Электрическое бессмертие

Глава 1

Пролог

Российская Империя, 1908 год

Человек нервничал. Он замирал в неподвижности, вглядываюсь на юг, в сторону Вильно, словно пытаясь за холмами разглядеть приближающийся состав. Не в силах оставаться на месте, начинал шагать по перрону, прохаживаясь мимо одноэтажного деревянного здания с надписью Besdany, и снова занимал позицию у рельсового пути.

Станционный жандармский чин, к прибытию варшавского поезда изволивший доставить упитанное тело ближе к свежему воздуху, глянул на пана равнодушными сонными глазами. Рассмотрев, вынес приезжему приговор. Беспокойный мужчина лет сорока, в дорогом пальто, котелке и с тростью в руках явно переживает душевную драму. От бестолкового топтания щёгольские ботинки запылились, как и брючины. Пышные угольные усы завернулись вверх, подчиняясь примеру столь же густых бровей.

К прибытию поезда стемнело, похолодало. Начал накрапывать мерзкий осенний дождик. Жандарм порадовался, что прихватил шинель, изрядно замёрз бы в обычной голубой гимнастёрке.

На перроне тем временем появились трое молодых людей, создав необычное для тихой станции оживление. Один из них, верно – записной весельчак, выломал дубинку и шагал, опираясь на неё как на трость, чем изрядно потешал товарищей. Поравнявшись с беспокойным усачом, кивнул ему, тот отвернулся, не желая отвечать на приветствие.

Поезд возвестил о прибытии загодя, выпустив над верхушками деревьев облако чёрного угольного дыма. Затем из-за леса показался локомотив. Шипящий прерывистый звук паровой машины пропал, утонувший в рёве гудка. Яркие глаза электрических фонарей прорезали вечерний полумрак.

Блюститель порядка обернулся навстречу паровозу. Ещё один день позади. Дождавшись отхода состава, он с чувством выполненного долга двинет домой. Что Малгожата сготовит на ужин – шпикачки или фляки с подливой…

- Пшепрашам[1], пан унтер. Не надо дёргаться. Останетесь целым и дослужитесь до вахмистра.

- Матка Боска! – охнул жандарм.

Пока он рассматривал поезд, двое молодых приблизились вплотную, будто к закадычному приятелю. С фамильярностью старого друга один из них ловко забрал «Смит и Вессон» из чёрной кобуры.

Полицейский принялся лихорадочно соображать. Из оставшегося оружия – шашка на боку. Пудовые кулаки всегда при себе, но против нагана они вряд ли помогут. Посему, говоря откровенно – вариантов нет. Он удручённо опустил голову, не выказывая попытки геройствовать.

Вагоны меж тем замедлили ход. Промелькнули яркие окна, за ними – размытые силуэты пассажиров. Появился вагон без единого стекла. На его ступеньке встал полицейский, скрытый до пояса облаком пара.

У жандарма похолодело внутри. Если перевозится нечто в сопровождении охраны, значит – молодые люди нацелились… Он захотел крикнуть, предупредить, но воронёный ствол сильнее вдавился в шинель. Вопреки натуралистическим наукам, не связывающим живот с шеей, глотку сковал удушающий спазм, горло утратило возможность исторгать какие-либо звуки.

А потом уже поздно кричать. Ближайший к стражнику «пшиятель» обернулся и выстрелил в полицейского на подножке. Шутник с дубиной подбежал к вагону, прицепленному за бронированным, и с силой врезал ей по стеклу. Окно высыпалось, за ним обнаружился взволнованный человек в голубом мундире с серебристыми аксельбантами.

Заметив, что ближайший грабитель отвлёкся, станционный счёл за лучшее ретироваться с поля битвы, где бандиты затеяли перестрелку с сопровождением. Солдаты ответили ливнем свинца.

Не желая испытывать судьбу, бравый воин жандармского корпуса юркнул за угол. Через минуту не выдержал и высунулся – болезненное любопытство оказалось сильнее осторожности.

Молодые люди и пышноусый отпрянули от поезда. У самого вагона с сопровождением мелькнула тень, в горячке пальбы не замеченная охранниками состава. Подобравшийся вплотную человёк резко выпрямился, в разбитое окно влетел предмет размером с кирпич.

От вспышки и грохота унтер на время ослеп и оглох. В лицо шибануло воздушным кулаком, глаза запорошило мелким мусором. Когда протёр их, увидел бандита, ранее опрометчиво принятого за пана, удручённого семейными неурядицами. Усач повалился навзничь, задетый взрывной волной. Его сообщники, не замечая контузии товарища, дружно кинулись в разбитый вагон.

Полицейский до половины вытащил шашку из ножен. Старший из злодиев – наверняка их главарь, лежит беспомощный в пятнадцати шагах. Арестовать его, и повышение обеспечено, с ним – добрая прибавка к пенсиону.

Жандарм тоскливо глянул на состав. С той стороны донеслись редкие выстрелы, крики, стоны, звонкие удары металла по металлу. Он вернул шашку на место и бочком улизнул в тёмный проулок за станционным зданием. Трусость или предусмотрительность, её называют по-разному, выручила многих. Заодно сделала их жизнь бесславной.

О происшествии писала «Столичная молва»: «Ночью 13 сентября[2] на станціи Безданы Санктъ-Петербургско-Варшавской желѣзной дороги произведено вооруженное нападеніе на почтовый поѣздъ. Брошена бомба въ вагонъ воинской охраны, слѣдовавшій за почтовымъ. Убиты жандармъ и четыре конвойныхъ солдата. Пользуясь темнотой, преступники скрылись».

Двумя днями позднее обладатель пышных усов, данных природой, и двухсот тысяч рублей, награбленных в поезде, прибыл в тайное место свиданий боевиков Польской партии социалистичной, неприметную квартиру в доме близ улицы Маршалковской в Варшаве. Звали его Юзеф Пилсудский.

- Поздравляю, друже! – бросился ему навстречу коллега-социалист.

Длинной бородой, высоким лбом и горящими глазами он чем-то напоминал Энгельса, с которым был знаком накоротке и состоял в переписке. Обнял вождя, затем помог снять ему пальто, потяжелевшее от сырости.

- Полно тебе, Йовиш! Лучше скажи, что нового в Варшаве?

- Никаких перемен. После жандармских зверств прошлых лет, ты же знаешь… Но теперь у нас есть деньги! Это многое меняет.

- Точно! – волевой рот Пилсудского тронула недобрая улыбка. – С Божьей помощью русские деньги ещё на шаг приблизили нас к тому дню, когда Польша освободится от проклятой оккупации.

Лидер ППС прошёл в комнату. Скромность её обстановки выдавала, что здесь не жильё, а лишь временное пристанище людей, нигде на территории империи не чувствовавших себя в безопасности и готовых немедленно бежать, если того требуют обстоятельства. Он отодвинул стул от стола, неловко уселся. Названный Йовишем заметил странные движения Пилсудского, всегда очень точного в жестах, уверенного в себе.

- Что с тобой, Юзеф?

- Голова кружится, вижу плохо. Наверно – после взрыва в вагоне. Слушай, ты вроде учился на врача?

Бородач уселся напротив, беспокойно рассматривая лицо старшего товарища.

- Какой я лекарь… Окулистом был мой отец, тоже Витольд Наркевич-Иодко. Умер, царство ему небесное. Зрение по его части, а с контузией и он бы тебе не помог. Вот его кузен, мой двоюродный дядюшка, может – слышали? Яков Наркевич-Иодко. Он действительно знаменит. Ставил электрические опыты. Говаривали, что мог гальваническим током врачевать любые хвори. Жизнь продлевать до ста лет и более.

В тёмных глазах Пилсудского мелькнул интерес, смешанный с недоверием.

- Врут или преувеличивают. А твой отец дружен был с Яковом?

- Напротив. Дядя чурался нас. Заявлял, что очередное восстание не даст Польше свободы, а повлечёт новую кровь. В Минской губернии наши маёнтки рядом стояли, а семьи не общались практически. Мама лечилась у него в Над-Нёмане, так Яков брал с неё как со всех приезжих – рубль двадцать копеек в день. Многих бесплатно врачевал, нас – нет.

Витольд Иодко, среди социалистов больше известный как Йовиш, достал пачку папирос и закурил, угостив Пилсудского. Тот, затянувшись, спросил:

- И как, вылечил?

- Да. Скажу тебе, потрясающе помог. Отец возил её и к губернским врачам, и к столичным светилам. Все разводили руками – с таким живут год-два. Матушка рассказывала, он отвёл её в подвал, опутал тонкими верёвками. Как я думаю – гальваническими проводниками. Потом загудело, застреляло, искры посыпались, чем-то резким запахло. Она сознание потеряла. Очнулась, дядюшка её кумысом угостил, им же отпаивал три дня.

- Неужто помогло?

- Представь себе. Выздоровела! И прожила ещё долго. В том году схоронили, упокой Господь её душу.

- Пся крев! – выругался Пилсудский, вразрез с набожными словами Витольда. – Вот это могущество, не жалкие двести тысяч! Имея возможность справляться с болезнями и жизнь продлевать, любой может править монархами и президентами. Где твой Наркевич-Иодко?

- В девятьсот пятом представился.

- Стало быть, слухи о его всемогуществе сильно преувеличены, - остыл вождь. – Что сейчас в Над-Нёмане?

- Да ничего. Замок с угодьями сыновьям отошёл. Местные обыватели бунтуют. Они-то и Якова не сильно любили, чаще боялись. Говаривали – барин молнией шибанёт. При смуте он не гнушался солдат вызвать. А как грозный хозяин помер, совсем от рук отбились. Санаториум в упадок приходит.

На том медицинский разговор прервался. Революционеры выпили кофею, обсудили самые важные – политические темы. Однако мысль Пилсудского, что врачебные находки Наркевича-Иодко способны дать рычаги власти, запала в память Витольда, где пролежала до послевоенной поры.

И, разумеется, никто из собеседников не думал в тот момент, сколько жизней унесут попытки раскрыть тайну Над-Нёмана.

Глава первая

Российская Федерация, 2013 год

Кабинеты российских бизнесменов, обставленные дорогой офисной мебелью, часто украшены некой безделицей, подчёркивающей индивидуальность хозяина. Или неким атрибутом образа, к которому стремится человек, абсолютно тому не соответствуя. Японские катаны забавно смотрятся в сочетании с животастым обликом владельца, лет пятнадцать не посещавшего спортзал.

Дорогой американский «Ремингтон», красиво и сурово вписавшийся в интерьер обители Игоря Наркевича, наводит на самые разные мысли. Во-первых, собственник подобного оружия не беден. Впрочем, у совладельца и топ-менеджера компании NarkevichDumbadzeхватает других атрибутов достатка. Во-вторых, он далеко не ботаник, такие не развешивают по стенам карабины.

Дальше мнения разделяются. Некоторые считают Игоря позёром, предпочитающим американский ствол надёжному российскому или даже советскому оружию. Ближе его знающие догадываются, что рабочие образцы хранятся в других местах; на стенке – декорация. Сам господин Наркевич держит «Ремингтон» в кабинете по другим причинам.

При всём кажущемся многообразии сделок, переговоров, интриг, рекламных компаний, демпинговых сливов, подковёрных войн с использованием административного ресурса и банно-саунных деловых встреч, жизнь бизнесмена протекает в определённой плоскости с достаточно жёсткими границами. Как бы ни был силён азарт, когда страсть к деланию денег уже никак не соотносится с реальной потребностью в затратах, у каждого порой мелькает совершенно неосуществимое желание бросить всё и начать заново. Счесть предыдущее черновиком, скомкать и выкинуть. Теперь – чистовик, в нём можно писать только аккуратные и правильные вещи.

В варианте Игоря переход к иному способу существования мыслится в романтических традициях трапперов. Зависеть только от собственной смелости и реакции, бросать вызов дикой природе, с подонками расправляться по законам фронтира – что может быть привлекательнее для настоящего мужчины? За этой мыслью следует вздох, клик мышкой, и глаза опускаются с хищного оружейного силуэта на монитор. Там – сводка за последнюю декаду: опт, ритейл, сток, транзит, размещённый заказ, дебиторка…

На этот раз анализ текущего и, надо сказать, достаточно затруднительного положения фирмы прервали не фантазии о походах с винтовкой наперевес, а младший брат Олег, вломившийся без предварительного звонка и по-семейному фамильярно отмахнувшийся от протестов секретарши. Отголоски её восклицаний «Игорь Владимирович просил не беспокоить…» слабым эхом умерли за дверью.

- Царь Кощей над златом чахнет? – джуниор повторил несвежую шутку и мясисто шлёпнулся на стул.

Старший тоскливо поднял глаза. Месяца три он видел брата лишь по скайпу и успел несколько отвыкнуть от хамоватых манер мелкого. Особенно бесит, что Олег умеет быть резким и настырным исключительно с близкими родственниками, которые остались в единственном числе, восседая в чёрном кожаном кресле напротив. С людьми посторонними он теряется, мямлит, даже заискивает. Оттого мало чего добился к тридцати годам, не обзавёлся семьёй. В ответ на последний упрёк, который до самой смерти задавала мама, отпрыск неизменно кивал на Игоря, успевшего дважды развестись. Что хуже: холостячество или бракоразводный дубль?

И внешне младший брат отличен настолько, что принять их за родню можно только при сличении документов. Высокий, сутулый, длинные лохмы неопределённого цвета собраны в хвост. Мятое носатое лицо обильно усыпано родинками, в ухе серьга. Одет в байку, поверх неё лёгкая оранжевая куртка, совсем не походящая для холодной апрельской погоды, джинсы тщательно порваны, являя взору бледное волосатое колено через прореху в правой штанине. Естественно, на ногах высокие шнурованные ботинки, будто их обладатель отслужил в армии НАТО и не может расстаться с привычными шузами.

- Стучаться походу не привык?

- Да ладно! Я тоже рад тебя видеть.

- Удивишься, но я немного работаю.

- А как ты удивишься, когда узнаешь – что я нарыл.

Олег запустил пятерню в карман куртки. Оттуда появилась флэшка на длинном шнурке, который самый большой оптимист не назвал бы стерильным. Приняв её из родственной ладошки, Игорь заранее сморщился, предугадывая реакцию ноутбука. Эффект не заставил себя ждать.

Когда системы защиты расправились с выводком червей и троянов, родственничек попросил открыть файл PDF, болтающийся по соседству с папкой «the best of defki.ru» и фотографиями девиц, не занимающихся рекламой одежды по причине её отсутствия. Игорь подумал, что после этой флэшки захочется не только запустить антивирусный скан, но и порт USB протереть вискарём.

На удивление, в том файле не нашлось ничего, задевающего самую строгую мораль. На экране возник скан от руки сделанной схемы. Она напомнила куст, из общего корня которого разошлись тонкие веточки, выше к солнцу неоднократно разделяющиеся на множество мелких побегов. В основании кустовой конструкции неровным почерком выведено: Jakub Narkiewicz-Jodko, рядом небрежный карандашный рисунок дядьки с клиновидной бородкой и три восклицательных знака.

- Я впечатлён и восхищён. Одного не догоняю – каким боком эта мазня относится к нам?

Олег не поленился обежать вокруг немаленького стола.

- Жаль, Игорёша, у тебя мозги утекли в бизнес. Напряги оставшиеся. Видишь? Дед Вацлав, отец нашего папы – родной внук Якова Оттоновича Наркевича-Иодко! А жена Якова – внучатая племянница самого Тадеуша Костюшко.

Бизнесмен, в школе получивший четвёрку по отечественной истории не благодаря знаниям, а по либерализму учителей, наморщил лоб. К проблемам сохранения сбыта дражайшие родственнички, загнувшиеся сто или двести лет назад, ни малейшего отношения не имеют. Если мелкому вздумалось грузить отвлечёнными вещами, такое делают в бане или под соснами у мангала, но никак не среди рабочего дня.

Игорь вздохнул. Проще сделать вид, что дослушал – быстрее отцепится.

- Ну как же! Наркевич-Иодко – выдающийся врач, изобретатель. Костюшко возглавил крупнейшее в Польше восстание в конце восемнадцатого века.

- Ну, это тема. Наша польская родня бунтовала, наши же русские предки успешно её вырезали. Или вообще не участвовали. Олежа, тебе скоро тридцон, не пора ли взрослеть? Отцовское бабло спустил за год, занимаешься абы чем. Генеалогическое древо – это круто, но плоды с него ни съешь, ни продашь.

- Вот и ошибаешься! – хитро прищурился младший. – От Иодко осталось поместье с развалинами замка, и других живых наследников не объявилось. Два гектара земли на берегу Нёмана, руины, лес, и это в сотне километров от столицы европейского государства – Белоруссии!

- Надо же, - протянул совладелец NarkevichDumbadze, способный выслушать деловое предложение от кого угодно, хоть призрака Карла Маркса, который в обнимку с призраком коммунизма[3] бродит по Европе, но не из уст непутёвого шалопая. – Отправляю с тобой нотариуса. К лету успеешь оформить недвижимость на нас? Порыбачу в собственном Нёмане.

- Не всё так просто, - весомо ответил Олег, демонстрируя взвешенное отношение к вопросу. – Надо ещё доказать, что наш дед Вацлав – внук именно того Якова. Понимаешь, когда крепостное право отменили, у многих крестьян вообще фамилий не было. Их записывали по фамилии помещика. Оттого бегают по России стада Орловых, Львовых и Голицыных.

- Хочешь сказать, что наши предки из крепостных? – терпеливо произнёс Игорь. Ему всё равно, чей он потомок – негра с Ямайки или Юлия Цезаря, если в каждой точке ритейла неликвидов на пять миллионов, а уценка по всей сети покажет жуткий убыток, и Гиви Думбадзе слетит с катушек.

- Уверен, что нет! Посмотрись в зеркало. Породу не скроешь, мы из благородных.

И без всякого зеркала ясно, что увидит. Невысокий крепкий брюнет с проседью и плотно сжатыми узкими губами, в отличной физической форме для своих сорока. Строгий дресс-код, в неофициальной обстановке сменяемый на спортивку или рыболовно-охотничий прикид в стиле «милитари». Полная противоположность расхристанному брату, в которого словно вселился дух какого-то из хиппи шестидесятых годов, загнувшегося от передоза.

- О'кей, младший. Двигай один. Нотариуса с доверенностью пришлю после скана документов о подтверждении наших прав наследования.

- Ноу проблем. Только это… бабоса подкинь.

Игорь откинулся в кресле.

- И почему я не удивлён? Вру, удивлён, что заход про деньги начался только через пять минут после твоего явления.

- Расходы, сам понимаешь… Билеты, пятое-десятое.

- И казино в Белоруссии не закрыли как в Москве, верно? Слушай, мелкий. Ты вроде рекламщикам рисунки продаёшь, веб-дизайнером подрабатываешь. Сотка в месяц выходит? На белорусскую бульбу хватит?

Олег с видом обиженной добродетели вернулся на стул.

- Опять жмёшься. Для нас обоих стараюсь.

- Старайся лучше.

- Не солидно это. Приодеться надо. Читал в Интернете, вопросы с такими большими участками земли у них Батька лично решает.

Он красноречиво посмотрел на дырявое колено – не идти же в таком виде к главе незалежного государства, чем добился тоскливого вопроса:

- Сколько?

- Ну, хотя бы миллион рублей…

Не самая большая сумма в природе, но как некстати! Игорь вспомнил вдруг фильм «Золотой телёнок», его рекомендовали посмотреть для изучения тысячи способов некриминального отъёма денег. Там человек бомжеватого вида приставал к предпринимателю, занудно выпрашивая «дай-миллион-дай-миллион».

- Думаешь, это просто? Заработать, заплатить налоги.

- Да ладно тебе! Как будто в девяностые не жил. Можно подумать – хороводы водил вокруг ёлки.

И ты туда же. Насмотрелся боевиков и не понимаешь, что Россия изменилась. Старший скривился и набрал на клавиатуре короткое распоряжение бухгалтерии.

- Получишь кредитную карту, на ней триста пятьдесят тысяч. Не дай Бог увижу, что кэшем снял свыше пятёрки или расплатился в казино, лучше в Москву не возвращайся. Археолог, блин...

- Спасибо, брат!

Игорь открыл рот, чтобы бросить вслед: заглянешь к Александру Григорьевичу, передавай привет. Представил несносного брательника, пытающегося проскочить мимо президентских бодигардов как только что возле секретарши в приёмной, и шутить расхотелось.

Накануне всенародных длинных праздников, вырубающих Россию с первого по девятое мая плюс день на выздоровление, Игорь завалился к партнёру и присел на краешек стола.

- Гиви, я уеду до десятого. Разруливай.

Сын гор, а точнее – внук, раз ещё дед с бабкой перебрались в Москву, господин Думбадзе сделал вид, что ослышался.

- Генацвале, я правильно тебя понял?

- Нужно уехать.

- А встретиться с клиентами по-неформалке, перетереть о дебиторке? Они как обычно взвоют после Дня Победы – ай, совсем торговли нет, выручки нет, денег ваще нет. Нам следующие контейнеры нечем оплачивать.

- Во-первых, с крупными должниками встреться сам, - Игорь впечатал кулак в столешницу. Не сильно, но весомо. – Включи зверя. Вах, Кавказ привэду, сразу рэзать! Как ты умеешь. Ну, не буквально, конечно, бровями поиграй.

- Наиграюсь, как же. Лучше пообещаю пуш-модели слить через наш ритейл по селфкосту[4]. Это больше проймёт.

- Правильно. Во-вторых, срезай заказы заводам.

- Вендорасы взвоют! – ответил Гиви с характерной кавказской интонацией, будто у зарубежных поставщиков в штате одни нетрадиционные, независимо от сексуальной ориентации. – Порежут бонусы за объём.

- Хрен на них. Если что, от перетарки и слива потеряем больше. Так и объясни: рынок падает, дистрибуторы бегут в другие товарные группы. Хотите нас сберечь – не душите, дайте прайс-протект на зависшее. Не нравится – сами загорайте на Садовом Кольце и втуляйте с рук своё грёбаное китайское друшло.

- Разок можно, - согласился грузин. – Потом контракт отберут.

- Потом и будем смотреть.

- Игорь, у тебя что-то случилось?

- Не знаю. Может быть.

- Темнишь…

- Нет. Брат пропал. Поехал в Белоруссию. Оказывается, мы там наследники замка, чуть ли не средневекового, - собеседники улыбнулись, Игорь грустно, Гиви сочувственно. – Около двух недель не снимает денег по кредитке, телефон выключен.

- Вах, кем он себя вообразил?

- Польским шляхтичем.

- Понятно. У меня есть хороший доктор в Кащенко…

- Я тоже подумал о психиатре. Сначала придурка надо отловить и стреножить.

Думбадзе развёл руками.

- Семья, без неё никак. Не задерживайся, да? Кстати, мы не выпьем на праздники, давай за День международной солидарности трудящихся, ура!

Гиви налил по напёрстку. Игорь поддержал.

- Алаверды. И за нас, главных тружеников.

Главный санитарный фельдшер страны разрешил ввоз грузинского коньяка и вин, чье повышение качества до стандартов РФ чудесным образом совпало с удалением Саакашвили от верховной власти в Грузии. Два российских капиталиста выпили за солидарность трудящихся в борьбе против капиталистов.

Отставной генерал-майор милиции, ушедший со службы ещё до реорганизации в полицию, подъехал к месту встречи у бензоколонки близ МКАД на скромном «Аутлендере». Он грузно вскарабкался на правое сиденье «Лендкрузера» Наркевича.

- Давно не виделись, Игорь Владимирович. Как нет проблем, так и повода нет встретиться? Не оправдывайся, знаю – дела, текучка.

- За то и ценю вас, что знаете больше других. Жду совета по поводу Олега.

Бывший мент неторопливо достал пачку сигарет.

- Для начала двигай в РУВД по месту регистрации брата и пиши заявление о без вести пропавшем.

- Они всё бросят и кинутся искать.

- Нет, конечно. Мужчина молодой, холостой, род занятий свободный, сведений угрожающего характера не поступало. Сам объявится. Тем более Белоруссия – как бы дружественная заграница.

- Тогда – нафига?

- Официальное основание, - пенсионер неторопливо затянулся. – Розыск пропавшего танцует от места последнего проживания. По крайней мере, он в картотеках появится. Если где сам засветится или паспорт его – сработает. А чтобы люди действительно занялись, я поговорю. Понятно, что им спасибо придётся сказать.

- Сколько?

- Уточню. Не торопись пока. Может – и вправду сам объявится.

- Утешили. А если он в помощи нуждается или через сутки сдохнет без меня?

Генерал скептически хмыкнул.

- Он чо – дите? Секс-бомба с ногами до ушей, мечта борделя? Ты ему – мамка? Не кипиши и действуй спокойно. Где последний раз засвечена его кредитка?

- Станция Негорелое Минской области.

- Вот и езжай туда, расспроси. Трудно станет – звони, пришлю кого-нибудь на подмогу. Если твой мелкий сам к тому времени не всплывёт.

Всплывают иногда и вверх брюхом, зло подумал Игорь. Распрощавшись с влиятельным человеком, ранее крышевавшим отца, он развернулся и двинул в центр города, навстречу потоку рвущихся в Подмосковье на выходные. Заявление о пропаже придётся составить, потеряв несколько лишних часов – в полиции ничто не делается быстро.

Станция Негорелое, в кассе которой непутёвый Олежка в последний раз использовал кредитку, в честь выходного первомайского дня пережила аншлаг. Вроде бы автомобилей полным-полно, но толпой из электропоезда хлынули дачники советского образца – с вёдрами, рюкзаками, сумками, преимущественно пожилого возраста, предвкушая вонзиться лопатами в многострадальную белорусскую землю.

Игорь придирчиво рассмотрел расписание и цены. Выписка по счёту гласит, что младший купил билет на сумму… Россиянин достал смартфон и перевёл отминусованные по транзакции рубли в местную валюту, отчего-то обзываемую «зайцами». Получается, что Олег приобрёл билет, по которому имел право уехать в Минск или в противоположную сторону. До отправления ближайшего поезда к белорусской столице оставалось полтора часа с момента оплаты билета, до Баранович – около часа. Можно предположить, что мелкий никуда не уехал, иначе бы кредитка оставила след в месте прибытия. Мог сойти раньше, с него станется – натура художественная, импульсивная. Наконец, не исключён, хотя и маловероятен вариант покупки билета заранее, после чего претендент на панскую усадьбу вернулся в Узду.

Второй виртуальный след, оставляемый человеком, сохраняется в серверах операторов связи. Они помнят точки регистрации в сети GSM мобильного телефона. Но левому субъекту с улицы об этом никто не расскажет. Значит – дорога к местным копам.

Встреченный тут же сержант, наследник традиций станционных жандармов, только худой и без сабли на боку, всеми силами попытался избежать приёма заявления о без вести пропавшем.

- При всём уважении, господин полицейский… Извиняюсь, товарищ милиционер. По закону вы обязаны принять заявление.

Игорь выстрелил наугад, зная подобное правило в российском законодательстве, и не промахнулся.

- По закону-то оно да, обязан, - сержант оттянул пальцем воротник парадной белой рубашки. – Сдам дежурство. Передам бумагу по начальству. До дзержинской канцелярии к десятому мая доберётся. Там пока исполнителю отдадут… Вы совсем никуда не спешите?

- Бл…, - прошипел Наркевич, вызвав осуждающий взгляд милиционера, и удержался от дальнейших комментариев. Если высказать всё, что вскипело на душе, сержант имеет полное право достать волыну, нацепить наручники и отправить на пятнадцать суток: арестант точно не побеспокоит местных пинкертонов бестолковыми заявами. – Что делать-то?

- Езжайте в Дзержинск. Ваш брат в Узде был? Или туда, в райотдел внутренних дел. Сдайте заявление в дежурную часть. Если повезёт и сыщик на месте, прямо сегодня займутся. Улица Ленинская, 75. Вон, автобусы останавливаются в райцентр…

- Спасибо, на машине, - оборвав заботливого сержанта, Игорь вдруг подумал, что тот дал дельный совет. Нужно сократить число промежуточных звеньев и максимально быстро выйти на исполнителя, некого оперативного работника, который займётся изображением видимости поиска Олега Наркевича наряду с тысячей других поручений. Останется чуть-чуть объяснить менту, по какой причине именно этого пропавшего надо действительно искать, а не наполнять папку формальными бумажками.

