Лана Барсукова

Судьбы водят хоровод

© Барсукова С., 2021

© Валентин Губарев, иллюстрации, 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Предисловие

«Судьбы? Хороводы? Что за бред!» – скажет строгий читатель.

В его глазах светится превосходство над автором, которому мерещатся какие-то хороводы. А он такой сильный, решительный, всего добьется сам. Ему хороводы водить некогда, да и незачем. Вот-вот изловчится, схватит счастье и никому его не отдаст.

Желаю удачи, но уверена, что ничего не получится. Счастье не любит нахрапистых. Им достается успех, иногда слава, часто деньги и почти всегда зависть. Но не счастье.

Счастье ждут терпеливо и смиренно, заполняя дни обычными делами. Поработать на шефа, приготовить еду, понервничать над школьными уроками, попить кофе с подругой… Так проходит жизнь. Иногда еще успеваем посмотреть на березу за окном. У вас тополь? Тоже неплохо. И кажется, что мы никуда не движемся, топчемся на месте, а жизнь проходит мимо. Вчера береза была зеленой, а сегодня уже золотая. Жалко себя до слез, ведь жизнь – штука одноразовая.

У меня хорошая новость: мы не стоим. Мы водим хороводы вокруг счастья.

Возможно, пока оно повернуто к нам спиной, не видит нас. Но обязательно на каком-то витке нашего кружения мы встретимся со счастьем взглядом, оно подмигнет нам и объявит своим избранником. Надо только не расцеплять рук, быть частью этого хоровода.

«Какие руки? Какой хоровод? Автор! Оглянись вокруг! Каждый сам по себе», – продолжает бушевать строгий читатель.

Не соглашусь. Уверена, что люди связаны друг с другом незримыми нитями. Просто в этом хороводе мы не видим тех, кто идет позади нас. Не можем рассмотреть тех, кто впереди: сутулая спина, невыразительный затылок, лица не видно. Да и зачем нам его лицо? Так рождается иллюзия нашего одиночества.

Эти рассказы напомнят нам, что мы не одни. Наши судьбы, как бусинки, собраны вместе. И от того, кто стоит рядом, зависит наш путь. Счастье улыбается тому, кто не разжал рук, не вышел из хоровода.

Это не просто сборник рассказов. Скорее, это необычный роман про нашу жизнь в виде калейдоскопа коротких историй. Герои передают друг другу эстафету рассказчика. Женщины и мужчины, молодые и не очень, водят хоровод вокруг счастья. В этом круженье, в сцепке рук и есть наше спасение.

Ваша Лана Барсукова

Очень дорогой психолог

У Ирины были проблемы с мужем. На этом фоне проблемы с начальником или с соседом, увлекающимся ночным ремонтом, казались ей незначительными неприятностями. Все-таки муж не сосед. И тем более не начальник. Их-то всегда можно поменять и часто в лучшую сторону. А вот с мужем сложней. Конечно, и тут замена возможна, но на практике это очень редко ведет к улучшению полезных свойств мужа. К такому выводу Ирина пришла, обобщая и систематизируя опыт своих многократно замужних подруг.

Будучи человеком с высшим математическим образованием, Ирина подвела под свои наблюдения мощную теоретическую базу. База была такова: женщины укладываются в нормальное распределение, то есть абсолютное большинство женщин обладают средним, но вполне добротным интеллектом и прочими средними достоинствами. И лишь единицы оказываются полными дурами или абсолютными умницами. Уродки встречаются так же редко, как и красавицы. Другими словами, отклонения как в худшую, так и в лучшую сторону среди женщин случаются редко. И это в корне отличает их от мужчин, среди которых хронический дефицит нормальных мужиков, зато полно гениев и придурков. У них провал в фазе среднестатистических способностей. И выходит, что обычным нормальным женщинам очень трудно встретить себе подобного мужчину. Вечно попадаются какие-то «недоделанные» или, наоборот, слишком умные, слишком заряженные на успех. А с такими жить – это как на вулкане греться. До поры до времени тепло, но в любую минуту может рвануть.

Такие рассуждения привели Ирину к прочному выводу, что ей в жизни в общем-то повезло. Ее муж, Станислав, он же Стасик, был обычным нормальным мужчиной, без особых закидонов. Талантов и прочих выдающихся характеристик у него, слава богу, не было. Но зато и тупости в особо крупных размерах не наблюдалось. К тому же он не пил, не курил, не гулял.

И все бы хорошо, но Стасик обладал тяжелым характером. Другими словами, муж часто был не в духе. Это проявлялось в ворчании по пустякам, в мрачной молчаливости и в дерзких ответах на простые вопросы.

Ирина страдала. Стасик приходил с работы, и она с тревогой вглядывалась в его лицо, пытаясь определить, в каком он сегодня настроении.

– У тебя все хорошо?

– Да.

– А почему так односложно? Что-то случилось?

– Все хорошо.

– Точно?

– У меня все хо-ро-шо! – начинал закипать Стасик.

– А что ты кричишь? Я же вижу…

– Что ты видишь?

– Что что-то случилось.

– Да, случилось.

– Что, дорогой?

– Я домой пришел, только и всего. Как ты умеешь доставать своими дурацкими вопросами! – с нескрываемым раздражением отвечал Стасик.

Ирина была не дура. Она умела делать выводы.

На следующий день Ирина намеренно ни о чем не спросила вернувшегося с работы мужа. Более того, она встретила его с демонстративной жизнерадостностью, так выигрышно контрастирующей с его мрачностью.

– Смотри, какой я тебе шарф купила!

Стасик почти с ненавистью посмотрел на ее бодрое лицо. Но промолчал.

Ирина поддала оптимизма:

– И как к куртке подходит…

Стасик сжал челюсти, отчего забегали желваки.

– И недорого совсем…

Стасик шумно задышал через нос.

– Потрогай, какой мягкий…

И Ирина ткнула шарфик в нос мужа. Он выхватил подарок, рывком открыл балконную дверь и швырнул туда мохнатое изделие.

– Ой, – пискнула от неожиданности Ирина, забыв про былой оптимизм.

– Ты что, не видишь? – зарычал Стасик. – У меня на работе неприятности, а ты со своим шарфиком…

Ирина поняла, что не угадала со сценарием. Всю ночь она проплакала в подушку. Утром было принято решение: ей нужен психолог. Ей просто необходимо разделить с кем-то риск неудачных сценариев или вовсе их избежать.

Но деньги… Не то чтобы их не было вовсе. Стасик хорошо зарабатывал, и деньги в семье водились, однако тратить семейный бюджет на такое баловство Ирина считала неправильным. В глубине души она сомневалась в полезности психологов. Но нельзя было отказываться от шанса спасти семью. Ирина боялась, что в следующий раз Стасик выбросит не шарф, а саму Ирину. И не из окна, а из своей жизни.

Искать психолога Ирина решила в Интернете. Расспрашивать подруг о такой интимной сфере она стеснялась. Вот если бы муж пил, тогда другое дело. Подруги дали бы массу полезных советов: от адреса бабушки, которая «заговаривает», до рецепта зелья, от которого «рвет на водку». А тут ерунда, блажь. Стасик не пьет, не бьет, вообще ничего криминального не делает. Просто Ира его раздражает. Подруга Галка наверняка скажет: «Мне бы твои заботы». Нет, психолога придется искать самой, в условиях жесткой конспирации. Ирина твердо решила воспользоваться услугами психолога без ведома мужа. Чтобы ее просветление стало для него приятным сюрпризом.

Интернет оказался набит психологами. Они лезли из его щелей, как солома из прохудившегося чучела. Ирина сузила поиск до «психолога, специализирующегося на семейных проблемах». Но и в этом случае предложение явно превышало спрос. Тогда Ирина ввела еще одно ограничение: ей нужен только дистанционный формат. Чтобы психологическую помощь оказали по телефону или Скайпу, без всяких там личных контактов. Ирине казалось, что так ей легче будет говорить о своих проблемах.

Но и при таком ограничении психологов оставалось довольно много. Все хвалили себя, у всех был опыт, все обещали работать до устойчивой положительной динамики. Отличие было лишь в цене. Желанное семейное счастье предлагали за принципиально разные деньги. А зачем платить лишнее, если результат одинаковый?

Ирина нашла самого бюджетного психолога. Перевела символическую сумму на карту и позвонила.

Девочка с выговором хронической отличницы даже не старалась скрыть, как она рада звонку. Очевидно, клиенты не баловали ее своим вниманием. После обмена дежурными фразами приступили к делу.

– У меня проблемы…

– С мужем или детьми?

– С мужем.

– Жалко, – глубоко вздохнула отличница.

– Почему?

– У меня с детьми больше практики. Но я постараюсь вам помочь. Расскажите какой-нибудь эпизод, который остался в вашей памяти как сгусток негативной эмоции.

– Сгусток чего?

– Эмоции.

– Ах, эмоции… Ну, например, я ему шарф купила, а он его на балкон выкинул.

– Кто он?

– Муж. – Ирина начала подозревать, что чрезмерно сэкономила.

– Значит, муж выбросил вещь на балкон. А дверь он при этом открыл широко?

– Да не очень… – опешила Ирина. – Она у нас широко не открывается. Там фикус стоит, ее подпирает.

– Фикус? – почти закричала психологиня. – Это классический случай.

Ирине стало интересно. Все-таки классика ей всегда импонировала.

– Ваш муж таким образом выражал протест.

– Я заметила, – сухо поблагодарила Ирина.

– Он протестует против сковывающих его энергию бытовых артефактов. Балкон – это же не просто дверь. Это преграда на пути к свободе, к свету.

– Вообще-то уже почти ночь была…

– Не важно! – возбудилась психологиня. – Улица, воздух, открытое пространство в любом физическом состоянии ассоциируются со свободой и полетом.

– Так он шарф на свободу выпустил? – начала догадываться Ирина.

– Да! Именно! Он придал шарфу импульс, в котором нуждалась его душа, скованная бытом. Вы же сами говорите, что он рванул дверь! Не открыл, а именно рванул!

«Я точно такое говорила?» – подумала Ирина.

Пока она вспоминала, психологиня продолжала:

– Он хотел впустить волю в ваш узкий мирок, но на пути к экзистенциальной свободе встал метафизический фикус.

– Почему же метафизический? Вполне обычный, широколистный, – тихо вставила Ирина. Психологиня начала ее раздражать.

– Это просто так совпало, что фикус сыграл роль фикуса. Могло быть что угодно. Метафизическим фикусом могла оказаться… ну, например, табуретка.

– Ясно, – сказала Ирина, ища возможность завершить разговор.

– Вам надо встать на путь обновления! Показать мужу, что вы разделяете его порыв.

– Как это?

– Откройте дверь на балкон максимально широко, представьте, что вы распахиваете душу всему новому и светлому, и выбросьте прочь этот фикус!

– Спасибо! Я обязательно так и сделаю.

Ирина деликатно поблагодарила и повесила трубку. Стало ясно, что она выбросила не фикус, а деньги.

Ирина поняла, что при таком низком ценнике наивно ждать реальной помощи. Нужно повышать ставку. И Ирина, скрепя сердце, решила воспользоваться услугами психолога, ценник которого она посчитала средним. Его услуги не грозили разорением, но оставляли в бюджете семьи брешь величиной с новые зимние сапоги. «Ничего, в демисезонных прохожу!» – решила Ирина. Перевела деньги и, упиваясь своей клиентской честностью, позвонила.

Трубку взял мужчина, судя по голосу, молодой.

– Здравствуйте, я звоню по объявлению.

– Я понял.

«Понятливый. Уже хорошо», – заранее обрадовалась Ирина.

– У меня небольшая проблема с мужем…

– Вряд ли небольшая, – перебил мужчина.

– Почему вы так думаете?

– Проблемы с мужем подобны айсбергу. Небольшим он кажется только капитану «Титаника».

– Вы считаете, что мой брак идет ко дну? Как «Титаник»? – Губы у Ирины задрожали.

– Нельзя исключать и такой вариант, – утешил психолог. – Чтоб разобраться в ситуации, нам нужно детально пройти весь ваш путь, с самого детства.

– Но я в детстве не жила с моим мужем.

Психолог снисходительно засмеялся.

– Разумеется, не жили. Но в детстве формируются скрытые комплексы, которые преследуют нас всю жизнь.

– Вы не поняли. Я не по поводу своих комплексов звоню. Я по поводу мужа…

– Разумеется, мы говорим о вашем муже. Но разве отношения с ним изолированы от ваших личностных зажимов, от ментальных травм?

– Что вы имеете в виду? – напряглась Ира.

– Я имею в виду секс. Как у вас с ним? Это и есть подводная часть айсберга, острые грани которого буравят днище корабля.

Разговор нравился Ирине все меньше. Хотя надо признать, этот психолог был на голову выше предыдущего варианта. И не случайно он был более дорогим. В его словах просвечивал жизненный опыт, хоть и с порнографическим уклоном. Все-таки секс больше ассоциировался с семейной жизнью, чем фикус. Даже широколистный.

– И что же мне делать? – краснея, спросила Ирина.

– Записаться на мои курсы, посвященные раскрытию сексуальной энергии. Пара вводных лекций будет стоить…

И он назвал сумму, значительно превышающую стоимость зимних сапог.

– К лекциям прилагаются практические занятия. Но это по желанию и совершенно бесплатно, – щедро посулил он.

Ирина, пообещав подумать, нажала «отбой». Сердце стучало, в ушах шумело. Все-таки дорогой специалист не зря брал деньги. После разговора о фикусе такого эффекта не было.

Вдохновленная наметившейся тенденцией, Ирина решила, что один раз живем, и подняла планку на максимально доступный ей уровень. Она замахнулась на самого дорогого специалиста, найденного ею на просторах Интернета. Разумеется, среди тех, кто работал дистанционно.

Правда, на этот раз ей предложили поговорить по Скайпу. Это почти как телефон, только с изображением. Как было сказано в объявлении, нужен контакт «глаза в глаза».

Ирина подготовилась к сеансу довольно тщательно. Покрасила волосы, подправила брови и купила новую блузку. И во всей этой красоте в назначенное время вошла в систему. Ей казалось, что говорить о семейных проблемах в растрепанном виде не то чтобы неприлично, но как-то несерьезно.

Экран подмигнул деловито и соблазнительно одновременно. Установилось четкое изображение, и Ирина от неожиданности сконфуженно ахнула.

Во весь экран раскинулось тропическое буйство красок. Дело происходило где-то на Бали или в Таиланде. Только там растут такие жизнерадостные стебли, обремененные огромными цветами. На первом плане, под бамбуковым навесом, появилась женщина в купальнике, который был куплен в надежде на похудение.

Ирина почувствовала неуместность своей новой блузки.

– Привет! – сказала женщина, плюхнувшись на стул с бокалом в руке. Судя по объему бокала, это была кола. Судя по жизнерадостности женщины – коньяк.

– Привет, – поддержала почин Ирина.

– Меня Мариной зовут. Ну че у тебя стряслось?

Ирина сглотнула.

– Да муж… Нет взаимопонимания… Шарф подарила, так он выкинул…

– Стоп! Не гони картину. Че за шарф?

– Нормальный. Стильный даже.

– Так сама бы и носила, раз стильный. Лучше б себе что-нибудь стильное купила.

Ирина обиделась за блузку.

– Например, новые сиськи, – захохотала Марина. – Ладно, шучу. Давай продолжим. На фига мужику шарф?

– У нас холодно бывает, – извиняясь, напомнила Ирина.

– Ты б ему еще теплые носки подарила, раз холодно. Ты че, дура?

Ирина поняла, что вопрос риторический, и проигнорировала его. Психологиня продолжала:

– Нормальный мужик. Естественная реакция – основа нормальной семейной жизни. Считай, что тебе повезло.

У Ирины на душе потеплело.

– Давай дальше. Че еще? Ну что тебя в дискомфорт вводит?

– Ну, он молчит иногда подолгу.

– А тебе болтун нужен?

Градус радости рос. Ирина точно знала, что болтун ей не нужен.

– Ну, злится иногда, когда спрашиваю о чем-нибудь…

– А тебе больно надо спрашивать? Своих проблем мало? Радуйся, что такой попался. Знаешь, сколько теток плачет, что мужики на них свои проблемы вешают? Да они твоего бы с руками оторвали. Кстати, куда он шарф выбросил?

– В окно, на балкон, если быть точной.

– Слушай, как он с тобой живет? Кому нужна твоя точность? Мужик нормальный! Выкинул без потери стоимости! Сбегала, подобрала, отряхнула, всего и делов-то. У одной моей клиентки муж чуть что, сразу резать ножницами все начинает. Вот где кошмар! Я уже полгода ее лечу.

– Так значит, есть надежда… А я уже думала, что развод…

– Ты че, дура?

Ирина счастливо вздохнула.

– Ладно, у меня время вышло, пойду искупнусь. – Психологиня приподнялась, припав к экрану спелыми грудями.

Ирина благодарно взирала на их мощь. Они были большие и какие-то первозданные, как правда о ее семейном счастье.

Экран мигнул, и изображение тропического рая пропало. Но теперь цветы распустились в душе у Ирины.

«Дура я, что ли?» – оценила она былые семейные несчастья. И мысль о новых сиськах вытеснила воспоминание о шарфе. «Все-таки нельзя экономить на психологах», – сделала Ирина правильный вывод.

В коридоре раздался звук проворачиваемого ключа. Стасик вернулся! И Ирина бодрым шагом пошла встречать свою старую, но такую новую семейную жизнь.

Впустить холод

Марина тяжело зарабатывала на жизнь.

Судьба помотала ее, как щепку в весеннем ручье, а потом, наигравшись, выбросила на берег. Берегом оказался овощной ларек, где приходилось весь день развешивать лук и картошку под пристальным вниманием бдительных покупателей. Их Марина тихо ненавидела. Особенно ее доставали старушки, которые интересовались, хрумкая ли морковка. Так и подмывало спросить: «Ты, бабка, грызть ее, что ли, будешь? Чем?»

Но Марина терпела. Рашид, хозяин лотка, не любил своеволия. Иногда он даже сам вставал за прилавок, чтобы показать Марине мастер-класс культурного обслуживания. Он говорил комплименты покупательницам или овощам – в зависимости от ситуации. Если морковку брала молодая девушка, то он рассыпался в комплиментах по поводу ее красоты, а если в окошко заглядывала зрелая тетя, то Рашид предпочитал хвалить корнеплод. Похоже, он любил и умел торговать.

А Марина не любила. Поэтому торговала сжав зубы, сквозь которые прорывалось только дежурное «Приходите еще». Так велел Рашид.

Даже к баклажанам у Марины было больше любви, чем к покупателям. Овощи хотя бы не задавали глупых вопросов.

– Бананы свежие? Урожай этого года?

«Ты че, дура? Они ж гниют быстрее, чем я старею», – чесалось на языке. Но перед глазами вставал Рашид, и Марина тихо сипела:

– Свежие. Только с пальмы.

В эти секунды перед Марининым взором вставали пальмы – ровные, как березки в русском лесу. И такие же крепкие, как дубы у Лукоморья. Но вонь квашеной капусты не давала полностью уйти в страну грез. Капуста напоминала о родине.

В очередной раз огорченная контрастом, Марина отпустила покупательницу и начала от скуки просматривать телефон. И тут открылось, что она пропустила СМС с незнакомого номера.

Сообщение было таким странным, что Марина прочитала его три раза. Два раза – чтобы понять смысл, третий раз – для закрепления впечатления. А впечатление было самое гадкое: ею хотят воспользоваться. Дело в том, что Марина жила в Москве, и подозревать всех и каждого в том, что они зарятся на ее жилплощадь, стало ее второй натурой.

«Добрый день, дорогая Марина! Надеюсь, у Вас все хорошо. Признаться, мне следовало бы спросить об этом раньше, и вообще чаще интересоваться Вашими делами. Ведь мы приходимся друг другу троюродными сестрами по линии нашего дедушки, проживающего в славные времена в краях дальних, но плодородных. Думаю, что именно с этим обстоятельством связана такая ветвистость нашего семейного древа. И мы с Вами, Мариночка, как две веточки на нем. Вот подул ветер, и веточки приблизились навстречу друг другу. И только от нас зависит, пересекутся ли они. Одним словом, судьбе угодно, чтобы я оказалась в Москве. Счастливый случай подарил нам одну ночь, чтобы мы утолили жажду в общении. Если Вы этого хотите так же сильно, как и я, напишите мне свой адрес. Ваш телефон мне дала добрейшая тетя Сима, но, к ее величайшему огорчению, адрес она не знает. Надеюсь, что в ближайшие выходные мы сможем обняться как сестры.

Эльвира, троюродная племянница тети Симы».

«А ты не охренела, Эльвира?» – подумала Марина. И ее воображаемая веточка больно хлестнула приблизившийся к ней отросток родового дерева.

Руки чесались набить ответный текст. И Марина обязательно это сделала бы, вложив в него всю силу своей любви к неопознанным родственникам из провинции, но тут по стеклу постучали:

– Капустка как?

Мужчина был изрядно навеселе. Практически пьян.

– В каком смысле как?

– Свежая? – Мужчина икнул.

– Квашеная, – устало пояснила Марина, понимая по состоянию мужчины, что ему надо.

– Одно другому не помеха, – философски заметил покупатель. – Так свежая?

– Я же сказала, квашеная.

Мужчина задумался.

– Видите ли, – сказал он, дыхнув перегаром, – вы сужаете семан… семан… семантический смысл слова «свежая». Квашеная капуста тоже может быть свежей.

И он опять громко икнул.

– Да, я пьян, но с точки зрения субъективного идеализма… – Он замолк, потеряв мысль.

Марина не любила умников. Точнее, она допускала их существование, но в других жизненных мирах. Пусть по телевизору изгаляются, из пустого в порожнее переливают. Но тут ларек. Пространство нормальной жизни. Какого, спрашивается, фига она должна все это выслушивать?

– Так тебе свежая нужна? Щас будет, – сказала Марина и бухнула на весы здоровенный вилок.

Мужчина задохнулся от возмущения, взмахнул рукой и потерял равновесие. Но не упал. Кто-то, стоявший сзади, подхватил его и помог обрести новую точку опоры.

На Маринину беду, этим кем-то оказался Рашид. Он посмотрел на нее, как на просроченный товар с явными признаками гниения. А что делают с таким товаром, Марина знала.

И не ошиблась. Рашид рассчитал ее быстро и без сантиментов.

В один день Марина обрела троюродную сестру и потеряла работу. Баланс был так себе, но все же жизнь обыграла ее не всухую. И Марина, настроившись на философский лад, решила принять сестру. Эльвира или Элеонора, как там ее. Очень уж захотелось рассказать кому-то про упыря Рашида, про свою незадавшуюся жизнь, которая после трех браков взяла да и оставила ее в недоуменном одиночестве. Причем без детей. То есть без алиментов.

С экрана ее телефона в неведомое пространство полетел ответ: «Если очень хочется, то приезжай. Я не против. Адрес высылаю, только больше никому из родственников не давай».

И вот в назначенный день на пороге ее отдельной жилплощади появилась экзотическая женщина. Эльвира носила шляпку и, чтобы расстегнуть сапоги, приседала, как будто делала реверанс.

Словом, ничто не намекало на то, что она – сестра. Хоть и троюродная. Ведь даже дальние веточки должны иметь один корень, а тут он даже не проглядывал. Марина со свойственной ей прямотой объявила это на второй минуте знакомства.

– Ну, корень-то у нас явно разный. Ты – как орхидея, а я – полынь. Ну, или лебеда.

– Перестань такое произносить вслух, – испуганно заморгала Эльвира. – Там все слышат! – И она закатила глазки наверх. – Это затруднит твое перерождение в новую, желаемую сущность.

Марина тоже посмотрела наверх. Увидела серый потолок, подумала о ремонте, потом о том, что на него нет денег, расстроилась и дала слабину:

– Какое перерождение? Ты о чем бредишь?

– Каждый человек может стать тем, кем он себя видит. Надо только получше визуализировать желаемый образ и аккуратно двигаться ему навстречу.

Марина поняла, что обрекла себя на соседство с шизофреничкой, но та уже переступила порог. Прогонять было поздно. Где-то в их корнях, согласно семейным поверьям, затесался грузин, и теперь на генном уровне закон гостеприимства прочно держал Марину за горло.

Пришлось кормить гостью, стелить чистую постель, выдавать ей новое полотенце. Эльвира попискивала «Как ты добра!», высокопарно и старомодно выражая свою благодарность. Обращаться на «вы» Марина запретила в довольно категоричной форме.

По ходу дела Марина немного привыкла к экзальтированной манере сестры. Даже слегка расположилась к ней и широким жестом предложила принять душ. Когда Эльвира покинула ванну, Марина, не особо скрывая намерений, тут же пошла проверить, не набрызгала ли гостья.

И вот тут-то жгучий интерес к Эльвире накрыл Марину с ног до головы. У интереса был стойкий вкус зависти с примесью возмущения. На стиральной машинке была разложена косметика Эльвиры. «Твою мать!» – выдохнула хозяйка.

Это была косметика экстра-класса. Дорогая, очень дорогая. Марина знала в этом толк, ведь она не всегда сидела в овощном ларьке. Когда-то она стояла посреди косметического рая в гордой роли продавца-консультанта. Такую косметику покупали только холеные женщины, в которых были вкачаны такие технологии, что даже вазелин не испортил бы их кожу. Однако они покупали только самое лучшее, самое дорогое. И весь этот ассортимент сейчас скромно лежал на Марининой стиралке.

Выйдя из ванной, Марина внимательно оглядела троюродную сестру. Осмотр не дал ничего нового. Скромная внешность, припудренная легкой придурковатостью.

– У тебя кто муж? – напрямки спросила Марина.

– Я не замужем. А ты?

– Я тоже, – отмахнулась Марина. Сейчас был тот редкий случай, когда собственная персона ее мало интересовала. – А тогда кто твой любовник?

– Мариночка, мне кажется, ты вторгаешься в интимную сферу. Я бы не хотела облекать в слова то, на что только намекает судьба… Все пока так зыбко, так неопределенно…

– Ты че, дура? – ободрила ее Марина. – Такие подарки неопределенные мужики не дарят.

– Что ты имеешь в виду?

– Косметику я имею в виду. Это же стоит, как крыло самолета.

– Ах, это, – разочарованно вздохнула Эльвира. – Косметику я сама себе покупаю. Мой мужчина пока не перешел ту тонкую грань…

– Сама? – перебила Марина. В кои-то веки ей было неинтересно обсуждать мужчину.

– Да, сама. Знаешь, в этом, конечно, есть что-то неправильное. Такие покупки замыкают контур нашей самодостаточности, и тем самым мы усложняем путь тех, кто спешит к нам, чтобы прорвать этот контур.

– Стоп! К черту твой контур! Давай по порядку: ты вообще кем работаешь?

– Я консультант по душевным травмам. Мне не очень нравится, когда меня называют психологом, это слишком консервативное и неточное название.

– Мозгоправ, что ли? – выдала Марина свою версию, по ее мнению, менее консервативную и более точную.

– Ну… типа того. – Эльвира улыбнулась.

Марина слегка расстроилась. На эту телегу ей было не заскочить. Тут нужно особое образование. Его за чашкой чая, как грипп, не подхватить.

– Долго училась? – мрачно спросила она.

– Долго! Сначала в институте, потом в аспирантуре, написала диссертацию, даже защитилась. А потом подумала: «Кому нужна моя литературная критика? Я всегда буду вторична, всегда в тени великих имен».

– Стоп! Что-то я нить потеряла. При чем здесь литературная критика?

– Так я же литературовед по образованию.

– Не поняла. Как твои Пушкины с психами связаны? – широко поставила вопрос Марина.

– Никак не связаны. Просто мне показалось, что ты спросила меня про мой образовательный бэкграунд. Я же потом переквалифицировалась в психолога. Стала помогать людям решать их личностные проблемы…

– Так ты на ходу переобулась? – восхитилась Марина.

– Видишь ли, литературные герои переживают те же кризисные состояния, что и обычные люди. Более того, рука классика придает этим страданиям формат завершенности, как бы отделяя их от рутины. В обычной жизни множество мелких бытовых проблем застят нам глаза, и очень трудно определить истинные причины душевных мук. А в литературе все выпуклее, явственнее. И вместе с тем, все типы, что встречаются в жизни, с абсолютной достоверностью запечатлены в классической литературе. Нужно лишь определить, кто из моих клиентов Онегин, кто Печорин, а кто и Хлестаков. Поверь, они довольно часто встречаются среди современных мужчин. Мой авторский метод решения личностных проблем основан на литературных аналогиях…

Марина не очень увлекалась литературой и об Онегине думать ей вовсе не хотелось. Зато ей было интересно другое:

– Стоп! Так у вас там что? Даже диплом не спрашивают?

– Что значит спрашивают? Отношения с клиентом строятся на доверии. Это же не капустой в овощном ларьке торговать, – сказала Эльвира, даже не догадываясь, насколько доходчиво она все объяснила.

При упоминании ларька Марина немного дернулась, но быстро вернулась в состояние повышенной любознательности.

– Совсем-совсем не проверяют?

– Разумеется, я потом много ездила на разные тренинги, обучалась на интенсивных семинарах…

– Дорого стоит?

– Что?

– Пройти такой семинар. Ну, сколько стоит получить такую бумажку, чтобы, если что, показать можно было?

– Цены очень различаются. Все зависит от личности мастера, чей опыт стараются перенять. Есть откровенно дешевые варианты, но мне кажется, что это профанация…

– Понятно, – прервала ее Марина. – И что? С твоих консультаций можно такую косметику покупать?

– Видишь ли, Мариночка, я давно практикую, у меня обширная клиентура…

– Значит, можно, – смекнула Марина.

В голове что-то шумело, откуда-то изнутри поднимался ропот протеста против овощного ларька, копеечного крема и по акции купленной губной помады. Марина решила взять паузу для того, чтобы обдумать услышанное.

– Ладно, давай спать.

Она уже хотела уйти в свою комнату, оставив гостью на тахте в гостиной, как та попросила:

– Если ты не против, я впущу холод.

Марина запнулась на пороге:

– Что сделаешь?

– Холод впущу. Форточку открою, если это не нарушит твои представления о комфорте.

Не часто кому-то удавалось довести Марину до растерянности. Она изумленно смотрела на сестру. И та решила, что от нее требуют пояснений:

– Видишь ли, от наших установок зависит все, включая работу нашего организма. Ты не задумывалась, почему осенью люди часто болеют?

– Потому что погода портится, слякоть, дожди разные.

– Если бы все было так просто, – покровительственно вздохнула Эльвира. В ней даже почудилась усталость от объяснения азбучных истин. – Дело в том, что после солнечного лета мы не хотим принять эту слякоть, внутренне сопротивляемся ей. И от этой борьбы организм слабеет, теряет силы. Мы заболеваем от собственного неумения принять осеннюю слякоть, впустить в себя новое состояние природы.

Эльвира победно посмотрела на сестру и закончила примером из собственной жизни:

– Я всегда сплю с открытой форточкой, чтобы впустить холод. Очень важно слиться с состоянием природы, гармонизироваться с ней. Холод не нужно прогонять, наоборот, нужно открыться ему, принять его право на господство в твоей спальне.

Марина ошарашенно молчала.

– Еще очень помогают холодные обливания ног, – уже более буднично завершила сестра.

– Так это же всегда называлось закаливанием, – подозрительно сказала Марина.

– Это закаливание в другой картине мира. Закаливание – это язык медсестры из районной поликлиники. А мои клиенты ценят возможность слиться с холодной водой, почувствовать, как их внутренний мир распахивается перед внешним…

У Марины было лицо человека, который открыл для себя новую реальность. Очень внимательное лицо.

Тепло попрощавшись, сестры расстались на ночь.

Эльвира всю ночь впускала холод, отчего Марине пришлось достать с антресоли еще одно одеяло. Но утром они проснулись бодрые и заряженные на дальнейшее общение. Однако времени оставалось мало, через пару часов за Эльвирой должно было приехать такси.

У Марины оставался только один вопрос:

– Так если у тебя деньги есть, зачем ты меня разыскала? В гостинице могла переночевать.

– Я хотела познакомиться с тобой. Мне тетя Сима про тебя много рассказывала.

– Да ладно тебе… – Марине было приятно.

– У меня не очень хорошо получается противостоять негативной энергии. А тетя Сима говорила, что ты можешь одним словом отключить от своего эмоционального потока ненужного тебе человека.

– Это я могу, – подтвердила Марина.

– Да-да, – восторженно закивала сестра. – Ты очень убедительна во всех своих проявлениях, ты буквально всего можешь добиться. Вот чего ты хочешь?

Марина на секунду задумалась. Ровные ряды тропических березок с огромными, как опахала, листьями встали перед ее затуманенным взором.

– Жить под пальмами, – созналась она.

– А кто тебе мешает?

Вопрос поставил Марину в тупик. И действительно, даже Рашид больше не помеха. Никто ее здесь не держит.

Она так сильно задумалась, что довольно рассеянно и небрежно проводила сестру, поспешно закрыла за ней дверь и, вернувшись в комнату, сказала:

– А не впустить ли мне свет?

С этими словами она раздвинула шторы, и яркий солнечный свет залил комнату. Но теперь Марина точно знала, что этого света ей мало. Она больше не будет довольствоваться малым – овощным ларьком, дешевой косметикой, редкими солнечными днями. Ей нужны пальмы, свет и деньги.

А главное, у нее все для этого есть – убедительность и трезвый взгляд на мир. Уж если чудачка Эльвира учит «впускать холод» за деньги, то она, Марина, с ее-то жизненным опытом, будет на этом рынке на вес золота. «Все-таки три ходки замуж не у каждого мозгоправа в загашнике есть», – прикинула она свои шансы на успех.

Ночью Марина впустила в свою комнату холод. Она хотела попрощаться с ним перед отъездом. Пальмы ждали ее в прекрасном и недалеком будущем.

Коню понятно

Павел Петрович был философом. Это началось еще в детстве. Когда другие дети плачем вымогали мороженое, маленький Паша погружался в задумчивость по поводу несовершенства бытия. Он не роптал, он размышлял о несправедливости бренного мира, как бы примериваясь к нему. Родителей это пугало, и они покупали мороженое.

С годами философский настрой только усилился. Некоторым это нравилось. Его задумчивый взгляд очаровал сурового профессора, и Паша получил на вступительных экзаменах высшую оценку, открывающую дорогу на философский факультет. Так природная склонность переросла в профессию.

Паша обожал Платона и Сократа, Спинозу и даже Ницше. Чтобы любить, не обязательно разделять взгляды. Он испытывал тонкие и радостные душевные вибрации, разрывая лепнину слов, в которые, как в пьедестал, были вмурованы эти славные мужи. Прорваться от слов к понимаю, к почти интимному сближению с мыслями великих людей доставляло Паше огромное удовольствие.

Но после окончания университета, увы, нужно было спускаться на грешную землю. Искать работу. И тут выяснилось, что времена изменились.

В СССР философы были люди если не богатые, то зажиточные. Им доверяли нести знамя марксизма, по дороге сообщая всем и каждому о сравнительных преимуществах социализма. Паша этот период просидел за партой. Он только примерялся к званию знаменосца, заранее кривясь и печалясь. Но тут ему подфартило. СССР не стало, знамя марксизма выкинули на свалку истории. И никому не сказали, где эта свалка находится, чтобы не было соблазнов что-то вынести оттуда себе на память.

Паша сначала обрадовался. Он как раз закончил университет и вступал в жизнь под хмельком великих идей. Но тут, увы, обнаружилось, что в новой стране философы не нужны. Однако они не знамя, их на свалку истории не выбросить. К тому же там уже не оставалось свободного места. Поэтому философов разобрали по разным учебным заведениям, чтобы они за скромную зарплату сеяли разумное-доброе-вечное на совершенно неплодородной почве.

Паша заходил в учебную аудиторию, обреченно сеял семена знаний и почти физически слышал, как звонко они отлетают от голов студентов.

И тут ему повезло. Гуляя по набережной и философски наблюдая за игрой облаков, Паша столкнулся с женщиной. Столкновение было не сильным, женщина устояла на ногах, но не смолчала:

– Глаза дома забыл?

Паша стал размышлять о том, в какой философской системе эта фраза из фразеологизма становится содержательным высказыванием. В эти секунды женщина усердно оглядела его и обрадовалась:

– Паша! Ну ты в своем репертуаре! Все в облаках витаешь?

Паша опустил глаза с небес до уровня ее лица. Сквозь ретушь времен на него смотрела Вера, однокурсница и одногруппница по философской альма-матер.

– Вера! А ты что тут делаешь? – задал он странный вопрос.

– Гуляю, – дала она нормальный ответ.

– Одна? – зачем-то спросил он.

– Нет, уже с тобой, – засмеялась Вера.

Вариантов не было. Дальше пришлось идти вместе. Паша твердо решил сбежать, как только набережная закончится. Его манили собственные мысли, а Вера распугивала их своей болтовней.

– Ты как? Где?

– Студентов учу.

– Чему?

– Философии.

– А оно им надо?

Паша стал подбирать слова, чтобы максимально лаконично донести мысль, что субъективно трудно оценить объективные потребности. И вообще, потребности по-разному трактуются в разных философских системах.

Но Вера ответила сама:

– Вот! То-то! Им это и даром не нужно! Паша! Ты же умница! Почти гений! Ты же у нас на курсе один эту хрень понимал.

– Ну не один… – промямлил Паша, с удивлением открывая для себя приятность лести.

– А я думала, ты скажешь, что философия – не хрень!

– Не хрень, – исправился Паша.

– А если не хрень, то давай я тебя в институт устрою, в академию наук.

– Там ставок нет, я уже пытался, – признался Паша.

– Конечно, с улицы туда не зайти. Но у меня там знакомый на хорошей должности… Короче, решено! Хватит студентов мучить. Давай лучше науку делать! – объявила Вера план действий.

И этот план Паше понравился. Он кивнул. Ему и самому порядком надоела студенческая аудитория, где даже Сократ не смог бы оторвать молодых людей от девайсов.

Они как раз подошли к концу набережной, пора было расставаться. Вера записала его телефон и повернула назад. Тут только Паша заметил, что у нее все еще хорошая фигура.

Паша шел домой, пытаясь думать про облака. Но мысли возвращались к Вере. Точнее, к вопросу: «Позвонит?»

Она позвонила через два дня. Ровно столько времени понадобилось Вере, чтобы найти Паше место в академии наук.

Сообщив, какие документы нужны, к кому и в какой кабинет обращаться, Вера проверила:

– Тебе все понятно? Вопросы есть?

– Есть, – сознался Паша. – Ты замужем?

– А тебе зачем? – неподдельно удивилась Вера.

– Для полноты картины, – честно ответил Паша.

– Ну, для полноты отвечу: да. Мой муж – начальник департамента в Министерстве науки и высшего образования. А ты думаешь, как я тебя устроила? Давай! Жми на газ! Пока.

И она повесила трубку.

Почему-то Паше стало неприятно. Он попытался разобраться, что именно задело его. Замужество Веры? Ответственный пост мужа? Но она не обязана выходить замуж за дворника.

Паша укорил себя за мещанские мысли и начал готовить папку с документами, куда заботливо вложил свои немногочисленные научные статьи. Научные тексты были его гордостью, свидетельством его полноценности и даже в чем-то привилегированности.

В назначенный день он переступил порог института. Лабиринт кабинетов, которые он должен был пройти, напоминал ему конвейерную ленту, по которой он плыл как полуфабрикат какого-то изделия. В конце пути его поздравили с должностью старшего научного сотрудника и попросили зайти к заместителю директора по научной работе. Для личного знакомства.

И он поплелся, подгоняя себя внутренними пинками.

Ему очень хотелось, чтобы заместитель директора оказался занят. Но тот так обрадовался Паше, словно других важных дел у него не было.

– А! Вот вы какой! Звонили! – И он ткнул пальцем наверх. – Всегда рады помочь, пойти навстречу, так сказать. Ну что ж? Будем работать вместе? В одном, так сказать, коллективе? – радостно спросил он.

– В одном, – уныло подтвердил Паша.

– Меня Вячеславом Всеволодовичем зовут, – протянул руку начальник.

«Как много букв!» – почему-то подумал Паша. Он придирался, потому что замдиректора ему не понравился.

– Павел Петрович, – представился он.

Мужчины пожали руки.

Паша решил, что можно уходить. Он ошибался. Все только начиналось.

– Присаживайся! – властно сказал шеф. – Ничего, что я на «ты»?

Паша предпочел бы остаться на «вы». Но пока он подбирал слова, чтобы не резко, но однозначно дать это понять, все было решено.

– Так же проще работать! Это же коню понятно! – жизнерадостно завершил начальник. – Только ты ко мне на «вы» обращайся, типа субординации. Мне-то все равно, но положение обязывает. – Он зачем-то подмигнул.

У Паши зачесалось во многих местах сразу.

– А вы тоже философский факультет заканчивали? – спросил он.

– Нет, я другой, – ответил Вячеслав Всеволодович и, чтобы закончить с расспросами, пояснил: – Совсем другой.

После этого еще минут сорок он рассказывал Паше о задачах, стоящих перед их институтом. Задачи были весьма конкретные. Паша понял, что философия в этом кабинете понимается как набор показателей по количеству опубликованных статей. Понял и тут же забыл.

Началась новая жизнь. Паша просыпался счастливый и бежал на свидание с книгами. Такая деятельность давала возможность отстраниться от современности, которая шумела и давила на нервы. И только в тиши библиотеки Паша отдыхал и благодарил Бога за то, что такой отдых в его случае называется работой, за которую ему платят зарплату. Скромную, но достаточную, если смотреть на жизнь философски. А по-другому он и не умел.

Через пару месяцев ему передали просьбу Вячеслава Всеволодовича, чтобы Паша зашел к нему в кабинет. И Паша понуро поплелся к шефу.

– Приветствую! – обрадовался тот, как родному.

Паша не ощутил в душе ответной радости. Наоборот, тоску и тревогу. Предчувствие его не обмануло.

– Паша! Меня, конечно, предупреждали, что ты умный и все такое. Но это тебя не оправдывает. У нас же учреждение. Коню понятно, что тут есть система отчетности. Где твои статьи?

– Я работаю… Вчерне готова статья о Шпенглере.

– Вчерне? Одна статья? – возмущенно изумился шеф.

– Одна, – мужественно подтвердил Паша.

Повисла пауза. Вячеслав Всеволодович вставлял эту цифру в свои расклады.

– Кто такой Шпенглер? – сдался он.

– Автор «Заката Европы», – в свою очередь изумился Паша.

– Так коню понятно, что Европа закатывается. Мигранты свое дело сделают, укатают Европу.

– Шпенглер писал свою книгу в начале прошлого века, предупреждал о двух революциях, белой и цветной, грозящих Европе закатом. Цветная – это мигранты, а белая революция – это идеи либерализма, уничтожающие традиционные иерархические структуры, свойственные сословному обществу, – пустился Паша в объяснения.

– Так, – соображал замдиректора, – значит, мигранты и либерализм. Ага! Сейчас это актуально. Тогда ты про мигрантов осторожнее пиши, чтобы все было политкорректно…

– Так Шпенглер…

– Кто отвечать будет? Шпенглер? Про мигрантов, я сказал, аккуратно, а вот про либерализм можешь со всей большевистской прямотой рубануть. Сейчас либералов только ленивый не пинает. Короче, работай, но быстро. Учти, не будет Шпенглера, не будет премии.

Паша изумился тонкой связи немецкого философа и российской премии.

Но статью сделал.

Однако страна ставила перед наукой все более изысканные требования. На самом верху решили, что настоящая наука – это то, что напечатано на английском языке в иностранном журнале. Отечественные философы опечалились. Это математику можно изложить на посредственном английском, и все поймут, потому что «иксы» и «игреки» интернациональны. А философия живет в точном словоупотреблении. Тут и на русском языке смысл ускользает, а поди изложи на английском.

На решение этой сложной задачи руководство института отрядило Вячеслава Всеволодовича. У него не было философского образования, то есть ничто не мешало ему двигать науку вперед.

Он собрал коллектив и яростно начал:

– Наша задача – стать частью мировой науки, а со временем и ее авангардом. И мы решим эту задачу.

В полной тишине он окинул взглядом воинство очкариков и сколиозников, преимущественно немолодых людей, и повторил:

– Мы решим эту задачу. С вами или без вас.

Это было самое краткое собрание в истории института. Прения были излишни.

Паша начал корпеть над английским. В принципе, язык он знал неплохо. Но все равно написание статьи потребовало от него погружения и собранности. В этом состоянии он пропустил то, что делалось в институте.

Но институт напомнил о себе. Его вновь вызвал Вячеслав Всеволодович.

– Паша, меня беспокоят твои темпы.

– Темпы чего?

– Интеграции с мировой наукой, – на полном серьезе ответил шеф.

– Я почти закончил статью. Осталось только привести формат в соответствие с требованиями журнала.

– Какого?

– Очень хороший американский журнал, один их ведущих в своей области…

– Паша, ты в своем уме?

– А что не так? – Паша покраснел. Он почувствовал себя учеником в кабинете завуча.

– Коню понятно, что тебя там отфутболят. Они русских авторов не печатают в контексте глобальной политики…

– Наука – вне политики, – робко возразил Паша.

– Кто тебе такое сказал? Ну где у вас, философов, практический интеллект? Ты понимаешь, что это провал! Твои коллеги уже по нескольку статей сделали.

– Как? – изумился Паша. Он точно знал, что в коллективе его считают самым умным.

– А так! Вот отчетность по вашему отделу, – шеф ткнул в какие-то бумаги. – Философ Пустодыхлов сделал аж три статьи. А Бронебойнов пять! Вот им отечественная философия скажет спасибо!

Паша почувствовал в груди толчки зависти.

– В каких журналах это опубликовано? – тихо спросил он.

– Как в каких? В иностранных!

– В каких иностранных?

– Ну… – Шеф поднял листок с отчетностью и начал перечислять: – «Философский вестник Монтенегро», «Бременские философы»…

– Это же фуфло, – облегченно вздохнул Паша. – Это же мусорные журналы.

– Мусорными они станут, когда соответствующая вводная поступит. А пока они считаются нормальными. И премию свою коллеги заслужили. Чего нельзя сказать о тебе.

– Так вам любой журнал подходит, хоть самый низкопробный? – уточнил Паша.

– Коню понятно! – жизнерадостно ответил шеф.

И Паша напечатал свою статью в «Философском вестнике Монтенегро».

Но пока статья выходила, наверху, разобравшись в ситуации, внесли коррективы. И призвали ученых печататься только в хороших журналах, даже в самых лучших. «Философский вестник Монтенегро» попал в список «мусорных» журналов, и Пашин труд пропал. Премию он не получил.

На общем собрании коллектива Вячеслав Всеволодович с верой в глазах призвал всех поднажать с интеграцией. Он скаламбурил, что великие традиции русской философии выше гор Монтенегро. Все согласились. Люди были сплошь образованные и знали, что Монтенегро – это простая Черногория. Горы там, может, и не высокие, зато море чистое. И чтобы там загорать и купаться, нужно не спорить с начальством, а во всем соглашаться.

Паша тоже согласился. Тем более что изначально был заряжен на настоящие журналы.

Новый шедевр рождался в муках. Паша сидел над статьей днями и ночами. И даже тайком надеялся, что его вызовет Вячеслав Всеволодович, придаст ему ускорение, и все закончится блестящей публикацией и солидной премией.

Мечта сбылась только наполовину. Вячеслав Всеволодович действительно вызвал его.

– Паша, дорогой! – Он был полон сил.

Паша вдруг подумал, что жена Вячеслава Всеволодовича наверняка устает от фонтанирующего жизнелюбия мужа.

– Как у тебя дела? Опять ты мне отчетность портишь? Вот Пустодыхлов две статьи нам принес, а Бронебойнов три. Пять! Понимаешь, пять очков, то есть статей, в нашу копилку! Журналы из международных баз! А ты что? Опять нолик?

– Я работаю… – Паша был сломлен такими известиями.

– Коню понятно, что работаешь, – с нотками сочувствия сказал шеф. – Но понимаешь, тут работать мало, тут думать надо.

– Как это? – растерялся Паша.

– Ну, более широко думать. Мыслить.

Паша ответил затянувшимся молчанием. Подозрение в том, что он не умеет мыслить, задело его за живое. Философское самолюбие было уязвлено.

– Ты бы поговорил с Пустодыхловым и Бронебойновым, – как-то туманно предложил шеф.

– О чем? Они же на античной философии специализируются. Это не моя тема.

– Тема у нас всех сейчас одна – интеграция в мировую науку, – властно закончил разговор шеф.

В институтском буфете Паша взял сосиски с отварными рожками и решительно подсел к жующим передовикам научного фронта. Он не любил сосиски. Но раз уж такой день, то он решил черпать страдания полной ложкой.

