет». Голова, наверно, закружилась, потому что он прижал к ней руку.

– Почему вы не дали мне их уничтожить? – едва слышно спросил он.

– Пожар уничтожил бы не чудовищ, а нас всех, – ответила Лизавета. – В смысле, не присутствующих, а вообще. Людей.

– Странно, что вы этого не понимали, – заметила Катя, – вы же шаман.

На лице Бориса появилось комичное изумление.

– Кто я, по-вашему? Как вы сказали?

– Вы тут, про дома знаете. И глаз у вас… полуприкрытый, – пробормотала Катя. – Значит, вы – тот самый.

– А глаз мой причем? – немного обиделся Борис. – Давайте-ка по порядку. С чего вы взяли, что я шаман? И как вы вляпались во все это?

Роль рассказчика взяла на себя Лизавета. Она постаралась изложить факты коротко и внятно, упомянув о том, как их всех занесло в гиблые земли, свидетелями каких событий они после этого стали.

– Поэтому мы и отправились сюда. Решили, что вы – внук Дарьи, шаман, следовательно, в курсе, как это остановить, – завершила Лизавета свою речь.

– Помочь вам хотели, – добавил Роман, потом подумал, что надо бы извиниться, и прибавил: – Мне жаль, что я бросил в вас… – Он замялся. – Надеюсь, не очень больно.

Борис все это время сидел, низко опустив голову. Непонятно было, как он реагирует на слова Лизаветы, что думает обо всем. После неуклюжих извинений Романа он посмотрел на него и улыбнулся кривоватой улыбкой.

– Не очень. – Борис потер ладони одну о другую, как будто замерз, не сознавая, что повторяет привычный бабушкин жест. – Наверное, стоит и мне кое-что вам объяснить. Начнем с того, что из меня шаман – как из березы балерина. Но насчет глаза… Вы правы. Бабушка была шаманкой, это она закрыла проход.

Борис поведал о том, что родился и вырос в поселке В-26, переехал с родителями в Быстрорецк, где и прожил то более, то менее счастливо всю жизнь, позабыв о прошлом, в том числе и о бабушке.

– Мне не казалась странной эта забывчивость. Я не задавался вопросами, почему бабушка всегда была рядом, жила с нами, а потом вдруг делась куда-то. Только когда оказался тут с совершенно дурацкой целью… – Борис хмыкнул. – К корням захотел припасть, жизнь пересобрать заново. Психолог доморощенный. Ладно, это не важно. Вот когда оказался в поселке, а потом и возле домов, в голове прочистилось. Я вспомнил, что забыть обо всем мне велела бабушка. Не велела, а… Она что-то сделала с моей памятью, вот я и забыл, преспокойно уехал вместе с родителями, не стал искать бабушку, когда она ушла в лес и не вернулась.

– То есть вы ничего не знаете? И не можете ничего? – разочарованно спросила Катя.

Она чуть не плакала, и Роман тоже почувствовал горечь и злость: как же так? Столько надежд на этого мутного типа возлагали, а он заявляет, что не при делах.

Борис не ответил Кате, он и не услышал ее реплику, продолжая говорить. Вероятно, ему нужно было выговориться, устал человек носить все в себе. Роман слушал, и злость его проходила. Борис рассказал, как забрел в поселок, каких ужасов насмотрелся; как очутился возле домов на поляне – думал, что случайно, но потом понял, что дома-ловушки приманили его, поймали, как зайца в силки.

– Я стоял, пялился на них и вспоминал, как бабушка приводила меня сюда. Наказывала не возвращаться, не приходить на поляну, разве что крайний случай заставит. Стоял и думал, что нахожусь перед домами, но каким-то образом переместился и очутился внутри.

О дальнейшем вспоминать ему было непросто, говорил Борис с усилием, выталкивая из себя слова.

– До сих пор забыть не могу, как твари окружили меня, стали наклоняться, приближаться и… – Он сглотнул и закашлялся. – Я оказался на дороге к Липнице. Даже рюкзак при мне был.

– И вас стали навещать чудовища, – поставил точку в рассказе Роман. – Интересно, вы стали их видеть, потому что побывали здесь, или же всегда у вас эта способность была, но вы о ней не знали? Просто монстров не было, вот вы их и не видели.

– Кстати, да! – согласилась Лизавета. – Баба Лена говорила, в ней шаманской крови капля, но и этого хватило, чтобы видеть потусторонних сущностей. А вы – внук сильной шаманки, прямой потомок, даже внешние признаки есть – ваш особенный глаз.

– А какая разница? – спросил Борис.