Навигатор проложил маршрут. Уклонившись основательно влево от автострады Минск-Брест, Игорь обратил внимание на одно заметное отличие от России – с углублением в провинцию здесь не увеличивается количество ржавых вазовских экипажей. Более того, число вполне свежих «Лексусов», «БМВ» и «Мерседесов» как-то не вяжется с постоянными слухами, что тут – разваливающаяся экономика, выживающая только на русских дотациях, а белорусы впадают в нищету. Совладелец NarkevichDumbadze даже поймал себя на мысли, что в Белоруссии неплохо бы открыть филиал и предлагать товары, которыми перетарены российские склады. Эту идею отложил на потом.

Вдали от главной трассы количество пафосных машин уменьшилось. На удивление ровная дорога позволяет, наверно, подолгу выживать иномаркам 90-х годов, в российской глубинке они рассыпаются на ямах за пару лет. По привычке концентрируя внимание на дорожном полотне в ожидании выбоин, а также основательно устав, проведя ночь за рулём, он прохлопал офицера ДПС с радаром. Последовала вторая за пятнадцать минут встреча с представителем белорусской Фемиды. Лейтенант пригласил нарушителя в салон самоходного сооружения, от которого повеяло лёгкой ностальгией – жигулёвской «пятёрки» с надписью «ДАI» на боку.

Эти буквы расшифровываются как «Дзяржаўная аутамабільная інспекцыя» и произносятся созвучно слову «дай!», очень подходящему для рыцарей с полосатыми жезлами. Игорь привычно протянул пятьсот рублей. Он был крайне удивлён, когда гаишник взыскал «одну базовую величину», выписав квитанцию и заполнив протокол. Возвращаясь к «Круизёру», нарушитель прикинул в уме соотношение валют. К его смущению, сумма, изъятая в доход бюджета, получилась меньше предлагаемой взятки… Парадоксальная страна!

Наконец, навигатор вывел к узденской милиции. Вполне современное безликое двухэтажное здание окружено забором, поверху украшенным спиральной колючей проволокой. Чувствуя нежелание топать в силовую структуру, куда не сделан предварительный звонок от влиятельного человека, Наркевич заставил себя запереть машину и зайти внутрь.

Несколько заплетающимся от недосыпа языком он объяснил капитану в окошке, какая беда привела его в Узду.

- Вы заявили пропажу по месту регистрации родственника? У себя, в РСФСР?

- Простите?

- В РСФСР.

- Наше государство называется Российской Федерацией.

- А наше – Республика Беларусь. Если ещё раз обзовёте её Белоруссией, отправлю вас подальше… в девяносто первый год.

Игорь с усилием провёл пятернёй по лицу.

- Не знал, что это важно. Ночь провёл за рулем.

Мент смягчился.

- Ладно. Сейчас позову опера, он примет заявление. Потом сразу в гостиницу – спать. А то не дай Бог. Ясно?

- Чего уж не понять.

Совсем юный сыщик, года двадцать два – двадцать четыре на вид, худощавый и не избавившийся ещё от возрастных прыщей, пригласил к себе в кабинет на второй этаж. В маленькой комнатке, рассчитанной на пару шерлоков и столько же посетителей, Игоря больше всего поразили массивные мониторы с электронно-лучевыми трубками, раритет 2000-х годов.

Парень достал из железного ящика, изображающего сейф, какие-то папки, протянул посетителю бланк.

- Заполняйте.

Наркевич быстро испортил его, исчёркав до нечитаемости.

- Извините. Ночь за рулём, не спал ни минуты. Кофе уже не берёт меня.

Милиционер понимающе усмехнулся.

- Без привычки – да. Мы часто на дежурстве круглые сутки на ногах, а если на следующий день дела неотложные, то начальству не объяснишь – типа устал. Мол, отдохнёшь на пенсии.

В этом возрасте Игорь тоже мог, был энергичный, подтянутый, днём рубил первое бабло в стиле девяностых – делюги, стрелки, тёрки, разборки. Ночью оттягивался, и снова за дело. Как только перевалило за сорок, организм попросил более размеренного образа жизни.

Опер набрал текст заявления под диктовку. Московского гостя несколько удивила неординарная стройность белорусских ментов. С кем из полиции чаще всего сталкивается российский обыватель? Правильно – с ГИБДД, у гайцов чуть ли не каждый третий с пивным пузиком. Белорусы вряд ли голодают. Тётки на улицах вполне себе в теле. Наверно, Батька приказал всему МВД заниматься спортом.

Принтер выплюнул заполненный бланк. Осуждающе пожав плечами, что заявитель не прихватил фото пропавшего брата, сыщик вытащил изображение Наркевича-младшего из Интернета и тоже распечатал.

- Распишитесь здесь и здесь. О результатах розыска мы вас уведомим.

- Спасибо. А не могли бы вы рассказать, как будет проходить этот розыск?

Узденский робко попробовал скрыться за фразами, что оперативные мероприятия секретны, и поэтому… Ему не удалось. Человеку, прошедшему через дикий бизнес в ельцинские времена и растолкавшему конкурентов в двухтысячные, сложно вешать лапшу на уши, о чем молодой блюститель порядка узнал в достаточно непарламентских выражениях.

- Да ладно, не жду, что забросите всё и в выходной день будете с собаками прочёсывать окрестные чащи. Элементарное можете сделать прямо сегодня? Обзвонить морги-больницы по Минску и области, узнать – где засветилось его мобло.

- Не нужно мне указывать…

- Я и не указываю. Просто скажи – сколько.

Мент смешался.

- Не могу брать деньги от заявителя. Меня уволят.

- Это не взятка, понял? Чтобы не светить лишнее усердие, звони с мобильного. И мне набери на российский, как что узнаешь, - он кинул на стол два пятитысячника. – Хватит? Чисто на разговоры. За любую информацию плачу отдельно.

- Не имею права…

- Имеешь! Я не прошу арестовать кого-то. Просто выполни свои обязанности хорошо. Сверху заплачу тридцон. За вычетом расходов у тебя останется на косарь баксов. Часто такое обламывается? – Игорь хотел добавить «в твоём вонючем районном городишке», но вовремя сдержался. Оскорблять нельзя, да и Узда при всей её провинциальности и малогабаритности выгодно отличается от многих российских райцентров. – Кстати, как твоё имя?

- Тёзки мы. Игорь Петрович. И прошу называть меня на «вы».

Определив дистанцию, опер сгрёб купюры и сунул в нагрудный карман белой форменной рубашки. Потом опомнился – просвечивают, перепрятал в портмоне[5].

- Какая у вас лучшая гостиница?

- Жилкоммунхозная, улица Школьная, 6. Она же и худшая, потому что единственная. Но переночевать – нормально, - тёзка протянул руку на прощание. – Краем уха слышал, развалинами поместья Иодко интересовались очень серьёзные люди.

- Кто?

- Узнаю. Там вроде как культурная ценность, охраняемая государством и всё такое. Но если нужно, вопросы решаются. Поэтому суета вашего брата с заявлением прав на наследство могла показаться очень не своевременной. Не так, конечно, чтобы его похищать или убивать. Но если он, как вы говорите, несдержан и неблагоразумен, как знать… Завтра ближе к концу дня свяжусь с вами.

- Жду.

Игорь подогнал «Круизёра» к единственному в городе приюту для путников, убедился, что «третья категория» гостиницы отнюдь не соответствует трём звёздам. Чтобы голову преклонить – ладно. Коротко переговорив с бывшим генералом по телефону, он рухнул на койку, не разбирая постель. Сон, однако, пришёл не сразу. Брошенная на прощанье фраза о «серьёзных» людях основательно обеспокоила. Может, они круты только по узденско-районным меркам, но пустить пулю в лоб Олежке, не фильтрующему базар – запросто. Поэтому нельзя ждать медленной работы милицейско-полицейской бюрократии. У копов во всех странах похоже: нет тела – нет дела. Отставной генерал предупредил, что уголовные дела по факту пропажи без вести возбуждаются крайне неохотно и далеко не сразу. А бестолковый брат, повздоривший с местными авторитетами, быть может, сидит в каком-то подвале, прикованный к батарее. Или ранен, нуждается в помощи. Ждёт, когда его разберут на органы или в обдолбанном состоянии отправят далеко-далеко на плантации наркоты, где долго не живут. Упрекая себя, что не приехал раньше на поиски, Игорь отключился.

***

Российская Империя, 1891 год

Живописная лесная дорога, утоптанная полозьями, с лёгкостью пропустила по блестящей своей спине аккуратный санный экипаж, запряжённый парой лошадей гнедой и рыжей масти. Самое чудесное время в лесу, когда снег ещё чист и по-зимнему бел, а солнце светит ярче, предрекая приход тепла. Лёгкий мороз, лёгкий ветерок, беззаботное ожидание скорой весны.

Вернее сказать – наоборот, сельским обывателям весна приносит одни заботы. Не до отдыха и веселий, пока хлеба не убраны да корма не заготовлены. В зиму же крестьянские энергические личности знать не знают, куда силу потратить – особенно молодёжь. Поэтому кучер не удивился, заметив волчьи шкуры в кустах и серые силуэты, с воем бросившиеся к лошадям.

- Тьфу, холера ясна! – он натянул вожжи, удерживая ретивых, чтоб перепугу не понесли. – Трясца вашей мати, бездельники!

Свистнул хлыст, смачно перетянув вдоль спины ближайшего «волка». Похоже, его это совершенно не расстроило. С хохотом и завываниями стая убралась в кусты, рассчитывая подловить других путников, чей возница не будет столь проворен.

- Что это, Яков Оттонович? – изумился питерский гость, из оконца разглядывая двуногих в волчьих шкурах.

- Крестьяне тешатся. По домам засиделись, озоруют.

- Распустили вы людей.

- Чай, не крепостные. Пусть их. Посевная начнётся – не до игрищ будет.

Рыже-гнедая пара, возбуждённая волчьими запахами, быстро вынесла экипаж на открытое место. В полях разве что пугало увидишь, здесь же в аккуратном порядке из земли торчат длинные жерди, на глаз – саженей по пять в высоту.

- Сие и есть ваши знаменитые уловители атмосферического электричества?

- Они-с. Молниеотводы, защита от гроз и градобитий.

Столичный визитёр скептически обвёл взором снежную пустынь, пронзённую электрическими пиками.

- Так уж ли они полезны?

Помещик улыбнулся. В лёгком полумраке санной повозки его серые глаза будто бы светятся изнутри. Тот случай, когда цвет радужки не имеет значения, а важна лишь внутренняя энергетика, сознание силы, правота, уверенность… Наверно, у Якова Оттоновича и карие казались бы светлыми.

- Коль не верите, пан профессор, жду вас осенью. Сравните урожай в Наднёмане с соседскими. Считайте зерно в амбарах и бульбу в буртах. Согласны?

Учёный муж несколько смутился.

- Право же, не пытался задеть вас недоверием. Однако войдите и в моё положение. Отчёты об опытах в вашей усадьбе – сказочны! Не только урожаи, но и удои, привесы скота. Что ж я покажу в Петербурге? Список осмотренных мной закромов?

- Отнюдь, любезный Порфирий Фомич. Опыты над сельскохозяйственными культурами и низшими млекопитающими – суть не главное, ради чего я затеял лабораторию. Высшее Божье творенье – человек. Но к телу, созданному по образу и подобию Господа, я подхожу с осторожностию. Смею утверждать, что покажу вам одно открытие, меня самого поставившее в тупик.

Во взгляде питерского светоча науки мелькнула опасливость. Заметив её, Яков Оттонович перешёл на заговорщический тон.

- Давеча удалось оживить крестьянина, осенью представившегося. Вместо нервных волокон вплёл ему гальванические провода, соединил с электрической машиной – ходит! Только хромает и падает иногда.

Рука профессора непроизвольно нащупала ручку дверцы. До волостного центра вёрст десять, но и двадцать бегом добежишь, ежели такие страсти…

Владелец поместья заразительно рассмеялся.

- Будьте покойны, Порфирий Фомич. Гомункулосов не выращиваю и прочим шарлатанством не занимаюсь. Только серьёзная чистая наука. Да-с!

Тот успокоился, но оттаял лишь наполовину. В усадьбе, по архитектуре несколько схожей с готическим замком, он по прибытии пытливо рассматривал домочадцев провинциального шутника: уж не сообщники ли они в тёмных делах? Какой поп – такой и приход. Не дивно, что ряженые селяне гойцают в волчьих шкурах.

Неприятный осадок после розыгрышей настолько явно отпечатался на лице гостя, что Наркевич-Иодко решил сразу показать обещанное, велев подавать обед позже. Глядишь, приезжему кусок в горло не полезет. Мало ли, откуда взялось то мясо.

Кабинет на втором этаже поразил… Нет, не размерами. И не экзотическими предметами вроде ружей, сабель, кавказских винных рогов, столь популярных у представителей питерской и московской знати, желающих подчеркнуть наличием подобных souvenir широту своих взглядов. Колоссальный кругозор хозяина выдают отнюдь не настенные побрякушки, а книги, чьё количество сделало бы честь домашним библиотекам лучших питерских домов.

Сельский самоучка-отшельник, чудаковатый нелюдим в тёплом халате, напоминающем мантию астролога, заросший густой бородой от бровей до пупа, рассеянный, неопрятный, царящий в огромной лаборатории, захламлённой колбами, ретортами, тиглями и сотнями непонятных приспособлений… Яков Оттонович оказался полной противоположностью канонического персонажа.

Освобождённый от зимней шубы, он оказался весьма приятственным на вид человеком среднего роста и средних лет, довольно худого телосложения. В отличие от гостя, украшенного окладистой бородой, позволявшей глубокомысленно зарываться в неё, изображая высоконаучный мыслительный процесс и скрывая смущение от незнания, Наркевич-Иодко был тщательно выбрит и носил лишь тонкую полоску коротких усов. Высокий лоб, излишне обнажённый редеющими волосами, чистый подбородок, ясный взгляд произвели впечатление открытости, но не бесхитростности. Добротная и не броская сюртучная пара из серой шерстяной ткани заявляет и о солидности, и скромности. Напротив, шёлковый жилет, подпёртый животиком столичного светила и украшенный толстой часовой цепью из червонного золота, куда больше свидетельствует о притязательности владельца.

Позволив насмотреться на корешки множественных научных фолиантов, некоторых – весьма редких, Яков Оттонович извлёк из папки и протянул несколько плотных тёмных пластинок.

- Как вы думаете, Порфирий Фомич, что это за картинки?

Учёный с недоумением рассмотрел фотографические изображения.

- Светлые абрисы листьев на тёмном фоне. Нечто подобное приходилось видеть на угольных отпечатках листвы допотопного периода. Однако же я не ботаник… Но это – обыкновенная берёза?

- Вы изумительно проницательны, коллега, - с самым серьёзным видом согласился энтузиаст. - Действительно, перед вами фото берёзового листка, свежесорванного и запечатлённого в свете природного электричества. Вот – рябина, дуб. Готовы к продолжению?

- Вы утверждаете, что запечатлели на фотоэмульсии жизненные флюиды листьев?

В светлых ироничных глазах пана Иодко промелькнула грусть.

- Угодно ли вам, Порфирий Фомич, до времени воздержаться от упоминаний о флюидах и прочих размытых терминах из теории о невесомой разумной жидкости. Ограничимся тем, что видно нам с ясностью собственными глазами и научными приборами.

- Извольте, - с сомнением протянул профессор, явно неудовлетворённый вульгарно-материалистической направленностью рассуждений пана Иодко.

- Тогда следующее фото.

Вместо непритязательного предмета растительного мира чёрная фотокарточка содержала явный и чёткий контур человеческой руки.

- Это моя левая кисть. Сравните с изображением руки парализованного господина, навещавшего Над-Нёман осенью. Бледное, искорки вокруг пальцев едва очерчены. Стало быть, животное электричество больного тела ослаблено.

- Конгениально, коллега! Совершенный прорыв в диагностике заболеваний.

- Рад вашей лестной оценке, но сразу осмелюсь на пару возражений. Во-первых, сии снимки могу выслать в Санкт-Петербургский институт экспериментальной медицины. Вы же приехали считать зерно в моём амбаре, не так ли? Во-вторых, при изрядной значимости диагностики, она не облегчит страдания пациента. Поэтому цель иная – восстановить потенциал в мельчайших ячейках тела и тем самым излечить недуг.

Профессор вскинул бороду, наставив её в сторону собеседника.

- Что же послужит амбаром?

- Сперва предлагаю отобедать с нами. Органоны питаются не только электричеством, но, извините за примитивный подход, и обыкновенным мясом.

За столом собралось семейство Наркевича-Иодко – сыновья Томаш, Конрад, Адам и Генрик. Странное впечатление произвела жена Якова Оттоновича. Петербургский гость, славный бурной и совсем не типической для учёных мужей молодостью, считавший, что знает о женщинах всё, увидел вдруг совершенно иной образчик противоположного пола. Её никак не восхитило звёздное сияние, как будто бы окружавшее приезжее светило. При попытке хоть что-то разглядеть в её глазах, учёный наткнулся на стену. Провинциальная панна Елена со строгим католическим воспитанием непонятна ему больше, чем башкирская служанка, поднёсшая кружку с кумысом. Хозяин, напротив, общается с придворными своего маленького царства свободно и непринуждённо. Ни разу не повысил голос, никому не выговорил, при сём несомненно пользуется непререкаемым авторитетом, что удивительно для конца вольнодумного XIX века с крушением устоев и традиций.

- А теперь – прошу в моё святая святых, сударь, - хозяин промокнул губы салфеткой.

При спуске в подвал Порфирий Фомич снова вспомнил глупую шутку про гомункулуса и почувствовал лёгкий холодок между лопатками. Усадебному дому меньше ста лет, но загадочные подземелья наводят невольные мысли о средневековых таинствах, мрачных опытах алхимиков.

- Опытовая фотографическая съёмка требует темноты, посему одну из лабораторий я поместил внизу, - пояснил хозяин. – Но и там предпочитаю работать ночью, дабы не беспокоить домашних.

Действительно, черепов-скелетов, сушёных летучих мышей, веников с травами и древних фолиантов, непременных атрибутов рукотворной чертовщины, там не нашлось. Более того, в наднёманском захолустье, в десятках вёрст от ближайших очагов цивилизации, загорелось электрическое освещение! А на столах – приборы. Гальванометры, две катушки Румкорфа, лейденские банки, телефонические аппараты и множество других снастей, перевитых проводниками, о назначении которых гость мог только догадываться.

- Увы, в зимнее время речки замерзли. Весной заработает электрическая машина, соединённая с мельничным колесом. Пока что ток для лампочек поступает из гальванических батарей. Их надолго не хватит, и у ламп невелик жизненный срок.

- Не надёжнее ли обычные свечи?

- Не спорю, сударь. Но за электричеством будущее. Не могу работать над его приближением, таская за собой канделябр. Теперь извольте ступить на эту подставку.

Профессор забрался на каменный постамент с подстилкой из странного вещества, напоминающего гуттаперчу. В левую руку он получил стеклянную трубку, провод от которой протянулся к столу и затерялся в глубине электрических переплетений.

- Прошу внимания и немного терпения, коллега. Для получения снимка в результате процедуры, именуемой мной «электрография», я повышу разность потенциалов в атмосферическом поле до десяти тысяч вольт.

Профессор невольно вздрогнул, услышав страшную цифру, словно разряд уже ударил в его тело.

- … Посему прошу во время съёмки соблюдать осторожность, слушаться моих указаний и на промилуй Бог ни к чему более не прикасаться. Вдобавок во избежание засветки эмульсии я не надолго выключу свет.

А если он сам в темноте наткнётся на голые проводники и погибнет? Я буду торчать соляным столбом в электрическом поле в десять киловольт, пока не разрядятся батареи? Кой чёрт меня дернул поддаться уговорам коллег и согласиться на сей безумный вояж…

Иодко тем временем выключил свет, положив конец колебаниям профессора – раньше надо было отказываться. Тревожные мысли никуда не исчезли. Испытуемый почувствовал, что провинциальный безумец взял его правую руку и положил её на холодную гладкую поверхность.

- Даю напряжение! Начинаем!

Порфирий Фомич открыл было рот для протеста. Темень подвала прорезалась снопом искр. Они мелькали постоянно, выхватывая из тени сосредоточенное лицо экспериментатора, придавая ему нечто демоническое.

Затрещал прерыватель, подавая электрические волны на катушку Румкорфа, она принялась гудеть потревоженным ульем.

- Не шевелите рукой!

Столичный гость ощутил, как тело пронзили тысячи игл, не болезненно и даже немного приятно, но слишком уж неожиданно.

- Вот и всё, милейший.

Молнии исчезли, повинуясь своему повелителю. Невидимая в чернильной тьме рука вытащила подставку из-под правой ладони, через минуту загорелся свет. Порфирий Фомич перевёл дух с нескрываемым облегчением.

- Великодушно прошу простить, найдёте дорогу наверх? Конрад покажет вам усадьбу, а я потороплюсь обработать фотографию.

Профессор не заставил просить себя дважды, а вечером в том же переполненном книгами кабинете и не без внутреннего трепета взял фото в руки.

- Это моя рука, Яков Оттонович?

- А вы присмотритесь внимательно.

Действительно, на третьем и четвёртом пальце среди светлых точек отчётливо видна линия сабельного удара, память о происшествии молодости. Верно, и безымянный палец искривлён – кость срослась неровно. Но мизинец, обрубленный посерёдке лет тридцать тому, цел на всю первоначальную длину, лишь его кончик бледен!

- Я сражён! Вы доказали, что особый вид биоплазмы существует! Отпечаток моей души виден благодаря эмиссии флюидов биополя…

- Избавьте меня от сих гипотез, сударь. Я сфотографировал животное электричество вашего тела и не знаю ни малейших доказательств, что оно имеет отношение к бессмертной душе, дарованной Богом. Меня же другое волнует, - Иодко забрал снимок и погрузился в него взглядом. – Ваша рука помнит об утраченном пальце. Если насытить её электричеством до прежней меры, фаланга вырастет вновь?

- Вы так считаете?

- К прискорбию, опытового подтверждения данной гипотезе нет. Но я работаю и смиренно надеюсь, что результат не заставит себя ждать.

***

Литовско-Белорусская Республика, 1919 год

Над-Нёман оставили в покое иностранные военные. Вместо них появился другой оккупант – запустение.

Не только вокруг ограды усадебного дома, но и вплотную под окнами разрослась трава. У ворот её прошлогодние сухие стебли до половины скрыли ломаную повозку. Тележное колесо, брошенное среди подъездной дорожки, было отнюдь не единственным мусором, украсившим двор, некогда содержавшийся в порядке, которому позавидовали бы и немецкие педанты. Снег растаял в конце марта, обнажив укрытые им до времени неприглядные подробности.

В общую картину упадка живописно вписалась группа непрошенных гостей, чей вид был столь же уныл, как и дворовый пейзаж. Последние крохи робости перед панами не позволили ворваться в дом подобно стае саранчи. Им навстречу вышел сын покойного владельца.

- Стало быть, запасов зерна не имеете, господа хорошие. Германским и поляцким панам поспешили отдать? А трудовому народу? Шиш!

- Генрик, кто эти люди?

Конрад Наркевич-Иодко также ступил на крыльцо, где его брат пробовал урезонить полудюжину мужиков. Двое из них ввалились с плохонькими ружьишками, у остальных – топоры, воткнутые топорищами за армяки. Самый звероватый с виду вытащил его и нарочито медленно погладил по обуху.

- Представились комитетом бедноты из Песчаного. Требуют пшеницу на посевную, будто у нас хоть зёрнышко осталось.

- А то не? Сколько кровушки выпили, паны клятые! Давайте серебро столовое, шо у вас там ёсць.

Говоривший, узкоплечий парень с бугристым тёмным лицом шагнул на ступени. Пятеро его товарищей подпёрли сзади, приговаривая: кончилось ваше время, открывайте закрома!

Старший из братьев презрительно глянул на босоту, отодвинул Генрика и спросил у предводителя.

- Так, пан оборванец. А мандат уездных властей вы имеете? Ежели просто грабители, разговор короткий.

Из кармана серого френча он вынул руку с «Наганом». Ствол упёрся в лоб искателю бедняцкой правды, сухо щёлкнул взводимый курок. Заметив, что сельские пролетарии не отступили, Конрад прибавил:

- В барабане семь патронов, вас шестеро – одному повторю на закуску. Как врач заявляю – наделаю дырок там, где ни один коновал не заштопает. Ну!

Передний зло зыркнул и ступил назад. Его рябой низкорослый сосед засуетился вдруг и потянул из-за пазухи смятую бумажку.

- Как же, вот он мандат! С печатью, всё по полному праву.

Конрад брезгливо глянул на писульку.

- Вижу – комитет бедноты Песочного. А где написано, что «Над-Нёман» входит в вашу юрисдикцию? Что составляет компетенцию? Где полномочия реквизировать фураж и продовольствие? Экспроприировать имущество? Стало быть – грабители вы. Считаю до трёх и начинаю отстреливать по одному. Раз, два…

- Не части, барин, - комбедовцы мелкими шажками попятились к воротам. Из потока непонятных панских слов они уяснили, что бумажка от пули не защищает. Самый борзый – узкоплечий предводитель – у выездной брамы оглянулся, бросив угрозу вернуться и разобраться.

Генрик плотнее запахнул пальтишко.

- Вшистко едно, брат. Сегодня прогнали – а дальше? Они и правда вернутся. Работать не умеют и не хотят, знают только отнять и поделить. Не будет нам жизни в Над-Нёмане. Давно запамятовали отцовскую заботу и бесплатное лечение. А как он солдат из Минска в третьем году вызывал – помнят.

Конрад спрятал револьвер в карман. По его лицу трудно понять – рад ли, что обошлось без крови, или готов был уже выстрелить в постылых соседей, которые мало того, что с прошлого века ни гроша не заплатили за арендные земли, так с начала войны постоянно норовили что-то украсть.

- Если сбежим – конец. Всё, отцом и дедом построенное, превратится в кабак для комитета бедноты.

Младший паныч грустно опустил голову. Потом нашёл силы высказать наболевшее.

- Давай смотреть правде в глаза. Санаторий закрылся ещё в одиннадцатом, когда проклятых комбедов и в помине не было. А теперь и отец бы не справился с быдлом, дорвавшимся до власти. Адам бросил поместье и уехал в Польшу. Пришёл наш черёд.

Ещё несколько дней Конрад мялся, раздираемый противоположными чувствами. С запада доносятся противоречивые слухи: вроде Пилсудский собирает мощную армию для борьбы с Советами, обещает восстановить Речь Посполитую в старых границах польско-литовской унии – «от можа до можа». То есть от Балтики до Чёрного моря. Но с красными не справились Деникин, Колчак, Врангель. Французы и англичане высаживали войска – тщетно.

Ждать можно бесконечно. Конрад собственноручно запряг в бричку последнюю кобылу, ещё оставшуюся в конюшне – ей побрезговали германские мародёры, почётно обзывавшие себя «интендантской службой» или чем-то вроде того. На копытном транспорте – авто давно изъято на военные нужды – отправился в Узду, где сохранилась связь с уездным городом, и пропал.

Генрик извёлся. Он пережил новый приход пролетариев, которые без долгих разговоров заехали ему по лицу и вынесли из дома часть утвари. Как объяснил один из них – на основании революционной справедливости.

Затем появился Конрад, да не один, а в сопровождении целого поезда из нескольких подвод.

- Марк Давидович Рубинштейн, Минский губернский совет рабочих и крестьянских депутатов, - представился чернявый человечек в длинной кожаной куртке, возглавивший караван. – Вы – пан Генрик? Очень приятно, наслышан от вашего брата. Отчего же вы в Польшу собрались, Генрик? Здесь устанавливается новый порядок, революционная власть для народа. Нам нужны образованные медицинские товарищи. Работа найдётся и в уездной, и, могу предположить, в губернской клинике.

- Сердечно тронут, пан Рубинштейн…

- Товарищ, - мягко поправил тот. – Товарищ Рубинштейн.