Пустодыхлов ел с аппетитом, а Бронебойнов ковырялся вилкой в тарелке. «Оказывается, они чем-то различаются», – отметил Паша.

Он не знал, с чего начать. Но коллеги начали сами. Видимо, у них было партийное задание от начальства развеять научный романтизм Паши. Пригнув головы, как заговорщики, они спросили:

– Третьим будешь?

Паша знал этот позывной по советским фильмам. Конченые алкаши, вместо того чтобы строить коммунизм, раскидывали траты на бутылку на троих. Ведь еще древние греки знали, что компания из трех человек самая гармоничная.

Паша очень удивился. Он не знал, что Пустодыхлов и Бронебойнов – тайные алкоголики. И потом, зачем им третий? За свои статьи они получают премии, на которые можно упиться в гордом одиночестве.

– Не понял, – честно сознался Паша.

И ему объяснили, что спрос рождает предложение. Если ученые формируют спрос на публикации в зарубежных журналах, то обязательно родится предложение таких услуг.

– Опять не понял, – продолжал тупить Паша.

Коллеги, не поднимая голов, перешли на шепот. Паше пришлось прислушиваться. В страшном напряжении слуха и мозгов он открывал для себя новый мир. Это был дивный и бесстыдный мир.

Оказывается, пока он сидел в библиотеке, возник бойкий бизнес по торговле статьями. Например, кто-то написал хорошую статью. И ее даже приняли в хороший журнал. И что? Минута славы? А ведь хочется получить кроме славы еще и деньги. Ну, положим, работает ученый в нищем институте и за статью ему заплатят рубль. Тогда автор шедевра за солидные деньги приписывает к своей фамилии нескольких соавторов. Кому-то эта статья нужна, чтобы не уволили по причине научного бесплодия, кому-то хочется потешить тщеславие… Причины у людей разные, а смысл один. Статьи продаются, как капуста в ларьке.

Паша обалдел. Почему-то ему захотелось выпить и закусить квашеной капустой. Очень захотелось. Но он еще не доел сосиски. И не дослушал коллег.

– Вот мы и прикинули. Мы сейчас себе статью покупаем, можем и тебя туда вписать. Через премию ты свои деньги по-любому вернешь, – пообещал Пустодыхлов.

– Еще и с наваром, – уточнил Бронебойнов.

Паша понял, что в этом месте он должен поблагодарить коллег за откровенность и щедрое предложение. Но не хотелось. Он молча жевал сосиску.

– Ну ты думай. Только быстро. Там сейчас статья по Бердяеву торгуется. Какой-то умник из Мухосранска написал, а у них контора нищая, ему за это только «спасибо» скажут, – сказал Пустодыхлов.

– Хорошо, что мы – авангардный институт. У нас на прорыв в мировую науку выделены серьезные финансы, – гордо пояснил Бронебойнов.

Паша мечтал о водке. Он страстно желал выпить. Образ квашеной капусты неотвязно преследовал его.

Он молча встал, отнес свою тарелку с недоеденными рожками на мойку и направился к выходу. Коллеги проводили его недоуменным взглядом. Вопрос «Третьим будешь?» оставался открытым.

В институтском коридоре Паше повстречался Вячеслав Всеволодович, подтянутый и устремленный в будущее. Он двигался в сторону буфета. Паша отвел глаза. Ему было неловко и неприятно смотреть на шефа. Старший научный сотрудник прошмыгнул, пригнув голову.

Паша вспомнил, как в детстве ездил в деревню к бабушке. Там один мальчик объелся незрелых слив и обкакался, не добежав до кустиков. Паша долго потом не мог встречаться с ним глазами. Маленького Пашу мучил философский вопрос: почему обкакался мальчик, а неловко Паше? Сейчас почему-то вспомнилось.

Паша, не дожидаясь конца рабочего дня, вышел из здания института. Постоял на крыльце, закрыв глаза и подставляя лицо ветру, и решительно двинулся прочь.

Коллеги подумали, что он пошел в библиотеку.

По дороге домой Паша зашел в магазин и купил водку. Квашеную капусту там не продавали, и он приобрел какие-то рыбные консервы.

Он пил сосредоточенно и мужественно, как будто провожал науку в последний путь. Так большевики хоронили товарищей в советских фильмах. Потом размяк, начал плакать, некрасиво растирая слезы и бормоча что-то про невинность науки, над которой надругались. Потом успокоился и пил уже без особого чувства, просто прижигая горло водочным огнем.

Он стремительно тупел. Но какая-то мысль пробивалась сквозь алкогольный туман. Стучала в висок, требовала, чтобы о ней вспомнили.

«Капуста!» – обрадовался Паша. Сейчас это казалось самым важным. Паша решил добыть квашеную капусту во что бы то ни стало.

Он плохо помнил, что было дальше. Всплывали только разрозненные фрагменты, бессмысленные и грубые, с провалами смыслов и множеством ненужных деталей. Как будто пленка порвалась, и кто-то склеил ее из того, что было. Киоск с бананами, подвешенными как украшения. Хамоватое женское лицо в рамочке ларечного окошка. Потом женщину грубо вытеснил вилок капусты. При чем здесь вилок? Дальше следовал позорный кадр, как Паша повис на руках мужчины нерусской наружности. И вот уже мужчина стоит рядом, а Паша сидит на лавочке.

– Рашид не пить. Рашид Аллаха помнить. Зачем русский так пить?

– Я не русский… Я философ…

– Философ тоже может быть русский.

– Коню понятно, – ответил Паша.

И начал смеяться.

– Коню понятно, – повторял он и смеялся все громче и ожесточеннее. – Коню понятно!

Он смеялся и вытирал пьяные слезы, которые смешивались с обычными, человеческими. Но кто их разберет. На слезах не написано.

Потом кадры обрываются. Наступает забытье.

Цветы для мертвой царевны

У Вячеслава Всеволодовича было долгое имя, из многих букв. Поэтому сослуживцы называли его просто ВВ и расшифровывали как Великий Водила. Что-то вроде Великого Кормчего, только труба пониже и дым пожиже.

Он знал об этом, но не придавал значения. Он вообще не придавал значения людям, занимающим какие-то позиции под его руководством. Главное – это штатное расписание, а не его наполнение. Вячеслав Всеволодович представлял себе институт как набор ящичков, которые должны составлять гармоничную конструкцию, быть удобными для пользования. Всегда под рукой, выдвигаются без скрипа и задвигаются без проблем. А уж какими людьми наполнить эти ячейки – вопрос второй. Нет, даже не второй. Последний.

Нельзя упрекнуть Вячеслава Всеволодовича в том, что он не любил коллег. Он был к ним равнодушен. Они существовали в его картине мира только как наполнение штатного расписания и исчезали с его радаров после окончания рабочего дня.

Вячеслав Всеволодович давно понял, что любого можно заменить. Была бы должность, а человек найдется. С этим убеждением руководить людьми легко и приятно. Но в одно прекрасное утро его пронзила мысль: так ведь и его могут заменить. И тогда он стал зубами держаться за табличку на двери своего кабинета.

Однако сжатые челюсти ныли и просили передышки. Для этого существовал дом. По сути, это был еще один функциональный ящик, который в его картине мира предназначался для того, чтобы нырнуть туда и расслабиться. Дать покой челюстям.

Это нормально. Балерина приходит домой и вытягивает ноги в блаженном покое. Грузчик приваливается спиной к дивану. А Вячеслав Всеволодович дома ослаблял хватку, превращаясь из Великого Водилы в простого Славу.

Жена, Наталья, понимала отведенную ей роль. Она должна была обеспечить условия для полноценного отдыха идущего в гору мужа.

Много лет назад, когда молодой Слава только начал пробовать на зуб разные руководящие должности, случился неприятный эпизод. Наташа заболталась с подружкой по телефону и не приготовила ужин. Слава пришел и неприятно удивился:

– Почему нет ужина?

– Не успела. Светка звонила, у нее кот весь диван подрал, вот ужас-то.

Слава задумался. В ящичке под названием «дом» был непорядок, перекос.

– Ты хочешь сказать, что у меня нет ужина из-за драного кота?

– Кот не драный. Он диван дерет. Это не одно и то же.

– Коню понятно. Но как мой ужин связан с драным диваном?

– Никак, – растерялась жена.

– Вот и мне кажется, что никак.

Слава, насупившись, вышел из кухни.

Наташа думала, что это всего лишь маленькая размолвка, и завтра все будет по-прежнему.

Но на следующий день в доме появилась женщина, которую нанял Слава. В ее обязанности входило приготовление ужина. Жена сначала даже обрадовалась. Она решила передохнуть, пока муж устраивает демарш.

По-настоящему Наташа испугалась, когда поняла, что муж ничего не демонстрирует, не пытается ей что-то доказать. Он просто так живет. Есть функция – приготовление ужина, и если один человек с ней не справляется, то на его место ставят другого. И если в доме будет грязный пол, то муж наймет поломойку.

Наташа быстро прокрутила картину дальше. За поломойкой может прийти прачка, потом белошвейка… А если Наташа не справится со своей функцией в постели? Любовница исправит ее недоработку.

Но Наташа привыкла быть женой Славы. И отвыкать не хотела.

Поразмыслив, она взнуздала себя, обеспечив идеальный порядок в доме. В честной конкурентной борьбе кухарка проиграла. И даже рождение дочки не смогло нарушить образцовый быт в их семье.

Так ровно и организованно, словно солдаты в строю, шли годы. Сорокалетний рубеж Вячеслав Всеволодович миновал, не обременяя себя кризисом среднего возраста. Он играл в теннис и правильно питался. Таким людям не страшны философские заморочки. Вот если бы Достоевский играл в теннис, а Гоголь бегал трусцой, то и читать их было бы приятнее. Так утверждал Слава.

Наташа же к сорокалетию подкачала. Нет, не постарела, а как-то пожухла. Вячеслав Всеволодович опытным глазом руководителя стал замечать, что Наташа сильно изменилась. Усталость стала ее фоновым состоянием. Даже если она чему-то радовалась или на что-то обижалась, то чувства проступали редкими яркими мазками поверх серой усталости, прочно засевшей в ее глазах и плотно сжатых губах. Казалось, что к вечеру она устает жить, а с утра просыпается лишь потому, что устает спать.

Вячеслав Всеволодович стал размышлять на эту тему. Как эффективный менеджер, он провел ревизию ее служебных обязанностей и пришел к выводу, что о трудовой перегрузке не может быть и речи. Другие женщины разрываются между домом и работой, и ничего, цветут назло всем. Наташа же отвечала только за дом, другой работы у нее не было. Это был ее офис, ее фабрика, ее доменная печь. Вячеслав Всеволодович решил, что это посильная задача.

Кроме того, муж весь день проводил на работе, значит, своим присутствием не создавал дополнительной нагрузки – не мусорил, не просил есть, не грязнил унитаз. Денег приносил много, что, коню понятно, должно поднимать настроение жены. Дочка подросла, убегает в институт рано утром, а домой приходит под разными предлогами как можно позже. Так с чего уставать?

В таких обстоятельствах любая другая женщина расцветет, как майская роза. Наташа напоминала розу, которую подморозили при транспортировке и со скидкой спешно продали непритязательному покупателю. Вячеславу Всеволодовичу было неприятно осознавать, что он владеет уцененной розой.

Он молчал, награждая себя воображаемыми медалями за терпение. Но ситуация не разрешалась, переходя в хроническую. Подмороженная роза не радовала глаз. И тогда муж понял, что ящичек с надписью «дом» нуждается в ремонте. Его заклинило и перекосило. Без вмешательства тут не обойтись.

Но ремонтировать должны специально обученные люди. Он не владеет этим ремеслом. Вячеслав Всеволодович решил обратиться к помощи психолога.

Чтобы не дать повода для слухов, он решил искать психолога с помощью Интернета. И обязательно вне столицы. Не хватало еще случайно на улице встретиться. Нет, непременно из глубинки, чтобы решить проблему – и концы в воду.

Покопавшись в объявлениях, Вячеслав Всеволодович нацелился на некую Эльвиру. Его подкупило то, что специалистов много, а эта – своего рода уникум, как-то хитро трактует житейские проблемы с опорой на литературу. Авторский метод, можно сказать. Ну и берет соответственно, не каждый такой ценник осилит.

Вячеславу Всеволодовичу это понравилось. Все-таки авторский метод – это намек на исключительность. А он давно привык считать себя штучным товаром. Табличка на дверях его кабинета это удостоверяла. Обычные люди табличек не имеют, разве что на кладбищенских оградках.

Да и литература – вещь приятная. Вячеслав Всеволодович книг давно не читал, не мог себе позволить. Времени в жизни хватало только на отчеты, рапортующие об ускоренной интеграции института в мировую науку. Разве что по дороге на работу ставил аудиокниги. Прекрасное изобретение: и делу не помеха, и культурный уровень поддерживает.

А что психолог дорого берет, так это даже хорошо. Элитарность Вячеслав Всеволодович ценил. Он свято верил в то, что психологические проблемы людей его круга сильно отличаются от проблем, которые встречаются в жизни людей попроще. Значит, и психолог нужен тот, который не имеет дел с обычной человеческой шелупонью.

В предвкушении оперативной помощи Вячеслав Всеволодович позвонил Эльвире и кратко обрисовал проблему. Психологиня попыталась заикнуться о встрече с женой, но получила однозначный отказ. Нечего Наташу от дел отрывать. Муж лучше ее понимает, что не так. И вообще, он платит, значит, имеет право заказывать банкет.

Эльвира для приличия сказала, что эффект может быть не тот, но по ее голосу Вячеслав Всеволодович понял, что банкет состоится. Ему не откажут в консультации по поводу жены.

В назначенное время, закрывшись в кабинете и предупредив секретаршу, чтобы его не беспокоили, он вошел в Скайп.

– Здравствуйте, Вячеслав Всеволодович, – поприветствовала его невзрачная женщина.

Симпатию психологиня не вызывала. От нее исходили флюиды учительницы литературы.

– Добрый день, Эльвира. Или Элеонора. Простите, не запомнил.

– Не фокусируйтесь на пустяках. Давайте приступим к главному. Что вас беспокоит?

– Жена.

– Ваша жена? – переспросила психологиня.

– Коню понятно, что моя. Чужая жена если беспокоит, то ее всегда можно отодвинуть, – рассудительно сказал Вячеслав Всеволодович.

– Ну допустим, – как-то неуверенно согласилась женщина. – А что именно вас беспокоит в связи с вашей женой?

– Она как бы мертвая слегка, – максимально точно описал проблему Вячеслав Всеволодович.

– В чем это проявляется?

– В отсутствии жизни, – начал раздражаться клиент. За такие деньги можно и пошустрее соображать.

Эльвира помолчала. Потом неожиданно обрадовалась:

– Значит, мертвая?.. Вы подобрали очень точное слово! Великая русская литература нам в помощь! Помните сказку про мертвую царевну?

– Нет.

– Ну как же? Пушкин, Александр Сергеевич.

– Пушкина знаю, а мертвую царевну нет, – с нескрываемым раздражением ответил клиент.

Тогда психологиня тягуче, как плохая актриса, начала декламировать:

– Во мгле печальной гроб качается хрустальный. И в хрустальном гробе том спит царевна вечным сном…

У Вячеслава Всеволодовича что-то зашевелилось в том ящичке памяти, где хранились воспоминания о школьных годах.

Эльвира подбодрила:

– Ну же! Смелее! Вы помните, кто ее разбудил?

– Королевич Елисей, – удивился Вячеслав Всеволодович цепкости детской памяти.

– Верно! Вот! Вы сами все сказали! Вашей жене нужен…

– Елисей? – перебил Вячеслав Всеволодович. – А ничего, что она замужем?

– Ну нельзя же понимать все так буквально, – мягко сдала назад Эльвира. – Елисей – это всего лишь образ, воплощающий любовь. Вашей жене нужна любовь, а уж в каком образе она к ней явится, вопрос технический. В конце концов, вы сами можете быть Елисеем, – предложила она, понизив голос до интимности.

– Это вряд ли. У меня работы много. Но суть я уловил. Спасибо.

И Вячеслав Всеволодович без сантиментов нажал отбой.

Ему пора было возвращаться к делам, об условном Елисее он решил подумать после окончания рабочего дня. А пока нужно было пропесочить одного нерадивого сотрудника, который писал научную статью с такой тщательностью, как будто речь шла о нетленном труде. Вячеслав Всеволодович не верил в то, что философия кому-то нужна. Зато нужны Пустодыхлов и Бронебойнов. Мысли о них вытеснили Наташу с Елисеем.

Вечером, по дороге домой, он все придумал. И даже сам удивился тому, как это просто. Мертвая царевна была обречена на оживление, хочет она того или нет.

На следующий день Наташа, проводив мужа, пошла варить кофе. Впереди маячил новый день, удручающе похожий на прежний.

В дверь позвонили. На пороге стоял курьер с огромным букетом цветов.

Наташа приняла букет, гадая, зачем Слава заказал его. Может, им вечером в гости идти, а он забыл ее предупредить? Или она что-то упустила, и сегодня какой-нибудь юбилей?

В стеблях цветов, словно распорка, торчала открытка. Наташа достала ее и начала читать. С каждой новой буквой глаза Наташи наполнялись изумлением, а щеки покрывались румянцем. К концу чтения она стала пунцовой и возбужденной.

«Милая моя незнакомка! Не знаю, как тебя зовут, но твоя походка пленила меня. Не сердись, но я проследил твой путь. Теперь я знаю, где ты живешь. Разреши мне хоть изредка, раз в неделю, посылать тебе цветы. В этом нет ничего плохого. Я боготворю тебя и никогда не нарушу твой покой, лишь бы ты была счастлива».

Наташа приложила ладони к щекам, постояла пару минут и решила, что букет с таким посланием невозможно оставить дома. Она – замужняя женщина, а букет отчетливо намекал на адюльтер. Наташа решительно двинулась к мусоропроводу. Там она еще раз рассмотрела букет. Последний раз она получала цветы на Восьмое марта. Кажется, это были протокольные мимозы. А тут яркая, восхитительная красота, изящество формы, тонкий аромат. Нежность, завернутая в полиэтилен. Цветы не заслуживали такой участи.

Наташа вернулась, спешно набросила курточку и выбежала из дома. Ее подружка Светка жила неподалеку, буквально в паре остановок на трамвае. Наташа решила отдать букет Светке под предлогом, что цветы оказались аллергенные. И подруге хорошо, и цветам неплохо. А самое главное, что Слава про это точно не узнает. Между мужем и Светкой взаимная неприязнь. Они не вступают в контакты по собственной инициативе. Слава считает Светку безалаберной и сторонится ее, как будто это заразно. При его руководящей должности любая расхлябанность недопустима.

На обратном пути Наташа особо тщательно распрямила плечи и втянула живот. Подойдя к подъезду, она красиво выгнулась, читая объявление об отключении горячей воды. Наташа приняла меры на случай, если за ней наблюдает неизвестный воздыхатель.

Когда Вячеслав Всеволодович вечером пришел с работы, он застал жену без особых перемен. Его ждал ужин по графику, с нужным количеством калорий. По правую руку от главы семейства сидела жена, по левую – дочь. Все было правильно и на своих местах. Букета в доме не было, что порадовало мужа. Ему не хотелось выслушивать ложь.

Через неделю курьер принес новый букет. На этот раз Наташа уже не вспоминала про мусоропровод. Букет ушел жить к Светке незамедлительно.

Вячеслав Всеволодович бдительно следил за настроением жены. Первым звоночком перемен было нетерпение, с которым жена стала провожать его на работу. «Курьера ждет», – догадался Слава.

– Ты не видела зонтик?

– Дождя не будет.

– А вдруг будет?

– Не будет. Иди уже!

Вячеславу Всеволодовичу не понравилось это «иди уже», но, с другой стороны, мертвая царевна такое не скажет. Стало быть, оживление идет полным ходом. А живые люди порой доставляют неприятности. И муж решил, что он на верном пути.

Терапевтические букеты шли чередой, как по графику. Иногда в них попадались открытки с незатейливыми комплиментами. И каждый раз Наташа относила цветы Светке, которая со временем узнала о незадачливом ухажере и оттачивала остроумие на его счет.

Шел третий месяц букетного лечения. Вячеслав Всеволодович с удовлетворением отмечал перемены в жене. Наташа похорошела. Но к радости мужа примешивалась легкая досада. Лечение привело к нежелательным побочным действиям. У жены появилась неприятная манера подходить к окну и улыбаться, разглядывая облака. Этот странный блуждающий взгляд слегка бесил его. А на него, своего мужа, Наташа смотрела как-то обтекаемо, как будто она смотрит сквозь него куда-то в прекрасное далеко.

Вячеслав Всеволодович понимал, что достиг цели. Жена ожила. Но что-то пошло не так. Как будто поезд тронулся, пустился в путь, но не остановился на нужной станции, промахнул ее. И теперь летит, набирая скорость, в неизвестность.

Прежняя Наташа, сонная и уставшая, что бы он ни говорил, тут же соглашалась. В ней чувствовалась покорность и надломленность. Теперь в Наташе поселилась какая-то резвость, а с ней и резкость. В ее плотно сжатых губах все чаще угадывалось раздражение, несогласие и порой презрение. Она молчала, но как-то насупленно. А когда он начинал рассказывать об институте, Наташа опускала глаза.

Однажды Вячеслав Всеволодович, как это часто с ним бывало, начал:

– Как ученый, я не могу согласиться с тем, что…

– Но ты ведь не ученый, – тихо сказала Наташа.

– Да, я вынужден был пожертвовать карьерой ученого. Коню понятно, что управлять людьми тяжелее, чем писать статьи. Наука осталась для меня хобби.

– Наука не может быть хобби, – упрямо возразила жена.

С этого дня Вячеслав Всеволодович перестал присылать курьера. Он решил наказать жену, поставить ее на место. На то самое место, где нет воображаемого Елисея. Где есть только он, ее муж. Важный начальник, нуждающийся в покое.

Обрубив поток букетов, Вячеслав Всеволодович начал ждать реакцию жены. Приходя с работы, он внимательно разглядывал ее лицо, мстительно надеясь увидеть признаки тревоги и тоски. Может даже слез. Но, странное дело, Наташа продолжала цвести. И все чаще, подойдя к окну, она посылала облакам эту противную бессмысленную улыбку.

Однажды у Вячеслава Всеволодовича сдали нервы. До нервного зуда захотелось размазать эту улыбку по ее лицу, смыть ее слезами. Еле дождавшись, когда дочь уйдет на очередную студенческую тусовку, он стал выбивать стульчик счастья из-под ног жены.

– Ты чего там, в окне, все время высматриваешь?

– Ничего. Просто красиво.

Наташа даже не повернулась к нему. Это было уже слишком. Вячеслав Всеволодович почувствовал раздражение, резкое и неукротимое.

– Ухажера высматриваешь?

Наташа сосредоточенно молчала.

– Любовь себе придумала?

Наташа вздрогнула. Потом присела, сложив руки на коленях.

– Слава, нам нужно поговорить. В моей жизни появился другой мужчина…

Волна злобы смыла со Славы остатки благородства.

– Другой мужчина? Ты думаешь, что кто-то в тебя влюбился?

– Я не думаю, я знаю. – В глазах Наташи вспыхнула дерзкая радость.

– Ха! – попытался засмеяться Слава. – Знает она! Что ты знаешь? Да это я тебе букеты посылал! Я! Понимаешь? Я!

– Спасибо, они были красивые, – равнодушно сказала Наташа. – А я думала, какой-то сумасшедший.

Слава решил, что ослышался.

– Ты не поняла. Нет никакого влюбленного в тебя мужчины. Твоя любовь – придуманная! Нет его! Понимаешь? Нет! Это все спектакль с записочками.

– Ну да, записочки были смешные, почти идиотские, – с едва заметной улыбкой сказала Наташа. – Но что это меняет? Давай закончим этот разговор. Теперь ты все знаешь. Прости, я давно хотела тебе сказать, но духу не хватало.

Вячеслав Всеволодович лихорадочно соображал. Новость не вмещалась в его сознание. Нет, этого не может быть. Просто жена путает явь с мечтами.

– Откуда ты взяла этого мужчину?

– Мы у Светы познакомились, когда я ей букет относила.

И она улыбнулась.

В эту секунду пелена спала с глаз Вячеслава Всеволодовича. Эту улыбку нельзя было спутать ни с чем. Сквозь нее сочилась любовь, не таясь и бесстыдно дразня. И этот блуждающий взгляд… Как будто она давно ушла от него, не покидая их дома.

Через несколько дней, когда Вячеслав Всеволодович участвовал в церемонии награждения лучших сотрудников института и лично вручал грамоты Пустодыхлову и Бронебойнову, Наташа собрала вещи и ушла.

Вячеслав Всеволодович так и не узнал настоящего имени королевича Елисея.

Верхом на комоде

Жизнь заставила Наташу стать примерной хозяйкой. В противном случае ей грозило увольнение с должности жены. С годами маниакальная тщательность во всем, что касалось стирки, уборки, готовки и прочих домашних трудов, стала ее второй натурой. Или даже первой. Потому что сначала Наташа делала то, что от нее ждал муж Слава, а уж потом вспоминала о себе.

Это не значит, что она ходила по дому распустехой. Наоборот, никаких халатов и растоптанных тапочек! Нарядный костюмчик из ассортимента Ивановской трикотажной фабрики и туфли-балетки составляли ее домашнюю униформу. Так однажды распорядился муж. Он привык командовать на работе и не мог разучиться, переступая порог дома.

Человек ко всему привыкает. Наташа привыкла подчиняться и блюсти чистоту. Это касалось и социального окружения. Они со Славой ходили в гости в правильные семьи, бросившие якорь в высших слоях общества. Там их ждали дизайнерский интерьер, изысканные блюда и разговоры о том, куда катится мир. В пропасть, разумеется.

Но если у Наташи случалась свободная минутка, она бежала к подруге Светке. Благо та жила почти рядом, пара остановок на трамвае. Это был портал в другой мир, где воздух пропитался законсервированным студенческим духом. На Светкиной кухне Наташе казалось, что мир катится не в пропасть, а с молодецким присвистом летит в сверкающую даль.

Они дружили столько, сколько себя помнили, и давно приняли контраст их миров как данность. Более того, разительное отличие подогревало взаимное любопытство «Как так можно жить?»

Наташа выходила замуж один раз и никогда не имела любовников. Светка жила как-то наперекосяк. Она успела развестись, настрадаться в многочисленных непродолжительных романах и вновь выйти замуж, чтобы родить двух хулиганистых пацанов. Теперь она не просто ценила своего мужа, Игната, но с полным основанием для этого, ведь ей было с чем сравнивать. И когда у нее спрашивали, как она так удачно выбрала себе мужа, Светка чистосердечно отвечала: «Путем перебора».

Наташа приходила к ней в гости и долго искала, куда приткнуть свои туфли. На обувной полке и вокруг нее не было свободного места, потому что обувь всех сезонов ждала своего срока.

– Ты почему зимнее не убираешь? Лето же, – искренне интересовалась Наташа.

– А смысл? – так же искренне недоумевала Светка. – Зима близко. В такой стране живем.

На кухне Наташа тихонько, чтобы не обидеть хозяйку, сметала со стула странный черный рис. Светка тут же подлетала с тряпкой:

– Вот ведь заразы! Опять Бусю из клетки выпускали!

Буся – черно-белая крыса – мирно отсыпалась в клетке.

Когда это случилось в первый раз, Наташа не поняла и переспросила:

– А это что?

– Какашки ее. Хорошо, что сухие, не мажут. Правда, на рис похоже?

Наташа знала, что, случись с ней такое в любом другом месте, ее бы вырвало. Маниакальное стремление к чистоте сделало ее болезненно брезгливой. Но почему-то в Светкиной квартире крысиные какашки ее не пугали, они были органичным дополнением к уютному бардаку, царящему в Светкиной квартире. Даже мило как-то, и действительно похоже на черный рис.

Они дружили очень близко, хотя жили в параллельных вселенных. Квартира Наташи напоминала операционную, где все лежало на своих местах и скромно сияло чистотой. А Светкин дом был похож на привал туристов, которые только что вернулись из похода. Такую атмосферу создавали не только раскиданные вещи. Светкин муж возвращался с работы с таким настроением, как будто он спустился с гор и страшно соскучился.

К Светке можно было забежать просто так, без приглашения. Хозяйка открывала дверь и говорила неизменное:

– Привет! Только у меня срач, извиняй.

Или звонила:

– Наташка, срочно ко мне. Я убралась! Красотища! Беги ко мне, пока мои мужики все не испортили.

И Наташка бежала. Но никогда не брала с собой Славу.

Он не умел перевоплощаться. Наташа давно поняла, что она может быть разной. Дома она одна, а у Светки – другая. Более молодая, бедовая, веселая. А Слава всегда одинаковый. Наверное, это и есть цельность натуры. Качество прекрасное, достойное уважения и необходимое для руководителя. Но для жизни совсем неподходящее, потому что тогда можно прожить только одну жизнь, одинаковую день ото дня. Славе хватало его жизни – с красивой табличкой на дверях огромного кабинета и с образцово налаженным домашним хозяйством. А Наташе не хватало. Хотелось черпать жизнь полной ложкой, а не цедить через трубочку.

И когда сосущее чувство утраты чего-то неведомого становилось совсем отчетливым и гнетущим, Наташа бежала к Светке. Там, в этом бедламе, она заряжалась силой на продолжение своей правильной жизни. У Светки она объедалась эмоциями, чтобы потом сесть на диету в доме, выстроенном по проекту Славы.

Наташа не то чтобы скрывала, но не особо афишировала перед мужем свои походы в Светкин дом. Интуиция подсказывала ей, что Славе неприятна ее дружба со Светой. Пользуясь казенным языком, он бы сказал, что «Светлана плохо влияет на жену». Впрочем, с цельными натурами вообще не особо интересно разговаривать: заранее понятно все, что они скажут. Это как яйцо с разных сторон разглядывать, везде одинаковое.

Но жизнь – не яйцо. Она поворачивается, и открываются такие горизонты, что человеческая фантазия переживает по поводу своей немощи.

В тот день Наташа пришла к Свете, как обычно, без приглашения и без предупреждения. Ей нужно было пристроить в хорошие руки букет, который прислал какой-то сумасшедший воздыхатель.

Дверь открыл верзила. Буквально исполин. «Швед», – почему-то с перепугу подумала Наташа.

– Это Эрик! Проходи! У меня срач, извиняй. – За его спиной маячила Светка.

Эрик осторожно пожал Наташину руку, как будто она была из фарфора.

– Что такое срач? – спросил он с легким акцентом.

– Это такое дизайнерское решение, когда красиво то, что удобно, – ответила Наташа.

Эрик все понял и захохотал. В эти минуты Наташа окончательно решила, что он иностранец – у него были безупречные зубы.

Тут подлетела Светка:

– Цветы? На фига?

– У меня аллергия… Можно я тебе букет оставлю?

– Можно все, что не портит цвет лица! А откуда такой недоделанный гербарий?

– Это смешная история… Просто бред какой-то…

Но закончить рассказ про странного ухажера ей не пришлось. Из глубины лоджии, как из палатки, вылез Игнат. Он кивнул Наташе и оповестил всех:

– Буси на лоджии нет.

Наташа услышала тихое подвывание из детской. Стало ясно, что крыса совершила побег. Семья в боевом порядке прочесывала квартиру. Буся была важнее гостей. Все-таки грызун на свободе – это великая разрушительная сила. Даже великан Эрик не так опасен для проводов и мебели.

Про цветы тут же забыли. И только Эрик затаил вопросительный взгляд, ему одному хотелось дослушать историю про букет. Светка на такие мелочи не разменивалась. Грызун затмил букет, и Наташа вздохнула с облегчением. Ей не хотелось при всех рассказывать про таинственного воздыхателя, а придумывать легенду было лень.

Наташе отвели участок для поиска крысы. Эрик сосредоточенно прочесывал соседний квадрат. Он осторожно, двумя пальцами, брал вазочки и дул в них, надеясь своим ураганным дыханием вынудить крысу на выход.

Наташа шуршала по соседству, стараясь распределить внимание между Бусей и Эриком так, чтобы крысе тоже что-нибудь досталось.

Наблюдать за Эриком было сплошное удовольствие. Он выглядел комично в своей сосредоточенной старательности. Зачем-то приподнял комод, хотя под ним не было щели. Наташа вспомнила, как они со Светкой вдвоем передвигали этот комод, едва не надорвавшись. Добротная вещь, бабушкина. Сейчас таких не делают. Может потому, что перевелись мужчины, способные поднимать такие комоды.

Почему-то Наташа подумала, что если она сядет на комод сверху, то Эрик все равно легко поднимет его. Наверное, это страшно, подняться в воздух верхом на комоде. Чтобы не упасть, придется обхватить Эрика рукой за шею.

В этот момент Эрик почесал шею и посмотрел на Наташу.

– Нет нигде, – радостно сообщил он. – Крыса – умнее человека!

Но тут Игнат закричал:

– Нашел!

Наташа мельком взглянула на Эрика, и ей показалось, что он расстроился. Он явно ставил на крысу.

Буся спряталась в носке, который лежал под пианино. Ее торжественно вернули в клетку и пошли обмывать находку на кухню.

К чаю был тортик. Его срочно нужно было съесть, потому что у него вышел срок годности. В этом честно призналась Светка, предложив по желанию взять самоотвод. Таковых не нашлось. Просроченный тортик не испортил аппетит, а, наоборот, разбудил его. Пришлось Светке варить спагетти, а Игнату – тереть сыр. Когда покончили со спагетти, вспомнили, что в холодильнике есть суп. Его тоже приговорили. В завершение открыли банку маринованных патиссонов. Этот гастрономический бардак легко лег на желудок и взвинтил настроение на высоту дружеской пирушки. На смену патиссонам пришла гитара, и оказалось, что Эрик неплохо поет. По ходу дела выяснилось, что он не швед, а немец, партнер Игната из Восточной Германии. Как истинный ариец, он спел «Подмосковные вечера».

Когда Наташа посмотрела на часы, то поняла, что опаздывает к ужину. Слава это не одобряет. Он может ввести санкции.

– Я побегу, мне пора.

Наташа с сожалением встала из-за стола. Ей показалось, что в глазах Эрика промелькнуло разочарование. Но мало ли что может показаться в таком возбужденном состоянии.

Как выяснилось, состояние тут ни при чем. На следующий день Светка позвонила и сказала:

– Меня Эрик изнасиловал… Не выпускай Бусю, тебе говорю!

– Что? Что случилось? – обмерла Наташа.

– Да опять дети Бусю выпускают. Вот засранцы!

– Нет, ты про другое говорила. Эрик тебя изнасиловал? – Наташа громко сглотнула.

– Да! – радостно подтвердила Светка. – Прямо изнасиловал меня, чтобы я ему твой телефон дала.

Наташа почувствовала, как с души спадает груз. И с изумлением поняла, что имя этому грузу – ревность. Она бы не хотела, чтобы Эрик изнасиловал ее подругу.

– И ты дала?

– А ты бы ему не дала?

И подруги захохотали, одинаково поняв двусмысленность фразы.

С того дня Наташа стала ждать звонка.

Слава приходил с работы и рассказывал, на какую высоту он поднял институт. А Наташа вспоминала, как Эрик приподнял комод. Для Наташи комод был конкретный, а институт абстрактный. В какой-то момент она поняла, что и Слава для нее абстрактный мужчина. Он выполняет в ее жизни определенные функции. С ними он справляется. А вне этих функций, просто как человек, он ей неинтересен.

Эрик позвонил через неделю.

– Привет!

Он не сказал «это Эрик». Наташе это понравилось. В его краткости сквозила уверенность, что только он может позвонить Наташе. Кто же еще?

– Привет, – ответила она.

– Мне трудно тебя не видеть.

И опять это было точное попадание. Он пропустил все ненужные слова, обнажая суть, до которой можно не добраться, если идти к ней издалека. Он говорил так, будто всю эту неделю они были вместе. Но в каком-то смысле так оно и было. Не обязательно же звонить человеку, если можешь просто думать о нем.

– Я хочу встретиться.

Наташа кивнула. Она забыла, что кивок нельзя услышать.

Но он услышал.

Услышал не только кивок, но и ее тоску по чему-то большему, чем мир, организованный по проекту Славы.

Так началась ее новая жизнь. У ящичка под названием «образцовый дом» появилось двойное дно.

Как разбирался со своей семьей Эрик, Наташа не знала. Да и знать не хотела. Он пару раз сбрасывал настойчивые звонки, но она не сомневалась, что он перезванивает, когда остается один. Такие мужчины не могут взять женщину, посадить на комод, поднять до небес, назвать женой, а потом уронить за ненадобностью. Если уж взялся, то понесет до конца, до могилы. Такие не разводятся из-за каких-то новых знакомых, встретившихся в командировке. Эрик был надежен, как скала.

Но и в скалах случаются трещины, а в них ветер жизни заносит семена новых чувств. И вот уже на скале растут цветы. Но какими бы прекрасными ни были эти цветы, они не могут сдвинуть скалу с места.

Наташа это понимала. Однако отсутствие перспектив не пугало ее. Ей не нужна была новая семья. Семья вообще не может быть старой или новой. Это же не платье. Она просто должна быть. И у Наташи семья есть. Правда, там душно, как в комнате с запечатанными окнами. Но ведь это не повод взрывать комнату.

Эрик мотался между Германией и Россией сообразно графику партнерского сотрудничества. Этот же график определял дыхание Наташи. Она то сидела в душной комнате, то выбиралась на простор и, зажмурившись от счастья, ловила струи свежего воздуха.

Слава ничего не замечал. Он занимался институтом и держался зубами за свою табличку на дверях. А Наташа замечала. Замечала то, что раньше как-то ускользало от нее. Ей вдруг открылось, что Слава неумный и неталантливый. Нет, нельзя назвать его глупым. Но глупый и неумный – это очень разные вещи.

Наташе стал сниться один и тот же сон, будто она сидит на комоде, а рядом проплывают облака. Комод летит над домами и лесами, то набирая высоту, то почти касаясь вершин деревьев. На комоде места хватает только для Наташи. Но ей кажется, что она не одна. Что кто-то стоит на земле, смотрит на нее и своим дыханием рождает воздушные потоки, на которых парит комод. От этих снов у Наташи появилась странная привычка – стоять у окна и высматривать комод между облаками.

Раз в неделю курьер приносил букеты, и раз в неделю Наташа относила их Светке. Та привыкла и театрально привередничала: «И когда уже он на орхидеи сподобится? Все розы и розы… Слушай, а может, он жмот?» Подруги давно превратили незадачливого ухажера в повод для шуток. Повод для серьезного разговора – Эрик – не подлежал обсуждению. Светка обо всем догадывалась, но молчала.

Молчал и Эрик. Он любил молча. Точнее, он говорил, лаская слух приятным акцентом, но не о главном. А это все равно что молчать. И Наташе это нравилось, потому что главные слова быстро переходят в обещания, а обещания – в повод для разочарований. Не клянись, и не станешь клятвопреступником. Ну что мог пообещать Эрик, если у него в Германии осталась своя фрау? С ней он говорит без акцента и имеет общую недвижимость. Про детей Наташа не спрашивала. Это было бы ненужное и слишком болезненное знание. Достаточно фрау и их общего дома.

Так прошло три месяца. Наташе все чаще стала приходила мысль о разводе. Дело было даже не в Эрике, а в Славе. Можно служить божеству. Даже приятно класть свою жизнь к ногам человека, который кажется самым-самым. Но что делать, если уже не кажется? Если помимо воли пришло прозрение? Говорят, не сотвори себе кумира. Это в высоком, философском смысле. У жизни своя правда. Кто-то может прожить без кумира, а кто-то нет. Наташа была из той породы женщин, для которых нет ничего слаще, чем служить человеку, достойному восторга души. Отношение к Славе прочно покинуло отметку «восторг» и застряло в развилке от раздражения до равнодушия. Тогда ради чего? Дочь?

Наташа видела, что дочь выросла и неумолимо отдаляется. В ней просыпается желание свить собственное гнездо. Пока непонятно, с кем и когда, но уже вовсю звенит первый звоночек – критическое отношение к родительскому дому, к отчему гнезду. И если его треплет ветер, то можно, конечно, посочувствовать, но как бы издалека. Есть ролевые персонажи – папа и мама. Порознь они будут или вместе, не принципиально. Во взгляде дочери проступало не просто равнодушие, а наивная самоуверенность, что ей удастся свить гнездо, которому никакой ветер не страшен. Молодость жестко судит ошибки других. И только зрелость и накопленные неудачи остужают веру в собственное всемогущество.

В начале истории с Эриком Наташе казалось, что она сможет удержать ситуацию под контролем. От других женщин она слышала, что влюбленности случаются. И проходят. Пройдет и у нее. Рушить и взрывать – это не ее почерк. Но Эрик не рассасывался. Наоборот, отношения с ним становились все сильнее, глубже. Они утягивали ее в какую-то воронку с непредсказуемым финалом. Наташа поняла, что ее жизнь не просто превратилась в ящичек с двойным дном, но, что самое страшное, если его выдвинуть, он зияет оскорбительной пустотой. Все уместилось в потаенном отсеке. Тогда зачем эта ложная конструкция?

Наташа решила поговорить со Славой.

Возможно, вмешался великий Карл Маркс с его «бытие определяет сознание». Наташа так долго поддерживала в безупречной чистоте свое бытие, что сознание потребовало навести порядок в отношениях с мужем. А может, Маркс тут ни при чем. Просто отрезать хвост по кусочкам больнее, чем рубануть один раз. По кусочкам – больнее, а одним махом – страшнее.

Наташа решилась на разговор с мужем и заранее прокручивала в голове, как это будет. Но не угадала. Слава пошел с козыря, с разоблачения букетов. Он не заметил, что Наташа давно играла в другую игру, и то, что было козырем для Славы, для нее значения не имело. Он хлестал ее словами, пытаясь сделать больно, а Наташе казалось, что он своим криком разгоняет остатки сожаления и сомнения по поводу их совместной жизни. Всегда неловко смотреть на чье-то бессилие, и особенно, если этот кто-то – твой муж.

Когда все было кончено, Наташа легла на диванчик в кухне, натянула на голову плед и замерла, потрясенная тишиной. Взрыв, разметавший дорогу к отступлению, стих. Обратного пути нет. Но и впереди ничего не видно. И от этого чувства полной неопределенности ее стала бить нервная дрожь. В глазах появилась странная рябь, словно крошечные темные веточки покрыли мир зыбкой паутинкой. Наташа знала, что это за веточки. Это разлеталось по ветру ее гнездо.

Она ничего не сказала Эрику. Только попросила Светку сдать ей квартиру, которую та недавно получила в наследство от троюродной тетки. Светка округлила глаза и сказала только:

– Там пока срач, я еще не убралась.

– Ничего. Убираться я люблю.

Тема была закрыта. Когда у тебя огнем горит отрубленный хвост, совсем не хочется обсуждать подробности операции. Светка это поняла и не лезла с расспросами. Все, чем она могла помочь, это достать из клетки Бусю:

– Подставляй руку.

– Я боюсь. – Наташа еще ни разу не держала крысу.

– Это ты-то?

И они невесело рассмеялись. Действительно, по сравнению со Славой Буся была безопаснейшим существом.

Наташа неуверенно протянула руку. Бережно, почти нежно Светка пересадила Бусю на доверчиво распростертую ладошку подруги. И та на миг забыла и Славу, и Эрика.

На ее ладони помещалась жизнь, остро царапая малюсенькими коготками и лаская теплом, щекоча мягкой шерсткой. И этот хвост, устрашающе голый, если смотреть со стороны, но трогательно замшевый, если отважиться и погладить. Как сама жизнь. Колючая и ласковая одновременно. И непредсказуемая, щедрая, осыпающая сюрпризами, если решиться жить, а не стоять понуро и смотреть, как листается твой календарь.

– Ты только Эрику ничего не говори, – попросила Наташа. – Ну, что я от Славы ушла…

– Ты уверена?

Наташа кивнула. Не хотелось объяснять, что уход от Славы – это не прыжок в объятия Эрика. Это вообще разные истории. Просто они совпали во времени, подогревая и питая друг друга. Со Славой она дошла до финала. И теперь ей нужен только угол, где можно спокойно поплакать, провожая эту историю в архив жизни. При чем здесь Эрик?

Переезд не занял много времени. Наташа взяла самое необходимое и уже на следующий день открыла незнакомым ключом дверь в чужую квартиру. Там было пыльно, грустно и тоскливо.

Наташа села на продавленный диван и заплакала, провожая свою жизнь под откос. Сквозь слезы заметила, что картина на стене слегка покосилась. Самую малость. Но эта неправильность не давала полностью погрузиться в свое горе, отвлекала и требовала принять меры. Наташа встала и поправила картину. Рама оказалась пыльной, руки стали противно-серыми и сухими. Пришлось пойти в ванную в поисках тряпки, чтобы протереть пыль. Тряпка нашлась, но крупная, массивная. Такой только пол мыть. Вспомнилось, как шутила бабушка: у мужиков дом там, где с бабой переспал, а у бабы там, где пол помыла. Вот и ей надо помыть пол. Раз уж тряпка нашлась, чего уж теперь.

Она мыла пол и пропустила момент, когда жизнь сдвинулась с мертвой точки и едва заметно сменила траекторию, передумав нестись под откос.

Одновременно раздалось два звонка. Один – ее телефон. Второй звук новый, требовательный – видимо, дверной звонок.

Наташа прижала трубку к уху и стала возиться с непривычным замком. Она крутила пластмассовый рычажок то вправо, то влево, подергивая дверь, пытаясь ее открыть. В это время из трубки неслось:

– Привет! Только не убивай, но меня опять изнасиловали, – в голосе Светки проступали нотки ликования. – Ну что я могла? Короче, я дала ему адрес… Ой! Держите Бусю!

В этот момент дверь поддалась. На пороге стоял Эрик.

Наташа молча отступила в глубь квартиры. Ей было неловко за грязь вокруг и за свое самовольное решение стать одинокой женщиной. Он ее об этом не просил.

Не зная, куда себя деть, лишь бы чем-то заполнить паузу, Наташа схватила половую тряпку и полезла на стул, чтобы протереть люстру. Но стул стоял чуть правее нужного, не дотянуться. Эрик молча подошел, приподнял стул вместе с Наташей и поставил его прямо под люстру. От неожиданности Наташа выронила тряпку и схватилась за шею Эрика. Он потерся щекой о ее мокрые руки.

– Ну вот я и полетала на комоде, – сказала непонятное Наташа.

– Комоды до Германии не летают. Нам придется лететь на самолете. – Эрик всегда начинал с главного.

Дальше шли подробности, которые походили на облака, настолько неправдоподобно прекрасными они были. Бракоразводный процесс, начавшийся два года назад, наконец-то завершился… Эта ужасная немецкая бюрократия… Очень строгие законы… Бывшая жена давно счастлива с другим… Он присмотрел для них маленький домик недалеко от Бремена…

А Наташа слушала и думала, что сбылась ее мечта – она полетала верхом на комоде. Правда, это был не комод, а стул. И в руках у нее была половая тряпка. И все было совсем не так, как во сне. Но что это меняет?

Цветок бадана

– Добрый день! Курьерская доставка!

В этом месте нужно улыбнуться и протянуть букет.

Так работает служба доставки цветов, куда Вадик попал почти случайно. Купил кофе навынос, присел на скамейку, чтобы отдышаться от гонки, в которую превратилась его жизнь, и пролил его. С кем не бывает? Хорошо, что рядом валялась газетка с объявлениями. Вадик промокнул коричневую жижу и от нечего делать стал читать. Не все, конечно. У него нет времени на всякую ерунду. Только то, что попало в границы коричневого кофейного пятна. А там поместилось объявление о приеме на работу грузчиков и курьеров. Грузчиком работать тяжело. А курьером легко. Так Вадик думал.

Набирали курьеров для разноса цветов. Почему-то Вадик позвонил. Зачем, он и сам не знал. В деньгах он не нуждался. Жил с родителями, учился в престижном университете. Может, ради новых впечатлений? Или для прикола? Вот скажет он в кругу своих студентов-приятелей, что работает курьером, а у тех и рты раскроются от удивления. Или не раскроются. Но бросить-то всегда можно.

Вадика взяли в одно мгновение, стоило ему появиться на пороге. В основном приходили таджики и узбеки, но цветы плохо рифмовались с их лицами. Вадик был славянин, что было преимуществом в глазах работодателя. По правде говоря, и в глазах Вадика тоже.

Вадик был хорош собой, образован, вежлив. Поэтому его не встроили в общую мясорубку курьерской доставки, не заставили бегать с букетами наперевес с утра до ночи. Все было так, как попросил Вадик. Всего пару букетов в неделю. Чисто для развлечения. Эксклюзивные условия труда для эксклюзивного курьера Вадика.