– Огромная! – Лизавета всплеснула руками. – Неужели не ясно? Если у Бориса есть шаманский дар, это можно использовать! Он сумеет сделать… – Она не договорила, сникла, вспомнив, по всей видимости, что даже если дар у Бориса и есть, то необходимых знаний уж точно нет.

Роман переступил с ноги на ногу, хрустнула ветка под подошвой. Борис, словно получив команду, поспешно продолжил рассказ о том, что с ним было после возвращения в Липницу.

– Теперь вы понимаете? Я не знал, что делать, думал, что вижу их только я один. Решение сжечь дома казалось логичным: нет домов – нет проблемы.

– Повезло еще, что шли вы медленно, и мы сумели вас догнать, – озвучил свои недавние мысли Роман.

Ян прошелся по поляне, обдумывая что-то, а потом сказал:

– Знаете, я все же думаю, что дар у вас есть.

– С чего вы взяли?

– Все просто. Что мы знаем про открытие домов-ловушек? С годами образовалось вроде протечки: сочилась грязь потихоньку, отравляла округу, но ничего глобального. В конце прошлого века, когда люди постоянно мотались по округе, подпитывая своей энергией злую силу, дремавшую в домах, ворота стали открываться шире, но Дарья кое-как их запечатала. Все успокоилось на время, а с чего началось вновь? Ребята открыть проход не могли: здесь они не бывали вовсе, ушли из В-26 до того, как Лизавета зашла в дом.

– Да-да, мы говорили об этом, – нетерпеливо перебила она.

– Баба Лена что тебе сказала?

– Что нас с тобой двоих мало, чтобы наружу вырвалась сила такой мощи, – заученно повторила Лизавета не впервые произносимую фразу.

– А кто мог это сделать? У кого получилось бы? У потомка шамана! У человека, обладающего даром! – Ян посмотрел на Бориса. – Получается, вас приманили, чтобы открыть дома-ловушки, и вы это сделали. Вы – настоящий шаман.

Борис засмеялся, смех был истерический.

– Погодите, я ведь не…

Что именно «не», Борис не сказал. Бросив взгляд в сторону угрюмых домов, он теперь смотрел туда расширившимися, округлившимися глазами; челюсть его отвисла. Роман проследил за его взором, но ничего не заметил.

– На что вы уставились? – грубовато, стремясь побороть страх, спросил Ян.

Борис, не отвечая, поднялся на ноги. Отвел взгляд от домов, поморгал, потер глаза и сказал:

– Думаю, нам нужно туда.

– С чего вы это взяли? – спросил Рома.

– Что вы увидели? Что там было? – одновременно с ним спросила Катя.

Борис улыбнулся ей кроткой, светлой улыбкой.

– Там был ответ, девочка.

Глава девятнадцатая

Идея сжечь шаманские дома была глупой. Борис мог оправдать нелепую попытку лишь своим отчаянием, одиночеством, растерянностью и…

И не только этим, разумеется.

Он был убежден: нечто воздействовало на него, пролезло в голову (тут вспоминались нитевидные щупальца, подбирающиеся к уху полицейского в Липнице) и нашептывало. Чудовища из Нижнего мира желали, чтобы Борис окончательно разрушил их темницу, как чуть ранее они желали, чтобы он отворил дверь.

Как удачно, что эти пятеро появились вовремя, что мальчишка оказался таким метким. Впрочем, слово «удача» было неуместным. Удача слепа – а тут, несомненно, вмешивались зрячие силы.

Борис смотрел на стоящую возле дома бабушку и думал о том, что сейчас это точно она. В старой квартире, в поселке, обитала злобная сущность, прикинувшаяся шаманкой Дарьей, но здесь все было по-другому.

Он вглядывался в родное лицо, не воспринимая, что говорят новые знакомые, слушал успокаивающий, чуть надтреснутый, глуховатый бабушкин голос, наполнивший все его существо.

Бабушка подтвердила то, что Борис и сам понял: она пришла когда-то к этим домам, чтобы все исправить, и по сей день остается здесь. Хотя давно стала другой. Бабушка плавно повела рукой, подзывая его. Всех их.

Он отвлекся, отвечая на вопрос Кати, а когда снова поглядел на то место, где стояла бабушка, ее уже не было. Но это не имело значения.

– Нам нужно туда, – сказал Борис, делая шаг к домам-ловушкам.

Роман и Катя хотели пойти следом, но мать девочки взяла ее за руку.

– Нет, постойте! Там опасно! Мы не должны…

– Мы за этим и пришли, – спокойно сказал Ян. – Сделать что-то. Помочь.

– Но он же сам ничего не знает, он признался, – не уступала Зинаида.