- … Однако новая власть в лице комитета бедноты, ограбившая поместье из чувства пролетарской справедливости, мне решительно не по душе. Извините.

- Жаль. Искренне жаль. Ваш брат правильнее понимает задачу момента. Товарищ Конрад Иодко предложил передать Советской республике библиотеку и архивы вашего отца.

Генрик с сомнением глянул на «товарища брата», но ничего не сказал.

Когда несколько пудов, книг, рукописей, фотографий и научных приборов было снесено и разложено на подводы, а заодно – мебель, картины и даже постельное белье, Рубинштейн отвёл обоих братьев в сторону.

- Благодарю от имени губернского Совета. Однако расскажите мне, пан Конрад и пан Генрик, есть в архивах вашего батюшки те особенные секреты, что позволяли электричеством излечивать любые недуги?

- Никогда не существовало такого секрета, - отрезал младший. – Любое средство хорошо в отдельных случаях и совершенно противопоказано в других.

- Мы ничего не утаили. Всё научное наследие отца – у вас, - более спокойно добавил Конрад.

- Мы проверим… Проверим! – Рубинштейн качнулся с пяток на носки довольно-таки заношенных сапог. – И очень хочу надеяться, что вы сказали правду. Тогда ответьте на последний вопрос: где тайная подземная электролаборатория Иодко?

- Нет её. Досужие выдумки. Немцы искали – не нашли. Кабинет, метеостанция, мастерские. А внизу только погреба, где до войны хранились запасы.

Конрад кивнул, подтверждая слова брата.

- Мы проверим, - завёл ту же пластинку губернский деятель, но куда в более угрожающем тоне. – И если что-нибудь скрыли, пеняйте на себя. Не то что в Польше – в Америке достанем.

Братья переглянулись. Новорождённому государству, которому, быть может, и жить-то какой-то год-два, пока его не оккупируют очередные немцы, поляки или иная залётная армия, безвозмездно переданы ценности на огромную сумму и лишь потому, что в этой анархической обстановке их не вывезти на Запад. Большевикам мало! Можно подумать, наследники учёного что-то должны новой власти.

После убытия каравана имени Рубинштейна в Над-Нёмане стало совсем тоскливо и пусто. Братья распустили оставшуюся прислугу, позволив забрать из дома скудные ошмётки утвари либо жить здесь, пока новые власти не решат иначе. Пожилая башкирка перебралась в пустующий дом санатория – ей уже некуда и не к кому ехать.

В усадебном доме поселились ветра. Комитет бедноты постановил реквизировать даже оконные рамы. В комнатах, где стараниями домашних и под взыскательным присмотром пани Анелии и пани Елены всегда поддерживался строгий порядок, по полу перекатывается мусор. Первый же дождь выпал на паркете обширными лужами.

Прощальным реквиемом гудит мелодия в воздушных трубах эоловой арфы. Яков Оттонович соорудил её на самой высокой башне замка, под метеостанцией и громоотводом. После его смерти никто не пытался перестроить музыкальное изобретение. Арфа словно по собственной воле изменила звучание на минорное.

Братья сгрузили на бричку пару сундуков с минимумом вещей и отправились на запад, уповая перебраться с советской на польскую сторону через линию фронта и надеясь, что старая кобылка не падёт на долгом пути до Кракова. Иисус услышал их молитвы, исполнив половину просьб – лошадь ускакала в мир иной уже через день, зато в старую столицу Ягеллонов Наркевичи вполне успешно прибыли и без неё. Им казалось, что богатое отцовское наследство, при большевиках обратившееся в прах, навсегда покинуто в прошлом вместе со странными тайнами электрического врачевания. Как они ошиблись!

[1]Przepraszam – извините (польск).

[2] Дата 13 сентября 1908 года, как и другие дореволюционные, приведена по старому стилю. При этом автор не пытается придерживаться исторической точности. Не стоит отождествлять персонажей романа с личностями, послужившими прототипами героев.

[3] Очевидно, Игорь Наркевич застал советскую систему образования, когда наизусть зубрили марксовы слова: «Призрак бродит по Европе — призрак коммунизма».

[4] Распродать дешёвые товары через розничную сеть по себестоимости, обрушив рынок. В дальнейшем коммерческий жаргон даётся без перевода на литературный русский язык.

[5] Персонаж не имеет отношения к реальным сотрудникам МВД Беларуси. Они все до единого – честные, денег не берут, служат за одну зарплату.

Глава 2

Глава вторая

Республика Беларусь, 2013 год

Скрипучая койка в жилкоммунхозной гостинице приютила ненадолго. Буквально часа через четыре Игоря словно кольнуло во сне. Он быстро оделся, плеснул воды на лицо. Цифры на смарте показали половину шестого. Так, час разницы во времени с Москвой, труба автоматически поменяла пояс[1].

Барышня за стойкой рецепции недоумённо приподняла картинно подведённую бровь при упоминании Над-Нёмана и замка Наркевича-Иодко. Её совсем юная напарница напрягла память и прощебетала, что в школе им рассказывали про нечто подобное. А где оно – Бог его знает. Расспрашивать дорогу у молодых девчонок показалось верным шансом заплутать окончательно.

Как всегда помог Интернет, практически везде доступный, если забыть, что осталась российская симка, и счётчик роуминга крутится немилосердно. Игорь помахал улыбчивым гостиничным девицам, накрашенным очень обильно – по поводу великого первомайского праздника или вообще здесь так принято? «Тойота», основательно запылённая, опять отправилась в путь, как собакой-ищейкой ведомая навигатором.

Листая сайты в поиске координат усадьбы, он наткнулся на современные фото Над-Нёмана, похожие на изображения Ковентри и Герники после немецких бомбёжек. Вживую всё выглядит примерно также, с одной оговоркой: после разрушения прошло много лет. Руины основательно покрылись зеленью. Они ещё возвышаются над зарослями травы, кустов и молодых деревьев как редкие зубы в челюсти бродяги. Это не египетские пирамиды. Быстролетящее время берёт своё. А раз не видно ни валяющихся кирпичей, ни балок, без дедуктивных способностей не трудно догадаться – расчленённая усадьба получила вторую жизнь, вмурованная по частям в домики и гаражи окрестных дачников.

Останки не пустовали. Под входной аркой виднеется свежая колея. Игорь приспустил стекло. В кабину тут же ворвались запахи пикника – шашлычный дух с примесью пивасика. «Лендкрузер» покатил по чужим следам.

Во внутреннем дворике обнаружился белый трёхсотпятидесятый «Лексус». Он гармонично вписался в общую картину: новые белорусы культурно отдыхают на могиле культурного же наследия.

Двое пацанов спортивного типа вооружились длинной строительной рулеткой и занялись обмером останков усадьбы. Один, самого простого вида парень, занят поворотом шампуров. Наиболее колоритный развалился на складном стульчике. Он и начал общение.

- С праздником, россиянин! Ты – кто?

- И вас с праздником. Игорь Наркевич из Москвы. А вы, простите, кто?

Обмерщики повернулись. На не испорченных интеллектом лицах мелькнуло недоумение – как можно не знать? Впрочем, тупому москалю простительно. Ща ему разъясним.

- Ещё один Наркевич… - процедил колоритный, застывший во времени типаж девяностых годов, с круглой бритой головой, упругим животиком бывшего спортсмена. Кожаная куртка и спортивный костюм – ладно, как раз на пикник. Но толстых цепей на массивной шее, столь любимых некогда «голдов», Игорь не видывал уже лет десять.

- Правильно. А где предыдущий?

- Где и все, у лесочка на, - счастливый обладатель ошейника махнул пятернёй в сторону. – Там фамильное кладбище на.

Ёкнуло внутри. Полсекунды понадобилось, чтобы врубиться – обормот понятия не имеет, о каком Наркевиче речь.

- Зовут Олег. Тридцать лет, выше среднего роста, длинные волосы собраны в хвост. Не видели такого?

- Не-а. Только нефиг вам шастать. Наследнички, ёпть… Эта земля – наша. В следующем году здесь будет гостиница со стрипклубом и казино на. Тогда и приезжай, москалик, бабло оставлять.

Игорь припомнил сведения о Над-Нёмане, почерпнутые в Интернете во время поиска пути.

- Вроде же исторический памятник, охраняется государством.

- Херня это всё, - заверил бритый. – Вопросы решаются. Любые на. Понял?

Неожиданно встрял дежурный у шашлыка.

- С хвостом, говорите? Был такой в середине апреля. Его…

- Семён! А ну – закрой пасть. Босс не любит, когда много трындят, - золотой мальчик обернулся к Игорю. – Ну чо стал? Видишь – люди хорошо сидят. Проваливай на. Здесь ты никому нахер не нужен.

Без сомнений, в былые времена взвился бы от оскорбления, выудил ствол из тайника под запаской и устроил разборки а-ля Рэмбо. Но жизнь учит сдерживаться. Он приехал не вежливость прививать, а брата выручать. Достаёшь пушку – будь готов стрелять. Если близ фамильного захоронения гипотетических предков придётся прикопать четырёх дебилов, это ни на шаг не приблизит к обнаружению Олега. Скорее втянет в войну районного масштаба, когда поисками заниматься недосуг.

Под ехидные улыбочки с намёками «соссал, москаль», Игорь запустил двигатель и выкатился обратно на просёлку. Там вытащил смарт и вызвал тёзку.

- Игорь Петрович! Я вас не сильно отвлекаю от окончательного искоренения белорусской преступности? Нет? Хорошо. Решил воздухом подышать, порыбачить, заглянул в Над-Нёман. Там какие-то щавлики, вообразившие себя крутыми, заехали на «Лексусе» внутрь, шашлык жарят по-хозяйски. Что? Нет, не угостили, послали нахрен, - он продиктовал номер внедорожника. – Эти бакланы видели моего брата. И ещё упоминали какого-то всемогущего босса. А, он и есть серьёзный, о котором вы говорили? Как мне его найти? Что значит – не надо? Надо, и прямо сейчас. Нет? Ладно, завтра буду к девяти.

Утро вечера мудренее? Быть может, только не известно – осталось ли время у Олежки. Есть шанс, что он у этих, весьма неприятных ребят. Ждём. Но не долго.

Тёзка провёл спокойную ночь.

- Повезло. За вечер – десяток пьяных хулиганов, с ними дежурка разрулила.

Беседа завязалась около входа в РОВД, внутри забора с колючкой поверху, придававшей милицейскому учреждению неприятный тюремный вид.

Лейтенант перехватил взгляд москвича.

- Раньше здесь райвоенкомат собирались поместить.

- Чтоб призывники не сбежали? Понятно. Что по нашему делу?

- Мало что успел. Праздник. Проверил по милицейским учётам. Не задерживался, в поле зрения не попадал. Регистрировался в гостинице, убыл.

- Это я сам узнал. Дальше.

- В Минске, Минской и Брестской области его нет ни в больницах, ни в моргах. Я прозвонил по всем населённым пунктам от Негорелого до Бреста.

- Хорошо, что он не в морге. Хреново, что он вообще неизвестно где. Мобло?

- Запрос послал. Очень убеждал, есть знакомые. Иначе заняло бы несколько дней. За сутки обещают. Неофициально, надеюсь – раньше.

- Понял. Теперь жду впечатляющего рассказа о клоунах на «Лексусе».

Начинающий мент крутнул головой в сторону входа, кивнул, здороваясь с проходящими коллегами. Палец зацепил ворот несвежей белой рубашки точь-в-точь тем же движением, что и у вокзального копа.

- Людвиг Вацлавович Войцехович, кличка – Люда. В девяностых и в начале двухтысячных занимался контрабандой через польскую и немного через украинскую границу. В стрёмные дела – наркоту и оружие – не лез. Так, мелочёвка: угнанные тачки из Германии, мобильные телефоны без таможенного оформления. Потом для вида остепенился, начал легальный бизнес с поляками. Внешне отмылся, но замашки те же. У него прадед типа пострадал от Иодко, пана-кровопийцы. Короче, Люда провозгласил, что для восстановления справедливости должен захватить Над-Нёман в собственность. Пока бабло копил, усадьбу объявили памятником и исторической ценностью, под охраной государства.

- Ну да, - Наркевич нервно раскурил сигарету. – Видел я, как государство его охраняет. День и ночь.

- Это не означает – сторожить. Запрещена продажа, строительство. Лет через двести накопим денег и отреставрируем замок, как Мирский и Несвижский.

- Если останется что реставрировать. Так что Люда?

- Рассвирепел. Приказал взорвать самую ценную историческую часть – башню, где были метеостанция, лаборатория и музыкальные воздушные трубы. Как их… А, эолова арфа.

- Сука он.

- Не то слово. В общем, готов был разнести Над-Нёман по кирпичикам, но тут зашевелились высоколобые из Академии Наук Беларуси, подняли кипишь. Менты, тогда крышевавшие Люду, объяснили ему – сиди на заднице и не отсвечивай.

- Сейчас у него есть крыша?

- В прежнем виде – нет. Иначе стало. Он, конечно, поддерживает отношения с нужными людьми. Если по новой полез в Над-Нёман, с кем-то добазарился.

- Например?

- Ну, я человек молодой, новый, далеко не всё знаю. Тем более Войцехович не наш, живёт в Барановичах, Брестская область. Мне опер из старожилов про Люду рассказал.

- Брат уверял, что для решения этого вопроса нужно идти к Президенту страны.

- Ну, это точно не уровень контрабандиста, - усмехнулся сыскарь. – Скажите, Игорь Владимирович, что мог ваш Олег натворить? У нас за просто так людей не крадут и не убивают.

- Хрен его знает. А притязаниями на наследство Иодко он не мешал?

- Конечно – нет. Сами посудите, если бы Беларусь признавала старых наследников, и Мирский, и Несвижский замки пришлось бы отдать потомкам Радзивиллов.

- То есть мелкий гнал пургу. Хотя чему я удивляюсь…

Пиликнул рингтон у милиционера.

- Да, я… Где? Спасибо. С меня причитается. Да, жду официально, - он поднял глаза на Игоря. – Получается, его труба последний раз регистрировалась в Негорелом по роумингу в сети МТС через десять минут с покупки железнодорожного билета. Дальше ни один из операторов связи GSM её не поймал.

Вот оно что! Теперь понятно, почему при наборе слышно «вы связались с ящиком для голосовых…», а SMS-ки не проходят. Между лопатками пробежал неприятный холодок. Конечно, есть вероятность, что трубу элементарно спёрли, симку выбросили… Если бы одновременно не залегла на дно кредитка.

- Он где-то здесь. На него напали, забрали телефон и бумажник.

- Причём он сам оказался важнее денег, - добавил опер. – Иначе попытались бы выбить пароль и снять наличку в банкомате. Хотя бы мелочь оплатить в магазине, где нет видеокамер и не нужен пин-код.

Игорь торопливо набрал свой офис, услышав удивлённый голос дежурной секретарши в приёмной. До десятого мая звонки – редкость. Она связалась с банком и перенабрала через пять минут. Не только списания средств, но и попыток воспользоваться картой не зарегистрировано.

- Говорят, трубу можно засечь, если выключена, но симка и аккумулятор на месте. Слухи?

Милиционер с сомнением качнул головой.

- Не знаю. Если и есть такая аппаратура, то у гэбистов. Не наша епархия.

- Тёзка, можешь доложить начальству, чтобы возбудили уголовное дело?

- Доложить могу. Нифига не будет. Негорелое – на территории Дзержинского района. Я заявление принял, потому что перед пропажей ваш Олег регистрировался в гостинице. Теперь перешлю материалы дзержинцам.

- Твою мать… Какого чёрта я сюда попёрся?!

- Сержант на станции подсуетился, посоветовал в Узду, насколько помню ваш рассказ. Избавил на время дзержинский отдел от забот, я за них ишачил, обзванивал труповозов. Глядишь, материал бы и застрял здесь, - увидев, что Наркевич совершенно не разделяет радости по поводу бюрократических особенностей милицейской службы, лейтенант совестливо добавил: - Я вам пять тысяч верну. Вторую потратил на звонки.

- Оставь себе. Так, больше терять времени не смогу. Быстрее перекидывай документы в Дзержинск. А я сам попытаюсь.

- Вы даже не знаете мотивов Войцеховича.

- Узнаю. Вот так просто завалюсь к нему, возьму за жабры и спрошу.

- Осторожнее с ним, - обронил лейтенант.

Игорь вернулся в гостиницу, забрал вещи из номера. Когда отдавал ключи на ресепшене, которому больше подходит советское название «стойка администратора», очередная барышня стрельнула глазками по руке, засекла отсутствие обручального кольца. Тут же перевела артиллерийский огонь на обладателя пустого безымянного пальца. Да, в городке с населением в несколько тысяч душ наилучший выход для молодой девицы – приклеиться к обеспеченному неженатому постояльцу.

Выстрелы прошли мимо, не до амуров. Где паскудник Олег? Вляпался как идиот. И что теперь думать? Брат, единственный по-настоящему близкий человек на этом свете, неизвестно где, неизвестно – что с ним. Нет сведений о смерти – теоретически жив. А на самом деле? Олежки – нет! Ему не позвонить, не обнять, не дать по морде за глупую самонадеянность и странные игры с белорусскими приблатнёнными бизнесменами. Вообще нет… Или вдруг объявится? С каждым днём шансы всё меньше. Надежда постепенно умирает, ей на смену приходят отчаяние и желание определённости. Пусть самой скверной и горькой, но – определённости. И всё равно пульсирует главная мысль – только бы он ещё оставался в живых!

Игорь подхватил сумку, рассеянно мазнул глазами по гостиничной диве. Тёлок – целые стада, брат один. Поэтому нельзя раскисать, иначе шансы спасти мелкого окончательно растают. Если они ещё есть.

Наркевич решительно шагнул к машине. Солидно завёлся пятилитровый мотор. Чёрный пыльный внедорожник рванул в сторону автострады Москва-Брест, чтобы взять курс на Барановичи, не взирая на ограничения скорости и новые встречи с ДАI. Решимость хозяина словно передалась «Тойоте».

В Барановичах машина с российскими номерными знаками пересекла железнодорожный мост. Игорь повернул направо к парку, выехал в центр, оттуда навигатор повёл на противоположную от трассы окраину, в район коттеджей. Увидев ряды домиков, обвешанных спутниковыми антеннами и белыми коробками сплит-систем, московский пришелец догадался, что перед ним барановичский вариант Рублёвки.

Фирма олигарха Войцеховича заняла, как и полагается, самый здоровенный дом. По крайней мере, Интернет говорит, что здесь она зарегистрирована. Кстати – и самый безвкусный.

Внедорожник в неторопливом темпе проследовал по улице, выкатился на пустырь. Вряд ли из офиса обратили внимание на смартфон у водительского стекла. Игорь выключил видеосъёмку и просмотрелзапись на смартфоне, останавливая на отдельных кадрах и раздвигая пальцами увеличение.

И так. Между архитектурным монстром и сравнительно человеческим соседним домом забора нет. Напрашивается, что в одном из них местный воротила работает, в другом изволит проживать. Белого «Лексуса» не заметно, что снижает вероятность встречи с любителями шашлыка на исторических развалинах. Но не исключает. А вот «Бугатти-Вейрон» наверняка хозяйский. Не та машинка, чтоб небрежно бросить брелок кому-то из челяди с приказом: эй, прокатись в Над-Нёман, узнай – чо за дела в натуре. На тех ухабах спорткар развалится.

Прикинув план действий, а также варианты «Бэ», «Цэ» по обстоятельствам, Игорь набрал номер офиса и скормил секретарше нехитрую легенду. Затем достал одежду приличнее вместо спортивного костюма. Приняв дресс-кодовый вид, вскрыл тайничок и задумался.

В неприметном углублении ждут своего часа специальные инструменты, не для ремонта машины, а для запугивания и умерщвления двуногой дичи. «Беретта» с российскими корочками, в Беларуси всё равно нелегальная. Рядом - «Вальтер» со спиленными номерами, память о разборках в недобрые девяностые, и одноразовый китайский пугач.

Ещё раз прогнав в уме вариации сценария, хозяин арсенала вернул «Беретту» на место. Пиджак пришлось снять. Легкая мешковатая куртка уменьшила уровень респектабельности, зато укрыла кожаную сбрую для двух пистолетов. Китаец получил глушитель на ствол.

Во всеоружии Игорь отправился в центр, где пообедал в кафе, убивая время до назначенного часа рандеву. Вернувшись на Рублёвку, припарковал машину с тем, чтобы номерные знаки не могли попасть в видеокамеры, если таковые имеются у корпоративной стоянки.

Нарушение традиций, конечно. Пусть «Лендкрузер» не самая крутая тачка в Барановичах, в принципе она – достаточная, чтобы её погонщика приняли за солидного человека. Появление из-за угла наведёт на мысль: там брошен «Дэо-Матиз». Плевать! Часы за двадцать килобаксов и умение держать себя на миллион восполняют отсутствие пафосного транспорта. Во всяком случае, секретарша и охранник на входе проявили приличествующее уважение.

Дом малолюден – праздничное расслабление не обошло и Беларусь. Приёмная заставлена исключительно маковской техникой. Без яблока – для лохов, вспомнил Игорь московского знатока, который без айфона спать не ложится. Странно, что не налепили изображение укушенного фрукта поверх эмблемы «Кэнона» на копировальном аппарате.

Секретарша подняла метровые накладные ресницы. Стул расположен продуманно, чтобы главное украшение приёмной увидеть из двери целиком – от взбитой чёлки до кончиков каблуков. Девушка – словно воплощение подростковых эротических грёз по мотивам немецких порнофильмов об офисных оргиях. Стройные ноги в чёрном едва прикрыты сверху короткой юбчонкой, демонстрирующей в разрезе чулочные кружева. Пышные сиси норовят выпрыгнуть из глубоко расстёгнутой блузки. Длинный взгляд, вызывающая косметика, яркие когти – не офисный работник, а девушка по вызову. Барышня на рецепции узденского отеля по сравнению с этой похожа на само воплощение скромности.

- Людвиг Вацлавович щас вас прыме…

Жуткий провинциальный говорок и обещание в голосе: я тоже готова тебя принять.

Из приёмной, смеси борделя и шоурума Apple, посетитель попал в кабинет. Вход оборудован по советским традициям – с двумя мощными дверями, обитыми дермантином. Благодаря тамбуру звукоизоляция на высоте.

Логово олигарха, сравнительно компактное, не более сорока квадратов по площади, обставлено мебелью в стиле Людовика-Солнце. Массивно, но очень не практично. Ан нет, весьма даже удобен широченный диван, его кожаные волны так и манят вызвать девицу из приёмной исполнить служебные обязанности.

Прямо-таки ностальгия. Кич в интерьере, излишества в оргтехнике, секретутки-проститутки, чтоб всё было как у реальных пацанов. Не удивительно, что здесь ещё в моде распальцовки и разговоры в духе «Ты понял? – Ты меня на понял-понял не бери!» Некоторые личности, сколотившие первоначальный капитал на мелкой уголовщине, не меняются с годами. Настоящий криминалитет, живущий «по понятиям», таких презирает.

Войцехович, невысокий крепкий малый с бритой головой и повадками качка, дружелюбно выкатился навстречу, протянув руку. Вальяжно махнул в сторону кресла – присаживайтесь.

- Чем обязан столь лестному предложению уважаемого российского гостя?

По правилам постсоветского делового этикета полагается увести диалог в сторону и начать похвальбу, небрежно упоминая собственную виллу на Лазурном берегу, яхту на Канарах, личную дружбу с президентами нескольких стран. Москвичи называют подобный этап диалога «письками меряться». Грубо, но точно. Это считается признаком непрофессионализма. Люди серьёзные заранее узнают реальные возможности потенциального партнёра и не размениваются на сравнение марки часов. Игорь не стал терять время на фаллометрию.

- Ваши люди захватили и удерживают моего брата Олега Наркевича. Моё деловое предложение: я уезжаю с ним и не заявляю штрафных санкций. Устраивает, Людвиг Вацлавович?

Войцехович переменился в лице.

- Бл..! Да ты хоть знаешь, сука, на кого попёр? Я ща тебя…

Он кинулся к мобильнику. Естественно, белый айфон. Игорь готов был поставить штуку баксов, что тревожной сигнализации нет. Качок слишком уверен в себе.

Китайский одноразовый ствол негромко пукнул. Пуля пробила смартфон и ладонь. На пластиковой панели под гобелен образовалась дырочка.

Олигарх завыл. Тупой срез глушителя нащупал ложбинку меж бровями, звук тут же приглушился до уровня тихого всхлипа.

- Не надо никого звать. Мы не договорили.

- Да я тебя… - Войцехович повторил эти слова больше по инерции, без прежнего запала и уверенности. Левая рука схватилась за простреленную кисть, откуда обильно хлынула кровь.

- Не напрягайся. Я был на разборках люберецких, солнцевских, уралмашевских, - Игорь приврал, но весьма натурально. В результате качку показалось, что он, ветеран местечковых конфликтов, сцепился с зелёным беретом, прошедшим Ирак и Афганистан.

- Что… Что тебе надо?

- Чем слушал? У тебя мой брат – Олег.

Смарт с его фотографией оказался перед побелевшей физиономией Людвига Вацлавовича.

- Не знаю такого, - бизнесмен крупно затрясся и даже всхлипнул, когда ствол прижался к его ноздре, уловившей запах горелого пороха – запах смерти. – Клянусь детьми, понятия не имею.

И правда, на столе – фотка с бабой и двумя юными мордашками. Любопытно, Люда отворачивает рамку, когда пялит секретаршу?

Игорь кратко рассказал про встречу в Над-Нёмане.

- Гришка, урод, меня подставил… Вы позволите… Как вас?

- Не важно. Что позволить?

- Я наберу его.

- Валяй.

Олигарх глянул на осколки мобильника, часть из которых наверняка застряла в руке. Очевидно, по прямому назначению яблочный продукт больше не послужит. Войцехович по памяти набрал номер с городского, переключил на громкую связь.

- Гришка, твою мать!

- Да, шеф?

- Какого хрена ты вчера в Над-Нёмане ошивался?

- Так это… Мерили на. Типа ж строить казино будем.

- А кого это вы прихватили, ботана с хвостиком? Типа тоже Наркевич.

Войцехович увидел неприятный взгляд Игоря и сообразил, что про ботаника ляпнул зря.

- Да не трогали его! Баклан на. Только давно было, недели две как. А вчера выполз брат его. Я послал его на, тот перессал.

Из аппарата донёсся самодовольный рогот. Шефа перекривило – из-за длинного языка шестёрки он получил наезд по полной программе.

- Гриня… Бегом ко мне!

- Чего так, Вацлавович? С пацанами отдыхаем. Праздники же…

- Бе-е-егом! Я те устрою праздник.

Он швырнул трубу на рычаг.

- Удовлетворены?

- Неловко, однако, получилось. Капельку вежливости, обошлись бы без стрельбы. В компенсацию дарю вам пистолет. Ну, чистили, баловались, случайный выстрел. С кем не бывает? Или нужна другая версия?

Игорь зубоскалил, а изнутри накатилась всепоглощающая чернота. Он готов был пристрелить местного дельца. Хуже всего, что Людвиг не врёт. В результате единственная ниточка к брату привела в пустоту… Но для продолжения поисков нужно корректно завершить стрелку.

Наркевич свинтил глушитель, вытащил магазин. Клацнул затвор, патрон из ствола упал на паркет. Платок прошёлся по поверхностям, где обычно норовят сохраниться отпечатки пальцев. Разряженное оружие улетело под диван. Войцехович, начавший подниматься и шарить здоровой рукой под столом, увидел «Вальтер». Суета моментально прекратилась.

Агрессивный гость быстро покинул офис, мельком глянув на часы. В кабинете олигарха он провёл около трёх минут. Содержательная встреча, ничего не скажешь.

К машине шагал резво, не переходя на бег. Мотор подхватил с полуоборота, «Тойота» тронулась, в зеркале заднего вида мелькнули какие-то люди, показывающие на «Лендкрузер» и ожесточённо жестикулирующие. Никто не поехал вслед.

До поворота к Над-Нёману примерно девяносто километров в сторону Минска. Они промелькнули незаметно. Почему Наркевич отправился в разрушенную усадьбу, он вряд ли бы смог объяснить. Какая-та часть подсознания решила, что среди этих руин живет тайна, разгадка которой, быть может, даст ключ к поискам брата.

