Лидия Юкнавич

Потрясение

Книга эта для Майлза Минго, солнца жизни моей.

________

И для всех детей, которым следующим предстоит перейти порог;

для всех тел и душ, сирот и отщепенцев, иммигрантов и беженцев, людей всех гендеров, всех потерянных и обретенных прекрасных существ, ищущих берег, дом, сердце.

Промежуток между детством и недетством: пусть он станет для вас всем.

Как можно дольше оставайтесь в этом промежутке. Вы правы. Вы и есть новый мир.

«Я говорю, что пишу о времени и воде, а люди открывают глаза и уши и спрашивают: „О, а что вы имеете в виду?“ А я отвечаю: „В следующие сто лет изменится состав воды на планете; он уже меняется“. Тают ледники. Повышается уровень моря. Уровень кислотности океана, pH, достиг отметки, какой не было за пятьдесят миллионов лет. И все это за срок, равный одной человеческой жизни».

Андри Снайр Магнасон

«Она почувствовала… как жизнь, прежде состоявшая из маленьких разрозненных событий, которые человек проживал одно за другим, закручивается спиралью и сливается в одно целое, в волну, что увлекает за собой человека и выбрасывает его на берег одним сокрушительным ударом».

Вирджиния Вулф

«Исторический рассказ о прошлом не означает, что автор знает, как все „было на самом деле“. Он лишь пытается запечатлеть воспоминание, ярко полыхнувшее в момент угрозы».

Уолтер Бенджамин

«Должно быть, нам, бегущим от нынешнего порядка, надлежит укрыться в подземелье, чтобы нас раскопали не бесчеловечные экскаваторные машины взрослой логики и благородные мудрецы, которые утверждают, будто им известен путь, а мягкие любопытные пальчики наших детей, ласково роющие почву, щекочущие землю, пока та не рассмеется во весь голос».

Байо Акомолафе

Lidia Yuknavitch

Thrust

* * *

This edition published by arrangement with Massie & McQuilkin Literary Agents and Synopsis Literary Agency

© Lidia Yuknavitch, 2022

© Юлия Змеева, перевод на русский язык, 2023

© Livebook Publishing, оформление, 2023

Пояснение к изданию романа на русском языке

В июле 2022 года издательство «Лайвбук» подписало договор с Лидией Юкнавич на перевод ее романа «Потрясение». С момента приобретения прав на публикацию книги российское законодательство изменилось. Федеральный закон № 479-ФЗ о запрете ЛГБТ-пропаганды среди взрослых, вступивший в силу 05.12.2022, существенно ограничивает упоминание любых нетрадиционных отношений в книгах. Мы обеспокоены тем влиянием, которое он оказывает на нашу работу, однако не можем не принимать его во внимание.

Поэтому мы договорились с автором о публикации варианта книги, где скрыты строки, которые могут быть истолкованы как нарушение законодательства. Лидия Юкнавич согласилась с таким решением; в данном издании часть текста закрыта. При этом мы имеем возможность издать книгу. Мы благодарим автора и надеемся на понимание читателей.

Команда издательства «Лайвбук»

Монетка

Первый перекресток

В своих мечтах мы представляли ее нашей матерью.

Раз мы ее построили, думали мы, значит, ей и принадлежим. Мы собрали ее из кусков наших тел, из кусков наших собственных историй и историй, которые были до нас и будут после нас. Она приплыла на корабле по кускам.

Когда «Изера» наконец прибыла в порт, мы плакали. Матросы тоже плакали. Они думали, что бури, которые им пришлось вытерпеть на борту, потопят их в океане и груз потонет вместе с ними. Палуба корабля была размером с поле. Трюм на время пути накрыли громадными полотнищами черного брезента. Когда матросы их убрали, нашим глазам открылась зловещая темнота.

Меня попросили прыгнуть в этот мрак.

Я словно нырнул в океанские глубины.

Там, в трюме, глаза стали привыкать. В гигантских ящиках размером с дом лежали куски колосса: женщина, разрезанная на ломти, расфасованная по ящикам и отправленная кораблем за океан. Одну за другой мы отыскали части ее тела.

Волосы.

Нос.

Венец.

Глаза.

Рот.

Пальцы. Ладонь.

Стопа.

Факел.

Вот что я имею в виду, когда говорю, что она приплыла на корабле по кускам.

Позже, обсуждая сборку, инженер сказал, что реконструировать статую поможет «эмбриональный маяк» – так они называли ее остов. И все же назначение многих элементов конструкции оставалось для нас загадкой; мы не могли понять, что с ними делать. Приходилось пускать в ход воображение, приспосабливать их на ходу.

В эти месяцы мы жили в городе и работали на острове. Мы были плотниками, кузнецами, кровельщиками, штукатурщиками и каменщиками. Мы были сварщиками, столярами, монтажниками труб. Мы мешали бетон, долбили землю, орудовали пилами и бурами. Среди нас были специалисты по листовому металлу и меди. Статуя попала нам в руки грудой меди весом тридцать одну тонну и грудой стали весом двадцать пять тонн. Ее кожа – внешний слой – состоял из трехсот медных листов.

Были среди нас и повара, уборщики, монахини и ночные сторожа. Санитарки, художники, дворники, бегуны, курьеры и воры. Были матери, отцы, бабушки и дедушки, сестры, братья и дети.

Днем не замолкал настойчивый стук молотков, визг напильников, лязг цепей, звон меди, принимающей нужную форму на деревянном каркасе. Так звучал нестройный оркестр нашего труда. Повсюду видны были взмывающие руки, напряженные плечи и бицепсы, сжатые челюсти и зубы. Так звучал оркестр наших тел. Ее тела, оживающего под нашими руками. Наше тело гордилось своим трудом – мы словно надеялись, что кто-нибудь когда-нибудь узнает наши имена и сохранит наши истории.

Когда в гавани разбушевались ветра, от деревянных лесов пришлось отказаться. Их заменили шкивами и веревками. Мы были аккуратны, старались не повредить мягкий металл. Мы висели вокруг ее тела, кружились вокруг его частей – как воздушные гимнасты, птицы или мойщики окон; мы были привязаны к ней.

Иногда, всего на миг, история становится такой реальной, что и человек внутри нее ощущает себя реальным. И начинает казаться, будто все мы существовали на самом деле.

По ночам, когда работа прекращалась, некоторые из нас вставали вокруг ее головы и смотрели в ее огромные круглые глаза. В них читалась печаль. Или печаль с примесью ярости. Глаза ее были намного больше человеческой головы. Ее лицо не напоминало ни мужское, ни женское, а может, наоборот, сочетало в себе и мужские, и женские черты. Ее взгляд заключал в себе весь наш труд, но также нашу потерю, нашу любовь, наши жизни. Порой, находясь рядом с ней, мы думали или чувствовали мама, но вкладывали в это слово иной, новый смысл, дотоле неведомый.

Мы были невозможно возможным голосом тел.

Некоторые из нас родились здесь, другие были сыновьями и дочерьми матерей и отцов из далеких мест. Наши матери и отцы бежали от голода, нищеты, оккупации, войны и зверств. Они бежали оттуда, где оставаться было нельзя, и потому пересекли океаны и пустыни. Они рассказывали о преследованиях и бедности, а еще – о бескрайних холмах, закатах над песками и об экзотических цветах с названиями, хранившимися в наших сердцах. Покидая свой край, они испытывали грусть и облегчение, но прибыв сюда, чувствовали то же самое. Мы говорили о жестокости и красоте и вспоминали красоту родных мест, но крошечные ручки родившихся на новой земле младенцев тоже были красивы. Чтобы приехать сюда, мы разомкнули объятия со своей прежней родиной.

Среди нас были евреи, итальянцы, литовцы и поляки. Были ирландцы, китайцы и индейцы. Немцы, тринидадцы, шотландцы. Нас были сотни; мы прибывали в разное время и из разных мест, и сколько всего нас было, сосчитать невозможно.

Мы были океаном рабочей силы. В этом океане слышалась русская, французская, итальянская, английская и китайская речь, ирландский и идиш, суахили, лакотский, испанский и целый калейдоскоп диалектов. Наша речь сливалась в гимн.

Мы понимали, что труд пересек океаны. Кто-то разгружал части статуи после ее океанского путешествия; другие собрали ее по частям. Первые ощущали со вторыми странную связь. Мы ощущали связь друг с другом и с ней. Хотя, возможно, нам это казалось.

Из разговоров мы – если бы мы были единым целым – поняли, что французские рабочие хотели создать памятник в честь отмены рабства. Первая модель статуи, сделанная французским скульптором, держала в руке разорванную цепь. Мы видели чертежи. Модель. Знали, что символизировала цепь. Многие при мысли о цепях потирали кисти, щиколотки и шею. Но потом цепь переместили. Статуя больше не держала ее в руках, как не сковывали цепи и нас. Теперь цепь лежала у нее под ногами.

Уже тогда мы могли бы понять – почувствовать телом, – что рана, нанесенная войной, никогда не затянется и швы, которыми прошиты наши штаты, наложены криво. Что некоторых из нас по-прежнему не будут считать за людей и наши права будут попираться ежедневно. Что дети на фабриках будут стирать руки в кровь. Что на нас не будут распространяться законы, хотя это именно наши тела построили дороги, протянувшиеся через всю страну. Но мы продолжали обмениваться историями, которые, невзирая на наш изнурительный труд, сулили нам безграничные возможности и множество открытых дорог.

Мы могли бы стать ее детьми, но уже тогда в истории стали появляться маленькие трещины, как и в материалах, из которых было сделано ее тело и наш труд. Вместо разорванной цепи ей в руки вложили скрижаль. Скрижаль символизировала власть закона. Разорванную цепь и кандалы сдвинули в сторону; их стало почти не видно за ее стопами. Но мы-то знали, что они там – они оказались там в результате нашего труда, – и у нас были на этот счет кое-какие мысли.

Нам было любопытно, какие истории породит новообретенная свобода, если цепей теперь не видно. Какие истории породит скрижаль и новое главенство закона. Нам было любопытно, что сама статуя думала по поводу изменений, внесенных в ее тело, и по поводу того, как переписали ее историю. Однако никто не интересовался нашим мнением и ее мнением тоже. Статуи не умели говорить. Иногда мы боялись, что, может, она вовсе нам не принадлежала, а мы не принадлежали ей, но никто не признавался в этом вслух, потому что всем надо было зарабатывать на хлеб.

Однажды, когда мы занимались отделкой головы и лица, положив их на землю, мимо прошла суфражистка, возвращавшаяся с марша протеста, и плюнула ей в лицо. Она воскликнула: «Разве может быть женское лицо символом свободы, если женщины не могут голосовать?» Ее всю трясло, а ее вопрос стекал по твердой медной щеке.

Я долго вспоминал эту струйку.

Когда ночью все ушли спать, я взял тряпицу и вытер медную щеку, роняя слезы. Суфражистка была права. Я понимал, что она имела в виду. Но я был среди тех, кто трудился над лицом этой статуи и старался вложить в ее черты торжественность и хрупкость идеи, которая могла бы привести к прекрасному будущему. Когда-нибудь – не в нашей жизни, но когда-нибудь – это лицо могло стать тем, чем мы еще пока не стали. Свобода, невидимая за кандалами, скрытыми под ее стопами, поднималась вверх по ее телу и руке до самого факела, неба и бесконечных сфер. Ее лицо являлось мне в моих странных снах. Мое лицо тоже было покрыто отметинами.

Наш труд обладал ритмом и формой, которые были выше наших различий и простирались далеко за их пределы. Наш труд был песнью, помогавшей ощутить себя частью целого, которое, возможно, было иллюзорным, а возможно, существовало на самом деле. Песнь помогала трудиться и помогала нашим телам не уставать и не сдаваться тяготам. Песнь нашего тела звенела в воздухе и отражалась от поверхности воды иначе, чем песнь одного человека; мы были частью всего и частью ничего.

В те дни впервые в моей несчастной жизни у меня появились люди, которых я любил. Эндора и Дэвид, Джон Джозеф – все мы явились из разных мест, и всех объединило тело статуи.

Может, из-за того, что мы строили ее тело, наши тела ощущались совсем иначе, и это сплотило наши сердца. Меня, чья кожа напоминала лоскутное одеяло, Эндору с ее бесплодным чревом и острым языком, Дэвида с мозаикой молочно-белых шрамов на спине и Джона Джозефа, умевшего говорить руками, будто стремясь выразить смысл, который слова передать не могли. Так его слова достигали ушей его предков.

А может, мы полюбили друг друга, потому что нас объединил труд. Так иногда бывает с рабочими, которые трудятся бок о бок. А может, все мы так искали что-то важное в этом новом месте, что вывернули друг перед другом свои души. Не знаю.

Я лишь знаю, что мы построили ее из кусочков своих тел, из наших собственных историй и историй, которые были до нас и будут после нас. Она носила нас в себе.

По крайней мере, так нам казалось.

Иногда по вечерам, закончив работу, Джон Джозеф, Эндора, Дэвид и я пили допоздна и говорили о том, как бы мы жили, если бы статуя, которую мы строили, на самом деле символизировала свободу. Если бы она по-прежнему держала разорванные цепи в левой руке и все бы их видели.

Как бы мы жили, если бы статуя рассказывала другую историю, ту, что и была задумана изначально, а не ту, что написали потом.

Тогда руки Джона Джозефа оживали, и он говорил: ты мог бы стать президентом. А я отвечал: ты мог бы стать министром внутренних дел, а Эндора – вице-президентом! Эндора же говорила: с ума сошли? Это я должна быть президентом. Вы только все испортите. А Дэвид смотрел в огонь и улыбался. Из всех нас он меньше всего верил в фантазии. Он был сердцем нашей компании. Потом мы замолкали и выпивали. Смеялись до колик в животе. Все казалось таким логичным. За историей нашего труда и наших тел должен был следовать именно такой исход. Легенды, которые мы себе рассказывали, проистекали из легенд, создавших эту тяжеловесную статую. Но в итоге все сложилось совсем иначе.

Однажды вечером мы стояли на берегу и ждали посадки на паром, который должен был отвезти нас обратно в город после рабочего дня. Джон Джозеф наклонился и поднял что-то, лежавшее в грязи. Это оказалась черепашка. Он отдал ее мне. Я взглянул на нее со странным сожалением. Каким красивым был ее маленький крепкий панцирь. И каким уродливым морщинистое тельце внутри. Я поцеловал ее. Уж не знаю, почему. А потом бросил в Нарроуз[1].

И тогда мы вчетвером увидели, как что-то барахтается в воде, и Эндора, затаив дыхание, прошептала: «Святые небеса, там девочка».

Девочка из воды

(2079)

– Она похожа на мужчину, – шепчет девочка с черными, как космос, волосами; ее губы шевелятся на уровне ограждения парома. Она шепотом перечисляет: монетка со Свободой с распущенными волосами. Монетка со Свободой во фригийском колпаке. Монетка с драпированным бюстом. Монетка со Свободой в классическом стиле. Монетка с венцом. Монетка со Свободой с заплетенными волосами. Монетка с парящим орлом. Монетка с головой индейца. Первая монетка с Линкольном[2].

– Они просто хотели, чтобы она выглядела величаво, – говорит отец. – Как и положено архетипу. – Астер опускает взгляд и смотрит на красную куртку дочери, ее голубые брюки и белую шапочку из кроличьей шерсти, которую связала ее мать.

– А люди могут быть архетипами? – спрашивает Лайсве. Но налетает ветер, и Астер лишь улыбается в ответ и гладит ее по волосам.

Они все рисковали, выменивая личные вещи на билеты, чтобы увидеть тонущую статую. Паромы в Брук теперь ходят все реже и реже. Никто не знает, долго ли они еще будут ходить. Пережившие коллапс и Великий разлив океана передвигаются небольшими группками, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания и не оказаться в неправильное время в неправильном месте. Беды накатывают волнами, внезапно и непредсказуемо. А паломничество к подводной статуе служит напоминанием об истории, которую они все когда-то знали.

Люди скучились у бортов, как единый человеческий организм, а паром тем временем приближается к месту, где когда-то был остров. Любопытство обретает форму рук и пальцев, вцепившихся в паромное ограждение и друг в друга. Незнакомые люди, нашедшие время, чтобы вместе удовлетворить свое любопытство, – такое встречается нечасто.

Девочка с черными, как космос, волосами, находит себе местечко между ног пассажиров.

– Не подходи близко к борту, Лайсве, – предупреждает Астер. Он знает, как сильно тянет его дочь к воде.

Многослойный рокот голосов возносится к небу, а паром приближается к месту назначения. Корму заполняют затылки детей, невысоких, как положено быть малышам; некоторые вытягивают пальцы и указывают на предмет, торчащий вдали из воды, и этим жестом словно называют его: смотрите, статуя!

Суетящиеся взрослые создают поток кинетической энергии. Мужчины застегивают шерстяные пальто и приосаниваются; женщины поправляют шарфы и шапочки, складывают руки на груди, и у всех – а может, не у всех, но кажется, будто у всех – по мере приближения к статуе немного меняется рисунок дыхания. Возможно, в них просыпается память поколений. А может, им просто хочется выпить пива, съесть пиццу и заняться сексом, или же они надеются, что их не поймают и не отправят домой за то, что осмелились взять выходной, расслабиться и посетить уходящее под воду чудо света.

Астер подхватывает на руки маленького сына; младенец плачет, наверняка скучает по груди матери, которой давно рядом нет. Тихо, сынок, шепчет Астер.

Рядом с Астером на корме стоит человек, который не понимает, что отец говорит сыну, но отвечает на младенческий плач на своем языке, говоря: ах, малыш проголодался; а женщина, что стоит рядом с этим человеком и не понимает ни его языка, ни языка Астера, улыбается и произносит на своем родном языке: благослови Господь этот корабль – а может, это переводится как «благослови эту семью» или «это плавание» – и складывает ладони в молитвенном жесте, который, возможно, для нее является обычным. И все улыбаются, ведь ребенок, плачущий по материнской груди, одинаково плачет на всех языках, а плавание на одном корабле сплачивает даже совсем чужих людей.

Внизу, незаметно ото всех, черноволосая девочка начинает карабкаться по перекладинам паромного ограждения и шепчет воде: мама. Вода зовет ее уже не в первый раз.

Порой история о том, кем мы можем стать, начинается прежде, чем мы успеваем понять, что произошло. И чтобы собрать все части этой истории, нужно нырнуть под воду.

Голос из громкоговорителя напоминает пассажирам, сколько времени отведено на посещение знаменитой тонущей статуи. Сколько осталось до пункта назначения; сколько паром будет кружить вокруг и когда повернет обратно; сколько останется на покупку еды и сувениров.

Все смеются и подставляют лицо ветру. Отец прижимает к себе сына, вдыхает запах морской воды и сладость младенческой макушки.

А потом пышногрудая женщина с волосами, укрытыми пурпурным шарфом, замечает падающую со второй палубы цветную вспышку; та проносится прямо у нее перед глазами. Женщина кричит. Это не птица; таких больших птиц не бывает. Страх холодит ей грудь. Люди вокруг слышат ее крик и смотрят на нее с тревогой – на каком языке она говорит? На итальянском? Или каком-то другом? Мужчина, стоящий рядом, пытается уловить в ее речи знакомые слова: в детстве он прожил в Германии два года, но это было так давно, много лет назад. Но женщина говорит на баскском. Никто ее не понимает. Один японец кладет ей руку на плечо, не зная, как еще помочь.

Толпа вглядывается в ее лицо, считывает эмоции и понимает, что надо смотреть на воду; тогда-то все и видят девочку, которая упала за борт и барахтается в волнах, постепенно скрываясь под кружевными брызгами, поднимаемыми паромом.

Все бросаются к ограждению, руки вцепляются в белые стальные перекладины, лица полны тревоги и ужаса. «Остановите корабль», – кричат они на разных языках. Кричат и бегают в панике мужчины. Голосят женщины. Дети снуют меж ног родителей. Девочка в воде уменьшается, пропадает из виду.

Астер все еще прижимает к груди сына, но его оттеснили назад, и он не видит, что происходит у ограждения; не понимает, почему кричат мужчины и голосят женщины. Он смотрит себе под ноги, ищет дочь.

– Нет, нет, нет, нет, нет, – повторяет он. – Где моя дочь? Лайсве! – кричит он, но всем кажется, что он в отчаянии выкрикивает что-то нечленораздельное.

А потом, быстрее, чем вы успели бы произнести «Америка», Астер передает своего маленького сына незнакомцу, перелезает через ограждение и ныряет вниз, как человек, прыгающий с крыши. Он приземляется в воду и сразу начинает тонуть – по крайней мере, так это выглядит со стороны. Астер не умеет плавать. Человек за бортом, кричит кто-то; в воду бросают спасательный круг.

Его маленький сын сидит на руках у незнакомца – малыш, затерявшийся в толпе.

Не может быть, причитает кто-то. Причитание, старое как мир.

Трубит гудок парома, моторы затихают, и судно качается на волнах. Подрагивают сувениры на полках сувенирной лавки. С палубы спускают две спасательные шлюпки; сидящие в них мужчины усиленно гребут, но куда не знают; куда-то назад, где якобы упала за борт девочка. Но в воде ее нет; ее уже не видно. Или все же мелькает среди волн красная курточка, голубые брюки, белая вязаная шапочка из кроличьей шерсти? Чья-то рука вытягивается и указывает на воду.

Сперва все видят лишь руку, венец и лицо громадной утонувшей статуи; то, что осталось от великанши, отливающей зеленоватым блеском в полуденном свете, от достопримечательности, частично погрузившейся под воду, за которой они сюда и приплыли – к берегу, которого больше нет и вместо которого осталась только верхняя часть ее туловища.

Но потом они видят девочку. Ее тоненькие ручки. Тело плещущейся маленькой рыбки, дразнящей тех, кто смотрит на нее сверху.

Это невероятно, но кажется, девочка плывет.

Плывет навстречу затонувшим останкам материнского колосса.

Астер, не умеющий плавать отец, спасен; его затащили в шлюпку.

Его маленький сын сидит на руках у непорядочного человека. До того, как ему вручили младенца, драгоценную ношу, он считал это плавание последним подарком самому себе: взглянуть на тонущее чудо, а после покончить с собой, не в силах больше выносить муки голода и нищеты. Но мальчик на его руках… этот мальчик дорогого стоил.

Девочка из воды на глазах становится безымянной легендой. Люди привыкли не раскрывать свои настоящие имена.

Легенда гласит, что девочка прыгнула за борт и, прежде чем упасть, воспарила, как бестелесная мысль. Вопреки всему и всем она поплыла навстречу тонущей статуе. Отец пытался ее спасти и не сумел, и пока барахтался в воде, потерял своего маленького сына. А девочка доплыла до статуи – ведь она доплыла? Или исчезла, а всем лишь показалось, что она доплыла?

Девочка из воды, запятая и черепаха

(2085)

Лайсве сжимала в одной руке монетку, а под мышкой несла большую голубую пластиковую букву «Л» размером примерно со свою голову. На каждом перекрестке она останавливалась и заглядывала за угол дома, проверяя, не поджидает ли там беда. В Бруке, по эту сторону дамбы, беды начинались внезапно. Но ради выгодной сделки стоило рискнуть.

Чтобы выгодная сделка состоялась, курьер должен быть готов пересечь временной барьер. Незаметно очутиться там, где состоится обмен. Использовать предметы и символы не так, как их использовали другие.

Лайсве шла мимо деревьев и шептала их названия. Норвежский клен. Зеленый ясень. Декоративная груша. Платан кленолистный. Липа сердцевидная. Гледичия трехколючковая. Она перешагивала через корни, торчавшие из асфальта, который когда-то был тротуаром. Она никогда не наступала на трещины. Заброшенные многоквартирные и офисные здания подмигивали ей треснувшими стеклами и разевали свои пустые двери-рты. Иногда по ее шее пробегал холодок. Она знала, что нарушала правила, бродя по Бруку просто так. Знала, что Астер рассердится. Или испугается. Она заметила, что два этих чувства в отце часто сталкивались и вступали в контакт, как электрические полюса; когда это происходило, могло случиться замыкание.

Лайсве поняла, что наблюдать за чужими эмоциями намного проще, чем попытаться испытывать их самой. Если у нее и были чувства, ей еще только предстояло их обнаружить. Чувства были одним из пунктов, которые Астер внес в свой список вещей, над которыми надо «работать». Гнев и страх. Два чувства, которые привели их в Подполье.

Если память ее не подводила, они с Астером ушли в Подполье вскоре после того, как попытались присоединиться к группе людей, засевших в разрушенном многоквартирном здании и устроивших там что-то типа коммуны. У большинства из них были дети разных возрастов, размеров и темпераментов.

Родители переживали, что изоляция, необходимость прятаться и отсутствие привычных благ отрицательно повлияют на психику их отпрысков, поэтому пытались держаться вместе – возможно, и ради безопасности тоже, чтобы делиться ресурсами. Но они допустили одну большую ошибку: они хотели, чтобы дети общались. Родители почему-то боялись, что без образования и социальных контактов дети будут обделены.

Лайсве этого не понимала.

Они собирали детей и пытались заставить их играть. Замысел заключался в том, чтобы дети научили друг друга всему, что знали, «просто побыли детьми» и поиграли. Для этого годилось любое открытое место – поле, площадка, не заросшая густыми сорняками и кустарником. Но лучше всего подходили огороженные клетками дворы у многоквартирных домов. Один такой двор находился недалеко от места, где прежде протекал пролив Нарроуз, отделявший Бруклин от Статен-Айленда; родители утешались тем, что с реки дул напитанный влагой свежий ветерок, а детям полезно дышать свежим воздухом. Но эксперимент не удался, по крайней мере для Лайсве. Или для Астера. Если бы родители задумались о том, что они делают, размышляла Лайсве, они бы поняли, что у детей больше не осталось навыков человеческого общения. Они или утратили остатки тех способностей, которыми обладали, или уже родились без них. У нынешних детей сохранился лишь инстинкт выживания – навык, свойственный животным.

Лайсве подумала об обезьянах бонобо. Карликовых шимпанзе, ближайших родственниках Homo sapiens. Бонобо и шимпанзе принадлежали к одному роду, но из-за матриархальной общественной структуры первые отличались повышенным альтруизмом, чуткостью, состраданием и чувствительностью. В обществах бонобо степень влиятельности самца определялась статусом матери.

В тот день в разгар детской игры Астер услышал крик. Он растолкал толпу детей, сбившихся в угол, и увидел Лайсве: та стояла одна, подняв руку вверх. Рука была в крови. У ее ног лежал ребенок, едва научившийся ходить; он не шевелился. Она убила малыша, убила малыша, повторяли дети, но когда он спросил «как? Как?» – слова раздирали его горло, выбираясь наружу – никто не смог ответить. Никто не видел, как это случилось. Все видели лишь ее вытянутую руку и окровавленную ладонь.

Ребенок оказался сиротой, и он не умер, но его губы и шея были залиты кровью.

Никому, включая Астера, не пришло в голову спросить Лайсве, что произошло. И никто не заметил, что рука ее была сжата в кулак, и никто не попытался разжать его; а если бы они это сделали, то нашли бы предмет, который Лайсве сжимала в ладони. Малыш нашел где-то этот предмет, а двое других мальчишек велели ему засунуть его в рот. Это был ржавый гвоздь; малыш попытался его проглотить, а Лайсве вытащила гвоздь у него из горла и спасла малыша от гибели.

Никто не заметил – вероятно, из-за того, что ребенок оказался при смерти (о Боже, она чуть не убила малыша!), – что Лайсве схватила одного из мальчишек, что пытался заставить малыша съесть гвоздь, и устроила самосуд. Она прогнала его со двора и столкнула в воду. Его отсутствие заметили лишь через несколько часов, когда его уже отнесло довольно далеко и его внутренние органы начали отказывать; он плыл, схватившись за живот, терзаемый спазмами, и несколько часов исходил поносом и рвотой, пока не пожелтел и не умер от отказа печени, как рыба, всплывшая кверху брюхом.

После этого Лайсве пришлось ото всех прятать.

В их ветхом многоквартирном доме время остановилось. Лайсве знала, что Астер хотел ее защитить и оградить от вреда, но начинала понимать, как застой убивает человека. Эволюция была тому подтверждением. Занимавший ее вопрос представлял собой своего рода сделку: что опаснее – рискнуть и выйти в мир, зная, что на беженцев теперь на каждом шагу устраивают облавы – вооруженные мужчины в фургонах кружат по улицам, как смертоносные касатки, хватают прохожих и увозят, а куда – неизвестно; или атрофироваться, как камень, обрастающий мхом, застряв в заброшенной квартире с умирающим от горя отцом? Никто еще не стал кем-то, прозябая в стенах Платоновой пещеры и созерцая тени. Люди, которые так жили, могли вовсе забыть, что у них есть тело. Жизнь означала движение навстречу смерти, а смерти Лайсве не боялась. История жизни и смерти была ей хорошо знакома.

Она нашла монетку, которую сейчас сжимала в ладони, в разбухшей реке, чьи воды омывали Брук. Буква «Л» лежала в переулке между брошенными покосившимися домами, среди щебня и зарослей цепких сорняков. Ветшающий город был прекрасен. В тот день она не боялась; в ней жили лишь страхи, которые внушил ей отец. Для Лайсве предметы были всем; предметы перемещались во времени вперед и назад. Иногда перемещались и люди: они оказывались не в том времени, и их требовалось перенести в другое. Когда это происходило, Лайсве шла в Омбард.

Чем ближе она подходила к Омбарду, тем громче билось ее сердце. Она знала, что должна прятаться, что ей следует сидеть дома, пока отец на работе – ходит по железным балкам на высоте птичьего полета, строя Стену, сдерживающую затопление города. Но она не могла сидеть тихо, как он велел. Ее манила красота заброшенных тоннелей метро, заваленных обломками и поросших колючим кустарником и плющом, не нуждавшимся в солнечном свете; шорох шныряющих под ногами кротов, крыс и мышей; пустующая библиотека, полная книг, распадающихся на отдельные страницы; разбитые окна, дырявые крыши. Она ощущала вибрации города, певшего ей свою песнь: приди ко мне.

Бывшая публичная библиотека превратилась в странный храм слов и звуков, заполненный птицами, мелкими грызунами и ветшающими книгами. В дождь или снег она переносила книги в другие комнаты или на другие этажи, чтобы те не промокли. Иногда в библиотеке ей встречались другие люди, но это случалось редко. Если она видела людей, то строго выполняла отцовский наказ: называлась Лизой, потом пряталась. Настоящие имена лучше было не раскрывать.

У нее зачесалась подмышка с той стороны, где она несла букву. У входа в Омбард она ненадолго закрыла глаза и успокоила дыхание, как учил Астер: вдох и выдох на четыре счета.

В лавке сидел дряхлый-предряхлый старик, запятой согнувшийся над длинным стеклянным прилавком. Его глаза так глубоко утопали в складках морщин, что лицо напоминало фотографию рельефа с высоты птичьего полета – Лайсве любила разглядывать такие снимки. Руки были еще живописнее – грибница вен просвечивала сквозь кожу с торчащими костяшками пальцев. Она подозревала, что он слеп, но он никогда в этом не признавался.

Омбард нравился ей тем, что самые важные вещи всегда были выставлены в витрине, но внутри лавки время становилось осязаемым, будто тоже было предметом, выставленным на продажу. Все вещи здесь принадлежали к разным эпохам. В Бруке не осталось покупателей – по крайней мере она о таких не знала – разве что в «подпольной экономике». От прежних магазинов и лавок остались одни обломки. Отслаивающаяся краска на стенах Омбарда была ядовито-зеленой. Наружная витрина затуманилась от грязи и времени. Она не знала, как лавке удавалось держаться на плаву.

Сегодня ее радостное оживление окрашивало все вокруг в оранжевый и желтый. Успокоив дыхание, Лайсве открыла входную дверь и вошла.

– Лиза, – сказала дряхлая запятая, – добро пожаловать.

Она аккуратно положила букву «Л» на стеклянный прилавок.

Старик взглянул на нее, затем на голубую пластиковую букву. Щеки Лайсве вспыхнули. Она почесала под мышкой. Она сразу поняла, что буква представляет ценность.

Через некоторое время – Лайсве успела залюбоваться пылинками, плясавшими в освещенном пространстве между ней и стариком, – он заговорил:

– Я давно искал эту вещь, – сказал он.

А потом сделал кое-что странное. Поклонился, будто в знак благодарности. Раньше он никогда так не делал.

– Она принадлежала вам? – спросила Лайсве и почувствовала, как жилка на шее забилась быстрее.

– Можно и так сказать, – ответил он. – Эта буква – часть слова, а слово было для меня очень важным. Слово меня кормило. Это было еще до пандемии. До коллапса. До разлива. До облав.

Он снова поклонился.

– Пойдем со мной, – сказал он, и они немного прогулялись вдоль здания. Он указал на вывеску: большие голубые буквы складывались в слово «Омбард». – Теперь понимаешь?

Она не понимала, но все равно кивнула и улыбнулась. Они вернулись в лавку. Она поняла, что произошел важный обмен. Странные эти взрослые. Осмелев, она выложила на стеклянный прилавок монетку.

Старик достал лупу и изучил монетку.

– Видишь зеленый оттенок?

– Да, – ответила она.

Их лбы почти соприкасались.

– Это результат окисления меди. При контакте с воздухом медь со временем зеленеет.

– Как утонувшая статуя, – заметила Лайсве. Статуя была ее любимым крупным предметом, скрытым под водой. Она говорила ему об этом десять тысяч раз. – На производство утонувшей статуи ушло тридцать тонн меди, – продолжала она. – Из этого количества можно отчеканить более четырехсот тридцати миллионов одноцентовых монеток.

– Да, ты уже рассказывала, – старик-запятая ненавязчиво перенаправил разговор в другое русло. – На твоей монетке изображена Свобода с распущенными волосами. Это очень редкая монета в один цент. Когда ее только отчеканили, она никому не понравилась, можешь себе представить? Людям казалось, что у Свободы вид одержимой. А люди боятся одержимости. Боятся тех, кто стоит на краю обрыва.

Лайсве взглянула на монетку: распущенные волосы, широко раскрытые глаза.

– Обрыв и выбор состоят из одних букв, – заметила она. – Людям надо чаще читать задом наперед. И научиться понимать слова. Предметы. Время. Люди часто не видят дальше своего носа.

– Ты права, – ответил он и взглянул словно сквозь нее, куда-то за спину. – Когда монеты вышли из обращения, люди забыли, каково это – сжимать их в ладони. – Он взял монетку, подержал ее в руке, внимательно рассмотрел и, как показалось Лайсве, даже немного скосил глаза к переносице. – Когда начались катаклизмы – пандемия, пожары, наводнения, облавы – люди перестали покупать вещи. И это особое ощущение – прикосновение металла к ладони, звон, который ни с чем не спутаешь – не то бряцанье, не то лязг – постепенно забылось. И в высоких башнях, где заседало правительство, и в кассах банков, и в скобяных лавках, и в кондитерских, и в ресторанах – его забыли повсюду.

Некоторое время они сидели в тишине в знак почтения к забытому. Она представила вкус меди на языке, вспомнила историю старика – ту ее часть, что он поведал. Его предки происходили из провинции Гуандун; так она называлась до того, как ушла под воду. Прежде чем стать стариком-запятой, он был кем-то вроде историка; Лайсве догадалась об этом по его намекам.

Лайсве, наверно, тоже раньше была кем-то другим. По крайней мере, до рождения, когда зародыш еще выбирает, кем стать – свиньей, дельфином или человеком.

– За букву я дам тебе яблоко, – сказал он, откинувшись назад и ожидая, что она ответит. – А за монетку…

Лайсве аккуратно взяла монетку с его ладони.

– Монетка должна остаться у меня. Я должна ее носить с собой. А еще – мне пора. Пока все спокойно, надо бежать.

Старик прищурился.

– Ясно, – ответил он, потянулся за стул, достал яблоко и отдал ей.

Она повертела его на свету, нашла бледное золотистое пятнышко и вонзилась в него зубами. Звук укуса повис в тишине.

– Тогда до свидания, – сказала она.

Выходя из лавки, она смотрела на монетку. Монетка была сложным предметом, артефактом. Не в первый раз в ее голове промелькнуло слово вор. Это слово использовал отец, но она бы не стала так называть свое занятие. Что бы она ни держала в руках, отец всегда доставал это из ее ладони и внимательно осматривал, опасаясь, что она навлечет на них беду.

Она называла себя другим словом: курьер. Тысячу раз ей приходилось убеждать отца, что она не крала вещи из Омбарда. Астер считал, что потеря матери и брата нанесли Лайсве душевную травму, ставшую причиной ее необъяснимого проблемного поведения. Она крала предметы, составляла списки, зацикливалась на вещах, которые казались бессмысленными. А Лайсве была убеждена, что припадки Астера – его «короткие замыкания» – объяснялись теми же причинами; он просто еще этого не понял.

Лайсве считала, что ношение предметов делало ее участницей так называемой «подпольной экономики», о которой она читала в разрушенной библиотеке. Именно из книг она узнала, что люди тоже иногда переносятся вперед и назад во времени. И что некоторые иногда попадают в неправильное время; таких людей нужно перенести в нужное время.

Она шла домой из Омбарда, ощущая если не счастье и удовлетворение, то по крайней мере завершенность, как после дописанной фразы или решенного уравнения. Она шагала зигзагами по переулкам между домов, и каждое строение был пустой оболочкой, хранившей истории, людей и их тайны. Иногда она закрывала глаза, скользила ладонью по стене и шла туда, куда вела ее рука. Это была забавная игра – ощупывать городские стены с закрытыми глазами и следовать старыми тропами по чужим следам. Запахи и звуки, холод и тепло ощущались острее; яркие цвета заполняли ее воображение.

Но в конце концов она вспоминала, как боялся за нее отец, открывала глаза и ускоряла свой зигзагообразный шаг. Услышав «тат-тат-тат» – это мог быть звук работающих механизмов или беды – она останавливалась, разворачивалась и шла в другую сторону, другой дорогой, уходя прочь от звука. Чтобы отвлечься, перечисляла в уме знакомые названия червей: компостных, дождевых, корневых. Шептала еле слышно: эйсения фетида – навозный червь. Дендробена венета – ночной выползок. Люмбрикус рубеллус – красноватый дождевик. Эйсения андреи – красный калифорнийский червь. Люмбрикус террестрис – обыкновенный дождевой червь, любимец Дарвина.

Послышалась череда хлопков – еще далеко, подумала она. Остановилась и прошептала, обращаясь к земле под ногами и стенам домов, уходящим ввысь по обе стороны переулка:

– По вечерам Дарвин выпускал червей на бильярдный стол. Кричал на них, хлопал рядом с ними в ладоши, играл им на пианино и фаготе. Свистел в свисток. В итоге он решил, что у них нет ушей. Но когда он взял единственную ноту «до», на миг воцарилась тишина. И черви услышали тишину.

Она зашагала дальше в сторону дома с закрытыми глазами, легонько касаясь рукой стены и шепча себе под нос: дидимогастер сильватикус – чрезвычайно редкий вид. Мегасколидес австралис – вероятно, вымер.

Шаг вперед, еще один и еще; рука скользила по шероховатостям и выемкам кирпича, а ум рождал закономерности. Ладонь нащупала угол здания, нога – каменистую почву, сменившую тротуар. Она дошла до конца переулка, ведущего к улице, на которой стоял их дом. Мысленно она уже была у цели. Возвращайся, пока не пришла беда.

Она заглянула за угол. С одной стороны, примерно в шести кварталах, увидела звуки, черные и серые фигуры, увидела то, от чего надо было спасаться. У звуков было название: облава. Беда, о которой предупреждал отец полным ужаса голосом, бушевала близко. Она видела вооруженных людей в форме, выстроившиеся в ряд черные фургоны, испуганных и возмущенных людей, выходящих из домов, сложив руки на затылке. Там были мужчины, женщины, дети. Их загоняли в черные фургоны. Взвизгивали шины, и фургоны уносились Бог знает куда. Она ощутила отцовский страх, давивший ей на плечи.

Она наблюдала до тех пор, пока все звуки не затихли. Потом посмотрела в другую сторону. Там не было никого и ничего, лишь чистый, плотный, спокойный и беззвучный воздух. Она шагнула вперед. Но подол ее красной юбки затрепетал и хлестнул по ногам; жаркая воздушная волна ударила в лицо и пронеслась по телу, и она подскочила от последовавшего звука: словно сотня кроликов, одновременно сброшенных с большой высоты, мягко плюхнувшись об асфальт, расшиблись насмерть.

Совсем близко – так близко, что Лайсве могла бы пострадать, – приземлилось тело женщины в платье цвета индиго с цветочным узором; голова ее разбилась в кровь, черты лица перекосились, напоминая головоломку из случайных форм, руки и ноги выгнулись под неестественными углами, а тело обмякло, как у сломанной куклы. У Лайсве потемнело в глазах. Она присела на корточки и закрыла глаза, пока голова не перестала кружиться и дыхание не восстановилось. Она взглянула на женщину. Та не дышала. Не издавала ни звука. Лайсве посмотрела вверх, в небо, на крыши зданий. Ничего.

Она ждала, пока что-то почувствует. Страх. Гнев. Сожаление. Но внутри была лишь пустота. Глядя на мертвую женщину на тротуаре, она видела лишь цветовые пятна – красные, синие, серые, тошнотворно-желтые. Пятна расплывались перед глазами. Они складывались в слово смерть. Запахло мочой и калом. Струйка крови текла по тротуару.

Тогда Лайсве сделала то, что получалось у нее лучше всего: стала изучать то, что видит. Глазами, как пальцами, ощупала рельеф тела, остановившись на круглом, как камень, плече; вгляделась в складки на платье цвета индиго, примявшемся под весом женщины. Рассмотрела ее бедра и ноги во всем их человеческом несовершенстве и почувствовала, как лежащее перед ней тело постепенно выпадает из реальности и обретает качество жидкости, становясь воздухом, молекулами и водой, и тела их обеих как будто прекращают свое отдельное существование и сливаются воедино. Затем, направив концентрацию на одну руку, она вслух пересчитала пальцы на правой руке женщины и на сломанной левой, что была к ней ближе. В чаше левой ладони, обращенной к небу, лежал маленький предмет. При виде его воображение Лайсве вспыхнуло.

На миг все вокруг замерло, кроме ее дыхания. Глаза устремились на предмет. Это был медальон на цепочке – золотой, грязный, старый, а может, просто поцарапанный и выцветший от времени. Она не могла его не взять. Не могла не вырвать из сомкнутой ладони. Не могла не открыть.

Внутри медальона под стеклом лежал локон тонких младенческих волос.

Она смотрела на предмет и локон, и вдруг краем глаза заметила вспышку цвета и движения у самой земли. К ней приближалось что-то размером с ладонь. Черепаха. Пресноводная коробчатая черепаха. Она подошла к руке мертвой женщины и остановилась.

– Девочка, ты поможешь мне найти Нарроуз?

Лайсве уставилась на черепаху. Та смотрела на нее и тянула шею.

– Вопрос не риторический, – ворчливо добавила черепаха. – Что это? – Она повернула свою маленькую головку к мертвой женщине на тротуаре. Кажется, она нахмурилась, подумала Лайсве. А черепахи умеют хмуриться?

– Женщина упала. Совсем рядом со мной, – объяснила Лайсве. – Это она. Она умерла. Чуть меня не раздавила.

Черепаха заговорила громче.

– Что ж, ко мне это не имеет отношения. А к тебе?

Лайсве растерялась, не зная, что ответить. Случившееся по-прежнему не вызывало у нее эмоций, лишь легкое любопытство. Узор на платье женщины был таким ярким, что не мог не пробудить любопытство. Как и узор на спине черепахи. Но цветочный узор платья просто завораживал.

– Послушай, девочка, – сказала черепаха, – мне нужна помощь. Я повредила лапу. Ты можешь отнести меня в черепаший пруд Ботанического сада на берегу старого пролива Нарроуз?

Лайсве ответила, по-прежнему не отрывая глаз от платья мертвой женщины:

– Сад давно заброшен, уже много лет. Он живет в другом времени. Я об этом читала.

– Да-да, я знаю. Но там есть один заросший участок, где мы все еще можем жить в относительной безопасности от хищников. Все, что существовало прежде, теперь стало чем-то другим. И мне нужен не сам сад, а берег старого пролива. Если ты, конечно, сможешь мне помочь. Один мой родич нуждается в помощи куда сильнее меня. А меня просто надо туда отнести. К тому же… беда уже близко.

Взгляд Лайсве переместился на узор на полукруглом панцире черепахи – желтые пятна на зеленовато-коричневом фоне. Она невольно восхитилась красотой ее панциря, яркими оранжево-желтыми глазами, даже кожей – морщинистым подбородком и шеей цвета речной тины и крупными складками в нижней части шеи, желтыми крапчатыми лапками и ноготками. Хотя нет, то были не ноготки, а фаланги, но ей они напоминали красивые длинные ногти. Идеальная конструкция ее тела – нагрудник, соединенный с щитком – вызывала у нее восторг. На миг она вообразила, что и у нее есть панцирь, и тут же почувствовала себя более защищенной; тревога отступила. Почему она родилась человеком?

Раздумывать долго не пришлось. Одной рукой она выхватила цепочку медальона из сомкнутой ладони мертвой женщины; другой подобрала черепаху.

– Я отнесу тебя к старому проливу. – Она резво зашагала по улице к реке мимо Омбарда, и сердце ее забилось так часто, что казалось, оно бьется в горле. – Но тебе придется показать мне точное место.

– Точное место? – головка черепахи покачивалась на шее от быстрого шага. – О чем ты говоришь?

Девочка побежала.

Они вышли на узкий выступ между берегом и старым проливом.

Черепаха была благодарна, хоть и относилась к Лайсве с легким подозрением. Та казалась странной. Черепахе хотелось, чтобы девочка скорее ее отпустила или даже просто бросила в пролив. Она чуяла место, где должна была оказаться. Страшно хотелось дождевых червей, и черепаха пожалела, что не съела парочку, когда шла по грязи.

У края причала – или того, что от него осталось, – девочка остановилась. Впереди раскинулся пролив.

Лайсве поднесла черепаху к лицу и посмотрела ей в глаза.

– Я читала о вас, коробчатых черепахах, – сказала она. – В летописи окаменелостей вы появились внезапно и практически в современном виде. – Она перевернула черепаху, чтобы взглянуть на ее брюшко, а затем снова перевернула спинкой вверх. – Через минуту, – произнесла она, – когда мы окажемся у воды, мне нужны будут очень точные указания. Уговор есть уговор. Мне нужно переправить монетку.

Что в голове у этой девчонки?

– Что значит переправить?

– Слышала про почтовых голубей? Подвид горного голубя, наделенный магниторецепцией. – Она почесала в затылке. Когда она сама стала курьером? Возможно, в тот момент, когда ее мать застрелили и на ее глазах бросили в море, и последнее, что она запомнила, – ее вытянутая рука, погружающаяся под воду. Или в день, когда ее брат растворился в толпе на пароме, не оставив после себя ничего, кроме имени; мальчик, навек потерянный в толпе. Дыры в сердце нужно чем-то затыкать. Ее пальцы подергивались.

– Как тебя зовут? – спросила она.

Черепаха вздохнула.

– Царство: животные. Тип: хордовые. Класс: пресмыкающиеся…

Но девочка прервала ее:

– Отряд: черепахи, подотряд: скрытошейные, семейство: пресноводные, вид: коробчатая черепаха. Но я не об этом спрашивала. Имя у тебя есть?

Черепаха внимательно на нее посмотрела. Повертела головой из стороны в сторону. Думала соврать. Кто она такая, что требует назвать ее имя? Но что-то в глазах девочки побудило ее – его, ведь черепаха была мужского пола, – сказать правду.

– Бертран, – ответил он. – А тебя? – спросил он из вежливости, хотя ему это было не интересно. Впрочем, у этой девочки, похоже, голова на плечах имелась, хоть и маленькая и странная голова. Большинство людей казались черепахе очень глупыми, а умные страдали от меланхолии, которая была сродни иррациональной зависимости от воспоминаний. Чисто человеческий недуг. Людей отличало нездоровое пристрастие ко всему мертвому.

– Меня зовут Лайсве, – ответила девочка. – Но ты, пожалуйста, папе не рассказывай о том, что сегодня случилось. Вообще-то, я должна целыми днями сидеть взаперти; облавы уже на нашей улице и подбираются все ближе.

Бертран кивнул.

– Вернемся к делу, – сказал он, намекая на их незаконченное дельце.

Сжав в одной руке медальон мертвой женщины, а в другой – черепаху, Лайсве прыгнула в воду.

Астер и страх падения

В конце трудового дня, спустя секунды после гудка, Астер садился на железные балки, перекрещивал ноги, закрывал глаза и вытягивал руки в стороны. На такой высоте облака и клонящееся к закату солнце казались не далекими небесными телами, а близкими, родными, и он чувствовал, как они качают его в своих объятиях. Налетавший ветерок находил его, а бескрайнее небо необъяснимо манило, призывало воспарить, разрубив все узы с землей, прежде чем он вернется туда, в реальность, к дочери.

Как это было бы легко. Прыгнуть.

Эта мысль никогда его не покидала.

Жаль, что он больше не мог поговорить с Джозефом. Он ужасно по нему скучал, скучал до дрожи в ногах. Будь Джозеф там, они бы поговорили, прежде чем спускаться на землю.

– Черт, да мне все равно, откуда ты родом, – сказал Джозеф на второй день их знакомства. Астер услышал о Джозефе Теканатокене от парня из Онтарио, который давным-давно участвовал в геологической экспедиции в Якутию. Джозеф из Брука мог найти работу любому, кому хватит безрассудства ходить по железным балкам на высоте птичьего полета и работать в поднебесье.

С тех пор каждую ночь Астеру снился человек, шагающий по балкам над облаками. Из снов родилась мечта. Она манила его, как бесконтрольная зависимость, и, как все зависимости и порождения фантазий, разрушила его жизнь.

Когда Астер прибыл в Брук, жить ему было негде; с собой он привез лишь горе глубиной с океан, дочь с пустым после пережитой травмы лицом и младенца, который все время плакал. Тогда Джозеф Теканатокен разрешил им спать на диване в своем трейлере. Трейлер стоял на клочке грязной земли далеко от воды. Они спали втроем, как семья странных зверей, чьи тела переплелись и срослись. Каждый день Джозеф кормил их яичницей и сыром и приносил молоко. Так продолжалось год.

Однажды вырубилось электричество, и в трейлере стало холодно. Дети не могли заснуть. Не говоря ни слова, Джозеф принес толстое шерстяное одеяло и накрыл их, как шатром, а потом согрел в своих огромных ласковых объятиях. (Впрочем, это не могло быть правдой. Не мог же Джозеф обнять руками всех троих? Но Астер помнил, что все было именно так.) Стало тепло. Дети уснули.

Говорить с Джозефом было приятно, а в то время Астеру почти ничего не казалось приятным. Он пытался рассказать, кто он, откуда приехал, но каждый раз история обрастала притоками и утекала в другое русло. Лишь одну историю он рассказывал раз за разом относительно одинаково: крошечный фрагмент воспоминания о женщине, которая, вероятно, была его матерью. В его памяти женщина сидела внутри длинного здания за длинным столом. Когда она говорила, все в комнате слушали. Закрывая глаза, он видел ее серебристые волосы. Была ли она его матерью? Или чьей-то матерью? Или просто фантазией, которую создало его воображение, а он решил, что это его мать?

– Ее душа, вероятно, перешла в зверя или дерево, – сказал Джозеф, и они долго смотрели друг на друга, а Астер пытался понять, шутит Джозеф или нет.

Потом Джозеф рассмеялся – смех его напоминал журчание мелкого гравия под автомобильными шинами – и Астеру захотелось, чтобы слова Джозефа оказались правдой. Кем бы ни была его мать, ее убили, как животное. Возможно, женщина из его воспоминаний была одной из деревенских женщин, которые его воспитали, а может, просто женщиной, выступавшей на бессмысленном деревенском собрании. Может, он видел ее в кино или читал о ней в книге и ему показалось, что она могла бы стать его матерью. А может, она была призраком. И душа ее на самом деле жила в дереве.

Единственной женщиной в его настоящем была его дочь Лайсве, а единственной его задачей на Земле – проследить, чтобы Лайсве дожила до зрелости, и помогать ей, пока она не найдет свой путь – а уж каким будет этот путь, одному Богу известно. Он подозревал, что этот путь ей придется прокладывать вплавь. Сам Астер плавать так и не научился. Когда Астер начал работать с Джозефом на строительстве дамбы в Бруке, он часами слушал его рассказы о былом. Джозеф поведал ему о клане людей, чьим предназначением было рассказывать истории; эти истории являлись для них смыслом жизни.

– С двадцатых годов несколько поколений могавков, приехавших из Канады, возводили каркасы зданий в этом городе. Служба иммиграции пыталась выдворить нас как нелегалов, как чужаков – но не глупость ли это? Чужаками были они, не мы. Потом суд постановил, что могавков нельзя арестовывать и депортировать; мы – представители нации, живущей на территории двух государств, и по договору имеем право свободно перемещаться по территории проживания племен, пересекая воображаемую границу, начертанную чужаками, которая, по их мнению, должна была нас разделить. Нам дана эта особая свобода. Впрочем, они до сих пор пытаются помешать нам спокойно ездить туда и обратно. – Джозеф снова засмеялся своим журчащим смехом, рождавшимся глубоко в груди; этот звук начинал звучать словно за много миль и постепенно усиливался. – Благодаря свободе передвижения мы вознеслись в небеса над большим городом. А это, скажу тебе, многого стоит. Мы всегда были лучшими высотниками. Слыхал про Эмпайр-Стейт-Билдинг?

Астер слышит в голове голос Лайсве – та шепотом зачитывает один из своих списков, одну из своих бесконечных декламаций: трансконтинентальная железная дорога. Канадская тихоокеанская железная дорога. Мост Хелл-Гейт. Мост Джорджа Вашингтона. Гостиница «Уолдорф-Астория». Эмпайр-Стейт-Билдинг. Штаб-квартира Организации объединенных наций; Линкольн-центр. Башни-близнецы. Башня Свободы. Морская дамба.

Джозеф продолжал:

– А башни-близнецы? Их тоже построили могавки. А когда они рухнули, кто помогал, кто поддерживал? Тоже мы. Никто не знал башни лучше нас. Мы помогали выносить тела погибших. Мы построили башню Свободы.

Бывало, когда Джозеф заканчивал рассказывать, Астер говорил какую-нибудь глупость, например, «не знаю, долго ли еще это выдержу», а Джозеф спрашивал:

– Что это?

– Жизнь, – отвечал Астер, – долго ли выдержу жизнь.

А Джозеф отвечал:

– Ну что за глупости. Что это за разговоры? У тебя же дочь, дружище.

Иногда Астер продолжал свой путаный рассказ – «я потерял корни», говорил он, – но когда пытался объяснить, что имеет в виду, путался, и Джозеф на некоторое время умолкал. Вечерело. Руки Астера тяжелели. А потом Джозеф рассказывал, что могавки всегда принимали в племя чужаков, и причин тому могло быть много. Война. Родственные связи. Любовь. Ненависть. Принимали осиротевших детей, потерявших кров, беженцев. Некоторые причины были ужасны, другие – прекрасны. Но всех, кого приняли, считали членами клана и племени.

– Кто-то становится могавком по крови, кто-то – в результате миграции или по велению сердца, – объяснял Джозеф, и Астеру переставало казаться, что тело его вот-вот сойдет с орбиты и унесется в открытый космос. – Я почти не знал отца. То есть знал, но недолго – до двадцати лет. Потом он умер. И что? – Джозеф похлопывал Астера по плечу, закуривал, держа сигарету в одной руке, а руль в другой, и медленно затягивался и выпускал дым. – Но говорят, мой дед Джон Джозеф был лучшим высотником из когда-либо трудившихся в этом городе. Он строил статую Свободы; это он делал медную облицовку. Мне есть чем гордиться. Мало кто может таким похвастаться. Так что, Астер, может, у тебя это в крови, может, и нет, но твое тело само знает, как работать на высоте. Никогда не встречал человека, у которого была бы такая твердая нога.

Твердая нога. Муж, который не смог спасти жену, отец, потерявший маленького сына. Отец, который не знал, сможет ли обеспечить выживание собственной дочери.

Однажды Астер признался Джозефу, что хочет прыгнуть. Джозефу, который принял его к себе, когда они только приехали. Джозефу, который заботился о нем, его маленьком сыне и дочери, как отец – по крайней мере, именно так Астер представлял себе отцовскую заботу. Джозеф, который научил его ходить.

– Тут так спокойно, – сказал Астер Джозефу однажды вечером, когда они сидели на балках и смотрели на расстилавшуюся перед ними водную гладь и землю.

Джозеф посмотрел вверх, в небо, потом вниз, на землю.

– Да, но тут всегда очень ветрено, а ты не птица, – ответил он. – Ты – отец.

В тот момент его сердце потянулось к дому, он, вздрогнув, вспомнил, что у него есть дочь, и спустился вниз, благодарный за очередной трудовой день и за то, что именно его трудами удается сдержать воду, которая может погубить их всех. Лишь ступив на землю, он снова ощутил страх, поднявшийся вверх по ногам и бедрам и поселившийся в груди. Продолжай кормить ее, продолжай расчесывать ей волосы и рассказывать о мире, каким он был когда-то. Продолжай ее прятать. Не дай ей умереть.

________

Солнце почти опустилось за горизонт. Вода переливалась голубыми и оранжевыми сполохами. Дома и полузатонувшие мосты, днем покрытые пестрым рисунком солнечных бликов, поросшие растительностью и заселенные краснохвостыми ястребами и орлиными гнездами, утонули в сумраке.

Астер спустился с морской дамбы на землю. Открепил страховочный трос и поднял воротник пальто до ушей. На миг у него мелькнуло подозрение, что морскую дамбу, возможно, строили не для того, чтобы не допустить наводнения, а для того, чтобы люди не могли выбраться из города и оказались бы запертыми в нем, как в ловушке. Он повернулся и пошел домой кружным путем. Порылся в кармане и достал свернутый листок бумаги. Это была карта, которую нарисовала дочь; подписанная ее рукой, с ее рисунками и странными черточками, испещрявшими улицы Брука. Незнакомые слоги, названия предметов, латинские термины и категории животных – что все это значило? Где моя девочка? Карта вела в никуда.

Потом он заплакал.

Я не понимаю свою дочь и умру, если не смогу оградить ее от беды.

Однажды Астер встретил врача, поселившегося на заброшенном складе в нескольких кварталах от их дома. Шел после работы и увидел, как тот грелся у костра, разведенного в железной бочке. Врач сказал, что у него был брат, которого забрали во время облавы; врачом он стал много лет назад, пытаясь помочь брату – у того была опухоль мозга, влиявшая на речь и поведение. Вспоминая потерянного брата, он плакал.

Как-то вечером, в минуту отчаяния, когда Лайсве поздно вернулась домой и принесла нож, Астер снова отыскал того врача и попросил осмотреть дочь. Врач пришел и сел напротив нее на кухне.

– Куда ты ходишь, пока Астер на работе? – спросил он.

– Никуда. Я просто выдумываю истории, а потом рассказываю ему. У меня богатое воображение.

– Но откуда у тебя все эти вещи?

– Да они здесь валяются, в этом здании. Они принадлежали когда-то жившим здесь людям, и те их просто бросили.

– Ты слышишь голоса?

– Нет.

– А видишь что-то странное?

– Что именно?

– Что-то, похожее на сон, а не на обычную жизнь. Чего не бывает в реальности. Странное.

– Нет. Разве наша реальность не достаточно странная.

– Скучаешь по маме и брату?

Последовало долгое молчание. Астер смотрел на дочь; та опустила голову и взглянула на свои руки, несомненно, взвешивая в ладонях что-то невидимое – любовь.

– Нет. У меня есть Астер.

Обычная девочка, подытожил врач. Травмирована, как все мы, это да; пытается жить дальше, как умеет.

Направляясь к дому, Астер сложил карту и убрал ее в карман. Потер замерзшие ладони.

У самого их дома, ветхого, разваливающегося на глазах, он оперся о дерево. Эта кора старше меня, подумал он; возможно, это дерево помнит то, что поможет мне преодолеть страх. Помнит прежний мир, предшествующий этому миру.

Он и сам помнил кое-что, кое в чем был уверен: когда-то у него была жена. Был сын. Они приплыли сюда по воде. Теперь остались лишь вода и дочь.

Он поднялся по лестнице – он даже дышал как человек, готовый опустить руки, – и открыл дверь в их квартиру. Там вместо отчаяния увидел дочь; та сидела за кухонным столом с карандашами и рисовала кита. Кита с голубым глазом. Ее волосы были мокрыми.

– Лайсве, почему у тебя мокрые волосы? – сумел выдавить из себя Астер, хотя язык еле ворочался. Он снял пальто и повесил его у двери.

– Я вспотела, – ответила она.

– То есть промокла, – сказал он.

Но он уже знал, что сердиться на Лайсве бессмысленно. После его вспышек она лишь замыкалась в себе на несколько дней, и каждый раз ему приходилось рассказывать обо всем сначала, объясняя, почему она должна быть осторожной, сидеть в четырех стенах и не искать приключений на свою голову.

– Расскажи мне опять ту историю, – просила его дочь, его любовь, его жизнь.

С приходом поздней осени в квартире стало зябко. Дочь уже поставила тушиться овощное рагу – картошка, морковка, лук и вода, да горсть дикорастущих трав, которые она находила в трещинах в асфальте. Он подошел к плите, помешал рагу деревянной ложкой. Оглянулся через плечо. Лайсве вертела в руке что-то маленькое; крошечный секрет. Тогда он понял: она снова уходила, хотя он ей запретил, вернулась и принесла с собой маленький предмет. Такой была его дочь: вместо матери ужин ей готовил отец, пытаясь унять свой страх и гнев; сама она хранила секреты, рисковала и вместо семьи, дома и города жаждала историй.

– Что там у тебя? – спросил он.

– История, – напомнила она и спрятала сокровище под стол. – Расскажи.

– Когда ты была маленькой, ты упала с палубы корабля и превратилась в кита, – ответил он.

На губах Лайсве мелькнула полуулыбка. Она закатила глаза.

– Папа, я не кит.

Но ты упала с палубы корабля и чуть не утонула. И так было не раз.

– Астер, на что это похоже?

– Что?

– Твои припадки. На что они похожи?

Боль пронзила его от лба до центра грудной клетки. Так не должно быть, подумал он. Она не должна жить в таком мире. Я его ненавижу.

– Как будто я лежу на дне океана и не могу подняться, – ответил он. – Вокруг холодно, черным-черно, и я совсем один. Но воображение продолжает рисовать картины.

– Как во сне?

– Вроде того. А потом дно океана становится китом, и кит уносит меня туда… – Он замолчал.

– К Сваёне. На дно океана, туда, где мама.

– Да. – Он посмотрел на стену. – Но ты правда однажды упала с палубы и превратилась в русалку. Иначе откуда у тебя такой хвост?

Девочка рассмеялась, как смеются дочери, растущие в уюте и тепле. А ведь между «упала» и «спрыгнула» большая разница. В голове пронеслись слова «сын», «мать», «дочь», и он так сильно стиснул зубы, что запульсировало в висках. Куда она ходила в этот раз? Украла ли что-нибудь? Он вспомнил коллекцию предметов в ее комнате. Монеты. Перышки. Кости. Камушки и ракушки. Шкурка маисового полоза. Мертвые жуки. Книги, повсюду книги и списки на несколько страниц. Видел ли ее кто-нибудь? Шел следом? Он досчитал до четырех на вдох, задержал дыхание, выдохнул на четыре счета, чтобы успокоиться.

– Ладно. Теперь рассказывай, как все было на самом деле. С начала.

Иногда отцу остается лишь улыбнуться и поведать дочери историю, которую та хочет услышать. Возможно, детям легче смириться со случившимся, если представить все как сказку.

Стены кухни давили на него, трещины в краске и пятна царапали тело, как старая кожа. Он явственно ощутил тесноту и холод квартиры, ее заплесневелый запах. Бросил взгляд на картонки и серебристый скотч, которыми они закрывали трещины в стенах и окнах. Прогнал ощущение, что эта квартира – заплесневелый и зловонный саван, в который их завернули перед смертью.