Время уходило. А ведь его было совсем мало! Бабушка сказала Борису, что с тех пор, как эти люди уехали из деревни, там погибли еще четверо. И сгорел еще один дом.

– Я думал, что не знаю, но все изменилось.

«Как им сказать?»

«Лучше всегда говорить правду», – ответила бабушка.

– Я слышу голос бабушки. Она говорит, нам нужно войти в дома.

– Слышать голоса – нездоровый признак, – сказала Зинаида. Хотела произнести эти слова колко, а получилось жалобно.

– Возможно. Но сейчас голос моей бабушки-шаманки – все, что у нас есть, – мягко проговорил Борис. – Стоит прислушаться, поверьте.

Больше никто не возражал.

Вблизи домов-ловушек запах бензина был одуряющим, и Борис снова подумал, каких бед он мог натворить.

– В какой дом из трех нам нужно? – спросил Ян.

– Во все сразу, – ответил Борис. – Мы здесь не случайно. Если и были сомнения, то теперь их нет.

– Поясните. – Ян приподнял бровь.

– Нас ведь шестеро, – пояснил Борис.

– Как шаманов, их было столько же! – догадалась Лизавета. – Баба Лена говорила!

– Какое нам до них дело? Они были шаманы, а мы… нам зачем туда? – снова занервничала Зинаида.

На этот раз Борис не стал ее успокаивать: времени оставалось все меньше.

– Нужно разделиться: в каждый дом должны войти двое.

– А там? Войдем мы – и что нам делать? – спросила Лизавета.

– Вы поймете. – Борис помолчал пару секунд, думая, говорить ли правду, и решил сказать. – Пока не знаю, не понимаю всего. Я обычный человек, нет у меня, как бабушка говорила, Знания. При этом прошу довериться мне… Полный бред, да?! Понимаю, вам непросто, я показал себя полным психом.

– Мы пойдем с Лизаветой, я жену одну не оставлю, – сказал Ян, давая понять, что дискуссия окончена, он готов действовать.

– А я не могу оставить ни дочь, ни племянника!

– Вы идите с Катей, я – с Ромой. Не волнуйтесь за него. Роман, ты как? Идешь?

Мальчик не колебался ни секунды, и они быстро пошли к ближайшему дому. Борис видел, что две другие пары людей направились к дверям соседних строений.

– Тетя Зина не видела чудовищ. Но она начнет их видеть, когда войдет? – спросил Роман.

Борис задумался.

– Наверное. Полагаю, начнет.

Они подошли к двери.

– А еще интересно, пропадет ли эта способность потом, когда мы выйдем.

«Выйти бы», – подумал Борис.

Дверь в шаманский дом была плотно прикрыта, ручки не имелось. Борис не мог вспомнить, была ли она в прошлый раз, однако вопросом, как они станут открывать дверь, задаться не успел: стоило коснуться деревянной поверхности, как дверь приоткрылась.

– Я первый, не отставай, – сказал он, удивляясь, как невозмутимо это прозвучало.

– Хорошо.

Воздух в доме был сухой, словно бы наполненный озоном и пропитанный запахом, вызывающим в памяти кабинет физиотерапии, куда маленького Бориса водили прогревать горло.

В углах застыла густая, как сметана, болотная тьма. Борис хотел спросить у Романа, нет ли у него фонарика, досадуя на себя, что не подумал об этом, но тут прямо перед ними, в глубине дома, появилось свечение. Желтоватое, тусклое, похожее на свечное.

– Оно так далеко, – поразился Рома, – но ведь дом маленький!

– Это дом-ловушка, помнишь? Все не такое, как могло казаться снаружи.

Они говорили тихо, но эхо усиливало голоса. Ощущение создавалось такое, словно они не в деревянном доме, а в пещере с каменными сводами или в здании с высоченным потолком.

Что-то стукнуло за спиной. Роман схватил Бориса за плечо.

– Смотрите!

– На что? – обернулся к мальчику Борис.

– Дверь пропала! Ее нет! Окошка тоже нет и помине, хотя снаружи мы его видели!

– Все так, как должно быть. Не тревожься. – Борис снова подивился своему спокойствию, а еще тому, откуда он это знает. – Окна не имеют значения, а выход появится в нужное время. Нам надо идти.

Борис пошел к тлеющему впереди огоньку. Стены, которая должна быть, перед ними не оказалось, и шли они, наверное, около минуты. Чем ближе подходили, тем ярче был свет, а еще слышался звук шагов и голоса.

«Чьи? Кто здесь?» – хотел спросить Борис, но услышал шепот Ромы:

– Кто-то идет! Слышите? Это не только наши шаги!

Борис собрался сказать про голоса, но кто-то кинулся к ним с криком:

– Вы тоже тут! Это же вы, да?