Он брал букет и вез его по адресу, указанному в накладной. Два раза в неделю. Он ждал этих дней. В это время он был свободен. Вне курьерской работы Вадик был обязан ценить время, переплавляя минуты жизни в новые знания, новые навыки, новые жизненные возможности. А тут взял цветы в точке А и повез их в точку Б. И вроде как при деле. В эти минуты он наслаждался бездумной тряской в метро, состоянием растворенности в толпе при входе на эскалатор, простым пересечением местности незнакомых микрорайонов. Это были минуты легкости в теле и пустоты в голове. Вадик словно ставил на паузу программу, по которой жил все прежние годы, сколько себя помнил.

Эту программу задал отец своим неизменным: «Можешь – значит должен». В переводе на бытовой язык это означало, что все, что получается, надо делать максимально хорошо, стремясь к наивысшим показателям. Ну, если не можешь чего-то – например, считать звезды или ходить на руках, – то и не надо этим заниматься. Брось и сконцентрируйся на том, что можешь делать хорошо. И доведи до совершенства. Проблема заключалась лишь в одном – у Вадика все получалось, за что бы он ни брался.

Он начинал заниматься в бассейне, и тренер многозначительно говорил отцу: «Ваш Вадик многого мог бы добиться…» Дальше включалось «можешь – значит должен», и Вадик пропитывался хлоркой бассейна до тех пор, пока не стал кандидатом в мастера спорта.

Ужас состоял в том, что маленький Вадик хорошо рисовал. Поэтому после бассейна он бежал в художку и оттачивал руку, рисуя натюрморты, пейзажи и портреты. Он только недоумевал, зачем все эти разные названия, если пейзаж – это тот же портрет, только не человека, а природы.

Можно представить себе, как испугался Вадик, когда у него обнаружили музыкальный слух. Но было поздно. Он пошел в музыкальную школу под лозунгом «Можешь – значит должен». Должен побеждать на музыкальных конкурсах, брать статуэтки и грамоты. А иначе зачем пилить скрипку? Родители искренне не понимали, кому нужна музыка без побед.

Излишне говорить, что все эти бассейны, художественные и музыкальные школы не отменяли требования учиться на «отлично». И конечно, быть лучшим, самым ярким парнем в школе. Разумеется, школу тоже выбрали не простую дворовую. Лучшую в городе. Можешь? Значит должен!

В университет Вадик пришел, обвешанный медалями и обложенный грамотами, как стенд в музее. Но студенчество не принесло перемен. Он не соглашался уступить первое место в рейтинге. Разница между школой и университетом состояла в том, что отец, постарев, молчал, и уже сам Вадик гнал себя вперед, повторяя: «Можешь – значит должен». Быть лучшим стало его привычкой, образом жизни.

Он не позволял ни минуте своей жизни пройти бесцельно, составляя список дел на следующий день. Засыпая, знал, что именно будет происходить с ним завтра в любое время суток.

Устраиваясь курьером, Вадик решил, что заслужил право на маленький бездумный отдых. К тому же потом можно будет рассказывать байки про трудовые будни курьеров. Потеря времени невелика, а опыт может получиться интересным.

И он побежал.

Букеты текли рекой. Душистой и цветастой рекой, берега которой были обсыпаны пыльцой лилий, а вместо буйков торчали шипы роз.

Никогда прежде Вадик не видел столько женщин, принимающих цветы. Среди них попадались и красивые дамы, но как исключение. Вадик вручал букет и наблюдал реакцию. Его дисциплинированные мозги быстро поделили женщин на две группы.

Первую группу женщин Вадик назвал для себя «восторженными». Они светились от счастья, как будто он принес им не растения в полиэтилене, а гарантийный талон на вечную любовь. Такие женщины прижимали цветы к груди, ныряли в них всем лицом, шумно вдыхали аромат. Они обнюхивали букет тщательно, как собаки. Почему-то Вадику было жалко таких женщин. Он не любил восторженность в любых разливах. Становилось неловко и хотелось сказать, что в цветах нет глубокого смысла. И что гарантийных талонов на любовь не существует. Но как истинный джентльмен, он молчал.

Другая группа женщин принимала цветы сдержанно, даже снисходительно. Как должное. Как будто им приносят цветы каждый день, складывают у ног штабелями, отчего колготки рвутся и приходится покупать себе новые. Оттого и легкая пасмурность на лице. Вадик таких женщин не любил. Все-таки умение радоваться – лучшее, что есть в женщине. Мужчина понимает, что мир несовершенен, потому что он по природе своей философ. Женщины же, по мнению Вадика, не должны впадать в думы о вечном, им пристало жить сиюминутным. А в сиюминутном всегда есть повод для радости.

И только одна из женщин, некая Наталья, выбивалась из этой классификации. Она принимала букеты как-то странно, как будто они предназначались не ей. Вадик запомнил эту женщину потому, что относил ей букеты каждую неделю, как по графику.

В этом была какая-то странность. На обольстительную женщину, о которой нельзя забыть, Наталья, по его мнению, не тянула. Но его дело курьерское – взял и понес.

– Добрый день! Курьерская доставка!

Она открывала дверь и приветливо улыбалась, как хорошему знакомому. Не прижимала цветы к груди, не обнюхивала букет. Деловито откладывала его в сторону и расписывалась в месте, помеченном галочкой.

Вадик стал подмечать, что Наталья изменилась. В ней стала проступать живость, к которой букет, похоже, не имел никакого отношения. Она как будто летала, а букет лежал на земле.

Потом цветы прекратились. Вадик иногда вспоминал о Наталье, но со временем перестал.

Вскоре ему вообще надоело бегать по адресам, и он уволился. Когда-нибудь, выступая перед студентами в качестве звездного гостя, он скажет им: «Когда я работал курьером…» И все обомлеют. Он? Этот успешный человек был курьером? На этот эффект он уже заработал. Зачем же продолжать этот опыт?

Дел было по горло. Первое место на курсе требовало сосредоточенности и усилий. Он мог быть лучшим. А стало быть, должен! Первый студент курса гнал себя вперед и выше.

На третьем курсе к ним пришла девушка Алина. Перевелась из какого-то вуза по непонятным причинам. Она никому ничего не объясняла. И это первое, что зацепило Вадика. Обычно девушки любят рассказывать о себе. Они думают, что эти рассказы подчеркивают их индивидуальность. Но нет и не может быть ничего более заурядного, чем намеки на бывших бойфрендов с мучительным расставанием в финале. Разумеется, по их инициативе. Как только девушки раскрывали рты в исповедальном порыве, Вадику становилось скучно и жалко времени.

Алина молчала. Просто пришла, села за дальнюю парту и начала учиться. Когда после занятий студенты договаривались пойти в кафе или потусить на свежем воздухе, Алина проскальзывала на выход. Как мышка.

Но Вадик чувствовал, что она не мышь. Мышь серая, а Алина яркая. Запоминающаяся внешность. Можно закрыть глаза и рисовать по памяти. Мышь убегает, а Алина просто уходит по своим делам. Уходит быстро, но при этом не мельтеша, сосредоточенно.

Вадик привык, что девушки отмечают его. Алина общалась с ним ровно. Как будто он просто Вадик, а не Вадик-первый-на-курсе. Это воспринималось как несправедливость.

Несправедливость всегда точит сердце. С этим надо что-то делать. Вадик стал чаще поглядывать на Алину, надеясь поймать ее взгляд. Но поймав, почему-то отводил глаза. Алина смотрела прямо, без смущения и кокетства. Просто разглядывала его. И взгляд у нее был спокойный, ровный, не любопытный. Вообще-то это называется равнодушием. Но Вадику не хотелось признаваться себе в этом. Он предпочитал называть равнодушие временным отсутствием интереса к его персоне. А интерес – дело наживное.

Через неделю после прихода Алины он купил себе яркие носки и силиконовые шнурки. Еще через неделю сменил стрижку. Но, увы, интереса с ее стороны не прибавилось.

«Ну и хорошо», – подумал Вадик, проглотив горечь. Значит, она не гонится за внешними эффектами.

А девушки вокруг заметили. И носки, и шнурки, и стрижку. Они вообще замечали все, что происходило с Вадиком. Он считался лакомым кусочком: умный, симпатичный, из хорошей семьи. Немного повернут на учебе, но для потенциального мужа это даже хорошо. Девушки подходили и на правах добрых знакомых по очереди ворошили ему волосы.

Особенно старалась Вероника, староста группы. Она даже сделала комплимент шнуркам, обозвав их прикольными. Неравнодушие Вероники бросалось в глаза и смущало Вадика. Вероника осаждала Вадика не первый год. Она действовала как глинобитная машина, монотонно долбя преграду с тупым упорством и полной уверенностью, что рано или поздно стена рухнет. В какой-то момент у Вадика даже появилось чувство вины за свое неблагодарно глухое сердце, как будто это уже неприлично с его стороны – не влюбиться в роскошную Веронику. Но сердце стучало ровно, оживая только при взгляде на худосочную Алину.

Алина не делала комплиментов ни носкам, ни шнуркам, ни стрижке. Похоже, ее слабо интересовал не только Вадик, но и вообще все, что выходило за рамки занятий. И это как-то облегчало грусть Вадика.

На переменах, когда все шумно общались, пытаясь втиснуть громкие фразы про то, как клево прошли выходные, Алина молчала и смотрела перед собой. В стенку, или в парту, или просто в пол. Казалось, что это зависит от наклона головы, а не от ее настроения.

В университетский буфет она не ходила. Это Вадик заметил сразу. Он решил, что у нее своя система питания. Алина была почти прозрачной. Может, ей нужна особенная еда, или она ест по часам, не совпадающим с расписанием перемен. У этих девушек вечно какие-то голливудские диеты на уме.

Удача присела на плечо Вадику, когда началась теория вероятностей. Предмет показался сложным даже ему. Остальная часть курса тихо возненавидела преподавателя, как будто он несет прямую ответственность за многоэтажные формулы. Алина перестала рассматривать Вадика. Теперь она неотрывно смотрела на доску, и ее взгляд часто приобретал панический оттенок.

Однажды преподаватель спросил: «С какой вероятностью мышь, если ее непрерывно бросать на клавиатуру, напишет роман “Война и мир”?». Вадик засмеялся, он оценил шутку. А Алина не оценила. Она подняла руку и с серьезным видом выдала ответ: «С вероятностью одна вторая: или напишет, или не напишет». Преподаватель рассмеялся. Вадик тоже. Он смеялся как можно громче и энергичнее, чтобы показать Алине, как здорово она пошутила. Судя по его смеху, это была шутка века. И тут Алина посмотрела на него. В ее глазах стояли слезы. Она не шутила.

Надвигалась сессия. И главной миной на этом пути была, конечно, теория вероятностей. Студенты вгрызались в эту издевательскую науку, но она огрызалась в ответ. Все только и делали, что подсчитывали вероятность своего фиаско.

Вадик воспользовался ситуацией и предложил Алине помощь.

– Хочешь, я позанимаюсь с тобой?

– Чем? – спросила она.

– Теорией вероятностей.

– Тогда хочу.

Это «тогда» царапнуло Вадика, но он не подал виду. Главное, что она согласилась.

– Давай сегодня, сразу после занятий.

– А сколько ты берешь?

Впервые он увидел, что Алина засмущалась.

– Чего?

– Денег.

– За что?

– За занятия.

Вадик немного оторопел. Брать деньги со своих ему бы и в голову не пришло. Да и зачем? У него вполне состоятельные родители.

– Бесплатно. Чисто по-дружески.

– Тогда давай.

И опять это «тогда». Странная она все же.

Заниматься начали в тот же день. Быстро выяснилось, что дела обстоят хуже, чем Вадик мог предположить. Нельзя сказать, что у Алины были пробелы в знаниях теории вероятностей. Пробелы – это прекрасно. Пробелы – это как озера на равнине. А тут знания напоминали маленькие островки в океане незнания.

Но Вадик старался изо всех сил. И надо сказать, что Алина схватывала на лету. Она была неглупой и очень настойчивой. Даже какой-то настырной, одержимой. Ковыряла формулы до тех пор, пока их смысл не обнажался перед ней до состояния полной наготы. Постепенно острова расширялись, океан незнания уходил в отлив.

Вадик понимал, что в учебе они продвигаются. Но только в учебе. На любовном фронте все оставалось без перемен. Да и фронт этот был какой-то странный. Вадик его открыл, а Алина словно и не заметила. Она воевала только с теорией вероятностей.

Занимались они после занятий в свободных аудиториях. Но в коридорах шумели студенты, постоянно кто-то заглядывал. Спрос на пустые аудитории был велик, студентам нужно было где-то целоваться. Тогда Вадик предложил:

– Давай заниматься у меня дома. У меня родители поздно приходят.

Он ожидал услышать «Тогда давай». Но Алина ответила:

– Нет, это неудобно.

– Ладно, давай у тебя. Ты далеко живешь?

– Далеко. – И нетерпеливый стук карандашом по тетрадке.

Вот и поговорили.

Единственное, в чем Алина уступила Вадику, касалось еды. Для занятий с ней он запасался в буфете разными коржиками и печеньем и выкладывал все это горкой рядом с тетрадью. Алина сначала отказывалась, потом взяла коржик, отломила кусочек. Вадик, как строгий учитель, сделал выговор: «Не кроши на парту. Бери целый». И она взяла. Как будто дикий зверек впервые взял еду с его рук.

Вадик стал приносить разносолы в ланчбоксе. Дома пришлось соврать, что у него от столовской еды изжога. Мама переполошилась и начала готовить диетические блюда, укладывая их в пластмассовые контейнеры, а затем в термопакет. Еда была теплой в любое время.

Запах домашней еды заполнял пустую аудиторию, делал мир уютным и спокойным. Вадик выкладывал из рюкзака одноразовые вилки и ставил один из контейнеров перед Алиной.

Сначала он пошел неверным путем:

– Будешь есть? Я сейчас не хочу.

– Тогда потом съешь.

Он сменил тактику:

– Мне одному не съесть, пропадет еда, придется выбросить.

– Тогда давай.

Алина стала приносить с собой термос с чаем, как будто это ее вклад в их застолье. Чай был необычным, с травяной горчинкой. Оказалось, что это бадан.

Вадик и не слышал про такое растение. В бассейне, в музыкальной и художественной школах ему про бадан не рассказывали. Оказывается, собирать надо только отжившие листья, которые стали темно-коричневыми и прячутся под зелеными. Сначала появляются темные пятна, но это еще рано, надо ждать, когда пятна разрастутся и весь лист станет однотонно пожухлым. Вот тогда его можно срывать и заваривать. Алина была рада, что может быть хоть чем-то полезной Вадику. Нельзя жить, ничего не зная о бадане.

– А откуда ты про бадан знаешь?

– Все это знают.

– Не все. Я же не знаю.

– Значит, ты не такой, как все.

Вадик не понял, что это значит. Он особенный? Или просто не от мира сего?

Но ему понравилось. Понравилось сидеть с Алиной, кормить ее, слушать про бадан и объяснять теорию вероятностей. Одно было плохо. Алина смотрела на часы и в какой-то момент твердо говорила: «Мне пора». Куда можно торопиться вечером? Может, на свидание?

Вадику это очень мешало быть счастливым. Он специально затягивал объяснение задач и теорем, чтобы удержать Алину. Он косился на часы в надежде, что сегодня сложный алгоритм сломает ее расписание. Но ровно в шесть Алина вставала: «Мне пора».

Что она делала вечерами? Ну уж точно не училась. С ее сообразительностью она бы стала отличницей, если бы училась все свободное время. Но Алина перебивалась с тройки на четверку. Значит, вечера посвящены чему-то другому. Или кому-то другому. Этого «другого» Вадик заранее ненавидел.

Однажды он не выдержал и спросил напрямую:

– Куда ты вечно бежишь? Дети малые ждут?

– Иногда и дети, – уклончиво ответила Алина.

Вадик испугался. Дети как-то не вписывались в образ Алины. Он приуныл так откровенно, что Алина рассмеялась:

– Да не мои дети. Я иногда няней подрабатываю.

Вадик оживился. Впервые он приблизился к ее жизни.

– А я курьером работал, букеты разносил.

– Правда? – Изумление проступило на ее лице.

– Представляешь, однажды задумался и нечаянно объел букет. Сильно так объел, основательно. За свои деньги пришлось новый покупать.

Алина засмеялась. Теперь Вадик знал, ради чего он работал курьером. Чтобы вот так удачно пошутить. Он думал, что и Алина работает ради прикола. А зачем еще?

С каждым днем расстояние между ними сокращалось. Алина все чаще улыбалась и смешно щурила глаза. Как кошка, которую обогрели и накормили.

Вероника тем временем продолжала монотонно долбить стену, отделяющую ее от личного счастья. Она почему-то твердо знала, что счастье зовется Вадиком. И переубедить ее не мог никто, включая самого Вадика.

Вероника была не только упорной, но и наблюдательной. Занятия по теории вероятностей не укрылись от ее бдительного взгляда. А может, она почувствовала запах бадана?

Бадан она решила перебить запахом прекрасного кофе, который благоухал даже сквозь упаковку. В кофейном облаке Вероника зашла в учебную часть, поинтересовалась расписанием экзаменов, а вышла уже без кофе. Зато с новыми знаниями, почерпнутыми из личного дела Алины. Бедная сиротка, говорите? Родители погибли? Ну-ну.

Приближался Новый год. Но это для всех остальных людей приближался праздник. Для студентов приближалась сессия. И новогодняя елка для них мерцала зловещими огоньками будущих экзаменов.

В последний день занятий студенты решили по-быстрому, прямо в аудитории поздравить друг друга и разбежаться до лучших времен. Они потом, после экзаменов, запоздало, зато от души отпразднуют Новый год. Вероника на правах старосты велела принести подарки друг другу.

Почти на бегу, на низком старте, ребята обменивались канцелярской ерундой и шоколадной мелочевкой, и все как один были не оригинальны, желая друг другу пережить экзамен по теории вероятностей.

Алина улыбалась, переглядываясь с Вадиком. К экзамену она была готова лучше многих. В воздухе царили сумбур, гвалт и оживление.

И тут Вероника попросила тишины.

Торжественно и властно она пригласила выйти к доске Алину. Та вышла, недоуменно пожав плечами. Вероника пошуршала пакетами, и на плечи Алины опустилось что-то теплое и мягкое. Алина не сразу поняла, что это куртка. Поверх куртки лег шарф, на голову Алины водрузилась шапка.

Не только Алина, но и ребята не поняли, что происходит. Вадик почувствовал тревогу.

Алина стояла, придавленная новыми вещами, растерянная и жалкая. Косо надетая шапка закрывала пол-лица. Один глаз смотрел затравленно.

Вероника светилась тихой улыбкой инквизитора.

– Ребята, скоро Новый год. Мы все знаем, как приятно получать подарки. Но среди нас есть те, кому они особенно нужны. Я предлагаю общими силами сделать этот Новый год незабываемым для нашей Алины, у которой очень трудное материальное положение. Я дарю ей эту стильную куртку. Вы тоже можете принести ей что-то полезное. Наверняка у вас есть ненужные вещи, которые вы уже не носите…

Дальнейшее напоминало ускоренную прокрутку кино. Алина рванулась к дверям, пытаясь на ходу сбросить с себя подарки. Но шарф запутался, затягиваясь в петлю. На пути оказалась Вероника. Она протянула руки к шарфу, чтобы помочь. По крайне мере, так потом она скажет. И тут произошло неожиданное. Алина ударила Веронику. Мощно, по лицу. Наверное, это называется пощечиной. Но это какое-то благородное слово. Оно уместно в сцене, где графиня, бледнея и дрожа от гнева, дает звонкую пощечину графу. А Алина, красная и нелепая, обмотанная аляповатым шарфом, просто наотмашь ударила Веронику.

Хлопнула дверь, и ребята вышли из оцепенения. Молча они потянулись к выходу, словно не замечая Веронику. Никто не спешил. Ребята тактично давали возможность Алине убежать подальше.

Вадик вышел последним. Он прислушивался к себе, пытаясь понять, почему не удержал Алину, почему не выбежал за ней следом. На какой-то микрон перевесило слово «потом». Потом он подхватит Алину на руки и обязательно скажет ей, что нет ничего лучше, чем чай с баданом. Потом он обзовет Веронику дурой и попытается рассмешить Алину. Потом он скажет ей, что она самая лучшая. Но только потом. Не сейчас. Он боялся обидеть Алину состраданием. Он не хотел, чтобы важные слова о своей любви неотрывно связались бы в памяти с этим позорным днем. На невидимых весах «потом» перевесило «сейчас».

Не спеша Вадик ехал домой. Торопиться было некуда. Он знал, что занятий по теории вероятностей больше не будет. Он вообще все знал заранее. И что будет звонить Алине, и что она не возьмет трубку. И что будет искать ее и не найдет.

Однако звонил. Сначала каждый час, потом через час, потом раз в день…

На экзамен Алина не пришла. Ни по теории вероятностей, ни на другие.

В социальных сетях ее никогда не было, эти ярмарки тщеславия она не посещала. А как найти человека, которого нет в «Фейсбуке»?

Когда начался новый семестр, Алины в числе студентов уже не было. В учебной части сказали, что она забрала документы еще до сессии. Видимо, испугалась, что не сдаст теорию вероятностей. Так решили в учебной части и без боя отдали ей документы.

Кто-то из студентов вспомнил, что завозил Алине учебник куда-то на окраину. И даже назвал адрес. Вадик рванул туда, но только зря потратил вечер. Там он застал какую-то старушку, полусумасшедшую. Ее сознания хватило, чтобы вспомнить, что жила у нее какая-то девушка, «жиличка», как она ее называла, то ли с Самары, то ли с Саратова. Или даже с самого Таганрога. А потом съехала. Больше сведений в ее сознании не поместилось.

Вадик понял, что потерял Алину. Что надо было бежать сразу, сшибать по пути Веронику, наступать на шарф, трясти за плечи, кричать, что она ему нужна, что без бадана он загнется в своей гонке… Бывают поступки, которые нельзя совершить и минутой позже. Или сейчас, или никогда. Он не совершил.

Он говорил себе: «Можешь – значит должен». Должен забыть. А если не можешь?

Пришла весна, ранняя и ненасытная. Самая ранняя и самая ненасытная. Солнце, будто измученное жаждой, припав к снегу, жадно пило из луж и не могло напиться.

Вадик поехал с родителями на дачу к отцовскому другу. Своей дачи у них никогда не было, потому что считалось, что копаться в земле – это непроизводительно тратить время. Но, оказывается, непроизводительное может быть прекрасным.

Вадик ходил по дорожкам, разглядывая первые пробудившиеся растения. Островками земля уже покрывалась зелеными заплатками. Особенно постарался странный наглец, раскинувшийся привольно и смело. Как будто зиму придумали трусы, и он смеется над их осторожностью. И пока все только раскачиваются, он уже покрыл землю своими круглыми и твердыми листьями. И даже с виду понятно, какие у него упрямые и настырные стебли. Невысокие, прижатые к земле, но сосущие из нее соки что есть мочи. Это было странное растение. Оно не умиляло и не красовалось, но вызывало уважение.

Вадик присел на корточки, оглаживая листы. Пригляделся и присвистнул. Между листьев торчала пика, увешанная розовыми цветами. Вокруг грязь и слякоть, сплошная невнятность и неопределенность. А этот наглец цветет и плевать ему на все.

За спиной послышались шаги. Хозяйка дачи вышла позвать к столу.

– А, баданом любуешься? Он первым цветет, – сказала она любовно.

– Как вы сказали?

– Первым, говорю, зацветает.

– Нет, другое. Как вы его назвали? Что это за растение?

– Это? Бадан.

Вадик смотрел на цветки бадана так, что хозяйка растерялась. Вроде взрослый парень, а губы дрожат. Нервный какой-то. Все-таки зря его родители с детства учебой перегружали.

– Можно мне цветок сорвать?

– Рви, мне не жалко.

Вадик уезжал домой с цветком бадана и с новой волной боли от осознания своей потери.

Приехали в город уже вечером. Готовить было лень. И вообще, прекрасно проведенный день хотелось завершить как-то неординарно. Родители решили заказать готовые блюда из сетевого ресторана со странным названием «Судьбинушка». Кроме названия, все остальное не вызывало вопросов.

Система доставки гарантировала, что заказ прибудет в течение часа. И действительно, вскоре раздался звонок в дверь.

– Добрый вечер! Служба доставки… – На пороге стояла Алина, груженная коробом с эмблемой ресторана.

Вадик знал, что самое коварное слово на земле – это «потом». «Потом» – это значит «никогда». Есть только «сейчас», бескомпромиссное и взрывоопасное. Зато горячее и обнадеживающее.

Он схватил Алину за куртку, как будто она могла снова исчезнуть. Потащил на кухню, где на подоконнике, вольготно облокотившись о край стакана, вальяжно и равнодушно пил воду цветок бадана.

– Это тебе!

И Алина прижала лицо к цветку. Ушла в цветок, обнюхала его, как собака. Прежде это вызывало смех и презрение у Вадика. Но на этот раз ему было не до смеха. Важно не что делает женщина, а кто эта женщина. Важна только она сама.

Оказывается, есть женщины, которых можешь забыть. Можешь – значит должен. А есть та, которую забыть трудно до невозможности. Значит, и не должен. Никому. Ничего. Не должен. Только ей. Он должен ей каждую весну дарить цветок бадана.

Рыбалка

В семействе было пасмурно.

Сын Вадик выкинул фортель, которого от него никто не ожидал. Прежде он доставлял родителям только радость, круто замешенную на гордости. И вдруг такое.

Вадик объявил, что у него есть девушка. Нет, не так, хуже. Что у него серьезные намерения. Еще хуже. Что он нашел девушку, которую не хочет ни на кого менять. Беда состояла в том, что девушка была неправильная. Опять не так. Девушка, может быть, и хорошая, кто ж ее знает, но стоит в жизни на неправильном месте. Не рядом с пьедесталом, куда устремлен Вадик, а где-то на обочине жизни, среди колдобин и чертополоха, на которые не скупятся родные просторы. У девочки погибли родители, воспитывала тетка, потом тетка спилась и дальше все в том же духе.

Девочку жалко, но при чем здесь их Вадик?

У него другая колея по жизни. И ужас в том, что Вадик может ради этой девчонки свернуть со своей правильной лыжни, забуриться в лес, потерять время и не стать чемпионом. Проиграть в жизненной гонке.

Девушка, кажется, Алина, появилась в их доме с коробом ресторанной еды. Будь прокляты современные сервисы, все эти доставки. Почему они не пожарили в тот вечер картошку? Вера, мать Вадика, не могла себе этого простить. В знак протеста она регулярно жарила картошку и безрадостно раскладывала ее по тарелкам. В доме установилось траурное настроение. Жареная картошка стала символом печали.

Вадик делал вид, что не замечает, во что он превратил жизнь близких. А может, и вправду не замечал. Он глотал картошку и убегал в свои неведомые дали, где его ждала Алина.

Он убегал, а родители оставались. Чувство несправедливости сдавливало их сердца. Вере хотелось плакать, и она уходила в ванную, чтобы горячая вода сняла спазм с души. А Василий Петрович, отец Вадика, вновь и вновь крутил в голове шараду, пытаясь понять, где он недоработал, не передал Вадику свое понимание жизни.

Василий Петрович сравнивал жизнь с гонкой биатлонистов. Надо быстро бежать и метко стрелять. Замешкался, промазал на огневом рубеже – будешь стоять в толпе неудачников и наблюдать за тем, как кто-то другой поднимается на пьедестал и принимает на грудь медаль.

Это понимание Василий Петрович вынес из собственного опыта. Из собственного горького опыта. Он знал, почему разминулся с жизненным успехом.

Дело в том, что Вася родился и провел детство не в той песочнице. Ему не повезло с родиной. Малый сибирский городок диктовал свои законы. Кругом были простые ребята, мечтающие о техникуме и радостях жизни в масштабах рыбалки и дешевого портвейна.

Был у него дружок – Валерка. Так тот просто помешался на рыбалке. Только и разговоров, как он вырастет, заработает денег, купит настоящие блесны и поймает пудовую чудо-рыбу не важно какой породы. Никакого полета мысли!

На окраине промышленного городка, где они обитали, о другом как-то не мечталось. Да и как мечтать, когда в воздухе разлита безнадега, у которой удушливый запах промышленных выбросов. Казалось, что все так живут. Трудно, но правильно.

Утром город взрывала канонада будильников. Люди, по дороге просыпаясь, темной рекой стекались к проходной завода, похожей на узкое горлышко воронки. Вечером, выжатые и усталые, они возвращались домой, чтобы поесть, поспать и завтра повторить заведенный порядок. Родители Васи были каплями этой реки. Они мечтали купить курицу в магазине и положить ее в новый холодильник, доставшийся им по талону от профкома.

Маленькому Васе учеба давалась легко, играючи. Но слово «институт» в его компании было не в ходу. Все знали, что институты есть, но не про их честь. Подхваченный общей волной, Василий поступил в техникум.

Там он с удивлением понял, что окружающие его ребята явно уступают ему по сообразительности, когда речь идет о математике. Но зато шустро соображают на тему, что и как можно вынести с предприятия, куда их регулярно посылали помочь рабочим выполнить план.

Василий стал томиться неясной догадкой, что есть другие горизонты. Но томился недолго. Его забрали в армию. Техникум – не институт, на него отсрочка не полагалась. В армии он понял, что жизнь военных не особо отличается от жизни его родителей. Все по свистку. Единым строем. Ни шага в сторону.

А Васю потянуло в эту самую сторону. Впрочем, он не знал, в какую именно. Просто куда-то в даль, в иное, в другое.

После армии Василий вернулся в техникум, закончил его, поработал несколько лет на заводе. Но смутное чувство возможных перемен не отпускало. Душу бередило неясное предчувствие, что завод – не предел его возможностей.

И Василий, зажмурившись на почти солидный возраст, отважно поступил в институт. Да еще и на очную форму обучения, чтобы грызть гранит знаний по-настоящему, до полного изнеможения. Родители не поняли: зачем? Уж если приспичило, так хотя бы на заочное поступал. Диплом тот же, а учиться почти не надо. Дворовые друзья приняли известие с ухмылкой: шибко умным решил стать? Девушка Васи откровенно расстроилась: она метила в жены бригадира, а не нищего студента.

Но Вася не сдался. Он объяснился с родителями и расстался с девушкой, уступив ее действующему бригадиру. А сам пошел налегке искать новую жизнь.

Правда, в эти дни новую жизнь решила искать вся страна, началась Перестройка. За компанию было легче. Воздух перемен бодрил Василия, приятно обдувая его устремленное в будущее лицо.

В институте Вася почувствовал себя переростком. Шустрые и веселые студенты сторонились его, некоторые обращались на «вы».

Учеба поглотила Васю. Он был зачарован формулами и графиками. И постепенно, наверстывая пробелы в образовании, Вася стал лучшим. Профессора хвалили и просили подумать об аспирантуре.

Но в эту сторону не думалось. Это же еще несколько лет жизни впроголодь. Пора зарабатывать деньги, родителям помогать, семью заводить.

На последнем курсе Вася женился на девушке с большими глазами. В глазах Веры плескалась радость, и Вася утонул в ней. Рядом с ней верилось во все хорошее, а это для семейной жизни самое главное.

Вася с Верой быстренько сообразили ребенка. Если верить во все хорошее, то и ребенок не страшен. Родился сын, назвали Вадиком, чтобы вся семья начиналась на одну букву алфавита. Как вариант обсуждался Виссарион в память о Белинском, но побоялись – вдруг будет таким же неистовым. Они же не для общества, а для себя его рожали, можно сказать, для внутреннего пользования. Неистовство тут ни к чему.

Василий Петрович пошел в гору. Но гора оказалась довольно покатой. Прямо скажем, не Монблан. Это был местный филиал научно-проектного института, который Василий выбрал за то, что он наиболее далеко отстоял от завода. Во всех смыслах.

Но филиал подобен колонии. Все говорят на языке метрополии и работают на нее, но живут как туземцы. Василий понял, что нужно перебираться в метрополию, то есть в Москву. Вера радостно поддержала идею. Вадик не возражал. Он еще не умел говорить.

Переезд в Москву, по мнению окружающих, тянул на значительное событие. Валерка, к тому времени погрузневший от долгого сидения с удочкой, принес рыбину.

– Вот! В дорогу пожарьте, зачем деньги в буфетах оставлять? – наставлял он.

– Мы ж на самолете.

– А прилетите? Пока разберетесь, где в этой Москве жрать можно.

Но Вера не успела, замоталась, до того ли при переезде. Рыбу отдали соседям.

В Москве Василий Петрович вновь почувствовал себя переростком. По коридорам института ходили сплошные кандидаты и доктора наук. А он был просто младшим научным сотрудником.

Василий понимал, что обладатели ученых степеней вовсе не умнее его. Просто они шли по другому треку. По правильной лыжне устремлялись к цели и, не особо запыхавшись, поражали ее. А он пилил на своих лыжах по какому-то жизненному серпантину: техникум, армия, провинциальный вуз… Его нынешние коллеги даже слов таких не знали. Они стреляли бодро и метко. Пиф! Аспирантура кувыркается в воздухе. Паф! Коллеги пьют в честь защиты кандидатской диссертации. Пуф! Поражена цель «докторская диссертация».

Василий Петрович сделал выводы. Но не для себя. Его лыжню задним числом уже не спрямить. Он разгадал жизнь и решил сделать все, чтобы его Вадик не плутал, не бродил по жизни, как отец, а прямо и верно шел к пьедесталу. Пиф! Паф! Пуф! Его Вадик будет принимать на грудь тяжелую золотую медаль победителя. За себя и за отца. Одну на двоих.

В Москве они купили малюсенькую однокомнатную квартиру. Ночами, когда Вера и ребенок спали, Василий уходил писать кандидатскую диссертацию в туалет. Скрючившись на унитазе, заменявшем стул, он раскладывал конспекты на стиральной машинке и мечтал, как его сын будет писать докторскую в отдельном кабинете.

Но Василий Петрович не просто мечтал. Он действовал. Он проектировал путь Вадика как натянутую стрелу, устремленную к успеху. Все, чем сын занимается, должно давать максимальный результат. Только высокие показатели и только правильные треки. Пиф! Победы на музыкальных конкурсах и выставках. Паф! Самый именитый тренер по плаванию. Пуф! Лучшая гимназия города.

«Можешь? Значит, должен», – вдалбливал он сыну. И добавлял про себя с горечью: «Если бы мне объяснили это раньше, я бы сейчас…» Он тащил Вадика вперед и выше. И мальчик не брыкался, он верил отцу. А уж природа не подвела – у сына были яркие и разнообразные дарования. Развивай, сколько душе угодно. Отцовской душе, конечно. Но разве есть душа у ребенка в малом возрасте?

Постепенно река жизни обточила неприступные утесы Москвы. Город покорился. Василий Петрович освоился в нем, приблизительно выучил его географию. И любое объяснение, как куда добираться, начинал со слов: «Вот смотри: тут у нас Кремль, тут Красная площадь». Они были для него как Полярная звезда для древних мореходов.

Вера же вообще вошла в Москву, как нож в масло. Она не улавливала грустные нотки, разлитые по жизни, как глухой не улавливает тихие звуки. Ее ухо было приспособлено только к громкой музыке радости.

Вася сначала восторгался этой особенностью Веры. Потом просто ценил. Спустя годы начал сочувствовать жене. Все-таки слышать музыку во всех полутонах – это огромная благодать.

Василий Петрович защитил-таки кандидатскую диссертацию. В институте его поздравили весьма скромно. Василий Петрович не обижался. Он понимал, что это не от черствости коллег. Сотрудники проявляли деликатность. Поздравлять с кандидатской диссертацией мужика с сединой как-то бестактно. После сорока лет кандидатская выглядит как-то не по возрасту. Как брюки, не закрывающие лодыжек. Смотреть неловко. Не будешь же поздравлять с такой обновкой.

Но домой телеграмму все-таки отбил. Родители от радости чуть с ума не сошли. Растрезвонили по всему городку. И рано утром Василия Петровича разбудил звонок:

– Василий! Поздравляю! Вот прям от души!

– Простите, с кем говорю?

– С кем говорю! Это ж надо! Хватит прикидываться!

– Не понял…

– Вот не зря я тебе ту рыбину припер! Фосфору в ней, видать, на диссертацию хватило!

Василий понял, что это Валерка.

– А как вообще жизнь? – не унимался рыболов.

Василий не знал, как отвечать на такой вопрос. Поэтому завернул его в обратном направлении:

– А у тебя как?

– Все путем! У меня сын растет!

«Тоже мне достижение», – подумал Василий.

– Приезжай! – зазывал Валерка. – На рыбалку сходим, тебе без фосфору нельзя. Зачем деньги в магазинах оставлять?

Василий как-то закруглил разговор и вроде как забыл о нем. Но попросил Веру чаще готовить рыбу. Вадику нужен фосфор.

Шли годы. Василий с удовлетворением понимал, что в лице Вадика сделал работу над ошибками своей жизни. Его сын идет по правильной лыжне. И главное, идет без понуканий. Сам себя гонит.

Василий тихо радовался. Радоваться громко и откровенно умела только Вера. Она рассказывала подругам об успехах сына, не замечая, что это никому не интересно и даже раздражает. Но радостный человек всегда немножко глухой, он не считывает реакцию окружающих. Он живет в своей радостной капсуле, не пропуская в нее сквозняки внешнего мира.

И вдруг эта Алина… Капсула радости разбилась вдребезги.

Василий Петрович страдал. Он чувствовал себя обманутым. Сначала жизнь подсунула ему неправильную песочницу с Валеркой-рыболовом, потом увела с правильной лыжни единственного сына. Они ж с Верой других детей не родили, чтобы все Вадику отдать. Сделать из него олимпийского чемпиона по жизненным гонкам. Девушка-сирота не входила в их планы. Она гасила скорость движения к успеху. Хотелось материться.

И когда нервы были совсем на пределе, раздался звонок.

– Привет, Василий!

– Простите, кто это?

– Ну ты опять? Надо тебе рыбу прислать, а то ты без фосфора уже друзей не узнаешь.

Василий узнал Валерку и подумал, что особыми друзьями они никогда не были.

А тот в манере смекалистого балагура поведал ему о встрече одноклассников. И Василий решился: поеду! Хватит жареную картошку есть! Нужно развеяться.

За этим решением стояла смутная потребность в хвастовстве. Он не был в родном городке лет десять. Как похоронил родителей, так больше там не появлялся. Хотелось предъявить бывшим одноклассникам свои московские успехи. Удар, нанесенный Вадиком, хотелось уравновесить положительными эмоциями.

Прилетел поздно вечером. В аэропорту его встречал Валерка. Он подхватил чемодан и свободной рукой крепко обнял Василия.

Пересекли здание аэропорта. По меркам Москвы это даже не аэропорт, а пристройка к багажному отделению. Но и тут была зона «международных сообщений», оттуда летали чартеры в Турцию и Таиланд. Василий невольно усмехнулся.

Вышли на улицу. Лето дышало полной грудью. Но время было вечернее, жара спадала, уползая в неведомый бункер, чтобы завтра с новой силой атаковать сибиряков.

Василий подмечал перемены. Они сводились к обилию вывесок и рекламных щитов. Как в Москве, только меньше и неуместнее. Василий задержался взглядом на одной вывеске. Мощная зеленая шапка кедра наехала на край рекламного щита, закрыла часть букв. И становилось непонятно, что именно надо срочно купить. А главное, зачем?

Валерка подвел к машине, открыл багажник и забросил туда чемодан. «Подержанная иномарка, праворульная», – автоматически отметил Василий.

Ехали долго. Узкая дорога стояла в пробке. Посреди огромной Западно-Сибирской равнины вилась узкая улочка, зажатая домами. Трудно было разгадать замысел строителей. Что мешало воспользоваться простором?

Разговор шел неспешный, с перерывами. Вспоминали одноклассников, учителей. Оказалось, что многих уже нет в живых. Василий и не знал. Учителя уходили из жизни по старости, а одноклассники – по глупости. Кто-то спился, кто-то умер от наркоты.

– А ты как? – спросил Василий.

– Я-то? Не, я в этом деле не отметился. Я чуть что – сразу на рыбалку сбегаю.

– Чуть что? Это как?

– Ну, когда тошно. А там посидишь, на воду посмотришь, оно и отпускает. Неча бога гневить, жить-то надо…

Василий помолчал. Он подумал, что в мире есть много чего – психотерапевты, антидепрессанты. Для верующих людей – монастыри, ашрамы разные. А тут вот такое – рыбалка.

– Так ты не ради рыбы?

– Рыба тоже пригождается. Не себе, так коту наловлю.

Помолчали.

– Ты, Вась, давай так. С ребятами завтра в кафе посидим, а потом на рыбалку. Душе нужно поблажку сделать.

«Душе поблажку сделать», – повторил про себя Василий. И задумался: а когда он себе в последний раз позволял поблажку? И не вспомнить.

Встреча одноклассников прошла буднично и даже как-то деловито, без особой душевности. Тот, кто жил в городке, виделся часто. А приезжих издалека, кроме Василия, не было.

Бывшие одноклассники расстроили Василия ясным намеком на категоричность и беспощадность времени. Женщины были преимущественно толстые, а мужчины нелепые в своей нарочитой молодцеватости.

Василий чувствовал на себе любопытные взгляды. Каков он, москвич? И отвечал себе: «Хорош!» Он не мог не отметить, что разительно отличается от своих одноклассников. Выглядит явно моложе, одет лучше, да и горизонт у него шире.

Жизнь одноклассников показалась ему похожей на дорогу из аэропорта: кругом бескрайние просторы, а они движутся по узкой дороге. Даже не движутся, а стоят в пробке.

Расставаясь, Валерка сказал:

– Ладно, пойду я. За тобой завтра в пять заеду.

– Зачем? – растерялся Василий.

– Здрасьте. А кто на рыбалку собирался?

Василий неопределенно помычал.

– То-то, – подвел итог Валерка. – Все теплое для тебя возьму, если что, рукава подкатаешь. С утра стылая погода, хоть и лето.

И ушел. А Василий остался, ругая себя за бесхребетность. Почему не отказался? Кому нужна эта дурацкая рыбалка? И что теперь делать?

Но делать ничего не пришлось. Все сделал Валерка. Разбудил в пять утра, отматерил за поздний подъем, набросил на плечи старую куртку, привез на берег и высадил у какой-то коряги, всунув в руки удочку. Василий не перечил, наблюдая за происходящим словно со стороны.

Клева не было. Но Валерку это, похоже, не беспокоило. Он сидел и блаженно щурился на солнце. Говорить не хотелось.

– Ты когда назад?

– Завтра, наверное. На работе обещал в понедельник быть.

Валерка сплюнул. То ли слюна накопилась, то ли он не считал институт работой, ради которой стоило спешить.

Василия это как-то задело.

– Как вы тут живете? – придирчиво спросил он.

– Как все.

– Ну все по-разному живут.

– Нет, это только так кажется. Все в ноль уходят.

– Как это?

Валерка помолчал, словно прикидывая, стоит ли объяснять очевидное.

– Вот смотри, я тут рыбу ловлю, ты там деньги зарабатываешь. У меня денег нет, а у тебя рыбы. То на то и выходит. Все по нулям.

– Так мне рыба и не нужна, – Василий начал втягиваться в разговор.

– А мне деньги.

– Так не бывает, деньги всем нужны.

– Это только так кажется. Кому-то рыбалка нужнее. А деньги… тоже, конечно, нужны, чтоб на блесну хватило.

Валерка откинулся и прилег на траву. Его полноватая фигура напоминала губку, которая впитывала красоту и покой.

Василий тоже прилег, чтобы уравнять их шансы на созерцательную радость.

Помолчали. Василий смотрел на поплавки и думал, что так глупо тратить время ему не приходилось уже лет сто. Глупо, но так хорошо.

Водную гладь вспарывали острые солнечные блики. Глаза устали следить за поплавками. Василий отвернулся и стал разглядывать травинку, по которой взбирался мелкий жучок. Жучок настойчиво полз вверх. «Как я», – подумал Василий. Он болел за жучка, желал ему удачи. И тот дополз. Поколыхался вместе с травинкой на самом ее гребне и пополз вниз. Василий досадливо отвернулся. Жучок подвел его.

– Так ты считаешь, что стремления людей, их цели ничего не значат? – Василий возобновил разговор.

– Значат, – не сразу ответил Валерка. Но интонация была типа «отстань».

– И где тогда твой ноль? – дожимал Василий.

– Вась, ты чего хочешь?

– Чтобы ты объяснил.

Валерка помолчал, потом приподнялся и начал растирать затекший локоть. Казалось, что он так и отмолчится. И когда уже прошли все сроки ожидания, вдруг сказал:

– Знаешь, я однажды большого карпа поймал. Реально большого. А домой пришел, слово за слово, пособачился с Галкой, женой, ушел к другу ночевать. А на следующий день карп протух.

– И что? Какой из этого вывод?

– Это не вывод, Вася, это жизнь. Все в ноль стремится.

– Глупость какая-то, – подвел итог Василий. – Я думал, ты местный Сократ, а ты всю свою философию на одном карпе построил. Бездоказательно!

– Для тебя, может, и бездоказательно. А мне сойдет.

Василий подумал, что перегнул палку, и примирительно сказал:

– Надо было самому карпа приготовить, если с женой поругался.

– Не понял ты ничего. Не уйди я тогда, мы б, может, с Галкой разругались до крайности. Может, и развелись бы. А так живем, репу жуем. – Валерка задумался и потом твердо сказал: – Нет, все правильно вышло.

– Ну так и радуйся. Дался тебе этот карп.

– Не в карпе дело. Просто ты про ноль спрашивал, вот я и говорю: как ни крути, а в ноль придешь. Просто ноль у всех разный.

– Ноль разный? Математик из тебя… Это как?

– Ну так. У меня карп протух, а у кого-то миллионы пропали. Зато я с женой помирился, а кто-то новый «Мерседес» купил. А посмотреть на это со стороны, откуда-нибудь из самого космоса, и выйдет, что у всех одно и то же: жизнь за тобой ходит не хуже бухгалтера, следит, чтобы дебет с кредитом в ноль сошелся.

Василий отвернулся, чтобы не показать свою озадаченность. Слова Валерки неожиданно не показались ему полным бредом. Он стал перебирать в памяти знакомых. Все сходилось. Кто-то разбогател, но заболел и рано умер. Кто-то всю жизнь писал научные статьи, гордился ими, а потом перечитал их и отнес в мангал, на растопку.

– Слушай, – не выдержал он, – но тогда выходит, что вообще ничего смысла не имеет? Зачем тогда вообще куда-то стремиться, жилы рвать?

– Все фигня, кроме пчел. – Валерка улыбнулся. – Но если подумать, то и пчелы – это полная фигня.

– Это философия пораженца.

– Какая уж есть.

Валерка поднялся. Он подошел к воде и начал вытаскивать удочки.

– Нет сегодня клева. Давай собираться.

– Подожди, может, еще посидим? Зря, что ли, приехали?

Валерка развернулся и резко, даже зло, сказал:

– Вот где таких делают? Если без рыбы, то значит зря? А речка? Небо? Ты когда это все последний раз видел? В кино?

Василий подумал, что не в кино. Точно не в кино. Потому что хорошее кино он тоже давно не видел. Ну такое, чтобы там небо и речку показывали.

Выходит, что рыбалка – это процесс, в котором рыба элемент желательный, но не обязательный. Попадись она, отказываться бы не стали. Но и без нее неплохо.

Подумалось, что, может, Валерка прав, и жизнь – это процесс, а не склад результатов. И стало обидно, что эта мысль пришла к нему тогда, когда от жизни осталась маленькая недоеденная горбушка.

Погрузились в Валеркин праворульный драндулет, поехали.

Василий открыл окно и подставил лицо ветру. Горячий плотный поток напирал на него, врываясь в рот и нос, вызывая удушье и желание закрыть окно. Но Василий не хотел смотреть в небо через стекло. Только так: глаза в глаза. Он и небо. То самое небо, которое, как огромный шатер, полоскалось на ветру над ними.

Он думал про небо, которое он много лет видел отраженным в лужах, когда бежал по своей жизненной трассе. А если луж не было, то и вовсе не замечал.

Он и звезд не замечал. Почему-то мысль Василия ушла в сторону древних греков. Это же как надо было жить, чтобы ночами не просто видеть звезды, а придумывать им судьбы, складывая их в созвездия! Овны, Лебеди, Рыбы плыли над греками. А над ним? Что простирается над ним, кроме потолка? Василий почувствовал туманную зависть к темным грекам, к Валерке с его готовностью «дать душе поблажку», ко всему значительному, что прошло мимо него.