– Однажды звездочка на небе влюбилась в веретенщицу, – начал он.

Лайсве довольно улыбнулась. Она продолжала вертеть в руке предмет, спрятав его под столом.

– Они жили на разных берегах, в краю, прежде соединенном перешейком. По этому перешейку некогда путешествовали их предки, – ответила она.

– Кто рассказывает сказку? – с улыбкой спросил он.

– Ты, – ответила Лайсве.

Он продолжил.

– Это было давным-давно, в краю под названием Сибирь. Но прежде эта земля называлась иначе.

– А где находится Сибирь? И как она называлась раньше?

Он подошел к крошечному окну на кухне. Трещины в стеклах и щели в рамах были заклеены скотчем. На стене висела старая американская карта конца прошлого века. Он и раньше подходил к этой стене, он и раньше рассказывал дочери эту историю – много раз, а сколько – уже не помнил.

– Сибирь находилась в стране, которая раньше называлась Россией, а до этого – Советским Союзом. Вот она. – Он указал на огромную территорию, которая когда-то – до того, как растаяли льды и исчезли границы между государствами, – была Сибирью. Обвел ее границы указательным пальцем. Затем поднес его к свету и внимательно посмотрел на свою кожу. На пальце был порез, который так и не зажил толком, так и не затянулся, как шрамы на земле и в сердцах людей.

– А какие они были? Страны? В Советском Союзе было плохо жить? А в Сибири? А в Америке?

– Не знаю. Может, плохо, а может, и хорошо. Все зависит от того, кто рассказывает историю. Времена меняются.

– Ее рассказываешь ты.

– Государства были как звери, вечно охотящиеся друг на друга. Иногда одна страна становилась добычей для хищника, иногда другая; иногда обе, но ни одна об этом не подозревала. Государства возникали в результате войн и захвата власти. А Сибирь… Сибирь была энигмой…

– Что такое энигма?

– Кто рассказывает историю? – Он начал с начала. Как же сильно я люблю эту девочку. Иногда мне кажется, что в ней вся любовь, которая у меня осталась. Я ношу в своем сердце столько любви, что оно может разорваться. Именно это случается, когда любовь отчаянна, когда к ней примешивается животный страх.

– Сибирь была огромной; больше, чем просто место. Непознанный край. Вот что значит энигма. Люди жили там и умирали, а как – никто не знал. Их посылали туда, и они просто исчезали. Или образовывали странные колонии посреди пустоты. Край был покрыт льдом, но однажды лед начал таять, и то, что прежде было скрыто, стало явным. Люди узнали, что в этом загадочном краю есть жизнь после смерти.

Астер замолчал и задумался о том, что само их существование – отца, дочери – оставалось для него загадкой. Он помешал рагу. – Первые жители Сибири – самые-самые первые – покинули родные края, перешли перешеек, в ледниковый период называвшийся Берингийским, и дошли до Америки. Это случилось еще до того, как Америку назвали Америкой.

– Они могли приплыть и на лодке.

– Могли, – согласился он.

– Или добраться вплавь… – прошептала Лайсве, уткнувшись в деревянную столешницу, но голос ее прозвучал совсем неслышно.

– Что? – Астер помешивал рагу.

– А это место? Где мы сейчас. Это наш дом?

Снова это слово – дом. У них был дом, а потом утонул; потом все пошло на дно – язык, люди, его мертвая жена и все, что она знала о словах. Его маленький сын, теплый комочек, почти невесомый – он все потерял. Бездна разверзлась в его собственном сердце; оно стало полым, как гигантский пустой железный бак.

Кем стала бы его дочь, если бы ходила в школу, как дети ходили раньше, если бы сидела в классе и учила то, что преподавали в школах этого города – историю, географию, антропологию, происхождение стран и народов? Остались ли где-нибудь школы? Остались ли они там, откуда они уехали? Он мог сколько угодно расчесывать ее черные девичьи волосы, но все равно никогда бы не узнал, каково это – быть отцом двенадцатилетней девочки, чья жизнь из-за него свелась к выживанию.

Кожа вокруг его глаз натянулась. Он заскрежетал зубами, не желая мириться с правдой – с тем, что они вели тайную жизнь и много лет прожили в этом месте нелегально, без нужных документов. Впрочем, так бы они жили в любом другом месте. Границ больше не существовало; государственная система рухнула. Отец и дочь ютились в ветхом многоквартирном здании, добывали еду, одежду, кров трудом и натуральным обменом. Их существование висело на волоске.

Вот он и рассказывал ей эту историю – раз за разом одну и ту же – и этим утешал себя.

– А потом ты упала с палубы и превратилась в кита.

– Па-а-а-ап! – воскликнула Лайсве и улыбнулась. На лежавшем перед ней листке бумаги нарисовала девочку в брюхе кита.

– Что? Просто хотел проверить, слушаешь ли ты. – Не было ничего в мире прекраснее ее улыбки. Как он до сих пор не умер от любви к ней? Страх и гнев заклокотали в груди. А потом возник другой вопрос: как ее маленькое тельце вмещало столько всего и ничего не чувствовало?

– Твоя мама, Сваёне, изучала языки коренных народов Якутии, когда мы познакомились в Сибири, – сказал Астер. – Когда я увидел ее впервые, у меня случился припадок. – Астер задержал дыхание. Иногда он жалел, что не умер тогда, в тот самый миг, не остался навек внутри той картины: вот он падает на землю; она бежит к нему, садится и кладет его голову к себе на колени. – Она была самым прекрасным созданием, которое я видел в жизни.

– Мама была лингвистом. И филологом.

– Хорошо, хорошо, – согласился Астер. – Я расскажу тебе про маму. Только покажи, что у тебя в руке, и я расскажу.

Он подошел к ней, ласково взял ее руку и достал зажатый в ладони предмет. Его лицо вспыхнуло.

– Лайсве, где ты это взяла? – Он повертел в пальцах крошечный предмет. Старая монетка, ржавая, тусклая. Похожа на цент, но он не помнил центов с таким рисунком. Монеты вышли из употребления уже давно. Он уже забыл, что это такое. Он потер монетку посудным полотенцем над дымящейся кастрюлей с рагу и прочел дату: 1793. Сверху виднелась надпись СВОБОДА. Такие монеты можно увидеть только в музее. Или в ломбарде. Ребра заныли.

– Откуда это у тебя?

Ее глаза расширились, но не от страха.

– Здесь нашла. Рядом.

Астер ничего не смог с собой поделать – тревога затмила логику. Не думая, что творит, он схватил дочь за плечи и встряхнул.

– Лайсве, сколько раз тебе говорить? Воровать плохо! Нельзя воровать! Ты взяла это в лавке на той стороне улицы? – Его голос нарастал и повышался. – Послушай меня – это не шутки. Ты играешь с огнем. Хозяин лавки может нас выдать. Он тебе не друг. Нельзя никому доверять. Никогда! В любой момент тут может быть облава; может, мы уже в их списке. Я даже не знаю, куда нас отправят. У нас нет ни документов, ни дома, мы ни к чему не привязаны… Я же сто раз говорил – нельзя воровать! Никогда больше так не делай. Или я… – Голос его надломился от страха, стал тонким, истеричным, почти как у матери. В голове бушевал знакомый шторм: видели ли они ее? Дочь, которая, бродит по улицам без присмотра;

дочь, чье любопытство не знает управы, как и ее вечно спутанные волосы?

– Я не в лавке ее нашла! Я ее не крала! – Громко топая ногами, Лайсве подошла к висевшей на стене карте и ткнула пальцем в выцветший голубой участок, где не было суши. – Я здесь ее нашла. В воде.

– В какой еще воде? – спросил Астер дрожащим от тревоги голосом.

– В той, в которой я якобы почти утонула!

Если бы она могла злиться, испытывать нужду или что-нибудь похожее на бурю эмоций, с которыми ее отцу приходилось сражаться ежедневно, чувства сейчас отобразились бы на ее лице. Лайсве бросилась к Астеру, обняла его так крепко, как только умела, уткнулась головой ему в живот. На миг ему показалось, что она пыталась проткнуть его головой, выдолбить в его чреве для себя лоно, но сильный пресс рабочего напрягся, и их тела тесно прижались друг к другу.

И вот, когда ее маленькое напряженное тельце расслабилось, все рухнуло. Астер услышал громкие шаги на лестнице. Сердце в груди превратилось в твердое яблоко. Он так сильно прижал палец к губам, что мог остаться синяк.

– Прячься, – громким шепотом произнес он.

Дочь бросилась на пол, подползла к шкафу под раковиной и быстро, как юркнувший в нору зверек, забралась в тайник за стеной, как он ее учил.

У Астера закружилась голова. Руки онемели. Колени подкосились. Звезды брызнули из глаз. Что было дальше, он уже не помнил: то ли припадок сотряс его тело, то ли люди, пришедшие с облавой, выбили дверь.

Рассказ девочки из воды

Лайсве ползет быстро, изо всех сил, вгрызается в недра многоквартирного дома, как червь. От звуков за спиной горят пятки. Коленки кричат.

Это не история. Это облава.

Потайной ход за раковиной, куда она залезала уже сотни раз, выложен старыми досками, вставленными между стен. Забравшись на шестнадцать футов в глубину, она натыкается на земляные стены. Разворачивается, просовывает ногу в землистую дыру и ставит ее на перекладину пожарной лестницы. Не останавливайся. Не вздумай оглянуться и посмотреть назад. Если они здесь, у тебя лишь один выбор – бежать. Если они пришли за нами, придется выбирать между жизнью и смертью. Хорошо, что ты ничего не чувствуешь. Она опускается в дыру. Спускается вниз перекладина за перекладиной, смотрит на свои руки и прикидывает в уме, сколько этажей миновала и сколько еще осталось до земли. Отец остался наверху знаком вопроса, сгустком, тревожной вибрацией цвета кровавой реки; с каждой перекладиной он отдаляется. Заберут ли они его? Увижу ли я его снова? Сбросят ли его с крыши, как женщину с медальоном в платье цвета индиго – мертвую женщину, прилетевшую с неба? За ней тоже пришла облава? Вытолкнули ли ее из окна? Умрет ли Астер, или его заберут? Ее сердце отражается в ее глазах.

Чтобы унять волну страха, Лайсве представляет свою коллекцию монет и начинает перечислять их про себя. Только так можно упорядочить мельтешащие цветные пятна в голове. Она вспоминает, как выглядит ее коллекция. Монетка со Свободой с распущенными волосами. Монетка со Свободой во фригийском колпаке. Монетка с драпированным бюстом. Монетка со Свободой в классическом стиле. Монетка с венцом. Монетка со Свободой с заплетенными волосами. Монетка с парящим орлом. Монетка с головой индейца. Первая монетка с Линкольном.

Она видит перед собой блестящую медную ленту; мысли ударяются друг от друга, как стеклянные шарики, разлетаясь ярко-желтыми искрами, и, продолжая спускаться, она начинает говорить вслух. Коллекция монет растворяется перед глазами.

Ее воображение соскальзывает на другие предметы, другие коллекции, которые она не могла не собирать, и, продолжая спускаться вниз, она перечисляет экспонаты своих коллекций: камни из всех рек и океанов, где я побывала. Монетки. Ложки. Кости животных. Крылья насекомых. Карты. Перья птиц. Звериные и птичьи черепа. Волоски: оленьи, собачьи, козьи, коровьи, кошачьи, ослиные, медвежьи, лисьи, бобровые, крысиные, мышиные; волоски из шкуры северного оленя и мох с его рогов, волосы моей матери, отца, нож Джозефа и волосы Авроры.

В ее горле клокочет что-то, кроме слов. Люди, явившиеся с облавой, могут забрать отца. Могут его убить. Они могут погнаться за ней. Хорошо, что ты ничего не чувствуешь.

Сырой запах подземелья ударяет в нос. Она считает перекладины вслух – двадцать пять, двадцать четыре, двадцать три, двадцать два, двадцать один. Пурпурный цвет нимбом окутывает голову. Она знает, что земля близко – последняя перекладина пурпурного цвета.

Правая нога касается твердой земли, и поток мыслей, к счастью, замирает. У земляной стены на деревянной перекладине висит рюкзак. Внутри запас воды, еды и адрес убежища. Лайсве роется в рюкзаке, достает шахтерский шлем с налобным фонарем, наколенники, плотные рабочие перчатки. Ни в коем случае не останавливайся. Не замедляй шаг. Забудь обо всем, что было до этого; твоя жизнь начинается здесь.

Она ползет по земляному тоннелю. Расстояние между ней и стенами, ней и потолком – всего фут, и она рада, что она еще ребенок, не взрослая. Перед глазами вспыхивает картина: Астер падает на пол, бьется в припадке. Она начинает плакать, но слезы не мешают ей двигаться вперед. Они капают, но дышит она спокойно. Облизывает соленые капли с губ. Они рассказывали друг другу эту историю сотни раз: эта история записана у нее на подкорке. Беги или тебя поймают, посадят на корабль и отправят Бог знает куда; тогда твоя жизнь будет навсегда разрушена.

Рюкзак на спине то и дело задевает потолок, и когда это происходит, она видит по бокам серебристо-белые вспышки. Ее колени и ладони скребутся об землю, вспыхивая голубым, пурпурным и желтым; вспышки освещают ей дорогу, насколько хватает глаз. Запах земляного пола и стенок отдается в ушах низкой дрожью, непрерывным басовым гулом. Этот запах красный. Темно-красный, почти черный. Там, где другие дети чувствуют страх, она видит цвет.

Тоннель заворачивает и немного расширяется. Стараясь ползти как можно быстрее, она задевает стенку плечом и головой сбоку у виска. Она знает, что вскоре после этого поворота можно будет встать и побежать, как бегают дети. Она направится в убежище; так они с отцом запланировали.

Вот только в убежище она не собирается. Прости, отец. Она побежит к реке. К старому проливу.

Она отчаянно спешит; касается головы и видит красный след на руке, но крови мало; небольшая царапина ее не остановит. Колени болят, основания ладоней болят, болит сердце, но она видит впереди бирюзовый и не замедляет ход; думает обо всех людях, что пришли в мир и покинули его, обо всех путешествиях людей, растений, животных и рек – сквозь историю. Больше всего она думает о реках и морях, о воде и о том, как та умеет принимать форму земли повсюду на планете. Вода забрала ее мать и спрятала от нее брата, и она должна нырнуть под воду, чтобы найти людей и вещи, существующие не сейчас, а в другом времени. Она не сможет спасти отца, но все равно должна идти на его плач, и ей надо бежать к воде, потому что вода вне времени, и все же вода может поглотить их целиком.

Стопы вместе, руки вдоль туловища, прыжок.

Пузырьки.

Потом покой.

Вода – единственное место на планете, где ее тело мгновенно успокаивается.

– Это ты, девочка? – слышит она тонкий дрожащий голосок.

Лайсве оборачивается; вокруг ее головы, как водоросли, колышутся волосы. К ней подплывает коробчатая черепаха. Паника и страх уходят; под водой все обретает мягкие контуры, все намокает.

– Бертран?

– Ты нервничаешь. Что случилось?

Чтобы успокоиться, Лайсве погружается в свои подводные ощущения.

– Мне нужно оказаться в другом времени.

Черепаха склоняет свою маленькую головку.

– Расскажи мне историю, а я расскажу, как попасть в другое время.

– Я немного знаю о том, как плавать в водах времени, но это срочно. Мне нужно произвести важный обмен. Я могу рассказать одну историю, но больше не проси.

– Идет.

– Одна девочка жила в брюхе у кита… Бертран прерывает ее.

– Эта девочка – ты?

– Кто рассказывает историю? – Лайсве смотрит сквозь воду. Проще думать о себе как о девочке из морской сказки, чем влачить существование в постоянном страхе – жизнь, которую им выбрал отец.

Бертран слегка втягивает голову и перебирает лапками в воде.

– Я слушаю. И что было дальше?

– Девочка любит своего отца. Она любит его очень сильно, но о такой любви, как у нее, никто никогда не рассказывал ни в сказках, ни в жизни. Она любит отца, как любит историю, животных, растения, окаменелости, потерянные предметы и воду. Она любит отца, потому что понимает, что дочерняя любовь может стать для человека важным смыслом, даже когда остальные смыслы ускользают. Без дочерей жизнь отцов становится бессмысленной. Но дочь не может спасти отца. Все отцы обречены; девочка знает об этом, чувствует это всем телом. Мир – неподходящее для отцов место, поэтому они и кладут свои жизни на алтарь героизма, мужества и войн, стремятся побеждать и обладать. Отчаянное влечение распирает их штаны, и они умирают с жаждой внутри, разросшейся шире их собственного тела.

– Боже, какой ужас, – говорит Бертран. – Черепахи совсем другие. В Африке нас считают самыми умными животными. А в Египте черепах причисляли к существам из загробного мира, и это, в общем, логично. Но вся эта концепция зла… какая чушь!

Он закатывает глаза и продолжает:

– В Древней Греции нас изображали на монетах и печатях. А драматург Эсхил, если верить легенде, погиб оттого, что птица уронила черепаху ему на макушку. Вот умора! В Китае мы священные животные и олицетворяем силу, упорство и долголетие. Китайцы верят, что черепаха помогла Пань-гу[3] сотворить мир. На наших панцирях выгравированы старинные китайские легенды. Нас вписали в свои мифы чиппева, меномини, абенаки, гуроны, шауни и хауденосауни[4]. Взгляни на мой панцирь – даже его форма напоминает Землю, накрытую небесным куполом, видишь? – Он слегка выгибает шею и поворачивается к ней спиной. – Спина черепахи почитается и в Индии. В Японии черепаха считается бессмертной. Могавки верили, что землетрясения случаются, когда Вселенская Черепаха потягивается и шевелится под весом неподъемного груза, который несет на своей спине.

Лайсве слушает Бертрана, пока тот не замолкает. Он вытягивает голову из панциря и спрашивает:

– Так что случилось с той девочкой, с дочерью?

– Дочери умеют приносить в мир новые смыслы. Становиться маяками.

И здесь ее история раскрывается полностью:

Одна девочка жила под водой в брюхе кита.

Ее отец – заряженное ружье. Лайсве знает, что это сравнение верно и неверно. Знает, что он не причинил вреда ее матери и брат исчез не по его вине, но также знает, что отец безнадежно и навечно привязан к их смерти. А ведь волею судеб именно их гибель привела ее, Лайсве, в этот мир и подарила ей жизнь.

Последнее воспоминание о матери живет между мирами. Она видит берег, северо-восточный край земли, укрытой снегом, – отец сотни раз показывал ей эту землю на карте на кухонной стене и говорил – «раньше здесь была Сибирь»; видит борт корабля в Беринговом море и тело матери между землей и кораблем. Отец стоит на борту корабля, которому предстоит отвезти его, ее и маленького братика в безопасное место. Мать шагает, будто хочет взойти на корабль, и в следующий миг ее уже нет; в нее стреляют, она падает в воду в грациозной замедленной съемке, и это самая красивая в мире смерть, ни одна другая смерть с ней красотой не сравнится. Длинная изящная рука тянется к ним, белоснежная рука тянется к дочери, к семье, к чему-то, что осталось там, на корабле. Вытянутая рука и кисть вытягиваются к небу и медленно опускаются под воду. Последнее воспоминание – рука и пальцы матери, скрывающиеся под толщей воды.

Тот, кто стрелял в мать, – узнаем ли мы когда-нибудь его имя? – теперь стреляет в людей на борту корабля, и капитан спешит скорее отчалить. Люди ложатся на палубу, вжимаются в нее – хотя это и не корабль вовсе, так, старое рыболовное суденышко, которое теперь перевозит людей, бегущих от войны, нищеты или наказания, людей, перебегающих с корабля на корабль в необъятном неведомом океане.

Одна девочка жила в брюхе кита, но на самом деле она прижималась к палубе спасительного корабля и смотрела в лицо отца, державшего на руках туго запеленутого младенца – ее маленького братика. Они казались единым организмом, сплоченным общим несчастьем. В тот миг она стала свидетелем того, как тонула любовь и вся жизнь ее отца. На секунду его глаза показались ей глазами мертвого человека; потом звуки выстрелов заставили их вспыхнуть, а когда корабль отчалил, оставляя за собой пенный след, она снова взглянула в них и поняла, что остаток жизни он посвятит тому, чтобы его дети не умерли. Она также поняла, что является частью своей утонувшей матери в гораздо большей степени, чем ее брат.

Тогда ее дочернее тело подскочило и бросилось за борт корабля, в материнские воды, к материнскому языку и материнскому сердцу.

Лайсве закончила рассказ:

– Матросы спасательного корабля могли бы бросить девочку в воде, но они этого не сделали. Один из них всю жизнь рыбачил в море; он среагировал мгновенно и поймал ее в невод. Долгую минуту она плыла в ледяных водах, от которых стучали зубы и немел череп, хватала ртом воздух, когда успевала, и ждала, пока руки и ноги утратят чувствительность и заструятся по бокам, став плавниками. Потом ее затащили наверх и завернули в шерстяные одеяла; кто-то кричал на нее, другие растирали ее тело, а отец, державший на руках ее маленького братика, смотрел на нее, как на опасную рыбу, новый вид, для которого еще не было названия, – девочку из воды, которая была его дочерью и никогда больше не будет его дочерью. Эта девочка с готовностью бросилась в материнские воды, чтобы обрести там свой дом. Потом их отвели на корму, где уже столпились другие несчастные люди.

– Одна девочка жила в брюхе кита. Кит был кораблем, несшим ее отца, брата и ее тело; кит вернул ее к жизни и принес к иным берегам, где у нее уже не было матери.

– А, так значит, кит был кораблем, – понял Бертран. – Или кит – это метафора мира? Безопасного места? Кит – это метафора?

– Иногда кит – это просто кит, – ответила Лайсве, теряя терпение.

– Знавал я несколько китов, – сказал Бертран и повертел своей маленькой головкой, разминая шею. – Тебе нужно плыть в ту же сторону, что и киты. В сторону океана. Туда. Гудзон впадает в Атлантический океан – так в прошлом называли эту реку и этот океан вы, люди. А мы, звери, никак не называем эти водные пути. Нет такой необходимости. Наш язык не такой неуклюжий, как ваш. Наш язык течет, как вода в океане.

– Спасибо, – шепчет Лайсве под водой. – Прощай, Бертран.

Бертран уплывает.

Лайсве смотрит на его маленький хвостик и лапки, пока те не скрываются из виду. В зубах она сжимает монетку, мокрую от морской воды.

Мамонты и аксолотли

За неделю до облавы, разлучившей Лайсве и Астера, она искала информацию о двух водных объектах: реке Лене в Сибири и озере Сочимилько близ Мехико.

Лайсве пыталась вспомнить что-то о смерти и жизни, связанное не с человеческой историей, а с историей животных, водой и влечением. Однажды между заросших сорняками рельсов метро она нашла белый медальон в виде розы, вырезанный из кости животного. Вероятно, слоновьей. Она отнесла его в Омбард.

– Это не слоновая кость, – сказал старик-запятая. – Этот бивень намного старше. – Он рассмотрел медальон в лупу. – Он восходит к началу времен.

– Бивень мамонта? – прошептала Лайсве. Она знала, что перед Великим разливом и крушением мира люди стали находить бивни древних мамонтов – те торчали из земли и вечной мерзлоты по берегам Лены. Примерно в то же самое время аксолотли – нежно-розовые амфибии, которых Лайсве любила больше всех живых существ на свете, – начали мигрировать по каналам, берущим начало от озера Сочимилько. Мамонты давно вымерли, аксолотлям едва удалось избежать той же участи; это и пробудило ее любопытство.

Но больше всего ее занимали две другие темы. Первой была подпольная индустрия по торговле бивнями: как только бивни доисторических мамонтов стали находить в большом количестве, на них началась охота. Второй была способность аксолотлей отращивать оторванные конечности.

В Якутии, где люди всю жизнь с трудом перебивались охотой и рыбалкой в близлежащих лесах и реках, целые деревни внезапно разбогатели на «мамонтовой лихорадке». Бивни мамонтов – «ледяная кость» – пользовались особым спросом в Китае; китайцы закупали более восьмидесяти тонн «ледяной кости» в год. Столкнувшись с запретом на продажу слоновой кости, китайские резчики наводнили Якутию, охотясь за мамонтовыми бивнями. Для участников новой индустрии «ледяная кость» стала нежданным источником дохода; для ученых – потенциальной возможностью узнать недостающую информацию о мамонтах и причинах их гибели. Две противоборствующие силы – деньги и знания, деньги и выживание – вызвали смуту в обществе.

Сложно сказать, как повлияла мамонтовая лихорадка на нелегальную добычу бивней африканских слонов. Но Лайсве поняла одно: земля подбросила людям мамонтовые бивни как испытание, желая посмотреть, как они поступят. Когда прежде происходило нечто подобное – во времена алмазной или золотой лихорадки – у людей всегда был выбор. У Лайсве сохранилась сенсорное воспоминание из детства, вспышка на сетчатке, ряд крошечных движущихся изображений рядом с изображением матери, которое она носила в телесной памяти, – она уже видела бивни мамонта раньше. Они смотрели на нее из земли и, казалось, что-то говорили, но что именно, она не знала. Бивни тянулись к небу призрачными вопросительными знаками.

Однажды, вспомнила Лайсве, они с матерью встретили старателя, стоявшего по колено в мутной речной воде. Тот пытался выдернуть бивень из ила. У охотника на бивни был большой нож и ружье. Мать несла на спине брата. Замри как статуя, велела ей мать. Они спрятались за деревом. Когда Лайсве прислонилась спиной к его коре, дерево с ней заговорило. Это конец эпохи, сказало оно. Животные возвращаются: сначала их ископаемые останки, потом они сами. Перемещается вода.

Лайсве смотрела на мчавшуюся мимо реку Лену. Та уже смыла не одну деревню и унесла жизни многих людей.

Истории животных, растений и воды заставили Лайсве иначе воспринимать и человеческую историю. Она сказала об этом матери еще в раннем детстве.

– А что для тебя история? – однажды спросила ее мать.

Лайсве ответила перечислением, объединяя предметы в группы по три:

– Взрыв, космос, хаос. Растения, рыбы, животные. Коренные народы, среда обитания, мифы. Мечты, влечение, смерть. Набеги, воровство, колонизация. Деньги, корабли, рабство. Бог, товары и услуги, бойня. Война, власть, геноцид. Цивилизация, прогресс, разрушение. Наука, транспорт, города. Небоскребы, мосты, яд.

– Государства, сила, жестокость. Террор, восстания, тюрьмы. Коллапс, облавы, вода.

– Ясно, – ответила мать. А потом, чтобы успокоить дочь, рассказала историю.

– Знаешь аксолотля, Лайсве? – спросила она. – Его латинское название – амбистома мексиканум, а на языке науатль аксолотль означает «ходячая рыбка». Но он не рыбка, а амфибия. С рождения до половозрелости его организм никак не меняется. Поэтому ученые считают аксолотля образцовым организмом. Его тело способно делать то, что человек не может. Отращивать хвост, например. Или лапы. Ткань, из которой состоят его глаза, сердце, мозг. Нервную систему.

Аксолотли умеют дышать четырьмя способами, объяснила мама. Они могут дышать внешними разветвлениями жабр, которые называются фимбриями. А могут через кожу. Еще один дыхательный орган расположен у них во рту, в задней части горла – такой тип дыхания называется буккальным. Наконец, аксолотли умеют дышать легкими – любопытная эволюционная адаптация, ведь у большинства амфибий вместо легких жабры. Аксолотль может подплыть к поверхности воды, проглотить пузырек воздуха, направить его в свои крошечные легкие и некоторое время плыть так.

Под водой память Лайсве всегда обращается к матери вне зависимости от ее желания.

Материнские воды

Когда в ее памяти всплывает прошлое, она всегда думает о нем в настоящем времени. Как в кино, изображения ускоряются. Вспоминая свое первое погружение под воду и думая о матери, она вызывает к жизни воспоминание, существующее уже вне времени.

Когда Лайсве впервые ныряет в воду, она прыгает вслед за матерью. В мать стреляют – быстрая и верная смерть – за один шаг от посадки на корабль, который должен спасти им жизни. Увидев это, Лайсве не думает и не чувствует. Она прыгает.

Под толщей голубой воды она чувствует невесомую оболочку своего тела. К ней возвращается прежнее умение дышать в воде, жить в амниотическом море, ее жидкие легкие. Серо-зелено-голубая завеса воды кажется мутной лишь поначалу, потом зрение проясняется, и все становится ясным как день. Лайсве поворачивает голову, вертит руками и телом, кружится, пока ее стопы не касаются дна. Она подносит к лицу ладони и смотрит на них: прозрачные, но настоящие. Лайсве идет-плывет по дну океана, нащупывая дорогу к матери.

Вдали возникает темная фигура. Она растет и становится огромной, а когда наконец вырастает перед ней, Лайсве видит, что это кит. Сердце начинает распирать грудь и, кажется, перестает в ней умещаться. За свою короткую жизнь Лайсве успела полюбить китов.

– Ты знаешь, где моя мама?

Глаз кита округляется.

– Да, дитя. Она за твоей спиной. Совсем близко. Она должна отдать тебе кое-что важное. А потом я ее заберу. Ты же мне веришь?

Лайсве кивает. В наземном и подводном мире действуют разные логические законы. Лишь дети и животные их понимают. И деревья, но говорить с деревьями может быть опасно.

Лайсве медленно оборачивается, мысленно готовясь к встрече. Еще не хватало заплакать, как маленькая. Она знает, что мать застрелили; знает, что они оказались здесь, на дне, не просто так. Когда она наконец видит лицо матери, ее собственное тело распадается на крошечные частички, как все в мире со временем рассыпается на песчинки, лежащие на дне океана. Когда мать обращается к ней, прозрачной девочке из воды, она, Лайсве, становится частицей и волной.

– Лайсве, – говорит материнское тело. – Возьми эту вещь. Сожми в ладони и держи крепко. Возьми ее обратно в мир. Когда твое становление завершится, вещь тоже станет чем-то. Храни ее при себе. Ее нельзя ни на что обменять. Она имеет ценность лишь до тех пор, пока находится в твоей ладони.

Лайсве берет вещь. Кладет ее в рот; у вещи вкус крови и меди. Тело матери прозрачно, за ним видны плавающие рыбки. Тело улыбается. Улыбка окутывает Лайсве с ног до головы: сперва ее стопы, затем лодыжки и колени, бедра и таз – там улыбка ненадолго задерживается и поднимается выше, к животу, груди, плечам и шее, и наконец становится ее улыбкой. Лайсве снова ощущает себя целой.

– Я люблю тебя, – говорит мать, – моя любовь всегда будет жить в твоем теле.

Лайсве размышляет, что плакать под водой не имеет смысла. Если заплакать под водой, слезы просто вернутся туда, откуда возникли.

– Послушай, моя дорогая, – говорит мать, – ты еще окажешься под водой; сегодня первый раз, но не последний. Ты понимаешь?

Лайсве кивает, и на миг колышущиеся в воде волосы матери переплетаются с ее телом. Оплетают его, как ростки.

– Сегодня тебе дали монетку. Монетка поможет переправить отца. Он даже не подозревает, как сильно в ней нуждается. Горе убивает его, а это опасно для окружающих. Есть человек по имени Джозеф; он сможет вам помочь. Вы должны найти Джозефа – он существует в прошлом, но есть и в настоящем. В следующий раз ты подплывешь к женщине – огромной женщине, великанше – и поможешь ей спасти миллионы детей, переправив их к авроре, новой заре.

– А потом, в самом конце, ты отправишься на поиски того, кто был твоим братом. Мальчик, которого ты найдешь, будет гореть в лихорадке, и, возможно, тебе покажется, что он хочет тебя убить, но я обещаю, моя прекрасная водная девочка, мой тюлененок, что он тебя не убьет. Мир встает между мальчиками и их истинным предназначением. Помни: ты никого не сможешь спасти. Ни меня, ни брата, ни отца, ни мир. В твоих силах лишь переправлять предметы, людей и истории из одного времени в другое. Осуществлять перестановки. Восстанавливать смыслы из обломков прежних смыслов.

Лайсве пытается подбежать к матери, но та превращается в воду.

Возвращается кит и ласково выносит Лайсве на поверхность океана. Она слышит громкий звук, похожий на звук разбивающейся о берег волны или корабля, и возвращается на поверхность, к спасательному кораблю и продрогшему рыдающему отцу, плачущему запеленутому братику и матери, навек ушедшей под воду.

После этого она знает, что воды можно не бояться, потому что время скользит и движется вперед и назад, как скользят и движутся предметы и истории. Она обретает новое знание о том, как перемещать предметы. Она постигает смерть и переход в новое качество.

Первая этнографическая заметка

Всякий раз, когда разговор заходил о золотой лихорадке, моя прабабка плевала на пол. И рассказывала, как Иоганн Август Зуттер – произнося его имя, она плевала на пол дважды, по плевку на каждое «т» в его фамилии, – издевался над женщинами из племени нисенан. Он бежал из родной страны, чтобы избежать тюремного заключения. Бросил пятерых детей. Присвоил себе пятьдесят тысяч акров земли. Заявил, что наши дома – его собственность. Что наши женщины и дети – его собственность. Мы сбивали руки в кровь – строили для него, готовили, убирали и помогали защищать «его» землю, чтобы он нас не убил. Он вмешивался в брачные обычаи нашего племени. Надругался над моей родной сестрой и двоюродной. Он любил ложиться с несколькими женщинами сразу. Меня изнасиловал еще девочкой. И моих друзей – и мальчиков, и девочек. Те, кто не хотели с ним ложиться, становились врагами. Те, кто не хотели с ним работать, становились врагами. Вода в реке Сакраменто окрасилась нашей кровью. Мы ели пшеничные отруби из деревянных корыт. Нам не давали ни тарелок, ни приборов. Сам он ел с фарфора. Мы спали в запертых клетушках без кроватей. Он бил нас, а некоторых забил до смерти. Другими обменивался с местными плантаторами. Обменивал нас, как скот, и торговал нашим трудом. Однажды, когда большинство из нас, живших на ранчо Зуттера – она снова сплюнула дважды, – погибли от эпидемии кори, он построил лесопилку. С лесопилки Зуттера и началась золотая лихорадка. Мы-то, конечно, знали, что в здешних реках и холмах водится золото. Эта земля полнилась золотом до самых краев. Но мы не знали, что чужаки сделают с этим золотом, с нами и с нашей землей. Жестокость Зуттера ознаменовала собой целую главу в нашей истории и имела далекие последствия, коснувшиеся и наших детей, и наших предков. Закончив рассказ, прабабка смотрела на пол, где блестела ее слюна, словно ждала, что из этой слюны вырастет дерево. Моя прабабка дожила до ста лет, но тело ее было искалечено горем и яростью. В наши дни оставшиеся индейцы нисенан в горах Сьерра-Невада промышляют низкооплачиваемым ручным трудом. В 1950-е мой отец учил нас не высовываться. Никогда не доверяйте правительству, говорил он. Люди из правительства приходят и крадут детей. Так было с моим братом. Научитесь быть тише воды, ниже травы, иначе вас убьют. Отец смастерил мне погремушку, подвесив черепаший панцирь на олений рог; она у меня до сих пор. Мать делала бусы из перламутровых раковин.

Сестра умеет плести непромокаемые корзины из багряника, папоротника и ивы. Но многие мои знакомые уже не умеют говорить на нашем языке… Прабабка сказала, что когда индейцы нисенан говорят на своем языке, поют или танцуют, их понимают деревья, вода и животные. Я по-прежнему знаю некоторые слова и песни. Работаю поваром в забегаловке. Моя дочь стала ученой. Ее взяли на стажировку в Калифорнийский университет в Беркли, в Национальную лабораторию Лоренса Беркли. Она хочет стать астрофизиком. Она объясняет: пап, золото возникло в результате мощной вспышки, когда столкнулись две нейтронные звезды. Все золото вселенной рождено из этих нейтронных звезд. Я ее слушаю.

Яблоко

Второй перекресток

Что, если труд помогал нашим рукам и ногам осознать, что ценность наша не исчисляется только монетой? Что, если мы и наши тела трудились ради единой цели – построить тело статуи, чтобы та устремилась в небеса и поведала Господу наши тайны?

Я никогда не тосковал по дому. Я тосковал по надежде.

Потому что, видите ли, ее тело под многотонным грузом меди хранило свои тайны. Однажды Джон Джозеф рассказал, что на островах Бедлоу и Эллис были кладбища и захоронения священных артефактов ленапе. Когда-нибудь, сказал он, люди начнут раскопки и обнаружат доисторические предметы, принадлежавшие его предкам, индейцам ленапе – железо, трубки, глиняные горшки и монеты. Ему не нравилось, что мы работали на костях его предков. Иногда в перерывах он просто стоял и смотрел на землю. Нам тоже это не нравилось. У нас – Эндоры, Дэвида и у меня – возникало такое чувство, будто мы оскверняли могилы, но мы трудились, чтобы построить статую на этой земле, и труд нас сплотил. После того, как Джон Джозеф рассказал нам о ленапе, мы иногда останавливались и тихо шептали молитвы, обращенные к земле.

С Джоном Джозефом мы познакомились у стойки гостиницы, когда оба искали жилье. Администратор сказал, что у него есть комната на четверых, комната без прикрас, ночлег для рабочего люда. Я взглянул на волосы Джона Джозефа – они были черные и доходили ему до лопаток. Он взглянул на пятна на моем лице. Этот молчаливый разговор оказался красноречивее слов; мы сняли комнату. Вскоре к нам подселили Эндору и Дэвида.

Много лет спустя нас с Джоном Джозефом наняли для работы над другим проектом – памятником индейцам, который хотели построить на утесе с видом на Нарроуз. Я обрадовался; нам нравилось работать вместе, и я решил, что нашей статуе понравится, что у нее появится друг. Новая статуя должна была изображать индейского воина примерно такого же роста, как женщина, которую мы построили, но все же чуть выше. Замысел был таков, чтобы с борта прибывающих в город океанских лайнеров сперва был виден индеец, а потом уже женщина, которую мы построили. На церемонию закладки памятника явились тридцать два вождя; среди них был и Красный Ястреб, вождь оглала-лакота, и вождь шайеннов Две Луны. Оба сражались с армией США при Литл-Бигхорне и много где еще. Две Луны позировал для пятицентовой монеты.

А потом финансирование отозвали. Из-за споров политиков и богачей проект бросили, как цепь, что теперь лежала у ног статуи. Через год началась мировая война, и о проекте забыли. Даже имена вождей – Сетан Лута, Эсехе Охнесесестсе – стали произносить неправильно, на другом языке.

Так переписывали историю. В моей родной стране историю рабства переписали как историю великих географических открытий. Когда французские колонизаторы прибыли в Сан-Доминго, они выкосили местное население и построили свою историю на его костях.

Однажды я спросил Джона Джозефа, что он думает о «великих географических открытиях».

– Остерегайся мореплавателей, прибывающих в шторм, – ответил он. – У историй, приплывающих по морю, острые зубы. – Я не знал, что он имел в виду, но его слова запали мне в душу.

Бывало, вечером после трудового дня мы вместе выпивали – Джон Джозеф, Дэвид, Эндора и я. Мы говорили о том, как все могло бы сложиться, если бы женщина, которую мы строили, на самом деле символизировала свободу и держала в руке разорванные цепи. Если бы все было, как в жизни, и статуя стояла бы на костях индейца, убитого здесь, но была бы не памятником кровопролитию, а напоминанием о том, что рождение этой страны несло с собой смерть, и отрицать это было бессмысленно. Что, если статуя стала бы частью этой истории, а индейский воин – ее стражем и спутником, и они вместе смотрели бы на воды пролива? Что, если бы историей Америки стала бы именно эта история, а не та, другая, которую придумали потом?

Когда-то Эндора была монахиней Доминиканского ордена. Мы познакомились на борту «Фризии», когда плыли из Ирландии. Наша встреча была то ли спасением, то ли проклятием; я так и не понял. Я плыл на запад, потому что мне нужна была работа; я надеялся найти работу на сталелитейной фабрике. Там платили больше, чем на бумажных фабриках, тростниковых плантациях или в шахтах.

На пятый день плавания на нижней палубе ко мне привязался пьяница. Я не мог спать, на корабле было слишком тесно, приходилось ютиться среди сотен людей и груза, и я взял в привычку по ночам выходить и стоять у ограждения рядом с лестницей, ведущей в трюм. В ту ночь пьяница вышел на палубу, чтобы опорожнить желудок в море, а увидев меня, достал нож и напал. Он прижал меня к ограждению, размахивал лезвием, голова болталась. Он был очень пьян. Я слышал за спиной шум воды. Стояла глухая ночь, почти утро. В такой темноте можно творить, что угодно; никому нет дела до происходящего. К тому же мы оба были пассажирами, не обладающими никакой ценностью; он с его дырявой курткой и черными зубами, да я. Он, видимо, хотел утвердиться за мой счет. Пьяница резанул ножом мою руку и оттяпал кусочек кожи. Неужто у нас на борту прокаженный, сказал он, имея в виду мои пятнистые лицо и шею. Ты, кажется, превращаешься в морское чудище, не лучше ли тебе вернуться в океан, где тебе самое место? Он говорил и другие слова, слова, которыми меня обзывали всю жизнь во всех четырех странах, где я жил. Я не знал, откуда он родом, но его рот был полон желчи, и он полосовал воздух ножом все ближе и ближе к моему лицу. Тогда я понял, что он хочет убить меня или выбросить за борт. Я бросился на него, попытался опрокинуть его на палубу, но он ударил меня по спине, и я потерял равновесие. Истекая слюной, он закричал на меня и занес руку для удара. Больной ублюдок, выпалил он, и изо рта его пахнуло гнилыми яблоками.

Он занес нож над моей головой, и я закрыл глаза. А потом услышал ее голос.

– У этой болезни есть название, – прокричала она. Я открыл глаза и увидел ее – Эндору – за миг до того, как она разбила ему голову пожарным топором. Безжизненное тело пьяницы рухнуло на палубу.

– Она называется витилиго, – сообщила она бездыханному телу у наших ног.

Мы таращились на мертвеца. Вокруг его головы растекалась лужа крови.

– Помоги сбросить эту крысу за борт, – сказала она.

Вокруг не было слышно ни звука, лишь шумели волны. Было очень темно; горели только тусклые навигационные огни и звезды.

Мы сбросили пьяницу за борт; тот приземлился в воду почти бесшумно. Эндора кинула вдогонку топорик. Океан молча сомкнул над ними воды.

– Жаль с ним расставаться, – посетовала она. – Отец выменял этот топорик в «Дохлом кролике» в Файв-Пойнтс[5] давным-давно. А я с тех пор носила его при себе; мне так было спокойнее. – Она взглянула на ночное небо. На горизонте гремел гром. Пахло небом и морем. А потом вдруг пошел дождь, такой сильный, что нам пришлось укрыться под спасательной шлюпкой.

На ней была серая монашеская мантия и очки. Ей нельзя было дать и шестнадцати лет, но мне запомнилась ее физическая сила – она легко орудовала топором, легко схватила труп мужчины и перекинула его через борт. Порывшись в складках своей мантии, она достала флягу. Мы выпили. Она долго молчала и наконец произнесла:

– Меня зовут Эндора. – Глотнула из фляги, запрокинув голову, и я увидел крест у нее на шее. Но он был не из золота, а темнел сине-черным на коже – любительская татуировка чуть ниже челюсти. Потом я узнал, что напавший на меня пьяница надругался над ней в начале нашего плавания. Она заметила, что я смотрел на ее шею. Опустила глаза и взглянула на мою шею, где пятна на коже были ярче всего. Так мы и смотрели друг на друга и изучали истории, написанные на нашей коже. Потом она встала, сняла вуаль, чепец и нагрудник, из которых состоял верх ее монашеского одеяния, и швырнула их за борт. Сняла мантию и тоже выбросила ее в море – та взметнулась на ночном ветру, как взмывший над водой дельфин, и упала в пенные волны.

Без мантии Эндора стала неопределенного пола; ее волосы торчали во все стороны. Она их взъерошила. Она была и похожа на мужчину, и не похожа.

– Меня зовут Кем, – сказал я.

Не знаю, был ли в тот момент с нами Бог или нет.

Дэвид Чен стал одним из нас и вписал свое имя в нашу историю, когда железный каркас статуи начал подбираться к небу. Он представлял собой чугунный квадрат в девяносто четыре фута высотой. Дэвид и Джон Джозеф работали рядом – крепили железные заклепки, опоры, арматуру и устанавливали двойную винтовую лестницу, находившуюся внутри статуи. Она похожа на вертикальную железную дорогу, закрученную в спираль, сказал Дэвид. А по мне так на металлическую циновку, заметил Джон Джозеф. А мне кажется, она похожа на корсет, сказала Эндора. Изнутри становилось понятно, как устроено ее тело – она состояла не из костей, а из паутины балок, опор и железа.

Джон Джозеф заявил, что никогда не видел никого ловчее Дэвида, парящего между балками и арматурой. Тот спускался по веревкам с изяществом танцора, привязывал их, отвязывал и цеплял к новому месту, перемещаясь по телу статуи. Бывало, Дэвид висел на одной руке, обхватив веревку одной ногой; вторая рука просто болталась свободно, голова была запрокинута, и он смотрел на что-то вверху, а может, смотрел в пустоту. Джон Джозеф говорил, что не было на свете никого отважнее его предков-высотников, но мне казалось, что Дэвид, прекрасный в своей отваге, превосходил даже их.

В один особенно знойный день во время перерыва Дэвид снял рубашку и повернулся полюбоваться гаванью. Он-то думал, что никого рядом не было, но мы его видели и заметили на его спине странные отметины, похожие на сотни крошечных белых перышек. Я открыл было рот, хотел спросить, что это, но Эндора бросила на меня красноречивый взгляд, и я промолчал. Потом я спросил ее об этом, и она произнесла одно лишь слово: «Шрамы». Во время войны Эндора была сестрой милосердия и повидала всякое. Ночами мне снились сны о том, как Дэвид мог заполучить эти отметины. Они покрывали всю его спину целиком; словно ударная волна вонзилась в его спину тысячами осколков шрапнели.

Иногда по ночам Дэвид не возвращался в гостиницу. А когда ночевал в нашей комнате, спал плохо. Однажды перед самым рассветом я слышал, как во сне он произнес единственное слово: аврора. Мне показалось, что ему снился сон; лицо его было, как у ребенка. Я улыбнулся. Больше всего на свете мне нравилось наблюдать за Дэвидом во сне в любое время дня и ночи.

Дэвид был единственным из нас, кому довелось работать над венцом. В газетах он прочел, что венец создали по образу колпака, который надевали древнеримским рабам после освобождения. Семь лучей символизировали свободу, протянувшуюся через океаны и достигшую всех континентов. Двадцать пять просветов венца отражали свет, как грани бриллианта, создавая иллюзию сияния.

Казалось справедливым, что именно Дэвид трудился над венцом. Что бы ни случилось с ним и его телом, это давало ему право взойти на самый верх.

Фредерик и яблоко

(1870)

По столу разбросаны мои рисунки на кремовом пергаменте; они смотрят на меня – наброски, нарисованные красным карандашом Конте[6], сперва кажутся царственными и изящными, но потом словно насмехаются надо мной, как бесплотные призраки, обретшие материальную форму лишь для того, чтобы посмеяться над моей неумелостью и снова стать абстракцией. Никак не получается нащупать форму. Тело. Свет в кабинете тусклый и желтый, как моча. Под этим светом я должен нарисовать эскиз скульптуры, подобных которой еще не было. Памятник франко-американскому союзничеству. Отодвигаю неудачные наброски в сторону и вижу последнее письмо Авроры. Закрываю глаза. Вдыхаю его запах. Океанская вода с легкой примесью лаванды. А может, земли.

Иногда мне кажется, что наши отношения с Авророй, моей кузиной, напоминают отношения Франции и Америки. Она всегда вдохновляла меня и бросала мне вызов. Благодаря моей работе нам снова предстоит встретиться, и эта случайная встреча волнует меня и пугает. Я распечатываю ее письма, и меня охватывает желание пересечь океаны – временные и водные – и снова очутиться рядом с ней. Когда я распечатываю ее письма, мне нужно сидеть. Я нюхаю конверты, надеясь уловить хотя бы частичку ее запаха – запаха лаванды и ее кожи. Дрожащими руками я открываю конверт.

Мой талантливый кузен, мой непристойный гений, мой Адонис Фредерик!

Я влюблена в наброски твоего колосса, а наблюдать за работой твоего ума для меня – чистое счастье. Случись тебе однажды перестать мне писать, и я брошусь в реку из этого самого окна и потону, как каменная статуя. Как безгранична твоя фантазия! И сколько идей возникло у меня, когда я увидела твои рисунки! Мое сердце чуть не выскочило из груди от восторга, чуть не треснуло пополам! Наш греховный союз прекрасен, совершенен.

А вот что я думаю по поводу трех набросков, которые ты мне прислал:

1. Здесь она слишком похожа на египетскую статую. Она будет стоять не над Суэцким каналом, мой птенчик. Я знаю, ты расстроен, что упустил этот проект[7], но все же.

И статуя – не маяк, по крайней мере в традиционном смысле. Ты слишком увлекся экзотикой. Или все еще тоскуешь о путешествии в Египет со своим соблазнительным другом-художником Жан-Леоном Жеромом.

2. Что держит в руке этот прекрасный андрогин? Разорванную цепь? Боюсь, что несчастные и недалекие богобоязненные граждане, которым по-прежнему не дает покоя их поражение в Гражданской войне, сочтут это святотатством. Станут протестовать, бунтовать, пытаться снести статую. Эта нация, этот крикливый сучащий ножками младенец никогда не смирится с тем, что ее лишили возможности порабощать и убивать других людей, как будто те и не люди вовсе, а неодушевленные предметы. На этом они построили свое государство. И за это будут сражаться. Но лично я в восторге от этих разорванных оков, которыми статуя потрясает у всех перед носом!

3. Здесь мне не хватает ее грудей. Куда они делись? Хотя мне нравятся мужские черты ее лица. Пожалуй, это мой любимый эскиз.

Теперь давай обсудим книгу, о которой я тебе рассказывала, – ты должен ее прочитать. Да, мне понятны твои возражения; да, автор написала ее, когда ей не исполнилось и двадцати; да, для меня это не имеет значения. Поверь, современный Прометей не заслуживает столь пренебрежительного отношения. И ты не знаешь того, что знают девушки. Я же знаю, как ты, вероятно, помнишь. Помнишь яблоко? Твое пробуждение? Когда мы были маленькими?

Как точно она все подмечает, эта «девчонка», как ты ее называешь. Ей удалось создать самое совершенное описание мужских амбиций; она описала их так реалистично, что я ахнула, я намокла, меня пленило творение ее ума. Монстр, созданный ею на этих страницах, достоин сострадания. Эта девушка обезумела от любви к мужчине – ведь автор всегда пишет о себе, не так ли? И сотворяет новую историю, пытаясь справиться со своим горем? Умерли ли ее собственные дети при рождении? Или еще в утробе? Потеря ребенка – горе, которое женщине никогда не пережить. Дыра в женском сердце тоже своего рода памятник.

Я вот что предлагаю – нужно украсть из всех церквей все Библии и сборники псалмов, как мы делали, когда нам было одиннадцать, помнишь? И отдать дань почтения ей, сотворившей монстра, заменив эти книги ее произведениями. Мы совершим революцию.

Поселим Франкенштейна на всех церковных скамьях.

Помни, я в восемнадцать лет ушла на войну. И потеряла ногу прежде, чем мне исполнилось двадцать. Вот такая я «женщина». Подумай об этом, любимый.

Шлю тебе бесконечные волны любви,

Аврора

Аврора, моя ослепительная заря!

Принимаю вызов. Мой Дарвин в обмен на твою Шелли. Как тронули меня твои слова! Впрочем, как и всегда. А благодарность за твою оценку моих рисунков не выразить словами.

Меня терзает вопрос, который тебе, должно быть, уже наскучил: как изобразить абстрактную идею? Можно ли оживить идеал?

Меня ужасает мишура в скульптуре. Это искусство должно отличаться широкими, масштабными и простыми формами и воздействием. «Добродетель», «мужество» и «знание» невозможно воплотить в камне и металле не иносказательно. Не говоря уж о «свободе». У абстрактных идей по природе нет формы, очертаний и текстуры. Ум отправляется туда, где нет времени и пространства, и пребывает в месте, не существующем в реальности. Чтобы визуализировать идею, художник должен олицетворить ее, свести к узнаваемой для смотрящего форме. Вспомни Пьету, вспомни Венеру Милосскую. Первая воплощает священное материнское горе и любовь; вторая – плотское влечение.

Но в этом проекте мое воображение наткнулось на преграду. Статуи вроде Пьеты и Венеры прекрасны, но не подходят для воплощения моей идеи. Однако потом я увидел скульптуру крылатой Ники Самофракийской – и, клянусь, у меня подкосились колени. Я смотрел на нее – а у этой статуи нет головы и рук – и она, казалось, дышала. Как, как, как, недоумевал я, как могла фигура Христа повлечь за собой столько последователей, если в мире существовала такая царственность, такая красота? Вот она, фигура, истинно достойная поклонения. Эта статуя казалась живым олицетворением действия, движения вперед, торжества, воплощенных в мраморе островов Тасос и Парос. В фигуре Ники неистовость движения встречается с глубоким и вечным спокойствием. Говорят, что прежде, чем она лишилась рук, ее правая рука была приставлена ко рту, как рупор, в который она кричала: «Победа!»

Потерянные части ее фигуры – части женщины – то и дело возникали у меня перед глазами. Ее голову так и не нашли. Руки затерялись в недрах истории. Потерялась и часть крыла. И хотя я до сих пор думаю о них, мне предстоит воплотить другую идею. Меня наняли не для того, чтобы создать статую Победы.

Я должен создать статую Свободы.

Будет ли Свобода женщиной, мужчиной, ни тем, ни другим, или и женщиной, и мужчиной в одном лице?

Мое первое воспоминание о кузине Авроре – сцена из ее комнаты. Мы тогда были детьми; ей исполнилось двенадцать, но для своего возраста она была высокой. Мне было всего десять. Она стояла у невероятно красивых темно-красных бархатных портьер.

Авроре недавно сделали операцию: у нее была частичная расщелина губы. Ее тело всегда реагировало на творившуюся в мире несправедливость; так было с губой, так будет потом с другими его частями. После операции ей нельзя было есть твердую пищу, и ее неделями кормили молочными коктейлями, мороженым и кашей. Я страшно ей завидовал, хотя она делилась со мной всеми своими лакомствами.

В тот день она затащила меня в свою комнату и с совершенно серьезным выражением лица достала из кармана платья яблоко. Я оторопел. Она протянула мне яблоко – ее зашитая губа покраснела и опухла – и произнесла:

– Не шевелись и никому об этом не рассказывай, иначе я забуду о твоем существовании. – Из-за зашитой губы ее слов было почти не разобрать. – Замри как статуя, – велела она. Я замер.

В тот момент я доверял ей, как не доверял никому в своей короткой жизни. Она единственная в целом свете обращала на меня внимание, ей одной не казалось, что я слабак и трачу свое время на всякую ерунду, которая больше никому не интересна.

Она подошла ко мне; нас разделяло только яблоко. Я пристально взглянул в ее глаза. Почувствовал запах ее кожи. От нее пахло лавандовым мылом, девчачьим потом и кровоточащей губой. Яблоком. Я почувствовал запах мальчика, который не знает, что будет дальше; всю оставшуюся жизнь я буду с тоской вспоминать это чувство.

Она вонзилась зубами в яблоко, чтобы держать его в рту без помощи рук. Швы натянулись; губа закровоточила сильнее.

Потом она подождала, пока я сделаю то, что она мне велела. Я дрожал всем телом. Но ради Авроры я был готов на все – тогда и сейчас, и буду готов до конца своей жизни. Я взял свой глупый маленький кулачок, отвел в сторону свою глупую маленькую руку и выбил яблоко у нее изо рта.

Ее голова откинулась на сторону. Она не издала ни звука.

Повсюду была кровь.

Швы разошлись.

Раненый рот выглядел непристойно.

Она повернулась ко мне. Улыбнулась. Ее красота была чудовищной. Смех, вырвавшийся из ее разорванного рта, пробрал меня до костей.

Я испугался. Но меня необъяснимо к ней тянуло. И я тоже улыбнулся.

Потом она начала снимать с себя окровавленное платье, ничуть меня не стесняясь. Я увидел ее белую нижнюю рубашку, ее фигуру, крошечную капельку крови в ложбинке грудей, которые только начали округляться.

Этот образ Авроры на всю оставшуюся жизнь определил мое понимание мира. В тот миг я понял, что буду предан ей вечно.

Тот день в детской комнате определил ход всей моей жизни, а возможно, и ее собственной.

Много лет спустя Аврора лишилась ноги на войне, и я наконец смог доказать ей свою преданность на деле. Мысли о ее потерянной ноге не давали мне покоя. Мне снились кошмары; я видел, как она пытается идти и падает, пытается стоять и падает, пытается хоть как-нибудь пошевелиться и снова падает, как статуя, но ударяется намного сильнее.

И я решил спроектировать и построить для нее новую ногу.

Сперва я изучил историю протезирования. К моему удивлению, оказалось, там было что изучать.

В Древнем Египте считалось очень важным, чтобы человек попал в загробный мир целым. До нас дошли древнеегипетские протезы: так, большой палец ноги Гревилла Честера[8] был изготовлен из льна, клея и гипса.

В Китае пользовались популярностью ножные протезы с лошадиным копытом.

Средние века изобиловали деревянными и железными ногами.

Ацтекский бог творения Тескатлипока лишился стопы, сражаясь с Земным Монстром. Его часто изображают с зеркалом из обсидиана на месте стопы.

Современный ножной протез изобрел Амбруаз Паре во второй половине шестнадцатого века. Паре считают отцом современной хирургии. Он был цирюльником, хирургом и анатомом и служил при дворе четырех французских королей. Он усовершенствовал технологию ампутации конечностей, повысив уровень выживаемости пациентов и разработал функциональные искусственные конечности для всех частей тела. Его шарнирный коленный протез с защелкивающимся механизмом и регулируемым ремнем используется по сей день.

В США спрос на ножные протезы возрос во время и после Гражданской войны. Выздоравливая после ампутации ноги, инженер Джеймс Эдвард Хэнгер – конфедерат и первый ампутант Гражданской войны – разработал и запатентовал искусственную ногу, названную «протезом Хэнгера». Хэнгер и другие первопроходцы протезирования, в том числе Салемская ногопротезная компания из Массачусетса, выпустили на рынок множество товаров и на все лады расхваливали их удобство, прочность, долговечность, комфорт и элегантность. В этих изделиях использовались втулки, листовой металл и сталь, что способствовало повышенной устойчивости, гладкости и бесшумности; протезы часто отделывали кожей, окрашенной под цвет человеческой, и даже снабжали искусственными волосками.

Могу сказать без преувеличения, что дизайн и конструкция Аврориной ноги захватили меня целиком.

Я начал с изучения базовой конструкции протеза Салемской компании, разработанного в 1862 году. Меня восхитили его сочленения и гладкие очертания стопы. Однако для Авроры важнейшим качеством будущего протеза являлась красота. Она ждала, что он будет красивым, как произведение искусства, достойное выставляться в музее. Для изготовления протеза я взял наше любимое розовое дерево – Аврора в шутку называла его «кровавым деревом». Разработав собственную базовую конструкцию – задача сама по себе непростая, – я принялся вырезать деревянный каркас вручную, украшая его резными розами, лозами и золотой инкрустацией. Я нарисовал на ноге кроваво-красные ноготки. Я трудился несколько недель и наконец посчитал творение своих рук достойным ее взгляда; тогда я упаковал драгоценный предмет и отправил ей за океан.

Разумеется, я не мог видеть ее реакцию, когда она открыла сверток. И она никогда не говорила о протезе, только один раз в коротком письме, отправленном сразу после получения моей посылки:

Говорят, что Господь создал Еву из цела, צלע[9] – это слово принято переводить как «одно из его ребер». Но оно также может означать «кривизну, хромоту» и «неприятность». Почему именно ребро? Подумай. Что, если Ева вовсе не ребро, а хромота для Адама – и в таком случае ее сила куда больше, чем представляется нам, ведь для меня моя хромота стала неисчерпаемым источником творческой и эротической энергии.

На первый гонорар, полученный за проект памятника, я купил Авроре отель.

Всю свою жизнь я посвятил созданию монументальных статуй.

Иногда мне кажется, что все они были для нее.

Воплотитель грез, мой визионер Фредерик!

Знаешь, кем я хотела стать в детстве, яблочко мое?

Монахиней! Можешь представить?

Когда я была маленькой, мы плыли через Атлантический океан на борту немецкого лайнера «Фризия», и там я познакомилась с монахиней Доминиканского ордена. Хотя честнее было бы сказать, что я привязалась к ней, как хвостик. Она была старше меня всего на четыре года, но разница между десятилетней и четырнадцатилетней девочкой огромна. Знаю, что то же самое справедливо для мужчин и мальчиков и всех существ, чей пол существует где-то посередине между мужским и женским, но в теле девочек эта разница проявляется совсем иначе. В теле девочек расцветает влечение – якобы между наших ног, но на самом деле повсюду в мире, притягивая нас к себе, как голодающих детей. Нет влечения сильнее, чем влечение ребенка. О нем нельзя говорить и его нельзя признавать. Мы считаем запретными те места, где раньше у нас находился хвост – этот удивительный мир, где копится моча, и кал, и сперма, и жизнь. Не было бы этого табу, девочки населили бы этот мир дьяволами!

Пароход перевозил около девяноста пассажиров первого класса и сто пятьдесят пассажиров второго класса; еще шестьсот человек находились в третьем классе и в трюме. Я знаю эти цифры, потому что донимала Эндору, монахиню Доминиканского ордена, а та поставила себе цель разузнать все о душах, с которыми мы вместе совершали это плавание. Я заприметила ее еще до посадки – тебе это понравится, любовь моя – в тот самый миг, когда ее дорожный сундук погрузили на корабль. Это был простой сундук, покрытый конским волосом, но ничто другое в этом путешествии не занимало меня так сильно, как он, ведь внутри него находился объект моего девичьего любопытства – история монахини.

Не успел корабль отчалить от берега, а я уже маячила перед глазами у Эндоры и вскоре втерлась ей в доверие, а когда мы доплыли до города твоей статуи, я решила, что тоже стану монашкой. Можешь смеяться, но намерение мое было совершенно серьезным. Ты наверняка помнишь, что даже в детстве я отличалась завидным упорством. В истории монахини меня больше всего заинтересовало описание того, как она ухаживала за тяжелобольными пациентами госпиталя. Она рассказывала о немощных телах, страшных нарывах и сломанных костях, о болезнях столь ужасных, что сестрам милосердия приходилось носить защитную форму и ухаживать за пациентами, протягивая руки в перчатках через марлевую завесу.

Эта Эндора, однако, отличалась от других монахинь; она явно выбрала быть с Господом по другой причине – причине, таившей опасность. Челюсть у нее была мужская, и силой она не уступала мужчине.

Маленькой девочке это казалось очень привлекательным.

Другие дети наверняка испугались бы ее и пожалели. Но я, как ты знаешь, отличалась от других детей.

Но, кузен, не подумай, что я рассказываю тебе примитивную историю девочки, которая никак не может решить, кем ей быть – то ли девственной монашкой, то ли шлюхой, жаждущей плотских утех. Такая история была бы слишком банальной и бессодержательной. Историей, в которой женщины изображены как объекты чужого желания. Будь осторожен: если подобная мысль прорастает в твоем уме, когда ты читаешь эти строки, я это непременно почувствую, и если ты об этом подумаешь, клянусь вульвой, я заставлю тебя год ждать удовлетворения. А я знаю, что ты слишком слаб и нетерпелив и не сможешь ждать так долго. Ты умрешь от желания. А разве ты этого хочешь? Так что считай, что я тебя предупредила.

Нет, лишь по одной причине я колебалась между двумя призваниями и не знала, посвятить ли себя Господу или сексу: в глубине души я понимала, что духовная и материальная независимость дают женщине свободу и субъектность в этом мире. Однако в первом случае наша свобода все равно зависит от воли святых людей. Во втором же случае… С начала времен женщинам удавалось вить из мужчин веревки.