Катя! Они с Зинаидой стояли, держась друг за друга, а на полу перед ними горела толстая свеча.

Трое родных обнялись так горячо, словно и не надеялись встретиться. Борис почувствовал себя лишним. А спустя мгновение из темноты выступили еще два человека.

– Ничего себе, – сказала Лизавета.

– Вот так встреча, – улыбнулся Ян.

Они оказались в просторном квадратном помещении. Здесь было пусто, если не считать горящей у их ног свечи. Потолок терялся в вышине, разглядеть его было невозможно. Окон не имелось, стены казались зыбкими, а из четырех углов черной водой сочилась темнота.

– Мы вошли в три разных дома, а оказались в одном. – Катя говорила удивленно и даже радостно, точно это был забавный фокус.

– Итак, мы внутри. Что теперь? – спросила Зинаида.

Все ждали ответа от Бориса.

– Нас шестеро. Трое мужчин, три женщины. Четверо будут сторожить тьму, двое – хранить свет.

Борис повторил вслух фразу, которая только что прозвучала в его голове. Откуда она там взялась? А с уст слетали новые указания.

– Две женщины, двое мужчин должны встать в противоположные углы. Роман, Катя, Лизавета, Ян. – Борис указал каждому из них место. – Стойте спиной и не оглядывайтесь, смотрите только на свет свечи. Вам будет видеться и слышаться всякое, главное не оборачиваться, не глядеть во тьму, иначе она вас поглотит.

– А мы с вами что должны делать? – спросила Зинаида.

– Не дадим свету погаснуть, будем беречь огонь.

Зинаида посмотрела на свечу.

– Могущественные шаманы создали эти дома, напитали их магической силой. Как и что они делали, мы никогда не узнаем, а если и узнали, то не поняли бы. Но это не имеет значения. Отсутствие Знания не важно, ведь нам не придется ничего создавать, все уже есть. Наша задача – перезапустить процесс. Представьте себе мощный компьютер, который завис. Необходимо перезагрузить его – и он снова начнет работать.

– А если этот… компьютер сломан? – спросил Ян.

– Нет. Бабушка говорит, он исправен.

Борис немного лукавил: голос бабушки теперь не слышался ему, как доносящийся извне, исходящий от другого человека. Нужные слова рождались в его сознании, а он открывал рот и произносил их. Однако то было не просто попугайское повторение. Это было схоже с тем, как если бы он выучил в детстве стихотворение, забыл его, а сейчас оно всплывало в памяти строчка за строчкой.

– Дома-ловушки функционируют, от нас требуется не так много: не бояться, не поддаваться иллюзиям, подождать. Вот еще хорошая ассоциация: наш воображаемый компьютер отключен от сети, ему нужна энергия – и тогда он заработает в полную мощь. Человеческая энергия, понимаете?

Вопрос был риторический, все промолчали.

– Придя сюда много лет назад, Дарья в одиночку смогла немногое. Она владела некими умениями, обладала знаниями, полученными от своей бабки. Поэтому провела ритуал, как сумела, и это помогло на время. Но лишь оказавшись внутри, бабушка поняла свою ошибку: прийти нужно было не одной, требовались еще пятеро, пусть и не шаманов, а самых обычных людей, таких, как мы с вами. Необходима была сила их намерения, энергия. Одной Дарьи – недостаточно, но исправлять ошибку было поздно. Выйти отсюда бабушка уже не могла, да если и сумела бы… Кого привела бы? Кто пошел бы за ней, кто поверил? Разве что малолетний внук.

– Дарья не могла уйти, а мы? – спросила Лизавета. – Едва мы вошли в дом, как дверь пропала.

– У нас тоже, – сказала Катя.

Рома и Борис переглянулись. Лизавета убрала прядь волос за ухо и продолжила:

– Когда я попала сюда в первый раз, дверь исчезла, но меня вытащил муж.

– Войдя все вместе, мы себя заперли, – заключил Ян. – Теперь выхода нет.

– Он появится, когда мы закончим.

«Хоть бы это было так!» – подумал Борис, надеясь, что неуверенность не отразилась на его лице.

– Пора начинать, – проговорил он.

Молодые люди послушно разошлись, каждый в свой угол. Видно было, что им страшно, особенно Кате, но никто не отказался, и даже Зинаида не стала протестовать, отпустила от себя дочь.

– Пришельцы, сбежавшие из Нижнего мира, проникшие к нам, сейчас почувствуют, что мы тут. Они вынуждены будут вернуться в дома-ловушки, углы-коридоры потянут их.