Валерка довез до подъезда. Попрощались наскоро и как-то скомканно. Им обоим было неловко: Василию за свое пижонское упрямство в ненужном споре о «нуле», а Валерке за вынужденное ораторство, чья корявость оскорбляла ту правоту, которую он чувствовал и не мог выразить словами.

Оставшись один, Василий достал телефон. Набрал номер жены.

– Вера, я тут подумал… Пусть Вадик сам все решает. Не мешай ему с этой девочкой.

В трубке заверещало, но Василий без сожаления нажал «отбой» и смело взглянул в глаза небу, с которым познакомился на рыбалке.

Лишняя хромосома

Больше всего на свете Галка не любила уху. И жареную рыбу. И вяленую. Любую рыбу она почти ненавидела. Виновата была не сама рыба со всеми своими костями и чешуей. Вина лежала на рыбалке, куда вечно сваливал Галкин муж, Валерка.

Вместо того чтобы гвоздь прибить или как-то иначе вложиться в материальное благополучие семьи, он пропадал на прудах, речках, заводях, озерцах. Галка не любила воду во всех природных упаковках. Если бы ей предложили место для эмиграции, она бы выбрала пустыню. Чтобы ни капли воды на сто верст вокруг.

Галка, конечно, скандалила. Делала это громко и тихо. Точнее, это были две фазы одного процесса. Сначала она молчаливо закипала, потом ее прорывало. И тогда Валерке выпадало узнать, что он полное ничтожество, что он хорошо устроился за ее счет, что жена надрывается, пока он с удочкой прохлаждается. Она еще много чего хотела сказать, но не успевала. Валерка подхватывал те самые злосчастные удочки и убегал на речку. Там он топил свою печаль. Его печаль, оказывается, не умела плавать. Она шла на дно, как кирпич. И домой Валерка возвращался веселый и довольный. К тому времени и Галка успокаивалась. Правда, говорила слегка хриплым голосом, потому как скандалила она со всей страстью, на пределе голосовых связок.

Валерка в глубине души понимал, что Галка во всем права. Не понимал только, почему она до сих пор его терпит. Как-то не принято у них было обсуждать такие материи. Живут себе, и ладно. «Живем, репу жуем», – была такая присказка у Валерки.

А Галка знала, за что терпит своего рыболова. И в глубине души считала, что ей повезло с мужем.

Дело давнее, Валерка, поди, и не помнит той истории. Но Галка на этом воспоминании, как на фундаменте, построила свой дом. Эта память такая глубинная и сокровенная, что ни с подругами, ни с родственниками Галка этим никогда не делилась.

Давно, почти в прошлой жизни, она ждала ребенка. Ей тогда казалось, что ждет только она. Валерка как-то легкомысленно относился к будущему отцовству. Даже когда она сообщила ему, что ребенок родится в ноябре, он тупо уточнил: «Этого года?»

Валерка ходил на рыбалку как будто про запас, понимая, что в скором времени придется смотать удочки и убрать их на антресоли. Его тянуло к воде, как водяного. Галка надувала губки. Тогда они были у нее пухленькие и привлекательные. Валерка целовал их и убегал. Галка обижалась, ей хотелось сидеть, как в кино, взявшись за руки, смотреть в даль и говорить о будущем ребенке, придумывать ему биографию. Или хотя бы обсудить, куда они его отдадут, в музыкальную школу или на хоккей. Ну уж точно не на балет.

В тот день ей позвонили из женской консультации и сказали, что нужно срочно подойти, желательно прямо сейчас. Пришел какой-то анализ.

В кабинете молодая врачиха, Вероника Игнатьевна, которую Галка всегда недолюбливала, сказала сухо:

– Присаживайтесь.

Галка почему-то ответила:

– Ничего, я постою.

– Нет уж, вы сядьте. Новости такие, что… – Врачиха замялась, но потом вспомнила про очередь у ее кабинета и решила спрямить дорогу к правде. – Судя по анализу, у вас будет даун.

Галка плохо разбиралась в диагнозах. Это слово она точно слышала, но мозг встал на дыбы и не впускал страшную правду в ее сознание.

– Не поняла, – честно сказала Галка.

– Что тут непонятного? Вы не знаете, что такое даунизм? – вскинула бровь Вероника Игнатьевна.

– Дурачок родится? – перевела Галка на свой язык. Голос ее дрогнул.

– Ну… почему дурачок? Просто ребенок с особенностями развития, со сбоем в наборе хромосом… – Врачиха опустила глаза.

Галка отчаянно пыталась связать свой мир, где уже были куплены пеленки и ползунки, с какими-то хромосомами. Она держалась за мысль о ползунках, как будто они гарантировали ей, что ребенок родится здоровым.

Врачиха поняла, что молодая женщина не вполне понимает ситуацию, и тихо, понизив голос, почти прошептала:

– Ну да, если так проще, то дурачок. Их еще называют солнечными детьми, они много улыбаются.

– Это лечится? – попыталась спасти положение Галка.

– Конечно, нет, – вздохнула врачиха, – поэтому я вас и вызвала, чтобы вы все обдумали. Если аборт, то нужно делать немедленно. Буквально на этой неделе желательно, сроки нас поджимают.

Это «нас» почему-то не успокоило, а разозлило Галку. Врачихе нужен безопасный аборт, остальное ей неинтересно. Беда казалась огромной каменной глыбой, которую нельзя разделить на кусочки между врачом и пациентом.

– А точно? – уточнила Галка.

– Что точно? – переспросила врачиха.

– Точно… даун?

– Стопроцентной гарантии этот тест не дает, но вероятность около девяноста восьми процентов. Можно сказать, что точно.

Галка плохо помнила, как дошла до дома. Почему-то дала круг, чтобы не проходить мимо детской площадки, на которой играли здоровые дети. Но дети были всюду. Они шли с ранцами из школы, тянули мамаш в сторону киоска мороженого. Всюду сплошные дети. Никогда раньше Галка не видела так много детей. Огромный мир здоровых детей, где нет места ее сыну. Галка знала, что будет непременно сын. Сын-дурачок.

Дома она выла, как по мертвому. Пошли к черту все эти умники с добрыми глазами, которые воркуют про то, что хромосома роли не играет, что солнечные дети приносят особую радость. Галка ненавидела в эти минуты весь мир за его коварную несправедливость. Ведь она не пила, не курила, за всю жизнь два раза болела то ли гриппом, то ли ангиной. Она так честно любила своего еще не родившегося малыша, так ярко мечтала о нем, так ясно представляла себе, как она и он будут тереться носиками и повизгивать от восторга. Валерка был в этой картине мира где-то сбоку. Сам виноват со своей рыбалкой. В свои мечты Галка его не особо впускала.

И вдруг такое. Мир рухнул. Галка хотела только одного: чтобы он рухнул буквально. Чтобы потолок придавил ее, чтобы бетонная плита размазала ее, чтобы не жить, чтобы не рожать такое.

Она не слышала, как с рыбалки вернулся Валерка. Он вошел в комнату и встал у дверного косяка, растерянный и бледный, боясь спросить, в чем дело. Только смотрел на воющую Галку и моргал.

А она почему-то в этот момент возненавидела его. Как будто он проморгал их ребенка, упустил его из-за своей рыбалки, и теперь по его вине малыш превратился в дауна. Она выплевывала ему в лицо слова про то, что их ждет сын-дурачок, что она умрет, что очень хочет умереть, что она больше не может терпеть этот гадский несправедливый мир.

Валерка молчал, только как-то рвано хватал воздух ртом, как выброшенная на берег рыба. Потом подошел, обхватил жену руками и начал покачивать, как маленькую. И только шептал:

– Тихо, тихо…

И вздрагивал. Галка подумала, что он плачет, хотела задрать голову, чтобы проверить это, но не могла. Он крепко обхватил ее и держал, прижав к груди, не позволяя поднять голову. И только вздрагивал, вздрагивал. Галка притихла, прислонившись к Валерке, как к опоре. Так, стоя, и провалилась в какое-то забытье.

Сколько они так простояли, она не знала. Может, пару минут, может, несколько дней. Галка отказывалась принимать мир прежним, с его обычными шкалами времени, с его обычными чувствами. Все потонуло в ее страдании.

Она отлипла от мужа и как-то бесцветно сказала:

– Ужинать будешь?

Он промолчал.

– А я поем, мне завтра натощак кровь сдавать.

– Зачем? – В голосе Валерки прорезалась надежда. – Перепроверять будут?

– Нет, у них сомнений нет, говорят, почти сто процентов вероятности… Господи, да что же это?

И она опять заплакала.

– Зачем тогда кровь сдавать? – прохрипел Валерка.

– Для аборта. В больницу не берут, если на СПИД не сдашь.

– Какого аборта?

– Обычного. – Галка уже рыдала. – Последняя неделя, когда еще могут сделать.

Валерка вдруг напрягся. Он взял жену за плечи и мягко, но ощутимо потряс ее.

– Даже не думай! – твердо сказал он. – Ребенок уже есть. Что мы с тобой, одного дауна не прокормим?

Глаза его просохли. В них огромной дырой зияла боль. Но Галку поразило, что у этой боли не было налета паники, ненависти к миру за его коварство. Валерка шатался, но стоял на ногах, он держал удар. И Галка почувствовала в себе силы устоять, если рядом будет он. Такой немногословный, шальной рыболов.

Больше они на эту тему не говорили. Как будто вступили в молчаливый сговор не напоминать друг другу о том, что их ждет. Но каждый знал про другого, что мысль о сыне-дауне не уходит ни на минуту. Валерка только перестал скупать разные книжки, обещающие сделать из ребенка вундеркинда. А те, что купил прежде, куда-то тихо пропали, испарились.

Галка жила, заранее приучая себя к новой роли. Купила немаркую скатерть, постелила, кухня приобрела траурный вид. Валерка ничего не сказал. Но по тому, как он погладил скатерть чуть дрогнувшей рукой, стало ясно, что он все понял. Да, это была скатерть, рассчитанная на то, что долгие годы по ней будут размазывать кашу. Долгие годы выливать компот. Долгие годы на скатерть будут плевать и тыкать в нее вилкой. Хотя, наверное, вилку такому ребенку нельзя давать…

Единственным живым щитом для сползания семьи в полное отчаяние был Валерка. Иногда Галке даже казалось, что он забыл о том, что их ждет. Он готовил беременной жене свежевыжатый сок, резал на дольки яблоки, подтыкал плед. Он вообще вел себя так, будто ничего особенного не происходит. Галке казалось, что это эмоциональная ущербность, что ему просто природой не отпущено умение страдать так глубоко, как страдает она.

Но однажды ночью она проснулась. Мужа рядом не было. Не зажигая свет, она побрела на кухню. Валерка стоял около окна, прижав к лицу ладони, и тихонько подвывал. Это было так жутко, что она не решилась подойти. Ушла и притворилась спящей.

А утром Валерка сделал ей сок. Как обычно.

Единственное, что было необычным и что Галка не сразу заметила, это отказ от рыбалки. Валерка не прикоснулся к удочкам ни разу с того самого дня, когда… Ну, с того самого дня.

Так они прожили эти страшные месяцы, которые измотали их так, что роды казались хоть каким-то финалом этого тягостного ожидания.

Он сам отвез Галку в роддом, когда начались схватки. Крепко поцеловал в искусанные губы и велел: «Держись, я рядом». Она ответила: «Знаю». Как-то обходились они без высоких и нежных слов. В эту минуту она почувствовала, не поняла, а именно почувствовала, что Валерка – гранитная скала, на которую налетел булыжник их горя. И этот булыжник треснул. Валерка оказался крепче.

Она родила здорового ребенка, мальчика.

Их сын поместился в статистическую погрешность медицинского анализа.

Эта история не вспоминалась в их семье. И не забывалась. Они никогда не говорили друг другу «А помнишь?» Они вообще не любили говорить на темы, выходящие за пределы бытовых вопросов. Но каждый раз, когда сын в детском саду скакал в образе зайчика, Галка видела, как смотрит Валерка. Так не смотрел на своего зайчика ни один отец. Валерка смотрел на сына, как на чудо, победившее даунизм.

Жизнь шла своим чередом. Вернулась рыбалка. Вместе с ней вернулись скандалы. Галка ненавидела уху и водоемы, леску и блесны. Но это шло как бы поверх их отношений. А в фундаменте лежал его вопрос: «Что мы с тобой, одного дауна не прокормим?»

На кухню Галка накупила ярких скатертей и полотенец, стало нарядно и весело. Но порой, когда они садились к столу, как морок появлялось видение беспомощного сына с лишней хромосомой. Перехватывало дыхание, и становилось смертельно страшно. Тогда Галка скорее переводила взгляд на мужа и видела своего Валерку, готового любить сына, каким бы он ни был. Любить, кормить, удерживать на плаву их семью. Страх отпускал, и жизнь катилась дальше.

Так и жили. Любили друг друга, как умели. Неброско, но надежно. Про такую любовь в книгах не пишут. Да и бог с ними, с книгами.

Кандидатская диссертация

Вероника Игнатьевна знала, что ее не любят ни врачи-коллеги, ни пациенты. Точнее, пациентки. Вероника Игнатьевна работала в женской консультации и неоднократно, проходя по коридору, слышала разговоры будущих мамаш о том, как бы им поменять врача. Все хотели попасть к Сталине Иннокентьевне, и все хотели убежать от Вероники Игнатьевны.

Это было по меньшей мере несправедливо. Сталина Иннокентьевна давно перешагнула пенсионный рубеж, она помнила, как рожали при царе Горохе. Обращалась к женщинам не иначе как «милочка» и «душечка». Хотя среди этих милочек были отъявленные стервы. Вместо курсов повышения квалификации она посещала церковь и дошла до демонстративного мракобесия – прямо в кабинете повесила икону. Настоящую икону, в потемневшем окладе.

У ее кабинета вечно собиралась очередь, потому что Сталина Иннокентьевна принимала женщин так, как будто работала не в государственном медицинском учреждении, а у себя на дому. На икону она смотрела чаще, чем на часы. При этом очередь не бузила, к главврачу с жалобами не бегала.

У Вероники Игнатьевны все обстояло с точностью до наоборот. Она была сравнительно молода – несколько лет назад ей исполнилось тридцать лет. В ее копилке золотую школьную медаль подпирал красный диплом медицинского института, и потому неудивительно, что она обладала выправкой ефрейтора и орлиным взором круглой отличницы. Вероника Игнатьевна выписывала научный журнал, непрерывно повышала свой профессиональный уровень, назначала пациенткам только современные препараты. Она работала четко и грамотно, как отлаженная производственная линия. Однако стоило Веронике Игнатьевне дать малейший повод, как очередная истеричка на стадии гормонального сбоя несла на нее кляузу главному врачу.

И начиналось. Главврач женской консультации вызывала к себе:

– Вероника Игнатьевна, вот опять. Опять на вас жалоба. Ну что же это? Вы же у нас молодой и самый перспективный специалист.

– Я права, – передернув плечиком, отвечала Вероника Игнатьевна. – Вы можете созвать консилиум, и я уверена, что мой метод лечения будет поддержан коллегами.

– Ну да, ну да, консилиум… Вы бы как-то помягче, что ли, объяснили той женщине…

– Простите, но я не обязана по совместительству быть еще и психологом. Я всего лишь врач-гинеколог.

– Ну да, ну да, психолог, гинеколог… Идите, – сдавалась главврач.

Вероника раздражалась на невежественных теток, которые носили в себе детей, но вместо квалифицированного медицинского сопровождения старались прорваться на участок Сталины Иннокентьевны. Говорят, они там даже сны обсуждали.

Вообще невежество бесило. Вот взять вчерашний день. Пришла одна такая. Ей четко и ясно говорят: «Синдром Дауна», а она стоит, моргает, не понимает. Ей опять: «Сбой в наборе хромосом». Как еще доходчивее объяснить? А она на своем простонародном диалекте: «Дурачок родится?» Ну как? Как с таким народом можно развивать высокотехнологичную медицину?

Вероника поняла, что работать в обычной женской консультации – не ее удел. Точнее, не ее потолок. Необходимо вырываться на другие просторы. Нужны столичные клиники, где ее квалификация будет по достоинству оценена.

Однако тут начинался сбой в наборе ее биографических хромосом. Предки не вложились в медицинскую профессию. Не было папы-академика или мамы-профессора. Сплошные пролетарии, разбавленные народной интеллигенцией на уровне учителей и бухгалтеров.

Иначе говоря, некому было замолвить за нее словечко. И тогда Вероника решила, что словечко скажет она сама, решительное и веское. И даже не одно, а много слов, стянутых жестким переплетом. Это будет ее диссертация. Такая диссертация, о которой непременно начнут говорить на высоких симпозиумах. Актуальная проблема и чистые, как слеза ребенка, выводы. Только такая диссертация может сыграть в ее биографии роль козырной карты.

Вероника думала о теме диссертации днем и ночью. Конечно, ночью она спала, но просыпалась утром и тут же получала отчет от бодрствующего мозга: «Ничего не придумано, продолжаю думать».

Спать Веронике никто не мешал. Она ложилась обычно по диагонали, чтобы получить хоть какое-то преимущество от своего одиночества. Укрывалась потеплее, подтыкала под себя одеяло, чтобы никакой сквозняк не напоминал про отсутствие мужчины в ее жизни.

К мужчинам Вероника относилась как к неразумным существам, не умеющим ценить истинные достоинства. Мужчины напоминали ей теток, сидящих в очереди в женской консультации. Все тетки хотели к Сталине Иннокентьевне, хотя не она была лучшим специалистом. И не хотели к Веронике Игнатьевне, хотя именно она, единственная в их посредственном трудовом коллективе, выписывала научный журнал. И даже читала его.

Мужчины вели себя похожим образом. Они предпочитали других женщин. Не лучших. Просто других. А лучшей была Вероника. По крайней мере, она искренне так считала. И даже могла бы это доказать с опорой на формальную логику. Но мужчины не хотели слушать доводы. Они хотели влюбиться, хоть чуть-чуть, хоть на денек, хоть на пару часов. Оттого велись на короткие юбки, на высокие каблуки, на подведенные глазки. Ну разве это разумно?

Вероника, осознав их ущербность, перестала думать о браке. Особенно сейчас, когда голова оказалась занятой кандидатской диссертацией. Она была в поиске. Но искала не мужчину, а тему диссертации.

Если долго искать, то что-то обязательно найдешь. Человек в поиске подобен магнитной стрелке, которая устремлена на север. Стрелка смотрит на север и весной, когда распускаются молодые клейкие листочки, и зимой, когда снежинки, как белая мошкара, облепляют все и всех. Для стрелки ничего этого нет, есть только север.

Вероника неотрывно думала о теме диссертации. Все, что предлагала ей врачебная практика, не годилось на роль козырной карты. Сплошное мелкотемье. А нужно было найти что-то простое, как правда, и нужное людям, как хлеб. Нужна такая тема, чтобы о ней, молодом враче, заговорили.

Она листала медицинские карты своих пациенток с азартом следователя. Где-то здесь, среди скучных описаний анамнеза и назначенных процедур таится великая медицинская тайна, разгадать которую может, точнее должна, Вероника.

И однажды ночью взнузданный мозг разбудил ее победной побудкой. Как молния сверкнула догадка. Ее величество тема предстала перед Вероникой во всем своем грандиозном великолепии.

Ранним утром, в предрассветной хмари, за пару часов до начала утреннего приема, Вероника Игнатьевна проникла в регистратуру. Она листала медицинские карты, делала пометки в своем блокноте, и карандаш в ее руках нервно отплясывал танец победителя.

Так и есть! Все сходится! Неразрешимый вопрос покорно лег в основание ее диссертации. Суть вопроса такова. Женщины, страдающие бесплодием, регулярно получали направление на курортное лечение. И вариантов, куда поехать, для женщин их городка было немного. Точнее, всего два. Бюрократические узоры сложились таким образом, что льготные путевки в их городе выделялись только на два курорта соответствующего профиля лечения. Оба курорта располагались недалеко от Минеральных Вод и назывались как братья-близнецы – «Ближний» и «Дальний». Но это было явное преувеличение, потому что расстояние между курортами, судя по карте, было всего ничего. Здравницы располагались на противоположных берегах озера, распятого на карте наподобие раздавленного таракана. Считалось, что условия лечения там практически одинаковые. Правда, в «Ближнем» недавно отремонтировали дом культуры, а в «Дальнем» уложили тротуарную плитку вместо разбитого асфальта. Вот и все различия. Об этом рассказывали сами пациентки, когда Вероника сухо интересовалась сравнительными преимуществами двух курортов.

Однако, и в этом месте сердце Вероники сладко заныло, эффективность лечения кардинально отличалась. Ошеломительно! Разительно! Перебирая истории пациенток, Вероника с цифрами в руках могла доказать, что после «Ближнего» желанная беременность почти никогда не наступала. Курорт помогал буквально в единичных случаях. А вот «Дальний» давал сногсшибательную результативность. Женщины рожали как заведенные, как поцелованные самой Мадонной.

Различия курортов не замечал никто, кроме Вероники Игнатьевны. Только ей ночью пришла счастливая дебютная идея – разобраться в этом вопросе. Наконец-то нашелся главный гвоздь, на который она повесит свою диссертацию.

Вероника решила оформить отпуск за свой счет и полечить нервную систему в одном из этих курортов. Ей хотелось познать ситуацию изнутри. Конечно, она останется верна научному методу познания: закажет сравнительный анализ минеральной воды из «Ближнего» и «Дальнего», проанализирует рацион курортного меню, сравнит сводки радиоактивности, побеседует с врачами о применяемых схемах лечения. Придется ехать.

От одной этой мысли у Вероники Игнатьевны закружилась голова: это же сродни научному подвигу! она вызывает огонь на себя! лично внедряется в зону неизведанного эмпирического парадокса! Почти как Мария Кюри. Об этом она скромно напишет во вступлении к своей диссертации.

Вероника Игнатьевна оставила заявление на столе главврача и ушла к себе в кабинет. Начинались часы приема.

Пока она с четкостью часового механизма пропускала пациенток, слух об ее экстренном отпуске уже разлетелся по небольшому, но бдительному трудовому коллективу.

Вероника Игнатьевна очень удивилась, когда к ней в кабинет зашла Сталина Иннокентьевна.

– Я что хотела-то? – словно извиняясь, сказала она. – Девочки говорят, вы вдруг так неожиданно в отпуск отпрашиваетесь… Не случилось чего? У вас все хорошо?

– Да, более чем. – Вероника Игнатьевна говорила сухо, потому что профессиональная ревность прочно настроила ее против Сталины Иннокентьевны.

– Ну и ладно, ну и славно… А я вдруг что-то всполошилась, уж не заболели ли.

Веронике стало стыдно за свою сухость.

– Просто решила отдохнуть, нервы успокоить. Хочу на курорте себя побаловать.

– Курорт – это хорошо, курорт – это правильно. За организмом глаз да глаз нужен. – Сталина Иннокентьевна пошла к двери и, уже взявшись за ручку, спросила: – Куда хотите отправиться?

«А тебе какое дело?» – подумала Вероника. Но решила быть вежливой:

– На «Ближний» или «Дальний», еще не решила.

Сталина Иннокентьевна вдруг притормозила. Она повернулась и почти просительно произнесла:

– Милочка, послушайте моего совета, поезжайте в «Дальний». Очень вам советую.

У Вероники блеснули глаза. Неужели загадка, которая должна стать фундаментом ее диссертации, разгадана? И кем? Этой пенсионеркой?

– Почему? – спросила она, затаив дыхание.

– Просто так в голову пришло.

– Там лучше физиотерапия?

– Сомневаюсь, – смущенно улыбнулась Сталина Иннокентьевна. – Просто вам же все равно, куда ехать. Так считайте, что выбор за вас сделала я.

С этими словами Сталина Иннокентьевна вышла из кабинета.

Вероника Игнатьевна еле доработала до конца рабочего дня. Она сама от себя не ожидала, что так стосковалась по отпуску. Ей вдруг захотелось поскорее снять белый халат, надеть яркое платье, распустить волосы и гулять, гулять, гулять. И чтобы вокруг были нарядные люди. Целый мир ярких и праздных людей. Даже не людей, а курортников.

Она задержалась после работы, приводя в порядок свой стол. Ведь за ним уже завтра кто-то начнет принимать ее пациентов. Уходила она последней.

В пустом холле протирала пыль уборщица баба Вера. Увидев Веронику, она кинулась наперерез.

– Подождите, уважаемый доктор, вот вам тут другой доктор записочку передал.

И протянула Веронике листок, сложенный вчетверо. Листок оказался большой, просторный, а букв было мало. В две строки умещался текст: «Очень вас прошу – поезжайте в «Дальний». С душевным расположением, Сталина Иннокентьевна».

«Смешная, все не успокоится», – подумала Вероника. Но подумала тепло. И от этого расположения ей стало хорошо.

«Ну и фиг с тобой, поеду в твой «Дальний», какая разница», – щедро пообещала она.

В этот момент ангел-хранитель на небесах нетерпеливо потер ладоши.

* * *

Самолет приземлился по расписанию. Маленький аэропорт впустил в себя новую партию гостей, полных самых радужных надежд. В любом аэропорту мира можно различить прилетевших и улетающих. Прибывшие носят на себе стойкий запах предвкушений. На них жирной печатью отмечена надежда на приключение. А улетающие мысленно уже вернулись в свою обычную жизнь, они хлопочут над раздувшимися чемоданами и в уме распределяют, кому и что подарят. Они озабочены и суетливы.

Вероника вышла из здания аэропорта, с удовольствием попробовала на вкус горячий воздух Кавказа. Лето дышало жаром, но делало это деликатно, без агрессии. Вероника приценилась к такси и предпочла маршрутку. Тем более что курорт «Дальний» был недалеко. Как сказала женщина за стойкой «Инфо»: «Буквально сильно дальше от поселка Партизанский». От этих слов повеяло местным колоритом.

Словом, идея с курортом нравилась Веронике все больше.

Поехали. Довольно скоро водитель маршрутки объявил: «Курорт “Ближний”. Есть кто на выход?» Откликнулись три женщины. Вероника отметила, что все они находятся в фертильном возрасте, другими словами, способны к деторождению. Но, видимо, не вполне способны. Вот и приехали, бедолаги. И не знают они того, что знает Вероника: шансы на излечение от бесплодия у них минимальны.

Но подождите, дорогие женщины, скоро Вероника напишет диссертацию, где вскроет тайны курорта «Дальнего». И все прогрессивные курорты мира начнут следовать тем рекомендациям, которые войдут в заключительную часть диссертации. Кажется, это называется практической значимостью исследования.

Женщины вышли, и в маршрутке стало просторнее. Вероника оглядела контингент. Он был удивительно сбалансированным с гендерной точки зрения: поровну женщин и мужчин. Тут машину повело на повороте, маршрутка резко свернула влево и поехала вдоль озера сказочной красоты. Впрочем, все вокруг казалось Веронике сказочным. Горы вдалеке, кричащая зелень, которой будто кляпом заткнули рот яркими цветами. Домики, словно подрабатывающие натурщиками для художников-импрессионистов.

Озеро длилось и длилось. Вероника поняла, что они объезжают озеро по береговой линии. Мост мог бы спрямить дорогу, зато его отсутствие давало возможность насладиться оглушительной красотой кавказской природы.

В какой-то момент Вероника задремала. Ее разбудил вопрос: «Курорт “Лучший”. Есть кто на выход?»

«Ничего себе названьице!» – подумала Вероника. По-настоящему она удивилась, когда все мужчины дружно стали шевелиться и нацеливаться на выход. В полном составе они покидали маршрутное такси. Один так рвался на свободу, что наступил Веронике на пояс платья. Конечно, это ее вина, что пояс развязался и безвольно сполз на пол. Но смотреть-то надо?

Вероника недвусмысленно отметила это:

– Глаза лечить приехали? Вам не помешает.

Мужчина улыбнулся и ехидно поинтересовался в ответ:

– А вы нервы решили подлечить? Вы определенно в этом нуждаетесь.

«Откуда он знает мою легенду?» – заволновалась Вероника. Но потом поняла, что он ничего не знает, а всего лишь хотел оскорбить ее намеком на истеричность. Вероника разозлилась и даже придумала дерзкий ответ, но слишком поздно. Дверь маршрутки захлопнулась, и отвратительный мужчина остался в недосягаемом пространстве. И только пыльный след на пояске платья напоминал об этом инциденте.

Пока Вероника брезгливо отряхивала поясок и восстанавливала его на талии, стараясь завязать на выдохе, шофер уверенно объявил: «Курорт “Дальний”. Приехали, бабоньки! Счастливо вам отдохнуть от былого и дум». В отсутствие других мужчин он как-то сразу ожил и повеселел.

Женщины неспешно покинули маршрутку, таща за собой тяжелые чемоданы. Только Вероника была с рюкзачком. Она недоуменно и неодобрительно рассматривала бывших попутчиц. Зачем тащить на курорт столько вещей? Ну спортивный костюм, чтобы на процедуры ходить, халатик для номера и сарафан для прогулок. Да, еще кроссовки, чтобы бегать по утрам. Вероника дома не бегала, боже упаси. Но тут начиналась новая жизнь. И в ней должно найтись место для подвига, ну или хотя бы для бега трусцой.

Женщины ей не понравились. Особенно одна. Вероника заметила ее еще в аэропорту. Она была слишком, чрезмерно разговорчивой. И какой-то деревенской, что ли. Странная женщина комментировала все, что видит. «Ух ты, какие горы!» «Ну надо же, какая жара!» В маршрутке она, видимо, непривычно долго молчала, поэтому тут же стала приставать к Веронике: «В первый раз на курорте? А диагноз какой?»

Вероника промычала что-то типа «не помню», чем только подогрела интерес любознательной дамы. Но, к счастью, их маленький отряд уже подошел к приемному корпусу. Пока тетки втаскивали по лестнице свои чемоданы, Вероника легко обогнала их со своим рюкзачком и первой получила заветные ключи и талончик на ужин. А заодно и инструкцию, где, когда и каким образом она получит все остальное.

Все! Поворот крупного ключа, напоминающего открывашку для пива, и перед ней предстал номер во всей своей стандартной посредственности. Ковролин с изображением геометрических фигур словно намекал на то, что на территории курорта самой сложной мыслительной проблемой должно стать различение квадратов и треугольников. Шторы поддерживали эту версию: на них кружки соперничали с овалами. Вероника немного скривилась. Но, с другой стороны, она же сюда не отдыхать приехала. То есть, конечно, отдыхать. Но и работать, собирать материал для диссертации. Две кровати по разные стороны комнаты, застеленные покрывалами с оборками, намекали на уют. Но намекали как-то слишком грубо.

«Казарма в люксовом варианте», – вынесла вердикт Вероника.

Но тут за спиной раздалось почти восторженное:

– Привет! Ты уже выбрала кровать?

Вероника с тяжелым предчувствием обернулась. На пороге стояла та самая болтливая женщина, от которой она убежала. Точнее, от которой она хотела убежать. И не смогла.

– Вместе жить будем! – жизнерадостно подтвердила та худшие опасения. – А я попросила нас вместе поселить. Раз уж мы успели познакомиться. Что с чужими-то жить? А мы уже вроде как сдружились. Меня Любой зовут. Можно Любашей. Муж Любаней зовет. А тебя?

Пришлось отвечать.

– Вероника, – лаконично, пресекая даже намек на симпатию, представилась она.

Но этого было достаточно, чтобы осчастливить Любашу:

– Ну надо же, вот это совпадение! У меня дочка есть, Вероничка! На тебя похожа, глазки умненькие, сама хорошенькая. Как же нам повезло, что нас вместе поселили!

Вероника закашлялась.

В этот момент ее ангел-хранитель снова, еще более азартно, потер руки.

* * *

Жизнь в одном номере с Любашей оказалась весьма своеобразной. Сдержанная, молчаливая Вероника страдала почти физически. Любаша оглушила соседку потоком слов. Она говорила много, подробно и очень жизнерадостно. Она знала все. В столовой Любаша комментировала салаты, выдавая массу советов по их усовершенствованию. После процедур подробно описывала свои ощущения, что иногда вызывало тошноту даже у Вероники, повидавшей многое в своей врачебной практике. Только в соляной пещере Любаше приходилось молчать. Разговоры там были запрещены. Любаша страдала, о чем красноречиво говорило поскрипывающее под ней кресло.

Вероника первые дни регулярно просила администрацию куда-нибудь ее переселить. Хоть на чердак, хоть в подвал, лишь бы подальше от Любаши. Ей обещали, но просили подождать, свободных номеров не было.

Но время работало на Любашу. В какой-то момент Вероника почувствовала, что раздражение пошло на убыль. Она привыкала к разговорам соседки, как привыкает человек к поездам под своими окнами. К тому же Вероника заметила, что если монологи Любаши отряхнуть от речевой шелухи, то обнаружится вполне полезная информация. Например, она узнала, что в драники лучше класть муку не пшеничную, а нутовую, которая «просто цементирует драники», если верить Любаше. А не верить ей было невозможно. В ней не было склонности к вранью. Это была честная болтушка. Без нее в номере становилось тихо и скучно. И еще чувствовалось, что она добрая.

Когда администрация наконец предложила Веронике сменить номер, она смущенно отказалась. Попросила извинить за беспокойство.

Свою историю Любаша рассказала во всех подробностях. У нее опущение женских органов, потому что «рожала, как подорванная». Муж-крановщик привык смотреть на мир свысока, а при такой жизненной перспективе одного-двух детей можно и не разглядеть. Нужно, чтобы семья шагала дружным отрядом. В итоге на свет появилось то ли пять, то ли шесть детишек. Вероника никак не могла запомнить, сколько же их. Она переспрашивала у Любаши, но та не умела ограничиваться односложным ответом. Она забалтывала ответ такой массой подробностей, что Вероника опять забывала число. Ну и ладно. Словом, детей было много.

Через несколько дней Любаша заявила:

– Хватит, Вероника, клизмами увлекаться. Сегодня пойдем на танцы. Я тут все разведала, мне тетки на грязях рассказали. Сразу после ужина рванем, ты много не ешь, живот будет выпирать. Хотя какой у тебя живот? Вот у меня живот!

– Какие танцы? Ты видела контингент? – Вероника засмеялась.

Дело в том, что курорт был, конечно, разнопрофильный, но все же главной специализацией считалась борьба с бесплодием. В столовой практически все столики были заняты женщинами, тщательно пережевывающими курортную пищу. Малочисленные мужчины ошалело наблюдали за происходящим. Старались держаться вместе и не отсвечивать. Некоторые, правда, решали, что наступил их звездный час, и непрерывно шутили, делали комплименты и завязывали знакомства. Но их быстро уличали в изменчивости симпатий и подвергали остракизму.

Танцы никак не рифмовались с такой обстановкой.

– Вероника, ты не ценишь свою соседку! – весело объявила Любаша. – Разве она поведет тебя на наше курортное убожество? Мы пойдем в правильное место! Где мужчин, как грязи! Как угля в стране!

– Что ты имеешь в виду? И при чем здесь уголь?

– Уголь? Ну ты даешь! Мы же пойдем в «Лучший». А там у нас кто?

– Легочный профиль, – Вероника заранее изучила курортный ландшафт.

– А легочники кто? Ну ты даешь! Это же санаторий от профсоюза угольщиков! Там шахтеры, которые дают стране угля. Мне тетка на грязях все подробно рассказала. На пропускном пункте скажем, что идем в гости, а если не прокатит, то там есть дырка в заборе, ее шахтеры пару лет назад прорубили. Прямо в бетонной стене! Как ты думаешь, они отбойные молотки с собой привезли? Хотя вот у нас, когда ремонт был, мы с мужем перфоратором дырку в стене…

– Люба, ты иди, а я сегодня договорилась с главврачом побеседовать.

– Точно? Может, кинешь врача? Ну что он тебе ценного скажет?

– Нет, мне надо. Это сугубо профессиональное.

Этот довод, как ни странно, на Любашу подействовал. Она благоговела перед образованностью Вероники.

И Люба, выбрав платье в крупный горох, ушла одна. А Вероника пошла к главврачу – обсуждать специфику курортного лечения. Стрелка компаса была устремлена на север, а Вероника – на кандидатскую диссертацию.

Ангел-хранитель от досады поморщился и сплюнул, но тут же опасливо оглянулся, не видит ли кто. Все-таки сплевывать ангелам не пристало.

* * *

От главврача Вероника вернулась в полном разочаровании. Ничего ценного узнать не удалось. Схемы лечения оказались довольно рутинными, без налета оригинальности. Приуныв, она заварила себе пакетный чай и примостилась на кровати с детективом в руках.

Но только Вероника начала втягиваться в тайны убийства, как вернулась Любаша. И не одна. Ее сопровождали двое мужчин. Вероника не успела понять, чего в ней больше: удивления, возмущения или любопытства. Она пыталась собрать лицо в равнодушную и слегка презрительную гримасу. Но удивление прорывало маску и выплескивалось задиристым возмущением.

Один из мужчин тоже удивился и даже присвистнул, нагло и задорно. Это был тот самый хам, который наступил на ее поясок в маршрутке и вместо извинений посоветовал лечить нервы.

Любаша громко рапортовала:

– Вот! Знакомьтесь! Я же говорила, что соседка у меня просто чудо! Только прошу быть культурными, а то помню я, как в детстве с мамой на юг поехали, а там в ресторане все время одну песню играли, а я такая спрашиваю у мамы: «Почему одна песня? Они других не знают?» Ну типа не умеют играть. А мама мне говорит: «Здесь шахтеры отдыхают, у них денег, как у дурака махорки, вот они и заказали на весь сезон одну и ту же песню». А я такая: «А что раньше закончится? Наш отпуск или их деньги?»…

Мужчины, похоже, уже поняли, что Любашу не переслушать, поэтому бесцеремонно оборвали ее.

Один засмеялся:

– Ну это когда было? При советской власти. Потом шахтеров раскулачили, можно сказать, с конфискацией заработной платы.

Второй мужчина не подхватил политическую тему. Он продолжал дерзко улыбаться, разглядывая Веронику.

– Знакомиться будем?

– Сейчас? А что же вы прямо в маршрутке не познакомились, когда мне пояс топтали? – съязвила Вероника.

– Тогда неподходящий момент был, – совершенно не смутился наглец. – Вы казались слишком возбужденной.

– Вы считаете, что сейчас подходящий момент?

– А что? Лечение не принесло облегчения? Нервы все так же шалят?

От такой наглости Вероника растерялась. Прийти к ней в номер, чтобы вот так обхамить ее, практически обозвать истеричкой? Она испугалась, что расплачется.

Любаша тоже испугалась. Она моментально смекнула, что мужчины уйдут, а соседка останется. И жить ей не с этими мужчинами, а с Вероникой. Поэтому она прикрикнула:

– Влад! Хватит! Пришел, так веди себя культурно!

Так Вероника узнала, что ее мучителя зовут Влад.

* * *

То ли минеральная вода подействовала, то ли кавказский воздух, но через несколько дней обиды утихли, и вечерами курортные дорожки утюжили четыре пары ног: двое шахтеров веселили двух женщин.

Миша, друг Влада, оказался балагуром и острословом. Ради того, чтобы послушать его байки, Любаша прекращала поток слов и только повизгивала от смеха. Влад почти не смеялся, он знал эти байки давно, ведь они работали с Михаилом на одной шахте. А Вероника смеялась от души. И все чаще замечала, что Влад смотрит на нее с улыбкой.

Дорожки были узкие, приходилось как-то группироваться. Сначала они гуляли тесной толпой, хаотично и беспорядочно вписываясь в ширину дорожек. Потом наметилась тенденция: Михаил шел в паре с Любашей, а Влад с Вероникой. Пары шли друг за другом, как сцепленные вагончики, но со временем расстояние между ними росло. И вот в какой-то момент вагончики расцепились и поехали по разным рельсам.

Самым удивительным открытием стало для Вероники то, что Любаша ничего не рассказывала. Приходила поздно, заваривала пакетный чай и болтала без умолку о всяких пустяках. И никогда ни слова о Михаиле.

А вот Веронике, наоборот, постоянно хотелось говорить о Владе. О том, как он на нее посмотрел, как накинул пиджак, как убил комара на ее плече и долго растирал пальцами место укуса. Но она молчала.

Диссертация тем временем буксовала. Все гипотезы были опровергнуты. Минеральная вода не отличалась. Методы лечения тоже. Загадка казалась неразрешимой.

По пятницам курорты обещали отдыхающим культурную программу. Это входило в стоимость путевок. В очередную пятницу афиша в административном здании «Дальнего» извещала, что отдыхающих ждет концерт артистов местного театра оперетты.

Вероника заметила, что на ужин женщины пришли как-то особенно организованно, все хотели поужинать как можно быстрее. Тут же раскрылась загадка тяжелых чемоданов. Женщины расстались со спортивными костюмами и шортами, заменив их на нарядные платья. Шлепки уступили место босоножкам на высоких каблуках. Благородная тяжесть брошей давила на грудь женщин постарше, бусы и колье украшали загорелые шеи женщин помоложе. В столовой запах тефтелей был перебит ароматом духов. Какой-нибудь эстет мог бы усмотреть в этом дурной тон, но Веронике решительно нравилось смешение гастрономического и романтического. Приятно было осознавать, что музыка, оперетта, культура так много значат для российских женщин. Вероника настроилась на Кальмана и даже начала мурлыкать арию из «Мистера Икс».

Но Любаша пресекла это на корню:

– Хватит петь! Ешь скорее! На танцы опоздаем! Сегодня же пятница – культурный день.

– Какой?

– Четверг – рыбный день, а пятница – культурный. Ты что, не знала?

– А суббота?

– Суббота и воскресенье – выходные дни, – терпеливо пояснила Любаша. – Люди просто отдыхают, и от культуры тоже.

– Так что ты предлагаешь?

– Ну ты даешь! Конечно, на танцы! В гости к шахтерам! Миша с Владом ждут нас у дырки.

– У какой дырки?

– Которую они в Европу прорубили. – Любаша радостно засмеялась.

– Так концерт ведь…

– У тебя то концерт, то диссертация, а жить-то когда?

Против этих доводов возразить было нечего. И Вероника с Любашей пошли в «Лучший» на танцы. Правда, у Вероники не было нарядного платья. Вот она, расплата за легкость багажа! Пришлось под давлением Любаши взять у нее яркую косынку с чудовищными розами. По мнению Вероники, косынка совершенно не подходила по цвету к ее сарафану, но проще было согласиться.

Миша с Владом ждали их возле дырки в заборе. Впрочем, там толпилось много мужчин. Вероника видела смущение Влада, когда он помогал ей пролезть в дырку, прикрывая ладонями острые края раскрошенного бетона.

Пока Вероника поправляла сарафанчик, в проеме показалась еще одна возбужденная женская головка. От толпы отделился мужчина с задорными усиками и натренированным движением руки помог своей гостье.

Вероника насторожилась. Она притормозила. Сделала вид, что что-то случилось с застежкой на босоножке. Не успела она расстегнуть, а потом застегнуть застежку, как новая женская фигура показалась в бетонной амбразуре.

Вероника поняла, что гостей будет много. Опереточная классика в «Дальнем» не выдержала конкуренции со стороны танцев в «Лучшем». Стало ясно, что нарядные женщины собирались отнюдь не на концерт.

У Вероники острыми иголочками закололо в том месте, где живет озарение.

– А с «Ближнего» к вам ходят? – спросила она, проверяя свою догадку.

– Нет, они же за озером живут, – ответил Миша.

– Так маршрутки же есть.

– Танцы поздно заканчиваются, маршрутки уже не ходят. Разве что вплавь отсюда добираться.

Вика все поняла. Ей стало смешно и грустно одновременно. Прощай, диссертация, прощай, красивая загадка! Здравствуй, мисс очевидность! Озеро отрезало женщин «Ближнего» от шахтеров, грубых и нежных, сильных и слабых, умных и не очень. От мужчин, волею профкома оторванных от шахт, от семей, от детей. От мужчин, полных жажды отдыха, удовольствий, жизни, любви. Хоть на день, хоть на час. И все это богатство досталось женщинам курорта «Дальний». Спасибо озеру!

Но прощание с диссертацией прошло без особых мук. Вокруг бушевала музыка, мелькали возбужденные лица, отсвечивали бусы и броши. Духи скрещивались с мужским парфюмом и запахом сигарет, рождая в воздухе мощный коктейль соблазнов и надежд. Обстановка не располагала к скорби.

Вероника вошла в круг танца вместе с Владом. Он подхватил ее за талию, и его рука была горячей, настойчивой. Вероника не отринула руку. Они танцевали, словно шли навстречу друг другу. Шли как в фильме, который прокручивали на большой скорости. Шли, пропуская важные сцены, перепрыгивая через ступени. Потому что у обоих перед глазами висел календарь, тикали невидимые часы, на которых был установлен обратный отсчет. Курортный сезон заканчивался. Влада ждала шахта. И, наверное, семья. Возможно, дети. Он никогда не говорил о семье, но это ничего не значит. Таковы законы курортного романа. Веронику ждали одинокая постель и долгая очередь женщин у дверей ее кабинета.

Кругом мелькали возбужденные лица радостных женщин и воодушевленных мужчин. Музыка заглушала все остальные звуки. Это было похоже на немое кино. Только жесты, взгляды, изгибы тел, утопленные в музыке. Движение, положенное на звуки. А собственно, что еще есть жизнь? Если посмотреть на нас с высоты, то услышишь завывания ветра, шум прибоя, раскаты грозы. И увидишь, как гнутся деревья, катятся волны, убегают от дождя люди. Жизнь – это движение, которому аккомпанирует природа.

Виктория пришла домой ранним утром. Любаша спала, наслаждаясь последними курортными ночами.

Утром они не говорил о танцах. Ни слова. Любаша заполняла паузу рассказами о детях. Кажется, все-таки их было шестеро. Ну а Вероника молчала. Вспоминала Влада, его жадные губы и настойчивые руки, всю его нежную силу, которой хотелось подчиниться.

Она не зря приехала: разгадала загадку курорта «Дальнего». Диссертация накрылась, но полезный совет она, как врач, дать может. Нужно построить мост через озеро, чтобы соединить «Ближний» с «Лучшим» и уравнять шансы женщин на курортное счастье. Не врачи, а строители могут помочь женщинам обрести материнство. Вот и вся разгадка.

На следующий день Вероника кинула в рюкзак кроссовки и халатик и, тепло попрощавшись с Любашей, отправилась в аэропорт. С Владом она не стала прощаться. Вероника уезжала без ненужных страданий, потому что не верила в курортные романы. Разве что чуть-чуть, самую малость. Но она усилием воли закрыла это свое чуть-чуть в кованый сундук, задвинула в самый дальний угол души, а ключи выбросила в то самое озеро, мимо которого маршрутное такси везло ее в аэропорт.

* * *

В коридоре Вероника встретила Сталину Иннокентьевну. Ей предназначался самый большой и красивый магнит. Старый доктор доброжелательно приняла подарок и, как показалось Веронике, засмущалась.

– Как отдохнули?

– Превосходно, спасибо за совет. Курорт «Дальний» действительно оказался гораздо лучше «Ближнего», – сказала Вероника Игнатьевна тоном, в котором при желании можно было услышать намек. Или сделать вид, что фраза совсем невинная.

Но Сталина Иннокентьевна намек услышала. Какое-то время она разглядывала магнитик и разглаживала морщинистыми руками складки Кавказских гор, потом сказала:

– Я сегодня допоздна здесь. Заходите, чаек попьем. Мне сегодня одна милая женщина печенье принесла.

Вероника Игнатьевна пришла. Она села под иконой, приняла из рук Сталины Иннокентьевны чашку горячего чая и задала свой главный вопрос:

– Так вы все знали?

– Вы про что?

– Про шахтеров, про дырку в стене, про озеро…

– Разумеется, это же мои женщины.

– Но ведь это… Как-то… Неправильно, что ли.

Сталина Иннокентьевна улыбнулась.

– Дорогуша, вы, мне кажется, все превратно поняли. Вы решили, что отцами становились шахтеры?

– А вы как решили?

– А я привыкла верить своим пациенткам. Если они в графе «отец» указывали мужей, то так оно и есть.

Вероника снисходительно усмехнулась.

Сталина Иннокентьевна сделала вид, что не заметила, и продолжила ровно и доброжелательно:

– Видите ли, душечка, я давно живу. И знаю, что женщинам, чтобы дать начало новой жизни, иногда не хватает пустяка. Эти пустяки не продаются в аптеках. И приборами их не уловить. Я говорю об эмоциях. Им нужны взгляды мужчин, которым они нравятся. Вздохи, мечтания… Дефицит эмоций страшнее нехватки магния и витаминов. Я хорошо знаю женщин, которым подписывала курортные карты. Уверена, что отцами их детей стали их мужья. Но эмоции им дали, как вы выразились, шахтеры. Тут вы правы. Что же делать? Раньше были балы, танцы в клубах, флирт и интриги… А сейчас после работы только мытье посуды…

– Но вы же врач! Какие эмоции? Какие влюбленные взгляды? Это же дичайшее невежество.