Впрочем, мне интересно, когда же женщины, устав от своей роли, устроят бунт. Представляю, сколько будет крови.

Но представь себе такую сцену – а я знаю, что пробудила в тебе желание дослушать мою историю до конца. Когда мы сошли с «Фризии» и ступили на берег нашей новой страны, я увидела существо столь поразительно, столь божественно свободное, что мгновенно забыла о существовании монахини. Я забыла о ней, хотя она стояла рядом; я выпустила ее руку!

Забыла свою монахиню, которая по-матерински заботилась обо мне и могла бы в целости и сохранности препроводить меня в этот новый мир.

Помнишь мою заячью губу? Освободившейся рукой я ощупала свой шрам и улыбнулась, вспомнив кровь между нами. В тот день кровь связала нас навек.

Это существо – женщина – сидела в карете, как венценосная птица, единственная в своем роде. Лицо ее было слегка припудрено, а на щеках красовались бледные розовые кружки румян, похожие на две ареолы – на два соска. Само воплощение красоты и похоти.

К карете подошел мужчина, намереваясь произвести быстрый и легкий обмен. Он протянул ей деньги. Я поняла, что за этим последует что-то непристойное. Мужчина выглядел слабым. От одного ее взгляда, направленного сверху вниз, он зашатался. А когда снова вручил ей деньги, она хлестнула его по голове и плечам лошадиным кнутом.

Лошадь не пошевелилась. Мужчина убежал.

Вот что такое свобода, мой дорогой.

С любовью,

Аврора

Дети Авроры

(1885)

Дорогой неизвестный читатель,

Прежде чем я начну свой рассказ, необходимо сделать два важных замечания. Во-первых, если когда-нибудь вы обнаружите меня мертвой, используйте следующий текст как свидетельство о смерти: «Десятого мая, отправившись раздавать консервы беднякам, Аврора Бореалес, преуспевающая предпринимательница сорока трех лет, пропала без вести. Неделю назад ее труп обнаружили в проливе Нарроуз. Лицо было страшно изувечено, тело покрыто синяками, свидетельствующими о том, что жертва подверглась яростному нападению. Обстоятельства и причина убийства остаются неясными». Когда вы обнаружите меня, вы все поймете.

Скандальная история убийства. Вот это по мне.

И второе. Я не собираюсь писать некролог. Напротив, этим антинекрологом я хочу оживить себя. Пусть эта переписка между мной и моим кузеном, гениальным скульптором, возродит меня к жизни.

А если я исчезну, ищите появления странного предмета. То будет подарок от меня.

Теперь начну рассказ.

________

Они стали приходить ко мне из-за ноги. Живая женщина с отсоединяющимися частями – дети были в восторге. Я была их живой разборной куклой.

В первый раз ребенок подошел ко мне, когда я свернула в переулок, чтобы поправить ремешок на ноге. На улице раздался нестройный грохот копыт и колес, и, обернувшись, я увидела грязного растрепанного мальчишку, который стоял ко мне так близко, что я уж решила, что он хочет меня ограбить. У него, конечно, ничего бы не вышло, но попытка не пытка.

В переулке воняло мочой; от мальчика, впрочем, пахло не лучше. Судя по его лицу, мыться он не привык. Однако вместо того, чтобы попытаться выхватить мой кошелек, он стоял и смотрел, как я опустила платье до щиколотки, упакованной в узорчатую туфлю. Его глаза следили за мной с интересом, и мне тоже стало интересно. Под его взглядом я почти почувствовала стопу там, где ее давно не было.

– Мэм, а можете еще раз показать?

Я присмотрелась и увидела, что у него не было руки. Я покраснела; мне стало стыдно, что я приняла его за воришку. Жалкий комочек плоти выглядывал из грязного рукава его рубашки. Вместо руки с правой стороны зияла пустота.

Взглянув в его бледно-голубые глаза и на черные, как ночь, спутанные волосы, я догадалась, что он не отсюда.

– Откуда ты приехал?

– Из Ирландии, – ответил он.

– В трюме корабля? В грузовом отсеке?

– Да, мэм. – Он снова взглянул на мою ногу. – Можно посмотреть? Пожалуйста.

В знак мольбы он снял шляпу, точнее, нечто, что носил на голове вместо шляпы.

Я медленно начала поднимать подол юбки. Я умела исполнять чужие просьбы с дразнящей медлительностью. Его глаза меня пленили. Они напомнили мне моего любимого кузена Фредерика, единственного человека, чей взгляд способен был тронуть мое сердце, даже когда мы были детьми.

Стоит ли говорить, что этот взгляд значил для меня все? Все его внимание в тот момент было направлено на мою ногу; я задрала юбку над протезом и почувствовала свою отсутствующую ногу и стопу под его взглядом, а потом представила, как его отсутствующая рука и пальцы задирают мне юбку, чтобы увидеть ногу и стопу, которых не было.

Невзирая на новое трудовое законодательство, детей-рабочих тогда можно было встретить повсеместно. В любое время дня и ночи они выходили из ворот фабрик и заводов. Дети очень ценились в промышленности, и их было много. Фабриканты знали, что детям можно платить намного меньше, чем взрослым. А родители часто продавали труд своих детей на заводы и фабрики. Мои друзья-реформаторы рассказывают, что даже сейчас изменения в трудовом законодательстве, которых они добиваются, встречают яростное сопротивление со стороны родителей, промышленников и даже самих детей, живущих на собственном попечении и нуждающихся в работе и пище. Когда к фабрикантам, использующим детский труд, применили меры, отчаянные последствия не заставили себя ждать: владельцы заводов ускорили конвейеры и стали набивать в помещения вдвое больше рабочих. Дети с их маленькими ручками теперь ценились еще выше, но им часто не хватало ловкости, и стрекочущие механизмы грозили отхватить маленькие пальчики, а выйдя из строя, машина принималась калечить всех без разбора.

Какова ценность ребенка в наш век промышленного производства? Я часто думаю об этом – я, бездетная женщина с утробой столь бесплодной, что заглянув мне между ног, можно увидеть длинный пустой тоннель, ведущий прямо в мозг. Каждый день я хожу по улицам города, которые считаю своими, и вижу, что машины и произведенные ими товары ценятся бесконечно выше грязных, неухоженных, нередко покалеченных и всегда голодных детей, днем и ночью выходящих из ворот фабрик после смены. Они похожи на маленьких призраков. Их ценность как рабочих стерла их человеческую ценность. Они стали сродни товару, который сами производят, а может, ценятся даже меньше – дешевле сырья, используемого для изготовления товара. Ребенок на консервной фабрике ценится меньше консервной банки, которую штампует на конвейере.

Однажды девочка, у которой отсутствовала половина лица, заметила, что я задержала на ней взгляд; в ответ она взглянула на меня столь же пристально и объяснила, что у нее фосфорный некроз челюсти. Я не знала, что это такое. Я коснулась ладонью ее лица, а она продолжила объяснять, что, впрочем, давалось ей с трудом – из-за челюсти речь ее пострадала. Она работала на спичечной фабрике и наносила на кончики спичек желтую серу, благодаря которой спичечные головки так легко вспыхивали. У других рабочих фабрики были абсцессы ротовой полости, кто-то остался с изувеченным лицом, другие получили повреждения мозга.

– Приходи как-нибудь посмотреть на меня вечером, – сказала она. – У меня десны светятся зеленым в темноте.

Я догадалась, что она была не отсюда. Дети иммигрантов лет восьми считались идеальной рабочей силой. Они были подходящего размера и подходящей степени отчаяния. Новые лица прибывали еженедельно, текли бесконечным потоком и были бесконечно взаимозаменяемы.

В некоторых отраслях промышленности требовались совсем маленькие дети. Горнодобывающие компании брали на работу даже пятилетних: их маленькие тельца могли пролезть в узкие тоннели и щели, куда взрослые уже не помещались. Мальчиков и девочек пристегивали к угольным вагонеткам; они ползали в тоннелях на четвереньках. На текстильных фабриках женщины и дети трудились бок о бок в жуткой тесноте, как бобины разноцветных ниток в шкатулке для шитья, всегда с закрытыми дверями и окнами. Самых маленьких заставляли заползать под раскаленные агрегаты и собирать упавший материал.

Когда – и если – эти дети дорастали до зрелости, их тела были изувечены. Они были горбаты, кривоноги, с изуродованным тазом, безвозвратно потерянным зрением и слухом.

Без рук и ног.

Фабричные машины часто засасывали длинные волосы, иногда отрывая при этом куски кожи на голове.

Машины отрывали руки. Уродовали руки и лица. Такова была цена промышленной механизации Америки, благодаря которой родился миф о свободе – миллионы изувеченных женских и детских тел. Оторванные конечности падали на землю и тянулись друг к другу в этом море жестокости и пустоты, пока их не уносили сточные воды.

Двадцать юных сотрудниц гранитной фабрики – самой младшей было пять – погибли при пожаре. Они сгорели заживо. Задохнулись. Пытались выпрыгнуть из окон, но погибли. Газеты призывали к реформам: не к отказу от детского труда, а к усиленным мерам пожарной безопасности. Детям нужно создать безопасные условия труда.

Разве после этого мы сможем когда-нибудь снова обрести целостность?

Я придумала другой выход.

– Пойдем со мной, – сказала я однорукому мальчику, завороженному моим ножным протезом. Я провела его по коридорам своего скандально известного заведения мимо раздвинутых портьер в самую большую комнату в здании – комнату номер восемь, где раньше располагался театр. Сюда я привожу детей. Здесь, за стеной и прочной дверью, куда не дотянется рука похотливых городских богачей, находится комната, куда я решила приводить детей всех национальностей, возрастов и размеров и учить их, превращая из рабочих в интеллектуалов и подталкивая к экономической автономии.

В процветающем городе дети – лакомый кусочек не только для капиталистов, но и для похитителей, работорговцев и социопатов.

Если мой город захочет заполучить этих детей, ему придется прийти и отобрать их у меня.

Глаз Авроры

В тайной школе за дверью комнаты номер восемь моего отеля парты сделаны из лучшего вишневого дерева в городе. Стулья столь же изящные, с бархатными сиденьями и спинками; они словно баюкают маленькие тельца, как их никогда не баюкали в жизни. В комнате много протезов, в том числе новейших моделей; они защелкиваются с уверенным щелчком, а некоторые даже издают механический гул. Все это великолепие досталось мне от бывшего клиента после его смерти: его работа безупречна, а моя тайна хранится под семью замками.

Детей бросают сплошь и рядом. Их бьют, насилуют, похищают, заставляют заниматься непосильным трудом, а потом выбрасывают, как мусор. Однажды в субботу в 1874 году бакалейщик из Филадельфии Кристиан Росс оторвался от дел и увидел своего пятилетнего сына Уолтера; тот подошел к нему, держа на ладони какой-то предмет.

– Что там у тебя, сынок? Покажи, – ласково попросил отец.

Мальчик разжал ладонь. На маленькой розовой ладошке лежала конфетка. Отец спросил сына, где тот взял конфетку.

– Мне дал ее дядя в фургоне, – сказал мальчик. – И Чарли дал такую же. – Чарли был младшим братом Уолтера, четырех лет от роду.

Через три дня соседка мыла посуду, выглянула в окно и увидела фургон, остановившийся у тротуара напротив дома Россов. Водитель и еще один мужчина поговорили с мальчиками; затем те сели в фургон, и тот уехал.

По пути в полицейский участок до смерти перепуганный отец встретил своего сына Уолтера, которого вел за руку другой мужчина. Он обнаружил мальчика в слезах, когда тот блуждал по улицам. История, которую поведал Уолтер отцу, разбила его сердце. Дядя, с которым они познакомились за несколько дней до этого, – тот самый, что угостил их конфетками, – подъехал к ним на фургоне. С ним был еще один мужчина. Они спросили мальчиков, хотят ли те купить фейерверков для грядущего Дня независимости четвертого июля. Какой же мальчик откажется от фейерверков? Мальчики поехали с дядями. Чарли сел между ними, а Уолтер уселся на колени второму дяде. Они подъехали к табачной лавке, и один дядя дал Уолтеру двадцать пять центов, чтобы тот пошел и купил хлопушек.

Выйдя из лавки, Уолтер увидел, что фургон уехал и двое мужчин увезли его брата.

История с похищением, само собой, произвела сенсацию. Но о ней так долго говорили, потому что похищение Чарли Росса стало первым официально зарегистрированным случаем, когда злоумышленники потребовали выкуп. Тело четырехлетнего мальчика так и не нашли; два года спустя отец написал об исчезновении сына книгу. Потом о них все забыли.

Так что я совсем не верю, что кто-то ищет детей, оказавшихся под моей опекой. Собрав их вместе, я преследовала лишь одну цель – дать им шанс вести существование без насилия и страха.

Вам, наверно, интересно, кто их учит.

И тут мои методы могут показаться сомнительными.

Но я в них не сомневалась.

В комнате номер восемь дети сами учили друг друга. Каждому давали задание – найти информацию и факты по той или иной теме и поделиться с остальными. Иногда я присутствовала на занятиях, но это бывало нечасто.

Видите ли, стремление стать полноценным участником общества пробуждает в детях алчность до знаний; они жадно принимаются изучать и столь же жадно делиться изученным с другими. Я лишь следила, чтобы они были сыты, одеты и ухожены; они жили в прекрасном доме, где никто не запрещал им быть просто детьми. Здесь они были свободны. Вместо материнской ласки я дала им возможность жить полноценно, ощущая себя людьми. Я дала им книги. Карты. Информацию. Рисунки. Фотографии. Бумагу, карандаши, альбомы для рисования, краски и холсты. Всевозможные маленькие приборы и механизмы, в том числе машинку для изготовления леденцов, – с их помощью они изучали механику. Было у нас и новое изобретение мистера Эдисона – фонограф, воспроизводящий звук; и графофон мистера Белла. С их помощью дети могли записывать свои голоса. Я хотела дать им шанс изобрести их собственный мир.

В течение многих лет ряды рабочих пополнялись с помощью облав – зловещего механизма торговли людьми. По ночам бандиты, вооруженные дубинками, веревками и сетями, врывались в ночлежки и дома. Поначалу их жертвами становились лишь дети чернокожих, индейцев, азиатов и мексиканцев; те работали бесплатно, так как выплачивали долг хозяевам. Потом спрос вырос, и забирать стали всех детей, что прибывали в город безбрежным потоком из сельской местности и из-за океана. Самой распространенной схемой была отработка долга. Сами бандиты, вероятно, тоже работали за долги или были преступниками, избежавшими тюрьмы и работного дома. Но были среди них и просто злые люди.

Я не могла дать этим детям материнскую любовь, но взяла на себя обязательство раскрыть их неповторимый потенциал, показав каждому, чего он стоит. Девочка по имени Руби писала левой рукой: на правой не хватало двух пальцев. Восьмилетняя Кэмми много лет проработала сборщицей клюквы на болотах Новой Англии, и пальцы ее скрючились, как у больной артритом старухи. Мальчики, орудовавшие механическими ножами на консервной фабрике, искромсали себе руки в труху, а лица их были серыми и осунувшимися, как у стариков. Один мальчик, Хирам, складывал сардины в банки и получал пять центов за коробку; в день он успевал наполнить всего четыре коробки, но его пальцы больше не разгибались, а если разгибались, он испытывал чудовищную боль. Прежде чем поступить на консервный завод, он работал в ночную смену на прядильной фабрике; маленький, юркий, он карабкался по ткацким станкам наверх и переустанавливал бобины, и в процессе лишился части стопы. У девятилетней Мэри шрам тянулся через все лицо и заканчивался над ключицей. Однажды мужчина попытался ее изнасиловать, а она схватила нож для разделки рыбы и вскрыла ему яремную вену. Но перед смертью он успел резануть ее по лицу, навек изуродовав его. А одно неверное движение на стеклянном заводе стоило семилетнему мальчику обеих кистей.

Я давала этим детям уверенность: вы существуете. Вы – не пустое место. Вы можете сами распоряжаться своей жизнью.

Однажды в середине урока истории – а под «историей» я имею в виду объяснение того, как пути мировой торговли, миграции и иммиграции накладывались на пути и жизни коренного населения, национальные и местные торговые пути, пиратские маршруты, не говоря уж о законах, регулирующих жизнь отдельных людей, их тел и перемещений, понятие геологического времени и мифы и истории, созданные людьми, чтобы отслеживать и помнить свое место в мире, – восьмилетняя девочка по имени Руби, бывшая чистильщица устриц, сказала: подождите, я за вами не поспеваю. И тут раздался грохот, такой громкий, что парты задрожали и даже позвонки в моем позвоночнике задребезжали. Вспыхнул свет, потом раздался взрыв еще более мощный, чем предыдущий. Зазвенело оконное стекло, вздрогнул пол, и моя челюсть клацнула так сильно, что на языке повис медный вкус крови. Дети вцепились в парты. Некоторые забрались под столы.

Когда первоначальное потрясение улеглось, мы подбежали к окнам и посмотрели на воду. Прижались носами к стеклу и, должно быть, выглядели, как иммигранты, смотрящие в иллюминаторы вдоль борта корабля.

В трех домах от нас бушевал пожар.

В тот день сгорели двадцать женщин – в основном девочек моложе пятнадцати лет. Двери и окна фабрики были заперты; они не смогли выбраться.

Я сделала самый глубокий в своей жизни вдох, задержала дыхание и подумала о блузках, воротничках и корсетах; что только не лезет в голову в минуту беды.

Аврора и желание ребенка

Всем, кто спрашивает, не таясь, я отвечаю – мой род деятельности связан с телом.

Помимо отдельного маленького предприятия в комнате номер восемь я сдаю комнаты внаем. В этих комнатах не живут. Мой любимый кузен купил мне отель, но я переоборудовала его под другие цели. Мои клиенты – состоятельные мужчины и женщины, а я сдаю им комнаты под исполнение их прихотей. Взамен, помимо платы, они являются для меня неиссякаемым источником историй. Иногда я думаю о них как о героях романа или пьесы.

Порой от проделок моих клиентов трясутся стены.

Несколько лет назад ко мне зашел мужчина и представился владельцем весьма преуспевающей консервной фабрики, на которой изготавливали консервированные томаты, конфитюры, консервы из овощей, мяса и фруктов, супы. Тогда я не придала значения его маленькой империи; мне достаточно было того, что он исправно платил по счетам. Он к нам зачастил, что свидетельствовало о том, что у него богатая фантазия, и со временем я прониклась к нему уважением.

Во время войны, отнявшей мою ногу, многие из нас выжили благодаря консервированной пище, и в последующие годы я собрала небольшую коллекцию «экстренных супов», как я их называла. Не раз в своей жизни мне пригождались «экстренные супы»: я кормила ими других, помогая им выжить, а бывало, они помогали выжить мне. Но с наступлением лучших времен я всегда пополняла свои запасы. Мне было спокойнее, когда я знала, что у меня есть эти банки. Они защищали от страха и напоминали о том, что от богатства до нищеты один шаг. Когда хозяин консервного завода стал нашим клиентом, я наняла местного плотника, и тот построил для меня специальный голубой шкафчик, в котором имелись шестьдесят маленьких квадратных отсеков размером чуть больше банки супа. Я поставила шкафчик на самое почетное место в своем кабинете. Наполненный разноцветными банками с новенькими блестящими этикетками, тот неизменно вызывал любопытство моих клиентов и служил частой темой разговоров.

Владелец фабрики был добрым человеком, по крайней мере при мне. Он любил легкую порку – распространенное желание клиентов, но этого отличала завидная выносливость: он мог терпеть эти легкие шлепки несколько часов, гораздо дольше других. Он любил подолгу лелеять свое влечение; то было как томат или персик, сокрытые в жестяной банке и открывающие свой удивительный цвет и набухшую спелость лишь в тот момент, когда консервный нож взрезает серебристо-голубую металлическую крышку. Еще он любил цепляться одной рукой за мою искусственную ногу, как за спасательный круг. Эта нога покрыта тысячами его нежных поцелуев.

Как-то раз, когда он одевался после сеанса, я подошла к своему шкафчику и достала из голубого углубления банку консервированных груш. Я открыла ее консервным ножом, подняла крышку и поднесла банку к его губам. Он окунул пальцы в вязкую скользкую сладкую грушевую плоть, достал грушу и съел ее, неотрывно глядя мне в глаза, и закрыл их лишь однажды, чтобы сполна насладиться кратким самоудовлетворением.

Вы, верно, знаете, что французские изобретатели консервной банки много лет не могли изобрести подходящий консервный нож, и все это время банки открывали самым брутальным образом – молотком и зубилом, камнем или штыком. Интересно и то, что первые консервы предназначались для моряков, которых кормили отвратительной пищей – бочковым мясом и рыбой, хранившимися в рассоле. У всей пищи был вкус соли. (Океан и так соленый? Ну, вот такое вот мышление.)

Моя любимая история про консервы связана с пропавшей экспедицией капитана Джона Франклина. В 1845 году Франклин, офицер Британского королевского флота, отплыл в экспедицию на двух судах – «Террор» и «Эребус». Он намеревался пройти последний неисследованный участок Северо-западного прохода. Но корабли застряли во льдах у пролива Виктория, миссия провалилась, а все сто двадцать девять членов экипажа пропали без вести.

Три года спустя жена Франклина организовала поисковую экспедицию, ставшую первой из многих. В 1850 году у побережья острова Бичи в Канадском Арктическом архипелаге были обнаружены предметы с кораблей. Другие вещи затем нашлись у коренных жителей – инуитов; они же рассказали о своих встречах с членами экипажа.

На этом месте история обрывается, но у нее есть продолжение, которое поведала мне девочка, однажды встретившаяся мне на улице, – странная девочка, утверждавшая, что она из будущего. Она сказала, что в 1981 году группа ученых из Канады изучила тела, могилы и артефакты с «Террора» и «Эребуса» и выяснила, что экипаж, скорее всего, умер от туберкулеза, истощения и отравления свинцом, вызванного негерметичными консервами.

Вы не ослышались. Эта девочка явилась из будущего.

Когда мы впервые встретились, она все говорила и говорила, не умолкая: рассказала историю консервной банки, все об ее изобретении, производстве и дальнейшем усовершенствовании. Это от нее я узнала об изобретателе консервированной пищи. Один парижанин – кажется, его звали Гальперн или Апперн, а может, Аппер? – придумал способ хранить готовую пищу в стеклянных бутылках, закупоренных пробками и прокипяченных в воде. А потом какой-то англичанин придумал жестяные банки с запаянными крышками вместо стеклянных бутылок – такие банки стали большим подспорьем для моряков, сказала она, так как солонина ускоряла развитие цинги. В ее время, сказала девочка, – в невообразимо далеком будущем – консервы снова стали пользоваться спросом, как во времена Наполеона и морских плаваний или в период Гражданской войны. Слышали бы вы, с каким восторгом она рассказывала мне о банке консервированных томатов, которую съела в своем мире утром того самого дня!

Бедная девочка, подумала я. Но история интересная, верно?

Никогда раньше я не встречала такой девочки.

Хотя, как я уже говорила, дети всегда сами меня находили.

Когда мы впервые встретились, я несла мешок с банками супа в рабочий квартал. Тем вечером она стояла напротив моего отеля. Черные волосы свисали мокрыми прядями. Она стояла на противоположной стороне улицы в мокром платье, вытянув правую руку высоко вверх. Она сжимала что-то в ладони, но что это было – я не знала. Мы обе застыли друг напротив друга; ни одна не желала подходить первой. Мы смотрели друг другу в глаза. Наконец я произнесла: «И что?» А она опустила руку, будто не происходило ничего необычного, и подошла ко мне.

Не знаю, как объяснить, что я испытала, когда она приблизилась. Словно что-то сильно потянуло внизу живота.

Что находится внизу живота у сорокалетней бездетной женщины? Ничто, пустота? Дыра, словно каждую женщину постепенно выдалбливают, как полую статую, символизирующую наше прежнее «я», когда мы еще были объектом желаний, а не объектом сомнительной ценности?

Когда она подошла ко мне, ее брови сошлись на переносице: так смотрит ребенок, пытаясь казаться серьезным.

– У меня есть важная вещь на обмен, – произнесла она. – Подпольный обмен.

Я подавила смешок. Что за чудо чудное – подходит к незнакомым людям с таким предложением. Подпольный обмен?

– А имя у тебя есть? – спросила я. По виду ей могло быть десять лет, а могло быть и двенадцать. Волосы падали на плечи черными буйными волнами, которые, казалось, спорили друг с другом, опускаясь ниже лопаток. Выцветшее красное платье было ей коротковато и открывало колени, покрытые ссадинами и коричневые от грязи и, кажется, засохшей крови. На ней не было ни пальто, ни шляпки, ни перчаток; лишь она сама да предмет в сомкнутой ладони.

На мой вопрос она не ответила.

– Ясно, – сказала я, – тогда скажи, что ты хочешь обменять? Ты воровка? – Я скрестила руки на груди, ожидая ответа.

– Я не воровка. – Она нахмурилась. – Я курьер.

Все любопытнее и любопытнее.

– Откуда ты взялась?

– Из другого времени, – сказала она и посмотрела прямо мне в глаза. – Так я здесь и оказалась. Я путешествовала во времени.

– Значит, ты… курьер и ты умеешь путешествовать во времени.

Она кивнула.

Кажется, меня ждал интересный вечер.

– А путешественники во времени нуждаются в еде и сне, как обычные дети? Хочешь зайти в дом и обсохнуть?

Она проигнорировала мои слова.

– Это дом десять по Ревери-роуд? – спросила она.

– Да, – ответила я.

– В воде мама сказала, что я должна прийти в дом десять по Ревери-роуд. Вот я и пришла.

Что за странная маленькая девочка.

– А может, я утонула? Как бы то ни было, я здесь. – Она вытянула руку и разжала ладонь. Даже в тусклом свете уличного фонаря я увидела, что она сжимала в ладони: медальон. – В вашей Комнате редкостей есть предмет. Я хочу обменять его на это.

Мое любопытство обострилось. Откуда она знала про мою комнату?

– Хорошо, – ответила я, соображая. Я могла бы накормить ее, искупать, дать ей отдохнуть. Захочет ли она присоединиться к нашей подпольной деятельности в комнате номер восемь, решать ей. Руки-ноги у нее были на месте. Но сомнения насчет ее нормальности у меня все же имелись.

Девочка взглянула на здание моего отеля. Она, кажется, считала этажи. Потом посмотрела на реку, ее пенные волны, омывавшие фундамент. И устремила на меня такой пристальный взгляд, что я испугалась, как бы она не пробуравила во мне дырку.

– Сегодня будет облава, – произнесла она. – Чуть позже. Кто-то раскрыл ваш секрет, и все вы в большой опасности. Они заберут их. Отправят работать на фабрики. Или хуже.

– О чем ты говоришь? – Мне стало трудно дышать.

– Дети. Все ваши дети. У нас мало времени.

Страх разлился по телу, как лихорадка; мне стало и жарко, и холодно. Задергался глаз. За восемь лет на наш дом ни разу не устраивали облаву. Никто не знал, что за дверью комнаты номер восемь работает школа для сирот. Даже мой драгоценный кузен Фредерик об этом не догадывался.

– Заходи в дом, – я протянула руку, но она ее не взяла.

По пути в здание она спросила, есть ли поблизости маяки. Внезапно консервные банки перестали ее интересовать; она заинтересовалась маяками.

– Вода вокруг маяка на Тертл-Хилл замерзла, – сказала я, и мои слова оказали на нее поразительное действие: она сменила тему и заговорила сосредоточенно и увлеченно.

– Точно, маяк на Тертл-Хилл! В ваше время он стоял на оконечности Лонг-Айленда. Я об этом читала. Один из первых проектов муниципального строительства; построен еще на заре нации. Четвертый из старейших сохранившихся маяков США. – Мы поднялись по первому пролету лестницы, ведущей в Комнату редкостей. – Свет маяка виден за семнадцать морских миль. Архитектор – Эзра Л’Оммедье. Л’Оммедье означает «человекобог». Моя мама была лингвистом. Маяки освещают морякам путь.

Тут девочка оборвала свой монолог так же резко, как начала, и взглянула на меня горящими глазами.

Уж не знаю, почему меня так пленил ее взгляд. Порой желание ребенка превыше всего, а его взгляд способен заставить человека прервать свою жизнь посередине и забыть о прежних целях, развеяв их, как семена по ветру.

Я отперла дверь в Комнату редкостей. Глаза девочки скользили по комнате, и на миг мне показалось, что я могу представить, как она путешествует во времени и пространстве. Она смотрела на сотни стеклянных пузырьков красивых форм и разнообразных размеров, внутри которых находились предметы, которые кто-то когда-то счел поразительными. Она оглядывала комнату, и мне показалось, что она перестала дышать. Там были маленькие осьминоги и жуки-великаны, плавающие в формальдегиде и воде. Вдоль стен тянулись стеллажи с образцами. Все виды червей – они ее особенно заинтересовали, – перья, кости и челюсти, внутренние органы рыб и птиц, глаза, сердца и легкие разных животных, минералы, когти, крылья птиц и летучих мышей.

Но больше всего ее поразил предмет, который она искала: сине-фиолетовая пуповина – удивительный предмет, спору нет, – завивающаяся изящной спиралью в узком и длинном стеклянном сосуде.

Она раскрыла ладонь, в которой находился медальон. Не отрывая глаз от пуповины, чей узелок переливался перламутром, открыла медальон и показала, что было внутри: локон. Она приготовилась совершить обмен.

– Чей это локон? – Я стояла, как завороженная, но не макрокосмосом этой комнаты, а миниатюрным миром ее ладони и лежащего на ней предмета. Разумеется, первая мысль, что пришла мне в голову – еще до того, как логика вмешалась и я осознала абсурдность этой мысли, – что это был локон Мэри Шелли, а медальон – тот самый, что я задумала украсть и даже составила хитроумный план с этой целью. Но девочка беззастенчиво развеяла мою фантазию.

– Вашего сына, – ответила она.

Из моей груди вырвался звук, похожий на смех, но более скептический – резкий звучный выдох «ха!»

– Но уверяю тебя, у меня нет сына, – безжизненным голосом ответила я, и странная тяжесть опустилась на грудь.

– Будет, – ответила девочка, и между нами повисла тишина. – С Лилли. Вы станете целой. В другом времени.

Я понятия не имела, что все это значит, но взяла медальон и хорошенько его рассмотрела.

– Лиза, – произнесла она. – Меня зовут Лиза.

Мой отважный, мой прекрасный Фредерик!

Прежде чем твое воображение в очередной раз зайдет в тупик, ты должен прочесть книгу Мэри Шелли. Она станет ответом на твои вопросы и удовлетворит твои творческие чаяния. Ты, скульптор, рождаешь нечто; твое творение даже можно назвать монстром. Монстром не в привычном, обыденном смысле – вселяющим ужас и страх; нет, под «монстром» я имею в виду нечто грандиозное. Говорю тебе, Мэри Шелли знает о рождении, смерти, человеческой природе и ужасе творения больше любого другого писателя.

Так вот. В качестве вклада в твое великое искусство хочу заключить пари. Я закончу читать твоего нудного Дарвина, если ты прочтешь книгу, написанную «девчонкой». Только при этом условии.

Но сперва сделаю одно последнее замечание: ты должен признать, что факты и вымысел отнюдь не всегда противоречат друг другу. Реальность и факты весьма красноречиво убеждают нас в том, что ни одно эволюционное превращение и умение радикально адаптироваться не сравнится с масштабами и мощью чистого воображения.

Готова поспорить, что Мэри Шелли даст Дарвину сто очков вперед. Если примешь мое предложение, победитель – тот, чей ум окажется более прозорливым, а тело – более выносливым и чувствительным, – получит ночь в комнате по своему выбору. Ночь, что превзойдет все остальные ночи. По моему или твоему сценарию. Ее получит тот, кому удастся убедить противника, что выбранный им писатель и его идеи более пленительны. Если выиграю я, я составлю сценарий ночи, вдохновляясь своей божественной Мэри. Если ты – можешь сколько угодно вдохновляться своим занудой Дарвином (но только умоляю, не надо насекомых).

Знаю, будь ты рядом, ты наверняка сейчас бы смеялся. И мы бы пили. Я коснулась бы твоего лица, а ты – моих волос, и объединив свое воображение и твое искусство, столь близкое мне в своей простоте и впитавшее весь твой талант и интеллект, я построила бы для тебя новую комнату. Комнату Комнат. Я бы попросила тебя рисовать до глубокой ночи, а сама бы просто сидела рядом до тех пор, пока, не в силах удержаться, ты не начал бы рисовать на моем теле, и я предоставила бы тебе полную свободу, а ты перенес бы на мою кожу все свое воображение. И давил бы на перо так сильно, что оно резало бы тело.

Но я знаю, чего ты хочешь. Ты хочешь продолжения, очередную главу в череде бесконечных ночных историй. Хочешь понять, в каком порядке должны выстроиться твои формы, устремляясь от земли к небу и становясь очередным колоссом. (А я притворюсь, что тебе нужно все это от меня услышать. Что я нужна тебе, чтобы творить. Притворюсь, что мне нужно, чтобы ты был моей восторженной аудиторией, внимающей и восприимчивой.)

Итак, еще одна история из моих комнат: вчера я была с прекрасным Дэвидом Ченом. Мне еще не приходилось встречать страдальцев с такими чудовищными нарушениями сна. Если во сне мы умираем, то Дэвид – самый беспокойный и мятежный призрак, он как статуя, внезапно освобожденная из каменных оков и принявшаяся крушить все на своем пути. Он ходит в Веревочную комнату, но всегда должен сперва поспать, так как является ко мне в состоянии крайнего переутомления. Пока он спит, я изучаю его спину; он всегда спит на животе. У него есть одна удивительная особенность, мой дорогой: вся его спина поросла крошечными белыми перьями. Во всяком случае, так мне показалось, когда я впервые увидела его без одежды. Потом оказалось, что это не перья.

Сотни маленьких шрамов – вот что это было. Жемчужно-белые и такие крошечные, что сравнение с перьями напрашивается. Я знаю, что спрашивать его об этом нельзя, по крайней мере пока. Мне известно лишь о его проблемах со сном и о том, что в двадцать лет он работал на строительстве трансконтинентальной железной дороги. Он утверждает, что ему тридцать шесть, но у тела своя арифметика.

Тело Дэвида во сне охвачено бессознательными порывами. Порой я не могу понять, то ли он улыбается, то ли его лицо искажено гримасой; то ли он вспотел от эротического возбуждения, то ли плачет от ужаса. Эти чувства невозможно отличить друг от друга. Тело его просто отдается миру грез и перестает подчиняться каким-либо законам, перестает ощущать и контролировать движения. Во сне он словно переживает внутренний взрыв. А когда просыпается, на миг кажется, будто он только что оправился от долгой и страшной болезни. Потом он понимает, где находится, и лицо его искажает знакомая звериная маска – о, только не притворяйся, что ты не понимаешь, что я имею в виду. Все носят маски и меняют их каждый час. Потом Дэвид готовится к Веревочной комнате.

Там я ласково подвешиваю его тело на веревках и так легко касаюсь его перышком, что он плачет.

Он висит несколько часов.

Кажется, он хочет прикоснуться к чему-то давно утерянному.

Вот о чем моя сегодняшняя история.

О человеке, подвешенном на толстых веревках из паучьего шелка; о человеке, проходящем путь от страданий к нежности.

Люблю тебя до смерти,

Аврора Бореалес

Аврора, душа моя,

Твой рассказ о Дэвиде глубоко меня тронул и заставил вспомнить о его знаменитом тезке. После того, как я впервые увидел статую Давида, я стал наведываться к ней так часто, что охранники заподозрили неладное. Меня много раз предупреждали, чтобы я не трогал статую. Мой сон и аппетит нарушились на несколько недель. Меня осаждали низменные мысли: почему в моей жизни нет подобного прекрасного Давида? Почему моя одержимость его телом не может найти отклик? Влечение заводило меня в переулки и уборные, в лес на окраине города – туда, где меня не могли увидеть и где я мог ощутить грязь и сажу, пот и сперму, стекающую по белому мрамору и безупречно чистой коже, наводнившей мои мысли.

Где мой Давид?

Помнишь, как мы впервые встретились, уже повзрослев? Ты пригласила меня; заходи, сказала ты. Заходи, посмотри, как я распорядилась твоим подарком, сказала ты на пороге отеля, который я тебе купил. Это было здание из кирпича, окрашенного в черный цвет. Три этажа поднимались вверх почти из самой воды: дом стоял так близко к реке, что можно было выбросить чашку из окна и услышать всплеск. На каждом этаже было шесть комнат. Красивая лестница с балюстрадой из вишневого дерева манила входящих наверх.

Той ночью я спросил, проститутка ли ты.

В квартале не было недостатка в высококлассных дамских клубах. Самым престижным считался «Дом всех наций» Кейт Вудс, где за сдельную оплату можно было купить женщину любого происхождения. В тесных и шумных рабочих кварталах процветали бордели попроще. Индустрия плотских утех переживала бум. И мой вопрос казался мне невинным.

Но твой ответ меня поразил – а ты процедила его сквозь столь плотно сомкнутые губы, что я представил, как скрежещут твои зубы:

– Я не мадам и не проститутка и никогда не стану ни той, ни другой в этой жизни, любовь моя. Я не торгую женскими телами. Я торгую историями, и эти истории доводят тело до предела.

Наверняка ты помнишь, как я тогда на тебя посмотрел. Растерянным коровьим взглядом, сказала ты потом.

Но в ту ночь ты была терпелива к моей глупости. Наклонившись ко мне, чтобы поцеловать, ты прошептала:

– Я привлекаю совсем иной тип клиентов, Фредерик. Переступающие порог моих комнат уносят с собой не банальные любовь и похоть, а желание снова пережить более интересный и яркий опыт. Экстатический опыт. Опыт на границе миров.

Мои слуховые реснички зашевелились.

– Смерть? – спросил я и рассмеялся – так смеется образованный рафинированный идиот, не понимающий, что происходит.

– Почти, – отвечала ты. – Скорее, мениск между болью и удовольствием. – Ты так сильно ущипнула кожу на моем соске, что у меня дернулась губа. Но я не издал ни звука.

В тот момент мы снова стали детьми.

– Я поднимаю на поверхность тела и психики истории столь глубоко сокрытые, что одна лишь мысль о том, чтобы поведать их другому, вызывает дрожь. Я пробуждаю эти истории, чтобы пробудить тело. Мое орудие – нарратив, я – эпицентр нарратива и его ось. В этих комнатах я совершаю кровопускание, и истории вытекают наружу, – объяснила ты. Все это было правдой, но тогда я был слишком невежественен, не уверен в себе и нервничал, и мои попытки остроумно пошутить и притвориться, что я все понимаю, не увенчались успехом.

– Значит ли это, любовь моя, что ты – бесконечная дыра?

Ты смерила меня взглядом, способным испепелить мозг и мошонку.

– Ни в коем случае. Твои странствия лишили тебя разума? – Ты подлила мне виски. – Неужто за время нашей разлуки ты стал моим красивым, но глупым кузеном? Бестолковый арт-объект – что за ужасное сочетание. Нет, ангел мой, я говорю о системах и практиках, которыми мы, люди, пользуемся для интерпретации поведения. Законы и практики в конце концов сами становятся системой, которую описывают. Экспонат «А», – ты очертила свою фигуру и голову взмахами кистей, – объект под названием «женщина». Одним словом, я; объект настолько несносный, что имбецилы решили переписать мою судьбу.

Я встал. Ты толкнула меня, велела сесть; твое тело возвышалось надо мной.

Ты зачитала обвинение, каким-то образом превратив это в соблазнение. Ты говорила о преступниках и корпорациях и о многом другом, чего я не понимал, но продолжал смотреть на тебя, не отворачивая ни головы, ни головки. Ты закончила откровением, о котором я думаю до сих пор:

– Если уж мне суждено существовать лишь в качестве бестолковой вещи, героини скучной истории, придуманной для меня еще до моего рождения идиотами, которым необходимо поделить всех женщин на матерей и шлюх, чтобы поддерживать общественный порядок… – тут ты сильнее прижалась своим органом к моему органу, – …то я по меньшей мере требую написать ее сама.

Твоя влага обильно излилась мне на бедра.

– Я не проститутка, как я уже сказала, – повторила ты. – А теперь позволь показать тебе мои комнаты.

В тот момент я услышал ответ на свои молитвы, Аврора.

Поэтому преданность тебе превыше всего.

Твой Фредерик

(стоит ли мне ревновать к этому Дэвиду?)

Вторая этнографическая заметка

Большинство из нас были родом из провинции Гуандун. В Тайшане и Синьхуэе нищета выкосила целые семьи, целые деревни. Голод и эпидемии накатывали волнами. Голод стоял страшный. Гражданские беспорядки электрическим разрядом прокатывались по деревням, полям, семьям, отдельным людям. Мы умирали. Жители соседних деревень, поколениями жившие бок о бок, вдруг прониклись друг к другу недоверием и стали врагами. Сев на корабли до Калифорнии или отправившись работать на тростниковых плантациях на Кубе или залежах гуано в Перу, мы спасали свои жизни. При виде матерей, которым не хватало молока, чтобы кормить младенцев, при виде своих детей, или детей брата, или соседских, чьи ручки были столь тонки, что, казалось, вот-вот сломаются, как веточки, при виде сестер, братьев, мужей, жен, родителей, умиравших от истощения на наших глазах, мы готовы были сесть в любую лодку, сулившую спасение.

Кто-то из нас высадился на Западном побережье и постепенно, нанимаясь на заработки, добрался до Восточного. Нам платили двадцать пять долларов в день; мы работали шесть дней в неделю. Тем, кто соглашался работать под землей, доплачивали, но мало. Работали руками. Рыли землю, дробили камень, прокладывали рельсы. Расчищали дороги, сдвигая в сторону глину, камни, грязь и снег. Ковали железо. Когда что-то нужно было взорвать, работали со взрывчаткой. Самые большие деньги платили тем из нас, кто готов был опуститься по веревкам и поместить взрывчатку в тоннели и щели в скалах, цепляясь за надежду – была ли это надежда? Или что-то другое? – что нас успеют поднять вверх до взрыва. Не знаю, почему мы верили, что не взорвемся вместе с каменными стенами, буравя дыры в скалах и чреве каньона и свисая с обрывов в корзинах.

Иногда смерть перестает быть смертью. Мы познали разницу между «быть никем в Гуандуне» и «быть дешевой рабочей силой в стране, где ведется великая стройка с целью обогащения». Мы видели белых рабочих, в основном ирландцев, и видели, что те зарабатывали почти вдвое больше нашего. Видели деньги в руках китайских счетоводов. И деньги, заработанные владельцами железных дорог. Мы выкладывали для них рельсы. Мы создали трансконтинентальную торговлю. Но сами ничего не получили.

И все же миф о деньгах проник глубоко и засел на подкорке.

Веревка

Третий перекресток

Она спала, разобранная на куски.

Прежде чем мы ее собрали, она спала в двухстах четырнадцати ящиках, разобранная на триста пятьдесят кусков. Мы много думали об этих кусках, пока она качалась на волнах; части ее большого тела являлись нам во снах, и мы иначе начали воспринимать собственные конечности.

Когда она наконец прибыла в чреве корабля, все куски пронумеровали. Их выстроили в соответствии с нумерацией создателя, прописавшего порядок, в котором следовало соединить части. В каждой части имелся ряд отверстий, куда вставлялись заклепки; таким образом части соединялись.

Все это навело меня на мысли. Мы тоже были кусками в чреве корабля. Нас везли, как груз, как скот, и все мы были пронумерованы.

Однажды в пабе на берегу реки Эндора подошла ко мне и спросила, что мне снится.

– Ты стонешь во сне, – сказала она. – А иногда произносишь слова… или нечто похожее на слова. Тебя снятся кошмары? Они уходят, когда ты просыпаешься?

Я не знал, как рассказать ей о том, что меня преследуют чужие тела, семейные истории, скорбь моих предков. События прошлого. Возможно, все мы несем в себе отпечатки голосов и тел наших предков с начала времен. Возможно, все мы переживаем это по-разному. История моих предков, заключенная в моем теле, не началась и не закончится в чреве корабля, перевозившего меня, как мясо. Я не позволю, чтобы это случилось. Но груз страданий пронизывает меня и пробивается наружу.

В моем теле заключены пересекающиеся истории прошлого, настоящего и неопределенного будущего, каким бы оно ни было. Одна такая история рассказывает о Генри Моссе, человеке африканского происхождения, родившемся в Америке. Мосс не стеснялся своего витилиго; он сделал из него заработок. Его кожа оказывала на людей гипнотическое воздействие. Были и другие подобные истории – о мужчинах и женщинах, развлекавших зрителей в шоу уродцев и цирках; о загадочных белых пятнах на черной коже, приводивших в недоумение зрителей, повидавших жестокость и кровопролитие войны. Что с нами будет? Возможно, для того пьяницы с «Фризии» я был мясом, не больше. В другой истории белый мужчина сжалился над ребенком с Сент-Винсента, ребенком с витилиго. Он полюбил сироту и пустил его в свой дом. Когда мальчик умер в совсем юном возрасте, белый человек так горевал, что похоронил его на участке кладбища, предназначенном для него самого, поскольку других детей у него не было. Когда пришел его час, их похоронили рядом. Не знаю, была ли это любовь или что-то еще.

– Я не страдаю во сне, – ответил я Эндоре, – но, думаю, во снах нас порой находят чужие страдания. Думаю, мы пропускаем их через себя, – сказал я и засомневался, что она меня поняла.

– Это правда, – ответила Эндора, схватилась за живот и поморщилась.

– Тебе плохо? – спросил я.

– Нет. Я вспомнила кое-что, что носила в своем теле, прежде чем это у меня забрали.

Джон Джозеф взглянул на меня. Дэвид покосился на живот Эндоры. Вслух мы ничего не сказали: знали, что не стоит. Позже Эндора призналась, что у нее был ребенок, рожденный вне брака. Его забрали и зарыли за церковью. Когда она рассказала нам об этом, наши собственные животы стали ощущаться иначе.

Может быть, поэтому никто из нас не удивился, увидев девочку, выходящую из воды с высоко поднятой рукой. Мы много потеряли: семью, язык, личность, сердце. Поэтому, найдя что-то среди громадной неизвестности, мы почувствовали свою ценность.

– Тебе хочется когда-нибудь вернуться домой? – однажды спросил я Эндору.

– Домой? – переспросила она.

Мы сидели за простой трапезой после рабочего дня; я не понял, был ли ее вопрос ответом или она теперь считала, что мы – ее дом. Мы все отчего-то улыбнулись.

Тем вечером, когда в воде появилась девочка, мы готовились сесть на паром до города и вернуться в нашу общую комнату в гостинице.

Когда мы затащили девочку на мостки, та достала что-то изо рта. Это оказалась монетка. Она отдала ее Джону Джозефу, как будто тот ждал, что она ее принесет.

Он повертел монетку в руках.

– Что это? – спросил он.

– Это для твоего потомка, который родится позже – мальчика по имени Джозеф, – ответила промокшая насквозь девочка. – Такие монетки называют «головой индейца», но на них изображен не индеец, а Свобода в индейском головном уборе. Так мы, индейцы и женщины, теряем свою ценность – они чеканят наши лица на монетах, превращают нас в приз, в вещь, и мы уже не можем жить в мире, как обычные люди. Я говорила об этом Джозефу из другого времени. Но время и вода изменяют ценность монет и вещей.

– У меня нет детей, – ответил Джон Джозеф.

– Будут, – сказала девочка. – Твой сын, сын твоего сына и его сын будут ходить по железным балкам, как и ты.

Мы никогда не видели таких девочек и не слышали ничего подобного. Она не выглядела потерянной или расстроенной. Она вышла из воды с совершенно невозмутимым лицом.

Потом она повернулась к Дэвиду Чену. Обошла его кругом, положила ладони на его спину и закрыла глаза. Мы опустили головы. Наверно, со стороны это напоминало молитву, но мы не молились. Дэвид издал самый тяжелый вздох, который я слышал за всю свою жизнь; он словно выпустил из рук длинную толстую свернутую кольцом веревку.

Никто не знал, как воспринимать эту странную девочку. На вид ей было лет двенадцать, но иногда она напоминала женщину в середине жизни – то ли взглядом, то ли сжатой челюстью. Она отряхнулась, словно надеялась высушиться одним движением руки. Посмотрела на воду, на результат нашего труда. К тому моменту мы построили лишь ноги и бедра статуи; ее туловище, руки, голова и венец все еще лежали на земле.

– Вы знаете, что она позеленеет? – спросила девочка.

Мы ответили, что знаем. Окисление меди.

– А потом утонет, – добавила она.

Ту т мы растерялись, не зная, что она имела в виду.

– Повысится уровень кислотности океана, и он изменится, – сказала она. – Как меняется цвет меди при окислении. Вода поднимется быстро, люди не успеют ничего не предпринять. В течение одной человеческой жизни уйдут под воду города. Женщины тоже уходят под воду. А у нее есть сердце?

Мы не знали, что ответить, и наконец Эндора произнесла:

– Хороший вопрос.

Мы считали себя ее сердцем, но это было глупо. Глупо же?

Потом девочка подошла ко мне и посмотрела на мое лицо и шею, где кожа у меня была не такая, как у других. Она обвела пятна пальцем. Я не пошевелился.

– Это карта нового мира, – сказала она. – Все участки суши изменят форму. Слова тоже. Все тела обретут иное воплощение. – Ее маленькая ручка задержалась на моем лице гораздо дольше, чем вы можете себе представить.

Затем она повернулась к Эндоре, порылась в своем маленьком рюкзаке и достала странную серебристую ленту, скрученную в бобину.

– Это называется скотч. Лишь сварщик поймет, насколько это нужный предмет. Скотч изобрела моя мать. Придуманная ей лента была из ткани. Она протестировала ее на оружейной фабрике, где работала.

Эндора схватилась за живот.

– Скотчем можно заклеить даже рану. – Девочка пристально посмотрела на Эндору. – Способов его применения великое множество. – Они смотрели друг на друга. Ни одна не дрогнула. Пространство вокруг них застыло, на краткий миг стало неподвижным. Ничья мать смотрела в глаза ничьей дочери. Не существовало слова, чтобы объяснить, кем они приходились друг другу; если бы сама энергия между ними имела название, она стала бы тем словом.

Однажды вечером, когда мы только начинали возводить статую, Джон Джозеф вывихнул плечо и сломал ребро. Эндора была не только умелой клепальщицей, но и медсестрой; она вправила вывих. Положила ладонь ему на плечо и дернула как следует; плечевая кость встала на место. Он даже не вскрикнул.

– Ну вот и все, – сказала Эндора.

Слушая эту девочку, мы почувствовали то же самое: ну вот и все.

Тем вечером мы сели на паром, и девочка отправилась с нами. Джон Джозеф вертел в руке монетку. Эндора выглядела… нет, это, конечно, невозможно, но она словно стала выше. Девочка бегала между нами у ограждения и довольно напевала себе под нос, а может, мне послышалось. Она совершенно нас не стеснялась, не боялась прикасаться к нам или прислоняться. Один раз она даже взяла Дэвида за руку, а потом потянулась и взяла мою руку, словно хотела нас с ним соединить, пока мы плыли по воде. Моя рука согрелась в ее ладони.

Нас провожала взглядом полуготовая статуя. Сто тысяч фунтов меди и еще больше железа. Когда мы ее достроили, она весила двести двадцать пять тонн. Но ее кожа – медная оболочка – была не толще одноцентовой монетки. Из этой меди можно было отчеканить более четырехсот тридцати миллионов монет.

Мы прижались к ограждению и свесились вниз. Эндора все расспрашивала девочку, хотела, чтобы та поведала нам свою историю.

– Где твои родители? Где ты живешь? Как тебя зовут?

Вопросы были вполне правомерные. Но потом оказалось, они были неважны. Самый важный вопрос звучал иначе: как нам собрать наши сердца, чтобы те не разлетелись на кусочки?

Плач дочери мясника

(1995)

Лилли Юкневичус проснулась среди ночи, обливаясь потом, запутавшись в простынях и скрежеща зубами. Ей снова приснился тот сон. Тот же проклятый сон. Ящик размером с тело – вертикальный гроб – из которого вышел ее отец и зашагал ей навстречу. Ее прошлое было тайной, запертой в ее теле. Она подождала, пока дыхание успокоится. Взяла подушку и вонзилась в нее зубами.

Голая и мокрая от пота, Лилли встала, пошла в ванную, набрала в ладони воды, выпила, сполоснула лицо. Из зеркала на нее смотрел отцовский двойник. И двойник ее брата.

Она подсчитала, сколько денег потратила на групповую терапию для выживших в боевых действиях, иммигрантов и беженцев. Кажется, несколько тысяч долларов. Она не была беженкой и не пережила войну, но их истории насилия служили ее жизни достойным обрамлением. Они пережили войну, зверства, насильственное переселение. Она пережила… что? Они ей ничего не оставили.

Она знала, что в городской библиотеке собраны свидетельства совершенных над ними жестокостей: описания зверств, протоколы судебных заседаний, отчеты, записи с камер и хроники, диски и микропленки, артефакты печально известных событий, даты, время, имена, лица – все хранилось в одной огромной исторической картотеке. Залежи информации, собранной в одном месте и доступной каждому, кто хотел бы подержать в руках реальные улики, получить ответы на вопросы и сделать выводы. История не будет забыта, память переживет кровопролитие. И потомки смогут узнать о преступлениях против человечности.

В роскошном лобби библиотеки посетителей встречал экспонат – наглядное свидетельство зверств, доступное взгляду каждого: груда золотых пломб размером с кровать. Дневники и блокноты, найденные за унитазами, под половицами, в стенах. Имена, которые записали, но не произносили годами – они были нацарапаны на бумаге, пожелтевшей от времени, покрытой пятнами плесени и влаги, засаленной человеческими руками. Рядом высилась груда детских ботиночек до потолка. В художественной галерее эти ботиночки можно было бы принять за эстетический объект; в библиотеке они больше напоминали элемент протестной акции.

Когда Лилли впервые пошла пешком от дома до библиотеки – это случилось вскоре после того, как она переехала в город, – ей показалось, что ноги ее в старых ботинках выглядят нелепо. Это ноги иммигрантки, подумала она. Но я теперь другая; эти ботинки мне больше не подходят. В тот день она пошла не в библиотеку, а в бутик, и купила высокие черные кожаные сапоги. Надела их, прогулялась по улице и набрела на дорогой бар, откуда был частично виден самый знаменитый в городе памятник – его кончик, пошутила она про себя. Она села и пять часов пила виски, пока обелиск не накренился. По пути домой пальцы ног и щиколотки горели в жестких сапогах. Но стук каблучков по тротуару завораживал; под этот стук – пятка-носок, пятка-носок – она и дошла до дома. Свобода, подумала она.

Прошел первый месяц, второй; у нее появилась униформа – каждый день она носила одну и ту же узкую черную юбку, накрахмаленную белую блузку и черный блейзер. Однажды ноги сами принесли ее к библиотеке. Как будто она была обычной читательницей.

Ее новый подопечный считался безнадежным случаем. Поговаривали, что он опасен.

– Это ваш? – спросил охранник. – Не тратьте время. Он не реагирует. – По его серо-голубой форменной рубашке расплывались пятна пота.

– Неужели, – пробормотала Лилли и взглянула мимо охранника на мальчика, почти мужчину, стоявшего на противоположной стороне двора и неловко переминавшегося с ноги на ногу. – И почему же?

Они с охранником стояли на залитом солнцем дворе, поросшем клочковатой сухой травой, и от влажности ей было тяжело дышать. Почему там не было ни деревца, ни кустика? Редкие деревья словно специально отодвинули за периметр на безопасное расстояние. Даже трава напоминала грязь.

– Он крепкий орешек. Видимо, смирился, что ничего ему уже не светит. Ему шестнадцать, а кому в своем уме придет в голову спасать парня в таком возрасте? Он в системе навсегда. Отсюда наверняка попадет сразу в учреждение для взрослых.

– Вы думаете? До восемнадцати ему еще далеко. – Лилли поковыряла землю мыском туфли. – Когда он перестал разговаривать?

Охранник снял темные очки и вытер рукой вспотевший лоб.

– Года два назад. Сначала все время кричал. Всю ночь. А днем бросался на всех и на всё подряд. Дрался с другими мальчишками, работниками столовой, врачами, охранниками. Потом стало хуже. Он начал устраивать поджоги. Потом треснул одного парня головой об стену да так сильно, что у того глаз выпал из глазницы. А однажды охранник во время обхода увидел, что он пытался вскрыть себе вены куском металла. Крови было… Ему тогда чуть руку не ампутировали. – Охранник пинал грязь. – Взгляните на его правую руку, видите, как висит? – Он указал на мальчика, стоявшего по ту сторону забора из проволочной сетки. – Он потерял чувствительность почти во всех пальцах этой руки.

Лилли прищурилась, фокусируя взгляд. И верно, одна рука мальчика безжизненно свисала. Волосы длиной до плеч, светлые, как опилки, были убраны за уши. Выражения его лица она не видела.

– А однажды – уже после того, как из его камеры забрали все, кроме одной плоской подушки, потому что он все крушил, все портил, даже пол и стены – он начал повторять: будет взрыв, который изменит все. Он говорил это нам, охранникам, другим мальчишкам, своему соцработнику. Соцработник, что был до вас, встревожился и выяснил, что парнишка связался с какими-то психами, религиозными фанатиками и приверженцами превосходства белой расы… короче, с ребятами-жди-беды, и все из-за другого парня, который тоже поступил к нам и связался с этими идиотами. Соцработник сообщил об этом федералам, и тогда мальчик перестал говорить. Но его глаза… в этих глазах просто тонна дерьма, сами увидите. А кроме глаз, вы ничего и не получите. Неважно, что он знает или не знает – после определенного возраста эти мальчики потеряны… Когда такие дети понимают, что впереди их ничего не ждет, остается только ярость. Им хочется доказать миру свое право на существование, а ради этого все средства хороши. Охранник сплюнул.

– И все же мне нужно с ним поговорить. – Лилли достала и надела темные очки. Охранник не шевелился – толстый, неуклюжий, аморфный.

– Прошу вас. – Она взглянула на площадку; мальчик ее увидел.

Охранник проводил ее к главному корпусу. Мальчик, казалось, следил за каждым их движением. Она вспомнила, что прочла в его деле: приемный сын отца-одиночки, иммигранта. Жестокое обращение. Сомнительные воспитательные практики. Пренебрежение родительскими обязанностями. При всем при этом в начальной школе он получал высокие оценки – по правде говоря, поразительно высокие. Правда, потом скатился.

А в учреждении строгого режима оказался по обвинению в убийстве младенца и отцеубийстве. Предполагаемому обвинению.

Дело было темное, многослойное, как палимпсест[10], где уже никто ничего не разберет. Кто-то считал, что его нужно судить; другие сочли его безнадежным и психически больным, возможно, унаследовавшим безумие от своих неизвестных родственников. Доказательств против него было собрано мало, но его отпечатки были повсюду, хотя это ничего не значило, так как преступление произошло в многоквартирном доме, где он жил. Если бы хоть кому-нибудь было до него дело, если бы кто-нибудь взял его к себе, жизнь его могла сложиться совсем иначе. Как вышло, что от мальчика, учившегося на «отлично», застенчивого изгоя в очках, возможно даже одаренного, он докатился до такого? До инцидента он был абсолютно здоров психически и физически и никому не доставлял неприятностей. Был просто странным приемным сынком бедного отца-иммигранта.

И почему его дело оказалось на ее столе лишь спустя столько лет? Боже, почему? Мальчику уже ‹…› шестнадцать. Будь ему десять, у нее был бы шанс. С такими детьми еще можно работать. Но мальчики-подростки… это самое сложное. Угрюмые, злые на весь мир, с бушующими гормонами. Иногда ей казалось, что на плечи мальчиков ложатся все человеческие грехи, чтобы остальные люди могли притвориться невинными и сделать вид, что мир, который они сотворили, тоже невинен – мир, где этим мальчикам совсем не достается любви.

Микаэль бродил по двору и пинал грязь. Он плюнул на руку, растер слюну, пока рука не заблестела. Рассмотрел слово, которое выцарапал на руке заостренным обломком зубной щетки: ИНДИГО. Он залил в царапины чернила от шариковой ручки. Теперь ему не разрешали иметь ни ручек, ни щеток.

Он взглянул на женщину на противоположной стороне двора. Очередная соцработница. В голове мелькнула мысль: он мог бы сломать ей руки. Почему бы и нет? У его истории больше не было начала, не было конца. Она утратила смысл.

Сигнал возвестил о том, что пора возвращаться в камеры.

Он шел по коридору в свою камеру, по пути царапая костяшками бетонную стену. Прошел мимо мальчика лет девяти – тот обнимал себя за плечи, и штаны у него были натянуты до самых подмышек. Он был в очках. Микаэль тоже когда-то носил очки, но сейчас он уже не помнил, когда в последний раз четко видел мир. Он перестал носить их с того дня, когда во дворе вонзил дужку одному парню в горло. С тех пор никто не пытался его изнасиловать или повалить на землю; никто к нему не приближался. Тогда его чуть не отправили во взрослую тюрьму, да места не нашлось. Сейчас, проходя мимо девятилетнего мальчика, он ударил его по горлу локтем, и тот опрокинулся на спину. Микаэль совсем не помнил себя в девять лет.

В тюрьме для несовершеннолетних, когда его повалили на землю и держали – один даже наступил ботинком на его шею, прижав его к бетонному полу, – он почуял запах коленей мальчика, который его насиловал. Тот растер их в кровь, пока елозил туда-сюда по бетону. Лежи тихо, подумал тогда Микаэль. Потом можно будет убить их всех. Ты же убийца. Так записано в твоем деле.

Он навсегда запомнил этот запах – запах насилия. Запах медных монет.

В первые свои визиты в библиотеку в свободное от работы время Лилли изучила систему, в которой работал ее отец: посты, назначения, ранги. Узнала, какой пост отец занимал. Какой властью обладал и какие отдавал приказы. Выяснить это оказалось легко; отец был видной фигурой. Она узнала, что он ни перед кем не отчитывался. Что велел убить своего помощника, свою правую руку, за то, что тот отказался выполнить приказ. Он также приказал отрубить руку фотографу, который его сфотографировал.

Дочь мясника.

Возможно, из-за того, что она устала начинать жизнь заново и оставила позади все, что знала – что ее отец сперва поощрял проявления насилия у ее брата, а потом сделал его таким же варваром, как и он сам; что он приказал брату убить женщину и ребенка и доказать, что женщины и дети не смогут поколебать его преданность; возможно, из-за того, что она хотела быть чьей угодно дочерью, но не его – хоть отца, бьющего своих детей, хоть педофила, только не его; возможно, из-за всего этого она и сделала своей миссией спасение мальчиков: она спасала их, чтобы они не стали чудовищами.

Она посвятила остаток своей жизни этим потерянным мальчикам, которые больше не могли рассчитывать на безопасность и здоровые условия жизни, потому что так повернулась их история. Теперь их жизнь текла по тонкой грани между жестокостью и красотой. Эти мальчики заменили ей того, кого она называла братом.

Одного она никак не могла понять, опираясь на статистику: помогает она или вредит. Крошечные три процента освобожденных из тюрем для несовершеннолетних и вернувшихся в якобы нормальную жизнь; среди них были и бывшие иммигранты, и беженцы, и просто бродяжки. Кто встает на сторону мальчиков или мужчин, проявляющих жестокость? И нужно ли вставать на их сторону?

В библиотеке, просматривая документы, вглядываясь в экраны и проводя поиск по ключевым словам, она открыла блокнот и написала в нем одну фразу.

Дочь военного преступника.

Потом вырвала листок бумаги из блокнота и съела его, чтобы не заплакать.

________

Первые дни были тяжелее всего: каждый день его били, иногда по несколько раз в день; заставляли есть землю, пить мочу, измазывали калом его лицо. Он тогда был еще мальчиком. Испуганным слабым маленьким мальчиком, тюфяком, который сейчас вызывал в нем отвращение.

Никакие знания, никакие уравнения, никакие научные эксперименты не могли этого изменить. Его мальчишеские увлечения? Здесь они никого не интересовали. Никогда. И он запрятал свой неудержимый ум глубоко, на самое дно океана, в самые недра своей сущности.