Борис хотел повторить, как важно не оглядываться, не слушать лживых слов, не смотреть в глаза тварям, когда почувствовал, что стало холодно. Температура понизилась буквально за секунду.

– Началось, – проговорил он, клацая зубами. Бориса выстуживало изнутри, и он видел, что все дрожат, обнимая себя руками в тщетных попытках согреться.

– В Нижнем мире есть ледяное озеро и замерзшая река, – сказал Борис. – От них веет мертвым холодом.

– Как видите, господа, все идет по плану! Появление потусторонних сил обязано сопровождаться холодом, в ужастиках всегда так, – стараясь не слишком сильно дрожать, пошутил Ян, желая ободрить остальных.

Стало темнее. Борису подумалось, что вместе со стужей пришла тьма. Зинаида вскрикнула:

– Свеча! Она гаснет!

Женщина была права. Желтый глазок закрывался, огонек трепетал на невесть откуда взявшемся ветру, таял.

Не сговариваясь, Борис и Зинаида бросились на пол, чтобы защитить свечу от ветра, прикрыть ладонями.

Руки ходили ходуном, тела била дрожь.

– Никогда в жизни так не мерзла, – запинаясь произнесла Зинаида.

Борис был того же мнения. Но холод – это ничего, можно потерпеть. К счастью, свеча не погасла, в коконе из их ладоней снова горела ровно.

«Чуть не проворонили! А если бы…»

– Они здесь, – ломким голосом проговорила Лизавета, похоже, едва сдерживаясь, чтобы не закричать. – Чудовища возвращаются.

Глава двадцатая

Борис и Зинаида посмотрели друг на друга.

Она выговорила побелевшими губами:

– Я не хочу видеть. Вася видел, это уничтожило его, я не хочу!

Зинаида была похожа на перепуганного ребенка, который среди ночи увидел под кроватью буку.

– Чудовища не смогут навредить. Мы прогоним их.

Зинаида зажмурилась, замотала головой. Руки ее пришли в движение, и она едва не опрокинула свечку.

– Посмотрите на меня, – велел Борис. Голос его звучал уверенно, даже властно. Зинаида послушалась. – Вам ничего не угрожает, пока горит свеча. Мы справимся, для того и пришли сюда.

Она не ответила, но взор стал спокойнее.

– Вот и хорошо. Не глядите по сторонам – следите за огнем. Представьте, что тут никого нет.

Зинаида опустила голову. Борис отвел взгляд от ее лица и оглядел комнату.

Он-то уж никак не мог прикинуться, будто монстров не существует. Конечно, они тут были – и те, которых ему приходилось видеть прежде, и новые, незнакомые порождения мрака. Человекоподобные, похожие на уродливых насекомых, на растения или зверей, не похожие вообще ни на кого и ни на что. Один вид их мог переменить установленный миропорядок, обрушить Вселенную, вызвать катастрофу. Не должно на свете существовать ничего подобного, богомерзкого, противного всему сущему. Однако вот оно, существует.

А против этих созданий – всего лишь кучка людей, мало что понимающих в происходящем, испуганных, неподготовленных, слабых.

Хотя последнее не соответствовало истине. Эти ребята не были слабы, они боролись со своим страхом, неверием, с желание убежать. Борис не понимал, как такое возможно, но в голову ему хлынул поток мыслеобразов, ощущений, принадлежащих другим людям.

… Лизавета задыхалась; потолок, стены, даже воздух давил, грозил размозжить голову. Она вновь стала маленькой девочкой, стояла и смотрела, как Полудница приближается к ней: сгнившая слепая мумия в полуистлевшем светлом платье, с седыми космами и змеиным языком. Полудница тянула к Лизавете костлявые руки, от ее венца пахло гнилыми, давно увядшими цветами.

… Перед Яном стоял угловатый высокий мужчина в белой одежде. Когда Ян увидел это создание на дороге, оно лишь посмотрело и сделало шаг, но не успело приблизиться. Теперь же бледное безносое лицо с огромным лягушачьим ртом-раной придвинулось близко-близко. Ян видел остро заточенные мелкие зубы. Мертвые глаза смотрели, стараясь запомнить Яна. Существо проквакало: «Я запомнил тебя… Приду в одну из ночей, найду…»

… Катю обступили восковые фигуры – пестрые лохмотья, нелепые, ломаные движения, бугристые лица, выглядевшие так, точно воск начал таять и стекать с каркаса. Мужчины и женщины, ужасающие пародии на людей, они касались Катиного лица и волос, и девочка знала, что им нужна ее плоть, ее кровь, они хотят разорвать ее – и разорвут, потому что она сама пришла к ним однажды, а они никогда не отпускают тех, кто имел неосторожность явиться и увидеть их такими, каковы они есть.