Сталина Иннокентьевна развела руками и вскинула глаза к иконе.

– Мой опыт говорит об обратном. И чем больше я практикую, тем отчетливее вижу, как мало мы знаем о том, откуда к нам приходят дети. Кстати, с вашим умом, Вероника Игнатьевна, вы бы могли написать диссертацию о влиянии эмоций на деторождение.

– Вы это серьезно?

– Абсолютно.

Но глаза Сталины Иннокентьевны смеялись. Вероника совсем запуталась и, допив чай, вежливо попрощалась.

Вернувшись в свой кабинет, Вероника потерла виски и даже потрясла головой. Но странное чувство не проходило. Оно было сродни тому, как будто ей подставили подножку, но вместо того, чтобы упасть и больно удариться, она летит куда-то вверх, кувыркается в небесах и подпрыгивает на тучках, как на батуте. «А черт его знает…» – подвела она итог беседе. Закрыла дверь на ключ и пошла домой.

Она неспешно брела по городку, который готовился к осени. И ей казалось, что она тоже начала понемногу готовиться к осени своей жизни. Только летом можно лазить в дырку в заборе, чтобы попасть на танцы. Только летом можно вальсировать с мужчиной, понимая, что танец неизбежно закончится постелью. Только летом можно лежать под открытым окном, слушать стрекотание цикад и удивляться, как тихо спит шахтер. Совсем без храпа. И ей так захотелось, чтобы лето не кончалось, чтоб оно за нею мчалось… До слез захотелось приключений, любовной романтики, чего-то горячего и настоящего.

А вот читать научный журнал расхотелось. Совсем.

Вероника усмехнулась и повернула в проулок, где ее ждал дом, пропитанный одиночеством. Дом с большим книжным шкафом, набитым научными журналами. Стало так больно, что выступили слезы, и мир сквозь эту непрошеную влагу потерял былую четкость и оттого стал еще прекраснее. Печаль украшает мир, хоть и ранит сердце.

У подъезда стоял мужчина. Вероника отвернулась, чтобы скрыть слезы, и ускорила шаг. Но ее окликнули:

– Ты забыла косынку.

– Влад? – Она не верила своим глазам.

Он протянул ей Любашину косынку. Ту самую, с дичайшими розами.

– А то скажешь: пояс оттоптал, косынку украл. Должен же я защитить честь шахтера?

На небесах ангел-хранитель приколачивал тяжелой диссертацией, как кирпичом, звезды к ночному небу.

Чужая дочь

Любаша печалилась. В контрасте с ее обычным жизнелюбием ее печаль заставляла тревожиться мужа, крановщика Антона. Вообще-то он привык не замечать в жизни ничего, что меньше грузовика. С высоты его рабочего места грузовик напоминал спичечный коробок. И как человек глубоко курящий, Антон считал коробки спичек самым мелким предметом, остающимся после того, как просеешь жизнь на важное и не важное. В это сито проваливалась всякая мелкота: детские соски, школьные двойки, резиночки для волос и пластмассовые солдатики, которых для красоты называли «оловянными». Всей этой мелочовки было предостаточно, ведь Любаша нарожала Антону шестерых детей. Впрочем, дети тоже не дотягивали до размера грузовика, если их воспринимать порознь. Но, собравшись вместе, представляли отряд, даже не отряд, а бандформирование, от которого просто так отмахнуться не удавалось.

Мелочами типа детских сосок занималась Любаша. Ее энергия включалась в шесть утра и питала дом примерно до полуночи. Она вставала первой и ложилась последней, что принималось домашними как норма. В полночь Любаша дергала невидимый стоп-кран и проваливалась в сон, который напоминал не мягкие облака, а удар обухом по голове. Сны не снились, деликатно давая ей выспаться.

Еще бы! Шестеро детей выпивали из нее все соки. Пятеро сыновей и дочка, Вероничка. Дети были почти все погодки, и только Вероника оторвалась от старших и младших на два года, словно расчищая себе больше жизненного пространства. Ей недавно исполнилось десять лет, соответственно, трое братьев были постарше, а двое помладше. Возиться с такой оравой детей непросто, но у Любы в одном глазу сидела усталость, а в другом всегда играл смех, ее жизнелюбие казалось неисчерпаемым.

И вдруг такое. Печаль поселилась в ее глазах. Антон озадаченно чесал затылок. Вроде бы недавно с курорта вернулась, отдохнула, загорела, минеральной водой подлечилась, и вдруг такое. Ходит хмурая, как струна натянутая, тронь – зазвенит.

Антон порылся в багаже жизненной мудрости и все, что смог оттуда выудить, сводилось к банальной связке слов «курорт» и «амур». Это если облагораживать его строй мыслей. В оригинале это звучало как «налево сходила, что ли?» Хотя, если чего и было, после возвращения с курорта прошло уже два месяца, лето переходило в осень, пора бы и остыть.

А лето в тот год выдалось жарким. И не только в смысле атмосферной температуры. В их село приехали дачники, массовый десант горожан, возбужденных чистым воздухом и деревенскими пейзажами. Вечерами они прогуливались, перенося маленьких собачек на руках через лужи, и восторженно, как заведенные, говорили каждому встречному: «Как тут хорошо! Как тут дышится легко! Как в раю».

Антон отмалчивался. На языке чесались злые слова, что в этом райском уголке нет работы, и ему приходится каждое утро вставать вместе с доярками, чтобы успеть в ближайший городок, где есть стройка и, стало быть, нужен крановщик.

Дачники покупали натуральные продукты и даже пытались приучить своих маленьких собачек к парному молоку. Собачки сопротивлялись и, скуля и упираясь лапками, отбивались от угощения, а самые покорные из них расплачивались поносом.

Любаша, засучив рукава, вкалывала не хуже передовой колхозницы в советских фильмах. Только та работала на государство, а Любаша – на свою семью. Государство иногда говорило «спасибо» и даже награждало орденами, а семья принимала все как должное. Но Любаша не роптала, ведь она тоже принимала круглосуточную работу на благо семьи как нормальную женскую судьбу.

Дачники скупали творог и домашний сыр, малину и смородину, а яблоки вообще потребляли в промышленных масштабах. Деревенские женщины встали на вахту, пахали как заведенные, бдительно следя, чтобы соседка не переманила клиента. Дачники были поделены между деревенскими жителями, как трудные подростки между инспекторами детской комнаты милиции.

Обычно труд возбуждал Любашу, она с радостью и спортивным азартом входила в летнюю гонку, а на финише, когда дачники начинали разъезжаться, предъявляла семье, сколько она заработала. Ее распирала гордость, когда она объявляла, что теперь они смогут позволить себе одному купить велосипед, другому новый телефон, третьему наушники для плеера.

Но этим летом Любаша ходила с грустными глазами. Антон разглядел ее печаль даже с высоты своего башенного крана. А это что-то да значит.

Он не умел держать в себе эмоции, тем более такие, на которых настаиваются дрожжи ревности. Дождавшись, когда, уложив детей спать, Любаша присядет на кухне, Антон настиг ее вопросом:

– Ты, я гляжу, все лето какая-то смурая ходишь. На курорте своем, что ли, кого забыла? – Он всегда начинал с главного, такой уж у него характер.

– На каком курорте? Сдурел? – отмахнулась жена.

– Ты, Любаня, не юли. Мы с тобой честно жили, не хочется врать начинать.

– Ты вообще ничего не видишь? Со своей верхотуры ни до чего дела нет? – вдруг встрепенулась Любаня.

В ее голосе угадывался вызов. По крайней мере, попытки скрыть или загладить вину этот голос не сулил.

– Значит, угадал? Нашла мне замену?

Антон опустил глаза. Он приготовился к худшему.

– Только твоих вздохов мне сейчас не хватает. Уйди, уйди от греха, без тебя тошно. Как слепой живешь.

– Ты о чем?

– Ты хоть видишь, как Вероничка к тетке в шляпе прикипела?

– К какой? Они все в шляпах. Не пойму, о чем ты?

– Я же говорю, ничего ты не видишь, кроме своей стройки. Настоящая шляпа только у той, у нее вообще все, как в журнале. И Вероничка от нее не отходит. А та ее и в дом зовет, и собачку свою в ручки дает подержать… – Любаня махнула рукой и отвернулась, сморщив лицо в попытке не заплакать.

Антон растерялся. С одной стороны, надо радоваться, что не в блуде дело. Но, с другой стороны, ясности по-прежнему нет. Какая-то шляпа, собачка… Вспомнился советский фильм «Дама с собачкой». Скучный, но артистка красивая, она там все в шляпе ходила, в большой такой, в белой.

– Приплыли, – не скрывая радости, попытался вникнуть в ситуацию муж. – И че? Ну бегает дочка к дачнице, так они всегда у городских ошивались. Вон Ванька в прошлом году с отставным полковником рыбу ходил ловить…

– Подполковником, – поправила Любаня. – Ты правда ничего не видишь?

– А что я должен видеть?

– Так она любит эту, в шляпе! – закричала Любаня. – Любит, восхищается ею!

И вся насупленная печаль, что копилась в ней несколько недель, пролилась слезами, как проливается дождь из свинцовой тучи. Только в природе после дождя бывает радуга, а тут, похоже, никакого облегчения не наступило. Любаня плакала, пришептывая сквозь слезы:

– Я, главное, ей говорю: «Вероничка, давай я тебе бантики завяжу». А она мне такая: «Не надо. Мне тетя Илона обещала французскую косичку заплести». Антон, что за косичка такая? Где ж я ей Францию тут возьму?

– Будет тебе нагнетать. Давай подстрижем коротко, и делу конец, – предложил муж.

Любаня замотала головой.

– Совсем сдурел? Она же девочка! Я ей: «Молочка хочешь?», а она такая: «Я у тети Илоны поела». Знаешь чего? Господи, как же это? Жареный сыр! Говорит, вкусно. А я попробовала пожарить, у меня весь расплавился, только продукт испортила. А Вероничка мне зло так говорит: «Ты, мама, даже не знаешь, что для этого особый сыр нужен, его тете Илоне с города привозят».

– Хрень какая-то.

– Не хрень, Антон, а… Ой, забыла уже. Ну тоже на букву «х». Только букв больше. Я записала даже.

Любаня порылась в записках, которые валялись на подоконнике. Это были ее деловые бумаги-напоминания, кому из дачников, что и в каком часу принести. Кому молока, кому творога, кому сыра. Того самого, непригодного к жарке.

– Вот, халлуми какой-то…. Ты слышал такое?

– Не слышал и слышать не хочу. Что ты тут сырость развела? Ну проводит время дочь с теткой в шляпе. И что? Та уедет, а Вероника останется. Все уладится, – пообещал Антон.

Легко давать обещания, трудно их исполнять. Особенно когда от тебя ничего не зависит. Что мог сделать Антон, встающий с петухами, чтобы успеть на первый рейсовый автобус? А возвращался он, когда петухи уже спали.

Любаня жалела его и не делилась своей бедой. А может, муж и прав, зря она душу рвет? Ну прилипла ее девочка к той дачнице, так что с того? Как прилипла, так и отлипнет. Что с ребенка взять.

Но материнское сердце болело.

По правде говоря, дачница эта, Илона, была особенная, как завернутая в фольгу единственная конфета на всю коробку. Умом понимаешь, что наверняка эта конфета такая же, как и остальные. А рука тянется взять, проверить. Внутри мерещится загадка, надежда на особый вкус. Рядом с ней Любаня чувствовала себя дешевой карамелькой.

Илона ходила по деревне на каблуках, выбирая дорожки посуше и потверже. У ворот пенсионера Власыча она каждый раз тормозила и задумчиво разглядывала рытвину, словно прикидывая, стоит ли туда наступать. Подумав, поворачивала назад. Власыч краснел и потел, спрятавшись за занавеску. В один прекрасный день рытвина загадочно исчезла под толщей щебенки. Власыч занял место у шторки еще с утра, надеясь урвать благодарную улыбку Илоны. Но та оглядела щебень и повернула назад. Камушки показались вызывающе острыми, они грозили каблукам царапинами.

«Королева!» – подумал Власыч, простив ломоту в пояснице от тяжелых ведер с щебнем. Он еле удержался, чтобы не кинуть ей под ноги свой ватник.

Вот за такой Илоной и увязалась десятилетняя Вероничка.

Красивенькая, с острыми глазками и пытливым умом девочка разительно отличалась от своих братьев. Она единственная из детей училась на одни пятерки. Родители ею гордились, баловали, никогда не ставили ее в один ряд с прочими детьми. Мальчишкам на все вопросы «Почему?» раз и навсегда был дан исчерпывающий ответ: «Потому что она девочка». Девочке полагался лучший кусок, внеочередной поход в кино, новенькое платье. Да и как могло быть не новенькое, если она одна-единственная, ей донашивать не за кем. Не то что мальчишкам, которые подхватывали одежду с плеч старших братьев.

Вероничка в раннем детстве веселила родителей тем, что вставала на любое возвышение – стул в комнате или пенек в лесу – подхватывала подол платья, растягивала его в стороны и торжественно говорила: «Я – королевишна». При этом смотрела свысока (не зря же на стул залезала) и повелительно. Родители млели. Особенно Антон, который живых «королевишен» отродясь не видел.

С годами эти милые спектакли ушли в семейный архив, превратились в воспоминания. Дочка больше не залезала на стул и не растягивала платьице, как «королевишна». Но Любане порой казалось, что она так и не слезла с того стула. Вместо наивной и самозваной «королевишны» в их семье поселилась обычная королева, привыкшая к поклонению и обожанию.

С утра Вероничка торопила мать с завтраком. Ей не терпелось убежать к тете Илоне. Приходила она вечером, часто сытая, садилась смотреть кино и вдруг ни с того ни с сего спрашивала: «А почему у тебя, мама, маникюра нет?» Любаня что-то объясняла, сваливая вину на корову, которую каждый день надо доить, но с того дня, накрывая на стол, старалась прятать руки.

Потом так же прямолинейно Вероничка поинтересовалась, почему Любаня не носит шляпу.

– Как же не ношу? Конечно, ношу! – пыталась оправдаться мать. – Вот же, совсем новая.

И она снимала с вешалки свою холщовую шляпу с широкими обвисшими полями, которые защищали от солнца не только лицо, но и плечи, когда она возилась на огороде.

– Нет, это просто панамка такая огромная, – отворачивалась Вероничка.

Что такое французская косичка, Любаня скоро узнала. Вероничка пришла домой, сияя от осознания собственной красоты. Причудливое кружево из волосиков обрамляло лицо дочки.

– Это мне тетя Илона сделала. Тебе нравится?

– Нравится, дочка. Как такое может не нравиться? – Любаня заставила себя улыбнуться.

Ревность, выпустив когти, впилась мертвой хваткой. Перед глазами поплыли картинки, как холеные пальцы Илоны, с маникюром и красивыми кольцами, прикасаются к волосикам ее девочки, гладят их, разбирают на пряди. Может быть, она даже поцеловала эти волосики, эти веселые мышиные хвостики, которые так сладко пахнут, особенно со сна.

Любаня решила, что настал предел ее терпению. Завтра же она пойдет и поговорит с этой Илоной. Той на вид лет сорок, пора своих детей иметь. А не обзавелась, так нечего чужих подманивать.

С вечера она поймала у магазина Зинаиду, у которой городская Илона снимала половину дома.

– Зин, постой, спросить хочу.

– Ну? – удивилась Зинаида. С Любаней они не дружили с тех пор, как подрались их петухи.

– Как живешь? А то я смотрю, у тебя жиличка заметная, вся такая из себя.

– Так ты про мою жизнь или про нее спросить хотела? – моментально срезала смекалистая Зинаида.

– Да ладно тебе, не ершись. Мы нашего петуха давно съели, он и вправду дурной оказался.

– А я что говорила? Главное, еще оправдывала его, – уже более миролюбиво отозвалась Зина.

– Так свое всегда оправдываешь. Ты ж, небось, свою жиличку тоже оправдываешь.

– А за что ее ругать-то?

– А не за что? Ходит такая, гуляет вся из себя, небо коптит. А чем занимается? Семья у нее есть? Дети?

Зинаида просекла любопытство Любаши и резко ее осадила:

– Вот съедет она назад к себе в город, тогда приходи, посплетничаем. А пока она со мной дом делит, я ее полоскать не буду. Но если очень интересно, детей вроде нет, а муж есть, богатый какой-то. Потому и не работает. Он ей через день с шофером сумки с деликатесами отправляет. Чего там только нет. И икра, и балык… Знаешь, что это такое?

– И халлуми?

– Какое еще халлуми?

Но Любаня не ответила. Махнула рукой и пошла своей дорогой, таща сумку, из которой выпирали греча и макароны. Без халлуми.

И вот петухи дали отсчет новому дню, которого ждала и опасалась Любаня. Надев лучшее платье в крупный горох, она пошла к Илоне. Вероничку попросила посидеть дома до своего возвращения. Разговор не предполагал свидетелей.

Чувствуя, как волнуется, проще говоря, трусит, она отворила калитку во двор Зинаиды. Автоматически пробежала глазами по палисаднику, оценила, как сочно цветут георгины, подумала, что под свои цветы давно пора компост подложить, в целом поставила Зинаиде твердую «четверку с плюсом» и шагнула к крыльцу. Но дверь была заперта. Зинаида, понятное дело, на работе. А вот Илона где?

– Вам Зинаиду? – окликнули ее.

Любаня обернулась.

В глубине огорода у Зинаиды была маленькая лужайка, которую она называла «зоной отдыха» и предъявляла отдыхающим как оправдание завышенной арендной платы. Лужайка была крохотной, в окружении огромных лопухообразных тыкв и кабачков. На этой лужайке уместился раскладной стул с полотняным сиденьем, который дачники называли шезлонгом. На стуле сидела… Нет, полулежала… Опять нет… Возлежала Илона.

Сначала Любаня подумал, что на Илоне из одежды только шляпа. Потом пригляделась и заметила крохотный купальник, который напоминал две полоски, нанесенные цензором поверх роскошной картины. Любаня вспомнила свой купальник, напоминающий костюм аквалангиста, если с него срезать рукава и штанины.

Оглядев полунагую Илону, Любаня смутилась. А Илона, похоже, нет. Она лениво потянулась за широким полупрозрачным шарфом, чтобы прикрыть себя. В этом жесте сквозило не собственное смущение, а сострадание к гостье, которая не в силах вынести такую красоту.

– Мне бы поговорить с вами, – начала Любаня.

– Со мной?

– Да, тут такое дело… Вероничка часто к вам бегает… – Любаня поплыла, не умея найти правильной интонации для такого разговора.

– А вы кто, собственно?

– Я ее мама.

– Ах, мама Люба? Вероника мне много рассказывала о вас.

Любаня не обрадовалась такой новости. Что рассказывала? Как мама путает панаму со шляпой?

– Она вам, наверное, надоедает. Вы уж гоните ее от себя, отдыхайте спокойно. – Любаня злилась на себя, но ничего не могла поделать с заискивающей интонацией.

– Хорошо, что вы пришли, – перебила ее Илона. – Мне нужно с вами поговорить по довольно серьезному вопросу. Признаться, я сама планировала визит к вам. Вы готовы меня выслушать?

Любаня почувствовала себя просительницей у высокого начальства. Она стояла, переминаясь с ноги на ногу, нервно оглаживая на бедрах платье в крупный горох.

– Дело в том, мама Люба, что ваша Вероника – сущее золото. Она умна, восприимчива, в ней развита эмпатия и целеустремленность.

«Эмпатия» – попыталась запомнить Любаня новое слово, чтобы потом узнать, что оно значит.

Илона продолжала:

– Но проблема состоит в том, что все эти задатки погибнут, если она останется в этой среде. Вы меня понимаете?

Любаня неопределенно кивнула, потому что врать вслух ей не хотелось. Она не понимала решительно ничего.

– Обстоятельства моей жизни сложились так, что у нас нет детей. Это печально, но не смертельно. Мы с мужем приняли бездетность как данность. События этого лета внесли сумятицу в наш привычный жизненный уклад. В Веронике я угадала девочку, которую с некоторой долей преувеличения и, простите меня, патетики я могла бы назвать родственной душой. Вы понимаете, что я хочу сказать?

Любаня опять утвердительно кивнула, но ясности не прибавилось.

– Мой муж получил предложение о работе в Москве в министерстве. Буквально вчера решение согласовано окончательно, и сейчас нам подбирают квартиру. Я бы хотела поближе к Патриаршим прудам, но даже не знаю, удастся ли…

«Вроде о Москве говорила, какие же там пруды? Что-то она путает». – Мысли Любани цеплялись за слова, не в силах пробиться к смыслу.

– И тут я подхожу к сути нашего предложения. У Вероники могут быть совсем иные жизненные шансы, стоит вам отпустить ее от себя. Я имела разговор с моим мужем. Он готов стать отцом. Слово за вами. Вы согласны?

– С чем? – В ушах стоял звон и мешал слушать плавную и твердую речь Илоны.

– Мама Люба, вы меня не поняли?

– Нет, я поняла, – начала оправдываться Любаня. – У вас детей нет, а сейчас муж готов стать отцом, я вас поздравляю. И за Москву я рада.

– Нет, вы меня не поняли. Я предлагаю вам отдать нам Веронику.

Любаня всплеснула руками, но Илона еще не закончила, а прерывать ее было нельзя. То есть, конечно, можно, но нельзя.

– Я понимаю, что эмоции подталкивают вас отвергнуть мое предложение. Но давайте рассуждать логически. У вас останется пятеро сыновей. Прокормить и дать образование такой… простите, ораве непросто. Зачем вам еще и Вероника? Какую судьбу вы ей уготовили? Техникум? Работа бухгалтера? В институт при всем своем уме после деревенской школы она на бюджет не поступит, это ясно. А платить за ее образование вы вряд ли сможете. Замуж выйдет за комбайнера? А мы с мужем дадим ей и образование, и достаток, и нормальный круг общения. Подумайте об этом.

До Любани наконец дошел смысл разговора. Он показался ей таким абсурдным и бредовым, что она тихо засмеялась. Потом смех окреп, сквозь него прорывалось: «Ну вы даете… Отдать… Вероничку… Это же надо такое удумать…». Любаня смеялась и вытирала слезы. И было непонятно, отчего слезы – от смеха ли, от нервного напряжения или от попадания Илониных слов в самое яблочко.

Илона брезгливо ждала, когда мама Люба утихнет.

– Можем сделать так: формально мы с мужем станем лишь опекунами. Вы останетесь родителями Вероники. До ее совершеннолетия вы всегда сможете вернуть ее себе. Вы подумайте, обсудите с мужем.

– И вам не хворать, – обрезала разговор Любаня.

Она резко повернулась и пошла домой, туда, где живут ее дети, все шестеро, пятеро сыночков и лапушка дочка. Покачнулась только один раз, когда в спину, как булыжник, прилетело: «Она меня полюбила, неужели не ясно?»

Любаня еле дотерпела до вечера. Пожалуй, никогда в жизни она так сильно не ждала мужа с работы. Хотелось пересказать ему разговор с Илоной, чтобы он в свойственной ему грубоватой и веселой манере обозвал Илону каким-нибудь нехорошим словом, посмеялся бы над страхами Любани и закончил бы эту историю решительным вердиктом типа «Хрен ей моржовый, а не наша Вероничка».

Но вышло все иначе. Антон приехал смурый, к борщу попросил стопку водки. На вопрос «Случилось чего?» сначала отмахнулся, а потом рассказал, что еще не точно, но все идет к тому, что он остается без работы. То ли застройщик проворовался, то ли еще какая напасть приключилась, но только стройка «консервируется», прямо как огурцы, до лучших времен.

Любаня ахнула, потому что нутром чувствовала, что если со стройкой происходит то же самое, что с огурцами, то это как-то неправильно и ничем хорошим закончиться не может.

О своих бедах Любаня рассказывать не стала, не до того сейчас мужу. Крепилась два дня. Прислушивалась к тому неясному движению, которое полным ходом шло в ее душе. От очевидного и даже злорадного «Нет!», которое так хотелось бросить в лицо этой полуголой Илоне, до сомнения и растерянности перед сложным выбором. Вопросительные знаки, похожие на рыболовные крючки, окружали ее «нет», впивались в него и тянули в разные стороны, рвали его в клочья. «Нет» кровило, отбивалось, огрызалось на эти вопросы-крючки, но постепенно и неумолимо ослабевало.

И через пару дней Любаня, обессилев, запросила подмогу мужа. Она рассказала ему о предложении Илоны, сама удивляясь тому спокойствию, с которым это сделала. Боль перебродила, убив внешние эмоции. Все ушло вглубь и легло на сердце тяжелой плитой неизбежного, с чем Любаня не хотела мириться, но неотвратимость чего чувствовала и чему покорилась, не признаваясь себе в этом.

Антон не хохотнул, не поднял Илону на смех. Даже не обозвал ее. И про хрен моржовый не вспомнил. Перспектива безработицы убавила его оптимизм.

– Гребаная жизнь! – Он закурил.

Любаня ждала.

– Сама-то что думаешь? – задал он странный вопрос.

– Что думать? Виданное ли это дело, ребенка с рук на руки, как кутенка, передавать, – сказала Любаня, очень надеясь на поддержку мужа.

– Да уж, ребенок – не их дурацкие собачки. – Антон глубоко затянулся. – Пошли эту Илонку куда подальше. Пойдем спать, устал сегодня, как проклятый.

Любаня поняла, что последняя крепость пала. Антон вроде как сказал «нет», скупо и однозначно. Но она знала наперед все, что будет происходить с мужем в ближайшие дни. Что бы он ни делал – трясся в автобусе по дороге на работу, управлялся с краном на стройке, обсуждал политику с мужиками в бане – все это время острые вопросы-крючки будут теребить его «нет». И наконец порвут в клочья.

Так и вышло. Спустя несколько дней Любаня убралась на кухне, уложила детей, замочила фасоль, расстелила постель, а Антона все не было. Он сидел на крылечке и курил, курил, курил.

Она поняла, что муж дожидается, когда она выйдет. И не ошиблась. Присела рядышком.

– Что спать не идешь?

– Да чего-то… Не так все как-то… Не знаю я, короче.

– Ты о чем?

– О том я, Любаня, о том. – И он вздохнул так гулко и горько, что этот вздох снял все вопросы.

Посидели молча.

– Ну что мы ей дадим, а? – первым начал Антон. – Она же девочка, ей наряды нужны, туфли красивые, телефон, ну там театры разные… А мы ей что? Корову научим доить?

– Она умеет, – тихо сказала жена.

– Вот видишь, даже это мы ей уже дать не можем. – Он рубанул воздух в каком-то отчаянном жесте, встал рывком и быстро-быстро, часто моргая, пошел, почти побежал к калитке.

Антон пошел разматывать свое горе по деревенским улочкам, топить его в речной осоке, проветривать затхлость души на продувном сквозняке, остужать горячечную голову ночной прохладой.

А Любаня пошла в коровник. Обняла Зорьку за теплую шею с выпирающей, как твердый жгут, жилой, прижалась и завыла. Плакала, причитала какие-то слова, которые Зорька прежде не слышала, но которые казались понятными, то ли потому, что у плачущей женщины был знакомый запах, то ли потому, что у Зорьки недавно родился теленок и материнское нутро прорывалось к узнаванию чужого горя. Что общего у человека и животного? Казалось бы, их безжалостно разделила эволюция. Но материнское чувство осталось девственно животным, звериным по своей сути, с готовностью рвать зубами всякого, кто покусится на дитя. И теперь нужно было дитя отдать.

Оставалась последняя надежда. Захочет ли сама Вероничка переехать к тете Илоне?

Утром Любаня накормила всех завтраком, мальчишек отправила на улицу, а Вероничку попросила остаться, помочь ей по дому. Дочка не обрадовалась:

– Говори скорее, что сделать нужно.

– Торопишься?

– Ага. Вот интерес дома сидеть!

– На речку бежишь? С девочками? – с тайной надеждой спросила Любаня.

– Вот еще! – фыркнула дочка.

– А куда же? – спросила мать, зная ответ.

– Меня сегодня тетя Илона обещала французским хлебом угостить. Багет называется. Родион Аркадьевич ей всякую вкуснятину передает. У него свой шофер есть, он привозит и сам на кухню заносит, потому что женщина не должна сумки таскать. Так тетя Илона сказала.

Любаня проглотила ком в горле.

– А кто это, Родион Аркадьевич?

– Муж ее. Тетя Илона сказала, что его правильно с отчеством называть, а не дядя Родион. А ее лучше просто Илона. Но я иногда путаюсь, голова я садовая. – Вероничка заливисто рассмеялась.

Любаня налила дочке парного молока, отвернулась и нарочито легко, будто в шутку, спросила:

– А ты бы, дочка, хотела у них пожить? Ну, какое-то время…

– Конечно! И собачка их меня не кусает. – Вероничка отодвинула пустую кружку и пытливо заглянула матери в глаза. – А правда можно? Правда-правда?

– Беги уже. – Любаня забрала кружку со стола и отвернулась к мойке.

Она мыла кружку долго-долго. Потом сняла фартук, переоделась в платье в горох и пошла к Илоне. Шла с сухими глазами, выбирая самый дальний путь. Но деревня была небольшой, и долго кружить не получилось.

Зашла на Зинкин двор, равнодушно скользнула взглядом по георгинам и сразу повернула к лужайке. Там ничего не изменилось: шезлонг, две полоски купальника, шляпа и сама Илона. Казалось, что плети тыкв и кабачков подобострастно ползут к ее ногам.

– Добрый день, мама Люба, – приподняла голову Илона.

– Не знаю, добрый ли, но будем надеяться. – Любаня огладила горох на платье. – Я тут чего пришла? Может, вы в чем и правы.

Илона вопросительно выгнула бровь.

– Пусть Вероничка у вас поживет, сколько захочет, – выдохнула Любаня.

Илона кивнула:

– Ну вот. Я же говорила, что стоит разумно подойти к этому вопросу, и его решение окажется довольно очевидным. Вы поступаете совершенно правильно, мама Люба. Значит, мой муж начинает прорабатывать формальную сторону этого дела, и как только все будет готово, мы поедем в город и подпишем необходимые бумаги. Не переживайте, Вероника с годами скажет вам только спасибо, – пообещала Илона.

И тут же добавила, откидываясь на шезлонг:

– Солнце с утра такое деликатное.

Любаня поняла, что разговор окончен. Ей пора уходить, чтобы не мешать Илоне загорать.

– А мы ее видеть будем? – Губы Любани задрожали.

Илона напряглась. Не хватало еще слез в это прекрасное утро. И вообще, выплескивать на нее свои эмоции – это так неуместно, глупо, даже беспардонно.

– Безусловно! – щедро пообещала Илона. – Вы всегда сможете приехать к нам, в Москву. А летом мы будем приезжать сюда, в этот рай.

* * *

Но обещание свое Илона не сдержала. Нет, она не обманула, они вполне могли бы приехать и даже собирались. Но следующим летом в Венеции проходил какой-то фестиваль, пропустить который было немыслимо. А дальше как-то закрутилось: то Корсика манила, то Таиланд звал к себе погреться после долгой русской зимы, то вспоминалось, что на свете есть Лувр. Словом, как-то не получалось выбраться в деревню к маме Любе.

А та оглаживала вечерами Зорьку и шептала: «Как она там без молочка? Разве сравнишь с тем, что в пакетах?» Вздыхала и поила молоком сыновей, рослых и крепких, как молодые дубки.

А Вероничка росла, как молодая березка. На фотографиях, которые регулярно присылали в деревню, она везде была беленькая, с черными бровками, выгнутыми в надменно-капризную дугу. Вроде своя, родная, и как будто чужая. То сидит на верблюде, то стоит рядом с огромной черепахой, величиной с поросенка. А то на дельфине верхом. Страсти-мордасти сплошные.

Любаня с Антоном рассматривали фотографии и ободряли друг друга: дескать, все правильно, девочка мир увидела, себя показала. Только радости от этого не чувствовали.

После таких писем Любаня долгими бессонными ночами всматривалась в потолок и пыталась проникнуть в будущее, найти ответ на вопрос: дальше-то что? Маялась душа, не желая принять расставание с дочерью как окончательное.

Любаня брала у старшего сына сотовый телефон и регулярно звонила Илоне. Та лаконично и слегка досадливо отвечала на вопросы про погоду в Москве и про школьные успехи девочки. Потом подзывала Веронику. Все разговоры шли по одному сценарию: мама Люба спрашивала, желая не столько получить ответ, сколько подтолкнуть дочку к разговору, а та упорно ограничивалась краткими ответами, перемежая их нетерпеливым «ну все?».

– Доченька, я посылочку высылала, вы получили?

– Конечно, получили. Кто ж такое сокровище украдет?

– Там варежки, гамаши.

– У нас говорят не гамаши, а рейтузы. Ну все?

– Подожди немножко. Те варежки я из пуха Зининой козы связала. Ты тетю Зину помнишь?

– Помню, конечно. Как такое забудешь?

– Ты о чем? Не пойму.

– Ни о чем. Забудь. Ну все?

– А кушаешь ты хорошо? На фотографиях тоненькая совсем, как былиночка.

– Нормально я кушаю. Вот и сейчас меня зовут. – И, прикрыв рукой телефон, она просила: «Позови меня к столу».

«Вероника, пора обедать!» – кричала Илона, и Вероника благодарно улыбалась.

– Все-все, беги, доченька! – Любаня тут же обрывала разговор, лишь бы не помешать, не сбить график, они ж там, небось, по часам кушают.

Через три года Любаня, не дождавшись гостей из Москвы, сама засобиралась к ним. Вот приедет, увидит дочь, может, боль в душе утихнет. Антон ее не поддержал, но и запретить не мог. Только ворчал:

– Ну какого фига ты туда едешь?

– Как же! Вот скажешь! Три года не виделись. Надо повидаться.

– Кому надо? Им не надо. Тебе дочка когда последний раз звонила? Только ты все звонишь, звонишь.

– Так она ребенок еще. А мне что? Трудно? Нет, надо ехать, а то вырастет, как чужая.

– Уже выросла, – буркнул Антон и вышел из кухни.

* * *

В Москву Любаня приехала ранней весной, как раз чтобы не в ущерб своему огороду. Грядками заниматься еще рано, пусть земля прогреется, а для прогулок с Вероничкой по Красной площади самое правильное время. Весна будит в человеке надежду, особенно если та спит чутко, даже не спит, а дремлет. Вот и ее надежда только и ждала случая пробудиться ото сна, зацвести сочным счастьем.

На вокзале она растерялась. Илона обещала встретить прямо у вагона, но, видно, не смогла. И что теперь делать? Людей было много, и все они бежали своими тропами, как муравьи, твердо зная, куда им нужно. Любаню они обходили, и только некоторые из вредности задевали сумками и толкали локтями. Но в целом люди как люди, хоть и москвичи.

Любаня прикинула: ей нужны пруды – как их там? – Патриаршие. А раз пруды, стало быть, это где-то на окраине Москвы. В их деревне тоже прудик есть, сразу за кукурузным полем.

Так и стояла, растерявшись, на перроне, пока к ней не подошел запыхавшийся мужчина:

– Простите, Любовь?

– Ты свою любовь не там ищешь! – отшила его Любаня. – Я замужем.

– Нет, вы меня не так поняли. Я шофер Родиона Аркадьевича.

По тому, как обрадовалась женщина, шофер понял, что ругать за опоздание его не будут.

– Прошу прощения, пробки, время не рассчитал…

– Да ладно тебе! Пока от ваших прудов доедешь… Ну пойдем. – И она ловко закинула на плечо веревку, связывающую между собой две сумки. В руки подхватила ведро, откуда дразняще доносились запахи колхозного рынка.

Шофер не привык к женщинам, которые так ловко управляются с тяжестями. Конечно, он слышал о том, что есть женщины в русских селеньях… Но тут оторопел и не успел подхватить сумки. Шел сзади и канючил:

– Любовь, прошу вас, отдайте мне ваш багаж.

Любаня не хотела терять время на ерунду:

– Давай по очереди. До машины я несу, а потом ты.

Шофер растерялся и не знал, что предпринять. В таких случаях проще всего не предпринимать ничего. Он так и сделал.

От Площади трех вокзалов поехали по Садовому кольцу и буквально через двадцать минут были на Патриарших.

– Приехали, – сказал шофер.

Любаня огляделась. Вокруг были добротные дома, а между ними отсвечивала грустными бликами водная гладь. Как будто еще один дом хотели построить, котлован вырыли, а потом передумали строить и заполнили его водой. Деревенский пруд за кукурузным полем показался Любане красавцем на фоне этого затопленного котлована.

– И это пруд? – озадаченно спросила она.

– Да, Патриаршие пруды, сердце Москвы.

– А где еще? Это же только один пруд.

– Это историческое название. Раньше еще был, говорят, но засыпали.

– А на этот, что ли, земли не хватило? – посочувствовала Любаня.

Шофер тащил сумки и гадал, что может связывать Родиона Аркадьевича и его жену, блистательную Илону, с этой женщиной.

Зашли в подъезд, который напоминал декорацию к фильму про дореволюционную жизнь. Шофер нажал кнопку, и где-то наверху что-то лязгнуло, лифт поехал вниз. Звук тоже был какой-то киношный.

Тут сбоку, по ступенькам лестницы, как горох, просыпались дробные звуки чьих-то шагов. Легкая быстрая поступь, как цокот копыт молодого жеребенка. Кто-то не стал ждать лифта и спускался пешком, точнее бегом. Любаня повернулась на звук и лицом к лицу столкнулась с Вероничкой.

– Ой! – пискнула от неожиданности девочка.

– Ты ж моя хорошая! – кинулась Любаня к дочке, норовя обнять ее, прижать к себе.

Откуда-то снизу раздался визг. Только тут Любаня заметила собачку, которую чуть не затоптала.

– Осторожнее надо! – недовольно сказала Вероничка. – Мама ее только вчера к ветеринару возила…

Она еще что-то говорила про инсульт, после которого собачка стала подволакивать заднюю лапку, но Любаня плохо слышала и еще хуже соображала.

– Мама? Чья мама? – хрипло вырвался вопрос.

Вероника то ли не поняла вопрос, то ли не знала правильный ответ, но она шустро сгребла собачку и выскочила из подъезда.

Любаня смотрела ей вслед и не шевелилась.

Красный как рак шофер молился, чтобы быстрее приехал лифт. И когда его двери наконец-то распахнулись, он быстро втащил багаж, осторожно, под локоток, завел в лифт Любаню, нажал кнопку нужного этажа и очень внимательно начал изучать противопожарную инструкцию.

Затем он позвонил в дверь, стараясь стереть с лица все эмоции.

Дверь открыла Илона. Она радушно посторонилась, пропуская багаж.

– Ваша гостья доставлена без приключений, – отчитался шофер. – Я сегодня еще нужен?

– Спасибо, ступай.

Илона не изменилась, разве что в интерьере своей квартиры казалась еще роскошнее.

– Здравствуйте, Любочка! Как долетели?

– Так я на поезде.

– Ах, ну да, ну да. Вы голодны?

– Нет, в поезде перекусила.

– Ну да, ну да, в поезде, – растерянно повторила Илона.

Повисла неловкая пауза. Хозяйка не знала, что ей делать с этой гостьей.

– Вам, наверное, интересно посмотреть комнату Вероники? Прошу, – широкий жест позвал за собой.

Комната была просторная, с красивой мебелью и массой девичьих меток: мягкие игрушки, фотографии в рамочках, нарядные мелочи нежных розоватых полутонов… Комната напоминала внутреннюю часть раковины, которую когда-то в молодости Антон привез Любане в подарок с Черного моря.

Любаня рассматривала комнату-раковину и невольно сравнивала со своими хоромами. Мыслимо ли вернуться после такого в их деревенский дом, где растет алоэ и кошка иногда выгребает из цветочного горшка землю? Где мальчишки смотрят телевизор, не помещаясь на диване и рассаживаясь на полу? Комната-раковина захлопнула свои створки. Из нее нет обратного хода.

Любаня стояла, смотрела, слушала какие-то пояснения Илоны – «эту маску Вероника в Венеции из рук не выпускала…» – но это была только внешняя картинка. Самое главное происходило внутри. Любаня прощалась с надеждой на возвращение дочери.

В коридоре хлопнула дверь, и хромоногая собачка проковыляла в комнату.

– Погуляли? – обрадовалась Илона возможности разрядить обстановку. – Дорогая, покажи свои рисунки, пока я кофе сварю.

Илона ушла, почти убежала.

Вероничка, стесняясь Любани, полезла в шкаф за рисунками.

– Доченька, ты мне главное скажи, тебе хорошо тут? – остановила ее мать, норовя приобнять девочку.

– Да, мама Люба, – тихо ответила дочь, выскальзывая из объятий.

– Как? Как ты меня называешь? Кто я тебе?

– Биологическая мать, – опустив глаза, прошептала девочка.

В коридоре раздался шум, и Вероничка закричала:

– Папа пришел! – Она обрадовалась так, словно он сейчас освободит ее от неприятных объятий, от неудобных вопросов, от этой женщины, которая совсем чужая, хоть и мать.

Любаня уехала в тот же день.

Попутчики в поезде старались не шуметь, обходя женщину, которая все время стояла у окна, не замечая, как слезы катятся по лицу неровными дорожками, дрожат на чуть отвисших щеках и срываются вниз.

«Похоронила кого?» – шептались пассажиры. Они и не догадывались, как близки к истине.

Как же так?

Время берет свое, точнее забирает. Неумолимо и не допуская пререканий, жизнь, как истеричный любовник, забирает назад все свои прежние подарки.

Илоне природа щедрыми пригоршнями отмерила красоты и гордой осанки. Вот на них-то и покусилась старость. Когда стареет дурнушка, то это смахивает на скучное бытописание, а вот старость красавицы – это всегда трагедия. Находятся толпы желающих поцокать языком: «А ведь какой красавицей была!» Сострадание с отчетливым привкусом реванша. Дескать, старость всех уравняла: и красавицу, и чудовище.

Илона привыкла, что окружающие реагировали на ее появление легким замешательством, мужчины путали падежи, а женщины говорили с натянутой улыбкой, стараясь скрыть зависть и раздражение. И даже находящийся поблизости муж, Родион, не особо успокаивал настороженных женщин. Как же нравилось Илоне это разлитое в воздухе напряжение, непременно сопровождающее ее явление народу! Она буквально кожей ощущала, как в нее, словно мелкие иголочки, впиваются завистливые женские взгляды и как лижут ее языки огня, который бушует в сердцах мужчин, изображающих сдержанность и равнодушие.

Правда, иногда этот огонь прорывался, и какой-нибудь очередной воздыхатель падал к ее ногам. Это был миг особого наслаждения и оглушительного торжества. Оставалось сделать последний шаг, отделяющий от блаженства. И Илона неизменно делала этот шаг: своими высокими, стройными и холеными ногами она грациозно переступала через валяющегося мужчину. Ей никто не был нужен, кроме самой себя.

Все ее романы неизменно проходили по одному и тому же сценарию и заканчивались одинаково: стрела из ее обворожительных глаз, поверженный мужчина у ног и переступание через него. Она оставалась верна своему мужу, умея получать наслаждение от романов, не доводя их до постели.

Единственно, что омрачало ее, в общем-то, счастливое существование, это отсутствие детей. Нет, не в том смысле, что душа скорбела по этому поводу. Просто люди построили такое странное общество, что дети в нем считаются непременным атрибутом счастливой жизни. Илона иногда размышляла, откуда взялась такая нелепая догма, но ничего оригинального не придумала. Остановилась на том, что дети прикрывают очевидную бессмысленность жизни теток, которых она относила к разряду «наседок». Но «наседки» формировали общественное мнение, с этим приходилось считаться.

После сорока лет Илона задумалась о том, что эту проблему надо как-то решить. Нельзя давать в руки, точнее, в лапки этим «наседкам» такой козырь. Пришлось походить по врачам, раздать кучу денег, позволить разобрать себя и мужа на молекулы, и все это только затем, чтобы услышать неутешительный вердикт: своих детей у них не будет. А чужие дети ей неприятны, в них есть что-то отталкивающее. На этой печальной, но однозначной ноте вопрос был закрыт.

Но бывает так, что человек вполне осознанно закрывает дверь, а жизнь вставляет в щель свой грубый башмак или изящную туфлю-лодочку, смотря какая у кого жизнь. И все, не закрыть, как ни старайся.

Так вышло и с Илоной.

Приняв решение о бездетности и размышляя, как эффектнее преподнести это на суд общественности, Илона отправилась на летний отдых в деревню. Хотелось воздуха, тишины, экологических продуктов и смешных людей вокруг, что в совокупности укрепляет здоровье. Муж остался в городе, потому что на кону было его назначение на солидную должность в Москве. А мир так устроен, что стоит в решающую минуту покинуть ристалище, как твое место займут более шустрые ребята. Родион Аркадьевич остался сторожить свой счастливый билет, а Илона отправилась в деревню, полная забот о своем красивом теле.

И тут случилось непредвиденное.

На горизонте появилась девочка с умными глазками, которая не вызывала раздражения, более того, находиться с ней в одном помещении было даже приятно. Она задавала неглупые вопросы, внимательно слушала ответы и смотрела с обожанием, впрочем, не теряя достоинства. Это подкупило Илону. Девочка Вероника смотрелась в интерьере деревни, как ананас на прилавке с картошкой.

Дальше все сложилось довольно беспроблемно. Родители оказались, к счастью, бедны и многодетны, что, впрочем, часто взаимосвязано. Илона не испытывала угрызений совести. По ее мнению, она не отрывала девочку от родителей, а наоборот, спасала ее от той беспросветной жизни, которая ей уготована.

Родион Аркадьевич, познакомившись с Вероникой, как-то даже озадачился: «Слушай, Илона, она на тебя чем-то похожа, реально похожа. Не то чтобы лицом, но что-то неуловимое в ней есть от тебя. В Москве вполне примут за дочь». Тем самым муж развеял все сомнения. Предстояло лишь осуществить задуманное: уговорить родителей, оформить опеку и обустроить детскую комнату в новом московском жилище.

В Москве они зажили славно. Вероника росла, Родион Аркадьевич работал, Илона цвела. Годы шли дружной чередой, ничего не меняя в этом раскладе. Ездили отдыхать, посещали громкие премьеры, по выходным ужинали в модных ресторанах. Словом, обычная рутина, доступная тем, кому жизнь не поскупилась на везение.

Биологические родители не беспокоили. Ну, письма не считаются. Вероника читала их и спокойно откладывала в сторону. Писать ответ на бумаге казалось немыслимой древностью. Проще позвонить. Но звонить не особо хотелось. О чем говорить? Зачем? Чтобы узнать, не отелилась ли корова? Постепенно пуповина, связывающая с мамой Любой и папой Антоном, пересохла и сама отвалилась. Они остались в ранге биологических родителей.

Когда Веронике исполнилось восемнадцать лет, она взяла фамилию Родиона Аркадьевича. К тому времени эта фамилия была подобна золотому ключику, открывающему многие двери в Москве. Пусть и не в сказочную страну, но во вполне приятные, а главное, реальные места.

Оставалось воспользоваться этим подарком судьбы: получить лучшую работу, лучшего мужа и лучшую смотровую площадку в жизни, с высоты которой можно спокойно наблюдать за течением людского потока у своих ног.

Но за все это нужно сражаться. Вероника поняла это довольно быстро, она вообще была довольно неглупой. Прямо со студенческой скамьи она начала действовать, искать перспективного мужа. И тут ее постигло первое большое разочарование. Да что там разочарование? Настоящий разгром. Первый бой за счастье она проиграла. Вчистую.

Дело было так. В университете она наметила себе в бойфренды, а в перспективе и в мужья, славного мальчика Вадика. Выбор пал на него, потому что он, как торпеда, несся вперед и выше. Оседлав такую торпеду, можно взлететь бог знает на какую высоту. Однако оказалось, что Вадик, в отличие от торпеды, существо одушевленное. И даже влюбчивое. Он потерял цель, точнее, голову, от какой-то блеклой Алины, худосочной и молчаливой.

Вероника дала время Вадику самому образумиться, рассмотреть свою избранницу. Но, похоже, чем больше он смотрел, тем больше очаровывался. Вероника поняла, что надо действовать. Иначе можно сдавать эту торпеду в утиль.

Дальнейшее было делом техники. Поход в деканат приободрил: оказывается, Алина сирота. Вообще-то такие сведения не разглашаются, но везде работают живые люди, в том числе в деканате. Кофе, конфеты и комплименты открывали и не такие двери.