Самую сильную затрещину в детстве он получил, когда собрал все предметы в квартире своего ненастоящего отца – все до единой вилки и ложки, солонки и перечницы, зубные щетки и выдавленные тюбики зубной пасты, щербатые фарфоровые чашки и тарелки, пепельницы, сигаретные пачки, дешевый пузырек одеколона с отколотым краем, опасную бритву, кусочек мыла, картонку от туалетной бумаги, кофейную чашку и рюмку из толстого стекла, связку ключей, несколько тряпок, спичечный коробок, банки с фасолью, горошком, персиками, супом – и сложил все это на пахнущем плесенью оранжево-коричневом ковре в гостиной, выстроив нечто наподобие многоярусного лабиринта. Артефакты его не-семьи.

Когда отец вернулся с работы, ему досталось; от сильной затрещины голова метнулась налево, слетели очки, по щеке расплылось красное пятно, а звон в ушах не проходил несколько дней. Даю тебе ровно десять минут, чтобы убрать это дерьмо. Десять минут, чтобы расставить все по местам, или я отведу тебя в лес и оставлю там навсегда. Что за хрень ты тут устроил. Чертов идиот.

Но это была не хрень, а целый мир.

Чтобы сохранить себя, он начал рисовать на полу своей комнаты карандашами, так сильно надавливая на бетонный пол, что графитовые стержни стирались вмиг и от карандашей оставались лишь огрызки. В его голове рождался целый новый мир, как сон средь бела дня. Он все время видел одно и то же: замысловатые миры – воздушные, земные, водные, соединенные мостами, как нитями паутины. В воздушном мире дома имели форму гигантских парящих птиц с большими брюхами и широкими крыльями. Дома на воде расходились лучами, как морские звезды, или завивались спиралями, как раковины моллюсков. Подводные здания напоминали широкие спины черепах и чрева огромных китов. И все эти миры были соединены мостами и подъемниками; те тянулись снизу вверх и из стороны в сторону, завиваясь двойными и тройными спиралями.

Разумеется, никто не восхищался сложными конструкциями Микаэля, увидев их на полу. Разумеется, его наказывали каждый божий день и заставляли отмывать полы, сплошь изрисованные картинами из его грез. А по ночам он заново рисовал все то же самое, и с каждым разом сложная архитектура его миров обрастала все более реалистичными деталями. Наконец соцработница предложила отобрать у него карандаши и дать мелки, рассудив, что мел намного легче отмыть. Тогда Микаэль стал есть мел всем назло и отламывать куски предметов – перекладины стульев, пружины кровати, краны – чтобы царапать рисунки на полу. Тогда его переселили в новую комнату; пол в ней был выстелен темно-синим индустриальным ковролином. Ковролин пах нефтью, а пол по ночам напоминал дно океана.

После этого он был вынужден рисовать тайно и выцарапывал ногтем идеальную карту своего мира на стене за старым комодом, раскрашивая нарисованные воображением картинки кровью из своих пальцев.

Шли годы.

Менялись соцработники.

Его картины становились более детальными, более личными. На этой стене отпечатывался рисунок его ДНК. Каждую ночь он поднимал кусок ковролина, приоткрывая пол, рисовал на полу и перед восходом солнца опускал ковролин на место. Он даже думал выцарапать рисунки на своей груди и залить в шрамы чернила.

Со временем благодаря этим рисункам в нем проснулась память о принадлежности к другому миру. Может быть, он рисовал и вспоминал край, где родился? Он вспомнил рассказы Веры; иногда в тюрьме им разрешали смотреть телевизор и читать газеты, и так он узнал, что если бы прожил в краях, которые она описывала, так долго, как жил здесь, то заслужил бы татуировки, служащие знаком отличия у совершеннолетних юношей той страны, истерзанной насилием и войной. Впрочем, до той страны и ее историй тоже никому не было дела, как не было дела до мальчиков, которых били, насиловали и бросали.

Однажды в тюрьме появился еще один мальчик его возраста. Он почти годился для взрослой тюрьмы, но его все же отправили в учреждение для несовершеннолетних, дав ему последний шанс, так как он не нанес никому серьезных увечий, лишь портил вещи и калечил себя. Этот мальчик любил мастерить небольшие самодельные взрывные устройства и устраивать маленькие взрывы. Микаэлю он не нравился, хотя, услышав его рассказ о том, как в детстве над ним издевались и ненавидели его, он почувствовал, что у них есть что-то общее. Впрочем, на этом их сходство заканчивалось. Но когда они вместе шли по площадке или по коридору, их плечи выглядели одинаково – ссутуленные от почти взрослой мужской ярости. Так выглядели все мальчики с разбитыми сердцами. Того мальчика звали Уильям. Волосы у него были рыжие. Его прадед прибыл из Ирландии; родители развелись, когда ему было десять, и он остался жить с отцом. Тот пил и нещадно его избивал.

Уильям пробыл в тюрьме для несовершеннолетних всего год, но в этот год случилось два события: Микаэль показал Уильяму свой новый воображаемый мир, начертив его контуры палкой в грязи, когда они гуляли во дворе; а Уильям показал Микаэлю свое самое большое сокровище – письмо, которое хранил в трусах. Поделившись друг с другом самым сокровенным, они ощутили своего рода близость.

– Я уже знаю, что буду делать, когда отсюда выйду, – сказал однажды Уильям, когда они прятались за мусоркой. – Меня нанял один очень важный человек. Никто не должен так жить, Микаэль.

С этими словами он достал письмо и показал Микаэлю. В письме говорилось:

«Человек, которому нечего терять, очень опасен; его энергию и гнев можно направить на достижение общей благородной цели. Я прошу, чтобы вы сели, подумали и честно ответили: такую ли жизнь вы для себя хотите? Отступитесь ли в последний момент, вспомнив о семье или друзьях? Готовы ли вы применить свои навыки ради чего-то большего, чем маленькая жизнь маленького человека? Мне не нужны болтуны, мне нужны бойцы. Если вы федерал и вам попало в руки это письмо, советую вам хорошенько подумать. Подумайте о конституции, за соблюдением которой вы якобы следите (можно ли следить за тем, чтобы люди были свободными, разве это не противоречие?). Хорошенько подумайте, стоит ли ловить нас, когда мы забудем об осторожности – а вы поймаете. Но проиграет ваша семья. Не ошибитесь».

После того, как Уильям вышел из тюрьмы, Микаэль получил от него пару писем, но в них не было ничего конкретного, и тогда Микаэль поверил, что все, чем хвастался Уильям накануне выхода, было правдой. Что целью «очень важного человека» было большое здание, что идеи Уильяма скоро воплотятся в действия и погибнут люди. Все было очень просто. В мире было много мальчиков, подобных Уильяму – мальчиков с пустыми сердцами, готовых вступить куда угодно и сделать что угодно для разрушения мира, который так с ними обошелся.

Думая о погибших людях, Микаэль всегда думал о Вере. Он думал об Индиго. Будут ли в том здании женщины и дети? Он убил бы любого, кто стал бы угрожать Вере и Индиго.

Теперь в его комнате и внутри его мальчишеского тела, о чьем существовании во времени и пространстве уже почти никто не помнил, не осталось ничего: ни карандашей, ни ручек, ни шнурков, ни простыней. Даже краны с раковины открутили с тех пор, как он попытался сделать из них оружие – точнее, так они подумали. На самом деле он пытался найти, чем можно рисовать. Теперь у него не было воды; ее приносили в пластиковом кувшине с едой, а по вечерам кувшин забирали. Недавно один парень стал его домогаться, и тогда он взял пластиковую крышку от кувшина и воткнул ему в лоб; врачам пришлось доставать ее из раны и накладывать швы.

Лежа на прохладном бетонном полу, Микаэль вытянул перед собой одну руку и изучил рисунок вен, испещрявший тыльную сторону кисти. Представил, как кровь по венам поступает к сердцу, к первоисточнику.

Он закрыл глаза и стал ждать эту женщину, которая, как и все соцработницы до нее, будет бесполезной. Ни одна женщина его не спасет.

Ему приснился тот же сон, что всегда – звучащий вдалеке крик младенца. Но на этот раз к крику присоединился взрыв, такой громкий, словно разрушилось целое здание.

Потерянный мальчик и дочь мясника

В комнате для свиданий в тюрьме для несовершеннолетних Лилли смотрела на бесполезный дребезжащий темно-зеленый вентилятор. Если бы напротив нее стоял человек и дул в ее сторону, толку было бы больше. Вентилятор, стол, даже стены напоминали ей о школе – есть такие здания, которые словно стошнило на самих себя.

Открылась дверь. В комнату зашли два охранника; придерживая Микаэля под локти, они усадили его на стул напротив.

Мальчик уставился на нее. Точнее, не на нее, а на ее щеку. Его челюсть была так сильно сжата, что впору колоть орехи. Руки покрывали отметины – не шрамы-перышки, как у людей, которые режут себя, а глубокие расселины, как у человека, которому уже давно на все плевать. Охранники пристегнули его к стулу цепью-шлейкой, присоединили наручники к металлическому кольцу на столе и отошли в сторону.

На несколько секунд воцарилась тишина.

Затем раздался скрежет металла, и он бросился на нее через стол.

Он вздрогнула, но, слава богу, не вскрикнула.

Он рассмеялся, точнее злобно загоготал.

У нее возникло ощущение, что они будут сидеть так часами, если она не сделает что-то, что удивит его и застанет врасплох. У нее был только один ход.

Она порылась в сумочке, достала предмет и положила его на стол между ними.

Он перестал гоготать.

Предмет лежал между ними в абсолютной тишине.

Лилли смотрела на Микаэля, а тот разглядывал странный перекрученный кусочек плоти, засохший, как кукурузная шелуха, и по форме напоминающий не то букву S, не то винтовую лестницу. Она не ждала, что он заговорит; ей все твердили, что он давно уже не произносил ни слова. Но тут, совершенно неожиданно, когда она раскрыла рот и собралась уже заговорить, он прервал ее.

– Откуда это у вас?

Ей удалось не показать удивление.

– Это нашлось среди артефактов и улик, не пострадавших при пожаре, – солгала она. – Мне сказали, что предмет был…

– В запертом ящике.

– Да.

В ее голове что-то щелкнуло. Как звучал ее голос: нейтрально? Агрессивно? Снисходительно? Она не знала. Она взглянула на мальчика, без пяти минут мужчину, сжавшегося, как пружина раскаленной ярости и смутного желания. В голову пролезла непрошеная мысль: брат. Как заставить такого мальчика раскрыться? Как давно он не видел женщину? Она не встретила ни одной женщины на территории тюрьмы.

Она знала, что следующий ход может стать последним. В ее пользу играло лишь то, что она была взрослой, да ее собственные безрассудные инстинкты.

– Мне часто снится ящик, – сказала она и растянула воротник рубашки, открывая шею. – Это страшный сон. – Он не пошевелился. – Очень страшный.

Он молчал, неотрывно глядя ей на подбородок. Не опасно ли раскрывать свои тайны этому ребенку, который вот-вот растворится в тюремной системе, которой нет дела ни до того, кем он был, ни до того, кем он мог бы стать? У него был лишь один путь – вниз. А она жила в междумирье, где никого нельзя спасти.

Сейчас или никогда.

– Да. Мне снится отец. Он был… военным преступником. – В горле застрял комок. Она никогда еще не произносила это вслух. Даже на групповой терапии лгала, говорила, что отец сидел в тюрьме за убийство. Но не уточняла, что речь о пытках и уничтожении тысяч людей. Он превратил ее брата в машину для убийств. Даже словосочетание «военный преступник» не могло передать всю суть.

Она встала из-за стола, стоящего посередине комнаты с голыми бетонными стенами, и подошла к окну с тройными решетками. Подумала, не смотрит ли он на ее зад, но когда обернулась, он смотрел в потолок. Сбоку на шее у него был шрам. Большой. При виде его адамова яблока, некрасивого, как у всех мальчиков-подростков, у нее защемило сердце.

– Как ваша фамилия? – спросил он, по-прежнему глядя в потолок.

Дыхание оборвалось, вдох застрял между ребрами – он говорит, говорит, не испорть все. Она осталась стоять у окна, неподвижная, как статуя.

– А что?

– Я слышу ваш акцент. Вам кажется, вы от него избавились, но нет.

– Неправда. – Она потрогала свой шрам на шее. Кожа была холодной, как у сырой курицы. Целый год она ходила на групповую терапию, которая не помогала, и целый год тайком вырезала на шее тоненькую линию, почти невидимую, лишь бы почувствовать хоть что-то, кроме пустоты. Не было у нее акцента. Мать сбежала и увезла ее – у нее был дядя, американец из Госдепартамента, – и уехали они задолго до того, как ее отец попал во все мировые новости. Не было у нее акцента. Не могло быть.

Теперь он смотрел ей прямо в глаза. Видел ли он ее шрам? Он улыбался или ей показалось?

– Расскажите, что вам снится, – сказал он. На сербскохорватском.

Ах ты маленький ублюдок, подумала она. Но поняла, что ей придется играть в эту игру до конца. Облизала пересохшие губы. Воздух между ними слегка потрескивал. Будь проклята эта групповая терапия. Мой ход. На сербскохорватском, не без труда вспоминая слова, она отвечала.

– Во сне отец стоит в моей гостиной в вертикальном гробу. Крышка гроба открывается, как дверь, и он выходит, хотя он мертв. Его кожа сгнила и отваливается кусками, серая как пепел, но все внутренние органы яркие – красные, розовые, синеватые. Челюсть почти отвалилась и свисает. Он протягивает ко мне руки. – Она снова коснулась шеи. Она и сейчас видит этот сон, как будто все это происходит здесь, в этой комнате. Отец. Горло сжимается, струйка пота между ног холодеет, словно по внутренней стороне бедра проводят кусочком льда. – Он пытается что-то сказать или сделать. Я хочу его убить, но он уже мертв. Я не знаю, что… У меня был брат. Мой брат был хорошим человеком. Отец…

– Будет взрыв, – вдруг сказал Микаэль.

Черт. Стоит сказать что-нибудь не то, и он захлопнется, как ящик. Но он, кажется, ждал, что она проглотит наживку. Она не могла не ответить.

– Взрыв?

– Бомба.

– Когда?

– Скоро, – ответил Микаэль. – Фургон. У входа в госучреждение. Но я не скажу, в какое.

– Ясно. И откуда мне знать, что ты не врешь?

Микаэль взглянул на Лилли.

– Ниоткуда. Женщины вообще не понимают, что происходит. Мы храним тут столько историй, – он постучал по груди. – Все мы. Я мог бы рассказать вам сотню историй. Но не могу решить, с какой начать. Вот, например: есть люди, которым кажется, что у них украли жизнь. Эти люди нанимают мальчиков вроде нас, – он обвел руками свое тело, – чтобы творить ужасные вещи. Это происходит по всему миру. Такие, как мы, никому не нужны, – продолжал он. – Вот мир пихает нас в трещины и поджигает, как динамит.

Лилли попыталась сжать челюсть, чтобы выглядеть сильной и решительной. – Что ж, если бы мне было плевать, я бы здесь не сидела. – Ее слова должны были послужить ему опорой. – Ты знаешь что-то про бомбу?

– В детстве у меня был малыш, – сказал он.

Ее сердце провалилось куда-то вниз.

Микаэль закрыл глаза. Между ними повисла тишина, густая и жаркая. Не открывая глаз, он начал свой рассказ.

– Жил-был мальчик, – слова повисли в пространстве между ними, точно им предстоял долгий путь. – Мальчик потерял свое место в мире. – Глаза Микаэля были закрыты, точно таким образом он пытался вытолкнуть настоящее, шагнуть назад во времени и вернуться в детство, глядя на себя со стороны как внимательный наблюдатель. Или любящий родитель, перенесший великую утрату. История его детства изливалась из него волнами, и это было противоположностью молчания.

Жил-был мальчик, потерявший свое место в мире. Он носил в своем сердце тайну и продолжал бы ее носить, даже если бы ему отыскалось в мире место.

Этот мальчик отличался от всех остальных и всего остального. Мир казался ему странным – он смотрел на него сквозь вечно грязные стекла очков. Он реагировал на события не так, как реагируют нормальные люди. Скажем, куда больше, чем людям, он доверял грибницам – крошечным нитям, из которых рождались грибы. Нити грибницы всегда находились рядом и образовывали колонии – тугосплетенную сеть разветвлений. Их экосистемы существовали на суше и в воде; они впитывали из почв питательные вещества и расщепляли их, играя важную роль и в разложении, и в жизни, представляющей собой углеродный цикл.

То ли дело люди: каждый человек представлял собой не что иное, как ходячий кусок мяса, который присваивал и сжирал все на своем пути; и в любой момент из него могли вывалиться все внутренности.

Однажды недалеко от дома мальчик увидел, как толстую женщину застрелили в лицо, когда та садилась в автобус. Сделал это другой мальчик с вроде бы добрыми глазами. Так она и не села в автобус. Кровь забрызгала окна. Кричали люди. Водитель велел всем выйти. Полиция схватила стрелка, и когда его уводили, мальчик увидел в его глазах память о том, что мальчики иногда теряют: о родных людях из его родного места. Стрелок посмотрел ему в глаза. Он, должно быть, тоже прибыл из далеких краев, одному Богу известно откуда. Позже он узнал, что стрелка отправили в исправительное заведение для несовершеннолетних. Наверное, это то же, что и детдом, подумал он.

Наконец после того, как мальчика увели, пришел другой автобус, и всех ребят развезли по домам. Когда мальчик доехал до своей остановки, он надвинул очки плотнее на переносицу; когда толстый черный пластик впивался в виски над ушами, ему становилось спокойнее. Он встал и направился к передней двери, проходя мимо других пассажиров, но стараясь не смотреть им в глаза; мало ли что могло случиться.

Он боялся, что после этого больше не сможет ездить на автобусе и ему придется везде ходить пешком, а его колени и лодыжки и так болели оттого, что ему каждый день приходилось ходить до автобусной остановки. У него по-прежнему не было вариантов лучше автобуса, какие бы опасности ни подстерегали его внутри. А на улицах было опасно. Без дураков. Но у него не было выбора: приходилось жить там, где жил его приемный отец. В Америке, стране огнестрельного оружия.

В автобусе всегда пахло старыми резиновыми ковриками и грязными носками, и он мечтал скорее доехать до места, но даже выход из автобуса становился для него испытанием. В ожидании своей остановки он стоял, сунув руки в карманы и нащупывая швы, всякий мусор и маленькую дырочку на дне кармана. Он просовывал в нее пальцы и нащупывал голую ляжку. Он чувствовал свою кожу, легкий пушок волос на ноге. Рюкзак казался слишком тяжелым. Со стороны он, наверно, был похож на черепаху. Он смотрел прямо перед собой и притворялся, что ничего не слышал; он часто так делал, пока опасность не отступала.

В передней части автобуса пахло подмышками, мочой и шинами. На миг ему показалось, что его стошнит; потом он услышал звук открывающейся автобусной двери, в салон хлынул поток холодного воздуха, и он очнулся. Ему нравился водитель, но если тот и сказал что-то ему вслед, когда он спускался по ступенькам, мальчик не слышал.

Как только в лицо мальчику ударил холодный воздух, его щеки вспыхнули. От холода заболели зубы. Глаза высохли, как забытый кубик льда, завалившийся в пыльный угол. Мороз щипнул его за уши. Он пожалел, что у него не было шапки. Разве мальчикам не полагалось давать с собой в школу шапки, бутерброды с арахисовым маслом и вареньем, да еще целовать на прощанье? По телевизору все было именно так. Он плелся по улице, разглядывал мыски своих ботинок и не понимал, почему один ободран, а второй нет. Что это о нем говорит? Может, у него походка странная? Может, он весь день в школе делает что-то с ногами и не замечает? Пинает предметы и не помнит? А другие замечают?

Иногда мальчик размышлял, долго ли ему еще терпеть это детство и когда уже начнется что-то другое – что-то лучше. Переживал, что не дотянет до этого лучшего. А иногда боялся, что и не будет ничего лучше – он просто станет выше, шире, обрастет животиком и брылями на месте щек, отрастит нос и уши. Нос человека растет всю жизнь, вспомнил он услышанные где-то слова – может, в школе, а может, по телевизору. Представил человека с носом как у лося, который заваливается вперед, не может удержаться на ногах и падает вниз лицом.

Каждый день по пути домой происходило что-то новое. Он шел одним и тем же маршрутом и вскоре его запомнил, но по дороге могло случиться что угодно, и приходилось быть внимательным, иначе можно было заблудиться. Однажды он по ошибке свернул не налево, а направо, и машина выехала на красный свет и врезалась в старый «бьюик», прижав его к тротуару. Толпы людей скапливались на ровном месте. Он встречал полицейских. Собак. Голубей. Одно маленькое отклонение от маршрута влекло эпические последствия. Как-то раз из магазина выбежал мужчина с кучей бутылок пива; две бутылки выскользнули, упали и разбились, пиво растеклось по тротуару. Выбежал хозяин магазина с настоящей винтовкой, он кричал на незнакомом языке, а может, на знакомом, который от крика казался незнакомым, и наконец вор лег на землю и стал умолять, а может, молиться, хотя мальчик никогда воочию не видел, как люди молятся. (Про пиво он знал. А винтовки и молитвы видел только по телевизору, в кино и вечерних новостях. Испугавшись винтовки, вор лег на землю, закричал, прислонившись щекой к залитом пивом бетону. Мальчик увидел, как вор облизывал бетон и плакал.)

Весь этот день мир казался мальчику отражением в кривом зеркале. Он почти дошел до дома и чуть не пропустил поворот на свою улицу. Все дома вдруг стали одинаковыми, похожими на грустные перекошенные лица.

Мальчик понял, что любит того вора, но почему сказать не мог.

Сейчас, в обычный день спустя два месяца после стрельбы, он проходил мимо того магазина, и тот выглядел обычно. За углом залаяла собака. Из каждого переулка воняло мочой.

По знакомым знакам «стоп» и пожарным кранам он понял, что прошел примерно половину пути до дома. Ободранным мыском ботинка он пинал трещины в асфальте: пять, шесть, семь. И если бы не смотрел вниз и не разглядывал так пристально узор из трещин на тротуаре, то наверняка не заметил бы его. Предмет, лежавший на асфальте. Или бы наступил на него.

Там, на жестком сером асфальте, лежало то, чего там не должно было быть. Что-то красное, фиолетовое с розовым, испещренное прожилками и мокрое, а от него тянулся в сторону блестящий серый хвост-червячок. Он склонил голову набок, прищурился сквозь очки и попытался понять, где у этой вещи верх, а где низ. Она напоминала кусок мяса из мясной лавки, голову инопланетянина или вывернутые наружу кишки.

Вдали послышалась сирена. Он поднял голову и увидел в двух кварталах китаянку; та, сгорбившись, тянула за собой сумку-тележку. На углу стояли мужчины, но они были слишком далеко и их возраст определить было невозможно. Дорожные знаки, мусор, две вороны, припаркованные автомобили – больше вокруг не было ничего и никого.

Он чуть подвинул мысок ботинка к вещи – просто посмотреть, что случится.

Вещь не пошевелилась.

Он пнул ее мыском.

Вещь задрожала, как желе, и снова обмякла в своей лужице.

Мимо проехало такси. Женщина открыла окно и высыпала на улицу содержимое совка. Он присел на корточки рядом со своей находкой. Здесь, гораздо ниже уровня глаз обычных людей, все воспринималось иначе. Он оказался на одном уровне с шинами, стопками газет в газетном киоске, водостоками и решетками, птичьим пометом, кошками и краем тротуара. С этого ракурса вещь казалась больше и страшнее. Ее пронизывали серо-голубые и белые венки, расходившиеся в стороны веером, как маленькие реки.

От вещи пахло мясной лавкой, мертвой выброшенной на берег медузой, выхлопными газами и пончиками. До его любимой пончиковой было меньше квартала. В животе заурчало. Колени и бедра болели от долгого сидения на корточках. Жаль, что под рукой не было палки, вилки или хотя бы карандаша, но в рюкзаке лежали лишь книги. Потом он вспомнил о тех штуках на очках, что цепляются за уши. Снял очки и уставился на эти штуки. Черный пластик был толстым и прочным. Очки всегда казались ему магическим предметом; он же стоял тогда рядом со стрелявшим мальчиком и выжил, наверняка с их помощью.

Итак, он снял очки и приблизил дужку к вещи. Потыкал ее. Воткнул поглубже. А когда достал, за дужкой потянулась клейкая ниточка слизи.

Тогда-то он и услышал свое имя. Микаэль, шепнул воздух где-то рядом. Потом громче, и Микаэль повернул голову вправо, но увидел лишь край кирпичного здания, за которым начинался переулок.

Но с ним говорил не воздух.

Он разрывался между вещью и голосом, продолжавшим шептать его имя. Склизкий блестящий червячок, тянувшийся в сторону от вещи, словно указывал за угол. Как карта.

Что же он слышал – пение? Он не понимал. Зачесались ладони; загорелись уши.

Ему не хотелось идти на звук или по следу, ведущему от страшной вещи на тротуаре за угол кирпичного дома, но тело как всегда не повиновалось. Он встал, сунул руки в карманы и двинулся на звук. Рюкзак оттягивал его плечи; кровь шумела в ушах. Очки на носу и щеках потяжелели, оттягивая вниз глазницы.

Еще до того, как он завернул за угол, он понял, что слышит голос Веры. Веры, которая в детстве читала ему сказки на иностранных языках и пахла выдохшимися лавандовыми духами; Вера, что гладила его по голове, поправляла его очки и поила его козьим молоком, когда он приходил в гости. У Веры он прятался от хулиганов, например от Виктора Михеловского, и часами ждал после школы отца, который мог вернуться домой, а мог и не вернуться.

К ней он пошел, когда газовая горелка погасла и он испугался сам ее зажигать. Он и ночью к ней приходил, с отцом, и притворялся мертвым или спящим, но об этом говорить было нельзя, иначе можно было получить затрещину.

Иногда, когда рядом никого не было, Вера ему пела; ее глаза застилали слезы, и они напоминали стеклянные шарики цвета индиго, и в каждым был маленький мир. Взгляд ее устремлялся в грязное окошко квартиры и смотрел далеко-далеко; хотел бы он знать куда. Она говорила, что поет народные песенки. Песенки ее дома. Опускала ладонь на грудину, а он смотрел на нее, смотрел долго, насколько его хватало.

Когда он наконец сунул голову за угол и посмотрел, то увидел Веру, растянувшуюся на зловонном заваленном мусором тротуаре. Ее шелковая ночная рубашка – бледно-голубая, как небо весной, – была задрана выше бедер и запачкана кровью и мочой. С его губ сорвалось слово «Вера». Он увидел ее потайные части, разверзнутые, кровавые и ужасные, как тигриная пасть. Наклонился над ней, потянулся, но к чему – не имел понятия.

Он осмелился взглянуть. В ее руках что-то кряхтело и корчилось. Серо-красно-белое, похожее на кожную оболочку. Страшный маленький рот открывался и причмокивал. Кармашки розовых глаз были сомкнуты крепко, как кулаки. Мяукающий звереныш.

Ты еще мал для такого, повторяла Вера и прятала за спину бутылку водки, а потом ставила ее высоко на холодильник. Запахивала на груди голубой атласный халат, улыбалась и гладила его по голове.

Чтобы не видеть то, на что смотрели его глаза, он давно приучил себя повторять про себя одно слово: индиго. Это слово сказала ему Вера; она же объяснила, что оно значит. Ты – дитя индиго, говорила она ему, трепала его по волосам, а потом приглаживала их. Из ее слов и широких жестов, которыми она сопровождала свою речь, он понял, что индиго – один из семи цветов радуги, промежуточный между синим и фиолетовым, и назван так в честь растения индигофера красильная.

Она также рассказала, что индиго соответствует шестой чакре – третьему глазу. Дети индиго вырастают со способностью понимать сложные системы. Умеют заботиться о людях и животных.

Когда Вера говорила об индиго, слово это обретало силу и становилось сродни духу или мифу. В его уме индиго стало означать то же, что и жизнь. Он представлял себя взрослым в комбинезоне цвета индиго; представлял, как стоит в комнате, уставленной компьютерными серверами, окруженный слонами, летучими мышами и людьми. Комната была большая, с рядами мониторов, черных лампочек, хранилищ данных, с соломенной подстилкой для животных на полу. Подумав об этом сейчас, он ненадолго забыл о том, что корчилось и кряхтело на асфальте перед ним.

К знакомому запаху – запаху лаванды – примешивалось зловоние сточных вод.

Потом раздался звук. Плач младенца.

Он взглянул в лицо Веры. Ее кожа была очень бледной и даже прозрачной. Он видел венки, голубоватые кости и хрящи – основу ее черт. Отверстия в лице – глаза, ноздри, рот – вдруг показались ему какими-то неправильными. Слишком большими и глубокими; слишком пронизанными мольбой. Он вдруг со всей ясностью осознал, что смотрит на ее тело. Он попытался сосредоточиться на чем-то, что вернуло бы его в мир людей, – на окурке, валявшемся в нескольких дюймах от ее головы, на пивной крышечке и пожухлом одуванчике, проросшем сквозь трещину в асфальте, на воде, капающей с края сточной трубы. Он поднял голову и посмотрел на крышу пятиэтажного кирпичного дома, мимо грязной стены, над которой виднелся кусочек облака. А потом услышал знакомый звук – голос Веры. Голос, который пробрал его до костей. Он снова посмотрел вниз, на ее губы. У нее были такие маленькие зубы.

– Послушай меня, Микаэль, – ее шепот потянул его к себе. – Ты должен ее забрать.

Он испуганно помотал головой, так сильно, что очки слетели и упали рядом с Верой. Свободной рукой – той, что не держала младенца, – та подняла их и протянула ему. Затем одернула свою грязную ночную рубашку.

– Я знаю, – сказала она, – для тебя это слишком сложно. Ты еще маленький. – Она погладила по груди себя, не в силах дотянуться до него и успокоить.

Он не хотел смотреть на это и закрыл глаза. С закрытыми глазами все звуки воспринимались иначе.

Он услышал резкое царапанье, словно зверь рылся в мусоре. Но это был не зверь. Это Вера дышала; что-то было не так с ее дыханием.

– Ш-ш-ш, – успокаивала его она.

Он почувствовал слабость в теле. Боль в коленях и бедрах стало невозможно терпеть, и он присел набок, оперся на локоть, вытянул онемевшие ноги в сторону и почти улегся на бок рядом с Верой. Вещь между ними затихла и замерла. Он почти про нее забыл, вот только не мог оторвать взгляда от ее губ, сомкнувшихся на Верином соске.

Потом Вера запела.

Когда ее голос ослаб и замолк, он понял, что улыбается. Его глаза были закрыты, на губах играла полуулыбка, а мыслями он унесся туда, куда уносятся мальчики, когда женщины поют им песни. Как будто этот раз ничем не отличался от остальных. Но открыв глаза, он увидел, что Вера смотрит в небо, и рот ее был разинут слишком широко, а кожа окрасилась в неправильный цвет. А вещь, розовая и корчащаяся…

Он встал. Он двигался намного медленнее обычного. Он уставился на вещь. Поначалу он думал просто развернуться и уйти. Но потом снова присел на корточки, снял очки и вытянул их вперед, между собой и Верой.

– Вера?

Он поднес дужку к ее лицу. Очень осторожно потыкал ее щеку. Ее глаза не моргали, как обычно. Рот не шевелился. Он надел очки.

Там, где он родился – в другой стране, где говорили на другом языке, который Микаэль быстро забывал, – люди рассказывали сказки. Эти сказки он узнал от Веры. Он знал, что это была холодная страна, и еще про нее говорили, что она «растерзана войной», как будто речь шла о каком-то рваном одеяле. Он чувствовал, что смерть в этой стране гуляет по улицам свободно и не щадит ни людей, ни зверей. Собаки там замерзали, если их выгоняли на улицу. Гогочущие, упившиеся водкой солдаты по ночам затаскивали дочерей в сараи, где воздух пропитался их потом. Иногда после этого дочери возвращались с пустыми невидящими глазами; иногда их продавали, и они пропадали навсегда.

Сыновей тоже превращали в собак или в дочерей и обращались с ними, как с мясом. Кто-то становился машиной для убийства и убивал все подряд по приказу кого угодно; лишь так можно было остаться в живых.

Его всегда интересовал один вопрос – а мальчики, которыми они были когда-то, что становилось с ними? Куда они уходили, эти мальчики? Прятались ли в складки ума, как хорошо оберегаемая тайна, которую потом когда-нибудь можно извлечь на свет? Была ли эта жестокость общепринятой инициацией в мир мужчин? Или их внутренние мальчики усыхали и исчезали? Что с ними случалось? Не с теми, кто умирал – тех зарывали в землю, – но с другими? Может, их отправляли в исправительные учреждения?

Он слышал голос своего приемного отца:

Никогда не забывай, как тебе повезло, что ты здесь оказался.

И голос Веры у нее на кухне:

Не жалуйся на судьбу. Никто не любит нытиков.

Теперь он стоял на коленях у ее тела. Колени терлись об асфальт.

Он взглянул на поросенка. Тот хрюкнул.

Он видел, что Вера мертва, но не мог это осмыслить. Положил ладонь ей на веки и опустил их, как видел по телевизору.

Потом вещь заплакала.

– Заткнись, – прошептал он, оглянулся и поправил очки. Но вещь не затыкалась.

– Заткнись, – повторил он громче и схватился за одеяло, в которое вещь была завернута; то распахнулось, и тогда он наконец узнал, в чем разница между мальчиками и девочками – между ног у вещи был мягкий крошечный надрезанный кусочек кожи вместо пениса. Он вытаращился на нее. Огляделся – где же люди? Вокруг не было никого и ничего. Лишь собака лаяла вдали. Он наклонился ниже. Совсем низко, почти касаясь лицом корчащегося младенца. Понюхал то место, где был надрезанный кусочек кожи. Младенец сучил ножками. Микаэль поморщился, вздрогнул, отдернулся.

– Ты описалась, – сказал он.

Но тут младенец взглянул прямо ему в глаза. Молча. Он почти выпал из баюкавшей его безвольной руки Веры. Он посмотрел Микаэлю в глаза, не плача, а хватая ртом воздух. Затем пошевелил маленькими пальчиками и потянулся к нему.

Он не мог тянуться к кому-то другому. Вокруг больше не было живых людей.

Грудь Микаэля словно вывернулась наизнанку. Он затаил дыхание. Ладони вспотели. Голова закружилась; перед глазами поплыл туман. Он закрыл глаза, открыл, закрыл и снова открыл.

– Эй!

Незнакомый голос заставил его обернуться.

– Эй, ты!

Третья этнографическая заметка

Здесь водятся бесшерстные лоси. Наевшись фруктов или варенья из ягод, дети покрываются сыпью; у них краснеют щеки. Рождаются двухголовые телята, а однажды видели двуглавого орла. В городе тает вечная мерзлота; в лесах лед замерзает в странные формы. Рыба в озере погибла или мутировала. Все из-за подземных ядерных испытаний. Промышленных отходов при добыче ископаемых. Тяжелых металлов, сбрасываемых в реки. Их сбрасывали туда годами.

Двадцать лет я проработала уборщицей на фабрике. Я стояла в устье реки Лены и стирала одежду. А куда мне было деться? Я здесь родилась. Здесь жила моя мать, ее мать и мать ее матери. В нашем доме были одни женщины; мужчины появлялись и уходили при первой же возможности. О женском труде не помнит никто; наш труд – растить детей, ухаживать за мужьями и животными, наш труд – поддерживать порядок в доме и огонь в очаге – не считается работой. Мои руки хранят следы труда всей моей жизни. Я перестала ходить на работу, когда они покраснели, а на запястьях появились шишки; ходить-то перестала, а руки такими и остались.

Однажды я стирала – помню, что было в моих руках в тот момент, синее платье в цветочек, – подняла голову и увидела, как на противоположном берегу реки половина берега обрушилась в реку. Я замерла. Застыла неподвижно, как статуя, забыв о стирке. Потом увидела, как разлившаяся река проглотила целый дом, словно тверди вдруг надоело быть твердью, и та решила стать чем-то другим. Во дворе того дома лаяла собака. На земле у крыльца сидел малыш. Женщина на пороге вытирала руки о передник, когда пришла волна и смыла все на своем пути. Как же я плакала.

Я оставила стирку, оставила реку и пошла к нашему дому. Во дворе пищали цыплята. Я подумала о той собаке. О малыше. О женщине. Подумала, скоро ли река придет за мной. Вода придет за всеми нами, подумала я тогда; вода – ответы на все вопросы.

Спираль

Четвертый перекресток

Как-то раз после недели тяжелого труда мы разожгли большой костер на берегу реки недалеко от гостиницы и стали пить и танцевать. Там были разные рабочие – не только те, кто строил статую, но и всякий рабочий люд из города, плотники, сапожники, ройщики канав, закапывающие газовые трубы и роющие тоннели, резчики по камню, обвальщики, трактирщики, кабельщики, прокладывающие кабель для уличных фонарей, дети, работавшие на фабриках, женщины, выполнявшие мелкую работу, и женщины, которых снимали на ночь, мясники, пекари, хозяева опиумных притонов, мусорщики, дворники и конюхи – все трудяги собрались внизу, а над ними сиял огнями шумный город.

Думаю, все мы тогда понимали, что проект наш близится к концу, а о конце никто не хотел говорить. Никто не хотел думать, что будет дальше.

Мне хотелось танцевать с Дэвидом Ченом, но костер горел слишком ярко и нас окружало слишком много глаз, поэтому я танцевал с Эндорой. Хотя, возможно, со стороны все равно казалось, что я танцевал с мужчиной, потому что Эндора в то время повадилась носить мужские штаны и носила их постоянно. Но никто ничего не сказал; никто и не посмотрел в нашу сторону. Да и в тот вечер любой мог танцевать с любым. Однако я знал, что свои желания лучше держать при себе.

Я помню ее лицо в отблесках костра и во тьме. Когда я закружил ее на цыпочках, закружил быстро-быстро, она рассмеялась и хохотала так отчаянно, что я увидел то, чего раньше никогда не замечал: Эндора умела радоваться. До того вечера мне казалось, что она знала лишь испытания и умела стойко их переносить; даже ее лицо было жестким и сильным. Но в тот вечер, когда она танцевала, запрокинув голову и раскинув руки, а я держал ее за запястье, она чувствовала себя свободной. И в смехе, вырывавшемся у нее изо рта, звучал смех нескольких поколений ее предков.

Мы вчетвером – Дэвид, Джон Джозеф, Эндора и я – остались у костра, когда почти все остальные ушли. Так было у нас заведено. Мы любили сидеть в возникшей тиши и слушать, как речная вода впитывает наши тайны.

В ту ночь, когда прогорели последние тлеющие угли, к нам подошел хорошо одетый мужчина, который не был одним из нас. На нем был очень дорогой костюм, но он был пьян – не враждебен, не криклив и агрессивен, как большинство рабочих перед тем, как вырубиться или пойти на боковую. Просто пьян и неуклюж. Глаза его округлились и затуманились. Волосы торчали во все стороны. Смятый галстук развязался.

– Можно к вам присоединиться? – спросил он.

Не успели мы ответить, как он сел на ящик рядом с Эндорой.

– Меня зовут Фред, – ответил он на незаданный вопрос и прихлебнул из фляжки. – А вас?

– Дэнни, – ответила Эндора без всякого выражения в голосе, даже на него не глядя.

– Очень приятно, Дэнни, – продолжал он. – А ваших друзей?

Плечи Эндоры напряглись. Я воспринял это как знак и решил взять разговор на себя. – Сэр, вам нужна помощь? Вы кого-то ищете? Или что-то потеряли? – спросил я. Мужчина потупился.

– Да полно вам, – ответил он. – Я безобиден. Просто решил прогуляться. Вспомнил проект, над которым работал… в других краях.

– А где этот… проект? – спросил Джон Джозеф и оглядел незнакомца так, будто проект был у него с собой.

– В другом городе, – ответил мужчина. – Это фонтан. Но непростой. – Он наклонился к почти догоревшим углям; его глаза вспыхнули энтузиазмом. Он отдал флягу Эндоре, не глядя на нее, и та, будучи Эндорой, не смогла удержаться и отхлебнула без лишних вопросов, а потом передала флягу Дэвиду; тот, будучи Дэвидом, не притронулся к ее содержимому и молча передал ее Джону Джозефу. Мужчина же продолжал рассказывать свою историю, будто мы его для этого и позвали. Его речь путалась.

– Это был чугунный фонтан. Я построил его для Всемирной выставки[11]. И отдал им его бесплатно. Можете себе представить? – Он рассмеялся над своими словами. – Три чаши… – Он обрисовал их руками, показывая нам, как они выглядели. – Т р и чаши в руках у трех нереид…

– Нереид? – спросил я.

– Как бы это объяснить… морских нимф, – продолжал он. – На дне лежали ракушки. А воду изрыгали тестудины, – он, кажется, был собой доволен.

– Тестудины? – колючим тоном спросила Эндора.

– Tortues! – сказал он по-французски.

Все повернулись ко мне.

– Черепахи, – ответил я.

– Точно! Да, черепахи! – Он наклонился к нам и продолжил говорить, бурно жестикулируя. – Вода лилась из короны на самом верху. И переливалась из чаши в чашу, а чаши были подсвечены газовыми фонарями. Понимаете? Фонтан подсвечивался ночью! Как наша милая старушка-статуя. – Тут он шумно выпустил газы и рассмеялся заливистым смехом счастливого пьяницы или просто непосредственного человека.

Он торжественно завершил свою историю:

– Его назвали «фонтаном света и воды»!

Должен признать, это было красивое имя для фонтана. Нам всем так показалось.

– Фонтан был задуман как аллегория, понимаете? Аллегория… – Он, кажется, запутался в мыслях. Отклонился назад, потом выпрямился и склонился к нам, словно собирался поведать нам тайну. – На самом деле, все в мире – аллегория, – почти шепотом произнес он. – Вода. Свет. Газ. Все аллегория в современном городе, – сказал он и обвел рукой пространство.

– Тогда, может быть, тост? – предложил я и пустил фляжку по кругу. – За «фонтан света и воды», – произнес я. И добавил: – Меня зовут Кем. – Мне показалось, что между нами возникло нечто вроде доверия, и я почувствовал себя обязанным поделиться хотя бы своим именем.

Мы выпили, а потом его лицо снова погрустнело.

– Спасибо, друзья, – сказал он, – за вашу приятную компанию. Я потерял любимого человека. – С этими словами он встал и шаткой походкой направился в ночь.

В свете догорающего костра щеки Эндоры краснели, как яблочки. Она отсалютовала нам флягой.

– Посмотрите на нас. Ну что мы за компания! За следующую главу в нашей истории! – воскликнула она и пустила флягу по кругу. – Пусть однажды мы станем столь же великими, как наша статуя! – Она широко улыбнулась.

Дэвид забрал у нее флягу, ласково на нее посмотрел и помедлил, прежде чем передать ее Джону Джозефу.

– Зачем мы сюда приехали? – Он повернулся к Эндоре. – Зачем ты сюда приехала?

Эндора разглядывала пылинки в свете костра. Ее улыбка замерцала и померкла.

– За работой, – наконец сказала она и добавила: – За лучшей жизнью. – Она обхватила себя руками. Эти два ответа были сказкой, которую каждый иммигрант рассказывал себе на ночь.

Дэвид взглянул на меня. Мое сердце зачастило под его взглядом.

– А ты как думаешь – мы поступили правильно? Приехав сюда? Именно сюда, не в другое место? Или мы ошиблись? – Он пристально смотрел на меня.

Я долго не отвечал, отчасти потому, что Дэвид редко говорил – чтобы донести смыслы, он, в отличие от большинства, не нуждался в словах. А отчасти потому, что я не знал или не хотел знать ответ.

Наконец я заговорил.

– Говорят, мое имя означает «солнце», но это лишь на одном языке, – ответил я. – По-немецки оно означает «тот, кто делает расчески». Можете представить, чтобы я делал расчески? – Я улыбнулся, и увидев мою улыбку, они все рассмеялись. – Возможно, это сокращение от кемет. В Древнем Египте «кемет» означало «черная земля»; среди древних египтян были черные африканцы, и их называли кемет. Тот же корень имеют слова кам и хам – так чернокожих называли на арамейском.

– К чему ты клонишь? – спросила Эндора.

– К тому, что меняется даже значение наших имен, – ответил я. – Кто знает, что в итоге будут означать наши истории? Что станет с ними потом? После этого костра будет другой. Может, мы за этим сюда и приехали.

Дэвид улыбнулся. Лучшего ответа у меня не нашлось, хотя его и ответом нельзя было назвать.

Позже в газете я увидел репортаж со Всемирной выставки. Оказывается, фонтан нашего собеседника, его творение из света и воды, существовал на самом деле; в газете его называли фонтаном Бартольди. Тем вечером с нами сидел скульптор нашей статуи. То-то нам казалось, что мы раньше его видели; но в столь неподходящее время в столь неподходящем месте он казался другим человеком.

Встретив девочку из воды, мы рассказали ей про фонтан. Рассказ скульптора напомнил нам о ней: она вышла из воды, и в воду ей предстояло вернуться.

Аврора, мой вечный рассвет,

Ну как я мог забыть? Разумеется, я помню первую ночь, когда пришел к тебе еще в юности; мое неискушенное тело дрожало, а твой неподражаемый звериный ротик кровоточил и смеялся. Помню я и первую ночь, когда попал в твои комнаты после того, как мы снова встретились уже взрослыми. Однажды ты сказала, что твоя преданность мне начиналась там, где заканчивалась плоть твоей ноги, потому что нога, которую я для тебя сделал, привела тебя в экстаз. Моя же преданность тебе началась еще в детстве, а в твоих комнатах укрепилась. Если бы не твои комнаты, мои грезы никогда бы не воплотились. Они бы терзали меня, как фантазмы. Долгие годы, прежде чем мой колосс нашел свое воплощение, в моем воображении разыгрывались три фантазии.

Первая разворачивалась в Комнате коленопреклонений.

Я был связан, как свинья, и стоял на коленях ‹…› Мужчина, юный и прекрасный, вставал передо мной. Его кожа имела цвет средний между золотисто-пшеничным и белым. Его туловище было мускулистым и текучим, как льющееся молоко. С каждым шагом тело пульсировало и извивалось; ‹…›

Юноша из фантазии не поворачивался ко мне лицом, поэтому вместо лица я видел мелкие, как стружка, завитки его волос. Незаконченный эскиз его тела в моем воображении то блестел, то светился изнутри, словно матовое стекло. Смотреть на него невыносимо, но в своей фантазии я не могу отвернуться.

Потом я вижу берег реки, дерево с раскидистой кроной, бурлящую воду, камни на дне и траву. Фигура юноши скользит по траве, его спина по-прежнему обращена ко мне – спина зверя, само воплощение физического совершенства, божественно совершенная. Меньше всего мне хочется, чтобы фигура поворачивалась ко мне. Кажется, что вся моя жизнь зависит от того, что мне нельзя видеть лицо этого юноши. Если я увижу его, это меня убьет. Я почти в этом уверен; мне больно даже смотреть на его спину, на его фигуру; это почти меня убивает.

Я начинаю молиться.

Молюсь, чтобы юноша не оборачивался, чтобы оставался стоять ко мне спиной. В моей фантазии его фигура, белая, как мрамор, гладкая и мускулистая, является абстрактным воплощением самой свободы. ‹…› В своей фантазии я молюсь, как никогда в жизни не молился, чтобы этот мужчина, все еще совсем юный, не повернулся ко мне лицом. Тогда свобода останется бессмертной, а мгновение навек остановится.

‹…› Меня освобождают от пут, и еще час я лежу на полу, съежившись, как изможденный пенис.

Вторая фантазия пришла ко мне в Комнате вибраций.

Я до сих пор не знаю, где тебе удалось раздобыть столько предметов мебели, с виду похожих на обычные, но оснащенных вибрационными механизмами, спроектированными и расположенными таким образом, чтобы проникать в гениталии, стимулировать их и вибрировать, но дрожь этой комнаты до сих пор звенит в моих костях.

Во второй фантазии меня тянет к собственной матери. Будь это наяву, я бы устыдился этой мысли и даже испытал бы отвращение, ведь мать моя холодна, как камень, руки ее белы, как кости, глаза – зияющие черные дыры, и при взгляде на нее мои внутренности скручиваются в узел. Меня гипнотизирует ее суровая поза, мой взгляд, сердце и тело парализованы ею. Подойди сюда и прими свое наказание, говорит она; ты должен научиться быть мужчиной. Ее руки постоянно сжаты в кулаки. Кожа ее – голубовато-белый мрамор, словно сама ее плоть обратилась в гранит; а может, это обман зрения, потому что я придвинулся слишком близко, не в силах противостоять силе ее магнетического притяжения. Мать моя холодна, как камень, руки ее белы, как кости, глаза – зияющие черные дыры. К горлу подступает тошнота. Я сгибаюсь пополам, внезапно уменьшившись до размеров ребенка.

И все же в моей фантазии она волнует меня – ее неподвижная душа создает вакуум между мной и ее телом, ее туловищем и холодными коленями. Я напуган и взбудоражен, словно стою на краю смерти рядом с фигурой, которую сотворил сам. Мать, холодная, как камень, с руками белыми, как кость, и зияющими черными дырами вместо глаз. Противоположность… тому, чего я не могу почувствовать, хотя чувствую ее притяжение. Ты никогда не будешь существовать отдельно от меня, я всегда буду с тобой; любовь до смерти. Иди ко мне, сын, я сделаю тебя мужчиной; заставлю преклонить колени и вознесу к небесам; приди ко мне в своей уязвимости и переживи трансформацию, вознесись к славе; ты не такой, как остальные мальчики; ты не должен стать таким, как другие мужчины.

В своей фантазии я трепещу. Хочется вырвать себе глаза, чтобы не смотреть на нее. Хочется умереть, чтобы освободиться от ее взгляда; взгляд этот сотворяет меня, формирует меня против моей воли; мать, тяга к разрушению, мать из холодного камня с руками белыми, как кости, с глазами зияющими, как черные дыры; нет спасения мальчику вроде меня. Бога нет. Нет сил сопротивляться этой черной дыре. Я падаю в ее бездну. Падение. Забытье.

Третья фантазия родилась в Тактильной комнате.

Я рад был бы умереть в мраморном углу этой комнаты, желательно после того, как мой член пробудет связанным так долго, что подув на него с расстояния дюйма, можно будет меня убить. (А ты бы наверняка выбрала меховой угол. Представляю твой экстаз.)

В твоей Тактильной комнате ко мне является андрогин с картины Делакруа «Свобода, ведущая народ». Мускулистый ангел, она бросает вызов миру, устраивает телесную революцию; ни мужчина, ни женщина, а нечто среднее между ними. Когда в фантазии она приближается, я вижу, что это все же женщина, но непохожая на других женщин, которых я знал. Она больше, чем женщина; она так велика, что ведет целую нацию к спасению посредством революции. Ах, если бы она могла спасти меня от этих терзаний, этих еженощных кошмаров, из-за которых я оказываюсь на пороге смерти – а под смертью мы подразумеваем невозможность сотворить мой колосс. Эта женщина является воплощением чистого могущества, но эта сила не мужская и не женская. Каким был замысел художника? Он хотел изобразить противоположность Венеры. Мускулатура ее рук была способна сокрушить небеса и землю, на нее не распространялся закон и порядок, ее груди и туловище невообразимо прочной броней защищали от всякого зла. Страсть ее превосходила человеческие масштабы и была столь горяча, что грозила полыхнуть огнем; ее одежда свисала с широкого тела клочьями, а движущая сила влекла ее через баррикады поверх тел людей, товарищей, солдат, поверх мертвой материи. Она вела людей за собой, но ни в чем не нуждалась и ни о чем их не просила. Но вела ли она? Или слепо неслась вперед? Сдаваясь смерти, потому что было ради чего умереть?

Ее тело не поддавалось словесному описанию.

Мне по-прежнему не давала покоя идея свободы. Есть ли на Земле тот, кто познал ее? Мы часто требуем себе свободу – как народ, нация и отдельная личность; мы подвергли таких же людей, как сами, бесчисленным актам варварства и пыткам, пытаясь доказать, что некоторым из нас свобода дана Богом, а другим – не дана, но разве это свобода? Это власть. Уродливая. Низменная. Нечестивая, если не давать ей выход. Иначе она накапливается в теле и застревает там.

Моя фантазия, моя любовь, тебе я обязан всем.

Фредерик

Фредерик, прекрасный голубок мой,

Что за восхитительная история на грани гомоэротической сентиментальности! Неужто в тебе пропадает писатель? Или твое эротическое воображение не уступает женскому?

Ты утверждаешь, что хотел бы придать некую форму абстрактной идее свободы. Позволь мне кое-что рассказать тебе о свободе. Свобода – это женское тело. Пожирающий и порождающий парадокс ее тела. Все мужские законы, все устремления, все пути – ничто пред лицом тела женщины.

Мои знакомые женщины, что торгуют своими телами в этом сияющем городе, отделены от замужних женщин из буржуазного класса мембраной тоньше оболочки яичка. Вот что я имею в виду: по закону любая женщина, занимающаяся сексом до брака, – проститутка. Наши тела – а под телами я имею в виду наши гениталии, наши щелки, источник нашей репродуктивной ценности – ценятся законодателями немногим выше скота, о чем я не устаю твердить и знаю, что уже тебе этим надоела. Да, это правда – женщины всегда обменивали и будут обменивать секс на прочие блага: пищу, одежду, развлечения, кров, иллюзию респектабельности и иллюзию желанности. Коммерциализация этого акта и появление секс-работницы как полноценной участницы трудового процесса снимает трения и избавляет от иллюзий, являющихся неотъемлемой частью твоего драгоценного слова и вымысла – «свободы».

Свобода? Нам нужна новая история свободы, и она должна начинаться с нищих. С голодных. Со всего грязного и непристойного. ‹…› Если я тебя запутала, мой дорогой, почитай, кто это такие. Почитай о Калонимусе бен Калонимусе[12], Элеоноре Райкенер[13], Томасин Холл[14]. О Жанне д’Арк. Об Альберте Кашьере[15] и Джеймсе Барри[16], Джозефе Лобделле[17] и Фрэнсис Томпсон[18].

Нам нужна новая история свободы, которая будет начинаться с тела женщины, не знавшей ни деторождения, ни мужского пениса, протыкающего ее дыру, как кол Одиссея – циклопов глаз. ‹…›

Спроектируй это, любовь моя, и ты получишь Свободу.

Но я не могу попрощаться с тобой, не рассказав историю. История начинается с мертвого обнаженного тела женщины, чьим ремеслом был секс. Я приложила открытку – ОТКРЫТКУ! – с изображением этого происшествия, экземпляр из моей обширной коллекции.

Что за происшествие? В тот сезон все разговоры в нашем городе, а может, и во всей стране, были об этом. Увидев труп убитой секс-работницы Хелен Джуэтт, многоуважаемый редактор «Геральд» заявил, что с трудом сумел заставить себя оторвать от него взгляд. В последнем его отчете говорится, что он медленно осмотрел ее формы, как «посетители музея осматривают прекрасную мраморную статую». Статую! Понимаешь, мой голубок? Был бы ты здесь, я бы зачитала тебе вслух. «Боже мой», – воскликнул редактор, – «статуя, да и только!» Ни одной венки не проглядывало сквозь кожу. По его словам, труп выглядел «отполированным, как чистейший паросский мрамор». Он выражался совсем как ты! «Безупречная фигура, точеные руки и ноги, прекрасное лицо, округлые плечи, великолепный бюст – все, все в ней многократно превосходило саму Венеру Медицейскую».

Итак, представляю тебе экспонат А, на котором запечатлена мертвая женщина во всей своей вечной красе.

Знал ли ты, мой дорогой кузен, какой прибыльной денежной машиной стала ночь ее убийства? Нет более ходового товара, чем дешевые преступления против женщин и детей. Кровь всегда хорошо продается.

Закричала ли она, когда ей на голову опустился топор, или раньше? Во всех новых отчетах о происшествии не упоминается ни крик, ни другие звуки. Не нашли и признаков борьбы. Это свидетельствует о том, что она знала убийцу, скорее всего хорошо, скорее всего интимно. Говорят, это был молодой человек лет девятнадцати. Но подробности о самой женщине, ее теле и жизни померкли на фоне описания сексуального насилия, заставляющего извращенцев всех мастей истекать слюной; ее роскошного тела, полуобнаженного и выставленного на всеобщее обозрение.

Что за чудище мы породили? Не насилие – оно-то всегда присутствовало в мире, мужчины всегда любили убивать женщин – а историю насилия, вдруг заслонившую собой все остальные. Женщина, не стеснявшаяся своей сексуальности, убита – это факт. Но потребляя эту историю, люди убили ее еще раз; вот правда, которую все знают, но никто не признает.

Кузен, когда продолжишь работать над своей статуей, помни, что есть факт и есть правда. Помни о теле убитой женщины, о том, что мы с ней сделали. Это не даст потухнуть моей ярости.

Я собрала целую коллекцию изображений этой женщины. Мое любимое – литография Альфреда Хоффи. Моя комната, одежда, даже книжная полка – я все в своем доме обставила по образу и подобию ее дома. Знал ли ты, что в ее комнате была маленькая библиотека? С книгами лорда Байрона. На стене у нее висел портрет поэта, а на прикроватной тумбочке – тебе это понравится – лежал томик «Листьев травы». В нем она подчеркнула некоторые параграфы. Эта мертвая женщина, заплатившая столь высокую цену за проделки своей щелки, была литературным искателем. И это прекрасно. Интеллектом и творческим духом она наверняка превосходила любого самоуверенного и самовлюбленного идиота, приходившего к ней за утехами.

Мой дорогой, я отвечу на твой вопрос. Изображения этой женщины и ее убийства продолжают висеть над моей кроватью, потому что она была писательницей. По той же причине я не могу перестать думать о ней и о всех других мертвых женщинах. В сундуке, обнаруженном в ее комнате, хранилось более сотни писем, книги, бумаги. Ее письменный стол был завален перьями, чернильницами, дорогой писчей бумагой. Она хотела что-то сказать миру. Она поставила себе такую цель.

А вместо этого из нее сделали историю, которую она сама была не в силах контролировать; ее сделали эротическим товаром. Красоту ее зеленого бархатного платья многократно воспроизвели как аллегорию всего, что происходит за бархатными портьерами в этом городе.

Красота ее трупа спровоцировала голод. Роскошная. Голая. Мертвая.

Я не могу забыть об этой красивой, умной, одаренной женщине и по другой причине: она знала, как распорядиться своей щелкой. Она использовала ее как инструмент сопротивления: отвергла репродукцию в пользу обогащения. Это вдохновляет меня, кузен, и это достойно почитания. Куда другие помещают крест ‹…› я вешаю другое изображение: проститутки с обнаженной грудью. И бесконечного мига перед тем, как ей на голову обрушивается топор.

Так честнее.

С бесконечной любовью,

Аврора

Моя кузина, мой Эрос, подруга моя,

Твоя открытка лишила меня сна и повергла в лихорадочное волнение. Впрочем, ты знала, что так и будет. Ты опытная соблазнительница – я читал твою книгу Мэри Шелли, а сейчас распечатал письмо и увидел открытку. Ты вознамерилась прикончить меня этими странными эротическими ужасами? Или лишить покоя? Мертвые женщины, монстры, встающие из-под пера девчонки… после такого в моей голове рождаются образы сродни Медузе Горгоне. Теперь мне хочется вернуться к истокам и понять: неужели мы с самого начала неправильно толковали ее историю? Теперь мне хочется построить статую, изрыгающую пламя из щели промеж ног.

И, боже мой, как я мог упустить такую возможность, хотя та была у меня под носом: дитя города! Проститутка! Ты подсказала моему воображению увлекательный новый сюжет. Эта статуя должна нести в себе жар и напор города.

Удалось ли тебе прочесть Дарвина? Сделка есть сделка, любовь моя.

Ты знала, что Дарвин женился на кузине?

Твой и только твой,

Фредерик

Мой кузен, нежданно оказавшийся идиотом,

Сделай одолжение – как можно сильнее ударь себя по лицу. Так сильно, чтобы остался след.

Нет, я не пытаюсь заставить тебя грезить о некой метафизической Горгоне. И не думала подкидывать тебе проститутку в качестве прототипа. Как тебе такое в голову пришло?

Ты совсем меня не понял, и это вызывает у меня лишь ярость. Когда я об этом думаю, кажется, одной только мыслью могу разбить человека на кусочки и переставить их так, что голова окажется на месте зада.

Какой абсурд. Ты услышал мой рассказ, и тот навел тебя на мысль о шлюхе с пышными формами? Для мужского потребления?

Ты прошел весь путь от матери к девственнице и шлюхе. Как можно быть таким дураком?

Я должна успокоиться. Вернусь к этому письму, когда смогу.

Ягненок мой,

Позволь поведать тебе о моей новой идее, чтобы раз и навсегда забыть о твоей идиотской выходке.

Я хочу украсть кое-что из Британской библиотеки. Воры наделены исключительными творческими талантами. Ты смеешься? Напомню, что среди моих клиентов немало людей чрезвычайно одаренных и еще больше – людей обеспеченных. Я намерена украсть идеальный предмет. Это лучше, чем картина, лучше, чем так называемое произведение искусства. Это сувенир, наделенный для меня глубоким смыслом. Я не сомневаюсь, что даже находясь рядом с ним, буду испытывать трепет.

Это книга, но непростая. Книга, под кожаным переплетом которой скрыто что-то вроде шкатулки; в одном из двух овалов на дублюре – украшенной внутренней стороне переплетной крышки – находится локон волос Перси Шелли и горсть его праха; в другом – локон Мэри Шелли. Сама книга представляет собой собрание рукописных писем; памятная вещь, согласно замыслу, даже больше – реликвия. Эта книга для меня важнее мощей. Мне хочется коснуться этих локонов, которые некогда были частью их удивительных тел. Хочется их поцеловать. Даже если в конце концов мне придется вернуть этот предмет в библиотеку, я бы хотела хотя бы на краткий миг проникнуться их аурой; ради этого стоит рискнуть.

Твоя искусная воришка,

Аврора

Аврора, любовь моя, я стою перед тобой на коленях. Я молю о прощении, и мне это нравится.

Как я мог дважды так ошибиться? Скажи, сколько нужно стоять на коленях, и я простою. Ты знаешь, что я это сделаю.

И предупреждаю: пожалуйста, не становись воровкой. Пожалуйста, не совершай преступление.

Вечно твой,

Фредерик

Ах, кузен,

Ты, как всегда, само совершенство. Не забывай, что ты – мужчина со средствами, и к тому же талантлив.

Я всегда прощаю всех, так как не верю в грех и искупление. Добиваться прощения глупо. Поскольку надо мной не довлеет фигура Бога, я сама делаю ставки и сама их повышаю. Вместо греха и искупления у меня есть мои комнаты.

Правильно ли я тебя поняла? Дарвин женился на кузине? А ты улавливаешь иронию? Он создает теорию эволюции, в которой четко прописано, что кровосмешение приводит к мутациям, а после женится на своей родственнице.

А знаешь, я передумала! Я хочу с ним встретиться! Я сделаю для него комнату.

Аврора

Потрясение Авроры

Итак, на мой дом готовилась облава. В день пожара на фабрике клиент, выходивший из переулка, увидел наши лица, прижавшиеся к окнам; со стороны мы, наверно, были похожи на скрывающихся от закона беглецов – столько растерянных детских лиц. Клиент оповестил власти. Когда мы узнали о готовящейся облаве – не надо удивляться, среди моих источников есть и полицейские чины – нам понадобился план побега, и хотя на этот счет у меня имелись разные соображения, та странная девочка из другого мира в конце концов убедила меня, с точностью до последней детали пересказав все, что случилось со мной и детьми за последние несколько недель, хотя мы с ней никогда не встречались.

Именно всезнающая девочка предложила самый перспективный план: бежать по воде.

Я окончательно решила ей поверить, когда она показала мне монетку, которую, по ее словам, всегда носила с собой, – монетку в один цент, отчеканенную на заре Америки, с женщиной, чьи волосы развевались, как львиная грива.