***

Российская Империя, 1903 год

В гостиной кружатся пары. Вальс, ещё один, мазурка, полонез… Яков Оттонович не танцует. Он сидит за роялем и играет, то прикрывая глаза и буквально вливаясь в потоки гармонии, то с улыбкой наблюдая за парочками.

В просвещённое время на грани XIX и XX веков музицировать умеют практически все образованные, не только дворянство. Хозяин поместья сумел удивить и тут. Он исполняет самые сложные мелодии профессионально, виртуозно, словно всю жизнь зарабатывал музыкой. А ещё он играет душой, не просто руками. Случается, пусть и не часто, выдающееся проявление мастерства, когда инструмент выдает тонкие внутренние переживания, а не только переводит в звук нотные значки. И Бог с ним, что исполняются не изысканные произведения. Обычная музыка, понятная и питерскому интеллектуалу, и сельскому обывателю, может быть чудо как хороша.

В особой атмосфере лёгкости и чистого душевного здоровья постояльцы санаториума с кумысолечением и электротерапией поправляются, молодеют на глазах, боготворят создателя этой воистину уникальной здравницы… Но случалось разное, в том числе совершенно не способствующее медицинским занятиям и благостному расположению духа.

Над усадьбой чуть потемнело небо, готовясь к приходу вечерних сумерек, когда к фортепьяно приблизился Конрад.

- Отец! У крыльца собралась толпа пещанцев.

- Сейчас выйду.

Очередной танец завершился раньше ожидаемого. Призвав гостей усадьбы к терпению, Яков Оттонович объявил небольшой перерыв и вышел к недовольным арендаторам.

Какой контраст… Внутри – вальяжные господа с ухоженными дамами в дорогих лёгких нарядах, у ступеней дюжина мужиков в рубахах, домотканых портах, на ногах – поршни. В глазах ничего, кроме злобы и усталости. Старший из них, войт Иосиф, горбатый и крепкий мужик, нехотя снял шапку, но без поклона и какого-либо почтения в иных движениях.

- Этово, барин… Мы тутока… Урядник приходил. Значицца, торгами грозился. Продадут наше всё с торгов в октябре.

- А вы что себе думали, Иосиф? Вас никто не заставлял. Не нравится земля – извольте арендовать в другом месте. Дурную привычку не платить я обязан выкорчевать раз и навсегда.

- Помилосердствуйте, Христом Богом прошу! Дрянная земля в Песчаном! Не родит. Не можем мы столько отдавать.

- А вы годами нисколько не вносите. Хватит! Ещё мой отец терпел вас, бездельников. Остальные трудятся, не покладая рук. Вы – только языком да в корчме горазды.

За какие-то пару минут небо вдруг потемнело гораздо быстрее, отсветы заходящего солнца утонули в зловещей свинцовой туче.

- Смилуйтесь! – заголосили остальные арендаторы. – Куда ж нам с Песчаного съехать, с бабами да детьми малыми...

- Что случилось, Яков Оттонович? – на крыльцо выкатился дородный московский господин, с тревогой глянувший на грозовую тучу и группу селян, не зная, откуда быстрее ждать неприятностей.

- Не отдают мои деньги, Павел Сергеевич. Как лечиться бесплатно, семенные материалы брать, защиту от градобитий – они тут как тут. А расплатиться время приходит, вместо рублей получаю одни стенания. Дети малые, бабы… Да вы сами – хуже баб! Только и знаете скулить.

Среди песчанских поднялся ропот. Негромко, но отчётливо прозвучал призыв пустить красного петуха на барский дом.

- Ах, вот как! Поджигать собрались, стервецы? Прохор, спускай собак! Конрад, неси револьверы!

В момент, когда обычно мягкий голос пана Иодко вдруг зазвенел на гневной ноте, в стальной штырь на самой высокой башне усадьбы ударила молния. Грохот оглушил, заполнил двор без остатка, глаза ослепли от всепоглощающего электрического пламени…

Сельские карбонарии бросились наутёк. Не понадобились ни револьверы, ни собаки. Слава хозяина молний защитила Над-Нёман гораздо лучше.

По мере приближения торгов обстановка вокруг Песчаного накалилась до предела. Из Минска прибыла рота солдат, окрестности патрулировались полицией. От умиротворяющей атмосферы санаториума не осталось и следа. Собираясь в центральном двухэтажном строении среди бревенчатых курортных домиков на две семьи, именуемом обычно кургаузом, постояльцы бурно обсуждали увиденное и услышанное.

- Ужас, что деется, - причитала молодая пышная купчиха из новгородских. – Вчера видела – казаки арестантов гонят. Натуральный ужас.

- И не говорите, мадам, - вторил ей Павел Сергеевич, свидетель первого разговора с бунтовщиками. – Опыты, приборы, метеостанция – сие замечательно, достойно восхищения. Но, право, не такой же ценой!

- Давеча от переживаний у меня снова мигрень разыгралась, - пожаловалась другая пациентка. – Надо было слушать маменьку и ехать с Пьером на Лазурный берег. Уж точно французские доктора не хуже нашего самоучки.

Разумеется, они злословили не в присутствии хозяина. Тем не менее, до его ушей многое донеслось. И, конечно же, многое оставило отпечаток: неблагодарность пациентов, которые поправили в Над-Нёмане здоровье, расшатанное попытками лечения у заграничных светил, тупая злоба арендаторов, не только не испытывавших ни малейшей признательности за многолетнее терпение задержек оплаты, но считавших семью Иодко панами-кровопийцами.

Той осенью в нём что-то сломалось. Яков Оттонович замкнулся в себе, потом объявил, что уезжает в Санкт-Петербург, оттуда – в Вену. Приём гостей и врачевание в санаториуме откладываются до весны, стоимость услуг будет гораздо выше. И больше никаких бесплатных кефира и кумыса, если люди не ценят добро. На зиму закрылась и аптека.

***

Республика Польша, 1922 год

Тяжело изживать следы военного лихолетья. Поэтому открытие футбольного стадиона, назначенное на 8 апреля 1922 года, жители Кракова сочли настоящим праздником. Тем более – какой матч!

На первых же минутах трибуны взорвались рёвом. Наверно, вопли тысячи глоток перекрыли бы грохот молний, часто бивших в главную башню Над-Нёмана, подумал Генрик Иодко. Он тоже кричал и радовался: Хенрик Рейман, выступающий за краковскую «Вислу», забил гол в ворота львовской «Погони». Радость была недолгой. «Погонь» отыгралась и повела в счёте.

На выходе со стадиона Генрика догнал однокашник по Краковскому Ягеллонскому университету Лео Домб, коренастый юноша с гладко зачёсанными назад чёрными волосами и характерным семитским разрезом глаз. Он был один из самых бедных на курсе, ходил в страшноватой курточке, перешитой из ношеной австрийской шинели.

- Привет, Лео. Не ждал тебя здесь увидеть.

- Намекаешь – откуда деньги на билет у бедного еврея? Таки я за него не платил. Подрабатываю в газете. Сейчас напишу репортаж, и несколько злотых в кармане.

- Больше дешёвой водки не будет?

- Ты даёшь! А жить-то как? Тебе сколько бутылок надо? - студент имел постоянный маленький бизнес, таская сумками дешёвое пойло из Домброва.

- Пока ничего не нужно, - они вышли из ворот стадиона, и Генрик принял левее, намереваясь шагать домой. – До завтра. Жаль, что наши продули.

- Таки надо выпить, чтобы в следующий раз не сплоховали. Пойдём! – увидев колебания товарища, Лео сказал волшебные слова. – Не жмись, угощаю.

Тот колебался не долго, и его можно понять. В послевоенном Кракове мало удовольствий и развлечений. Хоть и остались некоторые сбережения от отца, заботливо укрытые за границей, с деньгами не густо, ему тоже приходится работать. Да, сегодня-завтра обещал забежать к Яне… Успеется.

Студенты отмахали ногами приличное расстояние, пересекли квартал Казимеж и улицу Планты Детловские, углубившись во дворы, где повис чесночный дух вперемешку с ароматами жареной рыбы, а из окон и подъездов доносятся разговоры и ругань на идиш. Дорогу несколько раз перегородили верёвки с влажным бельём. Наконец, они пробрались в полуподвальную комнатуху, уставленную ломаной мебелью с помойки и деревянными ящиками. В бедном районе нищетой никого не удивишь.

- Ща, Генрик. Друга жду, тоже за «Вислу» болеет. Потерялись в толпе. Давай разомнёмся пивком.

Гость пристроился на ящике, изображавшем табурет и прикрытым самой чистой газетой. Лео достал металлические кружки и бутылку. Генрик на минуту задумался – хитрому еврею наверняка что-нибудь нужно, вон как старается. Но что взять со студента, который едва сводит концы с концами?

Скоро прибыл обещанный приятель.

- Кастусь! – представился он и протянул твёрдую ладонь с крепкими, пожизненными мозолями.

Несмотря на приличный пиджак и вышитую сорочку, а также вполне пристойную обувь, в простецком лице Кастуся мелькнуло нечто знакомое, хотя студент готов был поклясться – никогда в жизни его не видел. Зато типаж узнаваем, пролетарски уверенный в себе товарищ. Не из комитета бедноты, а повыше. Вроде соратников Рубинштейна, в девятнадцатом грузивших на подводы книги и домашнюю утварь наднёманской усадьбы.

На столе очутилась водка, отвратительного качества, но крепкая. Начали за знакомство, за учёбу, за счастливое будущее. И тут обнаружилось, что представление о светлом будущем у них кардинально различается.

- Вы как хотите, товарищи гои, а я при первой возможности уеду в Палестину, - заявил Лео. – Равноправие наций – шикарная вещь. Она означает, что все в одинаковой степени, независимо от национальности и вероисповедания, имеют равное право лупить евреев во время погрома. И пока у нас не будет отдельного государства на исторической родине, ничто не изменится.

- Ты передёргиваешь, друг. Национальное и расовое угнетение происходит от капиталистов. Как только пролетариат возьмёт власть в свои руки, положение изменится.

- Что-то не видел я богачей среди погромщиков, - желчно возразил Лео. – А у пролетариев кулаки тяжёлые, челюсть до сих пор помнит. Генрик, ты что думаешь?

- Насмотрелся на сельскую бедноту и комбеды. Благодарю покорно. Как-нибудь закончу образование и понемногу буду лечить людей, и богатых, и не очень. Богатые лучше платят.

- Ну, в Советской Белоруссии комбеды распускаются, - не согласился Кастусь. – Генрик, это же твоя Родина. Домой не тянет? Тут жизнь не сахар.

Студент, преодолевая лёгкий шум в ушах от выпитого, вспомнил родовое гнездо в запустении, перекошенное рыло мужичка с топором. Чтобы возродить усадьбу, нужны огромные деньги. Разграбить-развалить просто и дёшево, вот собрать…

- В Над-Нёмане мне делать нечего. Только поклониться могилам родителей. А дальше?

- Будешь работать. Строить новый мир.

- Меня и старый устраивал.

Зачем я это говорю? Почему вообще откровенничаю с незнакомым человеком, к тому же – явным большевиком? Очередная рюмка заглушила последние трепыхания здравых мыслей в голове студента. Язык принялся заплетаться, выходя из повиновения. Окончание банкета у Генрика начисто стёрлось из памяти.

Посланник Советов критически оглядел молодое тело, уснувшее прямо за столом, уложив физиономию на грязную столешницу. Генрик ему категорически не понравился. Роста среднего, щуплый какой-то, с барской худосочностью панов, которым никогда не нужно трудиться физически. Светлые волосы неопределённо-мышиного цвета, закрытые ныне глаза, серые и невыразительные, по-детски пухлые губы, сверху пушок. Подросток-переросток, не мужчина. Денег кот наплакал, а на ногах новые кожаные ботинки, одет в длиннополый плащ не из дешёвых. В этом припёрся в квартал бедноты, где запросто отберут. Неужто таких ещё земля носит?

Еврей тоже не испытывал восторга по поводу личности собутыльника.

- Товарищ Кастусь, на кой ляд он вам сдался? Отца вряд ли помнит, совсем мелкий был, когда тот умер. Ни рыба, ни мясо. Может, Конрада возьмём в оборот? Или Адама.

Большевик присел возле бесчувственно предмета обсуждения. Взяв Генрика за волосы, перевернул к себе его голову.

- Нет. С Конрадом Рубинштейн работал. Его не проведёшь. Старший паныч готов был последние порты снять, лишь бы наши отцепились и дали уехать. Отдал отцовский архив, не разобранный. Там много интересного. Часть мы переправили в Петроград.

- Но главного в нём не нашли, - догадался Лео.

- Именно. Адам последние годы перед смертью Иодко-старшего жил отдельно, занимался, как у них это называлось, сельским хозяйством. Попросту – батраков гнобил. Он точно не в курсе деталей, если и Конрад не знает. Любимцем Якова был Томаш, но он умер.

- Кастусь, а как же это стыкуется с твоими словами, что электротерапией излечимы почти все болезни?

- Значит, главные открытия старый пан сделал после смерти любимого сына, которого не мог спасти и сильно горевал. Дворня в один голос твердит: после Томаша отцовская привязанность досталась этому недоноску. Выглядит на восемнадцать? По церковной книге, ему двадцать пять! То есть было семь, когда Яков окочурился. Ты помнишь себя в семь?

- Ещё бы, - Лео плеснул водки в грязные кружки. – Крутился как мог, выживал. В каждой дырке затычка. Надеюсь, ты прав, он что-то вспомнит. Выпьем как нормальные мужики, без этого…

Кружки стукнулись с неприятным жестяным звуком. Подвальный обитатель достал пару солёных огурцов и сыр – при паныче он не показывал закусь, чтобы тот быстрей окосел.

- Кстати, Лео, про церковные книги. Чтобы ты понимал. На Якова работал конюх дед Михась. Никто не знал, сколько ему лет. Всегда смотрелся на шестьдесят. Перед началом войны помер. Пан самые опасные опыты с электричеством не на гостях санатория, не на сыновьях ставил, а на этом Михасе. Смекаешь? Налей ещё. Так вот, по записям новорождённый Михаил крещён ксендзом в 1811 году!

- Не может быть. Прямо-таки библейский долгожитель. Сто лет прожил?

- Сто один. Не в том дело. Случается, и дольше тянут. Поговаривают, что Иодко начал его электричеством накачивать в семидесятых, и дед перестал стареть. Взаправду! И так до смерти хозяина. Потом, буквально через пару лет как Якова схоронили, Михась на глазах стал разваливаться, умер совсем дряхлым.

- Мистика. Я книжку читал, «Портрет Дориана Грея». Что-то похожее, одним словом – досужие выдумки. Слушай, Кастусь, но ведь санаторий, как ты говорил, работал и после пана?

- Одно название. Кумысолечение, кефиролечение. Терапия свежим воздухом, чистое надувательство. Электрические приборы некому было применять. Поэтому буржуи, наслышанные о прежних исцелениях, не выздоравливали, скандалили, отказывались платить. Закрылся санаториум, по-моему, в одиннадцатом. Оттого я верю, что Конрад не знает отцовских секретов, коли без них прогорел.

- Так им и надо. Ладно, хватит о недобитых. Выпьем, товарищ Кастусь, за мировую пролетарскую революцию!

- И за особое место в ней еврейского пролетариата. Да, Лео?

[1] В наши дни время в Беларуси и в часовом поясе Москвы совпадает.

Глава 3

Глава третья

Республика Беларусь, 2013 год

И снова люди у развалин усадьбы. Игорь оставил «Лендкрузер» около скромного «Фольксвагена». Внутри ограждения показались двое, не из тех, для разговора с которыми нужно доставать инвентарь тридцать восьмого калибра.

Высокая женщина интеллигентного вида, в очках, похожа на научного работника, если бы не властная манера держаться, сквозящая в каждом жесте. С ней пожилой мужчина, по меньшей мере за семьдесят, с высоким лбом учёного старой советской закалки. Всплыло ироническое и вместе с тем уважительное упоминание милицейского тёзки о «высоколобых», не позволивших в девяностых сравнять Над-Нёман с землёй.

Женщина увидела «Тойоту» с российскими знаками и нахмурилась, что-то сказала спутнику. Он вскинул голову и решительно шагнул навстречу, без малейшего радушия во взгляде.

Не любят меня белорусы, вздохнул про себя Игорь и представился.

Напряжение развеялось, разговорились. Старший из посетителей усадьбы представился Владимиром Николаевичем Киселёвым и поведал, что сорок лет жизни отдал собиранию сведений о семье Иодко и открытиях пана Якуба.

- Так Яков или Якуб? – переспросил москвич, видевший слово Jakub в рисунке Олега.

- И так, и так правильно. По российским документам он Яков, по-польски и по-белорусски Якуб. А в фамилии важна последовательность – Наркевич-Иодко, но не Иодко-Наркевич. Потому что Наркевич – дополнение к фамилии.

Игорь в задумчивости потёр пальцем лоб. Рассказав вкратце про похождения брата, спросил у пожилого:

- Значит, шанс, что мой дед происходит от старшего сына хозяина этого поместья…

- Конрада, - подсказала дама.

- Да, Конрада. Значит, шансов нет?

- Почему? Я перевела в электронный вид генеалогическое древо Наркевичей-Иодко. После революций и Первой Мировой войны многие утаивали родство с панами. Нельзя исключить, что ваш дед не желал, чтобы власти его связывали с кровавым палачом песчанских селян.

Женщина, Ольга Гапоненко, оказалась обладателем и научной степени, и административного поста в Академии Наук – Игорь угадал верно. Он рассказал про бизнесмена по кличке Люда.

- Наследник песчанских?

- Наверное, - пожала плечами минчанка. – Или просто из тех, кому хочется прибрать к рукам всё, до чего у государства пока нет средств на приведение в порядок. В таком же плачевном виде Кревский замок и многие другие исторические места.

- Паны сбежали, а пролетарии умеют только растаскивать. Как знакомо! – Игорь глянул на разваливающиеся остатки фасада. Даже руины сохранили отпечаток былого величия. Это же не царский дворец, не королевский замок. Усадьба рядовой по доходам семьи без графского или княжеского достоинства. Уж мелкий не преминул бы заявить – я наследник титула, князь Олег Наркевич.

- Не только. Когда устанавливали мемориальную плиту на могиле пана Якова, песчанские помогали. Бросили огороды и работали в выходной день, - Ольга показала в сторону леса. – Бывает, туда приносят живые цветы. Порядочные люди встречаются и среди нищих, и среди богатых. И наоборот. Знаете, сколько народу из вполне культурных и обеспеченных пыталось прибрать к рукам Над-Нёман, не сохраняя его как исторический памятник? Масса. А найти спонсора на создание здесь музея Иодко так и не удалось. Подписывались многие, включая родственников. Толку – ноль.

Игорь не поторопился доставать бумажник. Не известно, имеет ли он отношение к панской семье. Дед действительно родился в Белоруссии, и что? Олегу нужно было от его корней плясать, ехать в Лиду, искать архивные записи, а не сваливаться сюда ради приключений на пятую точку.

Втроём они прогулялись к мемориальной плите.

- Он здесь похоронен?

- Нет, - промолвил Владимир Николаевич. – Умер за границей, его привезли в цинковом гробу. Во время войны крестьяне выкопали гроб и пустили металл на вёдра. Прах нашего великого соотечественника рассеян по наднёманской земле.

- Ур-роды, блин.

- Не надо так, Игорь, - мягко вмешалась Ольга. - Возможно, вы не знаете, что здесь творилось во время нацистской оккупации. Представьте, несколько цинковых вёдер с водой могли спасти жизнь людям. Давайте думать по-доброму. Даже мёртвый, Яков Оттонович обеспечил их дефицитным металлом в критическую пору.

- Он вообще много оставил такого, что иногда кажется, будто шлёт послания из глубины XIX века, - добавил Киселёв.

- Как это?

- О нём долго не вспоминали. Точнее – только как о гонителе бедных крестьян. Так сказать, захребетник трудового народа. Все открытия в области электрографии приказали приписать парочке Кирлиан. Понимаете, он всем получился чужой. Полякам – потому что не поддерживал националистов Пилсудского и оставался лояльным Империи. Для русских в Советском Союзе Иодко был классовым врагом, вдобавок – чуждой нации, до тридцать девятого года Польша считалась противником номер один. А теперь, когда мы пытаемся восстановить его память, вдруг как из-под земли обнаруживаются старые публикации, фотографии. Словно дух пана Якуба говорит – я здесь! Помните меня! Хотя это ерунда, - Владимир Николаевич перевёл дыхание после долгого спича. – Он сам был бы недоволен, услышав мои слова. До конца дней оставался материалистом, ругался, когда ему приписывали способность засечь приборами «биополевое астральное тело». И при этом католик!

- Много странностей, - согласился Игорь. – Даже с нацией. Ну, был бы он евреем. Я слышал, в СССР и в царской России антисемитов хватало, евреев постоянно заставляли искать пятый угол. Поляки вроде как славяне.

- Да. И не всё возможно объяснить, - Киселёв показал, где стояла взорванная башня с эоловой арфой. – Местные верят, что дух Иодко до сих пор стережёт свои тайны. Если кто-то копает слишком рьяно, начинается гроза, электричество бьёт в руины. Дважды пытались снять документальные фильмы, оба раза срывалось.

- А если книгу написать? Молния спалит автора на месте?

- Вряд ли. Я написал и жив, как видите. Может, он чувствует, кто приходит сюда для добрых дел, тому помогает, подсказывает. А построили бы казино – гореть ему в первую же грозу. Так вот!

В странном состоянии души Игорь сел за руль и завёл мотор. Ни байта дополнительной информации о местонахождении брата, но шевелится инстинктивное чувство, что здесь придётся побывать ещё раз. Пан Яков, спасение родственника – хорошее дело. Помоги!

За время воображаемого разговора с давно умершим изобретателем «Гольф» с Ольгой за рулём укатился далеко вперёд, в зеркале заднего вида ещё виднелись деревья когда-то ухоженного парка.

Нет ни малейшего смысла ошиваться в узденской гостинице, проще развития событий выждать в Минске. Игорь перенастроил навигатор. На маломасштабном изображении вырисовалась оранжевая ломаная линия, упирающаяся в столичный город.

Прощай, Над-Нёман. И таинственный дух Иодко, если ты существуешь.

Игорь усмехнулся. Надо же, серьёзные научные работники, а о призраке говорили без намёка на улыбку.

Машину подбросило на ухабе. Возможно, на миг отошёл контакт в гнезде прикуривателя, питающем навигатор, устройство поймало глюк и бесстрастно сообщило:

- Вы уклонились с маршрута. Проложен новый маршрут.

Наркевич глянул на экран. По неисповедимому капризу электроники рыжая стрела упёрлась в окраину Дзержинска.

Неожиданно в голову пришла первая за несколько часов конструктивная мысль. Пока узденская милиция передаст розыскной материал коллегам из этого райцентра, что мешает самому рвануть туда?

«Гугл» на смартфоне моментально выдал адрес Дзержинского РОВД. Наркевич ввёл его в навигатор: Дзержинск, улица Фоминых, 1а. Нажатие на ОК, и китайская путеводная нить Ариадны, уцепившаяся за американские спутники GPS и русскую карту «Навител», снова позвала в дорогу по Беларуси. Почему в мире электроники гораздо больше согласия и интернационального единства, нежели у людей?

Начало темнеть. Город показался куда крупнее Узды, не смотря на тот же статус райцентра Минской области. Здание милиции и отделения следственного комитета тоже солиднее. Игорь включил сигнализацию на «Тойоте», в это время запиликал рингтон, а экран высветил номер трубы узденского сыскаря.

- Добрый вечер, тёзка. Не помешал?

- Главное, чтобы помог. Слушаю.

- Из Барановичского розыска вами интересовались.

- Вот как? Недоносок на меня заяву подал?

- Нет. Тогда уже получили бы ориентировку: Барановичским РОВД разыскивается Наркевич Игорь Владимирович, приметы и так далее.

- Отчество и номер паспорта вы им сообщили?

После короткой паузы лейтенант заверил:

- Я – нет. Но ваше заявление зарегистрировано, по журналам прошло, в компьютер занесено. Кстати, номер машины и ваш московский адрес они сами вычислили.

То есть контакты у ребят имеются, достаточные, чтобы заставить кого-то в Москве пробить по базе регистрации и ГИБДД.

- Это не трудно, - сыщик ответил на невысказанный вопрос. – У нас не Лондон и не Нью-Йорк, но кое-где камеры наблюдения стоят. Российские полицейские базы регулярно крадут и сливают в Сеть. Улавливаете? То есть достаточно номерного знака и нескольких минут поиска в Интернете. Ваша фирма, полагаю, хорошо известна. Выводы сами делайте.

Да уж. На ивентах и презентациях засвечен, десятки заранее проплаченных интервью газетам и для «Радио Москвы». Жизнь ныне публичная, как на ладони. Придётся объяснить Люде, что этой информацией вредно злоупотреблять.

- Игорь Петрович, я ваш должник. Могу заехать в течение часа.

- В расчёте. Но если что – не забывайте, земля круглая. Кстати, чем вы Войцеховича обидели?

- Да ерунда. Повздорили чуть, я ему ладошку прострелил. Для профилактики.

По изменившемуся тону опера Наркевич почувствовал, что милиционер пожалел о гешефте.

- Вы с ума сошли! С подобными типами нельзя так. Тут или не трогать, или вообще мочить. Эта крыса вам не спустит обиду до гробовой доски. Прощайте.

Если бояться мести подобных грызунов, лучше вообще не заниматься серьёзными делами. Иначе пришлось бы до старости работать по специальности инженера, выбранной для сына родителями. Хорошая профессия, только не оплачиваемая. Поэтому живём как умеем.

С этими мыслями Игорь спрятал смарт и очередной раз переступил порог белорусского милицейского учреждения.

Всё как в Узде: большой аквариум с дядьками в форме, предбанник для недопущенных в священные недра, но солиднее. Вот отличие – рубашки у ментов серо-голубые. Ясно, праздничный Первомай кончился. Лица расслабленные, ленивые, даже административных задержанных не видно, к которым можно энергию приложить. Как сказала дежурная в гостинице «Узда», обычное состояние белоруса в праздники – агульная млявасць і абыякавасць да жыцця. Наверно, после них – тоже. Кстати, дословного перевода у этого выражения нет. Примерно так – общая расслабуха и полный пофигизм. Ну, ребятки, я вас чуть-чуть встряхну, решил Игорь.

- Я хочу написать заявление.

- Пишите.

Старлей даже лист бумаги сунул, не поинтересовавшись – кто, зачем, откуда. Игорь решил усилить напряжение.

- Две недели назад возле станции Негорелое был убит мой брат Олег Наркевич.

Помощник дежурного с артистической сноровкой выхватил лист бумаги. Куда подевалась «млявасць» - Бог знает. Перед заявителем появился бланк с типографским текстом.

- Официально предупреждаю вас об уголовной ответственности за заведомо ложный донос о совершённом преступлении. Кто и при каких обстоятельствах убил вашего брата?

Игорь увидел – один из офицеров словно невзначай вышел из аквариума. Просто спохватиться и сбежать из РОВД теперь невозможно. А что касаемо уголовной ответственности, про Белоруссию всякое рассказывают. Не нужно дразнить гусей.

- Он пропал там две недели назад. Телефон вдруг выключился, по кредитке деньги не снимает…

Понятно, что со стороны дежурного это выглядит детским лепетом. В Узде всё казалось ясным, был подозреваемый с очевидным мотивом.

- Вы собираетесь писать заявление об убийстве или без вести пропавшем? – конкретизировал мент.

- У меня нет точных доказательств его смерти.

- Знаете что, поговорите для начала с нашим оперработником. Он вам поможет составить заявление.

Сыщик, заметно старше узденского, представился как Павел Александрович. Он вообще не был одет в форму. В двухместном кабинете помимо него сидел совсем ещё молодой парень с буквой «К» на погоне, яростно колотивший двумя пальцами по клавиатуре. Выслушав краткий пересказ эпопеи, в которой Наркевич опустил всё, связанное с Людой, опер кивнул.