Сиротка, значит… Жизнь сразу заиграла новыми красками. Ведь Вероника тоже в каком-то смысле сирота, поскольку не живет с биологическими родителями. Однако она, Вероника, в шоколаде. И по закону вероятностей второй сироте на одном квадратном метре судьба не может сделать такого же щедрого подарка. В одну воронку два снаряда не попадают. И если у Вероники все в ажуре, то у Алины должен быть полный мрак. Ничего личного, просто теория вероятностей: на тысячу сироток только одной выпадает благосклонность судьбы.

Оставалось показать этой Алине, что ее место на жизненной галерке. А в партере должны сидеть Вероника с Вадимом. До чего же хорошо они смотрелись бы вместе! Вдвоем на одной торпеде, и ветер в лицо, и мелькание людей где-то там, далеко внизу…

И тут – такой облом. Вероника как бы в шутку попросила одногруппников отдать Алине старые вещи. А те шутку не поняли. Ну и понеслось: какой-то детский бойкот объявили. Вадик, так тот вообще волком смотрел. Из-за какой-то сироты, смешно даже.

Вероника делала вид, что не замечает осуждения товарищей, но злоба переполняла ее. Она, обладательница громкой фамилии, терпит унижение от каких-то недоумков, не понимающих простую истину: галерка и партер не смешиваются. Правильно в некоторых театрах делают: если у тебя билет на какой-нибудь ярус на верхотуре, на уровне люстры, то и буфет у тебя отдельный, и туалет отдельный, чтобы даже в антракте с солидной публикой не соприкасаться.

Злость била копытом в грудь. Вероника страдала, ненавидела всех и жалела себя одновременно. Все происходящее казалось ей издевательством над здравым смыслом.

И тут фортуна протянула ей руку помощи. Правда, рука эта сильно смахивала на руку начальницы учебной части, с пигментными пятнами и средней паршивости маникюром.

Дело в том, что в деканате смутно догадывались о своей причастности к разразившемуся конфликту и желали его поскорее погасить. С этой целью Веронику пригласили зайти после лекции и многозначительно показали объявление о возможности поучиться следующий семестр в американском университете-партнере. Собственно, объявления никакого не было, то есть никто не собирался вывешивать его на всеобщее обозрение. Американские жадины готовы были принять только одного студента. В деканате благоразумно решили, что устраивать нездоровую конкуренцию по этому поводу не стоит. Зачем нужен ажиотаж на ровном месте? Неужели они сами одного правильного студента не подберут? С их-то опытом.

Правда, сначала подобрали сына заведующего кафедрой, и он уже даже начал исправлять свой «неуд» по английскому языку, но потом решили подумать еще раз. И вот на этом втором круге размышлений выбор пал на Веронику.

Этому способствовал звонок Илоны:

– Добрый день, это прачечная?

– Нет, это деканат.

– Понятно. В анекдотической классике вы не сильны… – Илона добродушно засмеялась.

Начальница учебной части расслабилась и пропустила удар.

– А скажите мне, пожалуйста, милейший представитель деканата, раз у вас там не прачечная, то по какому праву моей дочери мозги полощут, нервы мотают?

– В каком смысле? Какая дочь? Чья? Говорите яснее, – с вызовом ответила начальница.

Илона назвала фамилию, после чего начальница умерила пыл.

– Простите, ничего не понимаю, – соврала она.

– Тогда мне придется позвонить вашему руководству. Учтите, я не буду спокойно смотреть на то, что дочь приходит с учебы в явно подавленном состоянии.

«Такую подавишь», – зло огрызнулась начальница, но про себя.

– Вы не волнуйтесь, мы попытаемся разобраться… Это же дети, мало ли что… Молодо-зелено, как говорится… Все, что можем…

Илона отключилась, не попрощавшись. Дело сделано, зачем бисер метать?

Вот тогда-то в деканате и решили, что у сына заведующего кафедрой все-таки явные проблемы с английским языком. А у кого их нет? Правильно, у Вероники.

Так Вероника пробила пенальти в ворота всех своих недоброжелателей. Не хотели со мной мирно вместе учиться? Ну так и учитесь в своей странной России, а я поехала от вас куда подальше. На другую стороны земли, в блистающие богатством и свободой Соединенные Штаты Америки.

Илона гордилась своей девочкой и мечтала, как она придет в посольство за визой и в графе «цель поездки» напишет про гостевой визит. И пояснит на устном собеседовании, что едет к дочери, которая сначала училась, а потом осталась жить в благословенных США. Это пока мечты, но Илона уверена, что они сбудутся. Доживать до приятных событий гораздо легче, чем просто жить. Все равно как бежать за морковкой.

Даже Родион Аркадьевич не удержался и похвастался на работе. Правда, оказалось, что почти у всех сотрудников его ведомства дети давно покинули родные просторы. Но одно дело какая-нибудь мелкобуржуазная Чехия, пропахшая вафлями Вена или припорошенная снегом Финляндия, и совсем иное – США, да еще и Калифорния, самый крутой штат. Как говорится, почувствуйте разницу.

Вероника уехала, а Родион с Илоной продолжали светиться отблеском калифорнийского солнца. Родион Аркадьевич показывал фотографии дочери направо и налево, поясняя, что жизнь в Калифорнии очень комфортная, но очень дорогая.

Не стоило этого делать. Зависть будит в людях бдительность. Чуткие коллеги пощелкали на калькуляторах, опечалились и поделились с компетентными органами своими соображениями о несоответствии дохода госслужащего Родиона Аркадьевича его образу жизни. Говоря более поэтично, чувства коллег собрались в черную тучу зависти, из которой, как молния, сверкнул донос.

Пожалуй, только заместитель Роман сохранил преданность шефу и ежедневно звонил Илоне со словами поддержки, а заодно и с расспросами: о чем спрашивает следователь? что собирается делать Родион Аркадьевич? Илона прониклась к Ромочке почти родственными чувствами.

Начались разбирательства. В доме обычным делом стали разговоры про следователя и прокурора. Если прежде они обсуждали с Илоной, куда полететь на майские праздники, то теперь – где найти хорошего адвоката. Наступили мрачные дни, похожие на кошмарный сон. Хотелось проснуться, но противный следователь все глубже утягивал Родиона Аркадьевича в пучину этого страшного сна. Вскрывались новые подробности, находились какие-то документы, которые приобщались к делу. И из простого доноса выросло вполне солидное дело, раскрутив которое, следователь надеялся пойти на повышение.

Защитников у Родиона Аркадьевича не нашлось. С одной стороны, он был не местный, в Москве относительно недавно, спасительными связями обрасти не успел. С другой стороны, времена не те, чтобы проворовавшихся чиновников защищать. Это как спасать утопающего. Подплывешь поближе, а он схватится и утянет на дно. Поэтому вокруг Родиона Аркадьевича образовался безлюдный круг, в котором он остался наедине со следователем.

Родион Аркадьевич похудел, стал серым с лица и не мог спать без снотворного. Разом расшалилась печень и засбоило сердце, упало зрение и поседели волосы. Он рассыпался на глазах. Ночами плакал, а днем разглядывал свои руки, которые начали безостановочно дрожать.

Закончилось все плохо. Или хорошо. Смотря как на это посмотреть. Родион Аркадьевич не дожил до суда. Он ушел от суда людей. А Божий суд меньше всего интересуется документами на проведение госзакупок. Там взвешивают прегрешения на других весах. И никто точно не знает, на каких именно.

С похоронами помог Роман, заместитель Родиона Аркадьевича, на которого Илона переложила все хлопоты с кладбищем, поминками. Сама она еле стояла на ногах и неустанно благодарила бога за то, что есть такой надежный Роман.

На лице Родиона Аркадьевича посмертной маской застыл вопрос: «Как же так?» Шел-шел в гору, как нагруженный ослик, надеясь взобраться на самую вершину, чтобы там, наконец-то, передохнуть, но вдруг оступился… и в один момент скатился с горы.

Илону подкосила смерть мужа. На похоронах она стояла внешне прежняя – на каблуках и в шляпе. Но внимательные наблюдатели заметили, что ее спина дала легкую дугу, и вся Илона как-то усохла и стала напоминать подвяленную морковку. Нет, совсем дряблой ее нельзя было назвать, но тенденция наметилась отчетливая.

На похоронах, и это заметили все, Вероники не было. Проявляя тактичность, никто про дочь не спрашивал, а если и спрашивал, то сам же предлагал ответ:

– Вероника не смогла? Да это и понятно, виза, огромные расстояния, разница во времени…

Илона лишь кивала, пряча заплаканные глаза за вуалью шляпы. Она не имела ни малейшего желания пересказывать разговор с дочерью.

– Вероничка, у нас горе, папа умер… – В горле перехватило.

– О-о-о-ой, – заплакала дочь. – Как такое могло случиться? Разве папа болел?

– Нет, что ты! Он следил за своим здоровьем, ты же знаешь. Это случилось внезапно, ничто не предвещало. Оторвался тромб, несколько секунд…

– Мама, ты держись там, – сквозь слезы попросила дочь.

– Ты не приедешь?

Повисла пауза.

– Мам, ну какой смысл? Его уже не вернуть, а мне это будет очень неудобно. Эта смена часовых поясов выкосит меня на неделю, а тут столько дел. Даже не знаю, стоит ли лететь… – Вероника многозначительно замолчала.

– Не стоит, доченька, – помогла ей Илона.

– Ну раз ты так считаешь… – И облегченный выдох.

Или показалось?

«Все правильно», – успокаивала себя Илона, но в памяти, как заноза, засело то облегчение, с которым дочь получила разрешение не приезжать на похороны.

Если бы Вероника рвалась в Москву, Илона бы отговорила ее. Она твердо решила не посвящать дочь в события, которые стоили Родиону Аркадьевичу жизни. Пусть дочь остается в счастливом неведении, спокойно учится. Зачем омрачать ее молодость? Зачем ей знать, что они жили отнюдь не только на зарплату главы семьи. Приедет позже, когда страсти улягутся. И тогда они вдвоем, мать и дочь, сходят на могилу. Таковы были планы Илоны. Но то, что Вероника самоустранилась от похорон, что ее не пришлось уговаривать, стало для Илоны неприятным сюрпризом.

Они регулярно созванивались, не теряли связи. Правда, звонила чаще Илона. Эти звонки были подобны игре в рулетку. Если повезет попасть в минуты, когда Вероника относительно свободна, то они поболтают. А можно и нарваться: «Мам, ну что ты все звонишь? Делать нечего? Я тут в бассейне, все, пока, целую».

Со временем у Илоны выработалась привычка спрашивать: «Ты свободна? Можешь говорить?» Так обычно связываются с деловыми людьми.

Словом, нить между ними не рвалась. Но Илоне все чаще казалось, что эта нить из теплой шерстяной стала какой-то синтетической.

Тем временем Вероника закончила отведенный ей американским университетом период обучения. Пора было возвращаться. И тут, прислушавшись к себе, Вероника услышала вопль, идущий от самого сердца. Возвращаться не хотелось категорически, никогда, ни за что, ни в коем случае. Ей здесь нравилось. Она любила солнце, разномастную студенческую среду, это веселое и жизнерадостное вавилонское столпотворение. Здесь учеба переплеталась со спортом, с вечеринками, с романами и романчиками… Словом, она чувствовала себя в американской среде, как рыба в воде.

Американский университет проявил сострадание. Время бесплатной учебы в рамках студенческого обмена закончилось, но Веронике пошли навстречу и предложили перевестись на платную образовательную программу. То есть учись, русская девушка, сколько душа пожелает, но за деньги. За американские доллары.

Цифра была впечатляющая, но подъемная. Родион Аркадьевич и не такие цифры поднимал. Как некстати он умер! Но должны же остаться капиталы, накопления.

Вероника позвонила:

– Мам, мне деньги нужны.

– Много?

– Много.

И Вероника назвала сумму.

Повисла пауза, не предвещавшая ничего хорошего.

– Вероника, у нас нет таких денег.

– Мам, ты шутить? Папа же должен был оставить…

– Понимаешь, папа много болел, все ушло на врачей.

– Мам, ты опять шутить? Ты же говорила, что тромб, мгновенная смерть.

– Все не так просто… Видишь ли, деньги любят не только врачи.

– Кто еще? Ты, что ли? – с вызовом спросила Вероника. – А тебя, мама, в детстве не учили делиться?

Илона задохнулась от возмущения. «Вот дрянь!» – промелькнуло в обиженном сознании.

– Не только врачи любят деньги, – ледяным голосом сказала она. – Еще их любят следователи, адвокаты, по мелочи – разные полицейские.

– Не поняла, – серым голосом отозвалась Вероника. – Что ты имеешь в виду?

– А пора понимать, девочка, ты уже большая. Папа ходил на грани закона… Возможно, я вполне допускаю, перешел где-то эту грань. Но ты должна помнить, что он, если это и сделал, то только ради нас, тебя и меня. Чтобы сберечь его честное имя, мы отдали этой своре практически все, что имели. Возможно, суд и оправдал бы папу. Но он не дожил.

Вероника ошарашенно молчала. Илона испытывала странное чувство. Ей стало легче оттого, что она рассказала правду, что больше ей не надо врать про скоропостижную смерть мужа. Но вместе с тем она чувствовала, что этот разговор аукнется ей. И была права.

С того дня удача покинула ее в телефонной рулетке. Илона звонила, звонила и снова звонила. И каждый раз у Вероники были срочные дела, прервать которые нельзя. То она училась, то обедала, то закупалась в магазине. Словом, Илоне хронически не везло. Поговорить с дочерью не удавалось.

У Вероники действительно не было свободного времени. Земля горела под ногами, роскошная калифорнийская земля уплывала из-под ног. Деньги любой ценой! С этой мыслью Вероника засыпала и с этой же мыслью просыпалась по утрам. А часы тикали, неумолимо приближая встречу с таким родным, но таким нежеланным аэропортом Шереметьево.

Вариант охмурить какого-нибудь американского старичка с тугим кошельком приходил в голову, но был отвергнут. Старички, имеющие деньги, кое-что в жизни понимают. Молодая русская студентка кажется им сомнительным сценарием. Нужно долго и терпеливо ублажать, доказывать, что «я не такая», а на это нужно время. Его-то как раз и нет. Требуется иной вариант, быстрый и надежный ход конем. Настоящий блицкриг.

Если мысль поселилась в мозгу, то рано или поздно она прогрызет дыру, из которой вырвется победный крик: «Эврика!» Так было у Архимеда, так случилось и у Вероники.

В одно прекрасное утро – впрочем, в Калифорнии любое утро прекрасно – она открыла глаза и поняла, что ей следует предпринять. Она раздобудет деньги, университет сам принесет ей финансовую помощь на блюдечке с голубой каемочкой. Впрочем, отсутствие каемочки Вероника простит, она не формалистка.

Натянув джинсы и футболку с модным принтом, Вероника помчалась устраивать свою жизнь. Через вторые руки она вышла на каких-то журналистов, телевизионщиков и борцов за права человека. Это было не трудно, поскольку примерно половина населения Америки принадлежала одной из этих категорий. Эта многочисленная рать соображала довольно шустро. Вероника лишь подсказала, в каком ключе стоит подавать ее историю, а дальше их профессионализм сделал свое дело.

Вскоре в местной американской газете появилась статья с кричащим заголовком «Русские чиновники воруют детей». Фабула заметки была правдивой, ни слова вранья. Но статья – это же не анализ мочи, тут важны не факты, а интонация, ракурс подачи. Это и есть профессионализм. Поэтому журналисты получают неизмеримо больше тех, кто делает анализ мочи.

Итак, статья. В ней рассказывалась слезоточивая история из серии «нравы русских». Дело было так: жила-была бедная русская семья, крестьянка и муж-строитель, и было у них много детей. Государство им почти не помогало, потому что, качая нефть, власти думают только о своих доходах. И позарился на их дочь зарвавшийся русский чиновник. Хочу, говорит, себе такую дочь. Беспредел, конечно, но на то это и Россия. А девочка эта слаще морковки ничего в жизни не видела, вот и пошла к ним, нелюбимым, в полон. Первый раз авокадо в своей жизни попробовала. Ребенок, что с нее взять. Чиновник этот совсем плохой оказался. Там все плохие, но этот – особенно. Воровал-воровал, пока его не разоблачили. От горя он скончался. А девочка эта оказалась в ужасном положении. Вернуться в семью взяточника она не может, это претит ее гражданской позиции. Пользоваться деньгами взяточника не позволяет совесть. А в бедной деревенской семье ее забыли. То есть возвращаться ей некуда. И денег на обучение в американском университете у нее нет, ведь она в силу своей исключительной сознательности не может платить за обучение ворованными деньгами. Девушка вынуждена вернуться практически в никуда, хотя в Америке ей очень нравится, потому что тут нет казнокрадства, кражи детей и вообще все по закону. Ну и красивое фото: Вероника с грустной улыбкой, но полным надеждой взглядом всматривается в свое будущее. Как-то так.

Статья наделала много шума. Ее перепечатали в более солидной газете и даже сняли репортаж для телевидения. В университете начались волнения. Студенты требовали от администрации поддержать русскую студентку, попавшую в сложную жизненную ситуацию. Особенно импонировало то, что она могла бы втихушку оплатить свое образование ворованными деньгами, оставшимися после смерти беспринципного чиновника, но презрела эту возможность. Посчитала недопустимым осквернить университет грязными деньгами.

Вероника все рассчитала верно. Тема коррупции в России была в моде в нынешнем политическом сезоне. А тут не просто коррупция, а вседозволенность русских чиновников, отрывающих детей от груди матерей.

Через неделю университет предложил русской студентке финансовую помощь в размере, покрывающем расходы на обучение и проживание в кампусе. Вероника благосклонно приняла это предложение. Ректор облегченно вздохнул.

Илона оставалась в счастливом неведении. Дочь порадовала ее сообщением, что все проблемы разрешились и она остается в США. «Умница, вся в меня», – порадовалась Илона. И вспомнила, как давно, как будто в другой жизни, Родион говорил: «Как Вероника на тебя похожа!».

Прошло несколько лет. Оказавшись без мужа и без денег, Илона стремительно старела. Время забирало назад все подарки, сделанные ей природой.

Единственной радостью оставалась Вероника. После университета дочь нашла приличную работу, обзавелась молодым человеком, урожденным американцем, дело шло к свадьбе.

Илона каждый раз надеялась, что дочь пригласит ее к себе. И, не афишируя, изучала в Интернете, как обстоят дела с получением американской визы. Даже английский язык пыталась учить. Правда, память стала дырявой, и новые слова проваливались в нее, как мелкие камушки сквозь крупное сито.

Но Вероника не звала. «Ей не до меня, вот будет свадьба…» В этот момент мечты уносили Илону в далекую Калифорнию: яркое солнце освещает рослые пальмы, а под ними она, Илона, из последних сил держится на высоких каблуках и непременно в шляпке.

Илона подходила к шифоньеру, открывала его и перебирала дряблыми старческими руками милые сердцу наряды. Шляпки хранились на верхней полке и были прикрыты полиэтиленом от пыли. Иногда Илона доставал их, примеряла и удивлялась, что они стали как будто слегка велики. Волосы поредели, вот шляпки и полезли на глаза. «Надо купить новую», – не сдавалась возрасту Илона.

Она мечтала о новой шляпке и попивала кофе, когда раздался звонок. Это был тот редкий случай, когда звонила Вероника.

– Мам, у нас тут новость: мы с Майклом поженились! – Вероника, судя по голосу, была счастлива.

– Когда? – ахнула Илона.

– На прошлой неделе. Ну, мы скромно: его родители, наши общие друзья, пара его коллег….

– А я? – вырвалось у Илоны.

– Мам, ну зачем тебе мотаться? Это же очень далеко. Полная смена часовых поясов, что вообще-то вредно. И потом, ты себя неуютно чувствовала бы… – Вероника запнулась. – Тут все по-другому.

– По-другому – это как? – протолкнула комок в горле Илона.

– Ну… твой яркий маникюр, эти высокие каблуки, наряды, шляпки… Понимаешь, тут это все не носят. Ты бы в своей шляпе как пугало была. Не сердись, это же все мелочи. Главное, что я счастлива. Пока, бай-бай.

Короткие гудки рвали мир вокруг на мелкие кусочки. Они кружились вокруг Илоны как конфетти, беспорядочно облепляя ее со всех сторон. Вот мелькнула картинка, как Вероника, еще девочка, затаив дыхание, примеряет ее шляпу. Не успела рассмотреть, какую именно, но уже новая картина стоит перед глазами. Крупный горох на платье мамы Любы и такие же крупные красные пятна на ее лице, и горошины слез в глазах. А за спиной цветут георгины. Почему в деревнях так любят георгины? Но не успевает она подумать об этом, как память вынимает из архива давно забытую Зину, квартирную хозяйку, которая жалуется на Любиного петуха. Петух почему-то начинает кричать голосом Родиона Аркадьевича, что все коллеги сволочи продажные, что его подставили. Но петуха смывает река. По ней, как баржи, плывут пачки денег. Илоне очень любопытно, куда же впадает эта река. Она успевает только разглядеть оттопыренный карман следователя, но река пропадает. Новая картина теснит воображение. Вероничка, совсем юная, заливисто хохочет и подбрасывает в воздух нарядную шляпку Илоны и парусиновую панаму мамы Любы с отвисшими полями. Шляпы падают прямо на лицо Илоны, прижимаются к ней как ласковые чудовища, не дают дышать. Она пытается освободиться, судорожно сдирает их, но шляпы словно прилипли. Воздуха не хватает, совсем нет воздуха, очень страшно и очень больно.

* * *

Через несколько дней соседка Илоны забила тревогу, и сантехник из ЖЭКа, сделав три предупредительных звонка, грубыми зубилами раскурочил замок ее квартиры.

Илона сидела в своем любимом кресле, кофейная чашка валялась у ее ног. Кофе успел высохнуть, оставив траурный след на безупречном ковре. Перед бывшей красавицей был распахнут шифоньер. Наряды и шляпки молча прощались с хозяйкой.

На лице Илоны застыло недоумение, она как будто спрашивала: «Как же так?»

Никто не мог дать ей ответ. Наряды и шляпки – плохие собеседники для человека в его последние минуты.

Выцветшие вишенки

– Привет! Ну ты как?

Роман скривился. Звонила его жена.

Лена всегда начинала разговор с одной и той же фразы. Он знал наверняка, что она сидит, скособочившись и подобрав под себя ногу, как всегда, когда хочет кому-то позвонить. Можно биться об заклад, что на ней потертый домашний халатик с когда-то яркими вишенками. Ничего не меняется уже много лет. Все одно и то же. Кругом и везде. Всегда и постоянно.

Роман с грустью подумал, что его жизнь стала такой же тусклой, как выцветшие вишенки на халате жены.

– Нормально, – как всегда ответил он. – А ты?

– Слушай, – ее вечная манера игнорировать вопрос сначала бесила Романа, потом он привык, – тут соседка предлагает котенка. Может, возьмем?

– Зачем?

– Не знаю. А зачем вообще существуют домашние животные?

Роман вздохнул, но тихо. У него был новейший телефон с хорошим микрофоном, который хорошо улавливал любой звук. Вяло предложил:

– Можно его в деревню увезти. Там котом больше, котом меньше…

– Издеваешься?

Да, Роман издевался. Он знал, что никуда не поедет. Ему не до того. Роман готовился к прыжку. Не в высоту или в длину, а в новую жизнь.

Он, рядовой чиновник, заместитель вечного Родиона Аркадьевича, готовился к перевороту. Ему предстояло сделать нечто важное, что могло изменить его жизнь. Роман намеревался разбогатеть.

Роман не был жадным или злым человеком. Просто ему не нравилась его жизнь, как не нравится кому-то пальто или машина. Что делает в этом случае разумный человек? Правильно, покупает новую машину или, на худой конец, новое пальто. И Роман решил купить себе новую жизнь.

Но для этого нужны деньги. Новая жизнь стоит дороже пальто. Намного дороже.

Роман закрывал глаза и даже не мечтал, нет, осязал новую жизнь во всех подробностях. В ней он стоял посреди большой и обязательно светлой комнаты, где окна были от пола до потолка, а за ними не снег и грязь, а зелень и цветы, солнце и тепло. Вдали – синева моря с мелкими вкраплениями рыбачьих шхун. Окна распахнуты, и легкие белые шторы развеваются, как флаги, от морского бриза. Роман дышит морским воздухом, он молод и счастлив. А где-то на другом этаже дома-мечты его ждет женщина, у которой нет и никогда не было домашнего халатика с выцветшими вишенками.

Эта мечта теснила явь. Она была реальнее, чем его настоящая жизнь. Он часто откидывался на своем офисном кресле и уходил в мир с развевающимися белыми шторами. Иногда даже проводил по лицу рукой, – ему казалось, что шторы дотягиваются до него при сильных порывах ветра. Может, закрыть окна? От этой мысли он пробуждался и с ненавистью смотрел на рулонные шторы в своем рабочем кабинете. Такие не развеваются, они похожи на рулон обоев, которым можно убить, если стукнуть по голове.

«Твою ж мать!» – безадресно ругался Роман и возвращался к работе.

Работа была не противной, просто бессмысленной. Он был первым замом Родиона Аркадьевича и делал за него все, что тот мог спихнуть на него. Правил документы, организовывал встречи, разруливал потенциальные и реальные конфликты интересов. Разве что чай не подавал.

Кроме работы у Романа была жена Лена и, пожалуй, все. Детей он категорически не хотел. Ребенок мог бросить окончательный якорь в этой жизни. Той самой, которая ему не нравилась. А хотелось шторок, бриза, синевы моря и загадочной другой женщины на другом этаже другого дома в другой жизни.

Словом, если бы Романа ночью разбудили и спросили, чего он хочет, он бы честно ответил: «Новую жизнь».

Мечта проросла в душе, дала побеги. Роман все чаще стал ловить себя на соблазне сделать подсечку Родиону Аркадьевичу. Сначала это было просто игрой воображения, упражнением для ума. Через Романа проходили потоки документов, которые шли на подпись шефу. Роман замечал, что прежде недоверчивый и подозрительный начальник с годами привык доверять своему заместителю. Он настолько расслабился, взвалив все на Романа, что подписывает документы почти не глядя. Каждый раз, возвращаясь в свой кабинет, Роман задумчиво поднимал и опускал рулонные шторы, представляя себе, что было бы, припиши он в документе лишнюю фразу или цифру. Совсем пустяковую, например, нолик. Ну, чисто из интереса. И что потом? Дальше Роман погружался в логическую шараду, разыгрывал воображаемый шахматный этюд с участием министра, аудитора, прокурора и прочих фигур, которых он двигал по доске с азартом рвущегося к победе гроссмейстера.

Думать про это было приятнее, чем про то, что они с женой сегодня идут на день рождения к ее подруге. И Лена опять наденет свое черное платье, у которого застревает молния. И опять повернется к нему спиной, чтобы он застегнул. И он опять увидит перемычку черного бюстгальтера, который она купила на распродаже, той самой, где ему досталась пухлая, как пачка пельменей, связка носков.

И чем противнее становилось от этих мыслей, тем активнее работала фантазия. Из расплывчатой идеи, завязанной на слова «деньги» и «подстава», стали вырисовываться четкие контуры вполне рабочей схемы. Роман получал удовольствие от того, что шлифовал эту схему, продумывал мельчайшие детали, превращая ее в максимально убойную для Родиона Аркадьевича и выгодную для себя.

Но одно дело разыгрывать шахматные этюды, и совсем другое – решиться на реальный турнир с реальным соперником. Но зато и с реальным призовым фондом.

Возможно, он и не решился бы. Не хватило бы здоровой спортивной злости и обычной человеческой жадности. А может быть, жестокости. Ведь проигравший в шахматной игре рыдает в туалете, а повергнутому Родиону Аркадьевичу предстояло рыдать в кабинете следователя.

Роман содрогался от этой мысли и обрывал свои мечтания.

Но они возвращались.

Сначала эти мысли были похожи на трусливых собак, на которых достаточно топнуть, и они отбегают прочь. Но потом собаки привыкают, или наглеют, или становятся смелее, и вот уже отбегают недалеко и возвращаются все быстрее.

Иногда Роман плохо понимал, что он уже сделал, а что осталось пока плодом его воображения. Боялся, что случайно, непроизвольно, в минуты наваждения запустит механизм, который сам же и придумал. Вдруг он перепутает мечты с явью и нечаянно сделает то, к чему пока не готов. Роман судорожно перепроверял документы, не закралась ли в них та самая мелкая пакостная деталь, с которой начнет раскручиваться вся афера. Придуманная им финансовая схема в финале делала начальника простым коррупционером, заслуженно понесшим наказание, а Родиона довольно богатым человеком, который может позволить себе послать все к черту и рвануть навстречу развевающимся шторкам.

В глубине души он понимал, что смелости или подлости на такой шаг у него не хватит. Наверное, он был прав. Но так уж устроена жизнь, что если разжечь костерок, то дровишки всегда найдутся.

Неприметным хмурым утром он заскочил в кафе, чтобы разжиться кофе. Зачем? Он и сам не знал. В офисе, разумеется, имелась не самая плохая кофемашина. Но то ли захотелось другого антуража, то ли запах кофе был слишком дерзким и требовательным, но он зашел в это кафе. Внутри, как ни странно, запах кофе терялся, зато цепляла атмосфера – много подушек и мало народу. Роман пристроился в очередь из двух человек, нацеливаясь на укромный уголок около окна.

Парень в татуировках взял себе большой раф с кленовым сиропом и, повернувшись к женщине, что стояла следом за ним, как раз перед Романом, спросил:

– Вам какой?

– Капучино, маленький, без сахара, – ответила она.

– Ей капучино, – велел парень и опять повернулся к женщине: – Хорошего дня.

Роман не видел лица женщины, но то, что она не монтировалась с татуированным парнем, было очевидно. Странно, что он купил ей кофе, подумал Роман. Все в этой женщине говорило о вкусе и сдержанном изяществе. На ее спину хотелось повесить табличку «Руками не трогать». И не зря. Потому что спина провоцировала желание.

«Хоть бы страшной оказалась, – подумал Роман, усмехнувшись. – Мне еще работать».

Тут женщина повернулась к нему и с улыбкой спросила:

– Вы что предпочитаете?

Роман растерялся. Лицо оказалось лучше спины. На такие лица нужна табличка «Хватит смотреть!» И обязательно штраф за нарушение. Что-то неуловимо притягательное скрывалось за этой полуулыбкой, за мягким взглядом и слегка приподнятыми в вопросительном танце бровями.

Роман молчал. Он не понял, почему и о чем его спрашивают.

Женщина опять улыбнулась и повторила:

– Вы чай или кофе любите? Хотя, простите, такие, как вы, должны любить женщин. А кофе просто пить. Могу я вам выбрать на свой вкус?

Роман кивнул, по-прежнему ничего не понимая.

Женщина доброжелательно, но повелительно сказала бармену:

– Пожалуй, ему горячий шоколад, без сахара… – Она задумалась, как будто выбирала Роману галстук. – Хотя нет, лучше с сахаром.

И Роману:

– Хорошего дня.

Женщина забрала свой капучино и отошла к тому самому столику, который Роман мысленно забронировал для себя.

Бармен перехватил изумленный взгляд Романа и пояснил:

– Сегодня акция такая. Каждый гость может выбрать напиток для другого клиента. Как бы подарок такой. И обязательно сказать «хорошего дня».

– Зачем?

– Ну что-то типа цепочки добрых дел. Парень купил для дамы, а она для вас. Как бы запускается реакция хорошего настроения. У нас по средам акция такая проводится.

– Ясно, – буркнул Роман.

За ним никто не стоял. Значит, на нем цепочка добрых дел обрывается. И тогда он заказал еще один кофе для той женщины. Не просто заказал, а придумал: латте с манговым сиропом. Бармен удивился, но исполнил.

Роман подхватил свой горячий шоколад и фантазийный кофе и смело пошел к намеченному столику у окна.

– Хорошего дня, – обменялся он паролем и улыбнулся.

– Значит, решили сделать меня той самой, на которой заканчивается все хорошее?

Звучало двусмысленно и немного зловеще. Но Роман отмахнулся и небрежно парировал:

– Ну не все же вам, женщинам, делать мужчин крайними.

Она ответила благосклонным кивком, то ли приглашая, то ли позволяя присесть рядом. И они приступили к кофе.

Через десять минут он влюбился. Точнее, через десять минут он признался себе в этом. А когда это случилось на самом деле, кто его знает. Может быть, когда она попробовала латте с манговым сиропом и смешно скривилась? Или еще раньше, когда он увидел ее спину? Или когда подходил к кафе, не зная, что так сильно пахнет только кофе, смешанный с любовью?

А еще через несколько дней он понял, что ради Ольги, новой кофейной знакомой, готов осуществить ту хитрую схему, которая давно сидела в его голове. У него не было иных козырей, а выиграть ее любовь очень хотелось.

Что он может ей предложить? Чем завоевать ее сердце? У него есть подержанный «Мерседес» и перспектива после развода с Леной обзавестись однокомнатной квартирой на окраине Москвы. Ольга не монтировалась со станцией Бибирево или Кузьминки, ей больше шла Тверская или Охотный Ряд.

Ольга была разведенной женщиной. Бывший муж хорошо упаковал ее, отправив в одиночное плавание. Впрочем, язык не поворачивался назвать ее разведенкой. Скорее, самодостаточная, свободная от брака женщина. И если про кого-то сказали бы, что муж откупился, щедро заплатив за развод, то про Ольгу напрашивалась мысль, что муж отблагодарил ее за счастье быть какое-то время рядом.

У Романа Ольга ничего не просила, ни на что не намекала. Но с первых же дней их отношений он понял, что такое дорогая женщина. Рядом с ней мог быть только состоятельный мужчина. И Роман решил им стать.

Став богатым, он сможет предложить ей домик у моря и светлые шторы, ласкаемые бризом. Ольга органично сочеталась с его мечтой, придавала ей завершенный вид. Роман как наяву видел ее профиль на фоне синевы южного неба и рвался душой к этой картинке.

Выбор оказался простым: пожалеть Родиона Аркадьевича либо себя. А в этой ситуации любой выберет себя.

В глубине души Роман радовался, что мучивший его соблазн наконец-то разрешится поступком, о котором он думал последние годы. Он говорил себе, что делает это ради любви, ради Ольги. И строго запретил себе думать о том, что Ольга лишь повод совершить то, что хотелось ему самому.

Схема была настолько продуманной и обкатанной в голове Романа, что претворить ее в жизнь не составило труда. Заместитель давно собирал на шефа компромат, что было нетрудно, ведь Родион Аркадьевич, как и любой чиновник высокого уровня, жил не только на зарплату. Конечно, он брал взятки, получал откаты и, как все крупные чиновники, называл это благодарностью или платой за покровительство. Оставалось покруче замесить тесто из реальных фактов, чтобы запрятать в него несколько дополнительных эпизодов.

И в один прекрасный или злосчастный день, смотря с чьей колокольни на это посмотреть, поддельные документы легли на стол Родиона Аркадьевича. И тот, не ожидая подвоха, размашисто подписал их.

Потом, в кабинете следователя, он начнет внимательно вчитываться в каждую букву протокола, но будет поздно. Бдительность хороша вовремя, как ложка к обеду.

А пока ничего не подозревающий Родион Аркадьевич жил спокойно и весело. Хвастливо рассказывал коллегам о дочери, уехавшей в Калифорнию на учебу.

Роман удовлетворенно отмечал огоньки зависти в глазах коллег. Придет время, и Родион Аркадьевич спишет все на коллективную зависть и будет искать врага в каждом первом из бывших сослуживцев. Впрочем, какое дело Роману до того, на кого подумает опальный шеф? У Романа будут деньги, а значит, и Ольга, и дом на морском берегу, и легкие шторки. Деньги – это вообще лучший фундамент для любой мечты.

Конечно, было страшно. А вдруг следователь в мутном потоке казнокрадства поймает те поддельные документы, на которые возлагает надежды Роман? Хотя зачем следователю это нужно? У него, поди, план на поимку коррупционеров. Но вдруг? Роман стал плохо спать, от напряжения нервов иногда открывалась рвота. И все вокруг говорили: «Какая преданность! Кто бы мог подумать, что заместитель станет так переживать за шефа».

Успокоение пришло ранним утром, когда позвонила Илона:

– Ромочка… Родион Аркадьевич умер… помоги…

– Я все сделаю, не волнуйтесь, все организую. – Роман едва сдерживал ликование. – Примите соболезнования.

Все сложилось удачно: Родион Аркадьевич избежал тюрьмы, спрятавшись от следователя на небесах. Пухлое дело ушло в архив, и в его толще затерялись бумажки, проливающие свет на то, почему у Романа появились деньги.

Оставалось расстаться с Леной и налегке рвануть в новую жизнь.

Но сказать в лицо женщине, с которой прожил несколько лет, что она ему больше не нужна, оказалось непросто. Хорошо бы поскандалить, нарваться на оскорбления и уйти с гордым видом в никуда. Но Лена была вялой на скандалы.

Вечерами она сидела в кресле, поджав ноги, и читала книжку. Или болтала по телефону. Мир не смущал ее своим несовершенством. Ее равнодушие распространялось на все вокруг, включая саму себя. Домашний халатик с выцветшими вишенками полностью ее устраивал. На выход у нее имелось платье с заедавшей молнией. На работу она ходила обычно в джинсах, потому что работала в библиотеке и большую часть времени сидела там, поджав ногу, в полном одиночестве и читала, читала.

Роман струсил. Он не смог сказать о своем уходе. Решил написать. Раз она так любит читать, то пусть узнает обо всем из записки. Впрочем, он не умел писать красиво, так, чтобы она поняла и простила. Перепробовав разные фразы, Роман остановился на максимально информативном варианте: «Лена, прости, но жить с тобой больше не хочу. Я не вернусь, не ищи меня. Квартиру оставь себе».

Он долго думал, стоит ли приписать: «Я полюбил другую женщину». Так выглядело бы более убедительно. Но решил, что не стоит. И не потому, что пожалел Лену. Просто боялся сглазить свои отношения с Ольгой. До сих пор он не мог привыкнуть к тому, что такая роскошная женщина допустила его до себя.

Мосты были сожжены, и Роман оказался свободным мужчиной. Причем свободным и богатым.

Он купил кольцо с увесистым бриллиантом и на следующий же день сделал Ольге предложение. И пока ее изумительные бровки ползли вверх от удивления, он успел пообещать ей и море, и большой дом, и развевающиеся шторы. Она благосклонно кивнула в знак согласия. Так и осталось загадкой, что ее подкупило – бриллиант, море или шторки.

Роман купил дом в Черногории. Относительно скромный вариант. Конечно, хотелось бы перебраться в Ниццу или на Лазурный берег, но для этого надо было кинуть самого Чубайса, а не какого-то Родиона Аркадьевича. Словом, хватило только на Черногорию, зато в хорошем месте и с полным совпадением с мечтой – дом на горе, вид на море, рыбацкие шхуны и обещанный простор, свет и тепло. И женщина-мечта как вишенка на этом торте.

Иногда в голову лезли мысли, что вся его жизнь крутится вокруг вишенок. Раньше они украшали выцветший домашний халатик Лены, теперь Ольга стала символической вишенкой, доказательством жизненного успеха. Одна и та же ягода, а какая разница!

Поначалу переезд в Черногорию приносил только радость. Вокруг красота, тишина и покой. И безмерное счастье от обладания Ольгой. Впервые он зажил той жизнью, которая ему снилась. Просыпаясь ночью, он захлебывался счастьем.

Почти все деньги ушли на обзаведение всем необходимым. Все-таки наладить быт с нуля в еврозоне – это не так просто, как кажется. Но Роман не унывал: он научился зарабатывать и тут. Оказывал посреднические услуги черногорским и российским фирмам: находил им потенциальных партнеров, выправлял документы, брался за кое-какие формальные согласования. Его деятельность держалась на сохранившихся связях в чиновничьем мире.

Но связи со временем ветшали. На должности назначались новые люди, не знакомые Роману. А без связей его голова ценилась со значительной скидкой. Время работало против него. Услуги Романа становились все менее востребованными и, стало быть, теряли в цене.

Через полгода Роман попросил Ольгу тратить меньше. Ее бровь выгнулась в изумлении. Прежде этот танец бровей умилял Романа, но не на этот раз.

– Это временная, я подчеркиваю, временная мера, – кратко пояснил он.

– От чего ты предлагаешь отказаться? Мы и так живем без излишеств. – Ольге явно не понравилась идея с экономией.

– Может быть, стоит чаще готовить ужин и реже ходить в рестораны? – Роман почувствовал раздражение.

– Ты хочешь, чтобы дом пропах кухней? Жареной рыбой?

– Не обязательно рыбой. Я всего лишь хочу, чтобы в доме пахло едой. Любой. Какое-то время на рестораны накладывается мораторий. Но я обещаю, что это временно, – примирительно сказал Роман.

Но Ольга не думала так просто сдаваться. Последнее слово должно было остаться за ней.

На следующий день их дом буквально атаковала армия курьеров. Они приносили коробки, из которых Ольга с победным и мстительным видом извлекала мясорубку, электрогриль, миксер, хлебопечку, а еще йогуртницу, блендер, мультиварку, соковыжималку. И, конечно, новую, каких-то промышленных размеров вытяжку. По дому ровным слоем были разнесены новые кастрюли и сковородки. Даже двоечник мог сообразить, что на эти деньги можно долго ходить по ресторанам. Что и требовалось доказать.

Роман двоечником никогда не был. Он быстро усвоил урок: без денег их союз долго не продержится. Нужно срочно находить новые возможности заработка.

Где? Конечно, в России. Россия – это такая странная страна, которую все эмигранты хают, но зарабатывать почему-то у них получается именно там. На новой родине они обычно живут на пособия.

Роман решил вернуться в Россию. Не совсем, конечно. Точнее, не в полном составе. Ольга останется возле шторок. Будет дышать морским воздухом и, как Пенелопа, ждать своего Одиссея, уплывшего за деньгами.

Таков был план. И нельзя сказать, что он провалился. По крайней мере, часть его осуществилась без особых корректировок: Роман уехал, а Ольга осталась, как и было задумано. Но вот дальше пошли накладки.

Из Романа получился плохой Одиссей. Тому везло и его любили олимпийские боги. А Роману никто не помогал – ни боги, ни люди. Все-таки расклад был не в его пользу: жил-был чиновник Родион Аркадьевич, потом его чуть не посадили, но он заблаговременно умер, а его заместитель удачно переехал в Черногорию. Нет, конечно, никто свечку не держал и потому никаких выводов не делал. Но, как говорится, осадочек остался. Брать Романа в заместители, в помощники или в партнеры никто не хотел из суеверия. Считали плохой приметой. Где деньги, там и особая чувствительность к тонким материям.

У Ольги тоже не вышло с ролью Пенелопы. Та вздыхала, глядя в даль, и отбивалась от атак местных ухажеров. Ольга вздыхала, заглядывая в кошелек, а ухажеров удерживала на расстоянии одним изгибом бровей. Местные мужчины понимали, что не потянут такую женщину, и сдерживали свои душевные порывы.

К тому же Пенелопа сидела безвылазно дома, а Ольга от скуки все чаще ездила в Тиват, где швартовались большие и очень большие яхты. Тиват – дорогой город, жемчужина Черногории. Вечером береговая линия играла огнями, как будто ее украсили новогодними гирляндами. Даже портовый кран был стилизован под Эйфелеву башню и светился в ночи. Публика снисходительно улыбалась и находила это оригинальным. Под плеск волн, на которых покачивались яхты, верилось во все хорошее. Атмосфера праздника нашептывала нескромные желания.

Ольга впитывала в себя эту атмосферу, а потом возвращалась в свой мир и рыдала от контраста яхт и дома на горе с видом на рыбацкие шхуны. Дом был милым, и где-нибудь в промозглой Москве именно о таком мечталось, но после набитого яхтами Тивата он казался слишком скромным.

Телефонная связь с Романом стала напоминать сердечную аритмию. Они не совпадали.

– Привет, ты как, дорогая? – Ровный голос из мира, где нет яхт.

– Плохо. Мне все надоело.

– Ну потерпи, я тут кручусь, что-нибудь обязательно нарисуется.

– Что нарисуется? Дырка от бублика?

– Ты в плохом настроении? Я перезвоню, когда тебя отпустит.

И гудки.

Роман смутно догадывался, что Ольгу «не отпустит», но упорно отгонял от себя эту мысль. Нужно было срочно разжиться деньгами, чтобы вернуть возможность безбедно жить в доме с легкими шторками, ужинать в ресторане. Из бытовой кухонной техники они оставят себе только тостер и кофемашину, а остальное сдадут в утиль.

Он еще не знал, что у Ольги перед глазами плывут яхты. Ее, как мотылька на огонь, тянуло в Тиват, на вечернюю набережную, в толпу богатых мужчин и праздничных женщин. Она ездила туда, как на работу.

Красивая женщина с затуманенным мечтательным взором не может вечно гулять в одиночестве. Рано или поздно кто-то предложит ей прокатиться на яхте. Таков закон если не природы, то курортных городов.

Так и случилось. Загорелый и подтянутый мужчина, словно сошедший со страниц глянцевого журнала, на ломаном английском поинтересовался у Ольги планами на вечер. Планами на ночь он уже не интересовался, потому что они были слишком очевидными. К утру он предложил ей неплохое содержание без перспектив женитьбы. Деловой подход не обидел Ольгу, а внушил уважение. Со своей стороны она внесла несколько поправок в условия их договора. Например, попросила перечислять ей деньги на счет не в евро, а в долларах. Яхтсмен счел это разумным. Предложение было принято, и договор вступил в силу. Отныне Ольга кушала в ресторанах и каталась на яхте, что хорошо отразилось на ее самочувствии.

Теперь телефонные переговоры с мужем проходили легче и позитивнее.

– Привет! Как ты там, дорогая? Держишься?

– Все хорошо, не переживай. Я приспособилась, все более-менее сносно.

– Молодец! А у меня тут засада. Придется еще посидеть в Москве. Вроде наклевывается что-то, но пока не буду говорить, чтобы не сглазить.

– Ну тогда и не говори. Лишь бы все получилось. Все? Пока?

– Подожди. Хочется все бросить, и к тебе… Ты скучаешь?

– Конечно, скучаю. Но я же все понимаю.

– Умница моя! Расскажи еще что-нибудь. Чем занимаешься? Мультиварку освоила?

– Я же говорю, что приспособилась к новой жизни. Делай свои дела и не переживай за меня.

Но Роман переживал. После телефонных разговоров с женой он находился в странном чувстве раздрая. С одной стороны, все хорошо, Ольга больше не ноет, претензий ему не вчиняет. Но, с другой стороны, все слишком хорошо. Как-то тревожно хорошо.

Роман знал, что прогнать тревогу могут только деньги. Если их будет много, то он перевезет Ольгу на Лазурный берег, и им снова будет хорошо вместе. Просто Черногория исчерпала себя, в ней кончилась батарейка счастья. А на новую батарейку надо заработать.

И Роман готовился сорвать новый куш. Он, как опытный паук, плел схему с участием черногорских партнеров, доблестной российской таможни, «прокладочных» фирм и запутанных договорных отношений.

Но тревога подгоняла его. «Нельзя торопиться!» – предостерегал он себя при свете дня. «Срочно! Скорее!» – паниковал он ночью.

Нервы сдавали, и Роман начал звонить жене по ночам. Но успокоения это не принесло. Ольга не брала трубку. «Спит», – успокаивал себя Роман. «Спит?» – сомневалось что-то темное внутри его. «Просто звук на ночь отключает», – объяснял он себе. «Зачем?» – шевелилось раздражение.

Утром Ольга перезванивала. Она была весела и доброжелательна. Но чем больше Ольга уверяла его, что у нее все хорошо и торопиться нет нужды, что она потерпит и в целом приспособилась к ситуации, тем громче в душе Романа звучал набат тревоги. Лучше бы она язвила и обвиняла его.

Роман начал торопить события. Ему срочно нужно вернуться в Черногорию на белом коне. То есть с деньгами, достаточными для нового витка счастья.

И он рискнул. Схема закрутилась на плохо отлаженных шарнирах.

Шарниры скрипели, и этот звук услышали в компетентных органах, где судорожно искали резервы для выполнения плана по пресечению экономической преступности. Конечно, там прекрасно знали, где эта самая преступность залегает, но имели четкие понятия, кого можно хватать, а кого нет. Преступность не там, где воруют, а там, где с ней позволено бороться.

Роман не относился к числу тех, кого нельзя арестовывать. От провала Романа могли спасти связи или виртуозность схемы. Связей не было, а на отлаживание схемы не хватило времени.

Результат оказался плачевным. Наручники защелкнулись как раз в тот момент, когда деньги были так близко. Достаточно было протянуть к ним руки и вновь вытянуть счастливый билет. Но увы, на этот раз фортуна играла за другую команду.

Дальнейшее было неправдоподобно по своей мерзости и скорости. В один момент от прежней жизни ничего не осталось, она оказалась скомканной, как использованная салфетка. Всего несколько дней в камере – и уже трудно поверить, что на свете есть море. Решетки на окнах моментально вытеснили из памяти легкие шторки. И были ли они?