– Когда эта монетка только вошла в обращение, – сказала она, – люди сочли ее ужасной. Женщина казалась им ненормальной, чудовищной. Косматая ведьма, говорили они. – Она вертела монетку в пальцах. – И про меня так говорили, – заметила она. Ее черные волосы, падавшие до лопаток, тоже были косматыми, спутанными, но это выглядело красиво. Я вытянула руку и хотела дотронуться до них, но она отпрянула. Рука так и осталась висеть над ее головой. Эти разговоры – о монетке, девочке, о женщинах, детях и чудовищах – пробрали меня до печенок.

Есть город в городе, населенный женщинами и детьми.

Осторожные, хитрые, пронырливые девочки с едва оформившейся грудью шныряют в чреве города, учась жить в ритме его приливов и отливов. Воинственные жены с языками беспощадными, как хлысты, и туловищами мощными, как крейсер. Уборщицы, кухарки, горничные, которым не на что надеяться, и это делает их безрассудными. Шайки маленьких воровок с голодными глазами, в которых проблескивает и пробуждающаяся сексуальность, и неуемное желание выжить. Мелкие амбиции сталкиваются с влечением и вступают с ним в сговор. Город, населенный женщинами и детьми, меняет свою предполагаемую социальную структуру. «Все ради женщин и детей», – гласит привычный нарратив, но женщины и дети тут создают собственное общество, свою подпольную экономику, на самом дне, где обитает самое низменное, и этот нарратив намного глубже.

А эта девочка – она приготовила нам невероятный план бегства. Помню, у меня аж голова закружилась от ее решимости. Но история, которую она мне поведала в обмен на доверие, меня пленила.

– Эту историю рассказал мне отец, – начала она. – Но она о моей матери. Астер долго носил ее в себе; думаю, он умирает оттого, что так долго носил в себе эту историю, – добавила она, и на ее лице отобразилась печаль, которая была намного тяжелее ее маленького тела.

– Это история веретенщицы, – сказала она. – Садись в зеленое кресло, и я поведаю ее тебе.

И она начала.

– Когда отец впервые увидел мою мать Сваёне, у него случился припадок. Иногда мне кажется, что он жалеет, что не умер тогда, внутри этой картины – он падает на землю, она садится рядом и кладет его голову себе на колени.

– А что это был за припадок? – спросила я. Ее рассказ пока не захватил меня целиком.

– Эпилептический. Люди с эпилепсией раньше очень страдали. Попадали в тюрьмы и лечебницы, куда прежде свозили всех подряд – проституток, бедняков, сирот. Если мы однажды еще раз встретимся, я расскажу тебе историю Сальпетриер, знаменитой больницы, открытой на месте бывшей пороховой фабрики. В твоем времени там будет учебный центр для изучающих мозг.

Мне не терпелось услышать продолжение.

– Но что случилось с твоим отцом?

– С моим отцом все в порядке. Просто иногда время от него ускользает, потому что ему очень тяжело нести груз своей жизни. Поэтому я здесь. Но ты должна меня выслушать. Можешь сидеть тихо, пока я рассказываю, и замереть как статуя?

И я поняла. Моей задачей было слушать.

Моя мать изучала якутский язык. Мать моего отца была якуткой. Когда отец познакомился с матерью, он знал по-якутски лишь несколько фраз, скорее даже отдельных слов. Он вырос в якутской деревне на участке плоскогорья, находившемся рядом с бывшим лагерем для заключенных. Бывшие заключенные учили крестьян выращивать картофель и выживать: вся жизнь в этом месте протекала на грани жизни и смерти. После катастрофы большинство деревенских занялись охотой и собирательством. Уезжать им было некуда. В лесу недалеко от деревни жила одна женщина; она дала отцу ожерелье из костей и сказала, что то якобы принадлежало его матери. Она не знала, чьи это были кости – человеческие, оленьи или чьи-то еще.

Может, то были даже кости его матери или другой женщины. В таких глухих деревнях слухи множатся и разносятся по ветру.

Его отец был ссыльным – так рассказывали. Говорили, он убил солдата. Никто не знал какого, знали лишь, что он был в форме и у него была винтовка. Был ли он охранником? Военным? Отец отца – мой дед – возможно, был якутом, а может быть, и нет; кого отец ни спрашивал, те не могли дать ему четкий ответ. Кто-то из деревенских говорил, что его волосы были черными, как ночь; другие – что он был светловолосым; третьи утверждали, что он был евреем или украинцем, четвертые качали головами и говорили, что он был турок или кто-то еще. Он мог быть чьим угодно сыном из любых краев, но отец знал, что кем бы он ни был, вокруг него были лед, вода, земля и кровь.

Отцовские родители умерли, когда ему не исполнилось и трех. Их застрелили во время какой-то облавы; так рассказывали. Обоих похоронили в земле у деревни, так близко к дому, что иногда он слышал, как их кости пели на ветру. А может, ему это просто чудилось.

Его вырастили всей деревней. Люди, которых сослали и забыли, коренные якуты, смешавшиеся с сибиряками, украинцами, литовцами, албанцами, турками, русскими евреями; там была даже пара сумасшедших американцев. Он был знаком со стариками, которые в отличие от него знали по-якутски больше пары слов, и когда приехала эта женщина, лингвист, он вызвался ей помочь.

Это была моя мама.

Сваёне приехала из Литвы. Она прекрасно знала, кто она и откуда родом. В ее истории не было пробелов; ее предки были важными людьми. Дед был знаменитым книжным контрабандистом, книгоношей, в период запрета литовского языка и печати Российской империей[19]. Отец стал продолжателем традиции и открыл книжный магазин в Паневежисе. До сих пор считается, что если бы не книгоноши, литовский язык был бы забыт.

Языки иногда исчезают, как вещи и народы.

Сваёне стала лингвистом, потому что хотела изучать, что происходит с языками, которым грозит опасность. Ей было хорошо известно, что власть загоняет некоторых людей в подполье, и там те эволюционируют и становятся новым видом, живучим и способным на столь яростное сопротивление, что никто об этом и не помышлял. Когда ее деда поймали с запрещенными книгами, которые тот доставлял на корабль контрабандистов, направлявшийся в Америку, его застрелили на месте. Бабушка стояла неподвижно у его мертвого тела на земле, и в груди ее застыл вой шириной с целую страну. Ей оставалось лишь смотреть в глаза убийце, который плюнул на землю, рассмеялся и ушел. Бабушка и мать моей матери копили деньги, чтобы отправить маму в другую страну, где та могла бы получить образование и забыть кровавую семейную историю. Но эта история в итоге ее настигла.

Истории живут в наших телах и проникают сквозь кожу.

Астер в жизни не встречал такой красавицы, как моя мама Сваёне. По его рассказам, она не была похожа ни на него, ни на кого-либо из людей. Она была словно соткана из лунного света и воды – алебастровая кожа, пронзительные синие глаза, нечесаная копна кудрявых каштаново-рыжих волос, падающих на плечи. Ее глаза и рот были окружены поэтичными маленькими морщинками, напоминавшими стихотворные строки; когда она улыбалась, ее лицо пыталось говорить стихами. Когда она с ним заговорила, отцу сразу захотелось дотронуться до ее лица. Так продолжалось всю оставшуюся жизнь. Он хотел бросить все, что знал, и войти в мир этой женщины, которая знала больше слов на языке его предков, чем он сам. Да и был ли он языком его предков? Кто на нем говорил?

Не знаю, была ли это любовь, но если его чувства к ней можно было назвать любовью, это была любовь до гроба с самого начала.

В этих краях ее любило всё и любили все. В этой пустынной глуши она была самой жизнью – женщина, придававшая смысл мертвой среде, мертвым животным, мертвым растениям, мертвым людям, мертвым сердцам. Ее тяга к знаниям пробудила их к жизни.

Он любил слушать, как она размышляла вслух. Знаешь, что интересно, говорила она. «Дождь» на языке могавков – айокеаноре. А по-турецки – ягмур. Слышишь? «Пять» по-турецки беш, а на языке кайюга это означает «желание», а у могавков – «венчик». Отрицание у могавков – яаг, а у турок – йок. Вактаре, ирокезское слово – хотя «ирокезы» говорить неправильно, это дурацкое слово, придуманное французскими колонизаторами для народа хауденосауни, правильно говорить «люди длинного дома» – короче, вактаре означает «говорить», а по-якутски это иттаре. «Прятаться» на хауденосауни – касетай, а по-якутски – кистья. «Три» у могавков – ахсен, у индейцев тускарора – ахсе, уч по-турецки и уш по-якутски… Слышишь сходство? Слышишь?

Он смотрел на нее и улыбался, как счастливый ребенок, которому рассказывают сказку. Он ничего не понимал. Но хотел, чтобы до конца дней она продолжала просто перечислять ему непонятные звуки и говорить на непонятных языках.

Наверно, это и была любовь.

Девочка на миг замолчала и уставилась в пространство, а может, во время. Я хотела что-то сказать или спросить, но она взглянула на меня, словно запрещая мне говорить. Не вмешивайся в мою историю. Не путай ее смыслы. Она продолжала.

А что она о нем думала, моя мать, которая полюбила его и согласилась отправиться с ним в самое опасное путешествие по воде, оставив позади свою гордыню? Почему она согласилась поехать с ним в Северную Америку? Ради чего? Потому что он не мог остановить поток лихорадочных снов, увлекавший его за собой? Чтобы навек оставить это Богом забытое место? Защитить семью? Или он поверил в сказку об Америке? А может, причина была еще более банальной? Потому что мужчине нужна работа, чтобы ощущать свою ценность, иначе внутри него расцветает насилие?

Когда вечная мерзлота начала таять поблизости от места, где они жили, в глине стали находить бивни древних мамонтов; те торчали из земли, как гигантские костяные пальцы. Прошлое восставало из мертвых, оказываясь живее, чем они думали, хотя запах смерти был повсюду. Разумеется, как всегда бывает, кое-кто смог обогатиться на «ледяной кости».

В Якутии когда-то были плодородные сельскохозяйственные земли. Но после таяния вечной мерзлоты прежние сельскохозяйственные угодья превратились в болота и озера; поля просели и утянули за собой целые деревни. Реки вокруг деревень разлились, в одночасье смывая целые поселения.

Некоторое время отец работал оленеводом, но пастбища превратились в зловонные кладбища растений и животных, тысячи лет пролежавших под вечной мерзлотой; их разложение пробудилось к жизни, и двуокись углерода и ядовитые пары невидимыми струйками поднялись в атмосферу.

А на Ямальском полуострове тем временем взрывались кратеры, образовавшиеся в результате извержений метана, высвободившегося с таянием вечной мерзлоты. Все ждали, что под их ногами разверзнется земля.

В один из последних выходов на пастбище отец нашел олененка, самочку, застрявшую в грязевом озере. Та была без глаза – видимо, случайно выколола. Отец освободил олениху, отвел ее домой, хотел забить и съесть, но Сваёне не разрешила. Она зашила ей глаз, покормила из бутылочки и выходила. Отец рассказывал, что, когда я была маленькой, я иногда спала на одеяле, свернувшись калачиком рядом с маленькой оленихой. Сваёне верила, что та меня защищала.

Когда отец не жил, а выживал, для него ничего не имело значения. В этом краю, о существовании которого никто даже не догадывался, было не так уж важно, жив ты или мертв. Но после Сваёне все в жизни приобрело смысл столь глубокий, что каждый вздох давался с трудом. Однажды отец не выдержал и сказал ей, что боится. Он боялся за нее. За меня и моего еще не рожденного брата. Он знал, что она была счастлива, но умолял ее уехать. Сказал, что знает человека, который мог найти ему работу в Америке или той стране, которая от нее осталась.

Она долго смотрела на него. А потом ее разум словно перенесся в то место, куда отец хотел нас отвезти, и она произнесла: в группу языков хауденосауни входят языки могавков, онайда, онондага, кайюга, сенека, тускарора и гуронов. А также другие. Когда мы уедем, я буду изучать эти языки. Гибель языков предвещает гибель мира.

Они поженились в лесу, придумав собственный ритуал.

Мой брат родился незадолго до того, как они попытались пересечь океан.

В этот короткий миг мы успели побыть семьей. Теперь это потеряно навсегда. Как исчезнувший язык. Как забытый мир.

Она замолчала.

Когда она закончила рассказ, воздух в комнате словно смягчился. Говоря, она много жестикулировала, но сейчас ее руки безвольно упали по бокам, как ненужные предметы, которыми никто не пользуется. Затрепетало и погасло пламя керосиновой лампы, придав моменту зловещую торжественность.

Ее история вызвала у меня оцепенение; я замерла, как после взрыва, ознаменовавшего конец эпохи. История о смерти матери могла быть историей всех матерей, мертвых и живущих.

– Не знаю, что сказать, – ответила я, еле дыша. – Твоя история, твоя песня о матери… это прекрасно.

Теперь я была готова сделать для этой девочки что угодно.

Перед смертью я хочу отдать все долги.

Долги матерям. Все, что наши матери отняли у нас, потому что не понимали, как существовать в мире неразрешимых противоречий; все, что отняли у наших матерей, чтобы поддерживать порядок в доме, в стране, в мире. Я бы отдала им их руки и ноги. Вернула бы им их головы, волосы, губы и глаза. Матери, вот вам ваши скованные тяжелые сердца, израненные побоями, в которые вас заманили хитростью. Матери, вот вам ваши тела, ваша нетронутая интимность.

А главное – вот вам ваши груди, ваши чрева, ваши лона, ваше желание.

Я бы освободила нас всех от слова мать. Пусть наши тела снова станут нашими; пусть наша кровь снова принадлежит нам. Даже мертвым матерям я бы вернула их тела такими, какими те могли бы стать, если бы не были связаны путами деторождения.

А расцветающему бутону каждой девочки, когда-либо рожденной на Земле, я бы сказала: пусть случится так, что безудержный поток космических вероятностей в твоем теле, между твоих ног, освободится от пут деторождения. Откройся космосу и создай новые созвездия. Возроди мир, некогда провозглашенный ложным.

Плач дочери мясника

Услышав историю Микаэля – историю мальчика, женщины на тротуаре и маленькой жизни, которую она держала в руках в то время, как ее собственная жизнь от нее ускользала, – Лилли похолодела. По мере приближения истории к ее неизбежному концу ее тело тяжелело, а внутри образовывался вакуум. Она почти знала, какими будут следующие слова, и не хотела, чтобы он их произносил.

Пока он рассказывал историю о мальчике, словно речь шла о каком-то другом мальчике, она забыла, что он сидел перед ней. Он перестал быть юношей, готовым сорваться и совершить насилие в любой момент. Перестал быть ее потерянным братом. Он стал тем, для кого еще есть надежда. Его голос был голосом рассказчика. Ей надо было в туалет, но она понимала, что уходить нельзя. Положив ногу на ногу, она крепко сжала бедра, втянула промежность и велела себе: терпи, даже если будет больно. Терпи, даже если из глаз брызнет.

Микаэль даже выглядел иначе, когда рассказывал историю. Он выпрямился, он жестикулировал.

Лилли заметила, какие длинные у него пальцы, какие изящные жесты. Какие красивые у него были руки. Его история на глазах приобретала форму. Голос его путешествовал сквозь время; так ей казалось.

Он взял вещь и крепко прижал ее к груди, как мячик. Девочка. Он всего раз в жизни смог поймать футбольный мячик, и то почти случайно – подача предназначалась другому мальчику, но он увидел траекторию, потянулся и перехватил мячик, потому что понял, что сможет. Обыкновенно, стоило ему оказаться среди мальчиков и мячей, и мяч тут же попадал ему то в голову, то в лицо или в грудь, да так сильно, что воздуха в легких не оставалось. На уроках физкультуры он почти всегда сидел один на дурацкой деревянной скамейке, только он и его очки, но сейчас услышал в голове голос тренера: «Прижимай мяч к груди, крепче!»

И он прижал. Крепко прижал обеими руками и побежал.

В котельной в подвале своего многоквартирного дома мальчик знал все укромные уголки: за грудами сваленных на хранение вещей имелся миллион темных закутков. Там было тепло, как в инкубаторе, который стоял у них в классе биологии. Поэтому он туда и пришел – из-за тепла и кучи сваленных вещей подвал напоминал гигантское гнездо. И звуки котельной сливались в какофонию, а это было одним из его любимых слов. Ревела печь, урчала штука, к которой печь подсоединялась, стонали и скрипели трубы. Казалось, там, внизу, среди этих многочисленных звуков, они могли спрятаться: ведь над ними простирались этажи, люди готовили и стирали, мужья кричали на жен, матери – на детей, а женщины вроде Веры день и ночь пели песни.

Он умел выкармливать цыплят и выпавших из гнезда птенцов с помощью пипетки. Умел кормить брошенных котят и щенят, однажды даже выкормил детеныша ласки – пережевывал для него пищу и вкладывал в рот. Так делали орлицы. Этот способ кормления назывался регургитацией, и это было еще одно его любимое слово; оно нравилось ему не смыслом, а звучанием.

Но главное, он умел читать лучше всех в школе, пожалуй даже лучше учителей, то есть мог узнать все необходимое об идее матери. Чем больше он об этом думал – когда укрывал малышку своей курткой, завернув ее в старое одеяло, и аккуратно укладывал на дно старого деревянного ящика – тем больше убеждался, что у него есть предназначение. Впервые в его глупой маленькой жизни у него появилась цель.

Он смотрел на девочку, что лежала в ящике и курлыкала, как голубь. Потом его сердце сжалось: а как он будет качать ящик? Он огляделся и увидел у стены старый велосипед. Если он принесет пилу, можно будет отпилить раму. Он побежал наверх, взял воду и соленые крекеры; на обратном пути в подвал прожевал их. Дал девочке пососать тряпицу, смоченную водой, сделал кашку из воды и пережеванных крекеров и зачерпнул немного кончиком пальца, а потом дал ей пососать. Ему еще многому предстояло научиться.

Впервые в жизни ему было ради чего жить; даже в школе стало не так тошно. Он взялся строить крепость в темном углу подвала, куда не пробивался ни свет, ни звук, где ящику ничего бы не грозило. Он мог наведываться туда в любой момент – по утрам перед школой, после обеда, когда возвращался домой, и по вечерам, после ужина и перед тем, как лечь спать.

На второй день он начал кормить малышку из бутылочки. Терпеливо ждал, пока молоко нагреется на печке.

На третий день он перестал ходить в школу. Притворялся, что идет, а сам садился на автобус, выходил на следующей остановке и кружным путем возвращался домой.

На четвертый день кто-то в доме услышал ночью плач.

На пятый день отец узнал, что он не ходит в школу и влепил ему такую затрещину, что очки улетели в соседнюю комнату, но Микаэль ничего не сказал.

На шестой день малышка улыбнулась Микаэлю, и его мир перевернулся на воображаемой оси.

На седьмой день отец незаметно проследил за ним до подвала. Попытался забрать малышку. Все, что осталось от Веры.

В тот день потерянному мальчику пришлось сделать выбор.

Микаэль посмотрел в глаза Лилли.

– И он его сделал.

Лилли слушала рассказ Микаэля целый час, и все это время, казалось, не дышала. Мальчик рассказывал о прошлом, которое давно ушло. О «я», которое попросту ускользнуло, как случается с сиротами, что после пережитой травмы обращаются к насилию или словно каменеют изнутри, или с теми, кто пускается во все тяжкие, когда становится ясно, что никто их никогда не приютит и нигде у них не будет дома. Она представила своего собственного брата, утонувшего в невообразимой жестокости – был ли он жив? Или уже умер? Горло сжалось при мысли о нем; виски отяжелели. Представила море потерянных детей. Большинство несовершеннолетних, с кем ей приходилось работать, навсегда затерялись в системе или того хуже.

– Теперь вы понимаете? – взгляд Микаэля вернулся в комнату с бетонными стенами, а голос снова ожесточился. – Он хотел ее забрать. – Осознание свершившегося сделало отрывистой его речь. – Когда он наклонился, я его ударил. По голове. У меня был велосипедный насос; им я и ударил. Сильно, четыре раза, чтобы он не смог повернуться и напасть на меня. Думаю, так сильно даже он меня никогда не бил. На второй раз я услышал треск. Хлынула кровь. Его глаза были открыты, но он был уже неживой.

– Потом я пошел и взял ее ящик, ее маленький ящичек на колесиках, и поставил его у двери, где мог бы быстро ее схватить. С собой у меня была старая пластиковая зажигалка; я начал поджигать все, что могло гореть. Потом схватил малышку и побежал, крепко прижав ее к себе. Взбежал по лестнице, выбежал из подвала, вылетел на улицу и бросился прочь, в темноту. Она не плакала. А я все бежал.

– На железнодорожной станции я запрыгнул в уходящий поезд. Мы ехали всю ночь и очутились в другом городе. Там меня и нашли. Оказалось, дом сгорел, и все люди в нем погибли.

Он снова взглянул на Лилли, и в его глазах она увидела, что рассказанная им история и то, что было ему известно, восстановили в нем хотя бы временное желание цепляться за жизнь.

– Я оставил ее там, в новом городе. И хочу, чтобы вы ее нашли.

Он отогнул воротник и повернулся, показывая Лилли место на шее, где ничего не было. – У нее есть маленькая татуировка, вот здесь, сзади, на шее. Я сам ее сделал – иглой, раскаленной на огне, и чернилами. Там написано ИНДИГО. Она плакала, но совсем чуть-чуть. Как будто знала, что так надо. Я бы никогда не сжег ее в том подвале, но я выжег на ней слово, чтобы оно было у нее и никто не смог бы его отнять.

Лилли тоже было кое о чем известно. Из его дела. Она не могла сказать ему об этом, но Микаэль и так все понял.

– Я слышал про детский череп, который нашли в подвале. Я не знаю, кому он принадлежал и что это был за ребенок. Но я знаю, что написано в полицейском отчете. Может, кто-то убил своего ребенка, потому что не мог его прокормить. Я не знаю. В нашем доме люди вечно делали всякое за деньги. Один албанец продал свою жену, совсем еще девочку.

– В отчете было написано, что меня видели с ребенком, но меня никто не видел. Кроме отца.

– Я хочу, чтобы вы ее нашли. Я оставил ее на пороге дома с голубыми стенами. Там они меня схватили. Это должно быть в моем деле. Я все им рассказал, но здесь никто мне не верит. Идите и отыщите ее. Он собирался ее забрать. Мой отец был зверем. Но лишь по отношению к детям. Понимаете? Мой отец – на самом деле мне не отец. Он украл меня. Забрал еще ребенком, чтобы продать. Но никто не захотел меня купить. Он был проклятым вором.

Микаэль ударил ладонями об стол – громко, так, что услышала охрана. Взял со стола перекрученную серую веревку пуповины, спрятал под рубашку и взглянул на Лилли, умоляя признаться, откуда та у нее.

Она не собиралась признаваться. Она также не знала, как ей распорядиться его рассказом. Кто ему поверит?

Воздуха в комнате вдруг не осталось, словно его весь высосали.

Лилли ощутила себя подвешенной в пространстве и времени между своей жизнью и его, между приемными отцами и отцами – военными преступниками, между потерянными сыновьями и дочерьми, разрубившими узы с семьей. Подумала о матерях, брошенных умирать после того, как дети покинули их чрева. Затерявшихся в пучине времени и географии.

Брат.

А что, если не было никакого младенца? Что, если Микаэль, жестокий подросток, выдумал историю о потерянной девочке, чтобы спасти свою шкуру; солгал, чтобы стать мужчиной и творить насилие?

Дражайшая моя Аврора,

Для сбора средств мне пришлось установить руку в парке Мэдисон-сквер[20].

Она прекрасна, эта одинокая рука. Кисть возвышается над крышами и верхушками деревьев в парке. Кончик факела виден почти за милю.

Интересно, что думает об этой статуе обычный прохожий – трудяга, возвращающийся домой с работы; уставшая мать, терзаемая беспокойством о том, как прокормить детей. Кажется ли им эта фигура уродством или все-таки немного будоражит воображение? Хочется ли им забыть об усталости и безнадежности и углубиться в парк, поинтересоваться, что же там такое стоит среди деревьев; или они велят детям держаться подальше от дьявольской оторванной руки?

Статуя должна рождаться по кускам.

Рука среди деревьев просит денег. Дар одной нации другой невозможен без финансирования с обеих сторон.

Я знаю, что пишут в газетах. Люди растеряны и снисходительно подтрунивают над памятником. Насмехаются, что якобы подарок от одной нации другой является по частям, что, возможно, это и есть вся статуя – гигантская рука и факел, установленные в городском парке даже без постамента. Они сравнивают ее с фигурой из парка аттракционов. Ненавижу их за то, что они пишут.

Богачи подходят к руке в шелках и бархате, с зонтиками и сигарами, в начищенных туфлях. Такие люди чувствуют себя обязанными понять стоящий перед ними объект. Богачи всегда строят из себя образованных, даже если на самом деле ничего не понимают. Хотя на самом деле это сборище пустоголовых зануд, которые собираются вместе и делают вид, что обмениваются блестящими наблюдениями. Но мне все равно. Сама скульптура – пусть это даже одна ее часть – интригует, создает напряжение и интерес, затягивает, как паутина. Мне не нужно, чтобы они ее понимали. Мне нужно привлечь их внимание. Хочу, чтобы они возжелали этот объект. Этому я научился у тебя.

Пойми одно, Аврора: мой колосс предназначен не им. Он предназначен миру, которого пока не существует. Я хочу, чтобы они его желали; хочу, чтобы их жажда была неуемной, чтобы они требовали: дайте нам эту статую, чтобы мы могли заявить – она наша, этот символ – наш символ. Хочу, чтобы их жажду ощутили те, чьи деньги правят миром, чтобы она электрическим разрядом докатилась до сильных мира сего.

Когда Виолле[21] решил, каким будет ее каркас, у меня голова пошла кругом. Деревянные пластины, покрытые гипсом, который затем ошкурят до текстуры, напоминающей изгибы и линии человеческого тела; с искусно сработанными деревянными ребрами на стыках и обшивкой листовой медью, которую прибьют поверх гипсовой формы и каркаса. Я воочию увидел это тело еще до того, как оно обрело форму. Нам еще многое предстоит выяснить; в частности, узнать, как сделать так, чтобы тело стояло устойчиво. Ты наверняка хотела бы, чтобы я сказал «ее тело», и я скажу – нам надо сделать так, чтобы ее тело стояло устойчиво. Не заваливалось. Никогда. Вопреки тому, что она будет собрана из кусков; вопреки воздействию стихий и времени. Всему миру вопреки.

С этой целью я создал в своей студии систему из веревок и металла. (Надеюсь, два этих слова вызовут в твоем теле отклик, когда ты их прочтешь.) Мой обожаемый ассистент Жан-Мари и художник Мондюи пришли к выводу, что строить ее придется пластами. Постамент, стопы, низ платья: первый пласт. Само платье, лодыжки, колени: второй пласт. Голова и плечи: третий пласт. Чтобы учесть все инженерные и строительные тонкости, мы измерили модель при помощи шнура и измерительных приборов и построили дубликат системы, используя свисающие с потолка прочные веревки. Представляешь, как это выглядит? Может быть, приедешь на них посмотреть? Позволишь показать тебе, как подвесить тело на веревках, подобно туше животного, и, раскачивая его, вести к точке наслаждения? А может, ты мне покажешь?

Впрочем, лучшее оставлю напоследок. Что до внутреннего наполнения статуи, тут моему воображению пришел на помощь мой старый друг Гюстав Эйфель. А может, его идея слилась с твоим откровением, моя любимая, и со всем, что я знаю о женском теле – твоем теле. Он велел мне построить гигантский металлический корсет, но такой, в котором легкие женщины не будут сжаты, а смогут дышать свободно и наполняться целиком. Идеальное решение.

Корсет, построенный не для красоты, а для свободы.

После наших встреч мне всегда хочется большего – но не от тебя, любовь моя, тебя мне ни о чем просить не нужно. Говоря, что мне хочется большего, я имею в виду, что все, что происходит между нами, провоцирует у меня еще больший голод, и в разлуке с тобой я заполняю возникшую пустоту. В своей мастерской я создал пространство, где мужчины могут быть друг с другом мужчинами; в мире, где мужчин вынуждают выбирать войну, насилие, брак – эти великие сублимации маскулинности, эти культурные столпы, что не дают мужчинам ‹…› Идея впервые пришла мне в голову, когда мы строили каркас гигантской женщины. При виде кузнеца, работающего в непосредственной близости к металлу, при виде полета электрических искр и рельефных мышц его предплечий в моем воображении возникли сразу две картины. Я вспомнил фразу, которую ты сказала мне в юности; с тех пор она хранится в моей телесной памяти. Замри как статуя, сказала ты.

Вторым было слово «свобода». Я тут же увидел, что должен нарисовать, и вышел, чтобы зарисовать свое видение. Сначала нарисовал крылатую Нику, но уже представлял, как конструкция будет выглядеть изнутри, ее железный каркас. Затем я переосмыслил этот эскиз в виде металлического корсета в полный человеческий рост, внутри которого человек мог бы висеть, не в силах пошевелиться или выбраться, но при этом сумел бы расставить руки, как крылья, и расставить ноги широко, не препятствуя проникновению; его тело, шея и голова при этом парили бы, находились бы в полете. Внутри этого корсета необходимо замереть и оставаться неподвижным, пока Виолле будет снимать свой бархатный камзол. Оставаться неподвижным, пока он будет раздеваться, пока четырнадцатидюймовые манжеты его атласной рубашки, целиком закрывавшие его руки, не упадут на пол. Оставаться неподвижным, пока ‹…›

Эта конструкция намного совершеннее кресла для троих, которое я тоже спроектировал. Она заставит покраснеть Дедала, непревзойденного скульптура, построившего кносский лабиринт. Солнце не растопит эти крылья. Случись тебе очутиться внутри моей крылатой металлической скульптуры, твои груди повисли бы в ней, как светящиеся шары, и губы твои во всем их раскрасневшемся великолепии раскрылись бы, готовые сосать, а зад раскрылся бы, как рот.

Ремни для ног и зада регулируются.

Днем, когда рабочие трудятся над частями тела статуи – а это долгие часы изнурительного физического труда – никто не спрашивает, что находится за толстой бархатной портьерой, точной копией портьер из твоих комнат, только большего, великанского размера. Как я никогда не спрашивал – лишь один раз – что находится за той вечно запертой дверью твоего дома и борделя – дверью комнаты номер восемь. По твоему взгляду я сразу понял, что мне за этой дверью делать нечего.

Признаюсь, иногда мне приятно просто висеть там одному и быть уязвимым перед всем миром. Таково это – быть женщиной? Я чувствую все свои конечности. Они напоминают крылья, я лечу. Или превращаюсь в призрака.

Твой до самой смерти,

Фредерик

Мой умный и изобретательный кузен,

Я требую твоего внимания. Хочу рассказать историю.

Историю о потерянных конечностях.

Это история солдата.

Кажется, я так и не поблагодарила тебя толком за то, что ты сделал мне ногу. Скажу больше: я до конца жизни буду перед тобой в долгу за твой подарок.

Я пишу эти строки, сидя на берегу пруда и наблюдая за лебедями. Одинокий лебедь подплыл к краю пруда и смотрит на меня. Видел бы ты его взгляд! Лебедей считают прекрасными изящными крылатыми животными. Но этот взгляд! Боже мой. Эта птица словно знает, что мы сотворили с миром. Я бы сказала, что в ее взгляде читается молчаливая ярость, но не стану совершать глупую ошибку и приписывать птице человеческие качества. Однако взгляд лебедя наконец побудил меня решиться рассказать тебе, что случилось в ту ночь, когда я потеряла ногу.

Немного истории. Летом 1863 года, когда мне было двадцать лет, в Пенсильвании проводились работы на местах массового захоронения солдат Союза, и там обнаружили нечто интересное. Помимо мужских тел – их, собственно, и рассчитывали найти – копатели нашли тело женщины в солдатской форме.

Для нас, воевавших женщин, в этом не было ничего удивительного. Мы знали, что наряду с мужчинами в Гражданской войне сражались сотни женщин, и делали это по тем же причинам, что и мужчины: ради семьи, страны, денег или по причине, о которой в приличном обществе упоминать не принято, а именно ради свободы. Я имею в виду не свободу нации, а личную свободу. Пойти на войну, как мужчина, – для нас это означало освобождение от тягот и пут женской доли, от брака, секса, бремени домашних забот и деторождения. Мы обретали свободу движения и существования. Война представлялась нам полезным делом, каким размножение, забота о детях, готовка и уборка никогда не станут. Мы брали новые имена. Избавлялись от старых примет. Забинтовывали груди. Без корсетов и юбок наши фигуры становились незаметными.

Мы тренировались со всеми другими солдатами вдали от родных городов, и лица наши были такими же хмурыми и грязными, как у них.

Впрочем, я не была солдатом; я пошла на фронт медсестрой. Но за первый год на передовой повидала немало солдат и их раненых тел.

Когда меня ранили, со мной была моя дорогая подруга и самая храбрая душа из всех, кого я встречала, Фрэнсис из Первого полка легкой артиллерии штата Миссури, которая также получила ранение во время службы в этом полку. В меня попала пуля, когда я стояла в лесу рядом с полевым госпиталем; она вошла между грудью и плечом. Брызнула кровь – я ее увидела, а потом перестала что-либо видеть и потеряла сознание. Конец этой истории поведала мне Фрэнсис; она случилась там же, на поле.

Фрэнсис больше всего запомнилась мне не своим умением обращаться с винтовкой – а она была метким стрелком и вмиг сняла ублюдка, который меня подстрелил – а линией скул, когда она приближала лицо к прикладу, и тем, как она никогда не вздрагивала и даже не закрывала один глаз, когда стреляла, а плечи ее – они были шире, чем у мужчины – почти не шевелились от отдачи. На моем плече, кажется, до сих пор осталась солдатская мозоль от винтовки. Я умела хорошо стрелять, но оружие меня не любило.

Она убила ранившего меня человека. Отнесла меня в полевой госпиталь. Проследила, чтобы мне помогли.

‹…›

Фрэнсис вернулась на поле боя.

А ноги я лишилась чуть позже тем вечером.

Мне приснился горячечный сон. Я проснулась, извиваясь в поту, без панталон, и какой-то мужчина – то ли врач, то ли солдат, то ли просто мужик в грязном окровавленном белом облачении военного врача – зажимал мне рот рукой и навалился на меня всем весом, пытаясь впихнуть в меня свой член. Орудуя здоровой рукой и плечом, я сделала то, что сделал бы любой солдат, подвергнувшийся нападению – ударила его в висок. Он упал на пол. Я, кажется, сломала ему челюсть. Мягкие же у него были кости, у этого человека, чья слабость превратилась в ненависть. Ты об этом пожалеешь, прошипел он. Ты будешь жалеть об этом до конца жизни. Потом он достал что-то из кармана – должно быть, то была тряпка, пропитанная хлороформом. Вокруг стало темно.

Я очнулась на операционном столе; мои запястья были связаны, во рту кляп. Надо мной нависал тот врач и его юный ассистент, совсем мальчишка, кажется, из раненых, но тех, кто мог держаться на ногах; видимо, врач пригрозил ему, чтобы тот не отказался ассистировать. Я боролась как могла, но мне добавляли наркоза. Со стороны все выглядело как срочная ампутация, обычное дело в полевом госпитале, где все стонали и истекали кровью, и тела, главным образом, правда, мужские, издавали всевозможные звуки, в том числе призывали смерть. Куда делись все сестры? Мужчины, женщины – все куда-то пропали.

Когда я проснулась – а было это через несколько дней – одна моя нога заканчивалась стопой, а вторая – коленом.

Я всегда хотела вернуть эту ногу – ту, что у меня забрали. Хотела подержать ее, укутать, покачать. Я даже просила отдать ее мне, но обычно ампутированные конечности сжигали сразу.

Я осталась без ноги, потому что ударила по лицу мужчину, который пытался меня изнасиловать после того, как я помогала ему ухаживать за ранеными. Во время войны никто не угрожал мне, никто не нападал, даже не смотрел в мою сторону иначе чем с выражением, означавшим «брат мой по оружию».

О военных ампутантах говорят, что нам делали операции без обезболивания; мол, мы просто «закусывали пулю». Но это миф. Так бывало, но очень редко. Более восьмидесяти тысяч человек получили ранения в Гражданской войне, и большинство оперировали под наркозом: мы использовали хлороформ или эфир, в соответствии с тогдашним развитием медицинских технологий. (А знаешь, откуда взялось выражение «закусить пулю»? На поле боя находили пули с отметинами зубов. Знаешь, чьи это были зубы? Свиней, искавших пищу на окровавленной земле.)

Я приду посмотреть на руку твоей статуи и на другие ее части. Никто не будет любить их так, как я.

Когда твоя Большая Дочь наконец будет воздвигнута, я буду служить ей у ее ног.

Фредерик, если меня скоро не станет, жди появления одного предмета. Это мой подарок, предмет, обладающий для нас с тобой особой важностью. Хорошенько заботься о нем. Вещи, существующие в одном экземпляре, наделены великой силой; именно благодаря им мы остаемся людьми. Если ты меня потеряешь, пожалуйста, оставайся человеком. Пусть твой колосс пронесет свое величие сквозь время и пространство; пусть люди тянутся к нему, словно внутри него заключена особая магия.

Горю желанием испытать твое изобретение.

Горю желанием принять тебя в своих комнатах.

С пылом, не оставляющим места похоти,

Аврора

Аврора и девочка из воды

Итак, в ожидании грядущей облавы я решила: мы опустошим чрево моего дома, оставив лишь свидетельства того, что эти комнаты использовали для удовольствия и боли. Полиция обнаружит мои приспособления, но не детей.

Еще раньше я решила сделать три вещи, которые должны были порядком встревожить моих клиентов, коллег и друзей. Во-первых, я решила ничего не говорить моему несравненному Фредерику, будучи уверенной, что горе и утрата лишь поспособствуют творчеству. Горе и утрата могут убить человека, но когда этого не происходит, они побуждают творить. Я решила оставить ему прощальный подарок, о котором он никогда не забудет.

Во-вторых, я доверилась девочке, которую почти не знала, девочке, которая утверждала, что спастись можно только по воде. Ее слова казались безумными. Я не знала, верить ли рассказанной Лизой истории. Но она зародила во мне непреодолимую тягу. И мы заключили смелую сделку, ту, что должна была состояться независимо от того, удастся ли нам спасти детей. Попытка не пытка – эта поговорка верна во все времена. Дети – лучшие из людей, так было, есть и будет всегда. Встаньте на могиле ребенка, безвременно умершего, потому что мы создали такой несправедливый мир; мне много раз приходилось там стоять и во время войны, и когда я хоронила фабричных детей, которых труд свел в могилу. Опишите ощущения, возникающие в теле, когда вы стоите на могиле ребенка. Что вы чувствуете? Горе не имеет линейного времени. И не существует в категории линейного времени. Горе всевременно.

В последний раз я создавала комнату для моего дорогого Фредерика, но он об этом не знал. Я составила план в ту странную ночь, когда встретила Лизу, заключила с ней тайную сделку и сохранила тайну в своем теле, словно мое тело все еще умело хранить драгоценные секреты. Сцена, которую мы разыграли, напомнила мне все лучшее, что в нас осталось, все, что было у нас, когда мы еще были детьми, ничего не боялись и воображали, что возможно все.

Что до детей из комнаты номер восемь, мы придумали секретный ритуал и исполнили его перед тем, как отправиться в путь. Каждый ребенок держал во рту надкусанное яблоко. Они выстроились полукругом с яблоками во рту. По моей команде сосед выбивал яблоко изо рта стоявшего рядом ребенка, чтобы оно отлетело в сторону и в зубах остался лишь маленький кусочек. Сила, с которой яблоко выбивают изо рта, служит напоминанием о том, что все, чего хотят в этом мире женщины и дети, у них отнимут, если они не вгрызутся в это как можно сильнее. Таков закон джунглей. Один мальчик случайно ударил другого по челюсти, не попав по яблоку: лишившись правой руки, он еще не до конца овладел координацией в левой. Но они попробовали снова, и во второй раз все получилось; закончив ритуал, они похлопали друг друга по плечу.

А девочки? Одной выбили передний зуб, рот наполнился кровью, а зуб остался в яблоке. Она рассмеялась. А я в тот момент ощутила что-то вроде любви. А может, просто почувствовала в ней родственную душу.

После завершения ритуала Лиза повела нас к реке. Ночь и мрак сыграли нам на руку. Сгустился туман. По команде Лизы мы по очереди прыгнули в реку. Лиза прыгнула последней.

В воде она собрала детей вокруг себя, потянулась и вскарабкалась на борт ничейной утлой лодочки, что качалась на волнах неподалеку. Помогла нам забраться в лодку и посадила на весла самую крепкую девочку и мальчика. Когда мы далеко отплыли от берега, она положила мне в ладони чудное существо, как мне сперва показалось, лысого извивающегося новорожденного крысенка. Я отпрянула, но не выбросила его.

– О Господи, – выпалила я, – что это за зверь?

– Розовый аксолотль, – ответила она и обняла мои ладони своими, как проводник. – Сейчас ты должна его съесть.

Я должна… что?

Меня это не обрадовало.

Она схватила аксолотля и сунула его мне под нос.

– Сделай это сейчас, пожалуйста. Пока мы в воде.

– Но с какой стати мне есть это животное? – Вопрос вполне резонный, скажете вы, но произнеся его, я поняла, насколько непохоже на меня задаваться такими вопросами. Мне стало стыдно за свою трусость, за то, что веду себя как человек, начисто лишенный воображения.

Лиза взглянула на мою юбку. Потянулась и приподняла подол, встала на колени напротив моего колена и обвела пальцем резные розы на моей деревянной ноге.

– Твоя нога, – сказала она и сделала нечто неожиданное: встала и театральным жестом указала на аксолотля в моей руке, словно выступала на сцене. – Аксолотль умеет отращивать конечности, ты знала? – сказала она. – Его латинское название – амбистома мексиканум, а на языке науатль аксолотль означает «ходячая рыбка». Но он не рыбка, а амфибия. Аксолотль – любимчик ученых, потому что умеет делать то, что человек не может. Отращивать хвост, лапы, восстанавливать ткани центральной нервной системы. Ткани, из которых состоят его самые сложные органы – глаза, сердце, даже мозг. – Я заметила, что она неотрывно смотрит на протез под моей юбкой.

У Лизы сердце исследователя, подумала я, а та продолжала свой монолог об особенностях чудо-амфибии, пока мальчики орудовали веслами. Из него я узнала, что амниоты оставляют оплодотворенные яйца на земле или внутри материнского чрева; анамнии же, такие, как рыбы и амфибии, откладывают яйца в воде.

– Все амфибии – анамнии, – сказала Лиза. – Они обмениваются кислородом, углекислым газом и продуктами распада с окружающей их водной средой, чтобы эмбрионы прошли полный цикл роста и не отравились загрязняющими веществами. Аксолотль – единственная в своем роде амфибия, у нее нет легких. – Вместо этого, объяснила Лиза, аксолотли умеют дышать четырьмя разными способами. Должна признать, меня пленил этот факт.

Теперь уже два существа, что находились перед моими глазами, пленяли мое воображение – смекалистый маленький зверек, извивавшийся у меня на ладони, и черноволосая девочка, читавшая мне познавательную лекцию. Как ей удалось всецело захватить мое внимание?

Я снова посмотрела на аксолотля, корчившегося на ладони. Его кожа имела розоватый оттенок, глаза были маленькими, черными, веки отсутствовали, а по обе стороны от головы веером расходились перистые внешние жабры. Существо выглядело совсем не аппетитным. Но эта девочка спасла от облавы единственную семью, которая у меня когда-либо была. Я была ей всем обязана. И я взяла аксолотля за хвост, закрыла глаза, про себя помолилась, чтобы меня не стошнило, и прошептала: «Мои тебе извинения и благодарность, маленький зверь». Потом произнесла импровизированный тост – «Матери океанов!» – и проглотила зверюшку целиком.

Лиза, должно быть, видела сомнение на моем лице, когда я глотала аксолотля. – Все будет хорошо, – успокоила меня она. – Я спросила у нее разрешения. Животные начинают оправляться от всего, что мы им причинили, но мы должны научиться иначе вести себя в своем теле. Сглотни и дыши через нос, чтобы вернуть себе тело и пересечь границу времени. Теперь ты можешь вернуть себе свою ногу, Лилли и своего сына.

Я подумала о ногах. Представила лилии. Своего сына – она снова сказала «сына». Может, я не так ее поняла? Может, она сказала не «сын», а «сон»? Если она поможет мне отвезти этих детей в безопасное место, подумала я, я буду счастлива оказаться где угодно.

Я напряглась изо всех сил, стараясь не думать о вкусе аксолотля; вместо этого представила вкус яиц. Словно само это слово поселилось у меня внутри.

Четвертая этнографическая заметка

Как многим другим – их было около семидесяти пяти тысяч – после войны моему отцу пообещали гражданство. Долгие годы после возвращения он строил ранчо, а потом на нем работал. Однажды его соседи собрали секретный совет и тайно проголосовали. Пришли к его дому и постучали в дверь. Моя мать пригласила их войти, хотя выглядели они смущенно. В конце концов стало ясно почему: соседи хотели, чтобы отец уехал.

До того, как у него появилась эта земля, он был вакеро[22] у богатого хозяина ранчо в соседнем округе. У него сложились хорошие отношения с богатым белым хозяином; к нему отец и обратился за помощью и советом. Тот посоветовал пойти в суд, и отец так и сделал; судья дал делу ход, но судопроизводство затянулось на несколько лет. Поговаривали, что некоторые дела в Управлении инспектора по общим претензиям длились по полвека; столько же времени занимало оформление разрешения на суд. Пытаясь отстоять свои права, отец потерял все деньги и ранчо. А ведь эти права гарантировал ему так называемый закон. Правительство. После этого у матери случился инсульт, а может, она просто потеряла волю к жизни, я точно не знаю. Пришлось ей устроиться на работу служанкой, а может, она просто хотела угробить себя работой. Лишившись всего, отец пошел в шахты, занялся опасным трудом. Продержался два года – два года голода и изнурительного труда.

Никогда не забуду тот день, один из последних на отцовском ранчо. Отец скакал на лошади, пытался загнать отбившегося от стада теленка. Мать вытирала посуду у окна на кухне, улыбалась, напевала что-то себе под нос. Братья работали в амбаре, небось гребли сено или навоз. А я сидел за столом на кухне и ел яйцо вкрутую. Я был тогда совсем маленький, что я мог знать, но на миг все происходящее показалось мне настоящим. Понимаете, о чем я? Мне казалось, что мы могли быть семьей – отец, мать, сын, братья, смеющиеся и подтрунивающие друг над другом в амбаре, – мы были живые, мы жили, и рядом с нами были наши животные и наша земля. Казалось, это так просто. Как сон, в котором может очутиться любой и просто… остаться там.

Это яйцо я вспоминал всю жизнь.

Портал

Пятый перекресток

Подобно приливам и отливам, мы приближались к ней и отдалялись от нее по воде.

На остров и с острова, на остров и с острова – мы приплывали и уплывали, а она постепенно вырастала из воды пред нашими глазами. Постамент оказался слишком широким для лесов, и когда мы возвели железный каркас, некоторые из нас спускались на веревках и повисали внутри, соединяя части ее тела. Эндора была искусной клепальщицей. Дэвид безупречно выполнял самую тонкую работу. Я умело орудовал молотком на самых сложных участках – носу, глазах, ушах. Как рой людей-муравьев, мы облепляли паровые краны и мачты, группировались и перегруппировывались, собирая ее тело из частей.

Мы работали, затаив дыхание и благословляя все, к чему прикасались, и все, что строили. Каждый день и каждую ночь благословения, произнесенные на разных языках, слетали с наших разных губ и вырывались из наших разных тел, лепестками осыпаясь на землю, на медную оболочку статуи и на воду. Иногда мы благословляли наших близких: пусть моя мать или бабушка переживут эту ночь. Пусть муж мой будет в безопасности. Пусть моим братьям и сестре хватит пищи. Пусть этот мальчик или эта девочка выживут в плену. Другие молитвы касались материалов, инструментов, веревок и шкивов или природных стихий, окружавших и овевавших нас: пусть это дерево и гипс выдержат нас и вознесут наш труд к небесам. Пусть этот паровой кран сдвинет ее могучую шею и плечи в ритме нашего труда. Пусть гроза пройдет мимо и никто не пострадает. А некоторые благословения были неполными, непродуманными и обрывочными: пусть никто никогда не узнает о моих страхах и моих тайнах; пусть моих родных не депортируют; пусть желания, крепнущие в моем теле, никогда у меня не отнимут. Пусть клубы опиумного дыма притупят наши страдания; пусть смех пышногрудой женщины поможет мне вздохнуть полной грудью; пусть томление в низу живота, где бурлит мое желание, встретит желание равной мощи; пусть моя похоть будет удовлетворена без наказания и стыда.

За трудом всегда скрывался голод.

Мы все отличались друг от друга – женщины, мужчины, люди, дети. Нами руководили телесные нужды – нужда в пище, крове, сексе, труде, защите наших тел. Мы – единое тело – стремились заработать, потому что деньги были единственным способом раздобыть все, в чем мы нуждались: еду, электричество, обогрев, одеяла, лекарства. Мы изнуряли свои тела до изнеможения и двигались, как в трансе, как лунатики.

Наш пот пробудил ее к жизни. Мы совокуплялись, превозмогая усталость и умножая похоть; от похоти рождались дети. Некоторые мужчины любили женщин, а те любили их. Но были и мужчины, любившие мужчин, и женщины, любившие женщин. Там, где мы работали, – в мастерских, на складах, в переулках и доках – любому телу находилось применение. Дети трудились с нами бок о бок; у некоторых из них были родители, у других – не было. Определенные виды труда лучше давались маленьким пальчикам; другие требовали деликатности. Были тела, что лучше подходили для тяжелой работы, и те, что умели сгибаться и скрючиваться, принимая формы деталей, над которыми мы трудились. Среди нас были уборщики, мойщики и подметальщики; их спины сгибались в перманентный вопросительный знак. Работая, мы становились единой волной, но вечерами, расходясь по домам, снова становились собой и забывали о работе.

Никто из строителей ее тела не умер во время стройки.

Девочка из воды спала под кроватью Эндоры, подстелив себе одеяло. Она спала там много ночей подряд. Однажды, когда все заснули, она подошла ко мне.

‹…› – сказала она, стоя над моей кроватью в комнате, где мы жили вчетвером – Джон Джозеф, Эндора, Дэвид и я. Вокруг меня звучала симфония тихого храпа. Но девочка не спала и хотела сообщить мне, что видит меня насквозь. – ‹…›

Мое тело затрепетало, когда я услышал эти слова.

Я взглянул в противоположный угол комнаты, где спал Дэвид. Я специально выбрал кровать как можно дальше от его кровати, но с таким расчетом, чтобы с нее было хорошо видно его спину и чтобы я мог приглядывать за ним, когда во сне его что-то мучило: голоса, люди или неведомые мне страдания.

‹…› Его кожа оттенка среднего между пшенично-золотистым и белым. Волосы цвета ночи. Его торс и мускулист, и необычайно гибок, его тяжелая грация становится очевидной всякий раз, когда он поворачивается во сне. Когда он сбрасывает простыню и я вижу мерцающие отметины на его спине, на ум приходят сотни перьев или крылья. Кажется, вот-вот он обернется гигантским журавлем. ‹…›

И вместе с тем я ничего этого не хочу. Пусть Дэвид Чен по-прежнему лежит ко мне спиной и я вижу только его спину, на которой иероглифами выписана невысказанная история того, что с ним случилось; спина, обращенная к новому миру. ‹…› В этом тоже свобода.

Да будет благословенно его тело. Его кожа, ‹…› Его сон.

Девочка достала что-то из-под рубашки и дала мне. Белая веревка, скрученная в идеально ровную катушку.

– Когда ты острее всего ощущаешь свою человеческую сущность? – спросила она.

Я ничего не ответил. Я продолжал смотреть на спину Дэвида. Его волосы. Плечи. Его бедра, приподнимающиеся под простыней. Его стопы. Я смотрел, как он спит.

– Это кимбаку, – сказала она. – Кимбаку-би означает «искусство тугого связывания». Эта веревка сделана из конопли. – Она положила ее мне на живот. – В конце периода Эдо в Японии Сэйу Ито изучал искусство связывания военнопленных – ходзёдзюцу. Его использовали для поимки и конвоирования пленных, а иногда и для того, чтобы удерживать пленных во время казни, распятия или сожжения. Пленным связывали руки и ноги, чтобы обеспечить их неподвижность. При этом петля из веревки обязательно надевалась на шею или туда, где находятся кровеносные сосуды и нервные окончания, чтобы при попытках выпутаться конечности немели. – Должно быть, в моих глазах промелькнуло что-то – сомнение или непонимание – и она замолчала, а потом продолжила: – Спроси Аврору. Она знает, как использовать веревки не только для пыток. Дэвид встречал Аврору. Он знает, как найти ее комнаты. Свобода – не то, чем она кажется.

Я ничего не ответил девочке. Остаток ночи я крепко прижимал веревку к груди. Рот мой то наполнялся слюной, то пересыхал, то опять наполнялся.

Наутро она исчезла. А я все равно не знал, на что мы четверо рассчитывали – думали, что у нас, объединенных общим трудом, может быть что-то вроде семьи? И эта девочка может стать одной из нас?

Но я помнил о ее словах. И я нашел Аврору. Нашел ее комнаты. И Дэвид ее нашел.

Возможно, желанию не следует препятствовать; следует отпустить его на свободу здесь и сейчас, прежде чем его задушат законы, созданные, чтобы задавить его и уничтожить. Возможно, нам следует отыскать двери тех комнат, где мы острее всего ощущаем свою человеческую сущность, и распахнуть эти двери навстречу небу, воде, миру и нашим телам.

Я все думал о разорванных кандалах, о том, что статуя изначально должна была держать их в руке у всех на виду, и о том, как в итоге те оказались у нее под ногами, словно кто-то хотел их спрятать; хотел, чтобы они исчезли.

Я думал о том, как ее кожа меняла цвет с медного на зеленый – тоже своего рода витилиго.

Когда мы закончили работу и у нас не осталось причин быть вместе, мы разошлись кто куда. Мы перестали быть единым телом на тех же улицах и на тех же политических форумах, где рассыпались в прах идеи Реконструкции[23]; это случилось еще до того, как мы закончили работу. Это случилось в тех же судах, что уничтожили права и гарантии, благодаря которым мы ненадолго ощутили себя частью чего-то большего и поверили, что живем в стране, где нас видят и считают настоящими людьми. Беспощадная рука закона зажала нас в тиски, требуя разделения людей в школах, общественных местах, общественном транспорте. Нас отгораживали друг от друга в общественных туалетах и ресторанах; наши губы отодвигали от питьевых фонтанчиков.

Каждый день находились новые способы сообщить нам, что мы не можем полноценно существовать. Не можем голосовать. Иметь работу. Получать образование. Нам грозили аресты, тюрьма, насилие и смерть; каждый из нас был в опасности, но по-своему. Так между «мы» исключительно с целью выживания стало проскальзывать «я». Наше «мы» рассыпалось, не в силах удержаться.

Эндора нашла работу садовника в сиротском приюте.

Джон Джозеф вернулся на север к своему народу. По мере того, как разрастался город, он возвращался еще не раз и работал высотником. Как и его потомки.

В течение многих лет мы с Эндорой, Джоном Джозефом и Дэвидом встречались осенью и вместе ехали посмотреть на статую. Произносили тост у ее ног, улыбались, вспоминали, а затем возвращались каждый в свою жизнь – жизнь, в которой, как сказала Эндора, мы вопреки всему должны были стараться чего-то добиться.

За годы статуя поменяла цвет.

Девочка больше не появлялась.

Иногда я смотрел на уровень воды: не поднялся ли?

Мы с Дэвидом…

Я стою у окна нашей чердачной комнаты и вижу голову статуи поверх его плеча. Комната небольшая, но окна тянутся во всю стену. Статуя парит над нами, как мирской ангел, венценосная, суровая; наш труд заключен в ней навек.

Дэвид шевелится, но не просыпается. Легкий дождь шепчет о наступлении утра.

Да будет благословенно его прекрасное тело.

Под грузом всех памятников прогрессу и власти покоится история рабочих. О нашем труде никто не вспоминает с благоговением. Никто не рассказывает историю о том, какими прекрасными мы были. Мы двигались, как единое тело. Нашим трудом возвышались эпохи.

Пусть с расцветом этого города наша история не забудется.

Яблоко

– Щелка.

Воздух в комнате вибрирует.

– Скажи, – Аврора смотрит на меня. Я стою перед ней на коленях на ковре.

– Скажи: «моя щелка».

Я говорю.

– Замри, – велит она.

Я замираю.

Меж ее бедер, меж складок ее наружных губ зажато яблоко. Большая часть его снаружи. Остальное внутри.

Яблоко дрожит.

Ее ноги не сжаты и не раздвинуты; пространство между ними – шириной с маленький красный мир.

В этой комнате со всеми ее предметами и текстурами – мягким ковром цвета индиго, стульями и столами из вишневого дерева, темно-зелеными бархатными портьерами, скользящими по полу, как подол женского платья, кроватью красного дерева, застеленной льном и атласом красного, черного, синего, золотого, оранжевого цветов, и цвета умбры, и цвета кости – всеми оттенками телесных откровений – моей душе спокойно, как никогда не бывает спокойно в жизни.

Я стою на коленях в Комнате коленопреклонений; руки связаны за спиной сложным узлом из веревки, сплетенной из человеческих волос; голова, шея и спина уже болят оттого, что постоянно приходится смотреть наверх на нее, на этот колосс; лицо мое менее чем в дюйме от ее щели, я вижу ее губы и горячий текучий сок, окружающий яблоко подобием нимба.

Между ее ног… ах да, я никогда не воспринимал их как две ноги.

Одна нога да, действительно является ногой. Она опирается на нее, и нога выглядывает из-под алых и черных бархатных оборок ее юбки, приподнятой посередине и подколотой, как раздвинутая портьера.

Другая нога… другой ноги нет. Там, где должна быть другая, справа, находится та нога, что я для нее сделал. Розовое дерево, от лодыжки до бедра инкрустированное золотыми розами; шарнирное колено построено по образцу протеза Салемской ногопротезной компании, но модифицировано под полноту женского бедра. На изящной ступне тонко прорисованы алые ноготки.

Яблоко темно-красное, с небольшим желтым пятнышком у верхнего изгиба – и этот желтый раздражает, любой художник со мной согласится; желтое пятно расположено так близко к щели Авроры, что, кажется, подрагивает, когда она ублажает себя. Стараюсь смотреть не на яблоко, а на ее голову и глаза. Пытаюсь охватить ее взглядом в полный рост, но мне больно задирать голову. Рот открыт максимально широко, как она велела. Я рискую вывихнуть челюсть, зажимая губами половину яблока, другая половина которого торчит из раскрытых губ моей кузины.

С этого ракурса она выглядит устрашающе.

– Замри, Фредерик, – шепотом приказывает она, – или… – Ее пальцы яростно теребят выпирающий клитор, красный, как накрашенный рот. Бедра почти незаметно покачиваются, усиливая мой мучительный экстаз. Мои связанные за спиной руки извиваются, как жирные маленькие голодные змейки.

В этом яблоке заключен весь мир.

Я чувствую сладкий запах яблочной сердцевины. Запах ее пота, ее щелки, мускуса, безумия.

Не знаю, долго ли еще мой член сможет выносить ожидание. Я трусь о воздух, стараясь не касаться Авроры, чтобы та не прекратила шевелиться; я жажду другого тела, которое приняло бы на себя мое томление – любого тела, вещи, чего угодно в мире, к чему можно было бы прижаться моими измученными бедрами и побагровевшим членом, даже если это меня убьет. Я согласен так умереть. Но вокруг только воздух.

Я стараюсь быть недвижим как статуя; насколько это возможно. Я вижу, как надо мной вздымаются ее груди, затянутые в грифельно-серый корсет; как ее дыхание убыстряется и замирает, как момент перед выстрелом.

– Не дыши, – велит она. Мы смотрим друг другу в глаза.

У меня немного темнеет в глазах оттого, что я стою, широко раскрыв рот, одновременно задерживаю дыхание и пристально смотрю в глаза Авроры – не на яблоко, не на ее щелку, а в глаза. Кажется, голова сейчас треснет. Мои мысли связаны, мои руки связаны, натянутые шея и спина кричат.

Больше всего на свете – больше жизни – я хочу откусить это яблоко.

Потом я слышу звук.

Стоны Авроры оглашают стены. Она откидывает голову. Грудь вырывается из корсета. Соски как два грозных глаза.

Она сжимает свою щель, и на миг мне кажется, будто она сейчас проглотит яблоко другим своим ртом.

Тогда и только тогда она кончает, так сильно, что выталкивает яблоко и то летит в мой ждущий рот. Я ловлю его и наконец откусываю; идеальный маленький кусочек. Я тоже кончаю; спазм сотрясает все мое тело. Из груди вырывается незнакомый звук.

Это похоже на конец.

Я отдаюсь ее напору.

Девочка из воды доставляет объект

Перечисление помогало упорядочить мысли. Чтобы выгодная сделка состоялась, курьер должен быть готов пересечь временной барьер. Незаметно очутиться там, где состоится обмен. Использовать предметы и символы не так, как их использовали другие.

Монетка.

Пуповина.

Яблоко.

Веревка.

Лайсве достала из-под рубашки лиловатую закрученную пуповину, промокшую в речной воде. Понюхала ее, лизнула и сунула обратно под рубашку. Положила рядом с кожей.

Следуя указаниям черепахи, она проплыла через океан от одного залива к другому заливу и нашла реку Патавомек[24] – так она называлась на алгонкинском. И рыба, которую она встретила в реке во время своего путешествия, тоже ее так называла. На берегах Чесапикского залива жили индейцы пискатава, маттапони, нантикоки и памунки; все они относились к племени поухатан. В 1613 году английские колонисты похитили дочь вождя Поухатана Покахонтас, что жила со своим мужем Кокумом в деревне Патавомек. Вскарабкавшись на берег, Лайсве наткнулась на туристическую табличку; там была описана эта история.

Лайсве закрыла глаза и вспомнила многочисленные исторические книги, которые прочла в Бруке; те, скорее всего, так и стояли у стены в отцовской квартире. (Она произнесла слово «отец» и ощутила болезненную пустоту в груди. Но за отцом возвращаться было еще рано. Тот еще не выплыл на поверхность.) Лайсве вспомнила рисунки индейцев в учебниках истории. В этих учебниках была одна сплошная ложь: о людях, вещах, животных и земле. То, что называлось «историей», на самом деле было рассказом о завоеваниях. О том, как захватить и удержать то, что тебе не принадлежало, и уничтожить то, что захватить не удалось.

Под шитой белыми нитками ложью о том, что Покахонтас спасла жизнь английскому капитану после пленения его Опечанканохом, под романтической легендой о том, что она таскала еду колонистам, чтобы спасти их от голодной смерти, под мифом, гласившим, что она служила у англичан кем-то вроде эмиссара, скрывалась другая история. История о девочке, при рождении нареченной Амонуте; девочке, которую называли Матоакой, прежде чем английские колонисты не похитили ее, и тогда, чтобы выжить, она приняла христианство. Под этой ложью также скрывались сотни других историй, которые могли произойти с этой девочкой. Мало ли в мире историй? Что ей пришлось пережить? Какие храбрые поступки она совершила? Чего желала? Что ее радовало? И кто из нас мог бы вернуться и восстановить настоящие истории девочек, о которых теперь рассказывают небылицы?

Пуповина под рубашкой Лайсве как будто чуть шевельнулась.

Она открыла глаза и прочла надпись на табличке.

ОТРАВЛЕНИЕ ИНДЕЙЦЕВ НА МИРНОМ СОБРАНИИ

Текст на табличке гласил, что в мае 1623 года другой английский капитан с отрядом солдат прибыл из Джеймстауна на встречу с индейскими вождями на территории племени памунков. Вожди возвращали пленных англичан, захваченных в прошлом году в ходе набегов Опечанканоха на прилегающие к землям племени английские поселения вдоль соединявшихся в том месте рек. На встрече англичане предложили поднять тост за заключение сделки, налили индейцам отравленного вина и открыли огонь, ранив сто пятьдесят человек, в том числе самого Опечанканоха и вождя чискиаков. Англичане надеялись убить Опечанканоха, и в ложном донесении о происшествии даже сообщалось, что им это удалось. (На самом деле его убили лишь в 1646 году.)