… Роман боролся с чернотой. Она вливалась в нос и уши, застилала глаза, и он чувствовал, что слепнет и глохнет, что язык его распух, едва ворочается во рту. Червеобразная тьма быстро и неумолимо разрасталась внутри него, словно плесень в сыром помещении, забивалась в сердце, мозг, печень и легкие, подобно спорам, чтобы размножиться, занять собою каждый орган, прорасти сквозь кожу. Рома хлопал себя руками, тряс головой, брыкался, отбиваясь, но только сильнее запутывался.

Борис ощутил все это разом, словно то были его мысли, его страдания. Принял каждый образ, каждое ощущение и задохнулся от муки.

«Это Знание, – прозвучало в голове. – Знание – это боль. Не всегда, но очень часто».

Борис испугался, что его молодые друзья могут сломаться. Они крепились и старались выстоять, смотреть на свет и не оглядываться, но время шло, а силы иссякали.

Неужто все было напрасно?

«Ты можешь помочь им. И ты знаешь, как».

Это была правда. Борис действительно знал.

– Послушайте меня! – закричал он, поднимаясь на ноги. Зинаида охраняла огонь, и Борис был спокоен, зная, что свет не погаснет. – Помните: рядом с каждым из вас – любимый, дорогой человек. Он ушел в мир мертвых, но остается с вами, стоит за вашей спиной. Любовь сильнее страха, сильнее смерти и боли! Думайте о тех, кто ушел, кого вы любили и любите! Не верьте лукавым – они пусты и немощны, это вы даете им силы своим страхом. – И снова, как мантру, произнес несколько раз: – Думайте о своих любимых!

Боялся, что не поможет, но образы закружились в голове, замелькали перед внутренним взором. Мать Лизаветы. Обожаемый дедушка Яна, который ушел несколько лет назад. Папа Кати. Мама Романа.

Страх отступал, на смену приходили надежда и вера, горячая сила добра.

Борис хотел порадоваться, сказать, что все получилось, они молодцы. Но посмотрел на Зинаиду и увидел, что это не она. Женщины, которая хранила огонь, не было. На полу сидела, глядя на Бориса снизу вверх, «бабушка Дарья» – мерзость, которую он видел в старом разрушенном дома.

Наливающиеся хитрой злобой глаза, сморщенный провалившийся рот, черный язык, чулком сползающая с черепа разлагающаяся кожа, свистящий шепот.

«Попался, внучек! И людишек с собой привел, чтоб нам сытнее было. – Тварь захихикала. – Не уйдешь, никто не выберется».

Паника хлестнула по нервам, как пощечина.

«А если вправду все так? Они поверили, пошли за мной на верную смерть… И ладно бы смерть! Это хуже смерти, это проклятие Нижнего мира, вечное скитание по гиблым землям».

Но разве сам он не говорил минуту назад, что не-мертвые существа лукавы, что нет в них подлинной силы в нашем мире? Выходит, врал?

Борис с усилием отвел взгляд от разлагающегося лица старухи, посмотрел на огонь свечи.

«Смотри на свет. Смотри на свет. Свет всегда одолевает тьму, так происходит раз за разом. Всегда».

Сердце забилось ровнее.

– Все хорошо? – спросила Зинаида.

Это снова была она.

Лживая сущность, прикинувшаяся бабушкой, сгинула.

Борис облизнул растрескавшиеся губы, ответил, что все в порядке.

Стало теплее. Холод втянулся в стены, в комнате даже сделалось жарко. Четверо ребят, стоящих по углам, выглядели измученными, уставшими, но на лицах появлялись улыбки.

– Убирайтесь отсюда, – сказал Ян, и Борис понимал, о чем это он.

Чудовища, повинуясь неведомой силе, уходили прочь. Поворачивались и исчезали в углах-коридорах – тех самых, через которые и пришли из Нижнего мира.

– Им нет места среди нас, – сказал Борис.

Свеча тем временем разгоралась все увереннее, сильнее, ярче. Борис радовался этому: они теперь отлично видели друг друга, могли отогреться и…

Пламя внезапно выросло и взметнулось ввысь – яркая вспышка, огромный оранжевый всполох. Маленький и робкий, похожий на укрощенного зверька огонек обрел когти и клыки, вцепился ими в руки Зинаиды.

Женщина закричала от боли, отпрянула от огня.

Катя, Рома, Ян и Лизавета подались вперед, желая помочь.

«Нельзя! Останови их!»

– Нет! – завопил Борис. – Больше ни шагу, прошу вас. Оставайтесь на местах, они того и добиваются, чтобы вы отошли от проходов!