Роман смотрел в одну точку на стене и заставлял себя думать о линии защиты. Но апатия брала верх. Ничего не хотелось. Ни защищаться, ни нападать, ни думать, ни вспоминать.

Безразличие поглотило его. Он плыл в пустоте, а где-то сбоку звучали голоса следователя, адвоката, прокурора. Со стороны Роман стал похож на замерзшую лягушку, вроде живой, но не вполне. Как будто притворяется мертвым.

В курилке адвокат советовался с прокурором, не стоит ли показать подзащитного психиатру. Все-таки странно ведет себя человек – ни слез, ни просьб, ни проклятий. Но решили не заморачиваться.

Приговор суда Роман выслушал спокойно не в силу мужества, а по причине безразличия ко всему, что напоминало о реальности. Он не хотел ни снисхождения, ни справедливости. Хотелось лишь, чтобы все поскорее закончилось и наступила тишина. Роман мечтал, чтобы все эти люди отстали от него, оставили его в покое. Впрочем, вряд ли замерзшая лягушка способна мечтать.

Только один раз забилось сердце, напомнило о себе тяжелыми ударами в грудину. Ольга подала на развод и на раздел имущества. Роман подписал все бумаги без единого комментария, а потом в тишине камеры пробовал себе представить, как можно поделить море, горы, рыбацкие шхуны. И вообще, как можно разделить на две части дом, который не просто набор кирпичей, а воплощение его мечты?

Перед отправкой на зону ему передали посылку.

Роман очень удивился. Родственников у него почти не осталось, да и те, что были, раскиданы по стране, не собрать. Друзья? Нет у него таких друзей, которых не испугала бы статья приговора. Коллеги? Это даже смешно. Роман усмехнулся. Все-таки «…в особо крупных размерах» звучит солидно и прочно очерчивает вокруг него круг одиночества. Даже для телевидения сюжет про него сняли. Он сам не видел, но адвокат рассказывал.

Кто ж тогда? Он открыл посылку. По очереди извлек теплые носки, сигареты, три плитки шоколада. Записки не было. Роман усмехнулся: видно, анонимный отправитель собирал посылку по совету из «Яндекса» или начитался Солженицына. Только куска сала не хватает для полного набора.

Впрочем, вот и оно. Шмат сала приятной тяжестью лег на ладонь. Роман даже развеселился от такой предсказуемости. Не удержался и понюхал: тонкий запах сала смешивался с добротной чесночной ноткой. Непроизвольно набежала слюна и захотелось попробовать этот подарок, непонятно от кого и зачем переданный.

Роман начал разворачивать шмат сала. Слава богу, у неведомого добродетеля хватило ума не заворачивать сало в полиэтилен. Пергамент куда правильнее, а под ним еще и тряпочка.

Роман непроизвольно улыбнулся. Было в этом что-то милое, домашнее, рачительное. В тряпки сало заворачивают только женщины.

Он откинул тряпочку и впился зубами в податливую мякоть сала. Вырвал кусок и начал жевать. Вмиг осоловел, сказалось напряжение дней, заполненных пустотой. Роман жевал и блуждал взглядом, ведь надо же куда-то смотреть. Вот окно, на нем решетка. Вот стена, на ней дрянная тоскливая краска. Вот кружка, на ней отколота эмаль. Вот тряпочка от сала. На ней…

* * *

Охранник услышал, как из камеры, где сидит странный арестант, напрочь лишенный эмоций, донесся вой. Охранник чертыхнулся и побежал проверить, может, случилось чего. И точно, кажется, мужик сошел с ума.

Роман сидел на полу и выл, уткнувшись в тряпку. Периодически он отнимал ее от лица, разглаживал у себя на коленях, а потом снова подносил к лицу и то ли целовал эту тряпку, то ли разговаривал с ней.

Пришлось бежать за врачом. Возня, кутерьма, применение силы…

Когда арестант, сваленный успокоительным уколом, уснул, охранник не удержался и полюбопытствовал, что за тряпка такая. Обычная, в жирных пятнах, пропахшая салом. А на самой тряпке, словно извиняясь за свою неуместность, блекло улыбаются вишенки. Совсем выцветшие. Оно и понятно, кто ж новую тряпку на такое дело пустит.

О пользе ночного жора

Еще в школьные годы Лена пристрастилась к чтению. То, что принято называть реальностью, было предсказуемо и скучно. Обычная жизнь, обремененная ритуальными действиями в виде уборки и уроков, проигрывала книжному миру, в котором были отвага, благородство, интриги и, конечно же, обалденная любовь. Любовь, похожая на океан без берегов. В такой любви тонула не только героиня очередного романа, но и Лена.

Но годы шли, а ничего глубже ручейка чувств Лене не встречалось. Легкая симпатия на первом курсе, небольшое сердцебиение на втором, ну и пара засосов на шее на третьем. Личный опыт даже близко не походил на то, о чем рассказывали книги. И тогда она решила не искать принца в мирской суете. Пусть принцы, достойные восхищения, останутся там, в книгах. В обычной жизни их нет, да и не надо.

С таким настроением она встретила на своем пути Романа. На принца он не тянул, но в московской прописке нуждался. Тут-то все и сошлось. Квартира у Лены была, а вот запросов на принцев не было. Закономерным результатом такого совпадения стала свадьба.

Дальше жизнь покатила по понятным рельсам, за окном мелькали лишь названия станций: ситцевая свадьба, бумажная, кожаная, льняная, деревянная и даже чугунная. Роман занимался карьерой, Лена тихо жила рядом с ним. Казалось, что так будет всегда.

Но Роман ушел. Бросил ее.

Лена трижды перечитала оставленную им записку и от неожиданности присвистнула. Но тут же мысленно надавала себе по губам: все-таки свистеть по такому поводу довольно странно. Однако, как она ни прислушивалась к своему богатому внутреннему миру, ничего похожего на вселенскую печаль не ощущала. Скорее, квелые страдания. Вроде как приноровилась жить с Романом, а теперь его нет, придется заново отстраивать жизнь. А на это ни сил, ни желания нет. Словом, своим уходом он создал ей неудобство, не более того.

Лена всегда было немного вялой. Так повелось с детства. Книжные страницы, как промокашки, впитывали в себя ее энергию. С годами жизнь приобрела разумные и удобные контуры: Лена работала в библиотеке и знала, что под одной крышей с ней живет муж Рома, который зациклен на карьере и особо ее не замечает. Ее это не обижало. Она ныряла в книги и там получала все, что ей недодала жизнь. Словом, семейных ссор не возникало, супругов все устраивало.

И вдруг эта конструкция рухнула, оставив после себя горькое недоумение. И как теперь? Куда девать Ромину зубную щетку? А кружку с его знаком зодиака? Прислушиваясь к себе, Лена честно призналась, что более всего ее расстраивает канитель с разводом и связанными с ним бытовыми хлопотами. Сам же Рома ей не особо нужен, как и она ему. Так что все честно, обижаться грех.

Однако спать в пустой квартире с непривычки оказалось не то чтобы страшно, но как-то неуютно. За те годы, что они с Ромой жили вместе, он стал непременным атрибутом ее ночей. С его уходом в программе сна наступил сбой. Проще говоря, началась бессонница.

Лена ворочалась, считала до ста, потом вставала и, проклиная себя, шла на кухню. Там она делала себе могучий бутерброд, запивала сладким чаем и только после этого засыпала. Организм быстренько смекнул, что у него началась веселая жизнь. И пока Лена проветривала комнату, следуя рекомендациям врачей, подлый организм предвкушал заветный бутерброд в три часа ночи. Лена каждый раз в ультимативной форме предупреждала свой организм, что она прекратит это безобразие, что хватит жрать по ночам, но на всякий случай перед сном проверяла, есть ли в холодильнике колбаска или сыр.

В этом году лето совсем распоясалось, изнуряя горожан духотой с легкой ароматической ноткой расплавленного асфальта. Лена не закрывала окна ни днем, ни ночью, но особого облегчения это не приносило. Засыпать в липкой духоте стало трудно до невозможности. Бессонница приобрела угрожающие размеры. Намучившись, Лена соблазнилась рекламой каких-то странных звуковых треков, в которые якобы зашиты «умные импульсы, навевающие сон». Надеваешь наушники и засыпаешь под аккомпанемент «утешительных звуковых вибраций, уносящих в царство Морфея».

Лена поверила рекламе и купила эти самые вибрации. Они звучали как презрение к законам гармонии, сплошная какофония. Заснуть под такое можно только спьяну. Пьяной Лена не была и заснуть ей не удалось. Два часа она честно впитывала «утешительные звуковые вибрации», потом плюнула и решила действовать проверенным способом – усыпить себя с помощью бутерброда.

Накинув халатик с выцветшими вишенками, Лена выдвинулась на кухню.

Путь ей предстоял недолгий. Мимо вешалки в коридоре, мимо двери в туалет, мимо кладовки… Словом, обычная дорога миллионов россиян. Вдруг Лене показалось, что из кухни доносятся едва различимые звуки, как будто вкрадчивый шорох. Тараканы так топать не могут. «Опаньки, вот тебе и последствия «умных импульсов», этого еще не хватало. Ничего себе глюки!» – подумала Лена. Причем глюки были не только звуковые, но и визуальные. Казалось, что кухня слегка подсвечивается. То есть свет не горит, но полной темноты нет. Вот вам и «утешительные звуковые вибрации»!

Утомленная бессонницей, плохо соображая, Лена зашла на кухню. На секунду она зависла. Мозг отказывался принимать сигнал, который шел от глаз. Свет исходил от распахнутого холодильника. Спиной к ней стоял мужчина и деловито разглядывал содержимое полок. Потом он взял колбасу и засунул ее в карман куртки.

Лена сначала ощутила полную беспомощность мозга хоть как-то это объяснить, а потом в сознании зажглись лампочки: «Грабитель!», «Колбаса!». Что-то еще копошилось на обочине разума, но главное Лена поняла: ее грабят. Подло уносят колбасу, без которой, да еще на фоне нервного потрясения, ей не уснуть.

От возмущения она стала смелой и щелкнула выключателем.

Мужчина, ослепленный ярким светом, нелепо моргал. Его лицо выражало крайнюю степень удивления.

– Вы откуда взялись? – спросил он.

– Откуда надо, оттуда и взялась. – От волнения Лена не могла выражаться изящно.

В долю секунды она вспомнила о ножах, которые лежали в выдвижном ящике, как раз рядом с грабителем. Нужно было во что бы то ни стало отрезать путь к холодному оружию. Лена сделала смелый шаг вперед, вклиниваясь между грабителем и ножами. Халатик распахнулся. Мужчина как-то странно заулыбался.

– Женщина, если я вас граблю, это еще не повод думать, что я готов вас изнасиловать.

Лена непроизвольно улыбнулась. Все-таки в чувстве юмора грабителю не откажешь. И выглядел он неагрессивно.

– Вы кто? – спросила она.

– Похититель колбасы. А вы?

– А я хозяйка этой самой колбасы.

– Вот тут вы привираете. Прежде чем сюда залезть, я проорал под окнами весь репертуар «Би-2». И все – заметьте, все! – законные владельцы колбасы выглянули в окна и пожелали мне мучительной смерти. И только ваши окна были темными и молчаливыми. Значит, что?

Лена ошарашенно молчала.

– Значит, вас тут не было.

– Я спала, – сказала Лена.

– И опять вранье. Я орал вполне конкретно. Слон бы проснулся.

– Я не слон, – начала оправдываться Лена. – Просто я в наушниках была.

– Ага! Что мы имеем? Вы создали внештатную ситуацию: дали мне повод надеяться, что квартира пуста. Девушка, да вы подло обманули меня!

– Никого я не обманывала, – начала защищаться Лена.

– Обманули, это даже не обсуждается. Заманили, можно сказать, в капкан. Нехорошо это, непорядочно. – В его глазах отчетливо плясали искорки смеха.

Лена заметила, что прежде он обращался к ней «женщина», а теперь «девушка». Ей это понравилось, да и сам грабитель был какой-то симпатичный. Но колбаса по-прежнему торчала из кармана его куртки и взывала к отмщению.

– Колбасу верните! А потом и будете говорить о порядочности! Кстати, как вы сюда попали?

– Хотелось бы сказать, что через дымоход, но увы, банально через окно. Вообще-то, девушка, живя на первом этаже, окна лучше на ночь закрывать.

– Я зимой закрываю.

– Ага, значит, до зимы я могу к вам приходить через окно хоть каждую ночь? Девушка, нельзя так откровенно намекать. Даже, я бы сказал, зазывать.

– Ничего я не намекаю! И не зазываю! – Лена почувствовала, что в их пикировках она явно проигрывает. – И вообще, для грабителя вы чересчур разговорчивый. Не находите? А если я полицию вызову?

– Вот это уже будет свинство с вашей стороны. Неужели ради какой-то колбасы вы готовы отдать город на разграбление бандитам и насильникам? Полиция идет по следу преступника, вот-вот схватит его, и вдруг срочный вызов: «Колбасу украли!». И все! Все силы полиции перебросят на поиск вашей колбасы. Зато бандиты поставят памятник.

– Кому?

– Вам и вашей колбасе.

Лена заулыбалась. Мужчина облегченно вздохнул:

– Фу! Слава богу, вы в порядке. А то я прямо испугался за вас. Представляю, каково это: ночь, мужик, ворующий колбасу… Кстати, вкусную хоть?

– Вполне. Сыровяленая. Я как раз шла за бутербродом.

– А чего ночью-то?

– Не спалось.

– Понимаю. Вот и мне, дураку, не спалось. Вообще-то по ночам я обычно сплю, но сегодня не задалось как-то… Решил, что мне нужна помощь холодильника. Так я попал в ваш капкан. – И он дурашливо склонил перед ней голову.

Лена заметила маленькую проплешину, но почему-то мелькнула мысль, что она его не портит.

А наглый вор уже садился к столу, вынимая из кармана колбасу. Он вел себя так, как будто пришел к Лене в гости и принес колбасу в подарок.

– Ну что? По бутерброду? За знакомство!

Лена округлила глаза, давая понять, что совместная трапеза не входит в ее планы.

– Понял! Какой же я болван! Как я мог забыть помыть руки! У вас ванная где?

И пока Лена, оторопев от такой наглости, придумывала достойную отповедь, он уже спрашивал:

– Какое полотенце можно взять?

– Любое. – Лена махнула рукой на эту несуразную ночь.

И начала резать колбасу.

В этот момент за окном запела ранняя птица. Картинка складывалась, как в сентиментальном романе: женщина накрывает на стол под пение птиц, а в ванной плещется мужчина с маленькой проплешиной и прекрасным чувством юмора. Лена невольно улыбнулась.

– Кстати, я Сергей. – Он появился на пороге кухни. – Теперь у меня не только чистая совесть, но и чистые руки. А вас как зовут?

– Какая разница. Пейте чай и уходите.

– Ну тогда я буду называть вас «Хозяйка колбасы». Почти как Хозяйка медной горы, только значительно хуже. Вообще Хозяйка колбасы, согласитесь, звучит так себе.

Лена согласилась и сказала:

– Уж лучше зовите Леной. А вы всегда такой наглый?

– Нет, только по вдохновению. И когда за это обещают покормить. А так я скучный, серый и занудный. – И он улыбнулся так, что у Лены в груди замерло сердце.

Бутерброды летели, как птицы. К колбасе присоединились сыр и яичница. Чайник закипал третий раз подряд, свистя бодро и весело. Сергей шутил, Лена смеялась, бутерброды таяли. Словом, ночь удалась.

Впрочем, от ночи почти ничего не осталось. С каждой минутой набирало силу марево восходящего дня. Открытое окно перестало дарить прохладу, постепенно переходя в режим духовки, обещая несносный жаркий день. Птицы смолкли, заблаговременно прячась в тень. Вместо них требовательно заверещал будильник.

Никогда еще сигнал будильника не вызывал у Лены такого раздражения. Хотелось накрыть его подушкой и нарезать новых бутербродов. Но увы, Сергей услышал призывный звук нового дня. Он встал из-за стола, дурашливо раскланялся и попросил:

– Позвольте мне уйти через дверь. Иначе что?

– Что?

– Иначе у меня сформируется вредная привычка пользоваться оконными проемами. А от вредных привычек очень трудно избавиться.

И он ушел.

А Лена осталась.

Все вернулось на круги своя, как будто ничего и не было: пустая квартира, бессонница и спасительная колбаса в холодильнике. Впрочем, кое-что изменилось. Теперь Лена не закрывала окно на кухне ни при каких условиях. Ни днем, ни ночью. Ни в дождь, ни в ураганный ветер. Она убрала с подоконника все, что мешало широко распахнуть окно. Зачем-то выстирала шторы, а потом и вовсе поменяла их на новые. И даже когда в открытое окно стали влетать пожелтевшие осенние листья, Лена продолжала чего-то ждать. Точнее, кого-то. Она мерзла, куталась в теплый платок, купила электрический обогреватель, но упрямо держалась за свою надежду. И только когда утром намело небольшой холмик снега, Лена закрыла окно и поставила на подоконник тяжелый цветочный горшок. Как камень на могилу своих надежд.

«Странное дело, – размышляла Лена, – с Романом я прожила несколько лет, а его уход почти не заметила. И вдруг в окно залетел Карлсон, потом улетел, а я, как Малыш, жду чего-то, мечтаю, страдаю. Это же ненормально, даже рассказать кому стыдно».

Непонятно, как долго длилось бы самобичевание со слабым привкусом недобитой надежды, если бы не случай. В тоскливый вечер Лена от нечего делать включила телевизор и начала перебирать каналы. Везде стреляли и орали, загорали на яхтах и играли в казино. Казалось, что население России состоит из ментов и бандитов, красавиц и миллионеров. Пульт щелкал, карусель каналов набирала скорость.

На очередном канале появился полицейский, рапортующий о победах в борьбе с преступностью. Нельзя сказать, что эта тема сильно интересовала Лену. Она хотела переключить канал, но тут провидение подсуетилось, и в пульте сели батарейки. Лена нажимала на кнопки, но не могла избавиться от скучного полицейского. И тогда он, пользуясь служебным положением, нанес ей сокрушительный душевный удар.

На экране появилась фотография ее Карлсона, и полицейский радостно сообщил о задержании необычного преступника, который проникал в пустые квартиры через окно и выносил, как было сказано в репортаже, «продовольственные наборы, преимущественно в ненарушенной заводской упаковке». Преступник был взят с поличным в виде головки адыгейского сыра. Всех граждан, пострадавших от злоумышленника, просят обратиться в отделение полиции по телефону…

Лена, плохо соображая, записала телефон. Информация тяжело пробивалась в ее сознание. Потом она села и попыталась разложить все по полочкам. Итак, что она имеет? Карлсон залетал не только в ее окно. Можно сказать, он проделывал это регулярно. Это минус. Минус Сергею. Такое легкомысленное непостоянство его не красит. Что еще? Он попадал в пустые квартиры и мог вынести все подчистую. Вместо этого он забирал продукты – как там? – в ненарушенной заводской упаковке. Скажем, колбасу или банку шпрот. Кстати, а консервы хранят в холодильнике? Ладно, допустим, хранят. Брал консервы и улетал. Грабил скромно, по минимуму. Это плюс.

Как учит математика, плюс на минус дает минус. Но жизнь презирает математику: одного плюса порой достаточно, чтобы перечеркнуть кучу минусов. Лена решила, что Сергей поступал нехорошо, но отчасти благородно. В душе неубиваемым огнем горела надежда, что та ночь не была рядовой в его криминальной истории. С ней он пил чай с бутербродами, болтал, шутил, а остальных просто обносил, игнорируя личный контакт. Лена, как и любая женщина, простила все и сразу, как только увидела с его стороны намек на собственную исключительность.

Ранним утром в отделении полиции раздался звонок.

– Здравствуйте, простите за беспокойство, но я по поводу мужчины.

– Приятно слышать. – Майор, взявший трубку, был в хорошем настроении. – Какой мужчина вас беспокоит?

– С чего вы взяли, что он меня беспокоит? Вот еще! Жила без него прекрасно и дальше проживу. Просто если нужны свидетельские показания, то я готова их дать.

– Прекрасная мысль! У нас три нераскрытых убийства и два вооруженных ограбления. Вы бы не могли сразу по всем делам дать свидетельские показания?

– Очень смешно, – укоризненно сказала Лена. – Я по поводу кражи из открытых окон. То есть, простите, из холодильников.

– Ах, это, – разочарованно протянул майор. – Там уже достаточно показаний. Куча баб, простите, женщин заявила о пропаже продуктов. Правда, в большинстве случаев в ходе оперативной проверки удалось установить, что продукты пропали в желудке мужей. Так вы уверены, что вас ограбили? Не муж съел?

– У меня нет мужа.

– Сочувствую, но ничем помочь не могу, женат. Так значит, вас ограбили посредством проникновения в окно?

– Вы не поняли! Я как раз и позвонила, чтобы сказать, что меня не грабили.

– Повторите, что-то я не догоняю извилистый ход ваших мыслей.

– Я хочу сделать заявление, что меня никто не грабил.

– И опять я не понял. Вы говорили о свидетельских показаниях…

Лена сосредоточилась и сказала, пытаясь быть максимально точной:

– Да, я свидетель по делу об оконных кражах с участием продуктов. И прошу, чтобы вы составили протокол, что меня никто не грабил. Я совершенно не пострадала, даже наоборот.

– А наоборот это как?

– Это вас не касается, это личное. Одним словом, я не пострадала от действий подозреваемого. А колбасу я преимущественно сама съела.

– Поздравляю! Редкий случай. Рад за вас. – Майор без стеснения присвистнул и положил трубку.

Пришлось идти в отделение полиции и там добиваться составления надлежащего протокола.

Сотрудники отделения полиции по очереди под разными предлогами заходили в комнату, где майор, красный от сдерживаемого смеха, оформлял свидетельские показания женщины, которая пришла с заявлением, что не пострадала. Чувствуя, что ее показания не воспринимают всерьез, Лена убеждала майора, что кризис среднего возраста проявляется у мужчин крайне разнообразно. Кто-то в таком состоянии лезет в петлю, а кто-то в окно. В качестве доказательств она кратко пересказывала майору книги, в которых раскрывалась тема мужской идентичности и ее болезненного обострения. Были упомянуты Печорин, Онегин и Вронский. Майор периодически вытирал слезы, как-то странно подергивая плечами.

Лена хотела попросить очную ставку с задержанным, но постеснялась. Вдруг Сергей не узнает ее, перед майором неудобно получится. Лучше оставить все как есть.

– А что ему будет?

– Я не судья. Может, условно дадут, может, присядет на чуток.

– А туда можно будет посылки посылать?

– Конечно, – жизнерадостно ответил майор. – Теплые носки, сигареты и сало – джентльменский набор.

Лена на всякий случай запомнила.

И не зря. Судья решил, что на какое-то время Карлсона лучше изолировать от общества. Пусть его пропеллер передохнет. Срок дали маленький, почти символический, но реальный.

Лена горько плакала два дня, потом вытерла слезы и полностью пересмотрела свои читательские предпочтения. Теперь ее любимыми писателями стали Солженицын и Шаламов. Кроме них Лена читала чаты и форумы, где бывшие сидельцы делились опытом выживания на зоне.

Постепенно Лена вжилась в образ женщины, проводившей на зону близкого ей человека. Жизнь заиграла новыми красками. Теперь она не просто завтракала, а набиралась сил, чтобы вынести разлуку. Не просто отсиживала положенные часы в своей библиотеке, а зарабатывала деньги на поддержку арестанта. Пожалуй, впервые в жизни у нее появилась цель, причем исключительно благородная. Помогать людям вообще приятно, а уж тем более мужчине с маленькой проплешиной и большим чувством юмора.

Странным образом Лена страдала и ликовала одновременно. Она искренне сочувствовала Сергею и так же искренне радовалась, что в ближайшие месяцы он не сможет залететь ни на одну кухню, где есть потенциальная возможность попить чай с привлекательной хозяйкой.

Посылки шли регулярно, не балуя разнообразием содержимого. Носки, сигареты и сало, – все, как майор советовал. Еще книги, к выбору которых Лена отнеслась со всей ответственностью. Есенин должен был намекнуть, что «хулиганы и пропойцы» имеют ранимую душу и способны на высокие чувства. Достоевский убеждал, что пороки ведут к страданиям и нравственному возрождению. Чехов утешал и воскрешал, а Толстой закреплял положительный эффект, формируя позитивный взгляд на мир.

В ответ приходили маленькие письма. Даже не письма, а записочки. В них Сергей дурашливо благодарил за посылки и переспрашивал, не перепутала ли Лена адресата, то есть арестанта. Он настоятельно рекомендовал ей прекратить это дело, поскольку не заслужил такую благодать. Лена кокетливо отмалчивалась и продолжала свое благое дело.

Теперь она регулярно смотрела криминальные хроники по телевидению, чтобы лишний раз убедиться в том, какой, в сущности, невинный проступок совершил Сергей. Не преступление, а недоразумение.

Однажды в криминальной сводке всплыло несчастное лицо ее бывшего мужа Романа, попавшегося на экономическом преступлении. Лена пожалела его, но как-то отстраненно, как будто он был в ее прошлой жизни. Устыдившись своего бессердечия, Лена решила собрать бывшему мужу посылку. Все, как майор учил, – носки, сигареты, сало. В последнее время упаковка сала была поставлена Леной на поток, для этого пошел на тряпки старый халат с когда-то любимыми вишенками. Как и куда отправлять передачки, Лена, слава богу, знала. Ей не жалко, а ему приятно будет. Зла Лена на него не держала. У нее вообще в душе не было кармашков для плохих чувств.

За то время, что Сергей «парился на нарах», она чрезвычайно преобразилась. Прежняя вялость исчезла, квелые страдания ушли в прошлое под натиском настоящих страстей. Теперь, ложась спать, она представляла себе, каково это – спать на жестких нарах без удобной подушки. Эти мысли будили в ней сострадание, но почему-то клонили ко сну. Всем телом она ощущала достоинства своей домашней постели и тут же засыпала.

Прекратив есть по ночам, она похудела, точнее, постройнела. Разглядывая себя в зеркале, Лена торопила освобождение Сергея. В ней проснулась любовь к жизни, а в некотором возрасте это тождественно любви к мужчине.

Ее просьбу услышали на небесах, и вскоре пришло извещение с почты, что посылка вернулась в связи с невостребованностью. То есть на том конце маршрута посылку никто не принял. «Может, умер?» – ужаснулась Лена. Но Сергей не умер, он был освобожден досрочно за примерное поведение.

И началось ожидание, усугубленное приходом весны. Звон капели заглушали крики мартовских котов. В такой атмосфере решительно невозможно не думать о любви. Окна Лениной кухни призывно распахнулись, а занавески, порхая на ветру, словно зазывали гостя. Но он все не приходил. Ни в дверь, ни в окно.

Лена опять окунулась в бессонницу, усугубленную страхом, что может проспать визит ночного гостя. Полночи она не могла уснуть, а потом впадала в состояние между сном и явью, продолжая прислушиваться к звукам на кухне. Даже шорох таракана не прошел бы незамеченным. Утром, разбитая и унылая, она шла на работу, ведь за регулярную колбасу в холодильнике нужно было платить. Покупала Лена не какую-нибудь докторскую, а сыровяленую высшего сорта.

После месяца такого ожидания ей приплохело. Стала кружиться голова, накатывала слабость. Внешние изменения тоже были не в лучшую сторону. Темные круги под глазами красят только героинь киношных мелодрам, а в жизни мало кому идут. В измученной недосыпом голове промелькнула крамольная мысль, что ей жилось значительно лучше, пока Сергей сидел на зоне.

Выбирая между любовью и собственной жизнью, Лена смалодушничала и выбрала себя. Вместо колбасы она купила снотворное и впервые за последний месяц от души выспалась. Эффект превзошел все ожидания: утро заиграло такими нежными красками, что от одного запаха кофе захотелось признаться миру в любви. Пребывая в приподнятом настроении, Лена открыла холодильник. И тут несправедливость бытия нагло усмехнулась ей в лицо.

На центральной полке лежала записка. Точнее, это был бумажный кораблик, который входил в образовательную программу детских садов, и Лена тоже умела такой делать. Развернув его, она прочитала: «Ну вот! Ни колбасы, ни хозяйки! Девушка, да вы меня нагло обманули!» И смешная рожица вместо подписи.

Лена разрыдалась, она проспала свое счастье.

Надо ли говорить, что всю следующую ночь Лена бдительно караулила Карлсона. Но он не прилетел. Как, впрочем, и через ночь, и через две, и через неделю. Это было уже слишком, как-то чересчур несправедливо.

Жить не хотелось, есть не хотелось, мысль о сне вызывала рвоту. В таком разобранном состоянии Лена переходила дорогу, и только истошный визг тормозов отвлек ее от тягостных дум. Машина затормозила, лишь слегка боднув Лену в бок. Но этого хватило, чтобы упасть, некрасиво взметнув ноги.

Из машины выскочил мужчина. Он начал одновременно орать, обзывая нехорошими словами, и пытаться помочь, поднимая и отряхивая. Лене он показался знакомым, но стыд за взметнувшиеся ноги не позволял вспомнить, откуда она его знает.

Зато мужчина узнал ее моментально. У него была профессиональная память на лица. Он перестал орать, расплылся в улыбке и похвалил:

– Вот это я понимаю! От безумных слов к безумным поступкам! Девушка, вы вообще нормальная?

– Что вы имеете в виду? – Лена потерла бок.

– Сначала вы своим свидетельским бредом доводите все отделение до нервно-паралитического срыва, потом под машину кидаетесь. Динамика так себе, скажу я вам.

Лена узнала майора. Ей стало неловко, и она сказала:

– Нервно-паралитическими бывают только газы.

– Ага, а еще знаки зодиака! Вот вы точно под нервно-паралитическим знаком родились.

– Это комплимент?

– Это суровая реальность. Чтобы минимизировать риски для горожан, быстро ко мне в машину!

– А куда вы меня повезете? – испугалась Лена.

– Домой или в психушку, выбирайте.

– Домой, – твердо решила Лена.

И они поехали.

Лена окончательно вспомнила все обстоятельства знакомства с майором: и как она звонила, и как потом приходила, чтобы написать заявление. Стало немного стыдно, тем более что Карлсон не оправдал возложенных на него надежд. Но, с другой стороны, вот он – целый майор, живой шкаф с секретной информацией. Он знает о Карлсоне больше всех на свете. Не воспользоваться этим было бы непростительно, ведь неспроста судьба кинула ее под колеса его машины.

– Я спросить хотела. Можно?

– Можно, если осторожно.

– А вы тогда узнали, зачем… ну, этот злоумышленник лазил в окна за колбасой?

– Узнали, – майор как-то странно усмехнулся. – Вот люди! Прямо итальянские страсти! Смотришь – и даже завидуешь.

У Лены появились нехорошие предчувствия, потому что она догадывалась, чему могут завидовать такие мужчины, как майор. А он продолжал:

– У мужика с женой прямо африканские страсти.

– Вы говорили итальянские, – поправила Лена, неприятно удивившись слову «жена».

– А черт их разберет, какие там! Короче, у них с женой то любовь-морковь, то, значит, ссоры до небес. Во дают люди! Она ему даже клок волос выдрала, у него проплешина осталась. И вот, значит, когда они скандалят, мужик не выдерживает и хлопает дверью. Тут его понять можно, не спорю. Но только дальше он в корне неправ. Он, значит, чтобы успокоиться, острых ощущений ищет. Говорит, что психологи это называют замещением переживаний. Короче, он тупо решает клин клином вышибать. У него, значит, когда все внутри кипит, он лезет в чужое окно. Ну, предварительно песни орет, чтобы почву прощупать.

– «Би-2», – глухо отозвалась Лена.

– Это смотря кому как повезет. Кому «Би-2», а кому и Стас Михайлов доставался, но в три ночи все один черт. Короче, мужик в окно лезет, а самому страшно, стремно, он вообще-то по жизни программист, а не домушник. От страха у него мысли о жене на задний план отлетают, что и требовалось доказать. Он берет съедобную добычу и валит домой. А там жена уже тоже остыла, вспомнила, как любит его. Короче, они мирятся, вместе все это съедают и предаются любви, простите за подробности.

Лена ошарашенно молчала.

Майор понял это по-своему.

– Согласен, стремная история. Но женщина реально может мужика до тюрьмы довести. Хотя, я слышал, ему срок совсем небольшой дали, наверняка скоро выйдет. Хороший урок будет, перестанет по окнам лазить.

– Не перестанет, – сказала Лена, отвернувшись к окну.

– Ну, значит, снова сядет. Вот люди! Вот мы с женой как жили смирно, так и развелись, никого не потревожив.

– Поздравляю.

– Не с чем! По правде сказать, хочется иногда, чтобы через край, чтобы наотмашь. А она у меня как вареная картошка. Съедобная, значит, но невкусная. Правильная какая-то. Все-таки должно быть в женщине что-то от сумасшедшей…

Он взглянул на Лену и запнулся. Сумасшедшая женщина сидела рядом и не слушала его. Про таких его бабка, потеряв зубы, говорила, шамкая: «Чумачечая». Майор как-то странно заморгал и посмотрел на Лену внимательно, словно впервые увидел ее.

На следующий день майор заехал в библиотеку и пригласил Лену в цирк.

– Почему в цирк? – удивилась она.

– На опере или балете усну, – честно признался он, – а в кино темнота может спровоцировать преждевременные действия с моей стороны. Остается цирк. Кстати, меня Юрой зовут.

Так выяснилось, что у майора есть имя и своеобразное чувство юмора.

Со временем Лена открыла в нем простоватую прямоту, надежность и острое как штык желание создать с ней семью. Правда, он ночами храпел, но, как ни странно, рядом с ним Лена забыла о бессоннице.

Когда он предложил ей переехать к нему, она зачем-то спросила:

– Какой у тебя этаж?

– Восьмой.

– Высоко, никто не залетит.

– Вообще-то комары залетают. Это плохо, что высоко?

– Это хорошо, – засмеялась Лена.

Комары не страшны женщине, у которой есть свой собственный майор. И вообще. Когда ты точно знаешь, что ночью на кухню не залетит Карлсон и не утащит колбасу, жить становится легче и радостнее.

Телефонные разговоры

– Надя, это что-то! Ни рожи ни кожи! Ха! Он еще будет локти кусать!

Раиса, женщина, давно перешагнувшая отметку бальзаковского возраста, изливала душу, опаленную мужским коварством, своей давней подруге Надежде. На этот раз поводом стало вероломство соседа, майора милиции. Сначала он счастливо развелся, что дало Раисе определенную надежду, но потом скоропалительно женился на какой-то, смешно сказать, библиотекарше.

Когда душа рвется на части, лучшее и проверенное средство – телефонный звонок подруге. Это как поход к психологу, только бесплатный. И потом психолог может возразить, ляпнуть что-нибудь неприятное. А Надя, подруга со стажем, давно вжилась в роль безмолвного почитателя достоинств Раисы. Лишь изредка с извинительной интонацией она позволяла себе робкие сомнения:

– Раечка, но может, он ничего не имел в виду… Ну, в смысле отношений с тобой…

– А почему тогда развелся?

Надя замешкалась, крыть было нечем. Действительно, почему?

– Ну может, просто жить стали плохо, всякое бывает…

– Ха! – парировала Раиса. – Ты не понимаешь! Помню, мусор выносила, а он там курил около мусоропровода, и наши взгляды встретились. Нас как током ударило.

Надя шумно вздохнула. Она поняла, что это надолго и ей точно не удастся сегодня сварить борщ. Правда, со вчерашнего дня еще котлеты остались. Но от этих проглотов разве котлетами отобьешься? Проглотами она называла мужа Михаила и двух сыновей, которые опустошали холодильник с каким-то нечеловеческим, азартным энтузиазмом.

Раиса тем временем наращивала обороты:

– Ты же меня знаешь, Надюша! Я все ловлю на лету, мне не надо слов! Когда мы с ним в лифте поднимались, я прямо кожей чувствовала, как он на меня смотрит. Как смотрит! Просто пожирает меня глазами. Но у меня принципы! Никогда и ничего, пока мужчина женат. А такие вот деятели культуры, прости господи, не дремлют. Подсуетилась библиотекарша. Наверное, только Мопассана и читала.

– Раечка, ну может, все к лучшему…

– Я тебя умоляю!

– На этом майоре свет клином не сошелся…

– Ха! Это сегодня он майор, а завтра, глазом не успеешь моргнуть, уже генерал. Ты что думаешь, эта библиотекарша на майора соблазнилась? Знаем мы таких деятелей культуры. С виду скромные, а самим генералов подавай.

– Ну ладно тебе, все же он пока простой милиционер, майор.

– Я тебя умоляю! Он – почти генерал! – В голосе Раисы прорезались слезы. – И ведь все так хорошо начиналось: обжигающий взгляд, развод… И вдруг эта! Никогда не думала, что моего мужчину уведет какая-то библиотекарша.

– Раечка, ну в некотором смысле он никогда не был твоим…

– Не успел! – зарыдала Рая. – Все только начиналось. К почти мужу чувства всегда сильнее, чем просто к мужу!

Надя подумала и согласилась.

Вот у Раисы вечные «почти мужья», зато какие страсти. Эмоции через берега. А у нее что? Всю жизнь с одним и тем же мужем живет, и рассказать нечего. Даже мечты у нее умещаются в кастрюлю. Вот сегодня думала борщ сварить, так не судьба.

Раиса еще долго клеймила свою соперницу, нарывалась на комплименты и обещала, что выйдет замуж за маршала всем назло, чтобы генералы в подчинении были. Надя косила в сторону часов. Ей было жалко времени. Раечку, конечно, тоже жалко, но у Раи в жизни много любви, а у Нади мало времени.

– И главное, что она с ним будет делать? – спрашивала Рая. – Представляю себе картинку! Генеральские погоны и она, мышь серая. Ты же знаешь, как я умею выглядеть! Мне никто не дает мой возраст. Я уже сама забывать стала, что мне за тридцать перевалило.

«Вообще-то в этом году сорок пять исполнится», – подумала Надя, потому что точно помнила, что младше Раи на два года.

– Да, Раечка, ты молодо выглядишь, это правда.

– Потому что я работаю над собой! Хорошо выглядеть – это труд, а всегда хорошо выглядеть – это почти подвиг. Я не ем после шести, делаю гимнастику, принимаю контрастный душ. Один ботокс чего стоит. А ты? Что ты делаешь для своей красоты? Почему позволила своим закабалить себя, превратить в прислугу?

«Начинается», – с тоской подумала Надя. Любой их разговор заканчивался тем, что Раиса учила ее жить.

– Раечка, у меня тут каша пригорает. Давай потом договорим. – И Надя, используя трюк с кашей, нажала «отбой».

Она хотела пойти в ванную, чтобы принять контрастный душ и стать красивой и ухоженной, как Раечка. Однако по дороге увидела носки сына. Они были яркие, с черепами, нарядные, но валялись на полу и пованивали. Пришлось подхватить их с собой.

В ванной Надя внимательно посмотрела на себя в зеркале. Около губы, сбоку, прорезалась морщинка. Когда успела? Надо сделать маску, посидеть с ней минут пятнадцать, думая о чем-нибудь приятном. Но носки отвлекали. Запах был настойчивый и требовательный. «Ладно, сначала постираю», – решила Надя.

Потом стало жалко выливать воду со стиральным порошком. Порошок был хороший, японский, и Надя его экономила. Надо бы еще что-то постирать. Пошла искать носки мужа. Они, как обычно, были подсунуты под ножку дивана. Муж – человек деликатный, не кидает носки посреди комнаты.

Она и их постирала. Про контрастный душ как-то забылось.

И снова Раиса.

– Надь, ты представляешь? Сейчас вышла в парикмахерскую, а во дворе мужчины стоят. Парковочные места, кажется, делят. А я, ну ты знаешь меня, как всегда, одета со вкусом, ухоженная. Иду и не смотрю на них. Так они прямо шеи свернули.

– А как ты увидела?

– Что увидела?

– Ну, что они шеи свернули? Ты же не смотрела на них.

– Я тебя умоляю! Настоящая женщина кожей чувствует мужские взгляды. Они проникают сквозь любую одежду.

– Как радиация? – пошутила Надя.

В шутке промелькнула искорка раздражения. Надя не посягала на великолепие Раисы, но слегка досадовала. Слишком много времени отнимала подруга со своими разговорами. Все-таки второй звонок за час – это перебор.

– К твоему сведению, в малых дозах радиация полезна, – тонко парировала Раечка.

Раисе не понравилась шутка про радиацию. В ней угадывалось сомнение в ее безусловном женском очаровании. Бунт надо было срочно подавить, на корню, в зародыше.

– И еще. Не хотела говорить, но тебе надо срочно мобилизоваться.

– Что ты имеешь в виду?

– Твой Миша стал на женщин заглядываться.

Надя почти физически почувствовала, как из телефонной трубки выползла змея и обвила ей горло. Стало тяжело дышать.

– Наденька, ты не расстраивайся, все поправимо. Он же еще не ушел от тебя, – утешила Раечка. – Да если бы и хотел уйти, он же сыновей любит. Ради детей останется.

Надя молчала. Змея затягивала свои кольца на ее шее.

– Надюш, ну что ты молчишь? Все поправимо. Соберись, вспомни, что ты не поломойка, а женщина. Хочешь, я тебе свое платье отдам, модное такое, с принтом на спине?

– Спасибо, не надо. У меня каша горит, – глухо ответила Надя и отсоединилась.

Она посмотрела на часы. Скоро мальчишки вернутся из школы.

Обычно у младшего меньше уроков, чем у старшего, и она кормит их по очереди. Но сегодня у старшего не будет химии, учительницу забрали на какие-то курсы. Кажется, повышения квалификации. Хотя зачем повышать квалификацию, когда и эта не востребована? В их классе никто так и понял, что такое валентность. «Господи, о чем я думаю? Зачем мне знать про химичку и ее курсы? Во что превратилась моя жизнь?» – подумала Надя.

Но в голове крутилось: «Надо все-таки разобраться с этой валентностью».

На автомате пошла на кухню. К котлетам нужно отварить вермишель. Можно тертым сыром присыпать, дети любят. «А я что люблю?» – подумала Надя. «Есть у меня хоть что-то свое, отдельное от семьи?» Змея, затянувшая шею, прошипела: «Нет, дорогая, ничего у тебя не осталось. Как стала домохозяйкой, так и растворилась в готовке-уборке. Чем ты гордишься? Чистым унитазом? Ты просто спустила свою жизнь в унитаз. Хоть и в чистый».

Надя не выдержала и позвонила Раисе.

– Я спросить хотела. Что ты имела в виду, когда сказала, что Миша на женщин заглядывается? Что-то конкретное?

– Надюша, выбрось из головы. Он же все равно не уйдет. Он привык к комфорту, который ты ему создала. Где он еще такую… жену найдет?

В паузе явно сквозило слово «дуру».

– Рая, ты не ответила.

– Ну… он ко мне подкатывал. Но ты же знаешь мои принципы! На женатых мужчин у меня табу.

– Как это подкатывал?

– Обычно. Традиционно и без особой фантазии. Он же, в сущности, довольно топорный. Совершенно не в моем вкусе.

Надя проглотила топорность мужа и спросила:

– Рая, а тебе ничего не показалось?

– Надюша, есть вещи, в которых женщина не ошибается. Такое я, слава богу, на лету ловлю. Ты не расстраивайся, просто прими к сведению. Ведь не все женщины такие щепетильные, как я.

Надя хотела еще что-то спросить, но пришли мальчишки. При них говорить о топорном муже было неудобно, и разговор закончился, не исчерпав темы.

Мальчишки были как всегда голодные, шумные, с кучей новостей и проблем. Оказывается, «услали на курсы» не химичку, а математичку. А все думали, что химии не будет. И началась «жесть». Короче, двойка по химии. У другого – по русскому, потому что он спутал фонетический разбор слова с морфологическим. Надя взяла это на заметку. Надо разобраться с этим вопросом. Хотя кому нужны эти разборы, если он в слове «дом» делает три ошибки?

И завертелось. Сложная логистика взяла Надю в оборот. После обеда нужно было закинуть одного на секцию карате, другого усадить за учебник химии. Каратист клянчил прогулять тренировку, а химик доказывал, что автор учебника «с дуба рухнул». Раздав подзатыльники и наскоро прочитав лекцию о пользе спорта и образования, Надя разрулила эти проблемы. Потом помыла посуду, сбегала и забрала куртку из химчистки, а заодно сына из секции карате. Вернулась, проверила определение валентности, собрала ноты и силком выгнала старшего в музыкальную школу. После карате младший проголодался. Отсутствие борща нужно было чем-то компенсировать. Быстро обжарила печень, накормила. Обнаружила, что старший забыл дома Баха. Подхватила ноты и повезла в музыкалку. На обратном пути купила купаты на ужин и книгу «Занимательная химия».

Вечером, как сквозь туман, еще раз разглядела морщинку. Пообещала себе завтра сделать контрастный душ и маску для лица. А пока пошла варить борщ.

Михаил пришел поздно. На работе он успел обсудить арест оппозиционера и теперь шумно возмущался позицией некоторых коллег. Надя не вполне поняла, что думает по этому поводу сам Михаил, но побоялась спросить: на этой теме он мог зависнуть надолго, требуя ее внимания, а ей надо еще борщ доварить.

Надя исподволь присматривалась к мужу и не замечала ничего особенного. Обычно у топорных мужчин все лежит на поверхности. У них нет, слава господи, той глубины, где могут черти водиться.

Вечером Надя вспомнила, что в выходные они обещали собрать друзей. Ну кто тянул мужа за язык? Он похвастался новым электрогрилем, а друзья, не будь дураками, быстренько напросились на стейки. А ей так хотелось провести выходной день в салоне красоты. Ну ладно, не в салоне, а хотя бы в «Макдоналдсе» кофе спокойно попить.

– Кого пригласим? – простодушно спросил муж.

– Как всегда, по списку, – ответила Надя. У них был стабильный списочный состав друзей.

– Тогда ты завтра всех обзвонишь? Только… – муж замялся, – может, не будем Раису звать. Она твоя подруга и все такое, но может ну ее на фиг.

– А что так? – напряглась Надя.

– Да странная она какая-то. Смотрит, как будто я ей денег должен.

– А ты не должен? Ну тогда и не обращай внимания.

– Так она… Слушай, у нее точно с головой все в порядке? То улыбнется, как в порнофильме, то вздохнет, как в мелодраме. Надоело тупого изображать, валенком прикидываться, дескать, не понимаю, что ей надо.

– А что ей надо?

– Черт ее знает! Но рога она тебе наставила бы с большим удовольствием.

– Мне? Зачем? – Надя замерла.

– Может, завидует.

– Мне? Она?

– Считаешь, что и позавидовать нечему? – Миша горделиво выпятил грудь и обвел глазами кухню, где на плите стояла кастрюля с борщом, а на холодильнике висели магнитики с мордочками сыновей в обнимку с дельфинами.

Поздно вечером сели смотреть кино в восемь глаз. Фильм был плохонький, и Надя даже обрадовалась, когда зазвонил телефон.

Это была Рая.

– Привет! Представляешь, я сейчас захожу в лифт, а там эта библиотекарша. Я ее хоть рассмотрела хорошенько. Надя, лучше бы я этого не делала! Это просто катастрофа! Совсем неухоженная, морщина около губы прямо такая резкая…

Надя поморщилась. Она отложила телефон на полку в прихожей и заглянула в ванную. В зеркале отражалась женщина со спокойным взглядом и морщинкой у губы.

Вернулась, взяла трубку.

– …и вот после первой шлифовки кожи я поняла, что это гораздо эффективнее, чем инъекции гиалуроновой кислоты…

Надя поняла, что у нее есть время, и пошла на кухню, налила себе чай. Снова взяла трубку.

– …а он мне говорит: «Богиня!» Но ты же меня знаешь, с моей разборчивостью…

Надя заглянула в комнату. Кино увело мальчишек в межгалактическое пространство, они сидели, открыв рот. Муж сидя спал. Он был невосприимчив к искусству. Надя вернулась к телефону.

– …те цветы пахли, как будто их собирали в Эдемском саду…

Надя вспомнила, что забыла убрать борщ в холодильник. Сбегала на кухню.

– …и тогда я просто стала избегать его, между нами осталась недосказанность…

Надя проверила, положил ли младший в ранец форму на физкультуру.

– …этот майор никогда не будет генералом. Для этого надо было жениться на генеральше, а не на этой лахудре. Библиотекарша, ха! Ты бы видела эту морщину!

Надя устала.

– Рая, да забудь ты про эту морщину. Может, это метка такая?

– Ты о чем?