Лайсве плюнула на туристическую табличку; она не знала зачем, но табличка была статичным маркером истории, и это ее разозлило. Река же, напротив, ее совсем не злила. «Спасибо, река, что привела меня сюда», – шепнула она ей. «Спасибо, деревья, что являетесь свидетелями человеческой глупости». В отличие от людей, реки, деревья и животные всегда понимали ее правильно.

В своей жизни Лайсве встретила лишь троих людей, кто почти понимал ее систему бытия: Джозефа, которого ей предстояло встретить в ближайшем будущем, когда он был моложе, а она старше, чем сейчас, и которого она знала в настоящем, когда она была моложе, а он старше; Аврору, которую она встретила в далеком прошлом и та сказала: «Что ж, в твоей истории нет ничего более невероятного, чем в сказке о глупом старце, что живет на небесах, насаждает всем свои заповеди и вторгается в женские тела»; и свою мать, канувшую в воду. Ее совсем не волновала разница в эпохах, возрасте или то, что у них была совсем разная жизнь. Эти люди никогда ее не отвергали и никогда в ней не сомневались; они понимали, что время движется, или были людьми, для которых жизнь уже не имела начала и конца. Бытие не представлялось им более важным, чем небытие; они не боялись смерти.

Однако ее отца среди этих людей не было, и при мысли об этом у Лайсве болело сердце. Ее отец мог жить и умереть лишь в пределах настоящего времени, и поэтому их любовь друг к другу была смертна. Ее водная мать сказала: Послушай, любовь моя. Ты не можешь спасти своего отца, брата, меня и любого человека в мире, как бы тебе ни хотелось. Но бытие умножается и пребывает в движении. В этом красота жизни. Не смерть, а энергия в постоянно изменчивом состоянии.

В душе ее отца зиял разлом, куда он, должно быть, проваливался во время своих припадков. Лайсве верила, что это место существует на самом деле, как те места, где жили сны, горе, боль и экстаз. Она верила, что эти места обладали вибрирующей пульсацией, которую чувствовали лишь некоторые люди, хотя животные, деревья, вода, грязь, небо и космос тоже были вплетены в эту ткань. Она верила и в то, что сказала ей водная мать: Послушай, любовь моя… у тебя есть одна полезная способность. Ты умеешь двигать время. Перемещаться во времени вперед и назад. Ты можешь стать свободнотекущей формой, пребывающей в движении, мостком между бытием и пространством за гранью бытия. Ты ничей герой. Ты – живой момент между временем и водой.

Но что это за пространство за гранью бытия? А живой момент между временем и водой – реальное ли это место? Где или когда оно находится? И как там оказаться?

Завтра она отнесет пуповину тому, кому она нужна. Сегодня же она легла под сикомором, стоявшим напротив рощицы из семи кленов. Зарылась в покров из листьев лириодендрона тюльпанового, линдеры смоляной.

Она думала о животных и о том, как после геологических катастроф или внезапных изменений окружающей среды у животных одного вида за короткое время развиваются многочисленные вариации. Будь то метеор, упавший на Землю, резкое истончение озонового слоя, вызвавшее таяние ледников, Великий разлив и социальный коллапс наций – любое из этих событий могло привести к расщеплению вида, и внутривидовая эволюция пошла бы разными путями. Любое расщепление вида, которое можно объяснить анагенезом, можно также объяснить кладогенезом.

Так, гиракотерий эволюционировал и стал

Мезогиппусом, который эволюционировал и стал

Меригиппусом, который эволюционировал и стал

Плиогиппусом, который эволюционировал и стал

Лошадью, прямым потомком гиракотерия, претерпевшим небольшие постепенные изменения в течение длительного времени, например от трехпалой стопы к копыту.

Но могло быть и так:

Гиракотерий вымирает.

Предок Х эволюционирует, и появляется мезогиппус.

Мезогиппус вымирает.

Предок Y эволюционирует, и появляется меригиппус.

Меригиппус вымирает.

Предок Z эволюционирует, и появляется плиогиппус.

Плиогиппус вымирает.

Появляется лошадь и сочетает в себе признаки семи сохранившихся видов, которые расщепились и разветвились на новые.

Когда Пангея расщепилась на Лавруссию на севере и Гондвану на юге, из которых образовались континенты, вместе с землями расщепились и виды.

У белых и бурых медведей и вымершего евразийского бурого медведя общий предок. Образование ледников усложнило миграцию на юг, изолировав эти виды. Когда ледники растаяли и климат начал меняться быстро и радикально, гибридизация бурых и полярных медведей не заставила себя ждать.

Лайсве представила Гавайский архипелаг. Ее воображение нарисовало откалывающиеся друг от друга острова, на каждом из которых формируется своя экология. Она представила безухого гавайского тюленя-монаха, находящегося под угрозой исчезновения. Гавайскую пепельную летучую мышь, находящуюся под угрозой исчезновения. Рыжую вечерницу… эта уже исчезла.

Могут ли истории, освободившись от стазиса и равновесия, поддаться вспышкам радикальных изменений? Могут ли истории вымереть как вид? А история? Можем ли мы обрести иное качество внутри истории? Могут ли дети ответвиться от своих предков, как тело, разобранное на куски и собранное уже в другом месте и в другом времени?

Лайсве представила, как ее маленький брат откалывается от парома, подобно кусочку головоломки, и прикрепляется к другой структуре, семье или виду.

Женщина, с которой ей предстояло встретиться, пока не знала, что Лайсве несла ей предмет, способный вернуть нечто давно потерянное другому мальчику.

Она водила пальцем по пуповине на груди, пока не уснула.

Пуповина

Утро. Запах речной воды, земли, древесной коры, тигровых лилий; тихое кряхтение. Она проснулась, а значит, пора идти к фонтану, как велела черепаха: «Иди к фонтану, где вода льется из пастей трех черепах». Лайсве открыла глаза и увидела перед собой оранжевый и желтый: нос учуял запах оранжевого и желтого, глаза увидели цвет, а уши услышали странный хруст – или тихое кряхтение? – сопровождающее цвета. Она толкнулась и села, упершись ладонями в землю.

Земля зашевелилась.

Тонкий голосок произнес:

– Мы тебя не гоним, девочка, – как будто сама земля заговорила. – Только не мешай нам работать.

Лайсве присмотрелась. Наземные беспозвоночные. Класс: поясковые. Отряд: опистофоры. Тип: кольчатые. Земляные черви. Их были сотни. Они ползали, кряхтели и хрустели, прокладывая ходы в корнях тигровых лилий на берегу реки. Прислушавшись, она услышала тихий гул – черви копали и переговаривались.

– Простите, – сказала она, – я вас не видела.

– А что с вас, людей, взять. Просто смотри под ноги, – ответил червь. – Нам нужно переработать огромное количество органического материала – тут и простейшие, и коловратки, и нематоды, и грибы, и бактерии… Текущий проект – вот эти инвазивные твари. Ты только посмотри. Распустили тут свои выпендрежные оранжевые головки. Тошнит от них.

Лайсве не требовалось поощрение, чтобы восхититься червями: их наполненным жидкостью гермафродитическим целомом, их гидростатическим скелетом. Их центральной нервной системой с заглоточными нервными узлами, вентральными нервными шнурами, двухкамерным мозгом, состоящим из двух узлов совершенной грушевидной формы. Необъятной всепоглощающей мощью их желудков. Даже их ненаучные названия казались ей прекрасными: дождевой червь, росяной червь, ночной выползок.

Но больше всего ей нравилось, как они роют ходы и спариваются. Вгрызаясь во влажную землю, они пожирали ее, извлекая питательные вещества и способствуя разложению листьев, корней и органики. Их маленькие ходы взрыхляли землю, насыщая ее водой и кислородом. После совокупления червь с радостью становился генетическим отцом части потомства и генетической матерью оставшейся его части. Совокупляющаяся пара червей переплеталась и обменивалась спермой, образуя нечто вроде кольца; внутри этого кольца черви обменивались яйцами и сперматозоидами, а оплодотворение происходило уже после спаривания не внутри тела, а снаружи, в маленьких коконах. Семьи червей не были привязаны к гендеру или ой идее нуклеарной семьи, как было у людей. Это называлось партеногенез.

– Но тигровые лилии очень красивы, – тихо проговорила Лайсве, наклонившись, чтобы черви ее услышали.

– Моя задница и то красивее, – проворчал червь.

Лайсве услышала что-то вроде согласного ропота из земли.

– Вот так и устроен мир, да? Все внимание достается красивому и броскому. А всякие уроды, что роются в земле, удостаиваются лишь презрения. А мы, между прочим, ворочаем землю по всей этой проклятой планете. И никто нас ни разу не поблагодарил. Люди уж точно.

Лайсве задумалась. Аристотель называл дождевых червей «пищеварительной системой земли». Несколько лет назад она забрала из библиотеки книгу Дарвина «Образование растительного слоя деятельностью дождевых червей и наблюдение над образом жизни последних» и поселила у себя, в отцовской квартире, где у книги появился более любящий дом. Лайсве относилась к червям с глубоким уважением.

– Простите, если обидела вас. Я могу вам помочь?

– Вы, люди, не помогаете. Вы разрушаете. Только что говорил об этом с грибницей. Эй, грибница, помнишь, что ты сказала? Про Амазонку?

Из земли показался тонкий веер разветвленных белых нитей и заговорил хором сотен тишайших шепотков.

– Червь дело говорит. Боже мой, люди, вы совершенно ничего не знаете о флоре и фауне Амазонки. Вот ты, девочка, знала, что ваши ученые не придумали названий примерно четырем тысячам видов деревьев? Не говоря о том, чтобы их описать. А уж сколько неизвестных науке грибов, ты вообще представляешь? Слышала, вы наконец «открыли» несколько новых видов – электрических угрей, того синенького тарантула, парочку новых речных дельфинов. Дерево, которое оказалось на сто футов выше другого дерева, которое вы раньше считали самым высоким. Интересно, когда вы поймете, что никакие это не «открытия»? Как можно всерьез верить в это бессмысленное слово? А до того, как вы наконец что-то «открыли», этого самого не существовало, что ли? Оно появилось лишь потому, что вы его «открыли»?

Лайсве отвернулась. Взгляд ее беспокойно метнулся к коре ближайшего дерева; затем она посмотрела на свою кожу. Ощутила чувство, похожее на стыд, но сильнее.

Другой червь присоединился к беседе.

– Видела когда-нибудь чакскую филломедузу? Эта лягушка – гораздо более совершенный вид, чем ваш. Слышала же о резистентности бактерий к антибиотикам? Дурацкая проблема; такое мог сделать только человек! Так вот, в одной только коже этой лягушки содержится материал для сотен новых антибиотиков. Ты знала, что в ее коже находится белок, содержащий дерморфин – опиоид в пятьдесят раз сильнее морфия? Знала, для чего вы, пустоголовые, используете дерморфин? Как допинг для чистокровных лошадей. Чтобы ваши скакуны могли игнорировать боль, которую вы им причиняете, и бежать быстрее.

Грибница подхватила:

– Одних только древолазов семьдесят пять видов – и у вас, людишек, нет столько слов, чтобы дать названия всем их расцветкам, – в их коже содержится более четырехсот новых алкалоидов.

Первый червь взрыхлил землю, чтобы подчеркнуть свою мысль.

– Сколько времени вы тратите, придумывая мифологических монстров! Летучая мышь – вампир? Да, та кусает добычу, высасывает кровь, но в ее же слюне содержится уникальный антикоагулянт. Мыши-вампиры вырабатывают вещество, которые вы называете дракулином. Однажды вам, людям, предстоит выяснить, что дракулин эффективно противодействует образованию тромбов. Но пока вы слишком заняты тем, что придумываете летучим мышам звучные имена и обвиняете их в ваших собственных идиотских болезнях.

Лайсве села на колени.

Грибница обвила ее колени.

– Есть тысячи амазонских грибов – я не преувеличиваю, тысячи – которые вы даже не замечаете. И что вы делаете – вы, живущие вдали от этих мест, в городах, где правят корпорации, яды, смерть и война, вдали от миллионов людей и миллиардов видов растений и животных, обитающих за пределами городов? Что вы делаете? Вы позволяете им умереть.

– Могу я как-то помочь? – Лайсве чувствовала себя ничтожной. Не размером. Душой.

– Что ж, – сказал червь и наклонил головку к головкам других червей. Они словно совещались. – Т ы можешь выдернуть эти тигровые лилии. Этим ты облегчишь нам работу. Но слушай, говорят, ты сама ищешь лилию?

Лайсве уже начала выдирать цветы, скидывая в кучу их трупики с обмякшими головками, но тут остановилась.

– О чем ты, червь? Какую лилию?

Червь изогнул свою головку в форме вопросительного знака.

– Черепахи рассказали. Ты ищешь девушку, да? Она и есть твоя лилия. Она работает примерно в двух милях отсюда, кажется; ты можешь дойти пешком. Но сейчас ее нет на работе. Она почти всегда обедает у фонтана в ботаническом саду. Даже когда идет дождь. Люди такие глупые. У нас другая система мер и расстояний, но, по моим подсчетам, одна-две мили пешком, не больше, и ты окажешься там. А наша система мер – это сколько земли можно съесть, переработать и взрыхлить, но ты не поймешь наше исчисление. Хотя советую как-нибудь попробовать.

– Что попробовать?

– Есть землю, – ответил червь. Другие черви залились тонким смехом.

– А, это. Я пробовала. В детстве я ела землю горстями; зачерпывала и ела. И яблочные огрызки. И семена. Бумажные шарики. И монетки, – ответила Лайсве. – Отец сказал, это называется пика. Не знаю, зачем вообще называть такие вещи.

– Ясно. Значит, у нас есть что-то общее. Советую также попробовать дружить с землей, а не уничтожать ее, плодясь в огромных количествах. Вы, люди, так самонадеянны! Что за бесполезные существа! Ладно. Тебе надо в ту сторону. Или просто помедитируй на слово «лилия»… Уж не знаю, что ты за девочка, но иногда человеческие мальки путешествуют иначе, я заметил. Но стоит представителю вашего вида достигнуть зрелости – пиши пропало. Вы становитесь все равно что мертвыми. Впадаете в стазис. Варитесь в котле своих переживаний.

– Я путешествую по воде. Вперед и назад во времени, – сказала Лайсве.

– Что ж, если не хочешь идти пешком, есть канализация, – предложил червь. – Хотя я не подумал, возможно, ты не захочешь плыть в отходах… Люди такие брезгливые, но только чем тут брезговать? Это же ваша собственная органика.

Черви снова хором захихикали.

– Ну ладно. Я работать. – Червь присоединился к своим братьям, сестрам, матерям и отцам, и вместе они взялись за труд. А Лайсве зашагала в ту сторону, куда влекло ее воображение. Звуки копания постепенно оставались позади. Перед глазами Лайсве возник фонтан с русалками, морскими раковинами и черепахами, из пасти которых текла вода. Картина манила ее, как маяк.

На улицах этого города в этом времени ветер гонял мусор по тротуарам. Чем ближе она подходила к зданиям, к городским кварталам, внутри которых эти здания стояли в ряд, тем более блеклыми становились краски, и наконец все стало монохромным. Ее окружил запах бетона, стали, палаток с хот-догами и выхлопных газов. Она шагала, а машин становилось все больше. Уличные фонари, цоканье каблучков по тротуару. Деревья, высаженные в ряд, необычайно ровные кусты и лужайки. Здесь все было так упорядочено, что у нее заболел живот. Это время казалось ей знакомым, не так и давно оно было по сравнению с ее собственным временем; вот только дома стояли еще целыми, электричество, кажется, работало, а люди все еще ходили на работу, ездили куда-то, что-то покупали. Их труд был спрятан за костюмами, небоскребами и бетонными коробками казенных зданий. Здесь и ветер дул иначе: человеческие постройки сбивали его с курса. Сам город сбивал его с курса. Песню ветра заглушал рев моторов, визг шин по тротуару, клаксоны, свистки, редкий вой сирен.

Лайсве слышала голоса проходивших мимо людей.

А потом услышала воду.

Сначала услышала, потом увидела: фонтан, точно такой, каким она его представляла. На круговой мраморной скамье сидела женщина в костюме, подобрав под себя ноги, как голубь. Но внимание Лайсве привлекла не она, а фонтан, ибо он был великолепен. Тела трех нереид – морских нимф – поддерживали чаши, расположенные над их головами и внизу. На самом верху красовалась корона; из нее изливались грациозные потоки воды и перетекали из чаши в чашу. Фигуры стояли на постаменте, украшенном ракушками. А у самого основания струи воды вырывались из пастей… да, Бертран не соврал, когда сказал: «Иди к фонтану, где вода льется из пастей трех черепах».

Табличка гласила: «Фонтан света и воды», но Лайсве видела в этой скульптуре только одно – свою мать. Даже не мать, а символ, переосмысленный архетип. Ум и сердце ее успокоились. Она нашла то самое место. Теперь она в этом не сомневалась.

Женщина сидела и ела сэндвич. Она выглядела какой-то помятой – не одежда, а ее лицо. Ее что-то тревожило; не настолько, чтобы на лбу залегли глубокие морщины, но и легким беспокойством это тоже назвать было нельзя.

Лайсве подошла к ней. С шеи женщины свисал ремешок, а на нем висел бейджик с ее крошечным портретом. На нем она тоже выглядела помятой. Лилли Юкневичус, гласила подпись. Лайсве уставилась на нее.

– Тебе что-то нужно? – спросила женщина, и в ее голосе слышалась тревога.

– Нет, но у меня есть для вас кое-что важное. На обмен, – сказала Лайсве.

– О, – рассеянно отвечала женщина, открыла сумку и стала рыться в ней как будто в поисках еды. – Послушай, я…

Лайсве не отступала.

– У вас что-то есть для меня? – Она чувствовала: то, что ей нужно, совсем рядом. – Вы же Лилли? – Лайсве указала на бейджик.

Женщина продолжала рыться в сумке. Наконец она тяжело вздохнула – мол, нет, не нашла; отчасти театральный вздох, отчасти искренний вздох облегчения.

Лайсве села рядом с Лилли. Та немного отодвинулась, видимо, испугавшись, что девочка села так близко.

– Посмотрите в мешке, – сказала Лайсве.

Лилли уставилась на Лайсве, и та прочла на ее лице то, что женщина пыталась скрыть: можно мне спокойно съесть сэндвич? Но что-то случилось, пока они смотрели друг на друга и взгляд девочки держал ее за сердце. Не отрывая глаз, Лилли запустила руку в коричневый мешок и достала яблоко, которое там лежало. Протянула его девочке, и та медленно и молча потянулась под рубашку и достала странную лиловатую закрученную веревку непонятного происхождения. Похоже, они на самом деле совершали какой-то обмен. О Господи. Что это такое? Гнилое мясо? Дохлая змея? Возьми и уходи, Лилли. Ты дала бедняжке еду, успокойся.

Лайсве взяла яблоко и выпустила из рук лиловую веревку.

– Это поможет тебе помочь ему, – сказала она.

Не успела Лилли сказать ни слова, как рядом с ними резко притормозил летевший на огромной скорости черный фургон. Открылась боковая дверь, и вышли двое мужчин в темной одежде и очках, бронежилетах и шлемах без каких-либо опознавательных знаков. Они были вооружены. Лилли ахнула и отпрянула, прижимая лиловую веревку к груди, будто та действительно представляла какую-то ценность.

– Как тебя зовут? – выкрикнула она.

Ее грудь сжалась; дыхание застряло в горле. Она видела яблоко в руке девочки, слышала ее голос, а потом двое мужчин схватили ее маленькое тельце и одним движением затащили его наверх, в пасть фургона. Прежде чем за ней захлопнулась дверь, девочка прокричала:

– Лиза! Меня зовут Лиза! Все хорошо, все хорошо, я знаю, что будет дальше.

Фургон взревел, тронулся и растворился в море машин.

«О Господи, о Господи», – каждая клеточка ее тела повторяла эти слова. Ее затрясло.

Внутри фургона с черными окнами Лайсве представляет, что ее тело – компас. Она должна знать, что есть что.

Фургон едет быстро.

Черный мешок на ее голове пахнет землей.

Черный фургон много раз останавливается, снова трогается с места и поворачивает; потом перестает.

Открытая прямая дорога.

Внутри фургона темно, как внутри кита или на глубине.

Внутри мешка темно.

Внутри темноты – страх. Внутри страха – воспоминание, самое тяжелое, то, что она носила в себе по кусочкам, разложив по разным комнатам сердца. Воспоминание о Подполье. О том, как память может за миг вернуть тебя назад.

В этом воспоминании она сидит в тепле в отцовском пикапе. Посреди рабочего дня, перекусив сэндвичем с арахисовым маслом и попив воды, Лайсве забралась на водительское сиденье пикапа осмотреться. Маленький братик был рядом – лежал, укутанный одеялом, на полу за кабиной и пил из бутылочки, пуская пузыри; его веки слипались.

Рядом сновали рабочие; она хорошо их видела. Пикап был припаркован рядом со стройкой, возможно, даже слишком близко, но Астер с Джозефом должны были его видеть – ржавую красную громадину, внутри которой сидели дети. Большинство рабочих были еще внизу, на земле – сооружали основание высотой в шесть человеческих ростов. Но Лайсве смотрела не на них. Высоко в небе – так высоко, что он казался птицей, а не человеком – расхаживал Джозеф; он ставил свои вполне человеческие ноги на ржаво-оранжевую железную балку. Под ним по другой балке в противоположную сторону шел Астер. Оба были обвязаны веревками – эти веревки, должно быть, к чему-то крепились, – но не успела она подумать, как устроена страховка, как ее бросило в жар. В глазах задвоилось, потом затроилось, а потом все расплылось в жарком мареве. Но она не закрыла глаза. Что-то вырастало перед ее взглядом, постепенно проясняясь, как под водой. От ее дыхания окно пикапа затуманилось.

Лайсве потянулась и потерла кулачком стекло, открыв маленький портал на улицу. Там, где только что были только ее отец и Джозеф, она увидела Кема и Дэвида Чена, Джона Джозефа и Эндору. Те парили вокруг балок, тела их двигались как единый организм; они то расходились в стороны, то снова сходились, как пчелы в улье. Самым изящным из всех был Дэвид Чен; он перелетал с балки на балку, почти как птица, и эти люди в ее времени и вне ее времени, в поле ее зрения и вне поля ее зрения – она то ли была с ними, то ли внутри них или где-то еще; она была так близко, что видела пот на бицепсах и предплечьях Джозефа, крепко сжатую челюсть Эндоры и ее непокорные волосы и глаза, синий крест на ее шее и несколько белых перьев, выглядывавших из-за ворота рубашки Дэвида Чена. Она видела глаза отца, но те выглядели не мертвыми, не придавленными горем и потерей, как часто бывало, а необычайно глубокими, как озера или лунные кратеры. Тут она поняла, что в ее лихорадочном видении сошлись прошлое и настоящее, их тела и труд. И ее охватил покой.

В фургоне Лайсве вдыхает запах пота людей в форме. Запах власти – мужской пот, к которому примешивается запах металлических орудий. Лайсве вспоминает, что перемены часто кажутся опасными, и страх отступает.

В фургоне она уходит в себя.

Запах мужского пота становится запахом соли.

Запах соли пробуждает мысли об океане.

Лайсве думает: я в брюхе кита.

Поскольку я в брюхе кита, я могу уплыть куда угодно.

Представь дно океана; материнские воды.

Нет, не представляй. Увидь их. В этой темноте, под мешком.

Освободи свое воображение.

Пол фургона – брюхо кита.

Нет ни колес, ни стен.

Нет людей; людей из фургона вымыло на далекий берег, выбросило на землю волной.

Вокруг лишь китовый ус; он процеживает воду, отделяя чужеродные вещества и оставляя питательные.

В брюхе кита она расслабляется и плещется на дне.

Девочка из воды и кит

Лайсве упирается руками во внутреннюю стенку китового брюха и закрывает глаза. Нарастает гул, пронизанный звуками их путешествия. Все тело Лайсве вибрирует.

– Ты когда-нибудь глотал человека? – спрашивает Лайсве кита.

– Что ты такое говоришь? – возмущается тот. – Нет, я никогда не глотал человека. Абсурд какой. А у тебя есть имя, девочка?

– Лиза. А у тебя?

– Ну, на вашем языке меня зовут баленоптера мускулюс, но ты можешь называть меня Бал, если хочешь. Людям нравятся имена, они их успокаивают, верно?

Лайсве задумывается над вопросом.

– Да, для нас имена и названия много значат. Не знаю, хорошо это или плохо. Но иногда смысл имен ускользает.

Кит продолжает.

– Ясно. Возможно, ты права. Я не знаком со смысловыми жестами вашего вида – со стороны кажется, будто вы всегда потеряны или злитесь. Как будто вы совсем не знаете песен. Так вот, миф о том, что мы проглатываем людей – не мы его придумали. Эта история возникла из-за того, что при виде кита в человеке рождается страх из-за нашего так называемого «чудовищного» размера, а может, потому что вы боитесь утонуть. Этому страху должен найтись выход. Большинство людей именно так и рассуждает. Наиболее интересные представители вашего вида усматривают в нас проявление прекрасного. Как бы то ни было, я давно знал, что все дело в нашей величине. Все ваше представление о чудищах порой зиждется на их чудовищной величине, а разве это правильно? Мой разинутый рот превратился для вас в опасный символ, а я всего лишь ем криль, а не людей, и так было всегда.

Лайсве огляделась в брюхе у кита: то переливалось мерцающими розовыми, голубыми и серыми искрами и было скользким от пищеварительной слизи.

– Ты просто задумайся, – продолжал Бал. – Криль! Мои зубы не представляют для вас никакой опасности. Они, скорее, как огромные нечесаные волосы. Да и не зубы это вовсе, а ус.

Лайсве взглянула на верхнюю стенку его брюха; оглядела китовый ус.

– Да, – сказала она, – я знаю. Это система фильтрации. Ты заглатываешь воду, в которой плавают мелкие рачки – криль, затем выталкиваешь ее под большим давлением; вода проходит сквозь китовый ус, а рачки остаются. Я читала, что ус состоит из кератина. Как и мои ногти и волосы.

– Девочка, там, на земле, остальные представители твоего вида считают тебя странной?

Она снова замолчала и долго думала над вопросом.

– Полагаю, да. Поэтому меня пришлось прятать. Думаю, со мной что-то не так. Я слишком много болтаю о разном, а иногда нарушаю правила. Читаю книги из библиотеки. – Она замолчала, вспомнив о чем-то. – Однажды я читала рассказ о том, как кит проглотил одного человека… но… я в него не поверила.

– Понимаю, – отвечал Бал. – Что ж, эволюция моей пасти началась так давно, что ты даже не представляешь. Вероятно, это случилось еще в эпоху олигоцена, когда Антарктика отделилась от Гондваны и образовалось Антарктическое циркумполярное течение. Возможно, тогда у нас еще были зубы. В некоторых легендах об этом говорится. И некоторые мои предки верят этим легендам. Если все было так, значит, за годы наши зубы эволюционировали и превратились в ус. Не знаю, куда пропадают зубы за долгие эпохи. А ты читала об Антарктическом полярном фронте, где теплые воды Субантарктики встречаются с холодными водами Антарктики? Это стимулирует образование питательных веществ и пищевых цепочек многих видов. Поэтому там так много криля. Понимаешь?

Лайсве кивнула.

– Думаю, легенды о левиафанах связаны с эволюцией зубов у моего вида. Их так много, этих легенд. И во всех мы проглатываем людей.

Лайсве встала

– В христианском Новом Завете Иона появляется минимум два раза. В Евангелии от Матфея и Луки. «Знак Ионы» появляется и на гробнице Иисуса – это чудо, так как Иона возвращается к жизни после того, как три дня прожил в брюхе кита.

– Можешь это представить? Как можно жить в брюхе кита? – спросил Бал.

– Раньше не представляла, – ответила Лайсве.

– И как тебе? – спросил Бал.

– Как в материнской утробе, – ответила она. – Я очень хорошо плаваю. В иудаизме Книга Ионы рассказывает о второстепенном пророке, включенном в Танах. В иудаизме Иону тоже проглотила гигантская рыба, а потом он вернулся к жизни. Книгу Ионы читают на иврите каждый год в Йом-кипур. В этой истории говорится о первобытной рыбе; внутри нее была синагога, а вместо глаз у нее были окна.

– Неплохая метафора, – ответил Бал.

– В Коране тоже появляется Иона; там он пророк, верный Аллаху. В Коране Зу-н-Нуна – «обладателя рыбы» – проглатывает большая рыба, – продолжала Лайсве. – Несколько дней Зу-н-Нун просидел в ее брюхе. В девятом веке персидский историк Аль-Табари написал, что Аллах сделал тело рыбы прозрачным, чтобы Иона чрез него узрел «глубоководные чудеса». Он также писал, что Иона слышал песнь рыб. – Она подошла к отверстию громадной, как пещера, пасти Бала. – Мне всегда нравился этот образ. Прозрачный кит.

Бал глубоко вздохнул. Его брюхо вздрогнуло, и Лайсве повалилась на спину.

– Так много историй. Они наслаиваются друг на друга. А я никогда не глотал людей. И никто из известных мне китов, из моего или другого рода, ни разу этого не делал. Но для вашего вида легенды, кажется, очень важны. И не странно ли, что за столько лет никто не догадался спросить китов и узнать правду? Я мог бы рассказать тебе столько легенд… тех, что мы, киты, рассказываем друг другу о вашей братии. Но они тебе не понравятся.

– А ты попробуй, – ответила Лайсве. – Я очень люблю истории. Вдруг понравится.

– Тогда послушай. В тысяча восемьсот тридцатом году у берегов острова Моча близ Чили убили кашалота-альбиноса. Наши рассказывают, что из спины его торчали более двадцати гарпунов. Моряки того времени описывали его как свирепое чудище. Но кита никто не спросил. Ни его самого, ни тех китов, что плавали поблизости. Тогда ваши называли его Моча Дик – в честь острова. Но тебе он, наверно, известен под другим именем – под именем из легенды о чудовищном ките. Наша легенда звучит иначе. В нашей легенде рассказывается о двадцати гарпунах, торчащих из его спины; о том, как сияла под луной его великолепная кожа, о его сыне и дочери и других родственных душах, с которыми он плавал. Этот кит вел других китов в великих плаваниях через Атлантический полярный фронт, где бурление вод рождает обилие пищи для многих видов. А эти двадцать гарпунов – для нас они были подобны точкам в ночном небе.

– Ты имеешь в виду неизвестное созвездие? – уточнила Лайсве.

– Нет, нет. Ваши созвездия не имеют к нам никакого отношения. Для нас точки в небе – карта, рассказывающая историю.

– Тот белый кит с гарпунами в спине… и звезды в небе… куда ведет эта карта? – спросила Лайсве.

– К месту, куда мы приплываем умирать. Там наши тела, разлагаясь, становятся источником жизни для других океанских видов. А белый цвет кита для нас символизирует умирающий свет, подобный свету звезд; черный же цвет ночи – цвет большинства китов – указывает путь живущим.

Глаза Лайсве защипало от слез.

– Как маяк или проводник? Черный свет в океанских глубинах?

– Да, – ответил Бал. – Черный – это космос. Творение. Сама жизнь.

Некоторое время они молча качались на волнах.

– Я слышала песни китов в записи, – ответила Лайсве. – Они совсем не свирепые. Они прекрасны.

Бал заговорил, и все ее тело завибрировало от звуков его голоса.

– Вот еще одна история – история о вашем виде. Все мы умрем; я имею в виду китов. Но вашему виду нет дела до истории, которую несут в себе наши тела.

Вам нет дела до того, что мы старше вас; вам все равно, как мы ухаживаем за мертвыми и как помним о них; вам безразлично, что мы появились во времена, когда времени еще не существовало, что океаны, горы и деревья намного старше вас. Ваш вид, скорее всего, будет и дальше рассказывать сказки о том, что кит – морское чудище, черный – цвет тьмы и противоположность свету, или зацикливаться на своих дурацких деньгах. Например, вам куда важнее, что в Антарктических водах хорошо сохраняются затонувшие корабли, так как их не едят корабельные черви. Вы все ищете свои сокровища, и дальше будете их искать – то на дне океана, то в тающих льдах Сибири, то под землей. Вы и дальше будете уничтожать себя. Но вот в чем дело: вы тоже умрете. Однако вы пока не поняли, как рассказывать легенды о смерти и организовывать места захоронений так, чтобы на месте смерти рождалась жизнь.

Лайсве, не дрогнув, выслушала его историю.

– Девочка, скажи им, что я никогда не глотал людей, – попросил Бал. – Скажи, что когда киты умирают и опускаются на дно океана, наши разлагающиеся тела рождают жизнь, точно как ваши затонувшие корабли становятся новой средой обитания.

Кит ненадолго замолчал и улыбнулся.

– Правда, однажды я все-таки проглотил девочку. Но у этой истории сотни вариантов, и о ней есть сотни песен. Можешь им это передать.

Плач Астера

Их держат в металлических цистернах; цистерны находятся под водой. Астер разглядывает сварочные швы, представляет, как сделаны эти цистерны, ведь он сам сварщик. Так вот куда они всех отвозят.

Ему тревожно находиться под водой; тревога засела глубоко в груди. Где-то там застрял его плач, его «о боже»: он так и не вскрикнул «о боже», когда застрелили жену и та упала в воду; так и не вскрикнул «о боже», когда Лайсве прыгнула с парома вниз; так и не вскрикнул «о боже», когда понял, что больше не увидит маленького сына.

Таких «о боже» было еще много: когда Джозеф однажды ночью исчез; когда жизнь Астера повернулась так, что ему стало казаться, что даже дышится иначе.

Впрочем, сейчас он знает лишь одно: он не чувствует ног. Жаль, что он не может рассказать об этом Джозефу; сидеть здесь, в громадной тошнотворно-зеленой металлической цистерне без окон, где нет ничего, кроме испуганных людей, которые ждут, что их уведут, – совсем не то, что ходить по балкам на высоте птичьего полета.

Но куда их уведут? Ходили слухи, но точно никто не знал; и никто из этого места еще не возвращался. На месте пустоты рождались истории. Кто-то говорил, что пойманных в ходе облав казнили, а их тела бросали в океан на корм рыбам. Но откуда им было знать? Может, их отвозили на другой остров, в другую страну, в другую часть света, и там бросали, как мусор, на волю эволюционной энтропии? Разве Австралия не была когда-то колонией для заключенных? Разве Лайсве ему об этом не рассказывала, не перечисляла, как было ей свойственно? И что случилось с Джозефом? Он тоже сидел в цистерне, такой же, как эта?

Он взглянул на свою руку, подсоединенную к капельнице, стоявшей рядом с его шаткой убогой койкой. Он не чувствовал сонливости; возможно, в капельнице был всего лишь физраствор, иллюзия помощи. Он изучил лица сидевших рядом людей – в дрожащем искусственном свете все они напоминали серые сдутые шарики, словно все приметы расы, класса и выражения стерлись с их лиц, как только их задержали, и теперь по крови и статусу они были задержанными и никем другим. Иногда цистерну сотрясали низкие вибрации неизвестного происхождения; трясся пол, койки, их плечи и сердца. Этот звук возвещал поступление новых задержанных, а может, кого-то из них приходили забрать навсегда через боковое отверстие в цистерне. Мужчины, приводившие и уводившие заключенных, носили форму, принадлежность которой Астер не мог определить. По сути, это была даже не форма, а одежда, ее напоминавшая, мешанина из военных форм, бывших в употреблении, и сапоги. (В любую историческую эпоху военные всегда носили сапоги.)

Он знал, что бы дальше ни случилось, это случится без его дочери, если ему не удастся освободиться, и, оглядывая стены цистерны и ее потолок, высокий, как небоскреб, он вспомнил историю Джеймса Бартли. Лайсве помешалась на Бартли, который якобы выжил после того, как его проглотил кашалот. Астер знал, что со временем достоверность этой истории не подтвердилась, но Лайсве не утратила к ней интерес, как и к фигуре Бартли и к китам в целом. Она упрямо верила, что все было на самом деле. И часто рисовала человечка в чреве кита: там он готовил ужин и заботился о дочери, точно чрево кита было комнатой или домом.

– Говорят, что, когда его нашли, его кожа была белоснежной от контакта с желудочным соком кита, – рассказывала она.

– Лайсве, это выдумки.

– Кашалот вполне способен проглотить человека целиком. Физически это возможно.

– Но человек не сможет выжить внутри, – отвечал он.

– Откуда ты знаешь? Как кто-то может это знать?

Вопрос повисал в воздухе, как большинство ее вопросов, на которые ответы, вероятно, имелись, но отвечая на них, Астер всегда чувствовал себя глупо.

Лайсве любила рассказывать Астеру о китах.

– Когда кит умирает, он погружается на дно океана и становится огромной кучей еды для рыб, акул и морских животных. А некоторые выбрасываются на берег, или, бывает, волны выносят их полусъеденный остов; тогда птицы и наземные животные могут устроить пир. Териологи[25] Королевского музея Онтарио обнаружили синего кита, выброшенного на берег Ньюфаундленда. И взяли у него сердце для коллекции, сохранив его методом пластинации.

– Разве есть такое слово – пластинация? – Ответ был Астеру известен; он просто не хотел, чтобы она замолкала, хотел, чтобы она продолжала рассказывать эти истории, которые так ее увлекали. Теперь благодаря Лайсве он знал, что есть такое слово – пластинация; эту историю она рассказывала ему не в первый раз и уже объясняла, что значит это слово и сам процесс пластинации, и даже показывала фотографию китового сердца в книжке. Он слышит в голове ее голос.

Сперва достать.

Затем расширить.

Транспортировать.

Пластинировать.

Высушить.

В процессе пластинации сердце погружали в ацетон. Со временем из тканей полностью испарялись молекулы воды. Затем сердце вымачивали в силиконовом полимерном растворе и оставляли в огромной камере, заполненной вакуумом, где атмосферные условия напоминали открытый космос. Высыхая, сердце запечатывалось в полимере.

– Когда его наконец доставали после высыхания, даже грязные маленькие детские ручки не могли запачкать его пластиковую оболочку. Смотри! Сердце синего кита больше человеческого роста. В одну из камер можно залезть.

Как найти дочь, когда мир хочет поглотить тебя и желает, чтобы ты исчез?

Лайсве всегда хотела знать, кто она, откуда родом, а он не мог ответить на эти вопросы. Он закрыл лицо руками, нащупал впалые глазницы, выпуклость носа, волосы на лице, прорезь рта. Где моя девочка? И услышал ответ; он знал его так же хорошо, как собственное лицо, а может, даже лучше: она не побежит в укрытие. Она прыгнет в воду.

Астер выдергивает капельницу, и катетер повисает и болтается, как пуповина. У него течет кровь, но немного; он зажимает ранку рукой. Он не знает, сколько уже пробыл в цистерне, поэтому поворачивается к ближайшему соседу и спрашивает. Сосед начинает плакать. Астер больше ничего у него не спрашивает.

Когда пришла облава, Астер стоял на кухне и готовил рагу. В тот день в окно он увидел, что зима достигла своего пика и вскоре им придется придумывать, как согреться, призывать на помощь все свое воображение и использовать все ресурсы, чтобы выжить. Разводить костры в переулке и греть кирпичи. Заворачивать их в полотенца и класть под одеяло на ночь. Прокладывать слои одежды газетами, картоном или целлофановыми пакетами.

Только бы не было припадка.

Он помнил, что видел снег – первые хлопья, те еще не падали, а разлетались в разные стороны на ветру. На стене на кухне висело на гвоздике красное пальтишко Лайсве. Когда пришла облава, она не успела его схватить.

Как дочь выживет без пальто?

Выследили ли они ее? Нашли ли? Проникли ли в потайной ход под раковиной на кухне, спустились ли по лестнице следом за ней? Ему кажется, что сердце его не выдержит, что оно пластинируется в груди и станет похожим на восковое яблоко. Нашли ли ее волосы там, где тоннель резко сворачивает в сторону? Нашли ли едва заметные следы крови? Ударилась ли она головой, пытаясь ползти как можно быстрее, так быстро, как только умели ее руки и ноги? Оцарапалась ли о стену, оглядываясь и высматривая меня позади – не ползу ли я следом? Нашли ли они хоть что-нибудь? Может, ботинок?

Или один из ее драгоценных предметов?

В паре коек от него заплакал еще один задержанный, ребенок. Мальчик; он едва вышел из младенческого возраста, но его пропорции уже немного изменились, как бывает у детей, когда те растут. В этой цистерне слишком много детских сердец, слишком много детей, навсегда канувших в воду. Астер подходит к нему, садится рядом, обнимает тонкое тельце и баюкает его.

Все, что ему известно о нежности, он узнал от своего друга Джозефа Теканотокена.

– Вы с моим внуком ровесники, – много раз говорил ему Джозеф. Джозеф, взявший его под крылышко, Джозеф, на чьем лице было больше дорог, чем на карте, Джозеф, чей отец и дед не были канадцами и не были американцами, а ездили из Канады в Америку и обратно в поисках работы; Джозеф из народа хауденосауни, включавшего в себя шесть племен, Джозеф из семьи потомственных высотников, что построили самые знаменитые здания и мосты в этом городе. Джозеф, могавк в восьмом поколении, ходивший по балкам на высоте птичьего полета, как и семь поколений его предков.

Джозеф, пропавший после облавы.

Знай Астер, кем были его предки, он рассказал бы Лайсве свою историю. Ребята, с которыми он работал на строительстве дамбы, приняли его к себе, потому что он выдумал историю о своих предках, но на самом деле Астер не знает, кем они были. Может, он просто человек без рода без племени, сварщик на крупной стройке, живущий в этом городе нелегально и пытающийся прокормить дочь.

Она хотела знать, кто она. Но ему было нечего ей рассказать.

Он гладит тонкую спинку мальчика. Плач ребенка тонет в глубоководных звуках.

Астер ощущает покалывание в стопах. Воздух на дне цистерны давит со всех сторон. У него болят уши, руки и ноги словно налились свинцом. Неправда, что высотники не боятся высоты; он-то знает. Им просто нужна работа, и они готовы делать то, что другие не хотят.

«И в прошлом, и сейчас», – всегда напоминал ему Джозеф. Сердце Астера сжималось, когда он ступал по железным балкам. На кончиках пальцев словно поселялись сотни живых бабочек. Ноги немели. Но стопы сами находили балку.

– Астер, – часто говорил ему Джозеф, – ты мог бы ступать по балке с закрытыми глазами. – И добавлял: – Но не будь дураком, не закрывай глаза, ладно? Только этого не хватало.

Кем становятся мужчины, потерявшие отцов? Матерей? Дочерей?

Ощущает ли эту пустоту его сын, потерянный мальчик, что до сих пор где-то там, в мире?

Мальчик в его объятиях – тоже чей-то сын – перестает плакать.

Девочка из воды и плач отца

Я знаю, что отец уже почти всплыл на поверхность. Я чувствую его своим брюхом. Бал научил меня выстраивать карту, ориентируясь на брюхо и звезды.

Я знаю, какое течение вынесет меня туда.

Отец наверняка ломает голову, что со мной случилось. Но этот вопрос давно не дает ему покоя, еще с тех пор, как я впервые нырнула за матерью.

В тот день, перед тем как нырнуть, я услышала его плач. Поэтому я знаю, как отыскать его сейчас – в его теле до сих пор звучат отголоски этого плача.

Не знаю, сколько мне сейчас лет. Да это и неважно. По ощущениям я где-то в середине жизни. К тому же, в брюхе кита времени не существует.

Не знаю, реальны ли мои воспоминания и истории, что рассказывала мне мать, или с тех пор, как я начала переправлять предметы и путешествовать сквозь время, у меня в голове все перепуталось. Я точно знаю, что, когда мать с отцом повстречались, она изучала якутский язык и народы, живущие в ледяных сибирских лесах. Отец не знал, были ли у него среди якутов родственники, но те вели себя как родные люди. Они были к нему добры. Не относились к нему или к нам как к чужакам. Помогали отцу ухаживать за матерью, когда та вышла из тюрьмы.

Так что, может быть, истории, хранящиеся в моей голове, рассказаны мамой, а может, людьми, с которыми мы там встретились; возможно, они смешались с отцовскими рассказами. А может быть и так, что истории множатся, накапливаются по мере того, как я своими глазами вижу животных, деревья, предметы и воду, и повторяются, накатывая, как волны.

Я знаю одно: говоря «я помню мать», я могу подразумевать что угодно. Говоря «когда-то у меня был маленький брат», я могу подразумевать что угодно.

При перемещении сквозь временные порталы с запада на восток течение быстрее всего близ Антарктики, как когда плывешь на корабле.

Дороги, соединяющие здания и города, непохожи на реки и океанские течения. Построенные человеком трассы не ведут в места больше их самих.

Помню, мама рассказывала мне об олонхо. Олонхо – якутские народные сказания, стихотворные сказки, что произносят нараспев. Они похожи на песнь, что я слышала в чреве кита. И на звук, который я слышу вблизи воды, – в нем есть волны и повторения, и мне очень сложно объяснить, что это за звук. Как по ночам, когда я смотрю на созвездие Плеяд и вижу девочку, просеивающую звезды через сито там, где иные люди видят совсем другое.

Мама рассказывала, что исполнители олонхо должны быть поистине великими певцами, актерами и поэтами. В олонхо бывает более двадцати тысяч строк. Я никогда не слышала, чтобы кто-то рассказывал такой длинный стих по памяти. Но, как я уже говорила, память сама порой придумывает истории. Однажды я спросила маму, сможет ли она спеть мне олонхо. Она ответила, что не сможет. Настоящие олонхо могут длиться до восьми часов. На исполнение некоторых уходит месяц. Олонхо нигде не записаны; тогда-то мама и объяснила, что такое устная традиция и как сказания передавались из уст в уста из поколения в поколение.

Изучать культуру – не значит быть ее частью, сказала она.

Не присваивай себе то, что тебе не принадлежит, сказала она.

У историй есть точки пересечения – перекрестки. В этой точке ты можешь вмешаться в историю. Но привноси в нее только дары. И пусть история дальше идет своим чередом.

Я спросила, можем ли мы придумать свое олонхо. Свой выдуманный эпос. Мама рассмеялась. Когда она смеялась, вокруг ее глаз появлялись маленькие морщинки, и в этот момент мне всегда хотелось забраться к ней на колени. Чтобы смех ее окутал меня со всех сторон. Чтобы меня окутал ее голос и ее руки. Мы начали сочинять историю, но я помню лишь ее начало.

Жила-была девочка-рыба; ей нравилось жить в воде, плыть по течению и против течения, кататься на спине, шлепать хвостиком по воде, выпрыгивать из воды, переворачиваться и зависать ненадолго, как повисший в воздухе вопрос, прежде чем погрузиться обратно в глубоководный мир. Ей казалось, что нет ничего лучше, чем быть девочкой-рыбой, и никогда не будет. Она жила в доме из янтаря с другими девочками-рыбами, черепахами, дельфинами, морскими коньками и звездами.

Мы даже пропели эту историю и каждый раз, пропевая ее, немного меняли, но это было неважно; это все было частью исполнения.

Но больше мы ничего не придумали. А потом мама канула в воду.

Плач отца силится. Думаю, мы уже близко.

Ехать в темном фургоне и в чреве кита, скользить сквозь время и сквозь пространство – эти типы перемещений похожи. Быть девочкой в брюхе чего-то большего – разновидность адаптации. Тело приобретает новую форму.

Представьте очень ценный объект, который тонет, скользит сквозь толщу воды, рассекает ее. Затонувшие сокровища меняют ход истории. Корабль на дне океана постепенно погружается в песок, обрастает ракушками, заселяется обитателями морской экосистемы и теряет прежнюю ценность, забывает родную гавань, потому что корабль должен плыть. Если корабль потонул, он уже потерпел неудачу, и все же, когда кто-то находит затонувший корабль, тот обретает новую ценность. Превращаясь из плывущего на поверхности в покоящийся на дне океана, корабль эволюционирует. Затонувший корабль эволюционирует, когда мертвецы на его борту разлагаются, а груз проваливается в песок.

Некоторое время, пока корабль не обнаружат, он не принадлежит никому. Рыбки находят в нем дом и укрытие. Радарам могут понадобиться годы, чтобы обнаружить крупные объекты, сбившиеся с курса. Целые истории, жизни и смыслы прекращают свое существование, но потом их открывают снова и вписывают в новые истории, которые мы придумываем, потому что во всем стремимся находить смысл и не выносим, когда его нет. Смысл затонувшего сокровища в том, что что-то, прежде имевшее ценность для людей, было потеряно, но затем снова найдено – что-то, что мы считали мертвым, оказалось живым. Хрупкая правда; хрупкие предметы. Таким образом мы словно спасаем часть себя и по кусочкам выносим на поверхность.

А рыбам от кораблей ничего не нужно.

Разлагаясь, туши китов становятся источником жизни для рыб и прочей океанской живности.

Не знаю, что происходит на дне океана с мертвыми матерями. Или с потерянными братьями.

Мы так и не досочиняли ту историю. Историю матери и дочери.

Я чувствую отца в чреве металлической цистерны.

Словно бьющееся сердце внутри гигантского металлического контейнера.

Когда мы подплываем, я прошу Бала опуститься на дно океана.

Он опускается.

Мы замираем, как утонувшая статуя.

– Память – доказательство реальности воображения, – говорит Бал.

Тело кита медленно растворяется, стенки его брюха мерцают, размягчаются и стекают вниз, и наконец остаются лишь ребра, внутри которых я заключена, как в клетке. Клетка медленно поднимается вместе со мной со дна к поверхности океана. Меняются цвета: от черно-синего к темно-синему, сине-зеленому и оттенку индиго; а потом реберная клетка превращается в лодку, качающуюся на поверхности.

Лодка крепкая и вмещает пассажиров, одеяла, еду и воду. Это паром между эпохами. Как и кит, этот транспорт и является лодкой, и не является. Эта лодка – аллегория и реальность. Теперь я это понимаю; понимаю, чему меня учила мама, о чем говорил Бал. История может стать чем угодно в какой угодно момент, если человек очень сильно в ней нуждается.

«Пусть эта лодка перенесет нас сквозь время и пространство», – обращаюсь я к ночному небу и, кажется, вижу на нем звездную карту белого кита.

Чуть впереди над океаном бьет огромный аквамариновый фонтан. В фонтане не только вода, но и тела; некоторые еще живы, они размахивают руками и ногами, извиваются и кричат. Есть и мертвые; они колышутся на воде лицом вниз с меланхоличной безмятежностью. Некоторые тела уже пошли на дно, другие барахтаются и пытаются спастись. Один человек пытается удержать над водой маленького мальчика, чтобы тот не утонул. Ему тяжело, он натужно дышит; страх мальчика отражается в его глазах.

Этот человек – мой отец.

Я гребу ему навстречу и пою песню, которую придумали мы с матерью, с каждым гребком придумывая новые слова. Доплыв до места, вижу, что отец плачет в соленой воде, окруженный тонущими телами. «Сваёне, Сваёне», – плачет он. Он тонет и в отчаянии, видимо, принимает меня за мать.

А потом кричит:

– Лайсве!

Я вижу, что силы его покидают. Вижу, что он почти утонул. Спускаюсь по веревочной лестнице, сбросив ее с борта лодки.

– Работай ногами! Сильнее, – кричу я. Океан почти одержал верх, но отец начинает бить по нему ногами. Подплыв близко, он поднимает над водой маленького мальчика, почти младенца, и держит его обеими руками. С последним вздохом он находит силы отдать мне потерянного мальчика. Он прав, ребенок тяжелый.

На миг наши взгляды встречаются. Вода между нами успокаивается. Я тянусь к нему. А он просто смотрит на меня, еле-еле держась на воде.

– Отец, – говорю я.

– Лайсве, любовь моя. Жизнь моя. – Его губы почти ушли под воду. – Моей истории пришел конец.

А твоя только начинается. Я люблю тебя. Отпусти меня к ней. К моей Сваёне. Отпусти.

Вспоминаю слова матери: Ты не можешь спасти отца. Не можешь спасти брата.

Я думаю о силе сновидений, воды и историй и о том, как по-разному они устроены: повторения и ассоциации, образы и скопления, фрагментация и вытеснение.

Я чувствую, как Астер поддается ласковой тяге воды. Когда он исчезает из виду и его лицо, руки и ладони уходят под темную воду, я смотрю вверх.

Сколько же там звезд. Звезды в созвездиях на миг расходятся, затем снова объединяются в созвездия и опять расходятся. Я закрываю глаза и снова открываю. И вдруг вижу, что звезды написали на небе уже совсем другую историю.

Я сажаю малыша в лодку. Заворачиваю его в одеяло и прошу лодку сохранить его в своем чреве. Произношу защитную молитву, взывая к созвездию Белого кита.

И ныряю вслед за отцом.

Материнские воды

В этом путешествии мне совсем не страшно. Ведь я уже не вижу разницы между обычной жизнью и нырянием в глубину. Малыш, которого я оставила в лодке, – потерянный мальчик. Сейчас я погружаюсь навстречу отцу. Моя мать лежит на дне океана. Между ними – моя жизнь, она как язык, в котором возможно бесконечное число комбинаций.

В воде пузырьки окутывают мое тело второй кожей. Вода меняет цвет от темно-зеленого до индиго и полуночно-синего. Чем глубже я погружаюсь, тем глубже проникаю в сферу между светом и тьмой. Достигнув песчаного дна, вижу вокруг крошечные вспышки и полосы света. Серебристые и голубые рыбки проплывают мимо большими косяками. Вздымаются и падают подводные холмы и долины. Великолепная аквамариново-зеленая осьминожиха с ярко-розовыми присосками на щупальцах скользит в коралловых зарослях и скрывается в каменистой пещере. Неоново-зеленые анемоны и красные пятнистые морские звезды цепляются за скалы; они похожи на игрушки на рождественской елке. Мимо проплывают гигантские колокольчики медуз, оранжевые и голубые; их щупальца и ротовые лопасти колышутся в воде, как жидкое кружево.

Что, если это и есть мой дом?

Почему я родилась не здесь? Почему была вынуждена покинуть материнские воды? Почему меня не оставили здесь, как сказочное существо, о котором сочинили бы его собственную историю?

Раскачивающиеся волосы застилают лицо, как черные водоросли. Что-то приближается. Фигура, большая, в человеческий рост. Я раздвигаю волосы, как штору.

– Здравствуй, Астер.

– Здравствуй, любимая моя, – отвечает отец.

Астер не похож на утопленника. Он выглядит точно как в жизни: с печатью горя на лице, красивый, но потерянный. Нас разделяет толща воды, и его черты то расплываются, то обретают резкость.

– Можно оживить тебя? – спрашиваю я его, хотя знаю, что он уже попал в то место, куда попадают после утопления. Не уверена, что смогу оживить его на поверхности.

– Хочу тебе кое-что показать, – говорит Астер и протягивает руку.

Я беру его за руку под водой, там, на дне океана. Мы медленно шагаем. У людей под водой ничего не выходит делать быстро. Мы потеряли хвосты, а вместе с ними и навык. Из-за двуногости нас все время тянет встать вертикально. Мы проходим определенное расстояние.

Боковым зрением замечаю двух тюленей; те кружатся в брачном танце. Впереди высится какая-то громада. Сперва мне кажется, что это кит, но нет.

Мы подходим ближе, и я различаю очертания гигантского затонувшего корабля.

– Это лайнер «Орегон», – говорит Астер, и голос его разносится гулким эхом. – В марте тысяча восемьсот восемьдесят шестого года всего в пятнадцати милях от берега он врезался в шхуну. На борту было восемьсот пятьдесят два пассажира; спасательных шлюпок хватило лишь на половину. Вскоре после кораблекрушения на место прибыл другой корабль, пассажиров спасли, но корабль затонул. «Орегон» был самым быстроходным лайнером Атлантического флота.

Моему взору открылось то, что осталось от корпуса корабля и железного каркаса палуб. Примерно на двенадцать метров от дна возвышался мотор; я видела котлы, пропеллер и мачты. Железные части поросли призрачными анемонами: пурпурными, зелеными и серыми. Маленькие полосатые рыбки кружили среди останков корабля. Морские окуни и каранксы шныряли в лабиринте горгонарий и кораллов. Остов был усеян мидиями и напоминал горный хребет со странным изрезанным рельефом. Перекладины штурвала украшали раковины моллюсков.

– Как красиво, – вздохнула я, не зная, что еще сказать. Астер улыбался. Я попыталась вспомнить, давно ли видела его улыбку. Такую безмятежную. И не смогла. Хотела было спросить его кое о чем, но тут появилась мать, встала рядом с ним, и сердце мое расширилось и поглотило меня целиком. Они стояли там, как только что из-под венца.

Только они были мокрые. Прекрасные.

– На нашей планете более трех миллионов затонувших кораблей, – говорю я. – Они несут историю.

– Здравствуй, Лайсве, – произносит мама.

Что бы дальше ни случилось, я понимаю, что выйти из воды мне придется одной. И в этот раз я останусь совсем одна. Но я также знаю, что там, наверху, над нами, в лодке меня ждет потерянный мальчик, и я не брошу его, хотя мое сердце грозится выпрыгнуть изо рта через глотку.

– Расскажешь историю? – Больше я ни о чем не могу ее просить.

– Да, – отвечает мама. – Слушай меня внимательно, любовь моя. Грядет цунами, и уровень моря поднимется еще выше…

– «Цунами» по-японски означает «волна в гавани», – я снова обращаюсь к библиотеке своей памяти. – Но определение не совсем точное. Цунами не имеют отношения к гаваням. Иногда их называют приливными волнами, но и это не точно. Цунами не связаны с приливами, лунными циклами и солнцем… – Мне становится трудно дышать. В голове мелькают слова и образы, целый мир слов и образов: история миграции. Лицо Бертрана. Голос Бала. Мой брат в младенчестве. Хохот червей.

– Не бойся, Лайсве. Ты права, моя дорогая. Так вот, насчет цунами. Эти волны уничтожат то, что осталось от Брука. Разрушат морскую дамбу. Но на месте утраченной истории всегда можно выстроить новую. Эти волны изменят порядок вещей. Но ты не станешь частью конца.

– Когда это произойдет?

– Это уже происходит, душа моя. Не бойся.

Дно проседает и вибрирует.

– Я там мальчика оставила, в лодке; мне надо идти…

– Не бойся, Лайсве; лодка – это кит. Потерянному мальчику ничего не грозит. Кит опускается на дно. Ты должна отнести красивого мальчика туда, где лилия встречается с авророй. Там тебе предстоит забрать другого мальчика, юношу, который вот-вот создаст новую жизнь – ты такая молодец, любовь моя. Ты такая храбрая.

– Кто этот другой мальчик? Он маленький или уже взрослый?

– Все в его руках. Он не похож на других людей. Он мыслит иначе, говорит и ведет себя иначе, чем другие. Его никто не понимает. Он попал в ловушку времени и места, которые не могут его понять. Он томится в узком промежутке между детством и зрелостью. Как и ты.

Дно океана раскачивается. Но не сильно. Слегка.

– Он похож на меня? – У меня сжимается в груди. Такой девочки, как ты, еще никогда не было – так говорила мне мать, когда была жива. Вряд ли она понимала, как тяжело будет нести этот груз в одиночку.

Мать смотрит на меня. Ее голубые глаза сияют очень ярко. Любовь ли в них, в этих глазах?

– Немного, – отвечает она. – Да. Вы двое понимаете, как движется вода, как она меняет историю. Иногда надо просто поверить, что люди тоже могут перемещаться, как вода, даже если кажется, что они на это неспособны. Вы оба иначе воспринимаете мир, не так, как другие люди.

Подходит Астер. Он по-прежнему улыбается. Его улыбка – как новое слово, которое никто еще никогда не произносил. Он словно очутился во сне и не хочет больше никогда просыпаться. Это хороший сон. Его улыбка – ответ на мой вопрос.

Я касаюсь рукой его лица, его щеки.

– Астер, ты сюда попадаешь во время своих припадков?

– Лайсве, моя прекрасная дочь, – отвечает он, и впервые его голос не окрашен горем. Впервые он свободен. – Не бойся. Мы будем помогать тебе во всем. Мы в воздухе, в воде и в земле, в растениях и животных. Мы даже в ночном небе; мы сделаны из той же материи, что и космос. Мы возникаем и исчезаем, появляемся и растворяемся. Мы в метеорах, мы в этом цунами, во всех костях китов на дне всех мировых океанов. Мы – все рыбы и звери, корни и ветви деревьев и все, что является частью всего остального.

Любовь ли это – то, о чем говорит Астер? Возможно, да. Великий разлив океана, смывающий все истории, которые нам рассказывали. На их месте может возникнуть другая история. В ней не будет Бога, но будут животные, движение стихий и фрагменты истории, расставленные в ином порядке.

– Я люблю вас. Я думаю… – обращаюсь я к отцу и матери. К прекрасным Астеру и Сваёне.

История звезды и мечты.

Покинув их, я вплываю в великий водный путь курьером, освободившись от пут времени и пространства. Может, мне на самом деле суждено было стать морским зверем, но в результате какой-то ошибки, нарушения в космическом порядке вещей, меня отправило в тело моей матери и выкинуло на землю, как камень, выброшенный на берег волной. И там я осталась жить, как морское млекопитающее, или ходячая рыбка, или существо из народной сказки.

Мне кажется, есть люди, которые рождаются не в том времени и не так, как положено, или приобретают при рождении неправильную форму, не соответствующую окружающим их материальным условиям. Вряд ли какой-то бог решил так странно пошутить и поместил их именно в эти обстоятельства. Живые существа рождаются, умирают и разлагаются в бесконечной череде этих процессов, как частицы космоса и мирового океана; так и наши ответы на вопросы «кто мы» и «где мы» бесконечно возникают и растворяются, подобно всей материи и всей энергии.

Детская невинность – самая сложная система на нашей планете. Мы неправильно поняли эту историю и потому вырастили легионы существ, ступивших на ошибочный путь. Мы решили, что «невинный» означает «без греха». Но невинные дети, рождаясь, рассуждают совсем иначе. Впрочем, никто не спрашивает нас, что мы думаем.

Однажды я убила одного мальчика, чтобы спасти другого. Убивать было легко; гораздо сложнее понять слепую жестокость.

Однажды в потоке речной воды, движущемся к морю, я спросила Бертрана, верит ли он в Бога. Тот ответил:

– Что ты имеешь в виду под «Богом», девочка?

– Божественного творца или творцов; не хочу отдавать предпочтение какой-либо религиозной космологии, – ответила я.

И Бертран сказал:

– Что, если я скажу, что между Землей и Марсом есть волшебный чайник, чайник, вращающийся вокруг Солнца, и вся жизнь на этой планете возникла за один день из этого чайника – ее просто налили из него, как чай? А потом сборище чудаков придет и решит: а давайте мы запишем историю этого невидимого чайника и, того пуще, придумаем свод правил и законов поведения, основываясь на нашей теории чайной логики?

– Глупость какая-то, – сказала я. – Нет никакого волшебного чайника.

– Именно, – кивнул Бертран. – Этот ваш бог – просто абсурд. Фикция в отрыве от законов материи и энергии. Это из-за него вы там все с ума посходили. Я боюсь за ваш вид, девочка. Всегда боялся. Вы смотрите только наверх или себе под ноги и вечно изобретаете какую-то ерунду, в то время как сам смысл существования не вверху и не под ногами; он в движении и ритме, и все живое на Земле связано волнами, циклами и кругами. Не хочу показаться бестактным, но ваш вид… скажем так, видал я креветок умнее.

– И кстати, – добавил он, – я предупредил червей о твоем приходе. Не удивляйся, если они начнут ворчать. Черви очень недовольны нынешним положением вещей.

Кит возвращается. Его огромная туша наполняет все вокруг прекрасным черным светом. Океан мерцает чернотой. Кит ласково разевает пасть, проглатывает меня и уносит прочь от Астера и Сваёне, от их прекрасной истории. Прежде чем он смыкает пасть, я бросаю последний взгляд на отца и мать сквозь пластины китового уса. Они стоят рядом – папа, мама. Потом исчезают. Малыш в безопасности, он здесь, в брюхе кита. Через несколько дней кит снова становится лодкой и несет нас в своем чреве, игнорируя людское представление о времени и пространстве. Он выносит нас на поверхность мира, где занимается заря – аврора – и расцветают лилии. Но это уже другая история.