- Вы на машине? Ну, поехали искать пропащего.

Этого Игорь меньше всего ожидал. А где же «пишите заявление», «через месяц мы вам сообщим результаты»?

Уловив его колебания, сыщик ухмыльнулся и полез в стол за сигаретами.

- Как говорят частники в Одессе, вам шашечки или ехать? В переводе на русский – вам нужны бумаги или брата найти? Вась, прокатишься с нами, тебе полезно.

По пути к машине россиянин поймал себя на мысли, что из-за языка Беларусь – очень странная заграница. Здешние постоянно говорят по-русски, в отличие от дворников, таксистов и прочей сферы обслуживания в Москве, коим великий и могучий даётся с трудом. Ну да, есть лёгкий акцент. «Мова», непонимания которой он опасался, звучит только по радио, вроде бы – по одному каналу. Удобно, конечно. Но что же это за народ такой, пользуется языком соседей, а свой забывает?

По пути на станцию большей частью молчали. Павел Александрович сделал короткий звонок по мобильному.

- Фомич! Сегодня ты трудишься? Отлично. Еду к тебе. Да, как обычно. Давай.

Игорю он объяснил:

- Транспортная милиция имеет своё начальство. Пока бумаги дойдут, много времени утечёт. С Фомичом вопрос на месте решим.

Какой вопрос, он не стал уточнять.

Когда приехали на станцию, стемнело окончательно. Сыщики и кандидат в заявители втиснулись милицейскую комнатку.

- Игорь Владимирович, ещё раз назовите время покупки билета. Спасибо! Фомич, эти файлы не удалены?

- Храним. После теракта в метро с ними сурово, - пальцы станционного стража порядка ударили по засаленным от времени клавишам. На мониторе выскочила папка с видеофайлами. – Вот нужный час. Глядите, а я чаёк соображу. Или чо покрепче?

- Не надо, спасибо, - отмахнулся сыщик. – Сегодня работаю поздно.

Несколько размытое изображение, заснятое камерой с невысоким разрешением, вернуло в апрельский день.

- В одиннадцатом году после взрыва в метро у нас видеокамеры много где установили. В конце концов, Беларусь – географический центр Европы, не хухры-мухры.

На перроне появился Олег. Не отчётливо, но расхлябанная походка вразвалку, криво висящий рюкзак на плече, длинный хвост на затылке однозначно доказали – это он.

- Мой брат.

- Смотрим, - сыщик оккупировал единственный стул и закурил. – Занятное кино, Спилберг отдыхает.

Наркевич-младший на экране исследовал расписание, потом углубился в здание кассы, пропав из поля зрения. Вернулся минут через пять – в дневное время и в будний день аншлага не наблюдается. Несколько раз бесцельно продефилировал по перрону.

- Очень занятой человек, - прокомментировал Павел Александрович.

Мелкий подпёр спиной столб и извлёк из кармана какой-то предмет. Сыскарь переключил на ускоренное воспроизведение.

Довольно долго ничего не происходило. Изредка стремительными болидами проносились какие-то люди, Олег иногда дёргал головой и снова возвращался к прежнему занятию.

- В «Ангри бёрдз» режется на смарте. Или в подобную хрень, - подсказал курсант.

Дзержинский мент согласно кивнул.

- Моего племяша тоже не оторвешь. Раньше он за компом пропадал, теперь у молодёжи планшеты да смартфоны. На каждом углу реклама. Из родителей последние кишки тянут – ку-упи. Хотя бы в кредит.

Стажёр смущённо спрятал в карман свою игрушку.

- Поезд! – сыщик вернул обычную скорость видео. – Что теперь сделает наш голубь сизокрылый?

Голубь повернулся навстречу поезду, поднёс руку к голове. Очевидно, кому-то позвонил с трубы. Встряхнул рукой, снова прислонил к уху.

- Батарейка села, - сказал опытный курсант. – Игрушки её быстро укладывают.

Электричка открыла двери. Хвостатый пассажир зашел в неё вместе с несколькими другими людьми, судя по изображению в камере – абсолютно не криминального вида.

- Поезд делает ещё остановки на территории Дзержинского района. Если настаиваете, можем и там взглянуть записи с камер.

Игорь коротко выругался.

- Это – вместо «спасибо»? – уточнил опер.

- Не-а. Вам – и правда спасибо, что так быстро… Отвезти в РОВД?

- Не помешает. Спасибо, Фомич! Чайку и остальное в следующий раз. С меня, как говорится…

- Сочтёмся.

В машине сыщик порекомендовал ехать в Минск для дальнейших розысков, даже позвонил знакомому в линейный отдел на вокзале.

- Ещё раз спасибо. Сколько я должен? – Игорь достал бумажник.

- Нисколько. Служба такая.

- К чёрту! Я обременил вас, ездили со мной, никакого дела не раскрыли…

- Не врубаетесь? – менты понимающе переглянулись между собой. – На районе не повис глухарь по мокрухе. Так что завтра получу отгул в награду.

- Или не получите по соплям за вчерашний косяк, - хихикнул курсант, тут же поймав строгий взгляд – мол, не болтай лишнего при посторонних.

Высадив их у здания РОВД и не потратив ничего кроме топлива, Наркевич отправился на поиск гостиницы. В Минске их спешно строят к чемпионату мира по хоккею, но пока, со слов дзержинских, с местами проблема.

Что же касается белорусских пинкертонов, то к ним в равной мере подходит определение отставного российского милицейского генерала: уголовный розыск – это служба укрытия и раскрытия преступлений. Не так важно, сколько ты наловил злодеев, главное – чтобы на отделе поменьше висело глухарей. А отказ от денег и нежелание бухнуть не поддаются материалистическому объяснению.

Не понятно другое. В феврале Олежка получил в подарок микроскопический телефон «Кюмо-кардфон», размером с кредитку. Обычно он таскает его как запаску. Отчего не переставил сим-карту из разряженного смартфона в «Кюмо»? Что же стряслось по дороге в Минск?

Чтобы как-то отключиться от тревожных мыслей, грозящих разорвать голову на куски, Игорь сходил в ресторан. Поглощая вискарь под мясную закуску, он получил лёгкий культурный шок и осознание, насколько оторван от простого народа.

В Москве посещения ресторанов ассоциируются с деловыми переговорами под ненавязчивую музыку и неслышный шорох официантов либо с угощением приятных с виду дам, о которых хорошо известно: приглашение поужинать приводит их в постель быстрее, чем прямое предложение постели.

Здесь на фоне нарочито грубого деревянного интерьера оттягивалась компания женщин основательно за сорок и массой тела далеко за восемьдесят. Колонки орали «Без тебя, без тебя…», «Берега мечты» и просто-таки заходились от «Нежданной любви». Тётка в золотом шифоновом платье и с формами анекдотического размера, распалённая Стасом Михайловым, вдобавок – не слишком трезвая, налетела в танце на столик Игоря. Освободившись от плотного телесного контакта, тот подумал, что в окружении провинциальных матрон он в большей опасности, чем в криминальной компании Люды.

Ресторанное неестественное веселье подействовало угнетающе. Если бы не виски, завёл бы «Тойоту» - и в Минск, дальше трясти милицию. По-прежнему не известно – худшее произошло и можно не спешить? Либо рваться изо всех сил, чтобы успеть бросить верёвку утопающему в последний миг? Но куда спешить… Или вообще ничего не стряслось?

Когда человек пропадает на несколько дней, и ничто не говорит об угроз, он чаще всего объявляется, смущённо выдавливая оправдания. Если отсутствует месяцами и годами – шанс увидеть его снова живым исчезающее мал, неопределённость служит для самообмана, для подпитывания иррациональной надежды: быть может, всё-таки не умер… И, наконец, есть интервал между коротким отсутствием, позволяющем сказать – беспокоиться рано, и настоящей пропажей без вести, фактически – смерти. Сейчас наступил именно этот мрачный промежуток, когда шансы пятьдесят на пятьдесят.

***

Российская Империя, 1877 год

- Не убивайтесь так, пане. Коли Господь свою метку оставил, значицца – приберёт к себе скоро. И с сестрой вашей долго ждать не пришлось.

Молодой наследник имения Оттоново резко повернулся к плотнику.

- Прекрати пустое молоть. Этим не престало шутить.

Михась прищурился с крестьянской хитринкой, словно раздумывая – говорить ли об ему одному известном или смолчать. Не выдержал.

- Понятие имею, что дело не шутейное. А токмо вижу я, кого Господь до себя призовёт.

Яков едва сдержал раздражение. Бездельник напрашивается на примерную выволочку. Собственно – почему бездельник? Скамьи сколотил ладные – одно загляденье. Летось на них весь оркестр поместится, когда пана губернатора встречали.

Он отряхнул руки от мелкой древесной пыли и вышел из мастерской в летний зной. Замечателен запах свежеструганного дерева. Даже терпкий дух старого плотника не перебивает сосновый аромат.

Михась вытер руки о суконный передник и тоже вышел на двор.

- Кто же из нас следующий?

- В вашем семействе, пан Якуб, все, слава Спасителю, здоровые. А Стеша нехороша. С виду – крепкая, работящая баба. Скоро слабогрудием замается. К холодам и отдаст Богу душу, сердешная, малых деток оставит.

- Типун тебе на язык, старый пень! Помалкивай и не пугай дворню.

С тех пор минуло несколько месяцев. Губернатор снова приехал и был доволен. Урожай выдался знатный, собрали хорошо. В Оттоново случались приёмы, местные барышни посматривали украдкой на умелого музыканта, недурственного собой, изрядно образованного и отнюдь не бедного.

В начале зимы Степанида и правда слегла, к Рождеству представилась. Яков подарил пять рублей родне усопшей, а назавтра в плотницкой припёр Михася к стене.

- Как ты это сподобился узнать?

- Стало быть, пан поверил – не брешу я?

- Да. Да! – чуть опомнившись, паныч сменил тон. – Мне, право, неловко.

- Идёмте, барин.

Они вышли из мастерской в ранние лёгкие сумерки. Дед Михась, смешно переставляя скрипучие на снегу валенки, живо вывел молодого господина за ограду, где был облит водой небольшой пригорок. С радостным визгом по льду катались крестьянские дети.

- Пострелята… Глядите, пан Якуб. Не прямо на их, а чуть убок. Как скрозь кусты, рассеяно.

- И что я должен узреть?

- Не у всех выходит, пане. Я тоже не враз привык. Детские головы ни бы чуть светятся.

«Что за чушь!» - хотел воскликнуть молодой Иодко, но сдержался – помнил о предсказании насчёт Стеши.

- Михась, ты хочешь сказать, что видишь детские души?

- Ксендз объяснил – божья душа невидима. Тут кой-чо иное. Не токмо голова, всё тулово светится, руки и ноги зияюць, но слабже.

Музыкант снова попробовал глянуть рассеянным боковым зрением. Тщетно. Хотя… Нет, скорее это – самовнушение.

- Ежели у человека хвороба, у светлым пятне водицца пустое месца. Яно и есть знак – метка конца. У Стеши супротив груди появилась и росла, росла… Апосля грозы, бывает, люди шибче светят. Даже воздух другой. Бочком так на берёзу глядишь, вокруг листков тот же пламень, слабый.

- У берёзы точно души нет, - заключил Иодко. – Так что натура твоего наблюдения другая. Гроза, говоришь? При грозе – молнии, атмосферическое электричество. Выходит, ты научился видеть колебания электрического эфира. Занятно!

Он на минуту остановился, потом бросился к усадьбе, притормозил на полпути.

- Михась!

- Да, пан?

- Никому не говори. Засмеют, как и я летом… несправедливо.

- Как вам угодно, пан Якуб.

Молодой человек убежал, его мохнатая зимняя шубка мелькнула в воротах усадьбы.

Старый плотник усмехнулся. Чудная жизнь у богатых. Руки и голову занять нечем, вот и придают значение пустякам. Если пятно на светлом круге – человек не жилец, пан он или бедняк. Но говорить ему об этом не пристало. Пусть живёт в счастливом неведении. А то обвинят Михася: накаркал, сглазил. Паныч прав – лучше держать это при себе.

У Наркевича-Иодко сложилось прямо противоположное впечатление. Раз вокруг человека – электрическое облако, по нему возможно узнать о болезни и начать лечение до того, как все признаки проявятся налицо. А подпитав животное электричество, быть может, удастся вылечить хотя бы некоторые из хворей. Эх, знай бы заранее да изучи подробнее, примерься, сестра осталась бы жива!

Яков велел Михасю держать язык за зубами не из желания утаить открытие. Нужно сперва самому разобраться. Поспешная и неумелая демонстрация скомпрометирует идею на корню. И так, человек – электрическое существо. Как увидеть эфирное поле без особого таланта плотника, приборами?

Стряхнув с сапог налипший снег на пороге усадебного дома, пан Иодко поймал себя на мысли, что нашёл вдруг дело, куда более захватывающее, нежели музыка и ординарная медицина, премудростям которой обучен в Париже. Тайнам человеческого электричества он готов посвятить многие годы.

***

Республика Польша, 1922 год

Генрику отчаянно захотелось пить. Никогда прежде он не надирался, особенно столь мерзкого пойла. Сухой язык с трудом провернулся во рту.

Он обнаружил себя на старом продавленном топчане. Свет, пробившийся в полуподвал через маленькое мутное оконце под потолком, показался необычайно ярок. А чьи-то шаги по соседству отдались громом в голове, вызвав немилосердную боль.

- Ожил? Выпей.

В кружку плеснула обыкновенная вода, самая желанная жидкость на свете. Вылакав её и чуть разлив, Генрик с трудом сфокусировал глаза на Лео.

- Где я?

- У меня дома. Славно посидели. Ты рано отрубился.

Первая попытка встать. Обшарпанные стены подвала расплылись и закружились. Студент обречённо хлопнулся назад и зажмурился. Вращение не прекратилось, не смотря на свидетельства рук, утверждавших, что они крепко держатся за ложе.

- К… который час? На занятия…

- Не нужно. Сегодня воскресенье.

- А-а…

Генрик с помощью сокурсника кое-как добрался до отхожего места на дворе, с трудом вернулся обратно. Здесь его расслабленное тело пробыло ещё часа два. Мерзостное состояние никуда не делось, но мозги постепенно заработали.

- Привет! Гляжу, на выпивку ты совсем слаб, парень. Очунял? – по виду вошедшего Кастуся было совершенно не заметно, что вечером он прикладывался. – Продолжим, вчера не договорили.

- А о чём говорили? – Генрик вспомнил, что похожий на большевика человек точно сидел здесь накануне. Но о чём речь шла – вылетело из головы начисто.

Тот уселся за стол и сдвинул рукавом объедки пиршества.

- Ты даёшь. О поездке в Узду, конечно, о помощи в розыске документов отца.

- Не-е. Домой не вернусь.

- Это ты зря. Лео, сооруди для хлопца чайку покрепче.

Пока хозяин трущобы возился с чайником, Кастусь достал лист бумаги и продемонстрировал:

- Вот твоя расписка о добровольном сотрудничестве с Государственным политическим управлением при НКВД РСФСР. Теперь ты – наш, чекист.

Генрик не успел толком рассмотреть, что он подмахнул по пьяному делу. Текст напечатан по-польски, подпись внизу кривоватая, но вроде его… С ума сойти!

- Я не подписывал. Ни с кем сотрудничать не собираюсь, - упрямо ответил он.

- Зря, говорю же тебе. Вот, и чаёк подоспел. Лео, дай сахарку гостю, он теперь наш, - красный провокатор спрятал лист в папку. – Обратной дороги нет, товарищ Иодко. Думаешь, побежишь в дефензиву, расскажешь о нас, сразу к груди прижмут? Как бы ни так.

- А как?

- Ну, во-первых, при оглашении этого документа твой Конрад немедленно и навсегда лишится практики в Польше. Кто же захочет лечиться у брата большевистского агента? Во-вторых, мы очень не любим, когда люди вступают в нашу организацию и пытаются её бросить. Буквально же на следующий день пытаются.

Преодолевая головную боль, Генрик попробовал осмыслить сказанное. Получилось скверно.

- Есть и третье. Тебе не придётся делать ничего такого, что идёт наперекор твоим жизненным принципам.

- Не сотрудничать с большевиками – один из них.

- Тогда хватит первых двух, - агент ГПУ отхлебнул принесённого хозяином чая и неторопливо закурил. – Не желаешь узнать, что тебе предстоит в ближайшее время?

- Не желаю. Но, похоже, услышу, - Генрик мотнул головой, отбрасывая со лба непокорные спутанные волосы.

- Поедем в Над-Нёман. Вы с Конрадом далеко не всё показали товарищам в девятнадцатом году.

- И что же мы утаили? Лео, хоть в этом будь другом – налей ещё чаю. И папироской угости.

Кастусь раскрыл свой портсигар и ответил:

- Бумаг там до хрена. В Минске их разбирали, часть в Петроград отправили. Нету главного – методов подачи электрического поля к больному. Без них одна ерунда, кефир да кумыс.

В животе что-то жалобно охнуло. Генрика в детстве перекормили кисломолочными продуктами, воспоминания болезненно наложились на алкогольное отравление.

- Слушайте, Кастусь. Или как вас там, пан офицер.

- В Красной Армии и ГПУ нет офицерских званий, мы красные командиры, - объяснил большевик. – Зови просто Кастусём или товарищем. Ну?

- Отец умер, мне едва семь исполнилось. А опыты забросил и начал часто уезжать после октября третьего года. Вы серьёзно считаете, что воспоминания пятилетнего ребёнка помогут открыть научную тайну?

Чекист шваркнул стулом по половицам и придвинулся вплотную, уцепившись корявой ладонью за рукав Генрика.

- А теперь слушай сюда и мотай на ус. Тьфу, ты и усов не вырастил. Так вот, наш вождь Владимир Ильич Ленин серьёзно болеет. Наймиты мирового капитала его ранили в шею. Обычные средства не помогают. Ясно? Нам приказано любой ценой, повторяю – любой ценой добыть особые препараты или научные приборы, которые его излечат. А твой отец мог! Не верю, что перед смертью он всё забрал с собой. Значит, что-то важное припрятал. Кто лучше ребёнка знает закоулки и подземелья замка, а? Мы поедем туда вместе, возьмём каменщиков и землекопов. Ежели надо – разберём Над-Нёман по кирпичам, раскопаем землю вдоль и поперёк. Найдём! Для Владимира Ильича ничего не жалко.

- Понятно. А мне на что сдался ваш Ленин?

Не интересовавшийся особо политикой, Генрик краем уха слышал, что пролетарский главарь прикован к койке, Россией правят сообщники тирана.

От последней фразы Кастуся перекривило. Наркевичу на минуту показалось, что большевик сейчас его ударит.

- Я тебе покажу! На что сдался... Год-два, и увидишь – революция придёт в Польшу, Германия снова восстанет. Кем хочешь быть – классово чуждым сыном кровопийцы-эксплуататора или спасителем вождя пролетариата? А какого ждешь отношения к семьям Конрада и Адама? Чекисты не бросают в беде друзей и не дают спуску врагам. И так, ты с нами или против нас?

- Просто – в стороне. Лео, спасибо за угощение. За интересное знакомство благодарить не буду. Прощайте, пан большевик.

- До скорого свиданья, пан студент.

На улице солнце резануло по глазам. Зато прохладный воздух освежил и окончательно отрезвил. Генрик сдвинул кепку пониже и отправился домой, от души надеясь, что чекист, получив твёрдый отпор, отцепится. Не станет же он рисковать раскрытием себя и агента Лео ради компрометации обычного человека.

Наркевич-Иодко не заметил, что с отставанием на полквартала за ним двинулся Лео. Получив сведения о краковской агентуре большевиков, к которым не испытывает ни малейшего почтения, Генрик стал для них опасен.

Глава 4

Глава четвёртая

Республика Беларусь, 2013 год

До Минской кольцевой автодороги, носящей очень московское название МКАД, Игорь добрался за полчаса, потратив заметную долю этого времени на магазин для покупки армянского коньяка. Госчиновники здесь неохотно берут деньги от незнакомых, так, быть может, традиционная советская форма подмазки сработает.

Проскочив под кольцевой, он вкатился на изрытый метростроем проспект, согласно навигатору носящий имя Дзержинского. Учитывая название городка, где провёл ночь, Наркевич сделал вывод, что память Железного Феликса здесь охраняется с трепетом.

Навигатор завёл в тупик, призывая таранить забор стройки, и до Привокзальной площади он петлял долго, там крутился в поисках парковки, обратив внимание, что в Минске не принято игнорировать знак «Остановка запрещена» с красноречивой табличкой внизу, угрожающей эвакуатором.

Сыщик, в объятия к которому Игорь попал по наводке его дзержинского коллеги, действовал по тому же сценарию: постарался доказать, что из зоны ответственности подразделения объект удалился своим ходом. Если верить камере наблюдения, ход был неровный, покачивающийся.

- Вижу, ваш братик не терял времени зря по пути в Минск. Дальше, простите, не моя епархия.

Купленная час назад бутылка пятилетнего сорокаградусного вкусно обозначилась на столе.

- Не, не имею права, - слабо отмахнулся опер.

- Понял, - ответил Игорь, сунул пузырь в пакет, который словно невзначай оставил на столе. – Если мой брательник надрался в поезде, куда он мог попасть? Вытрезвитель, а может – типичные злачные места. Впрочем, в Узде уже прозванивали…

- Мне не сложно. Обождите минут двадцать, - милиционер поднял телефонную трубку. В его тоне прорезались нотки благожелательности. Наверно, желание посетителя выказать внимание, а не просто призвать к исполнению служебного долга, заставило чуть изменить отношение.

Игорь краем уха слушал разговоры, стук пальцев по клавишам и думал, что в таком темпе изучит интерьер всех милицейских учреждений Минска и области.

- Вы говорите, Наркевич Олег Владимирович, гражданин России, житель Москвы?

- Да! - встрепенулся старший брат.

- Такого нет, - остудил его опер. – В интересующее нас время попадался Олег Владимирович Иодко, из Москвы, россиянин. Не он?

Игорь разразился нецензурной тирадой, позволяющей его самого засадить на пятнадцать суток за матюги в общественном месте. Из неё сыщик сделал вывод, что разыскиваемый заигрался в потомка знатного помещика-шляхтича и во время задержания представился его фамилией.

- Его забрали с улицы Бобруйской в Октябрьский РУВД в состоянии алкогольного опьянения. Выражался нецензурно, оказал неповиновение во время доставки в милицию.

- Ясно… Спасибо! Мне теперь – в Октябрьский УВД?

- Не нужно. Ему выписали пятнадцать суток. Истекают сегодня. Двигайте в приёмник-распределитель на Окрестина. Хлеб-соль не забудьте, - схохмил на прощание мент.

Игорь не успел. Дежурный посочувствовал – всего час как арестант покинул это гостеприимное заведение.

- Понятно. А вы не объясните, почему он зарегистрирован не под своей фамилией?

- Косяк, - человек в окошке и не пытался отрицать. – Записали под той фамилией, что назвал при задержании. В постановлении суда он уже Наркевич. Не наш косяк, октябрьских.

- Благодарю.

На улице достал сигарету, раскурил дрожащими пальцами. Мелкий паразит жив. Записался под чужим именем, не потрудился, чтобы сообщили родным о задержании. Попадётся мне в руки – прибью, решил Игорь.

Непутёвый оказался лёгок на помине.

- Привет! Чо за дела? Кредитка заблокирована, а на ней ещё штук двести.

Старший брат со злости чуть не грохнул смарт об асфальт.

- Потому что ты объявлен в розыск, уродина! Потому что я поставил на уши Узду, Барановичи и Дзержинск!

- Нафига? – в голосе джуниора проскочило такое искреннее недоумение, что Игорь чуть сбавил тон.

- Тебя нигде не было пятнадцать суток. Телефон в офлайне, деньги не тратишь. Врубился?

- Чо волну гонишь? Я чо – маленький? Мамочкой себя вообразил?

- Ты – идиот! Где ты сейчас? Я на Окрестина, возле твоей ночлежки.

Из трубки донеслось сопение, какие-то разговоры.

- Точно не знаю. Выехали в пригород. Со мной отсидел нормальный пацан, отмечаем выход.

- Узнай адрес. Введу в навигатор, приеду за тобой.

- Э-э… Не надо. Мы уже начали отдыхать. Не обижайся, брат, в эту компанию ты не впишешься.

Игорь не нашёлся с ответом. Облегчение, что Олег в порядке, досада за спаленные нервы из-за дурацкой истории, злость на легкомыслие джуниора, не удосужившегося сообщить о неприятностях, всё смешалось в мутный бесформенный ком.

- Слушай… Ну, типа спасибо, что побеспокоился. Я день-два погощу у новых друзей, приеду. Лады?

- Хрен с тобой.

- Карточку сегодня разблокируешь?

- Не уверен. Пятница. Но я попытаюсь.

- И денег на трубу, роуминг дорогой, о'кей?

- Сделаю. Не задерживайся тут надолго.

Игорь отправил распоряжение в Москву о разблокировке карточного счёта. Докурив сигарету, забрался в «Лендкрузер». Для начала нужно уезжать отсюда. Здесь обстановка не праздничная: милицейские здания с заборами, люди в униформе, а на Окрестина – ещё какие-то несчастные тётки, матери и жёны арестантов, жаждущие всучить передачу и что-нибудь предпринять для сокращения и без того невеликих сроков административного заключения. Внутри – не адские условия, уж мелкий-то стопудово пожаловался бы.

Ожидая на светофоре, Наркевич вдруг поймал себя на мысли о неправильности происходящего. В Над-Нёмане он получил чёткий посыл – действовать быстро. Если бы не успокоился, рванул в Минск на железнодорожный вокзал, перехватил бы Олежку у ворот тюряги. Без этого убедился, что мелкий жив и на свободе. Терзаться дальше – натуральная паранойя. Нужно завязывать с частным сыском и спокойно двигать в Москву. Отчего внутри тревожно?

Он скормил навигатору московский домашний адрес и надавил на газ. Хлынул дождь, но Игорю было уже всё равно.

Центральная улица Минска – проспект Независимости – удивила отсутствием пробок. Поток плотный, но все светофоры «Тойота» проскочила с первого зелёного света. По сравнению с московскими заторами безлюдно.

Даже сквозь стёкла, забрызганные дождём, заметно, какое безумное количество средств и сил вложено в благоустройство. Не город – картинка. Вильнюс и Рига, чьи жители считают себя вполне евросоюзовскими, выглядят на порядок печальнее.

Можно спорить – что лучше для простого обывателя: дать ему больше денег, и покупай сам что хочешь, или ввалить в социальную сферу. Второй путь выгоднее чиновникам, перераспределяющим финансовые потоки. Но и у граждан есть свои плюсы. Богатые жители России ни за какие бабки не купят шоссе без ям для дорогих авто, чистые улицы, спокойные парки, где вряд ли ограбят, а детям не будут на каждом шагу предлагать наркоту.

Даже после краткого и, скажем прямо, весьма одностороннего знакомства с Беларусью стал понятен выбор многих россиян, продолжающих зарабатывать на Родине, а семьи отправлять в Минск, где качество жизни выше, а стоимость недвижимости меньше в разы.

Дождь закончился ближе к Кургану Славы. Умиротворяющая атмосфера страны, в чём-то более европейской, а где-то неисправимо провинциальной, расслабила, заставила забыть, что здесь пусть и дружественное, но иностранное государство, поэтому неприятности не исключены.

Они нагнали Игоря за Толочином. Сначала со свистом пронёсся знакомый белый «Лексус», слева-сзади пристроилась старая чёрная «БМВ» седьмой серии. Классическая коробочка, ещё одно воспоминание о любимых игрищах девяностых, когда передняя машина тормозит, а левая отжимает к обочине. Весьма желательна третья, подпирающая задний бампер. Бойцы Люды решили обойтись без неё.

Игорь прокрутил в уме ситуацию. Парни выследили его, приложив немало усилий, следовательно – настроены на серьёзную показуху. Не смертельно, но… До того, как барановичские ковбои начали родео, он успел надиктовать на ящик голосовой почты, кто и где решился на наезд.