– Может, жизнь счастливых женщин так метит?

Повисла пауза. И пока Раиса искала слова, чтобы вразумить свою порабощенную бытом подругу, Надя привычно схитрила:

– Ой, у меня на кухне что-то горит.

И нажала отбой.

Генеральша

Раечка с молодости умела себя подать. Приглядевшись внимательно, сторонний наблюдатель мог заметить и низковатый лоб, и далеко не осиную талию, но довольно скоро он утрачивал интерес к поиску Раечкиных изъянов. От нее на версту веяло уверенностью в собственном превосходстве и женской неотразимости. А уверенность передается на расстоянии легче, чем вирус гриппа. Довольно скоро наблюдатель переходил в стан ее обожателей.

Мальчики школы делились не на тех, кому нравилась или не нравилась Раечка, а на тех, кто мог на что-то рассчитывать, и тех, кто, глядя в зеркало, заранее признавал свое поражение.

Но школа – это несерьезно с точки зрения жизненных перспектив.

Вот институт – другое дело. Там куются будущие браки. И Раечка внимательно начала просеивать возможные варианты. Она понимала, что должна сорвать джекпот. Лекции и семинары имели значение как присутственные места для решения главной задачи – найти выдающегося мужа. Раечка наряжалась на лекции с той же тщательностью, с которой раньше барышни собирались на бал. Ей нужен был герой романа, в котором сошлось бы все сразу: внешность, ум, обаяние, а главное – шансы на жизненный успех.

Оглядевшись, Раечка нацелилась на Виктора. Этот парень отличался от серой студенческой массы, как павлин от стаи воробьев. Учился он лучше многих, а на гитаре играл вообще бесподобно. Под переборы гитары таяли девичьи сердца. Можно сказать, что он играл на струнах девичьих сердец. Но так бы сказал поэт, а не Виктор. Он вообще мало интересовался женским полом. Ему больше нравился футбол и чисто мужская компания, где можно ругнуться, ни перед кем не извиняясь. Он был как дикий мустанг, красивый, вольный и дерзкий. Девушки пытались его укротить, набросить уздечку. Они ласково подходили поближе, пряча за спиной лассо. Но у Виктора хорошо было развито чувство опасности. Попросту говоря, он вовремя делал ноги. Спасался бегством.

И только Раечке удалось приручить этого мустанга. Секрет ее успеха состоял в том, что Виктор не опознал в ней потенциальную опасность. Просто рядом с ним появилась девушка, которая показалась ему такой же вольной, как он сам. Она не принимала ухаживаний парней, ходила с высоко поднятой головой, и Виктор по наивности подумал, что это проявление равнодушия к мужскому полу. Ему и в голову не пришло, что Раечка считает этот пол ненадлежащего качества. Кроме него, приговоренного к ее любви.

Ему казалось, что рядом с ним по вольной прерии бежит свободная кобылка, и ветер играет ее гривой. Они одни, и им нет дела до разных там уздечек и лассо. Он даже не заметил, как ее грива и стала лассо на его шее. Но это опять из арсенала поэтов. В жизни все оказалось проще и грубее.

После футбола он забежал к ней рассказать о несправедливом судействе, и как-то нечаянно задержался до утра. Ну, с мустангами это бывает. А утром снова выбежал на вольные просторы, забыв о Раечке. Ему понравилось, что она не напоминает о себе. Не корит и не намекает на продолжение.

И опять поэты в этом месте сказали бы что-нибудь про ее ледяное сердце или коварный ум. Но все было проще. Жизнь вообще штука простая, если ее не насиловать своей фантазией. Спокойствие Раечки держалось на том, что в этот момент ее головка была занята другими мыслями. В моду входили яркие оттенки волос, фаворитом стал цвет недозрелого баклажана. И Раечка мучительно решала, стоит ли ей попробовать этот модный оттенок. В ее мыслях баклажаны вытеснили Виктора. В конце концов, она не сомневалась в том, что он станет ее мужем, но сильно сомневалась в том, что ей пойдет цвет баклажана. При таком раскладе разумнее думать о краске для волос, чем о мужчине.

Футбол продолжал нервировать кривым судейством. Виктор регулярно испытывал потребность этим поделиться. И все чаще он, переполненный возмущением, засыпал рядом с Раечкой. Конечно, засыпал не сразу. Молодой мустанг имел здоровое тело и соответствующие возрасту потребности.

Утром они расходились по своим интересам. Раечка разглядывала себя в зеркало и искала дополнительные резервы своей неотразимости, а Виктор учился, бренчал на гитаре и играл в футбол.

Но вот на курсе кто-то сыграл свадьбу. Потом еще. И еще. Свадьбы зачастили, приобретая сходство с эпидемией. В этот момент Раечка сообщила Виктору, что беременна. Он не особо расстроился. В конце концов, все равно рано или поздно надо жениться. Так почему не сейчас? И почему не на Раечке? Он не любил ее, но не знал об этом. Его представление о любви было схоже с тем, как жители Африки представляют себе морозы. Они знают, что морозы существуют, читали о них, но не более.

Свадьба Раечки и Виктора стала главным событием студенческой жизни. Виктор был известной личностью, круг его знакомых имел необъятный радиус.

Раечка шла в ЗАГС с гордо поднятой головой. Она сорвала белый гриб, а остальным достались сморчки. Обладательницы сморчков испепеляли ее уничижительными взглядами, под лучами которых Раечка расцветала.

Однако семейная жизнь оказалась не такой простой и приятной, как себе представляла Раечка. От Виктора ей нужны были только две вещи: чтобы он оставался звездой и при этом носил ее на руках. Вот тут-то и наступил системный сбой. Сначала выяснилось, что у звезды вообще нет рук, а есть лучи, на которых носить трудно, точнее невозможно. Но потом Раечку постигло еще большее разочарование. Виктор оказался звездой институтского масштаба, его козырными картами были умение пробивать пенальти и играть на гитаре. Как только закончилась учеба и началась работа, выяснилось, что от звезды требуются совсем другие качества. Гитарой начальника не проймешь. Нужны демонстративная лояльность и усердность, а с этим у Виктора была напряженка. В товарищеском матче он нагло пробивал пенальти в ворота, на которых стоял его руководитель. Неудивительно, что его карьера забуксовала.

От досады и обиды Виктор все чаще стал прикладываться к бутылке. Ему очень хотелось вернуть чувство своей звездности. Он брал гитару и охмурял женские сердца. Словом, через пару лет после свадьбы Раечка обнаружила, что живет с пьющим ловеласом. Это в ее планы не входило.

Оглядевшись вокруг, она с изумлением открыла для себя, что ее подруги умудрились приготовить из грибов-сморчков вполне съедобные блюда. А ее белый гриб оказался весь обкусанный наглыми белками, а внутри с червоточиной.

Мириться с этим Раечка, разумеется, не захотела. Забрав дочь, которую считала своей собственностью, она ушла от Виктора. Он не особо возражал. Его жизнь катилась под откос, и количество прицепных вагонов его не особо волновало.

Раиса решила впредь быть умной женщиной и не игнорировать мужчин из разряда сморчков. Только они способны оценить ее красоту, зачарованные контрастом с собой. Лишь бы человек был хороший, а с лица воды не пить, как говорила ее бабушка. И обязательное условие – отсутствие в биографии гитары и футбола.

На пересечении этих критериев периодически возникали какие-то мужчины, но каждый раз что-то мешало. То жены, то дети, то скромные доходы. Раиса не соглашалась на роль любовницы, считая эту историю бесперспективной. Ей нужен был свободный мужчина, желательно без детей, чтобы стал отцом ее дочери. И, разумеется, с деньгами и положением. Иначе какой из него отец и муж? Смех один.

На ловца и зверь бежит. Раиса встретила настоящего полковника Алексея.

В официальной версии, представленной друзьям, они познакомились случайно на презентации нового «Мерседеса» в каком-то автоклубе. Из всего этого правдивым было только слово «случайно».

Дело было так. Раиса пошла в театр. Там, как всегда, ее расстроило обилие женщин и скудность мужчин. Оригинальная постановка новомодного режиссера, которая скрипела на зубах как вывалянный в песке хлеб, вогнала ее в окончательную грусть. Захотелось плакать и писать. Но плакать в театре неприлично. Раиса решила ограничиться малым. Она дождалась антракта и встала в очередь в женский туалет. Очередь шла медленно. А вот мужчины отстреливались быстро, очередь в мужской туалет таяла. Прозвенел третий звонок. Раиса решила не сдаваться и пописать в храме искусства. Тут к ней подошел мужчина.

– Бога ради, извините, но позвольте вам предложить.

– Что?

– Пройдите в мужской туалет, там никого нет, я на дверях постою.

Сердобольный мужчина звал ее в мужской туалет. Раиса гневно отвергла его предложение. Он извинился и исчез с горизонта.

Все бы на этом и закончилось. Но новомодный режиссер проявил упорство и обрек зрителей еще на один антракт. Дескать, пока не полюбите меня, не уйдете.

Раиса решила для разнообразия заглянуть в буфет. Как всегда плотной стеной стояла очередь, на этот раз не разделенная на мужчин и женщин. И тут Раиса заметила, что какой-то мужчина машет ей, как хорошей знакомой. Это был тот самый сердобольный мужчина, но на этот раз он звал ее не в мужской туалет, а поближе к прилавку. Почему бы и нет? Она милостиво приняла его приглашение.

Раиса попросила взять ей кофе. Алексей купил ей кофе и от себя добавил бутерброд с икрой. Денег не взял категорически. Они примостились на подоконнике, потому что свободных мест за столиками не было. В благодарность за кофе с бутербродом Раиса провела с ним несколько минут, пока третий звонок не позвал всех в зал. Честно говоря, она надеялась, что Алексей предложит ей плюнуть на спектакль, пригласит в ресторан и вообще как-то организует этот вечер. Но увы, мужчина отреагировал иначе.

– Третий звонок! Пора!

– Вам так нравится спектакль?

– Не специалист, судить не могу. Но немного осталось, полчаса от силы. Просто не привык опаздывать.

– Вы всегда такой дисциплинированный? – с досадой сказала Раиса.

– Я человек военный, к порядку приучен.

– Театр – не казарма, – философски заметила Рая.

– Порядок везде должен быть. Вот я на высших командных курсах преподаю, так должен сказать, что в последнее время дисциплина страдает. Вы доедайте, – разрешил он, – вы женщина невоеннообязанная. А я пойду.

И он ушел. Раиса моментально раскидала его достоинства и недостатки: не галантный, топорный, но правильный, без гитарных переборов. Высшие командные курсы опять же.

Спектакль перестал раздражать Раису своей оригинальностью. Сидя в темном зале, она прокручивала в голове: если женат, то почему в театре один? Эти мысли приподняли ее настроение на романтическую высоту, и к концу спектакля она боялась только одного – разминуться с Алексеем.

Судьба подыграла, и по окончании спектакля они оказались в одной очереди в гардероб. Как хорошие знакомые, они объединили свои номерки и получили общий ворох одежды.

Норковая шубка и изящная шляпка придали Раисе законченный образ. Она смотрелась дорого и качественно. В глазах Алексея промелькнуло одобрение. Сам он был одет неброско, но добротно и аккуратно.

Вышли из театра и пошли в сторону метро. Вечер был соблазнительно хорош, поэтому решили пройти до следующей станции. По дороге познакомились поближе. Раиса прощупывала почву, заходя издалека:

– Говорят, власти наконец-то повернулись лицом к армии.

– Что вы имеете в виду? Чем же они прежде были повернуты? – строго спросил Алексей. – Простите, я не люблю это вольнодумство. Власть есть власть. Ее уважать надо во всех ракурсах.

«Да он немного того, дубовый», – отметила про себя Раиса, но без огорчения. Взять, например, паркет, он тоже дубовый, зато как ценится. К тому же в Алексее все отчетливее проступал контраст с Виктором, и Раиса благосклонно смотрела на шагавшего рядом с ней мужчину.

– А хотите загадку? – игриво спросил он.

– Хочу, – кокетливо ответила Рая.

– В каком слове буква «о» встречается ровно семь раз?

Раиса задумалась. Минуту шли молча.

– В слове «обороноспособность», – нарушил мужчина тишину.

– Ах! – оценила загадку Рая.

Обороноспособность ее не интересовала, однако все было не так плохо. Раиса поняла, как можно перейти к разговору о главном.

– А как вы думаете, какую долю в обороноспособности страны занимают зарплаты военных?

– Мизерную. На технику и научные разработки приходится львиная доля бюджета.

– Ах! – сочувственно произнесла Раиса.

– Не переживайте. Все от звания зависит, на жизнь хватает. Плюс довольствие. Я в настоящее время один проживаю, мне полностью хватает.

«Один проживаю», – вторили колокольчики в душе Раисы.

– Почему один?

– Состою в настоящее время в разводе. Сын учится в Суворовском училище, находится на государственном обеспечении.

– А вы, простите, в каком звании?

– Полковник.

«Настоящий полковник», – колокольчики не унимались, тормоша душу веселым перезвоном.

В этот момент из темноты выплыла пылающая буква «М». Алексей галантно купил Раисе билет на метро и попросил разрешения откланяться. Им было не по пути.

Раиса почувствовала, как колокольчики начинают играть похоронную мелодию. Полковник готовился выполнить команду «Кругом! Шагом марш!». В этот момент Раиса поняла, что командовать парадом должна она. Она взяла полковника за пуговицу, покрутила ее застенчиво и нежно и предложила:

– Вы не хотите взять мой номер телефона?

– Хочу, – признался он. – Но вы ведь не предлагали.

Так Раиса поняла, что перед ней стоит надежный, как обороноспособность, но безынициативный мужчина. С этим можно жить, главное вовремя сказать, что делать и чего хотеть. И он будет делать, хотеть, пыхтеть, лететь, куда скажет Раиса. Привычка исполнять команды у него стала второй натурой. А команд у Раисы громадье, на трех мужей хватит.

И действительно, довольно скоро Алексей выполнил команду «сходить в ЗАГС». Правда, с командой «носить на руках» получалась какая-то ерунда. Он понимал все слишком буквально. Хватал Раису, поднимал над полом, потом ставил на место и объяснял, что его сердце может не выдержать такого счастья. Он измерял счастье в килограммах живого веса.

«Солдафон», – раздражалась Раиса. Но зато ей светило стать генеральшей. Ради этого можно было и потерпеть.

Однако терпеть с каждым днем становилось все труднее. В доме воцарилась атмосфера скрытого конфликта. Дело в том, что дочь Раисы, миловидная Настя, приняла отчима в штыки. Это были штыки, раскаленные добела и смазанные ядом кураре. Настя громко фыркала на призывы Алексея к порядку и всячески демонстрировала свое пренебрежение к нему.

Оставшись наедине с матерью, она искренне интересовалась:

– Ма, ты че? Ты куда смотрела? Он же дубовый.

– Паркет тоже дубовый. Однако же ценится.

– Тогда давай его на пол положим и будем ходить по нему.

– Прекрати! Я прошу уважения! Он мой муж!

– Ну, это временно, – бурчала Настя. – Надолго тебя не хватит.

И ведь как в воду смотрела. Терпеть Алексея становилось все труднее. Сначала Раиса черпала силы в зависти подруг. Первые месяцы замужества были самыми приятными. Каждый день Раиса вспоминала кого-нибудь из друзей и родственников, кто еще не знал о том, как удачно она вышла замуж. «Без пяти минут генерал», – так скромно характеризовала она нового мужа. На том конце поздравляли, плохо скрывая замешательство и зависть. Это был звездный час Раисы.

Но потом все привыкли к новости, и зависть выдохлась. Алексей же каждый день был рядом. Он ел, смотрел телевизор, разговаривал и во всех своих проявлениях раздражал Раису и бесил Настю.

Раиса крепилась, примеряясь стать генеральшей. Ей так к лицу пришлось бы это звание. Она мечтала, как вместе со званием в ее жизнь придут служебная машина, солдат для мытья окон, смешные селфи в генеральской папахе. И ей снова начнут завидовать подруги и родственники, ошеломленные генеральским званием. Ну разве не стоило ради этого потерпеть занудство настоящего полковника?

Возможно, она бы дотерпела, и ее хрустальная мечта исполнилась бы. Но в жизни многое зависит от случая.

В какой-то злосчастный день ее пригласили на встречу выпускников их института. Разумеется, Раиса пошла. Ей хотелось продемонстрировать свою неувядающую красоту и предъявить новость о муже, который почти генерал.

Там она встретила Виктора. После развода они не общались, лишь Настя встречалась с отцом, но никогда ничего не рассказывала матери. Теперь Раиса поняла, почему Настя молчала. Дочь жалела мать. Виктор был почти прекрасен. Он повторно женился, выглядел молодцевато и вообще производил впечатление человека, который нашел свой путь.

Узкой компанией поехали домой к старосте курса и, расположившись на полу, дошли до кондиции, когда душа просит песен. Гитару, разумеется, вручили Виктору. Тут Раисе стало совсем плохо. Это были не просто песни, хорошие или плохие, это были гимны молодости. Тети и дяди улетали мыслями в те годы, когда они были тонкие и звонкие, а планы на жизнь – сочные и яркие. Теперь сочными стали их тела.

Привлекательный мужчина, извлекающий из гитары звуки молодости, имеет убойную силу. Раисе казалось, что это не гитара, а дудочка крысолова. Все пойдут за ним, стоит ему только свистнуть. И она в том числе. Но он не свистнул. Смотрел на нее оскорбительно равнодушно.

Домой Раиса вернулась в отвратительном настроении. Скинула сапоги, так что они разлетелись к разным стенкам, и пошла на кухню варить себе кофе.

На кухне сидел Алексей. Может быть, если бы в тот вечер он уже спал, их семейная жизнь покатила бы дальше. Но он не спал.

– Кофе будешь? – буркнула Раиса.

– После отбоя я кофе не пью.

– При чем здесь твой отбой? Мы не в казарме.

– Порядок везде нужно соблюдать. Кстати, я оставил тарелку, которую не помыла за собой Настя. Завтра будет есть из грязной тарелки, прошу тебя проследить за этим.

– Хрен тебе, а не грязная тарелка! – закричала Раиса.

Алексей почувствовал, что в его лице оскорбили все российское офицерство. Он покраснел и вышел из кухни.

И даже в этот момент их утлое семейное суденышко еще могло избежать крушения. Раиса решила досчитать до десяти и успокоиться. Через полчасика эмоции улягутся, и все вернется на круги своя.

Все решил случай. Она услышала в коридоре какую-то возню. Выглянула и увидела, что Алексей выставляет по линеечке ее разбросанные сапоги. Это стало последней каплей.

Гримаса гнева исказила ее лицо.

– Зачем ты трогаешь мои сапоги?

– Обувь надо содержать в порядке.

– Оставь сапоги, не прикасайся к ним, – зашипела Раиса.

– Может, и тебя мне оставить?

– Сделай милость!

Так просто и быстро завершилась история с замужеством за почти генералом.

* * *

Шли годы. Новые достойные варианты не подворачивались. Настя выросла и стала жить своей жизнью. Это нормально: молодые устремлены в будущее, они отрезают родителей, как ракета отстреливает топливные отсеки.

Одиночество холодной каменной плитой легло на сердце Раисы. Ночами она ворочалась в постели и прокручивала свою жизнь в поисках ответа на вопрос: где она ошиблась? Почему все сложилось не так, как хотелось? Ее душило чувство несправедливости. Вокруг сновали женщины с благополучными судьбами. У одной муж архитектор, у другой хирург, у третьей вообще чиновник из мэрии. И ведь эти женщины в подметки ей не годились. Раиса превратилась в ходячий счетчик женских недостатков. Она зорко подмечала, что кто-то вовремя не покрасил волосы, кто-то не выщипал брови, а кто-то вообще живет без маникюра и, страшно сказать, без педикюра. А как они одеваются? Срочно всех табунами гнать на «Модный приговор». И там прилюдно расстреливать.

Коллекционирование чужих недостатков и шлифовка собственной внешности стали манией Раечки. Она совершенствовала лицо и тело с такой самозабвенной страстью, с какой Микеланджело работал над своими творениями. Однако разница состояла в том, что великий итальянец работал на вечность, а Раечка понимала, что время работает против нее.

Человек, думающий о вечном, успокаивается, потому что в масштабах бесконечности все тревоги и страсти кажутся мелкими и незначительными. Но человек, воюющий со временем, вцепившийся в настоящее, обречен на страдания. Он знает, что проиграет, и эта мысль отравляет его жизнь.

Раиса каждый день делала маски для лица и гимнастику для тела, что, конечно, приносило свои плоды. Она выглядела ухоженной женщиной, явно моложе своих лет. Это было ей необходимо не столько для поиска новых мужчин, сколько для защиты от окружающих, которых Раиса подозревала в жалости к себе. Служение своей красоте стало щитом, на котором явственно читалось: «Ко мне не могут подойти простые смертные, которые женятся на обычных женщинах. Поэтому я одна».

* * *

Пришла очередная весна.

Как только начало припекать солнышко, на лавочке у подъезда стали собираться старушки. Они обсуждали цены на гречку, Путина и всех, кто попадал в их поле зрения.

– Ой, девочки, – прошамкала одна, – глядите, Райка идет. Куды ж ее военный-то делся? Давненько его не видала.

– Куды-куды… У тебя спросить забыли. Куды… Ему, поди, генерала дали. Сидит теперь в секретном бункере вместе с Путиным.

– То-то я смотрю, Райка вся при параде ходит. Нос задрала, на кривой козе не подъедешь. Генеральша хренова!

Раиса так и не узнала, что сбылась ее мечта. Для кого-то она все-таки стала генеральшей.

Сердце матери

Сима старалась не пропускать посиделки на лавочке.

Их коллектив, состоящий из трех старушек и двух кандидаток в старушки, собирался ближе к семи вечера. Как раз в это время жильцы возвращались с работы и давали обильную пищу для обсуждения. Кто-то стал плохо выглядеть, кто-то, наоборот, по неизвестным причинам расцвел. С этим нужно было разобраться. Но с чего бы ни начинался разговор, он быстро соскальзывал на обсуждение собственной молодости и превратности судеб.

Сима спускалась со своего пятого этажа и занимала место на правой лавочке с краю. Две лавки стояли напротив друг друга, но возле одной располагалась урна, и это место считалось второсортным. Чтобы не сесть рядом с урной, нужно было прийти пораньше.

Обращались друг к другу только как «девочки». Хотя, глядя на них из окон, жильцы называли их старыми грымзами.

В непогожие дни сидеть было холодно, и старушечья компания пряталась по домам. Сима воспринимала такие дни как выходные. Но если погода позволяла, она шла на посиделки, как на работу.

Тому было две причины. Сима боялась, что если останется дома, то ей начнут перемывать косточки ее же подружки. Хотелось этого избежать, поэтому приходилось держать ситуацию под личным контролем.

Вторая причина носила более деликатный характер. Сима чувствовала себя одинокой. Она боялась, что разучится говорить, если все время будет сидеть дома.

Ночами она ворочалась, пытаясь найти такое положение тела, при котором уймется тупая боль в суставах. И так же тяжело ворочались мысли в голове. Она думала о сыне, Стасике, и о том, почему все вышло так, как вышло.

Иногда она проваливалась в полудрему и теряла контроль над мыслями. Уходила в мечты, где Стасик улыбался ей, а его жена Ирочка разрезала пирог, вокруг звенел смех и было разлито почти осязаемое добро. Потом Сима просыпалась, трясла головой, и смех стихал, а добро улетучивалось.

До рассвета оставалось несколько часов, и их Сима неизменно посвящала воспоминаниям.

Вот она, молодая и красивая, идет по проспекту об руку с моряком. Севастополь лучится от блеска офицерских звездочек и улыбается полосками матросских гюйсов. Кругом радостные и возбужденные лица. Парад военно-морского флота – главное событие для Севастополя. Этот день затмевает Новый год и даже Первое мая. Особый праздник в особом городе.

– Симочка, вы такая хохотушка, – говорит ей мичман.

– Просто вы очень смешное рассказываете все время, – кокетничает Сима.

– Нет, это у вас настрой душевный такой. Впрочем, в ваши восемнадцать лет это естественно.

– Мне уже девятнадцать, – поправляет Сима. – Очень легко запомнить: я родилась как раз посередине века, в 1950 году. Поэтому ровно полжизни проживу в двадцатом веке, а полжизни – в двадцать первом.

– Тогда вам нужно жить сто лет, – соображает мичман.

– Ну да, – легко соглашается Сима, – я так и запланировала.

Сима тяжело встает, подходит к окну, всматривается в просыпающийся город и невольно улыбается. До ста лет она вряд ли дотянет. Долгожители живут в горах, едят мясо молодых барашков и пьют кумыс. А она всю жизнь провела в тесных городах. Дышала чем попало, вот и скрипит теперь, как старая несмазанная телега. Того и гляди рассыплется.

Сима вспоминает города, где пришлось пожить. Студенческую молодость провела в Севастополе, потом перебралась поближе к родителям, в Кемерово. Потом осилила переезд в Москву. Отсюда только на кладбище.

Туман прикрыл землю. Соседний дом едва угадывается, и можно представить себе, что это вовсе и не дом, а корабль в Балаклавской бухте. Сима благодарна туману за его милостивый обман. Мыслями она уносится на свидание с лучшим городом на земле. Севастополь. Ее любовь, ее боль. Сима помнит, как гордилась городом, когда была пионеркой и комсомолкой. Сапун-гора, Малахов курган… Героическая история ее родины, которой больше нет. Эти страницы истории не то чтобы вырвали, но как будто залистали грязными пальцами, облили соусом из «Макдоналдса».

Сима наливает стакан теплой воды, чтобы выпить натощак, и запрещает себе думать обо всем, что относится к разряду «политического».

Нет, лучше она подумает о том мичмане. Как он смешил ее рассказами о собаке, которая тайно жила при камбузе. Симочка смеялась, а он зачарованно смотрел на ее белые зубы, не знавшие пломб.

Вот и сейчас ни одной пломбы. Время сделало круг. Во рту мосты и зубы на штифтах, как инженерные сооружения.

Как звали того мичмана? Сима напрягла память. Напрасно. Время прошлось ластиком, стерло имена и события. От ушедшей молодости осталось лишь ощущение света. Но этот свет будто прикрыт матовым стеклом, сквозь которое нельзя разглядеть лица, детали той далекой жизни. Лишь теплота воспоминаний, отзвук той радости, с которой она взбегала по ступеням Графской пристани, чтобы лучше разглядеть гордые корабли лучшей страны в мире, Советского Союза.

Сима вздохнула и опять зареклась от воспоминаний, граничащих с политикой. Расстройство одно.

Совсем рассвело. Туман начал рассеиваться, и дом напротив, собранный из серых панелей, проступил во всем своем уродстве. Такой дом не спутать с кораблем, даже если много выпить.

Сима попыталась придумать план на день, чтобы было чем заняться. Сходить в магазин? Как жаль, но у нее еще не кончились ни хлеб, ни молоко. Может, перебрать вещи в шкафу, а то вчера летала моль… Господи! Как она могла забыть? Сегодня же день выдачи пенсии! А там, вот оно, счастье, очередь! Значит, пока дойдешь, пока в очереди постоишь, пока до дома доползешь, вот и день прошел. Только сыну не проболтаться, он опять начнет ругаться, что она не завела банковскую карточку для перечисления пенсии. Стасик не понимает, что это счастье, когда есть нужда куда-то сходить. Сима стесняется объяснять сыну такие вещи. Он начнет советовать ей записаться в бассейн или на йогу для пенсионеров. И они опять поссорятся.

Сима однажды пошла, записалась в специальную спортивную группу для тех, кому за семьдесят. Лучше бы не ходила, только расстроилась. Когда видишь старых людей на улице, то это нормально. Старость, разбавленная молодостью и зрелостью, не вызывает гнетущего чувства. Но когда старые люди собираются вместе, это совсем другое. Концентрация старости подействовала на Симу удручающе. К вечеру подскочило давление, пришлось вызывать «Скорую».

Врач спросил:

– Что случилось?

– В спортивный клуб сходила, – ответила Сима.

– В вашем возрасте надо с этим осторожнее.

Сима кивнула и проводила его до двери. Ему не объяснить, что сколько ни смотрись в зеркало, а все равно видишь себя еще ничего. Иллюзии рушат не зеркала, а сверстники. Стоит оказаться в их кругу, как воочию видишь, какие же они старые. Самое страшное, что они так же смотрят на тебя. Вот тогда и происходит прощание с иллюзиями.

Стасик этого не понимает. Они с ним как на разных языках говорят.

Сима заварила чай с чабрецом и начала думать о сыне. Хотелось найти в прошлом тот день и час, когда они перестали понимать друг друга. Эти попытки добраться до истоков их раздора давно стали частью ее жизни. Попытки регулярные и неизменно провальные. Но Сима вновь и вновь просеивает свою жизнь сквозь невидимое сито, чтобы найти ту крупицу, которая легла поперек ее отношений с сыном.

Все начиналось очень хорошо.

Ее первым мужчиной стал Петр, молодой инженер из портовой службы. Вообще-то Симочке нравились только моряки, но Петр перебил всех. Он ухаживал настойчиво, но не назойливо. А потом даже подрался с мичманом. Это было, конечно, не по-комсомольски, однако Симочке этот факт очень понравился. Не каждый день из-за нее дрались. Это же почти дуэль, только с другими последствиями. Лучше бы Пушкин с Дантесом подрались из-за Натали.

Для свадьбы откупили портовую столовую. Народу набилось столько, что и не разобрать, кто тут по приглашению, а кто просто зашел выпить. Мичман перебрал и громко пел: «На свадьбу грузчики наде-е-ели со страшным скрипом башмаки». Симочка тогда подумала: что это за свадьба такая, если скрип башмаков слышно? На ее свадьбе тосты заглушались гулом возбужденных гостей.

Какая смешная память. Не помнит, как звали мичмана, зато помнит, что он пел на свадьбе. Не память, а шкатулка для случайного барахла.

Петр был этническим украинцем, что в понимании советских людей было почти то же самое, что русский или белорус. Славян на нации не делили, разве что чисто условно, как не делили прибалтов на латышей и литовцев. Прозрачными были границы не только между республиками, но и между нациями.

Симочка закончила институт, начала работать в школе учительницей математики. Ей очень нравилось учить детей. От них исходила молодая энергия, которой заряжаешься, хочешь того или нет. Наверное, поэтому учителя живут долго и выглядят моложе своих лет.

Одно омрачало счастье Симочки – не получалось завести собственного ребенка. Петр раз в месяц поднимал на нее вопросительный взгляд, и она отрицательно качала головой. Словно двоечница, не выучившая урок. Чувство вины перед мужем застило свет. Симочка почти перестала смеяться.

Они обошли всех врачей, и все говорили одно и то же: противопоказаний для беременности нет. Получался замкнутый круг: ни противопоказаний, ни беременности. И что с этим делать?

Нашлась только одна старая врач-акушер, которая сказала Симе: «Ты слишком зациклилась на своей беременности. Отпусти ситуацию, успокой нервы». Легко сказать! А как успокоить нервы, когда они похожи на оголенные провода?

Неизвестно, чем бы закончилась эта история, но им повезло. Петра услали в длительную командировку на Кубу. Там строили какой-то порт, и требовалась помощь советских инженеров. Куба очень далеко, оттуда просто так не прилетишь. И Сима осталась без мужа, а значит, и без его ежемесячных вопросов и своих виноватых ответов. Получалось, что на какое-то время она получила передышку и могла не думать о беременности.

Эти месяцы были самыми счастливыми в ее семейной жизни. Можно не готовить еду, а просто перекусить в школьной столовой. Можно не гладить мужские рубашки и не стирать носки. Можно ходить с подружками в кино хоть на последние сеансы и громко смеяться над Луи де Фюнесом.

Когда Петр вернулся, то увидел Симу заметно похорошевшей. Он так соскучился, что набросился на нее с кубинской страстью. То ли отдых Симы решил дело, то ли его страсть, подогретая гавайским солнцем, но через месяц Сима кивнула ему вполне утвердительно.

Так в их жизни появился Стасик. Оставалось подождать, когда он родится. Сима каким-то чутьем угадала, что будет сын, и убедила в этом Петра. Они ждали своего мальчика столько лет, что последние девять месяцев казались им мгновением.

В роддоме Симу спросили:

– Сколько полных лет?

– Тридцать восемь, – ответила, стесняясь, Сима.

– Какие роды по счету?

– Первые.

Врач недовольно поморщилась:

– Старородящая значит? Принесло тебя на мою голову.

По советским меркам Сима относилась к старым мамам. Однако роды прошли хорошо. Правда, Сима думала, что умрет от боли. Она сорвала голос от крика, когда ее шили по живому без обезболивания. Но это все мелочи. Главное, родился здоровый мальчик.

Она! Родила! Сына! Это было так неправдоподобно прекрасно, что даже измотанная родами Сима не могла уснуть от ликования.

В палате лежали восемь женщин, давшие миру восемь новых жизней. Утром медсестра принесла восемь свертков и раздала их по кроватям. Симе достался свой туго спеленутый человечек, кокон, из которого высовывалось крохотное личико с закрытыми глазками. Она хотела развернуть и рассмотреть сына, но медсестра запретила это делать. Сима подчинилась. Она вообще была послушной.

Покормить сына не удалось. Он крепко спал, да и молока у Симы еще не было. Она просто положила его на подушку, легла рядом и начала внимательно разглядывать маленькое личико. Приблизилась, чтобы ощутить его запах. Это был ее детеныш. Напряжение любви стало таким осязаемым, что Сима захлебнулась от счастья и почему-то заплакала.

Вот и сейчас, вспоминая свою первую встречу с сыном, старая Сима не может сдержать слез. Она вдыхает свежезаваренный чабрец и в тысячный раз благодарит бога за то, что одарил ее благодатью материнства.

Еще очень рано, но спать совершенно не хочется. Сима усмехается, вспоминая, как сильно хотела спать с маленьким Стасиком. Просто валилась с ног от усталости. Все бы отдала за возможность выспаться. А сейчас страдает от бессонницы. Выходит, что дети забирают у матерей сон в любом возрасте. Сначала они будят по ночам криками, а потом, спустя годы, живут в мыслях матерей, в их тревогах, от которых не уснуть.

Вообще Сима часто думала о том, зачем людям нужды дети? Для радости? Она внимательно прислушалась к себе: радость, конечно, была, но все-таки более могучим чувством, заполняющим до краев ее материнское сердце, был страх. Радость приходила и уходила, а страх за Стасика оставался с ней всегда. Вечный, первородный, неизбывный страх. Страх, что простудится в детстве, что его не оценят в юности, что обманут в зрелости. Мальчишки-драчуны, врачи-идиоты, тренеры-чудовища, учителя-тупицы – все пришли в этот мир только для того, чтобы мучить ее сына. Она боялась за него до одури, таясь и стыдясь своего страха.

Тогда зачем вся эта история с детьми? Только с годами Сима нашла ответ на этот вопрос. Дети даруют иллюзию бессмертия, это залог вечной жизни. Люди боятся смерти и продолжают себя в детях. Откуда такая маниакальная тяга углядеть в форме детского носа свой отпечаток? Просто наш нос прищемят крышкой гроба, а точно такой же или хоть капельку похожий – будет таранить воздух, зарываться в сирень, чихать от пыли. И вроде как мы еще живы…

«Философом на старости лет стала», – поругала себя Сима. И начала собираться в поход за пенсией.

Достала кофту, подошла к зеркалу, расстроилась от бесцветности того, что увидела. Серое лицо и коричневая кофта. Нет, нужен яркий мазок. Порылась в запасах платков и дешевых синтетических шарфиков. Выбрала яркий голубой шарф с желтыми полосками. Подвязалась им и снова посмотрела на себя в зеркало. «Как украинский флаг на шею намотала», – оценила Сима и решительно сняла шарфик.

На украинский флаг она реагировала болезненно.

В конце 1991 года, как раз под Новый год, Советского Союза не стало. Это было до того нелепо, что никто не принял эту новость всерьез. Ну что-то переоформили, подписали какое-то соглашение в Беловежской Пуще. Что это меняет? Не может же такого случиться, что вдруг не стало страны без всякой войны?

Сима работала в школе и не интересовалась политикой. Но стали происходить странные вещи. В одном классе учились и даже дружили два мальчика, два Николая. И вдруг один стал Миколой, а другой остался Колей. И на этой почве они дрались, мутузили друг друга с яростью борцов за неведомую идею.

Ну ладно, дети. Ее собственный муж вдруг стал Петро. Записался в какой-то исторический клуб, где они пытались докопаться до каких-то истин. Сима с удивлением наблюдала, как ее мужа затягивает воронка политических страстей.

Старая Сима напрягается, чтобы вспомнить что-то серьезное, соответствующее важности исторического момента. Но вместо этого дырявая память подсовывает ей какую-то мелочь, ерунду. Все тот же мичман. Дался он ей! Он встречает Симу и жалуется: «Нас заставляют новую присягу принять. А я, Симочка, матерюсь по-русски, и сны мне снятся на русском языке. Что же мне делать?». Сима отвечает: «Не знаю». Вот и все, что сохранила память.

Хотя нет, кажется, еще что-то. Тот мичман отказался принимать новую присягу, а Петро сказал: «Мало я ему тогда морду набил».

От всего этого Сима решила на время уехать к родителям, в Кемерово. Пусть ребенок настоящий снег увидит. Она очень надеялась, что отсидится в Сибири, пока взрослые мальчики наиграются в политику.

Петро реагировал странно: «К москалям собралась?» «Нет, к родителям», – оправдывалась Сима.

Так у родителей и осталась. Петро звонил, и с каждым разом у Симы крепло чувство, что он сошел с ума. Он бредил великой и незалежной, забывая спросить про Стасика.

Развод они оформили по доверенности, по обоюдному согласию и без раздела имущества. Петро забрал себе квартиру, а Сима – сына.

В школу Стасик пошел уже в Кемерово. В эту же школу на работу устроилась Сима. Иногда Стасик заглядывал в учительскую и, если никого не было, подбегал к матери, чтобы обнять ее. Сима понимала, что так он подзаряжается.

Они жили вместе с ее родителями, но в отдельной комнате. Их кровати стояли напротив друг друга, и Стасик, уже большой мальчик, перед сном перебирался к ней, прижимался своим худеньким тельцем и впитывал ее любовь. Сима гладила его волосики, вдыхала детский запах и чувствовала себя самой счастливой. Она давно поняла, что любовь – это физическая материя, которую просто пока не умеют улавливать приборами. Любовь нужна ребенку как свет, вода, еда. Сын может жить без Симы, но не может жить без ее любви. Сима необходима ему как генератор любви.

Старая Сима убрала желто-блакитный шарфик обратно в пакет и задумалась. А что происходит с генератором, если его энергия уже не нужна? Стасик взял дозу любви, в которой нуждался, и отсоединился. А любовь продолжает сочиться из Симы, раздражая и пугая сына. Как остановить этот генератор ненужной любви? Со временем он сломается и замолчит. Она умрет, и любовь иссякнет.

Симе становится грустно. Даже за пенсией идти расхотелось. Для поднятия духа Сима решила позвонить подружке, Луизе Ивановне.

– Привет, – блекло сказана она.

– Привет! – оптимизм Луизы не зависел ни от времени года, ни от времени суток. – Куксишься?

– Да что-то… как-то… душа болит.

– Душа – не сердце, для здоровья угрозы не представляет, – резонно ответила Луиза. – У меня тут вообще мрак. Мой обалдуй опять без работы сидит.

Обалдуем она называла своего сына, который периодически терял работу и очень расстраивался, потому что работу он любил. Но водку он тоже любил. И постоянно метался между этими двумя большими любовями.

– Может, ему зашиться?

– Знаешь, сколько раз он это делал? Там уже шить нечего, только штопать.

Сима не знала, что ответить. Тогда Луиза сменила тему.

– Хорошо тебе, твой не пьет, на работе его ценят. Счастливая ты, Симка.

Вот ради этих слов Сима и звонила подруге.

А Луиза продолжала:

– Он у тебя всегда башковитый был. Вот, говорят, генетика. Фиг вам! Каждый по штучному проекту рождается! И в кого он такой?

Луиза мягко намекала, что Сима не очень умная. Сима не обижалась. Разве можно обидеться на то, что ребенок лучше тебя? Хуже таким, как Луиза: умная, волевая, а сын обалдуй.

Сима почувствовала, что ей полегчало, и стала тяготиться разговором.

– Ладно, Луизочка, пойду я. Пенсию получить надо.

Положив трубку, Сима задумалась. Когда у Стасика проявились математические способности? Кажется, в средней школе. Или уже в старших классах? Вот память! Самое важное удержать не может!

Сима лишь помнила, как они с сыном, обнявшись и укрывшись одним пледом на двоих, решали задачки, кто быстрее. Стасик так радовался, когда выигрывал у мамы. Сима, конечно, мухлевала, специально путалась в решении, морщила лоб, а Стасик кричал: «Мама, какая ты глупая! Я уже посчитал! Восемь яблок и три груши!»

С некоторых пор Сима поняла, что сыну нужно учиться непременно в Москве. К тому же в Кемерово неблагоприятная экология. Когда над городом нависал смог от промышленных выбросов, Сима непроизвольно дышала глубже и чаще, чтобы больше забрать на себя, своими легкими очистить воздух, которым дышит ее сын.

Она продала квартиру в Кемерово, которую получила в наследство от родителей, заняла денег и купила крохотную квартирку на окраине Москвы. Лишь бы Стасик жил не в общежитии. Там мало еды и много девушек. Вообще, водку, армию и девушек она считала злейшими врагами молодого студента.

Стасику учеба давалась легко. Как говорила Луиза, он был башковитый. Легко закончил институт и нашел работу с хорошей зарплатой.

Но странное дело, чем большего достигал Стасик, тем критичнее он оценивал Симу. Он купил себе собственную квартиру, обставил по своему вкусу и, приходя к матери, задумчиво разглядывал ее скромный быт. В эти минуты на его лице жалость боролась с презрением.

Однажды он позвонил и предупредил, что придет вечером не один. Сима догадалась, что с девушкой. И не ошиблась.

Стасик привел Ирочку, тоненькую и немного нервную девушку. Она смотрела на него с обожанием, что тревожило Симу. Она знала характер Стасика: он сурово обходится с теми, кто смотрит на него с обожанием. Сима заранее сочувствовала Ирочке.

Она резала пирог на кухне, когда подошел сын.

– Мам, согласись, что Ирка красивая.

– В молодости все красивые. Даже дурнушки. Просто они поймут это через много лет.

– Ты просто ревнуешь, – надулся Стасик.

Стало понятно, что ему нужна не ее мудрость, а простое подтверждение правильности своего выбора.

Через полгода молодые сыграли свадьбу. Стасик нашел для себя новый генератор любви, он переключился на него. Сима стала ему не нужна.

Забегая два-три раза в месяц, он критиковал мать за несвежие полотенца, за недосоленный суп. За коричневую кофту. За непокрашенные волосы. За то, что она сидит дома и не ходит в бассейн. За то, что она такая, какая есть.

Сима молчала. Она понимала причину его недовольства. Другим старым женщинам он мог простить все, потому что они ему чужие. А тут мать. Он знает, что должен ее любить. Но не может, хоть ты тресни. Нет в нем такой способности. Любить – это ведь дар. Это способность генерировать особый вид материи, которую ни один прибор не уловит, только душа. Стасик не умеет. От этого ему стыдно перед самим собой. И тогда он находит в Симе недостатки, как будто если бы у нее были покрашены волосы, а в ванной висели свежие полотенца, он бы ощутил в душе любовь. «Нет, сынок. Не дано тебе любить. Но я не обижаюсь. Лишь бы тебе было хорошо», – думала Сима под градом упреков. И еще жалела его. Ему не дано любить, как кому-то не дано петь.

Иногда Симе становилось так тяжело, что она даже подумывала обратиться к психологу. В их семейном древе затесалась чудачка Эльвира, которая правила людям мозги. Давненько о ней ничего не слышно. Последний раз Сима общалась с ней, когда той понадобился телефон Маринки, дальней родственницы по отцовской линии. Зачем? Маринка, по мнению Симы, была хабалкой, которую уже не исправить. А Эльвирочка – тонкое создание, знаток литературы. Но Сима ни о чем не спрашивала, просто дала телефон.

К чему она про Эльвиру вспомнила? Ах, да! Она собиралась обратиться к ней за психологической помощью. Хорошо, что не совершила этой глупости. Что она получит? Душевное успокоение? Может, да, а может, и нет. А что потеряет? Потеряет репутацию счастливой матери. Эльвира сболтнет кому из родственников, и все, прощай прежнее отношение к ней. Нет уж, пусть лучше завидуют, чем злорадствуют. Пусть сравнивают своих сыновей со Стасиком, тихо пьют валерьянку и каждый раз говорят: «Какая ты, Сима, счастливая! Повезло такого сына иметь!»

Вот и на лавочке у нее особый статус. У Петровны сын пьет, у Веры второй год без работы сидит, у Зины сын никак не женится. И только у Симы полный порядок. У сына все хорошо: жена-красавица, дом полная чаша, престижная работа.

Просто у него внутри что-то сломано. Душевное замыкание. Он похож на испорченную рацию: сигнал любви принимает, но не отправляет.

И Сима заплакала от жалости. Не к себе. К сыну.

* * *

Получив пенсию, она побрела домой. Шла осторожно. Если упасть и сломать шейку бедра, то можно сильно огорчить Стасика. Не хотелось добавлять ему хлопот.

Зазвенел телефон. Это случалось так редко, что Сима не сразу поняла, что звук идет из ее сумочки. Потом сообразила и очень испугалась, что не успеет ответить. Суетливо схватила аппарат, повертела, находя нужную кнопку, и ответила:

– Алле! Говорите!

– Мам, это я, – голос Стасика был почти радостный.

– Да, сынок, а я тут погулять вышла. Дай, думаю, подышу.

– Мам, мы сейчас с Ирой в магазине, давай к тебе на обратном пути заедем.

– Зачем? – невпопад спросила Сима. – Ой, что я говорю, совсем из ума выжила. Конечно! А вы далеко?

– К метромосту подъезжаем, но тут полная засада, еле тащимся, сплошная пробка.

– Осторожнее, сынок, там. По телевизору каждый день аварии показывают. Я подожду, мне все равно делать нечего.

И Сима припустила домой, радуясь пробкам. Ей надо успеть повесить чистые полотенца и достать праздничные чашки. И обязательно спрятать журнал «Вся правда о звездах», на который у сына аллергия.

Стасик с женой привезли тортик. Сима насторожилась. Все-таки тортик – это не булочки с маком, понимать надо.

Она суетилась и краем глаза наблюдала за детьми. Подмечала какое-то возбуждение на их лицах. Может, случилось чего?

Сима украдкой вышла на кухню и на всякий случай выпила корвалол.

Вернулась в комнату и заметила, что Стасик держит Ирину за руку. Для него это было нехарактерно. Последний раз Сима видела такую картину на их свадьбе.

Молодые стояли с видом заговорщиков. Сима разволновалась и про себя произнесла самодельную молитву, что-то вроде «спаси и сохрани, чтобы все были здоровы». Всю жизнь проработав в школе, она не научилась молиться.

Стасик посмотрел на мать как-то особенно, в его глазах лучилось счастье.

– Мам… тут такое дело… ты скоро бабушкой станешь.

Сима охнула и присела на стул, подставленный Ирой. Ноги предательски дрожали. Стесняясь своей сентиментальности, Сима заплакала. Внутри что-то стало таким огромным, что не помещалось, требовало выхода, проливалось слезами.

С этими слезами из нее выходила вся тяжесть, которую она носила в груди последние годы. Все страхи, сомнения, терзания. Она плакала от счастья, что ее сын умеет любить. В этом не было сомнений. Она слишком хорошо знала своего сына, чтобы ошибиться. В нем завелся генератор, который делает человека счастливым.

Стасик любит своего еще не рожденного ребенка, как она когда-то любила его. Так энергия любви передается от поколения к поколению. Это и есть простой вечный двигатель. Сын посылает лучик любви вперед, в будущее, а она, старая Сима, тащится позади, потихоньку уходя в прошлое.

Все несчастья показались ей надуманными. Какая разница, что будет с ней. Главное, что сын узнает, каково это – любить. Значит, он узнает вкус счастья.

И Сима плакала, некрасиво размазывая слезы по дряблым щекам. В таком нелепом виде она встречала благую весть.

Content

Лана Барсукова
Судьбы водят хоровод

Предисловие

Очень дорогой психолог

Впустить холод

Коню понятно

Цветы для мертвой царевны

Верхом на комоде

Цветок бадана

Рыбалка

Лишняя хромосома

Кандидатская диссертация

Чужая дочь

Как же так?

Выцветшие вишенки

О пользе ночного жора

Телефонные разговоры

Генеральша

Сердце матери