Джозеф и кит

Когда я впервые встретил Лайсве, ей было двадцать лет. Мне было столько же. Это невозможно, скажете вы; знаю. Но дайте мне дорассказать историю. Из историй наш мир состоит.

Ничего прекраснее нее я в жизни не видал, ну разве что маисового полоза. А маисовым полозам, знаете ли, в жизни приходится несладко. Их часто по ошибке принимают за медноголовок, хотя полозы для людей не опасны. Они и добычу убивают ласково – душат ее в объятиях, ха! Но я отвлекся.

Кожа у Лайсве была цвета песка в пустыне, а глаза – прозрачно-голубые. Растрепанные черные волосы падали на плечи спутанными волнами.

Тогда мы с моим папашей Флинтом жили у зернохранилища. Работали на строительстве первого железного каркаса морской дамбы. Ходили по балкам на самом верху. Не знаю, понимал ли кто тогда, что нас ждет и как скоро все станет плохо; может, и понимал, а может быть, и нет. До последнего великого коллапса оставалось недолго. Великий разлив тогда еще не случился. Мы слышали об облавах на беженцев, но массово нас тогда еще не забирали. Если подумать, все признаки были налицо, и даже то, что случилось с отцом, – я предвидел, что это случится. Однажды утром выскочил карабин на одной из его страховочных веревок, и он упал с высоты примерно восемьдесят футов. Мы стояли рядом наверху. Он рухнул вниз, как камень, дернулся, когда натянулись страховочные веревки, повис и закачался. Я все видел. Я не успел даже испытать шок – все произошло так быстро. Но картина его падения навсегда отпечаталась перед глазами. Он упал как подстреленная птица – с вытянутыми в стороны руками и широкой сильной спиной.

В нашей хижине рядом с зернохранилищем в изобилии водились крысы и мыши. А маисовый полоз был таким толстым и с такой яркой оранжевой шкуркой, что, клянусь, в темноте он светился. Полозы – очень спокойные змеи. Кусаются лишь в случае крайней необходимости. Самый старый полоз прожил более тридцати лет.

Это полоз был настоящим красавцем. Но девушка, вошедшая в хижину, оказалась еще красивее.

– Ты – Джозеф? – спросила она.

Отец назвал меня в честь моего предка Джона Джозефа. У нашего народа наследование происходит по материнской линии, но я не знал ни одной своей прародительницы. Мать ушла, когда мне было пять; я ее предком не считаю, как и ее сестер, их дочерей и их дочерей. Не знаю, куда подевались эти женщины.

Может, оттого, что они ушли, нас всех и назвали Джозефами за неимением фантазии. Не знаю.

Так вот. В тот вечер я снимал грязные ботинки, собираясь оставить их в прихожей. И сначала увидел полоза. «Здравствуй, змея», – поздоровался я, и, клянусь, змея улыбнулась. Но потом я заметил какое-то движение, и это была не змея. Молодая женщина вошла в прихожую. Я поздоровался, продолжая снимать ботинки и притворяясь, что не смущен.

Она спросила, зовут ли меня Джозефом, и я кивнул. А она произнесла:

– Плесни в меня водой.

Я продолжал расшнуровывать ботинки. Не поднимал головы. Закончил свое дело. Когда же наконец посмотрел наверх, попытался напустить на себя не слишком заинтересованный вид. Может, эта девчонка сумасшедшая. Может, у нее при себе оружие. В руке у нее что-то было; она сжимала это в кулаке. Наконец я проговорил: – С какой стати мне это делать?

– Так я смогу проверить, можно ли тебе доверять, – отвечала она.

Я сел и рассмотрел ее получше. Вроде не сумасшедшая. Она была очень хороша собой. Теперь я видел ее гораздо лучше; она стояла наполовину в лунном свете, наполовину в тени. В тот день я страшно устал. Мы работали без продыха. Я ушел раньше Флинта и приплелся домой на таких усталых ногах, что те казались не моими. И пахло от меня наверняка не очень.

– Сомневаешься, можно ли мне доверять? У змеи спроси, – сказал я и кивнул на маисового полоза. Затем снял рубашку. Я хотел сходить в душ, который был у нас на улице. Встал и направился в глубину хижины.

– Мне надо тебе кое-что сказать, – сказала она и пошла за мной.

– Неужели, – ответил я, не оглядываясь.

– Да. Мне нужно произвести обмен. Мама велела тебя найти. Сказала, что ты из Конфедерации хауденосауни. Люди длинного дома.

– Угу, – ответил я.

– Моя мать была лингвистом. Под покровом истории живет множество других историй; мне нравится их изучать.

– Множество историй. Угу. Ясно.

Я вышел к уличному душу и открыл деревянную дверцу высотой по грудь. В душе снял штаны и повесил на дверь. Глазами отыскал нож, просто чтобы помнить – он там. Девчонка не умолкала. Как будто не могла остановиться.

– Если не веришь, я знаю все названия племен: могавки, народ кремня; онейда, народ вертикального камня; онондага, люди холмов; кайюги, народ великого болота; сенеки, народ великого холма; тускарора, люди в рубашках. Я знаю о матриархальной структуре кланов. Старейшая на Земле демократия участия. – Она замолчала и уставилась на змею.

Было странно слушать ее перечисление. Я не знал, кто ее предки, хотя о моих она, кажется, знала все.

Но мы с отцом были трудягами – городскими рабочими, городскими жителями. Теперь это было наше племя, а о предках мы особо и не говорили. Да и как теперь понять, кто ты? Но слушая ее, я словно слушал собственные слова, исходившие из моего тела, хотя исходили они из ее рта и ее тела. В другое время я бы не обратил на нее внимания, потому что белые люди вечно несут всякую глупую ерунду. Но эта девчонка – я не мог разобрать, была ли она белая; она явно родилась не здесь.

Она подошла к деревянной дверце душа и заглянула в кабинку.

– Вы – первые люди? – спросила она.

Кем бы ни была эта девчонка, духу ей было не занимать.

Я закончил мыться и надел штаны. (Я бы вернулся в хижину голым, но теперь там была эта говорливая женщина.) Открыв дверь душа, я заметил, что она присела на корточки и разговаривает с полозом.

– Змея, ты не принадлежишь ни к небесному миру, ни к подводному, – говорила она. – Ты с земли, ты плывешь на спине черепахи. Бертран мне сказал.

Змея не ответила. А если и ответила, я не слышал. (Но нож я все-таки захватил.)

Я пустил ее в хижину. Где же отец? Давно пора ему вернуться с работы. На кухне я взял яблоко из тарелки на холодильнике, достал нож из кармана и разрезал яблоко пополам. Протянул половину ей, а она тоже достала маленький ножик, разрезала свою половину на мелкие кусочки и один скормила полозу.

Даже если девчонка сумасшедшая, решил я, бояться ее не стоит.

Мы ели яблоко, глядя в пол. Мои мокрые волосы падали на спину, охлаждая тело после дневного труда.

– Я должна произвести обмен, – сказала она.

Я не ответил. Змея в углу раскручивалась и скручивалась кольцом.

Наконец она разжала сомкнутый кулак. Оказалось, там монетка; не блестящая, темная, может, от грязи, а может, от времени.

– Что за обмен? – спросил я.

Она заговорила шепотом, словно зачитывая какой-то список; слова не были обращены ни к кому конкретно.

– Монетка со Свободой с распущенными волосами. Монетка со Свободой во фригийском колпаке. Монетка с драпированным бюстом. Монетка со Свободой в классическом стиле. Монетка с венцом. Монетка со Свободой с заплетенными волосами. Монетка с парящим орлом. Монетка с головой индейца. Первая монетка с Линкольном.

Она поворачивается ко мне.

– На этой монетке изображена женщина в индейском головном уборе. Так считают некоторые, – она протянула мне монетку.

– Монетка с головой индейца, – ответил я. – Вот расистская хрень, а? – Я потер монетку и пригляделся. 1877 год. – А она ценная?

– Не такая ценная, как монетка со Свободой с распущенными волосами, – ответила она. – Когда эту монету только выпустили, все говорили, что Свобода похожа на сумасшедшую. – Она подошла ко мне и встала, пожалуй, слишком близко. Ее волосы пахли, как ночь. Глаза были цвета воды. Я смотрел на ее плечи с высоты своего роста, и мне хотелось их коснуться. От ее красоты сводило челюсть. Она была совсем непохожа на других красивых женщин. Это была скорее внутренняя красота. Пронзительная красота.

– Я отдам ее тебе, – сказала она. – Отдам всю свою коллекцию, если ляжешь со мной. Сейчас. Сегодня.

Я попятился.

– Коллекцию? Какую коллекцию?

– Отец твой домой не вернется, – сказала она.

Мое сердце заколотилось в груди.

Она начала снимать платье; только сейчас я заметил, что оно цвета индиго и покрыто цветочным узором. Цветы как будто подрагивали, а может, это зрение играло со мной злые шутки. Я хотел было ее остановить, но… боже мой. Ее тело. Ее ключицы. Почти незаметная ямка меж грудей. Кожа ее живота, мягкая, как бархат песчаного цвета. Ее бедра. И темные волосы, прячущие ее лоно или манящие меня вниз и внутрь. И эта чертова монета. Она положила ее на стол на кухне. И еще одну – ту самую, с обезумевшей свободой с растрепанными волосами. Она доставала монетки из волос, одну за другой, и вскоре весь пол вокруг был ими усыпан. Откуда они взялись?

Потом она взгромоздилась на кухонный стол. Я стянул штаны до бедер, до колен; колени дрожали. Переступил через них. Забрался на нее сверху. Монеты были повсюду.

В углу змея начала откладывать яйца. У наших ног высились горы монет. В комнате пахло медью и нашим потом.

Она оказалась права; отец мой домой не вернулся. Ни тем вечером, ни следующим, ни в те несколько недель, что она со мной пробыла. Он упал с высоты. Он умер.

Горе и утрата давили на грудь, как железо. Кроме отца, у меня никого не было. Он вел себя как сукин сын, но он был моим сукиным сыном. И лучшим высотником. Любого спросите. Лучше него был лишь мой дед Джон Джозеф, но я никогда его не знал. Он был просто легендой.

Она сказала:

– Я сделаю так, что к твоей потере примешается желание. Я разделю твое горе в любви, пока ты не сможешь снова дышать. Горе – предмет, его надо нести некоторое время, как тело. Однажды ты сможешь отплатить мне и позаботиться обо мне и моем отце.

Однажды ночью мы лежали рядом, свернувшись кольцом, и я спросил, как она узнала, что случилось с моим отцом. Вот что она рассказала.

– Там был кит. – Она рисовала на моей груди маленькие картинки. Я чувствовал ее речь и дыхание своей кожей. – Я плыла по течению в неизвестные края, и меня проглотил кит. Я прошла сквозь заграждение китового уса, проползла по языку и вошла в тоннель его глотки; голос кита сотрясал его чрево и все мое тело. Кит пел. В чреве кита я пересекла антарктические воды. Сквозь стенки его брюха я чувствовала скорость, с которой мы неслись сквозь океан. Вибрации сотрясали все мое тело. Мы плыли вперед. Через некоторое время кит остановился и выплюнул меня. Дальше я добиралась уже сама. Я доплыла по воде к детям. Потом кит стал лодкой. Потом мы нашли моего отца Астера.

– Кит стал твоим отцом? – спросил я. Ее голова лежала на моем плече, касалась моей кожи. Мне хотелось, что мы стали единым целым; я хотел приварить ее к себе, чтобы наши тела сплавились.

– Нет, – отвечала она. – Народ моего отца… – Т у т она замолкла и облизнула мой сосок вместо того, чтобы договорить. Оседлала меня.

– А кем был твой отец?

– Я хотела рассказать тебе о якутах и Якутии, но это всего лишь легенда, выдумка. На самом деле у моего отца нет своего народа – по крайней мере, он об этом ничего не знает, да и я тоже. Я могла бы рассказать сотню историй. О том, как в Якутию отправляли заключенных, о длинной дороге костей в Сибири, по которой тысячи людей ссылали на золотодобывающие шахты, в трудовые лагеря и лагеря для политзаключенных. По дороге костей прошли более миллиона рабочих и арестантов. Геологи ищут золото и до сих пор находят размокшие гробы, сложенные штабелями, и разлагающиеся кости. Там все покоится на костях.

Я положил руки ей на бедра, затем на груди.

– А разве не все города во всем мире покоятся на костях?

– Да, прошлое уходит под землю, а потом неожиданно возвращается. Как таяние ледников или повышение уровня воды. На этой земле, где мы с тобой живем сейчас, число убитых коренных жителей близится к тринадцати миллионам, но нам рассказывают совсем другую историю.

Она наклонилась ко мне. Губами принялась вырисовывать что-то у меня на шее. Ее волосы заслонили мне мир.

– Ты встретишься с моим отцом. Когда будешь старше. Мне мама сказала. Со мной ты тоже встретишься, но я буду моложе; я буду еще ребенком. Знаю, знаю. Ты не бойся и не теряйся. Мой отец, маленький братик, я – когда ты постареешь, ты некоторое время будешь заботиться о нас, как я забочусь о тебе сейчас. Я переправляю тебя через это горе, чтобы ты не умер и не стал плохим человеком. Твоего отца больше нет. Мой тоже умрет. Все рано или поздно вернутся в материнские воды. А потом станут чем-то другим.

Лайсве оставалась со мной месяц. Потом сказала, что уходит, и я подарил ей нож. Как в доказательство, что все это случилось на самом деле.

Когда я в следующий раз увидел Лайсве, та была ребенком, как и обещала. Отец ее отчаялся, пытаясь найти работу и жилье. А я тогда был уже стариком. Еще с ними был маленький мальчик, но эта история закончилась очень печально.

Когда мы с Астером познакомились, я еще не был уверен, что это она. Но я знал, что ему нужна помощь; он был как маленький мальчик, оставшийся без родителей. От него исходили волны неприкаянности. Оказалось, он потерял свое сердце. Внутри него образовалась пустота, и он не жил, а скользил по жизни, как призрак. Из рассказов я понял, что его жена утонула, а мальчик вскоре должен был потеряться; одному человеку слишком тяжело нести этот груз. Я понимал, что должен его полюбить. Что бы ни означало слово «любовь».

Любовь совсем не такая, какой нам ее описывали.

И время тоже.

В итоге вышло так, что я встретил молодую женщину и девочку, именно в таком порядке – или в беспорядке. Историям все равно, как мы их рассказываем. Они приобретают ту форму, какую им хочется. Не все истории имеют начало, середину и конец. А некоторые – это я понял – вообще не заканчиваются.

Когда Лайсве ушла тогда, в первый раз, я вспомнил кое-что о своей матери. Та однажды сказала: «Это не конец твоей истории. Это ее начало».

Все эти годы я думал, что Лайсве хотела зачать и именно поэтому пришла ко мне, когда мне было двадцать и она сама была молодой женщиной. Не раз мне становилось любопытно, забеременела ли она тогда. Но встретив ее снова уже ребенком, я понял, что моя версия неверна. Она не хотела иметь детей.

Я уверен в этом, потому что, когда мы снова встретились – и она была маленькой девочкой, – кое-что случилось. Однажды утром я пил кофе, Астер принимал душ, а Лайсве стояла у окна и смотрела на что-то на улице, уж не знаю, на что. Я начал вслух рассуждать о том, чем бы ей хотелось заняться и кем она хочет стать, когда вырастет.

– Однажды ты влюбишься, – сказал я, – может, заведешь семью. – Не знаю, зачем я это сказал. Может, потому что краешком глаза уже видел ее будущее, а может, ее растрепанные волосы так падали ей на спину и свет из окна обрисовывал плечи. Она тогда еще не знала, что вырастет и станет очень красивой женщиной.

Лайсве обернулась и посмотрела на меня.

– Это право принадлежит планете, растениям и животным, – ответила она.

– Какое право?

– Заводить семьи. Вид, геном, семья…

Должен признать, после этого я стал о ней беспокоиться. Засомневался, что у нее все дома, что она справится со всей той информацией, что крутилась у нее в голове. Но когда они с Астером вошли в мою жизнь – когда я был уже стариком, – я все равно полюбил их всем сердцем. Да и что мне оставалось, кроме любви? Настал мой черед заботиться о ком-то, кроме себя.

Пятая этнографическая заметка

Я начала работать в «Кризисе»[26] в 1918 году. Редактором журнала тогда была Джесси Редмон Фосет. Что это было за время! Ее романы изменили мою жизнь. Их героями были чернокожие мужчины и женщины, обычные трудяги, профессионалы. Она стала для меня не просто наставницей. Она значила для меня намного больше. Она была зеркалом, в котором я видела настоящую себя; порталом, открывавшим путь к другой жизни. Она хотела произвести революцию в литературе, чтобы больше голосов, историй и тел могли проявить себя и проложить себе дорогу, создав что-то гордое и значительное в искусстве. Она породила и взрастила столько громких голосов. Лэнгстон Хьюз. Каунти Каллен. Клод Маккей. Джин Тумер. Зора Нил Хёрстон. Арна Бонтем. Чарльз Чеснутт. Ее младший брат Артур Фосет, фольклорист и борец за гражданские права.

Я работала не покладая рук. Вычитывала рукописи, печатала заметки и просто плавала в океане ее творчества, ее редакторской деятельности. Она начала писать для детского журнала «Брауниз Бук»[27], и я тоже работала с ней в этом журнале. Детям важно рассказывать истории, в которых они увидят что-то свое и потом используют их как жизненный ориентир. Истории о гендере, расе, классе, о том, как нужно гордиться своим происхождением; истории, что вдохновляли бы детей и рассказывали бы им об их корнях. Много лет Джесси практически в одиночку создавала «Брауниз Бук». На страницах этого журнала печатали африканские народные сказки. До того, как я устроилась на эту работу, мне приходилось читать лишь истории о рабстве; в них чернокожих женщин и девочек насиловали и убивали. А в «Брауниз Бук» даже реклама была посвящена образованию – школы, курсы, колледжи, университеты.

Иногда мне казалось, что работа Джесси оставалась незаметной для большинства, таилась где-то под поверхностным слоем нашей жизни. Она напоминала работу матерей. Она действительно была матерью для творческих людей, но она также была интеллектуалкой и нашей интеллектуальной матерью. Иногда я рассуждаю о том, что такое работа, и понимаю, что в мире не признается работа матерей; а ведь сколько в мире женщин, чей материнский труд возвращал нас к жизни.

Послание в бутылке

Шестой перекресток

Иногда приходили фотографы и документировали наш труд. Наше движение застывало в неподвижном кадре.

Поначалу нам еще казалось, что нас видят. Однажды, когда ее рука еще была гипсовой и не покрытой медной кожей, мы встали вокруг нее и позировали, как дети. Рядом с ее рукой мы казались такими маленькими, но без нашего труда она никогда бы не родилась, и стоя там, вместе, мы на миг стали единым телом. Эти фотографии потом напечатали на открытках и продавали их в качестве еще одного способа раздобыть финансирование для проекта. На открытках мы были безымянными, но казались очень высокими рядом с результатами нашего труда. Мы были единым организмом. Моего имени – Кем – нет ни в одном учебнике истории. Как нет там имен Эндоры, Дэвида, Джона Джозефа.

Но фотографии отображали не то, кем мы являлись на самом деле, не наш труд и не наши жизни; эти фотографии уже тогда были частью легенды, которой предстояло стать нашей статуе, частью зрелища. Иногда нас упоминали в газетах. Мы читали и слышали немало оскорбительных слов в ее адрес еще во время постройки. Одна заметка мне особенно запомнилась, ее напечатали в «Кливлендской газете»: «Столкните статую Бартольди в океан вместе с факелом и прочими атрибутами, и пусть она лежит там до тех пор, пока простой цветной трудяга с Юга не сможет зарабатывать себе и своей семье на пропитание, занимаясь достойным делом и не боясь подвергнуться преследованию ку-клукс-клановцев; не боясь, что его убьют, его жену и дочь изнасилуют, а дом сожгут. Ведь именно такая „свобода“ сейчас существует в нашей стране».

Когда посыпались эти оскорбления и угрозы, никто из нас ничего не сказал, но слова эти поселились в наших телах, пока мы трудились, и впитались в нашу плоть и кровь, как кровь рабочих, строивших пирамиды, впиталась в камень и песок.

Однажды я рассказал Эндоре, Джону Джозефу и Дэвиду о том, что прочел в «Кливлендской газете»; эта заметка проникла даже в мои сны. Мне стали сниться лодки, наполненные чернокожими телами. Я не хотел, чтобы из-за этих кошмаров мне жизни не стало. Мой отец, отец его отца и его отец пережили рабство и несли эти истории с собой, как тела сыновей.

Я подумал о революции в своей стране; здесь никто никогда о ней не рассказывал. Гаитяне сами отвоевали себе свободу, сражались и свергли французское колониальное правление. Я подумал о Джоне Джозефе и его историях о геноциде, разворачивавшихся под жестоким прикрытием легенды о «великих географических открытиях». Истории его предков закопали, как кости. Подумал об Эндоре, чей мертвый младенец, похороненный за церковью в Ирландии, являлся к ней в кошмарах – а сколько еще их было, этих младенцев, на этом кладбище за церковью, и кто баюкал их по ночам? Ветер да мрак. Я подумал о шрамах на спине Дэвида и пожалел, что не могу свести их поцелуями.

Станем ли мы когда-нибудь своими в этом месте? Или чего-то всегда будет не хватать?

Я подумал о девочке из воды и женщине, которую мы строили между водой и богом. Потом я вдруг понял, что ни один бог никогда не был таким милостивым, как Дэвид, Эндора и Джон Джозеф. Бог тоже был просто легендой.

В день, когда ее тело стало статуей, мы все ликовали. Но и печалились. Мы смотрели наверх, на фигуру, построенную нашими руками, ногами, потом и сердцами, слегка раскрыв рты, вытянув и напрягая спины. При виде ее взгляда, устремленного вперед, на воду, наша грудь расширялась, словно сердце тоже могло устремиться вперед, и стоило лишь раскрыть руки вселенной и небу, поднять голову наверх и открыть рот, как сердце становилось не просто мышечным кулаком, качающим кровь в груди. Словно биение наших сердец складывалось во что-то большее, чем отдельная жизнь отдельного человека.

За день до того, как ее представили миру – с торжеством, президентскими речами и билетами, которые покупали хорошо одетые зеваки и богатые дельцы, – мы, рабочие, единое тело, спустились по последним из оставшихся строительных лесов на землю. Мы провели ночь накануне ее рождения, празднуя в ее тени; пили пиво и вино, ели шоколад, слушали музыку, ели рагу из кролика, картофель, колбаски, поджаренные на кострах, пудинги, хлеб и кексы; мы, рабочие, единое тело, наполнили время и пространство сотней разных танцев под скрипки и гитары, свирели и губные гармошки, концертины и барабаны всех мастей, а шумный хор голосов пел песни всех стран, откуда мы прибыли. Мы пели до поздней ночи. Искры от костров взвивались к небу; наши голоса соединяли народы, землю, воду, животных и деревья. Некоторые уснули прямо там, пьяные, привалившись друг к другу; мы опьянели не от вина, а оттого, что все закончилось.

Но оказалось, то было только начало.

Да и настанет ли когда-нибудь тот день, когда всему придет конец?

Для нас эта статуя так навсегда и осталась незаконченной. Точнее, у нее навсегда сохранилась возможность стать чем-то другим.

Мой дорогой кузен Фредерик,

Я скучаю по яблокам. По истории нашего становления. Поэтому я прилагаю к этому письму репродукции на тему «Грехопадение человека».

Три мои любимые картины на эту тему: «Райский сад с грехопадением человека» Яна Брейгеля Старшего и Питера Пауля Рубенса; «Грехопадение» Хендрика Гольциуса и «Грехопадение и изгнание из Рая» Микеланджело. Именно в таком порядке.

Мой выбор обоснован тем, как изображены на картинах женские руки и тела, хотя больше всего мне нравится, как художники изображают животных. Именно эта черта отличает эти картины от остальных. В совместном произведении Брейгеля и Рубенса художники решили визуально не выделять людей и не придавать им больше значения, чем животным и деревьям. Змея у них похожа на змею, яблоко на яблоко, а женщина на женщину.

Второе место достается Гольциусу из-за того, как тот изобразил спину и руки женщины – они у нее сильные, как у мужчины. Сексуальность не подчеркивается, а змея с лицом маленькой девочки – должна признать, увидев ее, я рассмеялась. Должна была возмутиться, а пришла в восторг. И какое у него крошечное яблочко! Что за идиот проклянет целый вид за то, что съел такой крошечный фруктик? Дичку? Ну серьезно. Зато кот на картине доволен; впрочем, коты довольны всегда.

Третье место отводится Микеланджело. Боже мой. Видел ли ты когда-нибудь женщину со столь развитой мускулатурой? Она могла бы сразиться с Адамом в борцовском поединке и победить. Даже змея у Микеланджело мускулиста. Картина разделена, хоть это и не диптих, и я могу разглядывать ее бесконечно. Змея и ангел мщения кажутся ветвями древа познания. Но эта картина так завораживает меня, потому что на ней кое-чего не хватает.

Яблока.

Микеланджело изобразил древо познания инжиром с плодоносящей стороны и дубом в той части, где изображена кара Господня.

В четвертом веке нашей эры богослову Иерониму поручили перевод Библии с иврита на латынь. На этот труд ушло пятнадцать лет. На латыни слова «зло» и «яблоко» звучат одинаково: malum.

Но в Библии на иврите запретный плод мог быть любым плодом, потому что в иврите слово peri является общим наименованием фрукта. Это может быть яблоко, а может быть и абрикос; это может быть виноград, персик, гранат, инжир. (Возможно, в деталях я ошибаюсь, но скоро ты поймешь, к чему я клоню.)

Не знаю, права ли я, но, кажется, именно Альбрехт Дюрер впервые нарисовал древо познания как яблоню – что, позволь заметить, совершенно бессмысленно. А этот идиот Мильтон окончательно канонизировал яблоко как греховный фрукт в «Потерянном рае», книге, которую я не раз швыряла об стену. Эта история отчасти повествует о нашем городе, процветающем, бурлящем, кишащем людьми; о нашем капиталистическом напоре и амбициях. В ней нашлось место даже продавцу змеиного масла.

Все наши желания, все наши бесконечные волны наслаждения и экстатической боли объясняются просто: наличием у нас тела. Тела, не связанного путами историй, которые нам рассказывали, чтобы держать нас в узде.

Мой дорогой, история Дарвина – а я дочитала его книгу, и мне очень понравились его рисунки животных, – завершается тем, что человеческое тело связано по рукам и ногам; нам чинят препоны, нам мешают эволюционировать. И все во имя власти и прогресса. Нам выделили роли в рамках известного мифа, роли, которые не дают нам свободы. Кому-то больше, кому-то меньше, но поверь, все мы являемся пленниками великого мифа о человеке – хозяине вселенной.

Какая жалкая участь!

Ведь мы могли стать кем угодно. И все еще можем.

Знал ли ты, что под микроскопом эмбриональные клетки свиньи и человека очень похожи?

Я бы сделала ставку на свиней.

Послушай, я знаю, почему из женщин наподобие меня получаются более изощренные извращенцы, чем даже из мужчин. Женщины никак не могут освободиться от своего объектного статуса в этом мире, в то время как художники мужского пола – это ты, любовь моя, – позволяют себе воспринимать наслаждение как искусство.

Но между инертностью и извращением я выбираю второе.

Если бы я встретила Еву на улице, то угостила бы ее выпивкой и немедля ь. Но этому не суждено случиться, поэтому я создала Комнату Евы в ее честь: в этой комнате я перерабатываю миф, а яблоко обретает совсем иное значение. Ты – единственный, кто пока побывал в этой комнате.

Я ухожу, любовь моя.

Не надо меня искать.

Помни нас.

Аврора

Девочка из воды и потерянный мальчик

Микаэль сидит один в камере и смотрит на высохшую пуповину на подушке.

Значит, ему это не привиделось. Ребенок – девочка – существовала на самом деле. И Вера, которая пела ему песни, – существовала, и он – давным-давно, когда был мальчиком. Тоненькая пуповина тянется в никуда; последнее свидетельство, что все они когда-то были. Почему никто не прислушивается к детям?

Он делает то, что сделал бы ребенок: кладет сморщенную пуповину под подушку, залезает на кровать и опускает на подушку голову. Закрывает глаза. Он не помнит, как она выглядела, но помнит татуировку на ее шее и представляет этот цвет.

Индигофера красильная. Вера говорила, что индиго символизирует шестую чакру – третий глаз. Дети индиго вырастают со способностью понимать сложные системы. Умеют заботиться о людях и животных.

Микаэлю казалось, что он ничего не понимал: он не смог позаботиться о ребенке, что уж говорить о сложных системах, людях и животных. Он чувствовал себя мертвым, как сморщенная штука под подушкой. Какой от него прок? Кроме того, из словосочетания «дети индиго» лишь одно слово не казалось ему полной ерундой: индиго.

Он не может уснуть, но и бодрствовать тоже не может.

Руки сжимаются в кулаки. Хочется что-нибудь ударить. Он думает встать и ударить стену – он делал так много раз. Если он не сможет рисовать, то нечто, что застряло в его теле, в его руках, может когда-нибудь убить его самого или кого-то еще.

Он знает, что они найдут пуповину; они всегда все находят. Он ничего не может оставить при себе; ничего ему не принадлежит, даже он сам.

На ум приходит Уильям и его бомбы.

Может, мир заслуживает, чтобы его взорвали? Учитывая, как этот мир поступает с детьми.

Удастся ли ему когда-нибудь сбежать отсюда? И станет ли он таким, как Уильям, – не потому, что хочет, а потому что страдает от страшного одиночества?

Он переворачивается набок и ложится лицом к стене. Ударяет кулаком о стену – сильно и быстро. Кровь течет по костяшкам. Он быстро рисует кровью на стене раковину наутилуса.

Потом он слышит звук льющейся воды. Звук как будто идет из душевой кабинки, но этого не может быть; в комнате, кроме него, никого нет, и никогда не бывает; считается, что он может навредить другим мальчикам.

Он соскальзывает с кровати на покрытый ковролином пол, словно тихонько ныряя с берега в воду. Футболка слегка задралась; ковролин царапает кожу. Он скользит по полу к душевой, как змея, орудуя локтями, как плавниками. На миг останавливается и прижимает щеку к ковру. Чувствует шероховатость и тепло. Если бы только смерть была такой – простой и инстинктивной.

Внимание снова привлекает звук льющейся воды. Он идет из душевой. Из полуоткрытой двери валит пар, словно там, в ванной, сгустился туман. Кто бы там ни находился, он зря сюда пришел; сюда никому нельзя, даже ему самому нельзя здесь находиться, особенно сейчас, когда в ушах звенит, голова горячеет и он скрежещет зубами. Кто бы там ни был, ему не поздоровится.

Он подползает совсем близко к косяку двери ванной, но прежде, чем успевает встать, на пороге появляется фигура. На пороге стоит та, кого там никак не может быть. Девушка. Обнаженная девушка с мокрыми волосами, черными завитушками ниспадающими на тело. Она стоит над ним, а он лежит, прижавшись к полу животом и затаив дыхание. Он робко изучает ее взглядом: сначала стопы, потом лодыжки и колени, бедра, расщелину, блестящую от капель воды, подвздошные кости, живот, ребра, грудь – два соска и больше ничего, – плечи, шею, лицо и рот. Она примерно его возраста, может, чуть старше. Ему вдруг хочется ее укусить. Он не знает почему. Желание укусить столь сильно, что рот наполняется слюной.

– Ты ученый? Художник? – спрашивает она, и слова мягко проливаются на него сверху вниз.

Может, это сон?

Или он умирает?

– Да, – отвечает он.

– Когда в своей жизни ты острее всего ощущал свою человеческую сущность? – спрашивает она.

Он не хочет с ней разговаривать, не хочет признавать, что она существует, но тело его не слушает.

– Была одна девочка. Младенец. Давным-давно. – Он дает себе пощечину, чтобы проснуться.

Между ними что-то шевелится.

Ее рука.

Правой рукой она раздвигает свои нижние губы и начинает ласкать себя пальцем, описывая маленькие ритмичные круги и заставляя свой цветок расцвести.

Почему бы не убить ее, эту обнаженную девушку, оказавшуюся в его камере? Ей здесь не место. Может, это галлюцинация? Или она ненормальная и каким-то образом проникла в его камеру, чтобы убить его и украсть его вещи? Он вспомнил осколок зубной щетки, который пытался заточить; тот хранился между матрасом и каркасом кровати и был еще недостаточно острым, но сойдет.

Может, она воришка?

К тому же ненормальная.

– У меня есть для тебя кое-что, – она протягивает ему левую руку.

Он вскакивает быстро, как молния: так умеют только мальчики-подростки. Теперь он ее видит; она ниже его ростом, но чуть старше.

Впрочем, сейчас это неважно. Важно то, что лицо ее покраснело.

Важно то, что ее правая рука отчаянно кружится, удовлетворяя ее желание. Прежде он никогда не видел женского желания, лишь держал в руке свое собственное и терзал себя, а потом вытирал свои извержения простыней или носком.

Важно то, что его член затвердел, как камень, и ярость рвется наружу, а девушка перед ним обнажена, и кажется, что мир сейчас расколется и треснет.

Желанию укусить почти невозможно противостоять.

– Встань на колени, – говорит она.

Что?

– Замри как статуя, – говорит она, а он, сам не зная почему, повинуется. Опускается перед ней на колени. Его лицо теперь так близко от ее руки и расщелины, что он чувствует ее соленый запах.

– Ты хочешь, чтобы тебя любили. В этом нет ничего плохого, – говорит она.

Он разевает рот.

Меж ее ног, из-под ее руки появляется какой-то предмет. Он всматривается так старательно, что начинает дрожать.

Яблоко.

Яблоко вырастает у нее между ног, и она подвигает свои бедра к его лицу, пока плод не касается его губ; наконец он может укусить.

Потом из яблока брызжет кровь, его рот наполняется кровью; фонтан крови бьет между ее телом и его лицом. Он отстраняется. Если в его комнате найдут мертвую девушку, кровь, его жизнь кончена… если у него когда-то была жизнь.

– О боже… с тобой все в порядке? – кричит он.

Весь пол залит кровью. Кровавые волны омывают его камеру. Кровь накатывает волнами, хоть это и невозможно, и вот они оба почти тонут в крови. Он в ужасе, но, взглянув на нее, видит, что она улыбается. Потом она начинает смеяться.

– Нам надо скорее отсюда уходить, – говорит она и берет его голову в ладони. – Вода поднимается. Там, куда мы направляемся, твои рисунки оживут. Ты не опасен. Ты не убийца. Твои рисунки – не бред сумасшедшего. Ты просто оказался в неправильном месте в неправильное время.

Она снова улыбается и идет по кровавой воде. Хотя он знает, что это невозможно, на его глазах кровь пробивает дыру в стене камеры; дыра раскрывается, как рот, как портал, и вместе они прыгают в нее.

Дочь мясника на заре

Неужели она навсегда его потеряла? Еще один потерянный мальчик? Что же случилось?

В сердце своего города Лилли шла по паутине улиц, ведущих к ее квартире, но ноги сами уводили ее прочь от дома. У тебя была одна задача, укоряла она себя и еще сильнее ненавидела за то, что все обернулось таким дурацким клише.

Помогла ли она ему или навредила?

Кто встает на сторону мальчиков без роду без племени?

Кто вмешивается в историю мужского насилия, надеясь изменить ее ход?

И надо ли?

Скольких мальчиков она подвела? Скольких потеряла?

Микаэля уже не вернуть. В стене его камеры зияла дыра, словно там взорвалась бомба, вот только сообщений о взрыве не было – лишь новости об Оклахоме, доморощенном террористе-одиночке и диком количестве жертв, таком огромном, что не укладывалось в голове.

Единственное, что осталось от Микаэля, обнаружилось позже – рисунки, нацарапанные на полу под ободранным ковролином в его бывшей камере. Сложная многослойная картина, нарисованная, выцарапанная, вырезанная и накарябанная на полу и состоявшая из фигур, зданий и странных форм непонятного назначения. Он словно пытался изобразить хаос в своей голове.

Слушая стук своих каблуков по тротуару, Лилли обдумывала случившееся. Она ненавидела ритм своих шагов и мечтала, чтобы что-нибудь упало с неба ей на голову и избавило ее от страданий. Она остановилась. Взглянула на небо, на небоскребы, высившиеся с двух сторон, неподвижные, некоторые еще недостроенные. Мимо пролетел голубь. Но ничего не падало ей на голову. Даже голубиный помет.

Она посмотрела себе под ноги; что еще делать глупой женщине, которую гложет чувство вины после того, как та посмотрит на небо? И там, на асфальте у своих ног, она заметила какое-то пятнышко, грязное, коричневое и уродливое. А может, это и не пятнышко было вовсе, а монетка.

Она присела на корточки. Взяла ее. Ну да; монетка.

Лилли потерла монетку меж большим и указательным пальцем. Старая и странная какая-то. Вроде один цент. Дурацкий цент. Наверняка ничего не стоит. Чего еще ожидать.

Она бросила монетку на землю.

Одна на городской улице, она сидела на корточках на тротуаре. Закрыла глаза, вздохнула так глубоко, что лифчик чуть не перекрыл ей кровоток. А когда открыла и посмотрела наверх, увидела перед собой вывеску старого бара, своего любимого – «Табард-Инн».

– Выпить что ли, – пробормотала Лилли. Встала и толкнула дверь.

Странная штука – ностальгия. В определенные моменты жизни ностальгия накатывает так сильно, что все тело начинает дрожать, как на пороге путешествия во времени. Кожа Лилли покрылась мурашками, когда она вспомнила историю этого места и прошлый раз, когда была здесь.

А в истории говорилось, что хозяйкой «Табард-Инн» была Мэри Уиллоуби Роджерс, назвавшая бар в честь одноименной таверны из «Кентерберийских рассказов» Чосера. Лилли начала ходить туда, потому что там никто не приставал к женщинам, в отличие от обычных пабов, где легко можно было нарваться на сальности. Во время Второй мировой в баре открылась гостиница для женщин-волонтеров, служащих во флоте. Лилли нравилась эта история, темное дерево, приглушенный свет и маленькие цветочки цвета индиго, вышитые на стульях с мягкой обивкой.

Когда она в прошлый раз была здесь, она поссорилась с женщиной, с которой а потом решила, что та слишком навязчива, слишком прилипчива и слишком много хочет. Прежде чем хлопнуть дверью, та женщина сказала: «Это не я прилипчивая, Лилли – это ты холодная, как Северный Ледовитый океан». Если бы только та женщина сумела разглядеть, в чем нуждалась Лилли; а ей хотелось, ‹…› она была как плодовая мошка, которую никак не получается прогнать. ‹…› Лилли не видела в этом никакого смысла.

Сегодня в баре были четыре женщины, двое мужчин и барменша лет двадцати на вид. Лилли обрадовалась, увидев молодое лицо. Ее ровесники, казалось, старели с каждым днем. Морщинки вокруг ее глаз с каждым днем залегали глубже, веки обрастали складками. Она села за бар, стараясь не смотреть в зеркало за спиной барменши.

– Скотч, пожалуйста. Чистый. Двойной.

Тут, по крайней мере, можно было выпить, не опасаясь, что какой-нибудь алкаш тебя облапает, полезет целоваться или предпримет жалкую попытку подкатить. Этот город кишел совершенно неинтересными мужчинами; им было нечего ей предложить, у них были лишь костюмы, безвкусные ботинки и галстуки.

На табурет через один присела женщина в брючном костюме цвета алебастра, и Лилли метнула на нее гневный взгляд. Почему люди не видят, что другой пришел в бар просто выпить в одиночестве и побыть наедине со своей яростью и виной? Неужели это не очевидно? Неужели не заметно, что я ощетинилась, как дикобраз, и хочу побыть одна?

Но незнакомка не пошевелилась, и Лилли повернулась, чтобы сказать о своем желании вслух, но засмотрелась на суровую красоту этой женщины. Той было далеко за шестьдесят, возможно, даже ближе к семидесяти. Серебристые волосы до плеч мягкими волнами обрамляли лицо. Глаза у нее были голубые, того оттенка, что выцветает с возрастом. Даже отвернувшись, Лилли видела ее отражение в зеркале. Незнакомка заметила, что та смотрит на нее, но даже не дрогнула.

Женщина заказала водку со льдом и кусочком лимона. Лилли порадовалась, что обе они не пили коктейли; в груди потеплело.

Малышка-барменша спросила Лилли, нужно ли повторить, и Лилли кивнула. Другая женщина, получив водку, опрокинула ее одним глотком и попросила еще, кивнув малышке-барменше и бросив на нее короткий взгляд.

Лилли на миг забыла о баре, о незнакомке и подумала о работе, о том, насколько успешным была ее деятельность психотерапевта. Кого-то из мальчиков, с кем она работала, удалось спасти – в некотором роде: их забрали в приемную семью, кто-то начал курс психотерапии и лечения от психических расстройств. Так говорилось в отчетах, которые Лилли заполняла. Но она почти не навещала своих бывших подопечных. И, по правде говоря, как бы она ни старалась, ситуация, похоже, не улучшалась.

Она подумала о своих кошмарах. Об этом ужасе, который видела каждую ночь.

Подумала о своей личной жизни. Смех, да и только.

И когда женщина пересела на соседний табурет, Лилли замерла как статуя. Что бы ни случилось, это все равно будет лучше, чем ее жизнь сейчас. Лучше, чем тонуть в этом болоте.

– Не хочу вмешиваться, – сказала женщина, – но я заметила, что у вас идет кровь.

Пусть сердце станет твердым, как бейсбольный мяч.

Лилли подняла руку и рассмотрела ее в зеркале. Действительно, кровь. Она похожа на Ванессу Редгрейв.

– Дайте салфетку, пожалуйста. И стакан воды, – попросила она барменшу. Искоса взглянула на незнакомку.

– Все в порядке. Правда. Оцарапалась, наверно. Содрала корочку.

– Тут, наверно, целая история, – сказала женщина. – Непохоже на бумажный порез.

Она была права. Лилли знала, где поранилась. Оцарапалась о бетонную стену после того, как ушла от Микаэля; оцарапалась нарочно, не в силах дать себе ничего, кроме боли. Он забрал пуповину, а она забрала историю о потерянной девочке, что была где-то там, в мире, и что ей было с этим делать? Она не знала. А теперь и Микаэль пропал. И если его найдут, ему конец.

Ей стало тошно от собственной бесполезности. Как всегда, возникла отчаянная жажда действия: хотелось кого-нибудь ударить, устроить сцену, вызволить этого мальчишку, сделать так, чтобы он оказался на свободе, даже если в процессе у него случилась бы очередная вспышка гнева. Что угодно, лишь бы его не наказали; тогда он навек станет мужчиной, творящим насилие. Поэтому она оцарапала руку там, в исправительном учреждении для несовершеннолетних – чтобы не ощущать беспомощность и оцепенение; а у входа в бар, должно быть, оцарапала ее снова, чтобы почувствовать себя живой. Но это была слишком долгая история; стоит ли рассказывать ее непричастному незнакомому человека? Ее вечная проблема.

– Нет. Это не бумажный порез, – ответила она.

Вытирая руку салфеткой, Лилли украдкой взглянула на женщину. Та отчасти напоминала призрак или образ, придуманный художником, – светло-серый костюм, серебристые волосы, глаза прозрачные, как вода. Ее словно специально подослали, чтобы она сделала выбор, не свойственный ей, специально подбросили женщину такую, которую воображение Лилли не могло даже нарисовать.

Женщина положила на барную стойку сомкнутый кулак. Лилли уставилась на него. Она явно что-то сжимала в кулаке. От любопытства зачесалась шея. Они переглянулись.

Тут женщина перевернула руку и разжала кулак. На ладони лежала монетка.

– Я видела, как вы уронили это, прежде чем зайти в бар, – произнесла она. – Решила, вы захотите это вернуть.

Дурацкая монетка. Но не успела Лилли ответить, как женщина бросила монетку в оставшуюся на дне стакана водку, ополоснула ее в стакане с прозрачной жидкостью и достала. – Это довольно ценная вещь. Монетка со Свободой с растрепанными волосами. 1793 год. Думаю, вам не стоит ее выбрасывать. Думаю, вам стоит ее сохранить. – Она бросила монетку в стакан Лилли. – Поверьте, я разбираюсь в монетах, – сказала женщина и подняла воротник серого костюма, – у меня есть такая же.

О боже. Ей попалась старуха-нумизматка. Еще этого не хватало.

– Вы собираете монеты? – Лилли смотрела в свой бокал. Взгляд ее был пуст и прозрачен, как спирт.

– Нет, – отвечала женщина. – Меня интересуют не только монеты. – Она глотнула помутневшую водку. – Но у меня есть коллекция определенных… предметов, которые я насобирала за годы.

Лилли и притягивала эта женщина, и отталкивала. Существовало ли слово для определения этого чувства? Она заказала им еще по одной. Пили молча, сидя совсем рядом.

– После третьего бокала плечи расслабляются, замечали? – наконец проговорила женщина и встала с табурета. – И грудь раскрывается навстречу… навстречу всему. Знаете, как это бывает? – Она готовилась уйти. Но не спешила. Провела рукой по серебристым волосам.

Волосы у нее были густые – великолепная копна седых волос. Она была высокой, широкоплечей;

Лилли заметила это, когда она встала. Она посмотрела на нее в зеркало, собралась с духом. Пусть незнакомка на нее посмотрит, пусть их глаза встретятся…

– Пили когда-нибудь опиумный чай? У меня осталось немного. Я живу здесь, совсем рядом. Рука сразу перестанет болеть.

Лилли невольно признала, что в тот момент ей больше всего хотелось попробовать опиумного чая дома у этой странной женщины. Она не знала почему, и ей было все равно. Вдруг больше никто и никогда не предложит ей выпить опиумного чая? К тому же рука ее пульсировала от боли. И клитор, совсем чуть-чуть.

Стены коридора в квартире незнакомки были увешаны изображениями змей. Там были открытки, фотографии, картины, рисунки, даже яркие кусочки змеиных шкурок – сотни шкурок, пришпиленных к стене.

Пока они шли в комнату, Аврора молчала.

Лилли тоже держала язык за зубами. Они словно договорились в этом узком проходе, в коридоре, ведущем в четыре комнаты. Любопытство защекотало Лилли – почему столько змей? – но спрашивать она не стала. Змеи ей понравились. Сразу же. Не в каждом доме тебя приветствуют змеи.

Она по-прежнему не знала имени незнакомки. И решила, что ей все равно.

Женщина пошла на кухню заваривать чай.

– Садись, – сказала она Лилли и указала на гостиную, большую часть которой занимал громадный бирюзовый бархатный диван. – Трансформация, – сказала она, включив воду в раковине. – Вот почему змеи. Мне нравятся существа, умеющие менять кожу.

Лилли села на мягкий диван и подумала, сколько раз в течение жизни женщине приходится сменить кожу, чтобы обеспечить себе выживание. В ее груди возникло чувство помимо симпатии. Что-то вроде взаимного узнавания или родства; она никогда не испытывала ничего подобного.

Чай оказался вкусным. Он тепло проскользнул в горло; женщина, должно быть, добавила в него лаванду. Губы Лилли онемели; затем, примерно через полчаса, она ощутила прилив эндорфинов и восторг оттого, что боль ушла.

– Боже мой, я так давно этого не чувствовала, – выдохнула она. Они сидели на огромном диване, устроившись удобно и все сильнее расслабляясь с каждой минутой.

– Чего не чувствовала? – спросила незнакомка.

– Покоя. Пустоты. Парения в невесомости. Мне так нравится.

Женщина улыбнулась.

– Хочешь, покажу тебе очень интересную комнату?

Происходящее казалось Лилли одновременно глупым и соблазнительным. Она хихикнула. Вместо смеха вырвалось хрюканье; обычно это ее бы смутило, но не теперь, после опиумного чая.

– Да, очень хочу. Если она похожа на твою прихожую, я готова. – Лилли попыталась встать, зашаталась и снова всхрюкнула.

Женщина открыла дверь в спальню. Точнее, не в спальню, а в комнату, предназначавшуюся явно не для сна. В ней стояла мебель тонкой работы и различные приспособления – в голову пришло слово «механизмы». Лилли вошла; с каждым шагом у нее оставалось все меньше сомнений в назначении этих предметов. Мебель была антикварная, но все предметы, находившиеся в комнате, предназначались для секса. Лилли остановилась у прибора, напоминавшего допотопный аккумулятор; к нему прилагалась палочка.

– Такой предмет ты наверняка раньше видела. В тысяча восемьсот восьмидесятые его называли «мышечным релаксантом» и продавали в основном мужчинам. Потом выяснилось, что врачи использовали его и на женщинах, якобы для избавления от истерии. Одним словом, это первый вибратор.

Лилли усмехнулась, но тут ее внимание привлек объект в центре комнаты: квадратный стол с мягкой обивкой, из центра которого торчал черный резиновый мячик размером примерно с яблоко. Лилли накрыла его рукой. Мяч был прохладным и гладким.

– А с помощью этого прибора лечили заболевания мочеполовой системы у женщин. С медицинской точки зрения это был устаревший средневековый метод. С другой точки зрения… нечто совсем иное. Когда женщины смекнули, как можно использовать такие столики, врачи бросились предупреждать, что прибор можно использовать только под надзором, дабы избежать чрезмерной… стимуляции. Мячик приводился в движение паровым двигателем.

В противоположном углу комнаты на дальней стене висело что-то вроде седла.

– А этим лечили от ожирения. Подагры. И истерии, куда же без нее. Но женщины пользовались этим приспособлением с иными целями. – Она улыбнулась.

С потолка свисали веревки, безмолвно завиваясь, как прекрасные толстые змеи. На небольшом возвышении стояла перекладина, снабженная кожаными кандалами; вторые такие же кандалы для лодыжек имелись у основания и были расставлены широко. У Лилли потемнело в глазах. Рот наполнился слюной.

– Что это? – Она кивнула на хитрое приспособление у двери.

– Машина для шлепков. – Из груди женщины вырвался бархатистый смешок. – Встаешь здесь, с одного конца, и перегибаешься через этот кожаный уступ. Потом включаешь машинку и – ШЛЕП! – Незнакомка продемонстрировала действие устройства, и они рассмеялись, увидев, с какой силой отскочила металлическая ручка, снабженная чем-то вроде весла.

На стене в качестве украшения висели всевозможные пояса целомудрия для мужских и женских органов.

Они смеялись, ощущая все большую близость к друг другу и е, но тут взгляд Лили привлек другой предмет – узкий и плоский деревянный ящик размером с тело, вместо крышки у которого имелась тонкая металлическая решетка; нечто среднее между гробом и резной птичьей клеткой. Дно ящика было выстелено мягким кроваво-красным бархатом. В прутьях имелись просветы на уровне груди, промежности и рта. Лилли уставилась на ящик, не в силах отвести взгляд.

– О, вижу, тебе понравилось. Это удерживающий механизм, – сказала женщина.

– На гроб похож, – прошептала Лилли. Поверх ящика лежали разные предметы – игрушки, палочки, шпоры; они увенчивали его, как корона. Стоило Лилли приблизиться к ящику, как плоть ее заныла; руки, ноги, щель между бедер и ног. Она ощутила странное томление, которое уже испытывала раньше: ей казалось, что происходило нечто невероятное и вместе с тем пугающе знакомое.

– Хочешь попробовать? – спросила незнакомка и открыла крышку.

Хотела ли она очутиться внутри собственного сна? В месте, что терзало ее тело и хранилось в телесной памяти, сколько она себя помнила? Хотела ли она наконец выяснить, что будет дальше?

Ее вдруг прошиб горячий пот. Возможно ли вернуться в прошлое, в свои сны, и заново пережить горе, потерю и травму, если рядом будет проводник, что бережно поддержит тебя в каждом моменте твоего опыта? Возможно ли через наслаждение достучаться до самой сильной боли?

– Думаешь, человек может… взглянуть в глаза своей боли? – спросила она.

– Да, – ответила женщина и бесшумно приоткрыла ящик. – Наслаждение и боль таят в себе намного больше, чем нам рассказывают. И то, и другое – как целая эра.

Лилли быстро разделась;‹…› и вожделение это не существовало отдельно от вины, страха и отрицания, а помогало проникнуть в самые их глубины.

Незнакомка закрыла крышку и произнесла:

– Уверена?

Лилли кивнула, но могла бы этого и не делать: уверенность читалась в ее взгляде.

– Меня зовут Аврора. Если станет страшно, скажи «вода».

Лексикон

На седьмой день в Аврориной квартире Лилли облизывает яблоко, ‹…› Они смеются. Она чувствует запах и вкус соли. Лилли откусывает яблоко, зажимает его во рту, поднимает голову, выплевывает яблоко ‹…› солнце омывает комнату, просачиваясь сквозь шторы от пола до потолка; шторы цвета алебастра, а стены полуночно-синие, ковер – кроваво-красный; солнце заливает комнату, а потом наступает ночь, и комната погружается во мрак; движется время, скользит между телами; влажные простыни, ‹…› жизнь встречается со смертью; пульсирует кровь.

Дни.

Ночи.

Раньше у меня была одна нога.

Мой любимый кузен сделал мне другую.

Потом явилась девочка.

Девочка, для которой времени не существовало.

Я хочу тебе кое-что отдать, сказала она.

Аврора достает из-под подушки свернутую в катушку веревку веревку цвета маисового полоза. Лилли застыла, как натурщица перед живописцем; она лежит на животе,‹…›

Аврора встает.

Лилли ждет.

Это ожидание смерти подобно.

Аврора стоит.

________

‹…› Сэйу Ито нарисовал свою беременную жену висящей на веревках, шепчет она на ухо Лилли; ‹…› Они не замечают, как в комнату заходит девочка, неся что-то в руках; не замечают, как она уходит; ‹…› а потом ничего, пустота, и в пустоте – всё.

Яблоко

Язык

Аврора

Щель

Аксолотль

Бедра

Потрясение

Дни

Вода

Солнце

Луна

Пещера

Брат

Факел

Пуповина

Эхнита[28]

Отец

История

Красный

Индиго

Веревка

Кит

Плач

Волны

Сапнуоти[29]

Уу[30]

Охнека[31]

Сосать

Кровь

Мальчик

Девочка

Свобода

Договор

Тимир[32]

Сон

Вожделение

Мотина[33]

Белый

Кража

Комната

Змея

Ванденс[34]

Лодка

Материнские воды

Яконкве[35]

Ночи

Нога

Черепаха

Рука

Письмо

Якут

Уол[36]

Воображаемый

Сказка

Киис[37]

Рождение

Голубой

Аврора берет руки Лилли ‹…› баюкает ее, как младенца, целует, укачивает, дает глотнуть воды, укутывает в теплое одеяло в межпространстве и послевременье.

‹…›

Я буду вечно обнимать тебя; времени не существует, пусть только сейчас – но смотри, что это? Смотри, что это там, в углу?

Там малыш, мальчик, он в крови, он голый, он сучит ножками и смеется, а пухлые ручки тянутся к двум женщинам, взмокшим от наслаждения и боли.

– Что нам с этим делать? – шипит Лилли в объятиях Авроры.

– Доверься инстинкту, – отвечает Аврора и гладит Лилли по голове.

– У меня нет такого инстинкта.

Аврора встает, подходит к малышу и берет его на руки.

– Тогда пусть воображение подскажет. Расскажи про своего брата.

Лилли укутывается в одеяло, как ребенок.

– Я очень его любила. Больно вспоминать.

– Так расскажи мне его историю, – говорит Аврора и укладывает малыша между ними.

Аврора, мой навсегда потерянный рассвет, где ты?

Не помню, третью или четвертую бутылку я бросаю в залив; в бутылке – письмо к тебе. Я не надеюсь, а если надеюсь, то это надежда вопреки надежде. В душе я верю, что тебе понравился бы сам этот процесс. С каким тщанием я сворачиваю письма в тонкие трубочки, чтобы те поместились внутри бутылок. Сами бутылки из зеленого, синего, янтарного стекла; у некоторых узорчатые пробки. Я смотрю, как они уплывают по вечерам, в сумерках. Представляю, как ты находишь их – прекрасные, драгоценные предметы, внутри которых то немногое, что мы теперь друг о друге знаем.

Я бы не сказал, что вода в заливе относится ко мне с равнодушием. Порой мне кажется, что ее водовороты и ласковое течение с радостью принимают мои бутылки и послания. Как руки.

Мы столько всего бросаем в воду, наделяя это действие особым смыслом: лепестки. Тела. Венки для усопших. Монетки на счастье.

Моя Большая Дочь уже в гавани. Стоит, вытянувшись к небесам. Замерев.

А я не знаю, где ты.

Я знаю, что в последнем письме ты велела ждать появления какого-то подарка, если ты вдруг исчезнешь.

Сказать, что после нашей встречи в ночь с яблоком я вышел из твоих комнат с ощущением змеи, свернувшейся кольцом в основании позвоночника, – значит не сказать ничего. Я никогда не думал, что эта ночь станет последней. Я ушел от тебя вприпрыжку; меня распирало от счастья, я не мог дождаться следующего раза, и следующего, и следующего, как наркоман.

Почему ты мне не сказала? Я просто ушел как дурак, думая, что ночь продлится вечно.

С тех пор, как ты исчезла, я часами размышлял о той ночи: о том, что я делал и куда ходил.

Все двери на твоей улице ведут в иную реальность. ‹…› Буквально за углом находится популярное заведение нашей дорогой подруги Кейт. А на противоположной стороне улицы, в четырех домах от твоего, можно погрузиться в опиумные грезы.

Я все еще слышу, как ты объясняешь правила клиенту у двери – той самой двери, из которой я вышел. «Никаких совокуплений. Какое бы значение вы этому слову ни придавали. Хотите играть по своим правилам – значит пришли не по адресу. Там дальше по улице найдется применение вашему крошечному…» – твои глаза скользят к его промежности, – «…воображению». Я хорошо знал твою специфику, мой мирской ангел, единственный и неповторимый. Члены, щелки, анусы, рты, руки, языки, стопы, груди, уши, шеи, туловища, ноги и плотные аппетитные мышечные подушечки ягодиц – все это, по твоему мнению, было предназначено для иных удовольствий, чем те, к которым большинство людей привыкло. Ты предлагала иной телесный опыт любому, кто готов был познать, каково это – иначе ощущать свое тело. Ты стремилась выйти за «идиотские границы абсурдного репродуктивного импульса». Ты считала, что мы совершенно неправильно понимаем тело.

В твоих комнатах разнообразные вариации телесных ощущений приводили к изменению самой картины мира. Комнаты находились вне категории аморальности или морали. Я понимал это, даже когда мы были детьми. Балом всегда правило твое воображение; оно не знало преград и вело нас в неизведанные воды. «Любой может заняться сексом», – говорила ты. – «И я занималась. Я пробовала все. Теперь я хочу чего-то… масштабного. Невыразимого. Того, что на первый взгляд может показаться банальностью, ерундой, но скрывает в себе целую вселенную. Хочу проникнуть за пределы сексуальности. Эволюционировать. Это моя эротическая одиссея – не Гомерова одиссея всепобеждающей власти и войны, которая для меня скучнее смерти: целые эпохи были заражены этим тираническим беспомощным натиском и на нем построены», – тут ты закатывала глаза. – «Но одиссея, ведущая людей сквозь простое наслаждение и экстатическую боль к наслаждению более глубокому, таящему в себе и натиск, и принятие».

Я смотрел на тебя растерянным взглядом, и ты принималась объяснять, говоря со мной, как с ребенком. «Дорогой, представь двух женщин, ‹…› открывающихся друг другу. Тогда ты поймешь, как это бывает; получишь представление о форме. Рот ко рту; волнообразные движения. Вы, мальчики, вечно ищете, куда бы сунуть свой отросток, куда прицелиться, куда выстрелить. В этом отчасти и была проблема с самого начала; у истоков стоит проблема формы. Впрочем, вы в этом не виноваты. Вы такими родились. Ваш отросток затуманивает вам разум. Но если захотите, я могу надеть на него упряжь, и кровь потечет свободнее, подпитывая ваше воображение».

Ближайшим опиумным притоном заведовала американка и две ее дочери. На этой улице смешивался разный люд: недавние заключенные и узники работных домов; обеспеченные дельцы, банкиры, адвокаты и судьи; шлюхи, воры, трактирщики и завсегдатаи трактиров; лавочники, фабричные и заводские рабочие. Все мешались в одну толпу, и дети – повсюду были дети. Дети работали в притонах и борделях, выходили на панель и обслуживали клиентов; у этих детей не было другого дома, только улица.

За восемь долларов я мог бы взять пять унций опиума, пойти домой и достать свой курильный набор – лампу, губку, морскую раковину с опиумом, ершик для прочистки трубки, ножницы и иглу. Но в притоне меня окружили бы заботой; здесь мать и дочери приготовили бы мне откидную койку, кальян и трубку, подали бы опиум в жестяной баночке и постоянно справлялись бы обо мне – по-родственному, посемейному.

В ту ночь на верхней койке надо мной лежала девочка, на вид не старше семнадцати и, судя по платью, из высшего общества; она была без сознания и витала в своих грезах. Справа лежал старик, которому могло быть сто лет. Я уснул.

Потом раздался взрыв.

Он сотряс кровати, мое тело и все здание. Стало светло; должно быть, наступило утро. Вчерашней девочки и старика уже не было; их койки заняли другие, пришедшие, пока я спал. Голова ударилась об изголовье. Я встал, но не торопясь; другие уже стояли у окна. За их головами я ничего не видел, но слышал их голоса.

Пожар.

Взорвался дом; теперь он горел. Я видел в окне мерцающее пламя.

Я взял пальто и выбежал на улицу, надеясь, что тебя не было рядом со взрывом; пробежал мимо твоего дома, и когда посмотрел наверх, мне показалось, что я увидел тебя в окне – тебя и еще сотни детских лиц, прижавшихся к стеклу.

Но то, должно быть, была опиумная галлюцинация.

Где ты? Я ничего не понимаю.

Фредерик

Моя дорогая Аврора,

Я все сделал, как ты сказала.

Обнаружив, что ты исчезла, стал ждать появления таинственного предмета.

В день, когда твой подарок принесли, я очнулся ото сна, в котором боролся с рукой, существовавшей отдельно от тела. Это была гигантская рука, и она меня переборола. А все потому, что во сне эта рука была гораздо выше меня ростом. И я, разумеется, был голый. Хотя сон закончился ничем, я проснулся уставшим; рука меня вымотала. Во всех смыслах.

В день, когда принесли подарок, я открыл дверь в халате.

– Что угодно? – раздраженно выкрикнул я, услышав стук в дверь.

На пороге стоял испуганный посыльный. В его руках была коробка, в каких обыкновенно доставляют розы с длинным стеблем, и сердце мое растаяло; я даже немного улыбнулся, ‹…›

Я отсыпал посыльному гораздо больше монет, чем тот заслуживал, закрыл дверь и отнес коробку в кровать. На ней не было подписи. Я поднял крышку, приготовился вдохнуть аромат роз…

Аврора, в коробке лежали не розы.

Там лежала твоя нога. Нога, которую я для тебя сделал.

Тогда-то я и вспомнил твои слова. «Фредерик, если меня скоро не станет, жди появления одного предмета. Это мой подарок, обладающий для нас с тобой особой важностью».

Я зарыдал. Теперь смысл этих слов – «меня не станет» и «подарок» – наконец дошел до меня, и части головоломки соединились. Я понял, что вряд ли увижу тебя снова.

Держа в руках – нет, не твою ногу, а ногу, которую я для тебя сделал, – я кое-что заметил. Листок бумаги. Записку, вложенную в протез. Мои руки задрожали.

Я достал из ноги твое письмо.

Мой кузен. Моя любовь – о Фредерик, есть ли другое слово, которым мы можем называть наши чувства? Что за избитое слово – любовь; его лишили смысла.

Любовь моя. Я должна с тобой поделиться. Это станет моим прощальным подарком. Есть одна история, связанная с этой прекрасной ногой.