Ян замер, Лизавета и Роман попятились. Последней отступила Катя.

Зинаида тихонько стонала от боли в обожженных ладонях.

Пламя росло. Его нужно срочно погасить, а иначе дом (или сразу все дома) сгорит в считаные минуты. Дерево, вдобавок облитое бензином, вспыхнет – и люди сгорят заживо!

Борис снял ветровку, желая сбить пламя, затоптать костер, который разгорался все ярче.

– Скорее! – простонала Зинаида. – Погасите его!

«Погасите».

Какое правильное слово.

Какое безнадежное…

– Я не могу, – сказал он. – Им нужно, чтобы огонь погас!

– А нам? – крикнула Катя.

– Четверо будут сторожить тьму, двое – хранить свет. – Он посмотрел в наполненные болью глаза Зинаиды. – Простите, но я должен попросить. Вам больно, но хранители света сейчас вы и я. Эти ребята прогнали чудищ во тьму, мы не можем дать погаснуть свету.

Пламя ревело, готовилось напасть, как голодный хищник. Столб огня поднимался все выше, жар становился невыносимым.

– Что вы собираетесь делать? – перекрикивая гул пламени, спросил Ян.

«То, что должен».

– Надо действовать, пока не стало слишком поздно.

Они стояли, глядя друг на друга поверх огня, доходившего им уже до пояса.

– Мы должны сделать это вместе.

Ему не нужно было объяснять – Зинаида и сама поняла.

– Ради дочери. Ради Ромы, – выговорила она одними губами. – Давайте же!

Они синхронно, в одно мгновение протянули руки к огню. Борис коснулся кончиками пальцев рук женщины, и их ладони образовали что-то наподобие маленького шатра. Пламя билось, кусало их за руки, боль была острой, белой, ослепляющей, но рук они не разжали. Запах горящей плоти плыл в воздухе, откуда-то доносились голоса, плач, крики.

– Держитесь, – сквозь зубы произнес Борис.

– Ради Кати, – повторяла Зинаида. Это помогало перенести боль. – Ради дочери. Ради Ромы.

Не в силах сдерживаться, оба кричали, как раненые животные.

«Не расцепляйте рук. Еще немного!» – звучало в голове Бориса.

Закончилось все в одно мгновение, как и началось. Пламя уменьшилось, присело, припало к полу – и вот уже перед ними, в кольце рук, снова бьется крохотный огонек свечи.

– Боже! – ошеломленно произнесла Зинаида. – Смотрите, ожоги пропали!

На ладонях Бориса тоже не было никаких следов. Отголоски боли еще оставались, но постепенно отступали и они.

– Это… это все? – спросила Лизавета.

– Как вы? – хором произнесли Ян и Рома, а Катя не могла ничего сказать, только рыдала.

Борис улыбнулся, но никто не видел его улыбки во вновь установившемся мраке.

– Все хорошо, в порядке, – ответила за них обоих Зинаида.

– Чудовища ушли навсегда? – спросила Катя. – Не смогут вернуться?

– Думаю, наших усилий должно хватить на долгий срок. Навсегда или нет – кто скажет наверняка? В мире не может быть ничего вечного, но мы сделали все, что смогли. Я верю, что впереди – десятилетия спокойной жизни, – ответил девочке Борис. – Или даже века.

– Смотрите!

Все повернулись к Яну.

– Углы! Коридоров больше нет, это обычные углы!

Лизавета засмеялась от счастья и подхватила:

– И стены есть! Нормальные стены и окошко!

Они оглядывались, смеялись, поздравляли друг друга, пока Рома не сказал растерянно:

– Все есть, только двери нет.

Повисла тишина.

– Как нам выйти? Через окошко? – спросила Катя. – Оно маленькое, даже я не пролезу.

– Не нужно никуда пролезать, – произнес Борис. – Мы же сохранили свет.

Фраза была странная, и он сам не понимал, что произносят его губы. Но, договорив, сообразил, что нужно делать. Взял с пола свечу, пошел туда, где должен был находиться выход.

– Нет нужды стоять, уже можно покинуть свои места, вы сделали все, что было нужно. Идите за мной, пора выбираться отсюда.

Он шел медленно, и его спутники следовали за ним, не произнося ни слова. Это было сродни таинству: свет должен указать выход. Им предстояло вернуться в привычный мир, оставив чудовищ в прошлом.

Борис подошел к стене и стал водить свечой вдоль нее.

– Чудо! Настоящее чудо, – шепотом проговорила Катя.

Это было и вправду так. Только что перед ними высилась глухая стена – и прямо на глазах, следуя за светом свечи, прорисовался контур двери. А через миг дверь стала выпуклой, ощутимой, выступила из деревянного массива и теперь выглядела так, словно была тут всегда.