Нужно отдать должное, парни попробовали действовать сравнительно вежливо. «Лексус» мягко притормозил, «Бэшка» принялась давить слева. Без перевода с белорусского ясно – прими вправо и остановись, приятель, есть серьёзный разговор по-пацански.

Можно попробовать диалог, но «Беретта» и «Вальтер» в тайничке, до него добираться около полуминуты после остановки машины. Изображать из себя Брюса Ли и кричать «ки-я» не стоит, тем более у бригады Людвига запросто могут быть стволы.

Игорь ударил по тормозам, пропуская вперёд обе тачки, и влупил по газу до кикдауна. Двигатель взревел, раскручивая обороты тысяч до шести. «Лендкрузер» прыгнул влево мимо «БМВ» на разделительный газон и протиснулся между лимузином и отбойником.

Справа дёрнулся «Лексус». Гремя моторами как «Боинги» на взлёте, они разогнались сотен до двух, белый начал обгонять… И упёрся в фуру.

«Лексус» затормозил, Игорь обошёл грузовика словно стоячего. Боковым зрением увидел, что за рулём барановичской машины не Григорий, а какой-то другой молодой парень.

Отрыва, полученного благодаря фуре, хватило на пару километров. Преследователи заняли обе полосы, Игорь отчаянно вилял, стараясь никого не пропустить, но это очень сложно, когда вперёд рвутся две более скоростные тачки. «Крузак» - мощная и прочная, но ни разу не гоночная машина.

Виляние вправо-влево под аккомпанемент покрышечного визга продолжалось минуты три. Когда белая морда втиснулась между правым бортом и обочиной, Наркевич крутнул руль в направлении «Лексуса», имитируя таран. Тот водитель или испугался, или получил строгий наказ не поцарапать лак. Он тоже рванул вправо, чуть зацепив грязь на асфальте.

В зеркало заднего вида Игорь увидел, как преследователей занесло. Пилот чудом удержал «Лексус» от переворота.

«БМВ» прорвалась слева. Участники действа поменялись местами – немец завилял впереди, выписывая синусоиду и не давая прорваться «Крузеру», «Лекс» кинулся догонять.

Ни одного разрыва в центральном отбойнике, иначе Игорь развернулся бы. Синий замешкался на правой полосе, давая обойти себя, тут же догнал и с запасом скорости проскочил «Лексус». «Бэшка» снова приткнулась сзади-слева.

Похоже, реальные пацаны решатся на жёсткие меры. Была такая пасхальная забава у новых русских – красить «шестисотые» в яичный цвет и токаться. Очевидно, что «Лекса» жаль больше, и командующий операцией отвёл ему место впереди, менее опасное. Активную роль сыграет «БМВ». Игорь сжал баранку покрепче.

В правом окне «Бумера» мелькнула рожа качка. Удар бампером пришёлся в район переднего колеса.

Если книги не читаете, так фильмы смотрите, зло подумал Наркевич, выравнивая джип. Кто же сбивает с трассы в передок?

Второй удар пришёлся плашмя. «Тойота» вздрогнула всем металлическим телом, скрежет по левому борту возместил о потерях у страховой компании. Игорь резко затормозил и бросил машину вправо, используя открывшийся поворот на Оршу.

Партнёрам по автошоу, проскочившим вперёд, нужно секунд тридцать – сорок, чтобы затормозить, сдать назад и кинуться в погоню по местной узкой дороге. Когда они приблизились на полкилометра, Игорь уже садился за руль. Два пистолета под рукой несколько изменили расклад сил.

Не отличаясь разнообразием в методах, барановичские пустили «Лексус» вперёд, который тут же притормозил, не давая москвичу разогнаться, «БМВ» с разбитой фарой вновь нацелилось на левое колесо «Крузера»… Но водитель «Лексуса» перестарался с блокировкой, слишком рьяно тормознув. Игорь тоже втиснул тормоз доупора, ощущая толчки ABS и стараясь не влететь в белую корму. «Бэшка» промазала и со всей дури влепила в задний бампер «Лексуса».

Его зад резко отбросило к краю дороги. Став по диагонали к осевой, «Лекс» перемахнул через встречную полосу, попал колёсами на влажную после дождя обочину и перевернулся. «БМВ» повезло ещё меньше. Машина вытолкнула вправо оборванный пластик с бампера японца и смачно впечаталась в бетонную стойку дорожного указателя.

«Лендкрузер» от резкого торможения занесло, не спасла электроника, протащило несколько десятков метров. С кормой «БМВ» разминулся на волоске. Игорь отъехал чуть подальше, пытаясь унять сердцебиение. Никогда не думал, что снова придётся участвовать в чём-то подобном. Успокоившись, кабелем соединил видеорегистратор со смартом и передал обрезок видеофайла на e-mail фирмы Войцеховича. Затем набрал телефон, попросил секретаршу показать это видео шефу и перезвонить. Ждать пришлось не более трёх минут.

- Вынужден огорчить вас, Людвиг Вацлавович. Ребята купили водительские права в очень дешёвом магазине. Так что ваш автопарк малость уменьшился.

В ответ раздался мат, но какой-то странный, не в адрес Игоря, а вообще. Наверно, Люда жаловался на судьбу.

- Послушайте, уважаемый, вам это надо? Вы знаете, кто я и где, я всё знаю про вас. Будем играться в засады, жечь дома и машины? Или сразу мочить? Не натешились в своё время?

Из ответного бормотания проистекало, что Войцехович распоряжения на автошоу не давал, глубоко наказанный племянник Григорий сам решил устроить разборки, по молодому недомыслию, поэтому никаких счётов между серьёзными пацанами быть не должно. Игорь хмыкнул и не стал заявлять претензии по поводу обшарпанного бока «Тойоты». Удержался от соблазна подъехать ближе к свежему автокладбищу и попинать людиного племянника, «Гришу-на».

На российской территории он притормозил около первого же патруля ГИБДД.

- Такое дело, мужики. Отошёл в лесок отлить. Возвращаюсь – бочина ободрана, зеркало вырвано.

- Нужна справка о ДТП для страховой компании, - понятливо кивнул лейтенант. – Не положено. Вы съехали с места происшествия. Надо было вызвать нас, вычертить схему…

- Знаю-знаю, - перебил Наркевич. – Но вижу, что вы – хороший человек. А нормальные люди всегда могут договориться. Верно?

- Посмотрим, что я могу сделать, - улыбнулся офицер.

Наконец Игорь почувствовал себя дома.

Домой приехал затемно, отоспался и в субботу утром прикинул порядок текущих дел. Битая «Тойота» предстанет перед страховщиками не ранее чем в понедельник, более того – её оценку получится организовать после девятого. Гиви обрадовался, что партнёр вернулся быстро и с понедельника начнёт душить иностранных поставщиков, безразличных к российским празднествам.

День потратился на поход в спортзал и на не менее полезную для здоровья встречу с нетребовательной дамой. В воскресенье за завтраком в холостяцкой квартире он включил телевизор и услышал, что на текущей неделе, кроме праздника Победы, грядёт День радио.

Раньше эти два слова – «День радио» – воспринимались только как название комедийного фильма. В памяти что-то щёлкнуло. Киселёв в Над-Нёмане говорил о приоритете Наркевича-Иодко. Игорь не поленился, включил компьютер. Оказывается, о русско-польском исследователе информации в сети предостаточно. Удивила некоторая однобокость её подачи, о чём упоминал Владимир Николаевич.

Взять вопрос приоритета изобретения радиосвязи. В СССР и постсоветской России создателем радио считается Александр Попов, который на несколько месяцев опередил опыты Маркони. Но вот что странно. Знаменитая демонстрация регистрации искусственного электромагнитного сигнала от искрового передатчика датирована 7 мая 1895 года по новому стилю. Попов применил катушку Румкорфа с возбуждением от прерывателя (передатчик) и регистрирующее устройство (приёмник), подобные использованным в опытах Оливера Лоджа 1894 года. Англичанином радиосигнал с сообщением в виде морзянки был отправлен и зафиксирован на расстоянии в сорок метров. Никола Тесла произвёл знаменитую демонстрацию принципов радиосвязи в 1891 году. Эксперименты Генриха Герца, которые с натяжкой можно назвать с передачей и регистрацией электрического импульса без проводов, относятся вообще к 1887-88 годам.

Герц сам себя «снял с дистанции», заявив, что его открытие в принципе не может иметь практического значения. Тесла и Лодж в большей степени достойны признания первооткрывателями, если в таком многоступенчатом процессе познания вообще справедливо выделить кого-то одного, поделившего историю человечества на две эпохи – без радио и с ним. Но Иодко сделал публичный показ радиопередачи и приёма в Санкт-Петербурге 12 февраля 1891 года, назвав её тогда «телеграфией без проводов»! Раньше Теслы! Попов обзывал собственное детище 1895 года разрядоотметчиком, то есть метеорологическим прибором, а радиотелеграфией занялся позже, когда уже прогремел Маркони.

Самое главное, пан Яков первым на планете догадался: проще всего регистрировать электромагнитный импульс путём его преобразования в акустический сигнал через устройство, в котором магнитная катушка возбуждает колебания мембраны. То есть «слышать» радиоволну. Всё радиовещание, голосовая радиосвязь, звуковое сопровождение эфирного телевидения, существующие на планете, отталкиваются от незатейливого наблюдения: треск атмосферных разрядов слышен в динамической головке телефонной трубки, если подключить её к радиоантенне. Никто даже и не пытается оспорить приоритет Иодко! О нём предпочитают не вспоминать.

Но как самодельщик решил проблему детектирования в отсутствие кремниевых либо германиевых полупроводников, а также электронных ламп? До гениальности просто: нашёл в живом растении точки, обладающие полупроводниковыми свойствами!

Игорь пробежался по ссылкам, забивая в поисковик слово «приоритет». Всплыла занятная вещь. В почти забытое им советское время историки науки и техники изо всех сил доказывали, что абсолютное большинство изобретений и открытий сделано в СССР либо в дореволюционной России. Видно, это имело особое идеологическое значение. Первую паровую машину соорудил Черепанов в конце XVIII века, и плевать, что импортный паровой насос был смонтирован в окрестностях Питера в петровские времена. Первый в мире самолёт построил Можайский, и дружно забудем про французские паролёты, а братьев Райт объявим подражателями. Первый в мире трактор на гусеничном ходу придумал Блинов, если не считать, что нечто подобное бегало по английским полям до его рождения.

Радио всегда было на особом месте. В конце концов, лишь незначительная часть населения хоть раз каталась на гусеничном тракторе, на самолёте большинство летает не каждый день, а паровозы ушли в прошлое. Зато радиовещанием и радиосвязью мы пользуемся постоянно. Наркевич-Иодко был подданным Российской Империи, так же как Менделеев, Жуковский, Якоби и десятки других выдающихся дореволюционных деятелей. Учёные светила, за исключением разве что Ломоносова, отнюдь не пролетарского происхождения. Русскую науку прославили дворяне. Так в чём же дело?

Национальную составляющую Игорь отмёл. Да, Иодко – поляк, не титульной нации. Но сколько людей превозносится в отечественной истории науки и техники, принадлежащих к иным народам! Даже самая третируемая этническая группа – евреи – и то удостоилась увековечивания ряда имён. Чем неугоден был гипотетический предок, до такой степени, что о нём решили забыть даже под страхом утраты важнейшего приоритета?

К этому умозрительному вопросу добавился вполне практический: Олег не отвечает на звонки. Телефон определяется в сети – длинные гудки, потом автоответчик ящика для голосовых сообщений. Куда он ещё раз вляпался?

***

Российская Империя, 1890 год

В грозе есть что-то завораживающее. Беспредельная мощь электрических разрядов напоминает человеку, сколь мал он и беспомощен по сравнению с буйством богов.

Башня с метеостанцией выше окружающих сосен. Раньше чем кто-либо, Якуб Оттонович заметил на горизонте тёмную полосу. На помощь пришёл бинокль. Отменного качества оптика, выделанная для нужд Российского Императорского флота, придвинула грозовой фронт на расстояние вытянутой руки. Тёмно-синий бархат то там, то здесь перечеркивается огненными зигзагами. Стало быть, приближается первая майская гроза.

Метеоролог поднял наушник телефонического аппарата. Усадьба Над-Нёман первая в волости получила новейшую связь, отдельный гальванический провод на столбах соединил её с волостным центром. Люди, конечно, работают расторопные, но не помешает предупредить, чтобы молодых бычков на ферме вовремя загнали под навес.

Приборы – самые лучшие, германской фирмы «Сименс и Гальске», с двумя трубками: передающей и улавливающей речь. Накрутив ручку вызова, Наркевич-Иодко прокричал приказания в звукоприёмный раструб. Молнии тем временем приблизились. Он не успел повесть трубку, как заметил странную закономерность. Громкий треск в наушной части совпадает со вспышкой. Отдалённый раскат доносится через несколько секунд.

Поражённый догадкой, учёный долго стоял у аппарата, не вешая наушник на рычаг и ничего не говоря в микрофонную трубку. Молния – треск, через несколько секунд ударяет гром. Выходит, разряд атмосферического электричества порождает щелчки!

По метеостанции ударили порывы ветра, ливневые потоки залили стекло. Разряд попал в молниеотвод, пространство утонуло в ярком мертвенном свете, а гром грянул настолько сильно, что, казалось, прямо в комнате пальнула шестифунтовая пушка.

Оглушённый и одновременно очень довольный, хозяин маленького электрического хаоса бросил карандаш. За время приближения грозы он успел исчеркать несколько листков.

От дальнейших творческих деяний его оторвал Конрад, энергичный отрок двенадцати лет, отчаянно боявшийся молний и грома. На этот раз мальчик не забился в чулан на первом этаже, а прибежал к отцу. Зная его смешную слабость, Яков поднялся и прижал ребёнка к себе.

- Не бойся. Электричество – наш друг!

- Оно слишком страшное, папа…

- Пока дикое – быть может. Но оно поддаётся укрощению.

Дождь кончился, и Конрад сбежал вниз, не получивший упрёка, что оторвал родителя от учёных занятий. В беспокойном уме последнего мысли витали далеко от семьи.

Ещё со времён Фарадея и Максвелла доказано, что электрический ток, бегущий по гальваническому проводнику, рождает магнитное поле в мировом эфире. Аналогично, смещение сего поля наводит ток. Гроза изменяет напряжённость электрического поля. Стало быть, теория единства – верна! Правильнее говорить – электромагнитное поле. На этом этапе рассуждений Яков Оттонович машинально сжал ладонью недавно отпущенную острую бородку. На её волосках наверняка скопилось животное электричество.

Дальше! Изменяемое поле наводит импульс в телефонических проводах. Но грозовой разряд – не единственный его источник. Та же аппаратура, что служит в электрографии, сможет создать малую искусственную молнию. А если телефон и её уловит? Тогда доступна телеграфическая связь… даже трудно представить, аж голова кружится от возможностей… без проводов!

Человек увлекающийся, Наркевич-Иодко на несколько дней забросил другие дела, вызвав недоумение у домашних. Обычно в горячую майскую пору он постоянно объезжал угодья на бричке, по выражению зубоскалов из дворни – цельный день нюхал кобылий хвост.

Потом начались опыты. Пан изобретатель нашёл двух искушённых в телеграфическом деле мастеров. Один не без робости занял подвал с опытовыми приборами, второй получил комнатку в доме санаториума. Дистанция невелика, аршин сорок, но чудо свершилось: телеграфный стук из подвала был услышан в том доме и прочитан, безо всяких проводов, с помощью одних только эфирных волн!

Отставной унтер, приняв депешу, положил наушную трубу и робко вопросил донельзя счастливого изобретателя:

- Пан Иодко, а зачем меж проволокой и аппаратом зелёный стебель поставлен?

- Иначе не удалось бы, - таинственно улыбнулся первооткрыватель радио. – В каждом живом теле и даже в растении есть электричество. Без него прибор сработал бы много хуже.

12 февраля 1891 года Наркевич-Иодко демонстрировал принципы беспроволочного телеграфа в Санкт-Петербурге, чуть позже – в Праге, Вене, о чём взахлёб писали европейские газеты, но не удосужился защитить изобретение патентом. Затем его опыты развили Попов и Маркони.

Ближе к рубежу столетий, когда первооткрыватели и подражатели затеяли возню о приоритете изобретения радио, Конрад в один из приездов в Над-Нёман напомнил отцу про майскую грозу 1890 года.

Был тёплый летний вечер, играл приглашённый духовой оркестр. Пан Якуб с лёгкой улыбкой выслушал сына.

- Рискну предположить, что эфирные поля таят множество открытий. Всегда находится изрядное число людей, не удосужившихся искать новое, стучащееся в дверь. Охочие до славы, им проще присвоить результаты чужих изысканий. Что же касательно приоритета в радиотелеграфии, то скажу тебе прямо: у радио нет изобретателя, как и у электрической лампочки. Эдиссон, Тесла и Герц ставили эксперименты раньше. Практический, а не опытовый прибор двусторонней радиосвязи выделан после меня. Каждый из нас сделал маленький шажок. Я остановился, избрав медицинское направление определяющим. Тебя это расстраивает?

- Нет, отец! Но твои заслуги…

- Не будут забыты. Весь мир знает, что первые успешные попытки передачи радиотелеграфных сообщений случились здесь, в Минской губернии Российской Империи.

Да, мир знал. А ещё он замечательно умел забывать и скоро продемонстрировал эту способность.

***

Республика Польша, 1922 год

- Генрик! Пся крев! Что это значит?

Он давно не видел брата столь разозлённым и расстроенным. Наверно, с самого бегства из республики комбедов.

- Что стряслось, Конрад?

- Ты ещё смеешь спрашивать? На, читай!

Старший Иодко управляет средствами, которые удалось спасти за границей во время войны. Он снимает несколько комнат в доме по улице Скалечной, выделив одну Генрику, а помещение на первом этаже приспособил под амбулаторию. Адам с семьей предпочёл Варшаву. Обитель младшего – заповедная зона, но сегодня Конрад ворвался ураганом, чуть не вышибив дверь ногой.

Студент, до прихода брата беззаботно лежавший на кушетке с книгой, выпрямился и пробежался глазами по записке.

- Где Марыля?

- Не вернулась домой. А некто, передавший эту записку, считает, что всё зависит от тебя. Рассказывай быстро!

Генрик за истекшие двое суток начал было понемногу успокаиваться, надеясь, что жуткая встреча в подвале прошла без последствий. Как видно – зря, товарищам большевикам угроз показалось мало, они перешли к активным действиям. Несколько сбивчиво рассказал про те роковые посиделки.

- Холера! Так ты подписал?

- Не знаю! Говорю же тебе. Опоили меня. Подпись вроде моя, а может – и нет.

- А, вшистко едно. Если прицепились как репей к собачьему хвосту, не отстанут.

- Идём в полицию?

- Нет! – Конрад опустился на единственный стул, не заваленный вещами. Генрик никогда не отличался аккуратностью и основательно захламил комнатёнку. – Даже представить боюсь, что они сделают с Марылей.

- Тогда я к Лео.

- Да… Смотри, осторожнее.

Непременно! Сам поход в пасть крокодила – уже пренебрежение осторожностью. Но и племянницу не бросишь в беде.

Почувствовав нелепость последней реплики, Конрад смешался и добавил:

- Я с тобой поеду в Россию.

Не прощаясь, младший брат натянул плащ, кепку и двинул через полгорода в еврейский квартал. Начавшийся лёгкий дождь не улучшил настроения. День склонился к вечеру. Ноги натурально не хотят переступать. Знание психологии, усвоенное в университете, спасовало перед неординарной жизненной ситуацией. Пригодилось одно: не стоит выигрывать лишние минуты, оттягивая неприятный момент. Генрик вздохнул и заставил себя ускорить шаг.

Дверь в полуподвал скрипнула от рывка за ручку, но не поддалась. На стук никто не отозвался – пусто. Иодко беспомощно оглянулся по сторонам.

Лео заявился минуты через три.

- Надо же убедиться, что ты не привёл фараонов. Молодец!

- Где Марыля?!

- Считай, уже идёт домой. Сегодня ей ничего не грозит. Подчёркиваю – сегодня. Или попросишь пана Пилсудского приставить охрану к семьям Конрада и Адама?

- Вы – низкие люди!

- О нашем росте поговорим внизу, Гулливер.

Лео отпёр замок и пригласил Генрика вниз.

- Где Кастусь? – спросил тот, не присаживаясь.

- Чаю, водочки?

- Напился в прошлый раз. Повторяю, где твой красный друг?

Хозяин халабуды неторопливо зажёг под чайником огонь.

- Не знаю. От тебя требуется только положительный ответ. Или Кастусь будет очень недоволен.

- Опять угрожаете?

Хитрые глаза бутлегера блеснули в полумраке.

- Нет. Предпочитаем действовать. Яну, кстати, тоже прибавь в список.

- Бог мой, она-то причём?

- Кастусь тебе объяснил – товарища Ленина нужно спасти любой ценой. Совсем любой! Жизнь твоей семьи и Яны гораздо меньшего стоит.

- Я всё-таки заявлю в полицию.

- И что? Слово против слова. Меня выгонят из университета – максимум. Уеду в Палестину. А ты останешься в компании суровых парней из ГПУ. Клетка захлопнулась, воробушек.

На глаза Генрику попался большой и ржавый нож-хлеборез. Рука непроизвольно дёрнулась. И замерла, не от трусости – от отчаянья. Лео прирезать нехитрое дело. Можно засесть здесь, подкараулить и в спину ударить Кастуся… Перебить всю агентуру ГПУ? Смешно. Показательная расправа непременно свалится на детей Конрада и Адама. В добавок – Янина… Нет! Что же делать?

Наверно, терзания красноречиво отразились на лице. Лео наморщил нос.

- Фу! Пахнет сомнениями. Но мне плевать. Терзаешься ты или смирился, в субботу утром будь здесь. Обсуди с Конрадом, где могут лежать архивы. Постараешься – до экзаменов вернёшься.

Ни слова не говоря, Генрик развернулся к выходу.

- Да, товарищ Иодко! Передай брату, что на время твоей поездки пусть его семья не покидает Краков. Не нужно нервировать коллег товарища Кастуся.

Марыля толком не поняла, что случилось. Её с подругой пригласил молодой пан, дальний родственник этой девушки. Они, ничего не подозревая, зашли к нему в квартиру. Там пили чай с очень вкусным вареньем, напоминающем довоенное. Потом родственник отлучился, по рассеянности запер дверь снаружи и забыл оставить ключ. Вечером сокрушался, обзывал себя растяпой. Он с достоинством настоящего шляхтича проводил девушек по домам, чтобы одни не ходили по Кракову в тёмное время.

- Очень воспитанный пан, - закончила она рассказ, сбитая с толку нешуточной тревогой домашних.

С Яниной, также попавшей под шантаж красных, Генрик встретился на следующий вечер. Увидев чистое светлое личико, крупные локоны, выбивающиеся из-под шапочки, тонкую фигурку в тёмно-бордовом жакете и длинной юбке, он поклялся себе, что не допустит неприятностей для этого ангела.

Они познакомились в университете полгода назад.

- Пан изучает психологию?

Генрик обернулся и обомлел.

Таких барышень он видел на синематографическом экране, пару раз – в дорогих лимузинах, непременно в сопровождении богатых господ или блестящих офицеров. И вот, красавица находится на расстоянии вытянутой руки, улыбается и что-то говорит…

- … Я только поступила. Мне рекомендовали взять её дополнительным курсом. Вы считаете, это полезно?

- На… наверно, пани…

- Янина. Можно просто – Яна.

- Да… Очень приятно!

- К сожалению, спешу. До свиданья!

Он замер с открытым ртом, глядя вслед. Упрекал себя в непочтительности – даже не представился по имени. Растерялся, как последний батрак перед хозяйкой поместья.

Через неделю Яна начала посещать лекции по психологии вольным слушателем. Генрик раскланивался, она кивала в ответ – и всё. Красавицу немедленно окружили самые блестящие кавалеры курса, она с благосклонностью выслушивала их петушиное кудахтанье, но никому не отдала предпочтения. Поговаривали, что из-за этого даже произошла дуэль между наиболее ретивыми претендентами.

Генрик не вмешивался. С его инфантильной внешностью, пусть он и самый старший на курсе, происхождением, не подкреплённым ни богатством, ни прочными полезными связями в местном и варшавском обществе, невозможно составить конкуренцию сыновьям промышленных магнатов, а также уланским офицерам, разгромивших банду Тухачевского в двадцатом году.

Янина сама подошла к нему перед Рождеством.

- Генрик! Я прочла «Толкование снов» Зигмунда Фрейда. Мне необходимо многое обсудить. Не уделите мне время?

Она узнала и запомнила моё имя! Эта мысль буквально вскипятила мозг. Но почему не говорит о Фрейде с другими школярами? Австриец в моде, о нём судачат все кому не лень.

Словно прочитав мысли на смущённом лице студента, она улыбнулась и развеяла сомнения:

- Мои друзья замечательно разбираются в своих достоинствах и заслугах родителей. Но в психологии и психиатрии не смыслят ровно ничего!

И они начали встречаться. Изредка, конечно, и тайком – Яна хотела оградить сокурсника от нападок стаи её ухажёров. Иногда Генрик приглашал её в синематограф, угощал конфетами, на эти нехитрые развлечения уходила знатная часть его скромных приработков.

Они подолгу гуляли – в районе Вавеля и Королевского дворца, Ботанического парка Ягеллонского университета, с приходом весны расширив географию походов. Без встреч со студентами не обошлось. Но никакой обструкции младший Иодко не почувствовал – поклонники Яны не восприняли его всерьёз. Возможно, и правильно – он несколько раз брал её за руку в момент прощанья, не более того. Лишь в мыслях… Нет, ничего пошлого. Мечтал стать знаменитым специалистом по психическим заболеваниям с соматическим происхождением, получить практику, разбогатеть. И тогда – достойно предложить Янине руку, сердце и старинную дворянскую фамилию Наркевич-Иодко, корни которой уходят к истокам Речи Посполитой и временам царствования Ягелло.

Он не знакомил её с семьёй Конрада, она не приглашала кавалера в свой дом. Откровенно говоря, Генрик точно не знал, кто родители его подруги. Да что скрывать – его возлюбленной. Наверняка богатые люди, небожители. Выходец из обедневшей шляхты считается недостойной парой для их дочери.

Тем не менее, знакомство продолжилось.

Этим апрельским вечером Янина оживлённо болтала о трилогии Сенкевича, закончила «Пан Володыёвский». История любви, перемешанной с историческими приключениями, растрогала её до слёз. Она ничего не знает о реальной, невыдуманной драме. Генрик терзался, рассказывать ли об угрозе большевистских агентов. Нет сомнения, что влиятельная родня девушки сумеет принять меры. Но будет ли он вхож в эту семью, если устроит им неприятности? Нет, пусть остаются в неведении. Он сам должен распутать узел. И без поездки в Над-Нёман это не решится.

- Я уезжаю! – невпопад заявил он.

- Куда? Надолго?

- Очень неожиданная поездка. Если кратко – меня попросили люди, которым не могу отказать, - Генрик примолк, соображая, до какой степени Яну можно посвящать в дела, её абсолютно не касающиеся. – На родину, в Узденский повет. Думаю – дней десять, не больше.

- Но там же красные! – ужаснулась барышня, и у её спутника по сердцу прокатилась тёплая волна. Она волнуется за него. Неужели неравнодушна? Или не стоить тешиться иллюзиями раньше времени…

- Обещаю вести себя осторожно, - он сглотнул комок в горле и откровенно добавил: - У меня нет выбора.

Потому что Генрику его не оставили.

Глава 5

Глава пятая

Российская Федерация, 2013 год

Псевдорабочие дни, когда неделя разбита праздником, трудоголикам не приносят ничего, кроме ощущения ударов головой о непробиваемую стену. Невозможно что-либо делать в вакууме, ты связан с множеством людей – поставщиков, клиентов, подрядчиков, субподрядчиков, государственных чиновников. Куда ни ткнись, из телефонной трубки или месенджера доносится одно и то же: пересечёмся после праздников. Различается только форма, от уважительно-извиняющейся до приятельски-панибратской. Средний уровень отдыхает в загородных коттеджах, реальные пацаны махнули к тёплому морю до десятого. Отказавшись от нескольких приглашений в баню, на шашлык и на рыбалку, Игорь включил посредственное знание английского языка и попортил кровь китайским поставщикам. Потом набрал Олега.