Бывает, я ощущаю свою недостающую ногу в руке – это происходит почти всякий раз, когда я тебе пишу. «Фантомная конечность», так это называется. Я знаю, что некоторые ампутанты испытывают боль на месте несуществующей конечности; другие просто ощущают фантомную руку или ногу. Многим детям, которых я приютила за эти годы, это хорошо знакомо. (Да-да, детям. Моим подопечным. Не делай вид, что удивлен, кузен. Неужто ты думал, что в комнате номер восемь мы предаемся плотским утехам? Нет, там происходит нечто куда более оригинальное.)

Это ощущение… его трудно описать. Похоже на чесотку, но гораздо слабее; ощущается в той части ноги, что ближе всего находится к месту ампутации. Я читала, что некоторые ученые полагают, будто тело хранит воспоминания, некогда обитавшие в этих отнятых участках, и даже после потери конечностей воспоминания иногда дают о себе знать. Один мой знакомый врач, Сайлас Уир Митчелл, выдвинул теорию, что причиной этих ощущений может быть активация периферической нервной системы. А как же те, кто уже родился без рук и ног, спросила я его однажды после интенсивного сеанса в Веревочной комнате. Ведь таким пациентам тоже знакомо ощущение фантомных конечностей. Он признал, что эти случаи остаются загадкой.

Иногда я представляю комнату, где хранятся все наши отнятые конечности. Большинству людей это зрелище покажется гротескным, но по мне, так эта комната невозможно красива. Конечности выглядят богато и роскошно, как драгоценности, короны, старинные бархатные платья и шляпы с перьями. Отделенные от прежних тел, они так прекрасны, что начинают жить своей жизнью и становятся предметами искусства.

Рука становится лицом.

Когда я пишу тебе, кузен, я чувствую свою ногу. Она не ощущается фантомной, не ощущается фантазмом; она как будто существует на самом деле. Много раз я поднималась из-за стола без своего любимого протеза и падала навзничь, забыв, что одноногая женщина должна помнить о равновесии.

Я выбрала этот момент во времени, чтобы признаться, как сильно тебя люблю.

Когда я лежала в госпитале и восстанавливалась после ампутации – это был не тот госпиталь, где убили и украли мою ногу, а другой, далеко – я бредила от боли и обезболивающих, так что, можно сказать, несколько недель я провела в состоянии между болью и наслаждением. Мой дорогой, хочу, чтобы ты понял, что все это происходило в реальном месте. Обычный мир вокруг, врачи и сестры, заходившие в палату и выходившие из нее, белый цвет простыней, голубой и белый сестринских халатов – все это было окутано туманом и представлялось мне сном. Звуки казались приглушенными. Я словно находилась под водой. Потом однажды, когда я потихоньку начала возвращаться в нашу общую реальность, я посмотрела вниз – туда, где раньше была моя нога – и увидела твою руку.

Я понимала, почему ее вижу: своими приглушенными убаюкивающими голосами сестры сказали, что ты приходил ко мне каждый день. Но в тот день я увидела твою руку; та покоилась на кровати в том месте, где лежала бы моя нога, будь она все еще при мне. Я взглянула на тебя, произнесла твое имя вслух и улыбнулась.

В ту ночь мне снились волны.

На следующий день я услышала тебя и увидела; ты пришел и принес длинную коробку. Сел рядом, как всегда, и достал из коробки предмет. Это была деревянная нога со стопой; смазанное маслом дерево блестело. Ногу покрывала изысканная резьба в виде роз. А на стопе, на идеально ровных пальчиках, были нарисованы ноготки. Как же это было изящно. И красиво.

У меня дух захватило, когда я увидела эту ногу. Я забыла все слова.

Когда вечером ты ушел, я зарыдала и выплакала целый океан. Вместо слов нашлись лишь слезы благодарности.

Была ли это любовь?

Я бездетная незамужняя женщина, познавшая величайшее наслаждение и боль; что я знала о любви? Но мне казалось, что это могла быть любовь. Я никогда не испытывала ничего подобного, ни до, ни после.

Я создала Комнату вибраций специально для ампутантов и тех, кто ощущает фантомные конечности. Там на мгновение даже те, кто лишился груди, зуба или глаза – или лишился «я», любовь моя – могут ощутить себя целыми. Место недостающего элемента занимает вибрация. Для кого-то этим недостающим элементом является любовь.

Когда я пишу эти строки, я ощущаю в руках свою ногу. Мало того, я ощущаю в руках свое лицо – это дурацкое блюдце с дырками, которым мы одержимы, лживое, полное ошибочных представлений о красоте и коммуникации. Кажется, вся моя личность заключена в моих руках. Посему я отрекаюсь от своего лица.

Когда будешь вспоминать меня (ты же будешь меня вспоминать, голубок мой?), не думай о моем лице.

Вечно твоя во всем (и ни в чем),

Аврора

Аврора, моя заря, моя утрата!

Видели ли мы друг друга в твоих комнатах, Аврора? Видели мы друг друга в тот самый первый раз, когда были детьми и застыли в моменте, объединившем твое желание, кровь, рот и яблоко? Определил ли этот миг всю нашу последующую жизнь?

Мне так много нужно тебе рассказать.

Я продолжаю отправлять послания в бутылках. Бросаю их в реку или в море. Сколько всего я не успел тебе рассказать! Я бросаю эти истории в бездну, как будто надеюсь, что когда-нибудь они тебя настигнут – или прикончат меня. Мне хочется излить на бумагу свое признание, написать свою исповедь. Хочу рассказать историю о моем происхождении; прокричать ее в зияющую пустоту твоего отсутствия.

Я не был первым сыном своей матери. До меня был еще один Фредерик.

Он умер в семь месяцев. У моих родителей была и дочь; та умерла, прожив один месяц.

Мои потерянные братик и сестричка, мальчик и девочка; мальчик, занимавший пространство в материнской утробе и в мире до моего рождения; девочка, такая крошечная. Ничего меньше нее я не мог себе представить. Даже слово.

Так что, как видишь, я стал вторым Фредериком. Дитя, рожденное в горе и потере. Мои брат и сестра исчезли. Как ты.

Когда мне было девять лет, мы переехали в Париж. В первый год после переезда мать готовила нам с братом обеды – а у меня был еще один брат, он выжил, – и мы ели их на скамейке в парке недалеко от Триумфальной арки. Этот монумент стал моим первым объектом вожделения. Я смотрел на него и не мог оторваться. Не слышал ни слова из того, что говорили мне мать и брат, находясь рядом с аркой; нередко в рассеянности прикусывал кончик языка или щеку. Арка была великолепна.

Жили мы на рю д’Анфар, надеюсь, этот факт обо мне тебе понравится.

Рядом находился госпиталь для найденышей и сирот и площадь, где стояла знаменитая гильотина. На площади Согласия установили столб – обелиск, подарок Парижу от Египта. Этот обелиск поселился в моем воображении. Я начал грезить Египтом, не зная об этом древнем государстве практически ничего, лишь то, что читал в учебниках истории и слышал на уроках в школе. Ты, несомненно, обвинишь меня в чрезмерном увлечении экзотикой. Немедленно признаюсь: грешен. И требую меня наказать.

Я ходил в ту же школу, что Мольер, Вольтер и Виктор Гюго. Встречался с Шопеном и Листом. Эта часть моей жизни окутана мечтательным туманом; то было время до прихода к власти Наполеона III, провозгласившего себя императором.

Как тебе известно, со стороны я кажусь человеком преуспевающим. Известный художник, популярен у заказчиков, с мировым именем. Однако мои воспоминания рассказывают другую историю, совсем не ту, которую предполагает мое происхождение и порода. Я бы сказал, что к успеху меня привело бесславие. Но даже это близко не описывает то, что со мной произошло. Мои воспоминания не вписываются в рамки одной истории.

Когда я работал над памятником Раппу[38]– теперь он никому не нравится, я до сих пор слышу голоса критиков, недоумевающих по поводу странного положения руки, – я упал с лесов, с самой высокой точки, расположенной у головы генерала. Целый час я пролежал на земле у ног статуи; по крайней мере, так потом рассказывала мне мать. Брат пытался привести меня в чувство. Я ничего этого не помню. Но помню, что когда пришел в сознание, увидел перед собой лицо брата. А потом увидел, что я весь усажен пиявками.

Я до сих пор закрываю глаза и чувствую пиявок на груди.

Может, поэтому меня так влечет Комната горящих кубков? Или эта комната отсылает к твоей давней мечте стать монахиней?

Дальше последует признание, которое может стоить мне карьеры, если о нем узнает кто-то, кроме тебя: с того дня у меня случались провалы в памяти, а иногда им предшествовали припадки. Во время этих припадков я словно перемещался в другое время и место; возникало странное ощущение, что я покидаю текущую реальность. Цвета тускнели и блекли. Давно умершие люди оживали. Иногда передо мной проигрывались фрагменты сцен из прошлой жизни, словно моя память ставила спектакль в театре мозга. Эти припадки также подбрасывали мне дары, Аврора – образы и идеи, что оставались со мной на всю жизнь. А может, это само время открывалось предо мной, чтобы я аккуратно вытянул из трещины во времени дары воображения, успев сделать это, прежде чем трещина затянется.

Припадки, Аврора – никто о них не знает. А если узнает, труду всей моей жизни придет конец. Я говорю тебе об этом, желая выгадать что-то в обмен на откровенность. Меня будоражит мысль о том, что мы знаем друг о друге все; ради этого стоит рискнуть. Делюсь с тобой этим секретом, надеясь, что тот станет заклинанием, которое поможет тебя вернуть.

Мои воспоминания живут рассеянными по всему телу, чего не скажешь о знаниях и навыках. Я, например, помню, как впервые слепил небольшую модель из хлебного мякиша. Еще до того, как научился лепить из глины. До сих пор, если мне не спится, я беру хлеб, размягчаю его водой и леплю маленькие фигурки – обычно груди или пенисы. Это занятие очень успокаивает.

Но иногда из хлеба рождаются другие формы – не любовники, а мальчик и девочка. Потерянные, без гроша за душой, они жмутся друг к другу.

Призрак мертвого мальчика, что был до меня, преследует меня в самом моем имени.

Меня преследует девочка, что прожила так мало.

Иногда я называю колосс своей Большой Дочерью.

Иногда я зову тебя сквозь время и воду. И думаю, не последовать ли за тобой, шагнув с края и канув в воду.

Вечно твой взываю в бездну,

Фредерик

Моя заря,

Солнце клонится к закату, и вода окрашивается в голубой и оранжево-желтый, а барашки на воде белыми бриллиантами поблескивают в лучах.

С твоим уходом в моей жизни возникла пустота, незаживающая рана.

В последнюю бутылку я вложу свое прощальное послание, Аврора.

Я решил покинуть это странное и прекрасное место, эту страну. Моя Большая Дочь готова. Колосс высится над гаванью. При определенном освещении кажется, что она вырастает из самой воды. У меня начался непроходящий кашель[39], поэтому завтра я отправляюсь в плавание.

Вопреки надежде надеюсь, что моя Дочь, дитя разума моего, вдохновит эту нацию воспринимать свободу как живую сущность. Свобода – живой организм, а статуя – символ, несущий жизнь в будущее. Возможно, президенты будут произносить речи у ее ног и вдохновлять народ. Возможно, она станет для народа источником мужества. Маяком для тех, кто оказался в эпицентре бури.

Однако я также надеюсь, что страна эта с уважением и почтением будет помнить, что весь этот проект – строительство и возведение статуи – осуществился благодаря невероятной щедрости и самопожертвованию. Люди жертвовали временем, деньгами и трудом. Рискуя показаться нескромным, скажу, что верю: мой колосс – самая важная в мире статуя, и я – ее отец. Ее существование родилось из мук моего воображения и бесчисленных рук рабочих. Ты уже смеешься?

Я слышу твой смех. «Ах, мужской гений! Везде ставит свою метку».

Я прекрасно помню, как усердно ты хлестала мой член, чтобы стимулировать и мой кровоток, и мое воображение.

Ну вот, хотел рассмешить тебя или спровоцировать язвительный ответ, а в итоге просто чувствую себя дураком.

Мне тебя очень не хватает.

Аврора, случись тебе однажды встретить мою Свободу, если ты все еще здесь и сможешь навестить ее, войти в нее, прошу, знай: я пытался придать ее фигуре силу – твою силу, твою эротическую мощь, в которой еще Платон видел фундаментальный созидательный импульс, вмещающий элемент чувственности. Или, выражаясь иначе – ибо ты никогда не стала бы выражаться, как Платон; нет, ты сказала бы, что он сублимировал чувственные ощущения, чтобы достичь интеллектуального оргазма, – я попытался наделить Свободу той глубочайшей силой и неумолимым блаженством, что содержатся в тебе. Твоим жизнелюбием. Твоим умением радоваться чистым физическим ощущениям. Твоим беспрестанно поглощающим и беспрестанно рождающим телом. Твоей фонтанирующей энергией. Если бы женщина могла быть такой: безгендерной в своей мощи. Вот почему я придал лицу и телу Свободы и мужские, и женские черты. Так я вижу тебя, любовь моя. Другой такой женщины не существует; разве что моя Свобода. Не девственница, не мать, не сестра, не дочь, не жена, не шлюха – только Свобода.

Я вижу твое лицо в юности, кровоточащее и смеющееся: порванные швы, кровавое яблоко на полу.

Помнишь, как мы подняли то яблоко, с каким аппетитом его съели? В тот миг во мне, мальчишке, зародились желание и воображение.

Моя потеря невосполнима.

С твоим уходом я лишился любви – своей самой сильной любви. Хотя, думаю, ты права; в итоге ты всегда оказываешься права. Нам нужно для любви другое слово.

В этот раз я бросаю в воду бутыль из голубого стекла. Ее подхватывает течение; теперь все написано на воде.

Шестая этнографическая заметка

Под громадным зданием Капитолия с его наружным флером помпезности и импозантности, церемониальным внутренним устройством и службой выборных чиновников, снующих как пчелки; за его могучим фасадом защищенности и порядка и бесчисленными порталами входов и выходов раскинулся целый подземный город рабочих, чьими усилиями приводится в действие эта машина. В чреве этого здания нас сотни. Маляры, уборщики, водопроводчики, электрики, механики, сантехники, повара. Тело каждого из нас рассказывает историю, и истории эти никогда не попадут в газеты. Те из нас, кто моет полы и начищает их воском, – по крайней мере те, кто делал это более тридцати лет, – заполучили артрит. Даже щетки для чистки мрамора иногда ломаются. Я чищу пыль с деревянных панелей, сметаю сигаретный и сигарный пепел. Нам надо убрать тридцать девять корпусов, подземную железную дорогу и тысяча четыреста уборных. Архитекторы и конструкторы работают в ночную смену, трудятся, невидимые, как ночные звери.

Я приношу в комнату отдыха мешок яблок и мандаринов и всех угощаю. Мой отец, Отар, делал так же. Со мной работают десять человек. Одну женщину зовут Тиша. Иногда мы ее дразним, но она сильнее половины наших мужчин и всегда вызывается варить кофе. За ночь мы выпиваем четыре-пять кофейников. Тут ходят призраки тех, кто работал до нас, – тех, кто выполнял приказы и строил эти стены. Тут велись сражения за улучшения условий труда и повышение заработной платы, тут был принят «новый курс»[40], но большинство этих реформ нас не коснулись. Наше благополучие никогда никого не заботило. Некоторые члены наших семей и такие же, как мы, трудяги, годами копались в токсичных отходах без всякой защиты. Асбест, кровь, токсичные материалы – все это оседало на нас, как пыль, а что-то проникало внутрь, отравляя и нас.

Наверху исторические события сменяли друг друга яркими театральными вспышками, имевшими международное значение. Но мы жили и умирали внизу, в чреве, а кто живет и умирает внизу, не попадает в новости.

Я выхожу на работу в одиннадцать вечера и заканчиваю около шести утра. И можно было бы сказать, что мы наводим чистоту, чтобы другие вершили великие государственные дела… но все дерьмо ложится на наши плечи. Мы – целый подземный город. Мы понятия не имеем, что творится там, наверху. Там совсем другая история. Другой мир.

Правда, брат Тиши однажды взошел наверх. Устроился в полицию Капитолия. Но больше там не работает. И нигде не работает. Такова цена восхождения.

Черепахи о времени и воде

– Расскажи еще раз.

Индиго сидит под столом на кухне и вертит в маленьких ручках предмет. За окном их плавучего дома волны омывают платформы. Небо сегодня серое и вода серая; Индиго должна быть на улице и помогать сажать розмарин, картофель и помидоры в плавучей теплице, ближайшей к их дому.

В нескольких милях к берегу прежний Брук снова изменился до неузнаваемости; здания, как наклоненные или согбенные тела, покосились, рухнули или изменили форму. Платаны, клены и декоративные груши растут на бывших улицах и в переулках или лежат, вырванные с корнем, а их сломанные ветви стали мусором или пищей для червей и насекомых. Болотные дубы упрямо засели в бетоне и стоят крепко. Растительность поглощает городскую среду. Звери заново заселяют городские улицы.

По воде растянулись кварталы плавучих домов; дома уходят под воду, а цилиндрические бамбуковые каркасы тянутся к небу, как вытянутые большие пальцы. Реки и океаны кишат крабами, устрицами, лобстерами, креветками, северными морскими иглами, фугу, медузами и крошечными морскими коньками. Киты и тюлени обсуждают выносливость осетров.

Микаэль разворачивает несколько больших листов бумаги для эскизов на кухонном столе. Рисунки, выполненные синими чернилами, для него почти как язык. Фермы на крышах зданий. Парки с дорожками, впитывающими воду и охлаждающими воздух. Лекарственные сады. Образовательные центры с электричеством, добываемым из окружающей среды. Гидроэлектростанции. Ярусные фермы, перерабатывающие органические отходы. Деревни на месте заливных полей; огромные водохранилища, наполняемые дождевой водой. Индиго вылезает из-под стола, встает, и они вместе рассматривают рисунки.

– Этот похож на морскую звезду, – она показывает на один дом.

– Я назвал каждый дом в честь животного, которое меня вдохновляло. Видишь? – Он обводит рукой контуры зданий. – Морская Манта вальяжно раскинулась на воде, как крылья мант, а ее подводная часть уходит в океанские глубины.

– Точно! И цвета как у манты – сверху черная, снизу белая.

Он показывает другой рисунок.

– А это Тропос[41], серия плавучих городов, чья спиральная форма напоминает морскую раковину.

Дома в форме морских звезд расходятся лучами и загибаются вверх. Портативные морские модули крепятся ко дну на мелководье и образуют пучки по типу коралловых зарослей. Морские небоскребы уходят вниз на глубину и вырастают вверх, к небесам. А вот аквапонические[42] платформы – плавучие острова по выращиванию пищи. – Все его рисунки были частью проекта «Сосуществование видов».

– Ясно, – говорит Индиго и возвращается на свое любимое место под столом. – Теперь расскажешь еще раз мою историю?

Желание ребенка – закон.

Он заглядывает под стол.

– Тебя вытащила из воды волшебная водная девочка. – Он садится. Начинает рисовать, ждет ее реакцию. – А потом вместо ног у тебя вырос русалочий хвост.

Индиго под столом улыбается.

– Нет у меня никакого хвоста. Мне двенадцать лет, я уже знаю, что русалок не существует. – Она протягивает руку и касается своей шеи сзади, там, где ее имя вытатуировано синими чернилами.

– Я знаю. Просто хотел убедиться, что ты слушаешь. – Он заглядывает под стол и смотрит на нее. – Что в руке?

Она поворачивается к нему спиной.

– Тебя принес прекрасный акванавт.

– Что такое акванавт? – Она кладет предмет в рот, перекатывает на языке. Чувствует вкус соли. Меди.

Микаэль затаивает дыхание, достает из кармана синюю ручку и начинает дорисовывать мосту очередную транспортную деталь. – Акванавт – человек, остающийся под водой до тех пор, пока давление внешней среды не приведет к равновесной концентрации инертных компонентов дыхания, растворенных в тканях тела.

– Сатурация, – поясняет Индиго.

– Именно. Слово образовано от латинского «аква» и древнегреческого «наутес». Водный мореплаватель. Как астронавт, но подводный. Существо удивительнее русалки.

– Значит, Лайсве… водный мореплаватель?

– Да. Хотя это не точное определение. Всего лишь один вариант перевода. Она называет себя курьером.

Индиго начинает напевать в промежутках между его фразами. Поет мелодию собственного сочинения.

– Она всегда переправляет людей из одного времени в другое?

– Нет! – Микаэль смеется. – Это все очень странно устроено. Иногда она приносит старую ржавую рухлядь; не понимаю, зачем ей это. Положит что-нибудь на стол, а я даже не знаю, что это. Один раз принесла старинную вещицу, вся поросшую моллюсками, кораллами и мидиями. Ее нашли среди останков кораблекрушения древнеримского корабля у берегов греческого острова Андикитира в тысяча девятьсот первом году. Возраст предмета – от двухсотого до девяностого года до нашей эры. Его назвали «механизм из Андикитиры».

С помощью этого прибора древние греки предсказывали расположение звезд и движение Солнца и Луны по небу. Это самый сложный прибор из античного мира; ничего сложнее не изобретали еще тысячу лет. Я раньше думал, не украла ли она его из музея.

– Лайсве воровка?

– Нет. Я бы не сказал. Она просто переносит вещи. Думаю, ей нет особой разницы, кого переносить – людей или предметы, животных, строительные материалы, сокровища, потерянные вещи. Их ценность для нее одинакова. Исключение – дети. Детей она достает из воды постоянно.

– С ней что-то не так? – Индиго вскидывает брови, и те становятся похожи на волны.

– Нет, – отвечает Микаэль, но не сразу.

– Лайсве – моя мама? – Индиго смотрит на него из-под стола; она держит предмет во рту и оттого слегка шепелявит.

– Сложный вопрос, – отвечает Микаэль. – В некотором роде ты родилась из воды. Все мы пришли из воды. Но Лайсве отправилась в плавание и нашла тебя в другом времени, а потом принесла сюда, ко мне; вынесла из воды и отдала в мои объятия. – Он садится на корточки и оказывается с ней на одном уровне. – А теперь выплюни то, что у тебя во рту, пожалуйста. – Ты – что-то вроде разорванной цепи. Ты – что-то вроде пуповины. Ты связываешь матерей и сыновей, отцов и дочерей, прошлое, настоящее и будущее. Ты прекрасна, но в языке пока нет слова, чтобы описать твою красоту.

– Но дети не появляются из воды. Я об этом читала. Дети появляются из маминых животов после того, как влюбляются сперматозоид и яйцеклетка.

– Если задуматься, все мы вышли из воды. И нам приходится плыть, чтобы попасть в этот мир, – напоминает ей Микаэль. – А теперь плюй. – Он подносит ладонь к ее губам.

– Я сирота? – дрожащим голосом произносит Индиго и выплевывает предмет – монетку – ему на ладонь.

– Нет, – отвечает он и чувствует громогласное биение сердца в ушах. – У слова «мать» много смыслов. Как и у слова «отец». Или «семья». Эту историю можно рассказать по-разному. И по-разному прийти в мир. Все мы рассказываем себе истории о том, кем являемся, но их тоже можно изменить. – Он гладит Индиго по щеке; прикосновение мягкое, как шепот.

– Моя мама умерла? – В глазах Индиго отражается это слово – это чувство, которое испытывает и Микаэль, чувство, что ты потерялся и нашелся, а то, что было в промежутке, приходится пересказывать раз за разом и каждый раз по-новому, и отдаваться невыразимости, чтобы из нее рождались новые слова, фразы и мифы. Он помнит, как Вера умирала на улице. Помнит день, когда Лайсве принесла ему Индиго. Воспоминания живут в его руках, а руки проектируют новую жизнь.

В ночь перед тем, как Лайсве принесла ему Индиго, Микаэль выплакал целый океан.

Ему снились поднимающиеся из моря дома; те тянулись в космос, где сооружали небесные платформы, и опускались на дно океана, где близилась к завершению постройка подводных городов. Ему снились вереницы прекрасных домов, разрастающиеся во всех направлениях. А может, это был не сон, а его детская мечта, ожившая, когда в его жизнь пришла Лайсве; его нескончаемая мечта, ставшая трудом всей жизни. Он видел поверхность океана и бескрайний небосвод; те сходились на горизонте.

Но в середине сна из океана поднималась огромная темная масса и проглатывала всю воду. Казавшееся невозможным совершалось в один миг. Не было неба, лишь черное беззвездное пространство. В этой пустоте он перекатывался голым. Не было звуков, кроме шума в ушах, похожего на оглушительный шум крови, когда та ударяет в голову. Должно быть, это смерть, подумал он. Пока я спал, случилось что-то страшное. Микаэль заплакал. Плавая в космосе, он плакал так сильно, что слезы его стали космическими течениями, словно небо превратилось в океан. Потом он проснулся в своей постели.

Проснувшись, он решил, что ему снится, будто он плавает в луже пота, но вода была настоящей; плескалась за окном, ласково омывала платформы – их новые дома – ритмичными волнами. Между живущими в небе и море была вода; между землей и космосом, прошлым и настоящим, сном и реальностью.

Он вышел на платформу, почувствовал, как волосы на ногах и руках зашевелились на ночном ветру. Моросил дождь.

Вода под ним всколыхнулась. Его внимание привлекло странное зеленое свечение. Он встал на колени и попытался коснуться его, но не успел опустить руку в водный мир, как заплакал ребенок – ребенок, которого подняла над водой рука. Он увидел руку, предплечье, плечо, а потом и знакомое лицо Лайсве. Ребенок плакал; не обращать на него внимания было невозможно. Микаэль упал на колени и подхватил малыша. Прижал к груди.

– Тихо, тихо, малыш, – прошептал он и похлопал его по спинке.

– Посмотри на ее шею, – сказала Лайсве, ступая по воде. Голос ее полнился электричеством. – Я нашла ее.

Как затонувшее сокровище.

Поначалу Микаэль не понял, что имеет в виду Лайсве, но потом вода, младенец и слово «шея» сложились воедино в его голове. Неужели это?.. Он слегка повернул головку девочки и увидел татуировку.

– Но как? Как ты ее нашла? – Микаэль ахнул, баюкая малышку. Та уже не плакала.

– Подумала о цвете – индиго, – ответила Лайсве, подтянулась и вскарабкалась на платформу. – Я встретила мертвую женщину в платье в цветок, и она открыла портал в воде. Помнишь, я рассказывала, что путешествую по материнским водам? Я нашла ее в твоем прошлом времени и месте, в сиротском приюте, которым руководили женщины. То ли художницы, то ли лесбиянки, то ли монашки. Я узнала ее по татуировке, – она рассказывала эту невероятную историю так, будто та была совершенно обычной.

Для Лайсве невероятных историй не существовало.

– Смотри.

Микаэль смотрит, куда показывает рука Индиго, ее вытянутый палец. Видит Лайсве; та подтягивается и вылезает из воды на платформу. С расстояния он не может различить, молодая она или старая. В последнее время она все меньше напоминает человека и все больше… что-то еще.

Они выходят ей навстречу и помогают вылезти из воды.

Лайсве сразу начинает говорить.

– Вы же видели первые чертежи «Протея»? Они великолепны. – Она отбрасывает назад длинные мокрые черные кудри, чтобы не лезли в глаза. – В две тысячи двадцатом году Фабьен Кусто и промышленный дизайнер Ив Бехар создали подводную модульную лабораторию площадью четыре тысячи футов на глубине шестьдесят футов близ берега Кюрасао. Фабьен унаследовал свое увлечение от деда Жака, чьи ранние проекты подводных домов стали прототипами будущих подводных деревень. Но твои творения превосходят их в разы, Микаэль. – Она оглядывает надводные дома. – Как они красивы. Как удивительно работает твое воображение. – Она продолжает. – Так вот, французский дайвер Анри Куско обнаружил доисторические наскальные рисунки в пещере на глубине сто двадцать футов. Там были прекрасные рисунки животных – бизонов, лошадей, антилоп, горных козлов, а также пингвинов, тюленей и даже медуз. Возможно, в этой пещере даже обнаружено первое изображение убийства – человек с головой тюленя, пронзенной копьем.

Микаэль протягивает Лайсве полотенце. Индиго ставит перед ней кроссовки. Они давно поняли, что у ее историй может и не быть начала, середины и конца. Они фрагментарны и наслаиваются друг на друга; Лайсве рассказывает их в том порядке, в каком они выстроились у нее в голове. Но они научились ее слушать.

Лайсве надевает кроссовки, сушит волосы, склонив голову набок, и продолжает говорить. Вслед за ней из воды выходят несколько акванавтов в полном облачении; кислородные баллоны, гидрокостюмы, маски – они похожи на диковинных морских зверей. У некоторых из них не хватает рук, кистей и стоп, но Микаэль сделал им аквапротезы, и с ними они похожи на новый вид водных существ.

Лайсве продолжает свой рассказ, сыплет фактами, перечисляет предметы и идеи.

– Мы решили проблему обеспечения домов энергией – используем энергию океана, солнца и ветра… А вот подводные фермы и дома – их нужно обсудить подробнее. С лабораториями и медицинскими модулями все в порядке, а вот общежития… они совсем некрасивы. А жилища не должны быть уродливыми. Жизнь под водой должна быть похожа на детскую мечту. Все должно быть красиво. – Она сушит волосы. – Но лунный пруд прекрасен.

– А почему его назвали лунным прудом? – Вопрос Индиго вплетается в монолог Лайсве. Они возвращаются в дом, стены которого раскрашены в индиго, небесно-голубой, аквамариновый и полуночно-синий.

– Хороший вопрос. Потому что в безветренные ночи в воде под платформой отражается лунный свет. Как будто океан светится. Как будто там портал, – говорит Лайсве. – А порталы – в них всё. Даже одна-единственная мысль может быть порталом. Одно слово. Именно поэтому иногда кажется, что поэзия движется.

Сказка на ночь

Большинству людей будущее представляется неизбежным, но это лишь потому, что они воспринимают прошлое, настоящее и будущее линейно. А Лайсве сердцем понимает, что все, чем мы можем стать в нашем мире или за его пределами, поначалу кажется невероятным, как выдуманная история, как сказка. Подобно прекрасной черной косатке, воображение выныривает из моря в небо и ныряет обратно.

Сказки, которые рассказывает детям на ночь Лайсве, отличаются от тех, что им рассказывали матери, сестры, жены и дочери. Дети окружают ее кольцом – разные дети всех форм и размеров, с разными телами, с разными изъянами, оторванные от корней.

Сегодня она приносит им сокровище – стихотворение Эммы Лазарус:

Новый колосс

Не Родосский гигант, поправший земли, —

Нет, нынче, привечая свет зари,

У порта станет женщина, не дремля —

Держа свой факел с молнией внутри.

Мать изгнанных! Их горьким воплям внемля,

У широко распахнутой двери

Бездомных и замученных приемли

И языком поступка говори:

«Гремевшие в истории державы!

Отдайте мне всех тех, кого гнетет

Жестокость вашего крутого нрава, —

Изгоев, страстно жаждущих свобод.

Стань маяком величия и славы,

Светильник мой у Золотых Ворот»[43].

Дети хлопают в ладоши, улыбаются, а у кого-то лица вспыхивают любопытством. Девочка встает и, не стесняясь, спрашивает:

– А изгои, страстно жаждущие свобод, – это мы?

– Думаю, да, – отвечает Лайсве. – А еще мне кажется, что гремевшие в истории державы… все они утонули. – Дети смеются.

– А факел? Его еще видно? – спрашивает застенчивый мальчик.

– Да. Иногда он уходит под воду. Но мы можем как-нибудь сплавать посмотреть. – Она достает что-то из кармана пальто – ком грязи. Ковыряет его пальцем; внутри обнаруживается грибница и червячок. – Видишь?

Дети встают и собираются вокруг ее ладони.

– Это корешки? – спрашивает косоглазый мальчик.

– Они похожи на корешки, – отвечает она, – но нет. Это грибница; из нее растут грибы. Грибы – гетеротрофы.

– Что это значит – гетерофы?

– Гетеротрофы получают энергию из окружающей среды, как люди. Крупнейший живой организм в мире – грибница медового гриба, произраставшая там, где раньше находилось Северо-западное побережье Тихого океана. Возможно, это даже старейший живой организм. Видите этого малыша?

– Червячок, – произносит мальчик в очках.

– Не просто червячок, – встревает другой мальчик. – Их много. Эйсения фетида – навозный червь. Дендробена венета – ночной выползок. Люмбрикус рубеллус – красноватый дождевик. Эйсения андреи – красный калифорнийский червь. Люмбрикус террестрис – обыкновенный дождевой червь, любимец Дарвина.

Лайсве улыбается.

– Геологическое время догнало человеческое, – продолжает она. – Взгляните на воду. – Дети как единый организм поворачиваются и смотрят на воду. – Повышение кислотности океана и таяние ледников случились при жизни моего отца; так время изменилось. Ускользнуло навек. Масштаб геологических изменений усох до границ одной-единственной истории, которую мы можем рассказать друг другу за несколько минут.

– Но перед нами стоит сложная задача. Нам придется вместе придумать слова этой истории.

Девочка садится и торжественно погружает руку в воду.

– Первыми многоклеточными животными были черви. Губки. Членистоногие. Мягкие желеобразные создания, похожие на красивые мешочки или хрупкие диски. Потом, после кембрийского взрыва[44], возникло большинство современных видов животных. Первые кораллы, моллюски и устрицы, наутилоиды, мшанки и эхинодермы. Первые виды планктона. Потом наземные зеленые растения и грибы. Словно земля и вода поцеловались, и итогом стал всплеск жизни и цвета.

– Рыба в океане. Кораллы, – говорит мальчик и улыбается, ощущая свое родство с этим миром.

– Верно, – отвечает Лайсве. – Потом появились мхи и папоротники. Семенные растения – их стало сразу много. Деревья. Первые наземные позвоночные. Лягушки. Мыши. Саламандры. Горы стали горами. Первые акулы и крылатые насекомые возникли внезапно, как вспышка – вспышка больше ваших ладошек.

Дети подняли ладони, подражая Лайсве.

– Была ли вода счастлива, что в ней зародилась жизнь? Было ли ей одиноко прежде, когда жизни не было? – спрашивает девочка с ножным протезом, больше напоминающим лягушачью лапку.

Там, под водой, одиноко?

– Думаю, вода очень обрадовалась, что в ней зародилась жизнь, – отвечает Лайсве. Непрошеные слезы грозятся брызнуть из глаз. – Но потом случилось что-то вроде всепланетного сердечного приступа: возможно, это было пермско-триасовое вымирание. Вымерла почти вся жизнь на планете. Вы только представьте этот миг. Вся жизнь вымирает, а ведь казалось, самое интересное только началось!

Дети таращат глазки. Некоторые раскрывают рты.

– Это тогда вымерли динозавры?

– Нет, это было другое массовое вымирание. Вероятно, оно случилось в результате падения астероида Чикшулуб. Большая комета или астероид – ее диаметр мог составлять от десяти до восьмидесяти километров – упал на полуострове Юкатан. В результате образовался огромный кратер и произошло мелово-третичное вымирание. Внезапно три четверти видов животных и растений Земли исчезли. Но массовые вымирания происходят постоянно. Смерть сменяет жизнь, а жизнь сменяет смерть.

Ее слова сеют страх в детских сердцах. Она садится рядом с ними на колени.

– Но в мире все время происходит и прекрасное, – говорит она. – Выжили кожистые черепахи и зеленые морские черепахи. Крокодилы. Выжили птицы. Столько прекрасных птиц выжило! Выжили мечехвосты. – Она изображает пальцами клешни краба, и дети смеются. – Акулы. Утконосы. Пчелы. Мелово-третичное вымирание опустошило планету, но оно же открыло путь эволюции; жизнь получила шанс радикально адаптироваться, внезапно и массово образовывать новые виды, менять форму и размеры. Медведи. Лошади. Летучие мыши. Птицы. Рыбы. Киты. Приматы…

– Мы, – произносят некоторые дети.

– В конце концов и вы. Но послушайте. Человек таким, каким мы его знаем, пробыл на Земле совсем недолго – в масштабах геологического времени почти незаметный срок. Наши жизни, наша история, наш вид еще даже толком не начались. Наше существование еще не стоит упоминания в летописи Земли, если попытаться измерить его в масштабах геологического времени, в масштабах земной истории, рассказанной самой планетой. Цунами, утопившее морскую дамбу и Брук, было всего лишь каплей.

Дети замолкают и размышляют над сказанным.

А Лайсве думает об Астере и Сваёне.

Рассказывая историю, она снова раскрывает ладонь с лежащим на ней комом земли. Червячок извивается.

– Грибы в шесть раз тяжелее массы всех животных на этой планете, включая наш вид. А что вам напоминает грибница? – Дети встают вокруг ее руки.

– Дендриты?

– Нейроны?

– Солнечные системы?

Лайсве улыбается сквозь слезы. Она часто повторяет свои любимые слова на языке геологического времени. Дети вторят ей, и получается своеобразный хор.

Кембрий

Протерозой

Архей

Катархей

Антропоцен

Голоцен

Плейстоцен

Плиоцен

Миоцен

Олигоцен

Эоцен

Палеоцен

Мел

Юра

Триас

Пермь

Карбон

Девон

Силур

Слова складываются в стихотворные строки, а когда дети начинают произносить их по отдельности, рождаются истории о животных и растениях и снятся им потом во снах. Если в их будущем не останется больше ядерных семей, городов, стран, правительств, наций и войн, пусть в нем будут истории, в которых все формы существования связаны; истории, в которых даже их человеческая сущность является всего лишь одной из многих нитей, одной из многих гармонично звучащих космических струн в пространстве.

Она хочет научить детей запоминать историю и менять ее с помощью языка, дыхания и песни. Хочет передать им слова как нечто осязаемое – предметы, что можно зажать в ладони и использовать для управления временем. Хочет, чтобы слова перетекали во времени и пространстве, не подчиняясь законам, порядкам и системам, что громоздились друг на друга, а потом в одночасье рухнули. Она хочет, чтобы слова менялись местами и находили себе новые применения, как бывает с языком, если освободить его от человеческого высокомерия и позволить снова стать знаковой системой и течь свободно, как текли земля и вода, виды, животные и растения. И когда все сущее внезапно снова придет в движение, опять станет возможно всё.

Песнь потерянного мальчика и девочки из воды

Статуя утонула уже давно. Теперь в отлив видна лишь верхушка факела – все, что осталось от прежнего колосса, маяка и символа нации. Иногда Лайсве, Микаэль и Индиго садятся в лодку и плывут к ней; иногда берут с собой других детей, что живут с ними в водных домах.

Один из водных домов, которые они построили для детей без рода без племени, стоит на воде, там, где много лет назад находилась больница для иммигрантов. Иногда Лайсве представляет, что раньше тут был анатомический театр, инфекционное отделение и лаборатории. Раньше ее отца могли бы запереть в этой больнице из-за эпилепсии, скорее всего в психиатрическом отделении, и мучить совершенно незаслуженно.

В этой больнице рождались дети иммигрантов. В те времена они автоматически становились гражданами этой страны. В окно больницы можно было увидеть статую, указывающую им путь к свободе. Какой бы смысл они ни вкладывали в это слово.

– Потом больницы перестали пускать всех подряд, – однажды рассказала Микаэлю Лайсве, сделав паузу, чтобы перекусить водорослями. – А словом «иммиграция» с давних времен прикрывали предрассудки и жестокость, и так было во всем мире. Впрочем, ты и так это знаешь. И это происходило в тех же государствах, чья промышленность существовала за счет труда иммигрантов, прибывавших нескончаемым потоком. – Потом она напомнила ему, что вопреки урокам, которые преподала нам история, ксенофобия существовала во все времена и всегда касалась одних и тех же людей:

Анархистов

Убийц

Коммунистов

Утопистов

Радикальных социалистов

Геев

Психически больных

Бедных матерей-одиночек

Иностранцев

Иммигрантов

Воров

Сирот

Потом она снова переключалась на другую тему, терялась в рассказах о разных версиях истории и открывала для него времена и места давно потерянные, как будто сама была говорящей книгой.

Когда Микаэль привел Лайсве в первый дом, построенный им по собственному проекту, она неизвестно почему произнесла:

– Выживших на «Титанике» привезли сюда и разрешили жить на этой земле. Всех, кроме шести китайских моряков… Люди, захватившие эту землю и назвавшие ее своей, с самого начала оказались заражены своими предрассудками. – И она снова принялась рассказывать истории иммигрантов, которые он слышал от нее с первого дня их знакомства; она словно не могла остановиться.

Иногда Микаэль задумывался, не страдала ли сама Лайсве нарушением психики. Но чаще плакал от радости, что она есть в его жизни. Возможно, это и была любовь – пространство между словами, между значениями слов и вещей.

Наконец Микаэль понял, что Лайсве хотела изменить ход отдельных фрагментов истории с помощью способностей, которыми обладало ее тело. Она хотела создать настоящий дом для детей, оставшихся без родителей, потерявшихся, брошенных, тех, кто не знал, откуда он родом, детей на краю опасности. Место на воде, где мальчики, девочки и кто угодно могли свободно плыть, не опасаясь насилия. Где дети могли обучать друг друга вне рамок учреждений и законов, стремящихся вырастить из них добропорядочных граждан и рабочих. Эта история ему нравилась.

К тому времени жить стало легче, потому что прекратились облавы. Не было больше наций и границ, а значит, не было и иммигрантов; не было арестов, тюрем и лидеров государств. Прекратились массовые депортации. Остались лишь горстки людей по всему земному шару, что пытались существовать бок о бок без системы и без власти, их организующей. Как новый вид.

Возможно, в будущем появится новая система. А может быть, и нет. Там, где они сейчас жили, люди даже не стремились собираться вместе, чтобы дать название своему новому существованию. Они перестали называть это место Бруком. Перестали спрашивать, откуда кто родом. Возможно, однажды им захочется собраться, поделиться ресурсами и рассказать свои истории. Но пока они существовали в домах, соединенных воздушными мостами и подводными тоннелями, они просто плыли, жили и учились жить.

В сумерках, когда садится солнце, водные дома светятся темно-синим, а затем черным. В отлив из окон надводных модулей видна самая верхушка факела статуи; она возвышается над волнами. В прилив факел полностью уходит под воду. Моллюски-блюдечки и мидии, анемоны и морские огурцы украшают ее тело. Рыбы и осьминоги обосновались вокруг ее позеленевшей фигуры. Возможно, ее тело даже породило новые формы жизни. Микаэль не раз наблюдал за Лайсве, когда та смотрела в сторону статуи. Но она высматривала что-то более важное.

Иногда он часами наблюдает, как она смотрит на воду.

– Дельфины, морские черепахи, тюлени, ламантины, киты – у всех этих особей в передних плавниках имеется костный веер, – говорит она и смотрит на свои вытянутые пальцы.

Когда она соскальзывает с края платформы в воду, ее передвижения больше Микаэля не касаются. Он знает, что при ней всегда какой-то предмет; знает, что она принесет обратно другой предмет. И принесет людей или переправит их в другое время. Он знает, что «будущее» означает не «вдали от нас», а скорее «в нас». Как все, что живет в ее воображении и мечтах.

Раз в месяц баржа привозит припасы. Жители водных домов делятся пищей, которую выращивают сами; они делятся ей с жителями наземных домов – те заново заселяют землю животными от побережья до побережья – и жителями небесных домов, которые подкармливают различных птиц. Баржей управляет старик-запятая. Капитанский мостик старого корабля украшен голубой буквой «Л». Приплывая, старик-запятая всякий раз садится поговорить с девочкой из воды, которая стала взрослой женщиной.

– Есть у тебя что-то хорошее на обмен?

– Кажется, да, – отвечает Лайсве.

Его глаза совсем утонули в морщинах. Он и раньше казался ей старым, но это потому, что она была маленькой; теперь она это понимает. Волосы ее убраны назад и заплетены в косу, тугую, как веревка. Они сидят рядом на ящиках на барже. Она вытягивает сжатую в кулак руку и разжимает ладонь. На ладони окислившаяся монетка.

Он аккуратно берет ее пальцами и рассматривает, вытянув перед собой.

– Ага. Готова с ней расстаться? – Монетка со Свободой с распущенными волосами.

– Да. Думаю, я уже достаточно ее при себе носила.

Старик кивает. Закрывает глаза. И достает из-за пазухи коробчатую черепаху.

– Бертран?

Черепаха вытягивает голову и кивает. Покряхтывает тихонько, а может, рыгает.

Старик-запятая говорит:

– Он уже старый, как и я; ему не помешает более тщательный уход. Лапка у него больная… – Но он не успевает договорить; Бертран вмешивается.

– Минутку, – говорит он, – я тут не для того, чтобы меня жалели. Я хочу, чтобы вы, глупые людишки, наконец представились друг другу, как полагается. Господи. Какие же вы, люди, странные. А еще говорят – великая и могущественная человеческая цивилизация! Ваши дурацкие эго, ваш индивидуализм – какая чушь! Говорите, как вас зовут.

– Виктор, – тихо отвечает старик. – Странное имя, да? Мать родом из Гонконга… то есть места, которое раньше называлось Гонконгом, а отец сибиряк. Мать – она была поэтессой – хотела назвать меня Лиси. Но отец сказал: «Что это за имя – Лиси? Это и не имя вовсе! Тем более для мальчика!» И дал мне мужское имя, но оно никогда не подходило ни моему лицу, ни жизни. Ну какой из меня воин?

Он рассмеялся, и морщинки вокруг его глаз заплясали.

– Но в сердце я Лиси. Это значит «история», как мне сказали.

Лайсве в молчаливом изумлении смотрела на него. А потом заговорила.

– Ты знаешь меня под именем Лиза, но я не Лиза. Мое настоящее имя выбрала мать. Отец хотел, чтобы я прятала его; называть настоящее имя было опасно. Но я тоже ношу его в сердце. Моя мать была лингвистом. А зовут меня Лайсве. Это значит «свобода». Но что это за имя – свобода?

Виктор поклонился ей.

– История и Свобода сидели на ящиках и разговаривали… а ворчливая маленькая черепаха приказывала им, что делать. – Его смех зазвенел в пространстве между их телами и светом.

– Что ж, хвала океанам, что вы наконец это сделали, – проворчал Бертран. – Теперь покажите, где здесь можно поесть. Где тут у вас можно раздобыть корешки, грибы, цветы, ягоды, яйца, насекомых и все такое прочее? Воды тут, как вижу, хватит и для питья, и для купания. Но мне нужно закопаться. Черепахи должны закапываться. Где тут у вас лужайка?

– А он любит командовать, – заметил Виктор.

Лайсве улыбнулась, взяла Бертрана на руки и прижала к груди.

– Осторожно, дамочка, у меня больная лапка, – проворчал он.

Когда Лайсве берется петь детям свои сказочные песни, это может длиться несколько часов. Ее истории многослойны; их персонажи – животные и природные стихии, черепахи, змеи, деревья и черви, и всегда есть вода. Всегда есть герой по имени Астер – по ночам он забрасывает на небо звезды; героиня по имени Аврора – та вызывает зарю и рассеивает белые лилии по полям, где прошла война; герой по имени Джозеф, ласково накрывающий всё и вся одеялом ночи. В каждой истории есть герой по имени Кем, красивый мужчина с лицом и шеей, на которых начертана карта нового мира; он символизирует превращение и перемены. Есть героиня по имени Эндора, залечивающая раны между людьми, и герой по имени Дэвид – он иногда превращается в ласточку.

Лайсве спрашивает детей, кем те хотели бы стать, случись им играть этих героев в спектакле.

Кто хочет быть Астером, взявшим в жены море и изменившим очертания материков?

Кто хочет быть Кемом, чье тело – карта возможностей?

Кто сможет сыграть зарю?

Кто станет Дэвидом-ласточкой?

А Эндорой? Та любит крепкое словцо!

Кто из вас сможет стать прекрасными лилиями – сотней ладоней, в которых заключен свет?

Кто сможет стать Джозефом, укрывающим людей в объятиях, как теплое одеяло?

Кто станет ходячей рыбкой тиктаалик?

Каково это – подтянуться и выползти на землю из воды, отталкиваясь коленями и локтями? Лайсве так делала. Она выползала на землю из Нарроуза, из рек, океанов, ручьев и озер. Иногда ее тянуло просто упасть в грязь и начать двигаться безо всякой причины – просто для удовольствия. Отталкиваясь коленями и локтями.

Отличалось ли первое наземное дыхание рыбки тиктаалик от остальных? Был ли ее вдох длиннее обычного, хотелось ли ей его продлить? Вертела ли она головой на своей длинной шее и хотела ли ее голова увидеть больше, хотя зад и хвост тянули рыбку обратно в воду? Открывала ли она рот? Закрывала ли? Ощущала ли что-то, что не могла пока выразить словами? Закрывала ли глаза от восторга или растерянности, когда воздух окружил ее со всех сторон? Навострились ли ее чешуйки от любопытства или ныли от тоски по дому? Что влекло ее? Голод? Слепая тяга? Случайное расположение звезд? Слышала ли она зов? А когда наконец ее дугообразное тело повернулось обратно к воде, к нашему общему осязаемому голубому прошлому, испытала ли рыбка облегчение или уплыла прочь неохотно?

Воображение Лайсве раз за разом рисует эту картину – миг, когда тиктаалик ступила на землю и задержалась там; ее неспособность рассказать свою историю.

Вечером дети заходят в дом послушать сказку; их голоса и лица обращены к ночному небу. Они придумывают названия новым созвездиям.

Говорят, иногда киты подпевают песням Лайсве в воде; их крики вплетаются в ее истории. Говорят, если бросить монетку в воду и загадать желание, оно может стать началом целой эпохи. Заключенные друг в друге бесконечные истории обеспечивают себе выживание.

Но Микаэль считает, что пищу для воображения можно найти в чем угодно – в улыбке на лице рабочего в конце трудового дня, посвященного строительству будущего для будущих неизвестных людей; в лице ребенка, который верит во что-то большее, чем он сам, в красоту, которую можно зажать в ладони, как целый мир, как маленький стеклянный шарик.

В свободу.

Кода

В клетках мы стараемся заботиться друг о друге. Через две недели я перестала думать, когда мы сможем принять душ, когда у нас будет чистая одежда, зубная щетка, кровать. С нами были дети – двухлетние, трехлетние, без взрослых. Одному мальчику одиннадцать; он заботится о своем трехлетнем брате. Он так устает, что спит на ходу. Есть девочка двенадцати лет; она заботится о четырехлетней девочке, которую не знает, делится с ней едой и защищает, если кто-то ее обижает. Младшая девочка еще в подгузниках. Старшая их меняет. Если кто-то простудится, его отводят на матрас в камеру для больных. Иногда у кого-то из нас поднимается температура. Но никто не измеряет нам температуру, прижав ко лбу ладонь. Когда я заболела гриппом – если это был грипп, – в нашей цементной клетушке было еще двадцать семь детей, и у всех была температура; некоторые дрожали, и все спали на полу на общих матрасах. Никто за нами на ухаживал. Иногда нам давали таблетки, но чаще нет.

В другой Америке, где началась жизнь большинства из нас, всякая девочка прежде всего учится бросать камни. Бросая камни, мы выбираем жизнь, а не смерть. Если девочку могут побить за то, что она учится, изнасиловать за то, что вышла на люди, похитить с улицы, почему не научиться отбиваться? Отбиваться, чтобы выжить. Дети быстро понимают, что кричать бесполезно. Мы все это поняли. Прежде чем отправиться в путешествие, я видела солдата, который тащил девочку за волосы. Он ударил ее, она упала, а он стал бить ее ногами, пока она лежала на земле. Бил сапогом. Девочка не кричала. Потом она встала и побежала. Он выбежал за ней на крышу. Ударил ее снова и пригрозил сбросить с крыши. Давай, сказала она и запрыгнула на самый край, дразня его. Вчера девочка, спавшая рядом со мной на полу, умерла во сне. Я накрыла ее лицо серебряным термоодеялом. Произнесла молитву про себя. Иногда яркий свет горит всю ночь.

Порой я представляю, что в стене этой камеры, где нет окна, вдали от слишком искусственного электрического света и твердых бетонных полов бушует океан. Стоит закрыть глаза, и я чувствую запах соли. Волны укачивают меня. Я думаю обо всех, кого принесла вода, кто канул в воду, желая лучшей жизни. Мы придем за вами. Настанет день, когда нас начнут принимать всерьез. Я имею в виду детей. Нас и наше воображение. Нас не остановить. Однажды мы восстанем.

Вы не убьете в нас будущее.

Благодарности

Нравится ли вам идея о том, что история – живой организм? Этой книги попросту бы не существовало, если бы я не читала другие книги и не впитывала идеи, льющиеся непрерывным потоком; если бы не плавала в океане идей. Статуя и история в «Потрясении» и реальны, и вымышлены, а может, существуют на грани между реальностью и вымыслом. Идею «курьера» я взяла у своей наставницы и подруги Урсулы К. Ле Гуин; та упомянута в ее очерке 1986 года «Литературная теория как сумка» (The Carrier Bag Theory of Fiction). Из многочисленных книг и статей, на которые я опиралась в исследованиях истории строительства Статуи Свободы, меня сильнее всего заворожила история Элизабет Митчелл, рассказанная в книге «Факел свободы: большое приключение строителей Статуи Свободы». Я очень благодарна этой книге и автору, особенно за детали биографии Бартольди – скульптора, ставшего прототипом моего Фредерика и послужившего магической точкой отсчета. Эта же книга помогла мне описать подробности путешествия статуи. В книге Митчелл немало захватывающих (и порой тревожных) рассказов очевидцев о строительстве колосса и приеме, оказанном статуе в Америке. Помимо этой книги и многих других мое внимание привлекла важная статья Анджелы Серраторе, напечатанная в журнале «Смитсониан» 28 мая 2019 года: «Американцы, увидевшие в Свободе ложный идол нарушенных обещаний». Именно в этой статье я нашла цитату из той самой «Кливлендской газеты», которая тогда только появилась, отзывы суфражисток, афроамериканцев и китайских иммигрантов того периода. Статья побудила меня заглянуть за фасад официальной версии истории и раскопать другие истории. Я прочла огромное количество книг об иммиграции, захвате земель первопоселенцами и этнографии рабочего класса периода зарождения американского государства. Научившись слушать прошлое и слышать совсем другую историю, не ту, что мне рассказывали все это время, я изменилась навсегда.

Шлю благодарность и любовь моему дорогому другу Дж. М. Л. Б., который провел для меня полноценный ликбез по истории, структуре семьи и общества хауденосауни и посоветовал потрясающий источник – книгу Одры Симпсон «Прерванный могавк: политическая жизнь вдоль границы штатов, занятых поселенцами», а также несколько статей о могавках, занятых в наследственной профессии сварщика-высотника («канаваке, ходящие по небу»). Меня также вдохновила статья Люси Левин от 25 июля 2018 года в журнале 6SQFT: «Стальные люди: как бруклинские коренные американцы строили Нью-Йорк».

Из этнографических трудов меня поразила книга «Деколонизация этнографии: нелегальные иммигранты и новые направления в социологии» Каролины Алонсо Бехарано, Лусии Лопес Хуарес, Мириан А. Михангос Гарсиа и Дэниэла М. Голдстайна. Эта книга вывела меня на множество других книг и статей об изменчивой природе этнографии. Воображаемые этнографические заметки в «Потрясении» являются моей попыткой оживить литературную форму романа посредством гетероглоссии (термин, живо описанный М. М. Бахтиным). Заключительная этнографическая заметка («Кода») вдохновлена реальными показаниями детей, записанными Кларой Лонг 11 июля

2019 года на слушании Подкомитета по гражданским правам и свободам Комитета палаты представителей США по надзору и реформам, протокол которого можно прочесть на сайте организации Human Rights Watch. Я знаю, как важно помнить, что в любом человеческом взаимодействии существует понятие дистанции, порой бессознательной, и это влияет на впечатления наблюдателей и последующее отображение ими чужого пережитого опыта. В частности, все, кто хочет писать об угнетении и репрессии, в том числе литераторы, сталкиваются со сложной и неизменной проблемой, заключающейся в том, что сама свобода продолжает находиться под замком. Я надеюсь, что форме романа особенно хорошо удалось передать полифонию голосов, тел и переживаний и сохранить живость, шумность и яркость противоречий, конфликтов, страстей и несоответствий.

Что касается Авроры, сильнее всего повлияли на создание этого персонажа две книги, прочитанные в рамках моего исследования жизни секс-работников в Америке XIX века: «Город любви: проституция и коммерциализация секса в Нью-Йорке с 1790 по 1920 годы» Тимоти Гилфойла; и «Город женщин: секс и классовое общество в Нью-Йорке 1789–1860» Кристин Стэнселл. История Хелен Джуэтт описана в превосходной книге Патрисии Клайн Коэн «Убийство Хелен Джуэтт».

Историю похищенного ребенка я взяла из интереснейшей книги Кристиана К. Росса (отца мальчика) «Похищение Чарли Росса: история, рассказанная его отцом». Море благодарности Доми Шумейкеру за то, что откопал эту книгу 1876 года (!!!) и подарил мне.

В книге упоминается Тимоти Маквей; информацию о нем я взяла из книги Лу Мишеля и Дэна Хербека «Американский террорист: Тимоти Маквей и взрывы в Оклахома-Сити». Мишель и Хербек записали более сорока часов интервью с Маквеем в тюрьме; записи интервью легли в основу их телевизионного фильма «Хроники Маквея: признания американского террориста».

Книги не рождаются у автора в голове и не являются исключительно результатом исследований и творческого труда. Книга – плод творческого сотрудничества множества людей, и эта книга обязана своим существованием нескольким светлым душам, чья жизнь пересеклась с моей. Я бесконечно благодарна Мелани Конрой-Голдман и всем сотрудникам колледжей Хобарта и Уильяма Смита, где я провела волшебный год в рамках резидентской программы Trias Writer. Тот год, без преувеличений, навсегда изменил мою жизнь. Во время долгих прогулок вокруг озера Сенека, в глубоких творческих беседах с другими резидентами были заложены основы «Потрясения». (Я помню вас всех и буду помнить всегда – Эллисон Палмер, Мэдлин Херберт, Эмму Хани, Макса Романа, Кристофера Костелло, Бетани Харрази, Ханан Исса, Кэти Кумта, Анну Флэгерти, Лилли Ши, Джеки Стейнман). После зимнего семестра мы уехали и угодили в лапы ковида; вероятно, потому и отпечатались навек в памяти друг друга, что от радости творчества сразу перешли к такому испытанию. Я буду носить вас в сердце всегда.

Бесконечная благодарность моему агенту Райхане Сандерс, моей валькирии, и моему прекрасному терпеливому и вдохновляющему редактору Кальверту Моргану. Без вас двоих я заблудилась бы в дебрях своего воображения.

Моей сестре Бригид, прочитавшей первые черновики этой книги, шлю свою горячую любовь и благодарность. Она помогла моей пламенной страсти не погаснуть и убедила меня в том, что мои идеи достойны жить.

И, как всегда, благодарю свою Полярную звезду Энди Минго – моего творческого побратима, любовь моей жизни. Спасибо, что помог привести этот труд от хаоса к порядку; спасибо за идею с маркерной доской, хотя поначалу она мне совсем не понравилась. Спасибо, что поверил в мои истории и помог мне остаться на этой планете вопреки себе. Нам столько всего пришлось пережить. Всегда и вопреки всему люблю тебя.

Примечания

1

Пролив, отделяющий Бруклин от Статен-Айленда.

2

Лайсве перечисляет дизайны монеток в один цент с изображением Свободы, отчеканенных в период c 1793 по 1909 годы.

3

Первопредок в древнекитайской мифологии.

4

Названия индейских племен.

5

Квартал в Нижнем Манхэттене XIX века, считавшийся самым преступным в истории Нью-Йорка.

6

Художественный карандаш из искусственного графита.

7

В 1860-х Бартольди предлагал установить на входе в Суэцкий канал статую, аналогичную Статуе Свободы («Египет, несущий свет в Азию»), но встретил отказ тогдашнего правителя Египта Исмаил-Паши.

8

Гревилл Джон Честер – британский священник (1830–1892), посвятивший вторую половину жизни исследованиям и археологическим раскопкам в Египте и Леванте, где он собирал артефакты для Британского музея.

9

Ребро (иврит).

10

Рукопись на пергаменте, написанная поверх другой рукописи.

11

Фредерик описывает конструкцию своего фонтана в г. Вашингтон (фонтан Бартольди).

12

Еврейский философ и переводчик (1286–1328), вероятно, страдавший от гендерной дисфории.

13

Элеонора (Джон) Райкенер – проститутка XIV века, мужчина, переодевавшийся женщиной.

14

Томас (Томасин) Холл – интерсекс-человек, живший в США в XVII веке; по суду был признан и мужчиной, и женщиной и был обязан носить и мужскую, и женскую одежду одновременно.

15

Американский солдат времен Гражданской войны, который на самом деле был переодетой в мужчину женщиной.

16

Английский врач и военный хирург (1795–1865), который на самом деле был женщиной; это выяснилось только после его смерти при осмотре тела.

17

Живший в XIX веке человек, при рождении женщина, но проживший как мужчина в течение 60 лет.

18

Чернокожая женщина, при рождении мужчина; жила в XIX веке, известна тем, что стала свидетельницей по делу Мемфисской резни 1866 года.

19

С 1864 по 1904 год действовал запрет литовской печати латинским шрифтом; взамен была введена литовская письменность кириллическим шрифтом.

20

Чтобы прорекламировать статую Свободы и собрать средства на ее строительство, Фредерик Бартольди отправил в Америку руку статуи, которую установили в парке.

21

Французский архитектор Эжен Виолле-ле-Дюк (1814–1879).

22

Конный пастух коровьего стада; ковбой.

23

Реконструкция Юга (1865-77), которая привела к отмене рабства, но также и к принятию дискриминационных законов («законы Джима Кроу»), которые по-прежнему утверждали превосходство белых.

24

Потомак.

25

Специалисты по млекопитающим.

26

Журнал Национальной ассоциации по улучшению положения цветного населения, выпускается с 1910 года.

27

Первый журнал для афроамериканских детей, издается с 1919 года.

28

Луна на языке могавков.

29

Видеть сон (лит.).

30

Вода (якут.)

31

Вода (могавк.).

32

Железо (якут.).

33

Мать (лит.).

34

Водный (лит.).

35

Женщина (могавк.)

36

Сын (якут.)

37

Соболь (якут.)

38

Генерал Жан Рапп (1771–1821) – французский военачальник, один из самых преданных Наполеону генералов, участник наполеоновских войн. Памятник Раппу стал первой статуей в карьере Бартольди, воздвигнут в 1856 году в Кольмаре, родном городе скульптора.

39

Бартольди умер от туберкулеза.

40

Новый курс Рузвельта – социальная программа по преодолению последствий Великой депрессии (1933–1939), в том числе устанавливала минимальную оплату труда и максимальную продолжительность рабочей недели.

41

Поворот (древнегреч.).

42

Аквапоника – сельское хозяйство без почвы (на воде).

43

Перевод В. Кормана.

44

Кембрийским взрывом называют внезапное увеличение количества ископаемых животных в отложениях начала кембрийского периода.

Content

Лидия Юкнавич
Потрясение

Монетка

Первый перекресток

Девочка из воды (2079)

Девочка из воды, запятая и черепаха (2085)

Астер и страх падения

Рассказ девочки из воды

Мамонты и аксолотли

Материнские воды

Первая этнографическая заметка

Яблоко

Второй перекресток

Фредерик и яблоко (1870)

Дети Авроры (1885)

Глаз Авроры

Аврора и желание ребенка

Вторая этнографическая заметка

Веревка

Третий перекресток

Плач дочери мясника (1995)

Потерянный мальчик и дочь мясника

Третья этнографическая заметка

Спираль

Четвертый перекресток

Потрясение Авроры

Плач дочери мясника

Аврора и девочка из воды

Четвертая этнографическая заметка

Портал

Пятый перекресток

Яблоко

Девочка из воды доставляет объект

Пуповина

Девочка из воды и кит

Лайсве встала

Плач Астера

Девочка из воды и плач отца

Материнские воды

Джозеф и кит

Пятая этнографическая заметка

Послание в бутылке

Шестой перекресток

Девочка из воды и потерянный мальчик

Дочь мясника на заре

Лексикон

Шестая этнографическая заметка

Черепахи о времени и воде

Сказка на ночь

Песнь потерянного мальчика и девочки из воды

Кода

Благодарности

Примечания