Оставалось лишь взяться за ручку и выйти.

Напряжение спало, все загомонили, заговорили хором, обнимаясь, как после долгой разлуки.

– Идемте же, – сказала Зинаида, улыбаясь.

Улыбка сделала ее моложе лет на пять, а то и десять, думал Борис, невольно залюбовавшись женщиной.

– Сейчас. Еще одну минуту.

Он должен был сказать им, но это давалось нелегко. Борис понял и принял все, прекрасно знал, что иначе нельзя, но произнести вслух означало поставить точку. И окончательность, безвыходность, безысходность были мучительнее всего.

– Раньше я не знал, и хорошо. Знал бы, мог струсить. Заколебаться.

– Чего не знал? – недоуменно спросила Лизавета.

– Что-то не так? – Ян переступил с ноги на ногу.

– Все так. Вы – герои. Вы все сделали безукоризненно. Но это еще не все. Существа ушли, но дома нужно запечатать. Помните про перезагрузку? Ловушки должны «включиться».

– Но углы-коридоры пропали, – упрямо проговорила Катя. – Нужно уйти, вы же сказали.

– Просто уйти нельзя. Все будет насмарку. – Борис не хотел, но это прозвучало тоскливо. – Они сумеют выбраться. Требуется запереть дверь. Прихлопнуть ее снаружи недостаточно. Она закрывается только изнутри. Один из нас должен остаться и сделать это. – Борис не дал никому сказать что-либо и закончил: – Разумеется, это буду я.

– Что вы мелете? – резко спросила Зинаида, и Борис внезапно понял, что она не хочет расставаться с ним, сердится, что это неизбежно. У нее стала зарождаться мысль – даже не мысль, а лишь тень ее, предчувствие, что встреча их не случайна, что произошла она не только ради борьбы и испытаний.

«Я хочу быть счастливой, – заявляло сердце Зинаиды, пусть она пока почти не слышала этого голоса, лишь начинала слышать. – Ты можешь дать мне счастье».

«Это могло быть так, – подумал Борис, снова вспоминая ее улыбку, ее самоотверженность и силу, ее ладони в его руках, – только не будет. Но еще ничего не случилось, а потому легко забудется».

– Я потомок шаманов. Или уже сам немного шаман. – Он грустно улыбнулся. – Это могу сделать только я.

«Кроме того, никто не ждет меня снаружи, – мысленно прибавил Борис. – Одиночество – то, к чему я подошел по итогу. Видимо, так было нужно».

– Это неправильно! Должен быть другой выход! – снова запротестовала Зинаида. – Ты не можешь тут остаться!

Она перешла на «ты», взяла его за руку, заглядывая в глаза и ища ответа.

Но ответ был лишь один.

– Моя бабушка осталась, и она до сих пор здесь. Как и наши предки.

«Хватит, нужно заканчивать», – подумал он. Пока решимость его не покинула.

– Вам пора уходить. Дверь появилась, но она может пропасть.

Ян и Лизавета вышли первыми. Вслед за ними – Катя и Рома.

Зинаида остановилась, быстро приблизилась и поцеловала его.

– Спасибо, – прошептала она. – Ты… Прости.

– Не за что извиняться. Я сам так решил.

Это была ложь. Борис не принимал такого решения, его приняли за него и, возможно, еще до его рождения. Но сейчас он с ним согласился.

Зинаида шагнула за порог шаманского дома. Там цвело и благоухало лето, торжествовала жизнь, переливался яркими красками большой и прекрасный мир. Это был один из крайних домов, с порога открывался вид на малахитовую стену леса.

Ян обнимал жену, Рома и Катя стояли, взявшись за руки.

– Прощайте, – сказал Ян, и его новые друзья повторили это тихим печальным эхом. В глазах Кати и Лизаветы блестели слезы.

Борис знал, что никогда не увидит этих людей – да и никаких других. Не в этой жизни. Но ни грусти, ни страха перед будущим больше не было. Он знал, что поступает правильно.

Что впереди его ждет путь.

– Гордитесь тем, что сделали сегодня, – сказал он, – живите счастливо и всегда помните: зло можно победить, а чудовищ – заставить убраться из вашей жизни. А потом закрыть за ними дверь, запереть замок и выбросить ключ.

С этими словами Борис сделал шаг назад и закрыл деревянную дверь.

Шаманские дома-ловушки захлопнулись.

Будь Борис сейчас снаружи вместе со своими друзьями, он увидел бы, что все три двери исчезли.

Content

Альбина Нури
Гиблые земли

Пролог

Часть первая. До того, как

Часть вторая. После