Он не снял трубу, минут через десять перезвонил сам.

- Привет! Во время медитации не могу ответить. У части адептов они вообще мобилки забирают. Хорошо – «Кюмо» маленький.

- Бли-ин! Ты что, в экстремистскую секту вступил? Свидетелей Иуды-Иеговы искушения пятого дня на Москве-реке?

- За кого меня держишь, брат? Вполне вменяемые люди, последователи Рериха. Одному впаяли десять суток за появление в голом виде – парень пытался всего-навсего выразить единение с природой.

Голышом по Минску в апреле? Адекватный товарищ.

- И что же вы там делаете, гм… последователи?

- Изучаем искусство Рерихов, философское видение мира, познаём непознанное. Знаешь, наш предок Иодко сумел в электрических разрядах сфотографировать биополе человека, не только электромагнитную часть, но некую субстанцию, которую до сих пор не может обнаружить официальная наука.

- А что им нужно от тебя?

- Ничего. Тут всё добровольно. Тебе, наверно, не понять. Твой мир конкретный и определённый: купил, продал, затем, чтоб не посадили за налоги – подмазал. Люди живут и по-другому, ради духовного. Никто никому не навязывает. Садишься на циновку вдали от городского шума и смотришь внутрь себя. Там – все ответы на любые вопросы бытия.

И рецепт – как избежать спада продаж? Впору записываться в поклонники Рериха.

- Конкретизируй – где это «вдали от городского шума»?

- Деревня Прилепы. Кажется, в сторону Витебска, в принципе – недалеко от Минска.

- И то хлеб. Теперь скажи: я давал тебе бабло на подготовку документов о наших правах на недвижимость. Ты часть истратил, молчу про расходы, что я понёс, разыскивая тебя вокруг Узды. Внимание, вопрос: когда будет эффект? Второй вопрос: если ты завалил дело на корню, когда я получу назад мои бабки?

- Будда Гаутама учил не торопиться. Особенно это касается суетных дел. Смирись, не жадничай.

Игорь вскипел.

- Смиренно списать несколько тысяч баксов на Будду? Ты охренел! Сейчас же заблокирую у тебя остаток на счету. Пять тысяч на билет до Москвы и мелкие расходы. Всё!

- Не кипятись, брат. За год я освою технику проникновения в память предков. Тогда точно узнаю, происходит ли наш дед от Конрада Иодко и где искать доказательства.

- Полные штаны восторга. Полагаешь, этот год я буду тебя содержать? Ищи идиота в другом месте, понял?

- Прости, брат, убегаю. Нам привезли книгу «Тайная доктрина» Блаватской. Перезвоню.

Кое-как уняв раздражение, Игорь набрал в поисковике название этой книги. Интернет предложил множество вариаций. Оказывается, труды Блаватской, переведённые на русский язык силами Елены Рерих, весьма популярны. Придумана даже специальная наука – теософия, типа изучающая неощутимое и непознаваемое.

Он пропустил длиннейшее оглавление и введение, в предисловии наугад прочитал один абзац. «…Абсолютное Единство не может перейти в Бесконечность, ибо Бесконечность предполагает беспредельное протяжение «чего-то» и продолжительность этого «чего-то». Но Единое – Всё – подобно Пространству, являющемуся его единственным умозрительным и физическим представлением на нашей Земле или нашем плане существования – не может быть ни объектом, ни субъектом для познавания. Если бы возможно было предположить, что вечное, бесконечное Всё, вездесущее Единство, вместо бытия и Вечности, может стать, в силу периодических проявлений, многообразной Вселенной или же многообразным Существом, то это Единство перестало бы быть таковым».

Наркевич представил толпу взрослых людей, которым словно малым детям воспитательница в детском саду зачитывает всё это, а они внимательно слушают. Не знаешь – смеяться или хвататься за голову. Или задаваться вопросом, за коим чёртом кому-то нужно запудривать мозги простакам, используя псевдофилософскую ересь XIX века и обещания научить пользоваться памятью предков.

Интернет поведал, что рериховских школ несколько. «Истинные» теософы с горячностью обличают тех, кто ещё недостаточно свихнулся на восточно-религиозной почве.

Кто-то отдыхал, пьянствовал, копал огороды, другие занимались духовным совершенствованием и поминали Будду. В таком разнообразном состоянии россияне дожили до 10 мая.

Размеренный ход утренних дел по окончании праздников, когда наиболее стойкие приступают к работе, а многие только долечивают организм, разрушился телефонным звонком.

- Игорь Владимирович!

- Да. Доброе утро.

- Отложите дела. У меня тревожная новость.

Голос отставного генерал-майора сух и суров. Явно не шутит. Наркевич жестом выгнал всех из кабинета, прервав совещание.

- Я слушаю.

- Некие граждане явились с апостилированной белорусской доверенностью вашего брата на продажу его квартиры в Москве третьему лицу. Хорошо, что стандартные действия по блокировке операций с недвижимостью разыскиваемого гражданина не отменились из-за праздников.

- Твою ж ма-ать!!!

- Игорь Владимирович, это не самое худшее. Если человек подписал доверенность чёрным риэлторам, он уже не нужен. Срочно наберите его.

- Сейчас… Длинные гудки… Возьми трубку, гадёныш! Не берёт.

- Игорь Владимирович, не хочу предвещать худшего, но…

- Договаривайте!

- Я бы на вашем месте брал людей и поспешил к нему. Скоро узнаю, к какой соте подключён телефон.

- Если по-прежнему Белоруссия, у вас там…

- Есть связи. Но сейчас всё решает время. Я не могу поднять роту ОМОНа по звонку.

Буквально через десять минут «Гелендваген» начальника службы безопасности влился в бесконечные московские пробки. Наверно, имей скоростную машину где-то на выезде в сторону Смоленска, нырнул бы в подземку и на метро до Кунцево прибыл заметно быстрее. Самолёт? Интернет говорит, что в Минск летают рейсы из Шереметьево и Домодедово. Но нужно ещё добраться до аэропорта, да и время вылета неудобное. Поэтому самым быстрым средством остаётся автомобиль. Особенно если приготовиться к тому, что сумма штрафов за скорость превысит цену бензина, съедаемого тюнингованным мотором о двенадцати цилиндрах.

В утренние часы Кутузовский проспект забит в сторону центра, в противоположном направлении свободнее, поэтому до МКАД добрались быстро. За кольцевой Антон, водитель «Гелендвагена», попросил пристегнуться, так как авиалайнер фирмы «Даймлер-Бенц» скоро пойдёт на взлёт и уберёт шасси.

Скорость свыше двухсот километров в час любую автостраду превращает в раллийную трассу. Игорь снова набрал отставного покровителя.

- Место в Белоруссии уточняю, жду звонка с минуты на минуту. Больше не набирайте Олега, не садите его телефон.

- Кого сможем подключить на месте?

- Оперативные работники из уголовного розыска и КГБ. Но пока даже не знаю, кого просить – не известен район поиска.

Немилосердно кинуло вперёд – Антон увидел первый жезл.

- Сиди!

Игорь сам вылетел из машины.

- Начальник! Вопрос жизни и смерти. Поверьте! Вот справка.

Старлей сунул «справку» в карман и даже не стал показывать трёхзначные цифры на радаре, зафиксированные в населённому пункте.

- Осторожнее. Счастливого пути.

- Спасибо. Непременно.

Кроме подобных ситуаций, притормозили лишь на заправке – внедорожник в потреблении топлива решил соревноваться с «Боингом».

Мелькали города и городки – Вязьма, Сафоново, Ярцево… К обеду, а в Беларуси время отставало от российского столичного на один час, впереди вырос Курган Славы. Антон, мастер спорта по авторалли, от Московской кольцевой до окрестностей Минска уложился за пять часов. Игорю они показались бесконечными.

В Прилепах, в том самом посёлке, который Олег называл по телефону, их встретил опер из областного управления уголовного розыска, немного позднее на микроавтобусе подкатил человек, предъявивший удостоверение сотрудника УКГБ по Минску и Минской области. От москвичей не укрылось, что оба оперативника мазнули по представителю противоположной конторы не самыми благожелательными взглядами. Очевидно, межведомственные трения у силовиков бывают не только в России, и сейчас их конкуренция весьма некстати.

Посёлок, когда-то обычная деревня, а теперь вполне приличный загородный квартал коттеджной застройки занял берег водохранилища, красоты которого оценивать недосуг.

- Мы отработали большую часть домов. Принадлежат обеспеченным людям из Минска, в будний день никого нет или только охрана. По всему выходит, нужно искать в тех недостроенных, - опер показал на три дома в разной степени готовности. – Местный дед говорит, там какие-то оргии были, бегали ряженые в оранжевым, про «харю Кришны» вопили.

- Чего мы ждём? – вскинулся Игорь. – Все туда.

- У него мобильный отвечает? Наберите, - гэбист выкинул окурок и полез в бус.

Пеленг на электронное устройство показал, что сведения сыщика верны. У самой стены дома Игорь вытащил «Беретту». Мент схватил его за руку.

- Спрячьте. Будем считать – я ничего не видел. Если кого-то валить, то из моего табельного. Пошли!

Но открывать огонь не пришлось, пусть именно в этот час Наркевичу до скрипа зубов хотелось высадить магазин в ненавистную рожу, перезарядить обойму и снова давить на спуск, потом долго пинать ногами труп… В Прилепах обошлось без стрельбы.

***

Французская Республика, 1871 год

Позицию основательно затянуло дымом. Где-то по соседству начался нешуточный пожар.

- Мой генерал, версальцы подтягивают орудия!

Ярослав Домбровский осторожно поднял голову и выглянул через амбразуру, случайно возникшую меж двумя фонарными столбами, сложенными поверх баррикады. Немедленно вжикнула пуля, впившаяся в бревно в считанных сантиметрах от глаз.

Главное генерал успел увидеть – коммунар оказался прав. Канониры Тьера разворачивают пушки. Если редкий оружейный огонь как-то сдерживал версальцев, против артиллерийских орудий пехоте не устоять. Здесь, в Западном округе Парижа, у коммунаров нет ни одной самой завалящей трёхфунтовки, и никаким героизмом это восполнишь.

А почему нет? И он приказал готовиться к вылазке. Трофейные стволы ничуть не хуже.

Пока защитники баррикады проверяли оружие и коротко молились перед самоубийственным рывком навстречу пулями, рядом с командующим присел его соотечественник, совсем ещё молодой человек.

- Пан Домбровский, дозвольте – я с вами.

- Нет, Якуб. Слушайте приказ. После боя будут раненые. Займитесь ими, а для этого вы должны уцелеть.

- Так ест. Осторожнее, и храни вас Бог!

- Спасибо, Якуб, - надеясь, что по-польски здесь больше никто не понимает, он добавил на родном языке: - Париж падёт через неделю-две.

- Тогда – зачем?

- Мы, Домбровские, всегда идём до конца. Вспомни Яна Генрика. Мне пора!

Словно во сне польский доктор увидел, как коммунары взлетают на верхушку баррикады. Многие валятся под пулями, не успев спрыгнуть на ту сторону. Через считанные секунды, когда первые самые отважные бойцы ещё никак не могли добежать до артиллерийских порядков, грохнул пушечный залп.

По баррикаде ударили исполинские кувалды. Булыжники разлетелись щебнем, брызнули крошки деревянного мусора, пространство возле укрепления моментально заволокло дымом и пылью.

Кто может уцелеть в таком аду? Солдаты Домбровского переваливались обратно через завал, многие раненые. Наверно, один из десяти, минуту назад поднявшихся в атаку.

- Генерал ранен!

Его, ужаленного в бок, приволокли два коммунара, оба в крови – своей или чужой. Бегло оглядев рану, Яков пришёл в отчаянье.

- Генерала срочно нужно в больницу! Я не могу бросить здесь раненых!

- Нет выхода, месье. Баррикада сейчас падёт, версальцы пленных не берут. Лучше помогите нам.

Иодко подхватил теряющего сознание соотечественника, освободив от тяжести солдата с побелевшим лицом. Через два квартала на улице Амбруаза Паре есть больницаЛарибуазьер. Последний шанс!

Генерал умер в этой больнице через два часа. Он всю жизнь боролся с русскими оккупантами Польши, завидуя славе наполеоновского командующего Яна Генрика Домбровского, и погиб во французской междуусобице.

Наркевич-Иодко покинул осаждённый Париж, сжимаемый обручем версальских войск, весьма экзотическим образом: на монгольфьере с Центрального вокзала. Последняя новость, которую он узнал накануне бегства, была воистину кошмарного свойства. Коммунары сотнями расстреливают заложников из числа бонапартистской элиты…

Пан Яков проклял революции, начинающиеся за свободу, но отнимающие стократ больше жизней, нежели самый суровый режим. Он прервал сношения с родственниками, ратующими за новое восстание против властей Российской Империи. Много позже младшего сына, ставшего самым любимым, назвал Генриком в честь того самого наполеоновского генерала, чьи подвиги воспеты в «Мазурке Домбровского». Но не за истребление русских – за осознание порочности борьбы с ними, отчего был помилован Его Императорским Величеством Александром I, жалован званием генерала от кавалерии и назначен сенатором в Польшу.

***

Республика Польша, 1922 год

- Генрик Иодко! Полиция. Прошу следовать за мной.

Что-то внутри оборвалось. Да, с момента подписки о сотрудничестве с ГПУ он фактически примкнул к врагам Польши. О контактах с красными знает только Конрад… Откуда взялась полиция?

Человек в штатском подкараулил его на выходе из университета. Ничего не предъявил, но тон и манеры не оставили места для сомнений. Они свернули за угол улицы Голембия, где поджидало закрытое чёрное авто безо всяких внешних признаков полиции.

Сопровождающий открыл дверь и жестом приказал сесть на заднее сиденье. Генрик повиновался, полицейский устроился рядом с водителем. Машина тронулась, громко барабаня колёсами по брусчатке.

По правде говоря, в последний раз Иодко катался на моторе году примерно в четырнадцатом. Конрад часто его возил. Брат гордился автомобилем, гонял по деревням. Однажды, в порыве душевной щедрости, бросил играющим детям пригоршню конфет. Вечером Генрик случайно послушал болтовню дворовых девок.

- Бабы твердят, пан совсем из ума выжил. Конфекты в дорожную грязь швыряет.

Отсюда жизненный урок: люди часто из твоих поступков выводят иной смысл, нежели сам в них закладываешь.

Лицо представительного и хорошо одетого господина с густой бородой, находившегося на заднем диване, показалось смутно знакомым.

- Не узнал, родственник?

- По чести говоря, нет.

- Витольд Витольдович Иодко к вашим услугам.

Вроде Витольд Иодко – двоюродный брат отца…

- Ваше имение в Бобовне?

- Вспомнил! Поздравляю. Только, увы, это уже не моё имение, а товарищей комиссаров. Как и Над-Нёман не ваше. Ты, наверное, удивлён несколько экстравагантным способом восстановить родственные отношения?

Генрик чуть успокоился. События приобретают некоторую определённость.

- Арест на ступенях Ягеллонского университета действительно по-родственному трогателен.

Витольд расхохотался.

- Остёр языком. В отца.

- И всё-таки?

- Не буду томить. Некие личности, подозреваемые в работе на разведку русских, установили с тобой контакт. Полагаю, ты как польский патриот и добропорядочный гражданин должен был сообщить в дефензиву.

То есть товарищ большевик сам навёл контрразведку. Студент, не искушённый в шпионских играх, не знал, как отнестись к этому повороту.

- Почему же вы арестовали меня, а не их?

- А кто сказал, что ты арестован? Я – вообще сотрудник дипломатического ведомства. Не понимаешь? Меня попросили обсудить ситуацию с тобой приватно, по-родственному. Ты в сложном положении, постараюсь помочь.

Во что обойдётся помощь? Генрик не произнёс этот вопрос вслух.

Авто выкатилось в пригород. Наконец, за её лакированной кормой закрылись ворота высокой ограды, скрывшей от посторонних взоров частный особняк.

- Прошу!

Полицейский или, возможно, офицер дефензивы открыл дверь. Понимая, что теперь всё решают за него, Генрик выбрался наружу.

Внутри здания Витольд провёл троюродного брата в кабинет, где обнаружился армейский полковник, фамилии которого студент не запомнил. Тем более говорил практически только дипломат, военный сурово кивал, а Генрик впитывал сказанное.

- Наши отцы были не слишком дружны. Твой углубился в науку, не разделял устремления социалистов к обретению независимости Польши. Он не верил, мы одержали победу. Но не будем ворошить прошлое. Я знаю, что пан Якуб не раскрыл секрет электротерапии. После его смерти Конрад пытался врачевать исключительно повышением напряжения электрического поля, достиг общей стимуляции, но направленного воздействия на поражённый орган не получил. Поэтому санаториум прогорел.

- Верно.

Витольд простучал пальцами по столешнице нехитрую мелодию. В роду Иодко все умеют играть на фортепиано.

- Теперь самое интересное. Об этих обстоятельствах знают большевики. У них есть преимущество. Конрад презентовал красным архив пана Якуба. И, похоже, тайна электролечения им тоже не открылась. Вряд ли твой отец перед европейским вояжем уничтожил документацию, и с собой не забрал. Вывод – припрятал в Над-Нёмане. Товарищи комиссары хотят, чтобы ты её нашёл. Я ни в чём не ошибся?

- Нет.

- А почему не пришёл к нам? – пробасил единственный раз полковник.

- Угрожали.

- Следовало ожидать. И так, родственник. Ты отправляешься к русским. Как минимум, они не должны получить электрическую методу. Надеюсь, привезёшь её в Польшу. Твое образование заканчивается? Вот и будешь применять её для пользы Новой Речи Посполитой. Конраду о нашей встрече ни слова.

Генрик обречённо склонил голову. Выбраться целым из этой передряги теперь ещё труднее. Посмотрим правде в глаза – и красные, и польская власть единодушно хотят его поездки в Над-Нёман, он слишком слаб, чтобы открыто сопротивляться сразу двум могущественным организациям. Но полностью идти у них на поводу невозможно. Стало быть, от путешествия не отвертеться, а там посмотрим…

Приглушая в себе угрызения совести от сделки с красными и с соотечественниками, студент приехал на варшавский вокзал.

- Пан Кастусь!

Этим обращением Генрик обозначил рубеж. Большевикам он не товарищ. Как и они ему. Не будет именовать их так и к себе требует уважительного отношения.

- Обожди. Куплю билеты.

В варшавских железнодорожных кассах людно. Почти никто не покупает билеты в Минск или Москву. Граница, очерченная Рижским договором 1921 года, разделила государства и множество семей. С каждым месяцем пропасть становится глубже. Ещё нет запретов на перемещение граждан между Польшей и Белоруссией, а передвижение замирает. Путешествующие из РСФСР практически не останавливаются во враждебной Польше. Она лежит на пути в Западную Европу, обречённая быть транзитной территорией. Ушли в прошлое времена, когда мешочники штурмом брали вагоны. Новые белорусские власти считают иностранных торговцев спекулянтами, приравнивают к контрреволюционерам и не щадят. Да и смысл продаж исчез: на деньги, обращающиеся в новой Белоруссии, ничего в Польше не купишь. Как и белорусам не нужны стремительно обесценивающиеся польские марки.

- В Минск?

- Не-а. До Негорелого. Это первая советская станция, оттуда доберёмся в Над-Нёман.

Генрик в отчаянии прибегнул к последнему средству.

- Я же буду общаться с другими людьми? Им объясню, что агент ГПУ саботирует меры по спасению Ленина!

- Тише, лишенец! – Кастусь крутанул головой в обе стороны. Русский язык в Польше знают практически все – столетие принудительной русификации не прошло бесследно. Старик позади них и две женщины впереди ничего не уловили. Или сделали вид. – Что тебе надо?

- Объясняю в пятый раз, если с четырёх неясно. Я понятия не имею, где могут храниться документы. Какой-то шанс есть, только когда посмотрю записи отца последних лет.

Красного перекосило.

- Где я их тебе соберу? Что-то в Минске, что-то в Петрограде, главная часть в Москве.

- А вы только сегодня задумались, что документы могут понадобиться для поисков тайного архива? Вам, товарищ, всё равно – выживет или сдохнет вождь. А мне не безразлично, нужно к экзаменам вернуться в Краков.

- Твою мать!

По лицу сотрудника ГПУ было заметно, что на советской территории он не потерпел бы подобного тона. Прибил бы заносчивого шляхетского отпрыска. Он раздражает безмерно, тем более в его словах имеется доля здравого смысла.

- Ладно. Поступим так. Едем в Над-Нёман, там тебя будет сторожить верный человек. А я посмотрю, что смогу сделать.

- Теряем время. Лучше я вернусь в Краков, вы подготовитесь и свяжитесь со мной. Скажем, в июле.

Костусь уловил издёвку и стерпел из последних сил.

- Нет уж!

А Генрик не счёл нужным сдерживаться.

- В нашем имении был работник Илья. Он снимал тележные колеса, мазал руки и дремал. Как услышит шаги – главное быстрее вскочить и показать, как он устал и трудился. Вы доложили, что меня везёте и дело делается, так?

- Заткнись, выродок! Переедем границу, я тебе покажу…

- На здоровье. Клад сами будете искать?

Кастусь, электризованный настолько, что сгодился бы в гальванических опытах вместо лейденской банки, купил-таки билеты до Минска и кинулся отправлять телеграмму. Генрик забился в угол зала ожидания, тоскливо оглядывая путешествующих и станционных служащих. Послевоенная Польша так и не обрела черты родного дома. Минщина, где хозяйничают большевики, давно их утратила. Он, затерянный не только между двух стран, но меж двух эпох, несётся куда-то по воле событий. Ну, смог повлиять на товарища из ГПУ… А дальше?

Глава 6

Глава шестая

Республика Беларусь, 2013 год

Олег лежит на спине, обратив к потолку бледно-восковое лицо. Едва заметное колыхание простыни над грудной клеткой и ломаная зелёная линия на мониторе свидетельствуют, что он ещё жив. Точнее – существует.

Игорь выглядит не намного лучше. Тоже бледен, не бритая с десятого мая щетина украсила щёки, придав брутальный, ныне модный вид. Он уснул прямо в кресле возле больничной койки в неврологическом отделении Минской областной клиники в Боровлянах.

Нервный сон не успокаивает, не даёт отдыха. Наркевич вздрогнул, услышав тихие шаги. Рука непроизвольно дёрнулась к подмышечной кобуре.

- Доброе утро, босс. Можно? - Антон без приглашения уселся в кресло напротив. Походные условия позволяют не слишком придерживаться этикета. – Как он?

- Без изменений. Подтвердили диагноз, который поставили токсикологи.

- Хреново. Какие будут распоряжения, Игорь Владимирович?

- Уже никаких. Возвращайтесь в Москву.

- Ясно… Оставлю человека с машиной на всякий случай.

- Да. Спасибо.

- Если что, мы сразу…

- Хорошо. Езжайте. Антон!

- Да?

- Забыл сказать. Спасибо! Если бы не твоя гонка и запоздали чуть-чуть, вообще хана.

- Обращайтесь, шеф, но лучше не по такому случаю.

- А без него можно ехать девяносто.

Следующим появился опер из областного ГУВД. Если оперуполномоченный по особо важным делам лично прибегает к представителю потерпевшего, чтобы рапортовать о ходе расследования, значит – из Москвы дёрнули за какую-то чрезвычайно сильную ниточку.

- К сожалению, ничего обнадёживающего, Игорь Владимирович. Через граждан, отбывавших административный арест на Окрестина вместе с вашим братом, и хозяина коттеджа мы установили практически всю группу последователей эзотерического учения Рериха и Блаватской. Собрались увлечённые люди, верящие в восточные сказки. Потом появился некий Рашид из Москвы, который превратился в гуру и подгрёб их под себя, убедив, что он – реинкарнация какого-то очень важного тибетского ламы.

- Эти оболдуи такие доверчивые?

- Мошенники умеют быть убедительными. А дальше всё как в экстремальных сектах – пожертвуй имущество общине, откажись от мирского суетного ради вечного и так далее. Начал давать им наркоту. Одна из девушек продала квартиру и улетела на Восток за великой мудростью. То ли к вам в Россию на Алтай, то ли в Индию.

- А сейчас?

- Пытаемся свести в кучу все данные, что получается здесь собрать. Москвичи отработали с другого конца – кто пробовал перепродать квартиру Олега. Говорят, она оценена в шестьсот тысяч долларов. Ради этого имеет смысл сорваться, бросить недоокученных прихожан и кончить потерпевшего. Мы прижали вероятного поставщика наркоты. Тоже «буддист», у него ничего не обнаружено, даже под стражу не взяли. Личность Рашида устанавливается. Есть фоторобот.

Московский конец оборвался. Мужчина, совершенно левая личность, на которого выписана доверенность, обнаружен в районе Подольска в состоянии, не способствующем даче свидетельских показаний. Как сообщил отставной генерал, причина смерти – ножевое ранение. Естественно, никаких улик, ведущих к Рашиду или иному субъекту, который поспособствовал уходу в мир иной. Не будь белорусского следа и вмешательства с Петровки, жмура списали бы в жертвы банального грабежа.

Наконец, ничем не помог нотариус. Хитрая тётка, заверившая далеко не первую сомнительную сделку с недвижимостью, опознала покойника и крайне расплывчато описала сопровождавшего его мужчину: под эти приметы попадает четверть Кавказа и каждый десятый из Средней Азии. При виде фоторобота надула ботекс на губах и заявила – может и он. Или кто другой.

Выслушав неутешительные вести от генерала, Игорь хладнокровно сказал себе, что быстрым задержанием урода ни полиция, ни милиция его не обрадуют. Пройдёт непродолжительное время – интенсивность поиска снизится, как ни понукай через связи в верхах.

Следы остывают. Можно не торопиться и завершить дела с Олегом, насколько здесь вероятно хоть что-нибудь поправить. А потом… Подумаем.

Он в бесчисленный раз посмотрел на осунувшееся лицо непутёвого брата. Человека растят долго и упорно, ограждают от тысячи детских болезней, опасностей и невзгод, берегут от дурной компании, учат уму-разуму, дают образование. Любят, без преувеличения вкладывают часть собственной души. А потом на его пути появляются двуногая нелюдь, без малейших колебаний готовая всё уничтожить ради желания заграбастать то, что этой нелюди не принадлежит. И уничтожает.

К одиннадцати больничное помещение заполнили медики в зеленоватых халатах. Эскадру возглавило светило солидного возраста, комплекции и с соответствующим выражением лица, в кильватере ординаторы, в эскорте – интерны и студенты. Кто-то с водоизмещением лёгкого крейсера подскочил к приборам и скороговоркой выдал порцию медицинской абракадабры, другой, известный Игорю как лечащий врач, зачитал результаты исследований, вклеенные в историю болезни. Таинственный вердикт – ОПГМ атипической этиологии – человеку непосвящённому не говорит ничего.Светило буркнуло и поплыло к выходу, за ним остальные, включая заведующего отделением и лечащего врача.

- Постойте! А как же…

- Обождите немного, - женщина из свиты удержала Наркевича от резких реплик. – Сейчас закончится обход, всё объясним.

Он опустился на кресло, нервно потирая щетину, и в очередной раз набрал московский номер. Диалог прервала та самая женщина.

- Вы ещё тут?

- Куда мне деться? – Игорь опомнился и прочитал имя на бейджике. – Извините, Светлана Михайловна. Пока не выясню, что с братом и какие у него перспективы, никуда не уеду.

- Я присяду?

- Конечно.

Он бегло глянул на неё. Невысокая, худощавая, насколько вообще можно определить телосложение в медицинском халате и форменных белых штанах. Чёрные волосы аккуратно убраны под униформенную шапочку. Лицо правильное, черт которого сразу не разглядеть, потому что всё внимание без остатка захватывают глаза – строгие, серые и удивительно притягивающие, чьё действие не ослабляется очками с тонированными линзами. Не до амурных дел, но в поле зрения попали руки – без обручального кольца на правом безымянном пальце.

- Ваш лечащий сейчас кружится с профессором. Я прихватила историю болезни, просмотрела её. Случай редкий, возможно, заберу его. У меня диссертация была по похожей тематике.

- Не возражаю. Так что нам ждать?

Она поправила очки и раскрыла историю болезни.

- Сделали томограмму, анализы… Впрочем, не буду утомлять. Пациент получил токсическое повреждение тканей. Официально – органическое поражение мозга, и прогноз не утешителен.

- Он долго будет находиться в коме?

- Не хочу вас огорчать. Вы кажетесь мне сильным человеком, поэтому скажу прямо – шансы на то, что он придёт в сознание, невелики.

- Пятьдесят на пятьдесят? Меньше?

Она вздохнула.

- Много меньше. Откровенно говоря, если бы не ваше пожелание держать его подключённым к аппаратуре на платной основе, нам вскоре приказали бы отсоединить пациента.

- То есть убить…

- То есть признать, что мозг умер, и прекратить существование тела. Простите.

Безусловно, из отрывочной информации, капавшей от врачей, Игорь предполагал нечто подобное. Но всегда остаётся крохотная надежда… И её безжалостно прикончила эта довольно симпатичная дама.

- Тогда какого чёрта вам нужен мой брат? Для экспериментов и научной статьи?

Вспышка гнева не вызвала ответной реакции.

- Вы вольны предполагать всё, что заблагорассудится.

- И тем не менее?

Она помедлила с ответом.

- У меня есть теория. Предупреждаю – её не разделяет практически никто. Ваш случай идеален для проверки. В двух словах, я предполагаю, что электрическое поле вокруг человека несёт отпечаток его личности. Знаете поговорку – нервные клетки не восстанавливаются? Она не верна. Восстанавливаются, но медленно и трудно, если регенеративный процесс опережает дегенеративный. Предлагаю стимулировать регенерацию в его голове методом электротерапии. Чтобы у вашего брата появился шанс, нужно как минимум устранить последствия органического поражения.

Игорь сильно сдавил лицо ладонями, до боли.

- Два вопроса. Первый. Что за стимуляция? Второй. Допустим, ткань восстановится. Если у него повреждены мозги, он очнётся с интеллектом новорождённого? Или идиота?

- Минутку. У вас какое образование?

- Радиоэлектронное.

- Тогда проще. Вы слышали об эффекте Кирлиан? Нет? Это армянский изобретатель, ещё в 1949 году запатентовал метод фотографии биополя человека и любых других живых организмов. Так вот, он установил, что электронная оболочка «помнит» удалённые или омертвевшие фрагменты. Если применить электростимуляцию, иными словами – активное воздействие на зоны со сниженным потенциалом, заживление ускорится.

- Ну, пусть. А что вы говорили про отпечаток личности?

- Вот тут никаких патентов, терра инкогнита. У меня есть основания предполагать – в электрическом поле находится дублирующая запись самого существенного, что происходило в мозге. Говоря компьютерным языком – резервная копия, бэкап данных. Предупреждаю: девяносто девять и девять в периоде процентов нейрофизиологов сочтут это утверждение ненаучным бредом.

- Звучит обнадёживающе. Нужно подумать. Другие варианты есть?

Светлана Михайловна вздохнула.

- Наверно. Но я их не знаю.

***

Российская Империя, 1905 год

Когда прозвучали приличествующие скорбному поводу речи, часть приезжих убыла, остальные разместились в усадебном доме, пани Елена Наркевич-Иодко собрала детей в кабинете их покойного отца на втором этаже.

Пришёл даже маленький Генрик. Он слышал речи, заупокойную службу, видел папин портрет и не мог, тем не менее, понять – что же случилось с самым умным и сильным человеком на земле? Где он, почему собрались без него? Закрытый гроб никак не совместился в детском умишке со страшным известием, что отец больше никогда не войдёт в его комнату, не подхватит на руки… То есть рассудок понял сказанное, но душа напрочь отказалась принять очевидное.

- Мама, объясните – почему? – вопрос, больше всего мучивший старших сыновей, задал Конрад.

- У меня у самой в голове не укладывается, дети мои… Началось с осени третьего года, с бунта пещанских. Он занемог в январе. Мы купили билеты ехать домой, срочно на электротерапию… И тут пришли вести о расстреле рабочих в Питере.

- Из-за этого? – поразился Адам.

В уставших плакать и докрасна сухих глазах вдовы снова проступила слеза.

- Последняя капля… Даже не само чудовищное преступление русского царя. Больше – реакция европейских газет и венской публики. Он натурально кричал! Говорил, что русские свиньи убивают безоружных, а всем наплевать. Вы знаете, он никогда не делил людей на плохие и хорошие народы, никогда не поносил русских. Первый раз…

- Император, которому мы имели несчастье присягать, вообще-то германец. Хотя гвардейцы, стрелявшие в людей, нёсших образа к царскому дворцу, в большинстве своём русские, - Конрад вдруг взволновала одна деталь. – В Преображенском служит наш дальний родственник, польских кровей. Не знаю, убивал ли он в путиловских, так позорно… И из-за них отец решил?..

- Да, он решил, что мир не достоин электрического бессмертия, раз на Земле и в нашем Отечестве в частности продолжают твориться подобные мерзости. Не единожды заводил разговор об этом в прошлом году, теперь уверился окончательно.

- А сам? – снова подал голос Адам.

- Сам он тоже часть российского общества. Если всем отказал, не сделал исключения и для себя, - Елена печально обвела глазами детей. – Мы тоже умрём в положенный срок, отведённый природой и определённый Господом. Помолимся ещё раз за упокой его светлой души.

Часом позже Генрик, свернувшись под одеялом, пытался уснуть. Неужели папа больше никогда не расскажет сказку, не потому что уехал или занять опытами… Просто – никогда!

За день до последней поездки он рассказал про золотую утку. Давным-давно, когда Варшава ещё не была столицей Польши, жил в этом городе один ученик сапожника по имени Ясько. Ходила в то время легенда, будто бы в подземелье старого замка князей мазовецких находилось маленькое озерцо. По этому озерцу плавает золотая утка, на самом деле – заколдованная хозяйка этого замка. Однажды решил Ясько испытать свое счастье, много дней блуждал темными переходами и подземными коридорами. Обессилел, но отыскал утку. Дала она ему сто талеров и поставила условие: за день истрать их на себя, получишь все мои богатства.

Ясько купил красивой одежды, кутил направо и налево, вкусно покушал, и всё равно у него осталось десять талеров. Он отдал их бедняку, рассердив утку – та больше не дала ему ни гроша. Парень не расстроился, стал хорошим сапожником, открыл мастерскую. Он всегда повторял – не нужны мне богатства, которыми не могу поделиться с другими. А людское признание ни за какое золото не купишь.

Отец был как Ясько – трудился, не покладая рук, пока получал благодарность и уважение.

Младший из сыновей пана Якова натянул одеяло на голову и тихонько заплакал.

***

Советская Белоруссия, 1922 год

По дороге в Минск Кастусь и Генрик практически не разговаривали. После Негорелого и пограничной стражи большевик переменился. В поступках и жестах появилась демонстративная властность. Даже какая-то дополнительная уверенность. А ведь в Белоруссии он иностранец, гражданин РСФСР. Или это не имеет особого значения?

В Минске их встретила пара товарищей в полувоенной одежде – гимнастёрках и защитного цвета штанах, поверх которых накручены ботиночные обмотки, и в кожаных куртках. На перроне прибавились двое в форме и без погон. Они обступили Генрика. Вроде не арестован, но под плотной опекой.

В последующие два дня не произошло ничего, хотя бы на шаг приблизившего к поиску тайного архива. Паныча поселили в рабочее общежитие около Немиги, в Романовской слободе, чтобы становился ближе к простому народу, оттого возненавидел пролетариат ещё более. Выслушал полдюжины лекций о грядущей победе мировой революции и всеобщем благоденствии по её окончании. Из развлечений – прогулки по городу, уныло-провинциальному по сравнению с Краковом и, уж кончно, Варшавой. Только вокруг улицы Советской, до большевистского переворота Захарьевской, да окрестности Соборной площади, отныне - «Пляц Волі», двух- или трёхэтажные кирпичные дома, каменные мостовые и тротуары. Изредка попадаются редкие автомобили глубоко довоенного выпуска. Далее – километры одноэтажной деревянной застройки, кривые грунтовые улочки, ухабы с лужами, покосившиеся заборы, полное отсутствие освещения… Объявленный в Москве НЭП, о котором столько разговоров, Белоруссии не коснулся. По крайней мере, в мае 1922 года он никоем образом не сказался на облике Минска. Может, где и открылись частные магазины да предприятия, Генрик их не заметил, а обсудить с соседями, сознательными рабочими, и присматривающим милиционером не мог. Большевики сочли НЭП ошибкой, уступкой буржуазной сволочи. Или же продуманной акцией: благодаря частным предприятиям вычислить оставшихся капиталистических недобитков, чтобы один прекрасный день превратить в Варфоломеевскую ночь.

Наконец, Генрику выделили небольшую комнату в милицейском здании на Подгорной улице. Товарищ Кастусь, обратившийся в Минске в товарища Михайловского, и это, скорее всего, тоже партийно-чекистская кличка, настоял, чтобы оставшиеся в Беларуси бумаги из Над-Нёмана были в неё перевезены и инспектировались под присмотром некого пламенного революционера.

- Как ваше имя, товарищ? – вопросил он сухонького и сгорбленного человечка в кипе, выделенного для ответственного задания, в результате чего завалившего папками стол и один из двух табуретов в генриковой комнатке.

- Гершель Аарон Моисеевич, будьте любезны.

- Из бывших? Мелкобуржуазный элемент?

- Как можно, товарищ! – возмутился кандидат в пламенные, уронив от возмущения очередную папку. – К большевикам социально близкий, да-а, царским правительством неправедно обиженный. Ой вей, ви знаете, таки совсем ни за что сатрапы закрыли мою бакалейную лавку. В народной милиции с семнадцатого, с самим Фрунзе служил, Михал Васильичем, будьте любезны, да.

- А в партии какой состоите?

- Так и записано в моей анкете – сочувствующий коммунистической партии.

Гершель выписал в воздухе неопределённый, но очень убедительный жест, который в зависимости от желания можно истолковать как угодно: клянусь бородой Моисея, вот те крест или честное коммунистическое. За неимением другого кандидата Кастусь-Михайловский сурово предупредил его о пролетарской бдительности и исчез на несколько дней.

Соглядатай старательно отсидел на скрипучей табуретке до конца дня, наполняя атмосферу кислым запахом немолодого тела и чесночным духом из его глубин. Назавтра, убедившись в отсутствии Кастуся, пламенно сочувствующий сначала на час, а потом и до конца дня исчез по своим делишкам и гешефтам, нимало не огорчив Генрика, который в бумажных завалах обнаружил кое-что интересное. Осталось придумать, как использовать находку. Размышлениям помешало новое явление Кастуся народу.

- Ну? Что нового?

- Кое-что, возможно, есть.

- Кое-что! – передразнил чекист. – Пока я не стою рядом и не подгоняю, ни черта не делаешь. Завтра же едем в Узду.

- Вы только и знаете – погонять, - вздохнул Генрик.

- Может, и денег ещё заплатить? Не наши методы. Читай!

На стол хлопнулась брошюрка о трудовых армиях и трудовой повинности. Студент раскрыл наугад. «…Мы знаем труд вольнонаемный, который буржуазия называет свободным. Мы же противопоставляем этому труд общественно-нормированный на основе хозяйственного плана, обязательного для всего народа, то есть принудительного для каждого работника страны».

На обложке красным отпечатана фамилия автора – Лев Троцкий.

Глава 7

Глава седьмая

Республика Беларусь, 2013 год

Чтобы чувствовать себя уютно среди обстановки, включающей решётчатое окно, сейф, компьютер, графин со стаканами и стопки уголовных дел, нужно долго работать и привыкать к очень особенной и совершенно не романтической профессии. Игорь никогда не горел желанием воспитывать в себе привычку к таким интерьерам, но судьба распорядилась иначе.

- Предупреждаетесь об уголовной ответственности за дачу заведомо ложных показаний и отказ от дачи показаний, - следователь управления Следственного комитета по Минской области вытащил листик с анкетными данными из принтера и положил его перед Игорем. – Распишитесь.

Беларусь, страна МАЗов, тракторов и неугомонного Президента продолжала представать перед москвичом в прежней ипостаси – бесчисленными кабинетами и коридорами силовых структур. А ведь живут, наверно, люди, которые только изредка видят патрульных на улицах да рыцарей с большой дороги с жезлами, сами приходят в милицию разве что паспорт менять…

- Я повторю прежние показания, вы их запишете, и всё на этом?

- Уточним некоторые детали. В общем, да. Торопитесь?

- Какая разница, Пётр Викторович. Вы так или иначе будете меня держать, пока не оформите бумаги.

Следователь, одетый в штатское, поэтому без знаков различия, однако немолодой и властный, вдобавок имеющий в названии должности слово «старший», воспринимался кем-то на уровне майора-подполковника. Полноватое нездоровое лицо, отмеченное тёмными мешками под глазами, ранняя лысина и отдышка при перемещениях даже по лестнице СК засвидетельствовали, что он не разделяет культа здорового образа жизни и занятий спортом, внедряемого местным главой государства, заядлым хоккеистом. С другой стороны, гоняться за преступниками, заламывать им руки при задержании и стрелять в прыжке здесь найдётся кому. Мощные парни из ОМОНа, иногда дефилирующие по минским улицам, наверняка вызывают интерес у тренеров американских футбольных команд. Вот бы отправить за океан белорусского обладателя крапового берета… Хотя нет, не надо – негров жалко.

- Верно, Игорь Владимирович. Так что быстро закончим с формальной стороной и поговорим.

Быстро набрав протокол, следователь сунул его на подпись. Свидетель подмахнул каждую страницу, едва пробежав глазами.

- Вы обещали разговор. Как я понимаю, без протокола.

- Да. Сначала объясните мне, вы напрягли московских знакомых, они вышли на нас. Выходит, не собираетесь сидеть сложа руки. Что вы намерены предпринять?

Игорь качнул головой.

- Помогать следствию. И самому продолжить поиски.

- Думаю, не стоит напоминать – если первым выйдете на Рашида, не устраивайте самосуд.

- А смысл его мочить? У вас же смертную казнь не отменили.

- Верно. Тут есть важный юридический момент. Пока Олег подключён к аппаратуре, и его сердце бьётся, он считается живым, а действия Рашида – покушением на убийство или даже причинением тяжких телесных повреждений.

- Намекаете – остановить брату сердце ради высшей меры тому уроду? Пётр Викторович, вы сами себя слышите?

Следователь отгородился ладонью.

- Я ничего подобного не утверждал. Тем не менее, обязан информировать вас об этих тонкостях. Соответственно, и областной уголовный розыск получает по шапке за нераскрытие наиболее тяжких преступлений. Ваш случай, увы, по формальному признаку к ним не относится.

- Утешили.

- Мог вам и не говорить. Однако посодействовать попросили люди, которым не могу отказать… Так, ещё одно. Заполняйте подписку о неразглашении сведений по уголовному делу. Копировать документы не дам, выписывать можете всё что угодно.

- Спасибо!

Игорь вцепился в папку. Через пару минут возникло непреодолимое желание достать смарт и сфотографировать несколько страниц. Но хозяин кабинета может заметить. Он и так делает гораздо больше, чем предписывают правила.

И так, Рашид, что о тебе известно?

Фоторобот показал лицо кавказского типа, худое, с короткими тёмными усами и мужественной щетиной. Обычный бомбила на тонированной жигулёвской шестёрке, если бы не глаза, выбранные послушниками-сектантами – самые пронзительные из возможных, что предоставил компьютер.

На изучение показаний лиц, знавших Рашида, и милицейских рапортов Игорь затратил около часа. Секту любителей агни-йоги основал минчанин, именовавший себя Домиником. По паспорту – Геннадий Ребрик, достаточно одиозная личность. Был активистом националистических оппозиционных организаций, оттого и взял себе псевдоним, считая данные от рождения имя и фамилию «паганымi расейскiмi». Мастер восточных единоборств в экзотическом стиле. Чудом избежал тюрьмы – экстремистскими лозунгами смущал даже самых крайних «ультра», призывал к установлению контактов с чеченскими сепаратистами для борьбы с общим врагом, по непроверенным данным – самостоятельно ездил в Чечню и Дагестан. Имел связи с русофобствующими радикалами из Западной Украины. К 2011 году внезапно успокоился, свёл к нулю общение с дружками по Грамаде, продал квартиру в Минске, переселившись в деревню Мончаки Логойского района.

С тех пор Доминик нигде не работал. Ездил в Индию и на Алтай, затем объявил себя последователем буддийских махатм и учеником Рерихов, собрал три десятка желающих приобщиться к оккультным техникам Востока, но не до такой степени продвинутых, чтобы лично слоняться по тибетским монастырям. Живёт на их пожертвования, но не наглеет, сведя персональные нужды до минимума.

Игорь задумчиво почесал затылок. Не имея опыта чтения протоколов, он почувствовал, что «спадар Дамiнiк» делился сведениями весьма неохотно. Ещё бы – на него первого падает подозрение в соучастии с Рашидом. Следователь подтвердил это предположение.

- Скользкий тип. Я, грешным делом, предполагал, что Ребрик работал на комитетчиков. Официально, естественно, они не ответят. Зато у меня есть контакты. Ребята из конторы тоже считают его подозрительным. Больной на всю голову, давно известен как потенциально опасный элемент, но ему нечего предъявить, чтобы привлечь к уголовной ответственности. Много слов, мало дела. Вербовать такого себе дороже. Представьте, от него в начале двухтысячных открестился даже радикальный Белорусский Народный Фронт, стараясь не ронять имидж перед западными демократами. В декабре десятого года не был замечен на Плошчы Незалежнасцi, там оппозиция промышляла массовой дракой с ОМОНом. Высокодуховные дела выше этой суеты.

Наркевич усмехнулся.

- Раз его действия, слова и взгляды становятся известны, значит – в окружении есть стукач, милицейский или гэбешный. Кстати, а почему бы уголовное дело не передать в КГБ?

- Никак. Наличие преступной группы, тем более угрожающей государству, не доказано. Банальный криминал. Даже сомнительное прошлое Ребрика недостаточно, чтобы Комитет принял дело к своему производству. Ну, а относительно внедрённого человечка вы вправе предполагать что угодно. Задумайтесь о другом. Мужик – экстремал по жизни, не признаёт умеренности и середины. Если против москалей – то бороться до последнего живого русского. Если перейти на сторону добра и духовности – то до перевоплощения в Будду. Теперь представьте уровень Рашида, который умудрился за какой-то месяц подчинить и Доминика, самого по себе достаточно харизматичного, и его стадо.

Действительно, множество взрослых, состоявшихся людей обоего пола, с достаточно твёрдыми гуманистическими установками, проявило невероятную доверчивость. Многие отказались принять тот факт, что в кружке произошло убийство ради презренных материальных благ. Более того, одна из минчанок продала квартиру и прочее имущество, отдав деньги Рашиду для Международного центра Рерихов (МЦР) в Москве. На остаток она купила авиабилет до Нью-Дели в одну сторону с намерением отправиться на север в монастыри.

До этого дня Игорь не мог понять, как они захомутали брата. Пусть он художник, существо взбалмошное и склонное к эксцентрическим поступкам, но не идиот же. И на тебе – вляпался в экстремальную секту. Теперь кое-что становится ясным. Раз уж Доминик купился, шансов у Олега не было. Хотя… Наркотическое отравление и попытка убийства говорят о другом – у мелкого не съехала крыша настолько, чтобы уже через неделю добровольно жертвовать на «Живую этику» московскую квартиру. То есть бумаги он подписывал под наркотой. Видел ли это минский нотариус? Да и апостиль… Поздно причитать, никто из чинуш не признается, что заметил расширенные зрачки и неадекватное поведение, но не стал напрягаться и шлёпнул печать.

- Пётр Викторович, я вас отвлеку на минуту. Может, Рериховский центр тряхнуть?

Следователь отвлёкся от созерцания толстенной пачки документов.

- Я отправил письмо в ГУВД Москвы. Заранее знаю – толку ждать не следует. Деньги были наличные, наверняка там открестятся. И вообще не факт, что Рашид как-то связывался с МЦР. Говорил об этом пастве Ребрика – да, но они же у него не потребовали расписку о приёме денег в Москве. Верили на слово как бараны. Извините, не хотел обидеть вашего брата.

- Ничего. Правильно.

- Вообще, настоящие рериховцы – непростые ребята. Тоталитарной сектой их назвать нельзя, но некоторые черты определённо есть. Кстати, в Минске имеется филиал МЦР на улице Богдановича.

- Послушайте, а почему их не запретить? У вас же всё проще, чем в нашей говорильне. Достаточно Батьке издать указ…

- И всё заколосится, - усмехнулся следователь. – Наслушались баек про последнего диктатора Европы, который любые вопросы в стране решает одним взмахом руки.

- Ну, не только. Я разговоры слышу: чуть что – Президенту пожалуюсь, Президент порядок наведёт… Ну, или Президент не доглядел, если дорожка не подметена и урна перевёрнута. Не удивлюсь, если до революции Бога не столь часто поминали.

- Давайте не будем лезть в большую политику. Думаю, если прижать каких-нибудь свидетелей Иеговы и прочих экстремальных, начнутся вопли о религиозном притеснении. Нам нужны очередные проблемы с Евросоюзом? Тем более, в случае с Олегом надо выщемить конкретного злодея-одиночку, а не организацию.

- Вопрос на миллион. Как?

Пётр Викторович вздохнул и отобрал папку у Игоря.

- Мы отрабатываем круг знакомых Рашида, трясём секту Ребрика. Имеем волосы и иные микрочастицы для генетической идентификации, а также отпечатки пальцев, предположительно ему принадлежащие. Но, похоже, никаких ведущих к нему живых ниточек не останется. Хитрый и продуманный гад. Поэтому есть только один способ изловить. Если уж говорить откровенно, вы имеете шанс сделать гораздо больше, чем наши опера.

- Слушаю.

- Рашид – профессионал. Почуяв, что с квартирой Игоря он пролетел, а в Минске началась заварушка, он на время залёг на дно. Полагаю – уехал. Но через короткий срок вернётся к тем же методам.

И на средства налогоплательщиков его не разыщет ни российская полиция, ни белорусская милиция. А один-единственный человек, инженер по образованию и бизнесмен по профессии, призывается сделать работу за силовые ведомства двух стран. Как я вас обожаю, раздражённо подумал Игорь.

- Всплывёт на русскоязычном пространстве. Россия, Беларусь, Украина. С несколько меньшей вероятностью – Казахстан, Латвия, Эстония.

- Вы предлагаете мне отслеживать все новые школы на постсоветском пространстве?

Следователь откинулся в кресле.

- Хотите сказать, что этим обязан заниматься государственный аппарат. Конечно – будет. Но посмотрите на вещи беспристрастно. Ваш брат формально жив. Через неделю-месяц в области, как обычно, произойдёт ещё что-нибудь скверное, возьмётся на контроль в Совбезе. Главные силы кинутся раскрывать новый глухарь, средства на Олега и Рашида – по остаточному принципу. Не думаю, что в России абсолютно иначе, понукания через знакомых вашего покровителя дадут очень кратковременный эффект. Другими словами – сами понимаете.

- Спасение утопающих – дело рук самих утопающих. Не помню, кто это сказал.

- Ильф и Петров. Иными словами, следите за религиозными фанатиками. Не обязательно носиться по СНГ, отслеживайте через Интернет. Новые махатмы любят публичность.

- Спасибо за совет. Всего доброго.

Усаживаясь в «Гелендваген», припаркованный среди служебной стоянки с истинно московской бесцеремонностью, Игорь подвёл черту – от официальных властей помощи не следует ждать. Если есть желание покарать Рашида, а оно крепнет с каждым днём, вычислять его придётся самому.

***

РСФСР, 1922 год

Чёрное авто, выехав из Кремля, углубилось в арбатское нагромождение узких улочек, притормозив около здания Наркомата по делам национальностей на Трубниковском переулке. Невысокий человек лет сорока пяти с кавказской внешностью, одетый в серый френч военного образца, галифе и мягкие сапоги, вышел из машины и быстрым шагом проследовал в наркомат, коротко кивнув милиционеру у входа. Не снимая фуражки, кавказец пересёк первый этаж и двинулся к запасному выходу. Ожидавший его человек самого неприметного вида помог ему сменить головной убор на кепку, на плечи набросил плащ.

Они не воспользовались машиной и через дворы добрались пешком до тёмного подъезда бывшего доходного дома, где на втором этаже расположилась конспиративная квартира ГПУ.

- Здравствуйте, Иосиф Виссарионович!

- Добрый день, Генрих. У меня полчаса. Докладывай.

Мрачный чекист в военной форме, весьма приметный благодаря изображавшим усы характерным клочкам волос под еврейским носом, пригласил гостя за стол.

- Мы привлекли врачей, они изрядно дополнили картину по сравнению с официальной, что получает ВЦИК.

- Что за врачи? Не болтают лишнего? – Сталина всегда сначала интересовал источник сведений. Если он ненадёжен, нечего тратить время на выслушивание глупых сплетен.

- Один из кремлёвских лично осматривал товарища Ленина. Арестован по подозрению в симпатиях к ПСР. Двое – осуждены по эсеровскому делу, смертники. Готовы на всё ради сохранения жизни. Мы и сохраним её. Ненадолго, конечно.

- Так, положим. Но сколько врачей – столько и мнений. Никогда им не доверял. Что они наболтали?

Генрих Ягода достал тоненькую папочку с исписанными листками.

- Они подтверждают, что нарушения здоровья говорят о болезни сосудов, снабжающих кровью мозг товарища Ленина. Но что касается причин заболевания и хода лечения, наши арестанты поют чрезвычайно интересные вещи. Первая относится к питанию вождя.

Сталин закурил. Услышав эту подробность, нетерпеливо переспросил:

- Что за чушь! У него же не желудок болен.

- Правильно, Иосиф Виссарионович. Но за время жизни в подполье и эмиграции Ильич скверно питался. Вдобавок, товарищ Крупская никогда не умела и любила готовить. Оттого он приучен к домашней яичнице из четырёх яиц, иногда два-три раза в день, запиваемой молоком.

- Натуральная здоровая пища. Безо всяких буржуазных выкрутасов.

- Вы правы. Но в таком количестве, согласно новейшим исследованиям, в крови накапливаются жирные кислоты, по-научному именуемые холестерин. Они ухудшают состояние сосудов и кровяное снабжение мозга. Врачи это мудрёно объясняют, я передаю, как сам понял.

- Ясно. Дальше!

- В интервале с двадцатого по начало двадцать второго года он стал получать гораздо меньше яиц и в период ухудшения самочувствия решил, что в этом одна из причин болезни. Надежда Константиновна снова его пичкает яйцами, тем гробит сосуды ещё больше. Наконец, по словам кремлёвского эскулапа, Ленин с детства привык не потреблять сладкого. Мама его считала, что мужчине сладости ни к чему. Сахар нужен при интенсивной работе мозга. Но жена Владимиру Ильичу не перечит, сладкого он практически не видит. Даже чай не сахарит.

- Ну, на товарища Крупскую я влияния не имею, - отмахнулся Сталин. – А что про перспективу заболевания?

- Предстоят обследования, товарищ Сталин. Эсеры в один голос твердят, что непременно нужно проверить Ленина на сифилис. Есть такая его разновидность, называется нейросифилис, что поражает мозг.

- Значит – сделают. Результаты анализов я и так узнаю.

Ягода сложил бумаги обратно в папку.

- Дальше начнётся ажиотаж. Троцкий уже поручил Дзержинскому напрячь все оперативные средства, чтобы найти способ улучшить самочувствие вождя хотя бы на год-два. Вплоть до шаманских плясок и цыганских заклинаний.

- Понятно! – Сталин глубоко затянулся и задумался. – Генрих, ты как считаешь – зачем это Троцкому?

Заместитель Дзержинского пожал плечами, желая уйти от ответа. Мол, я маленький человек, чтобы решать такие большие вопросы. Под взглядом Сталина понял, что отмолчаться не удастся. Грузин всегда очень конкретно ставит приближённого в ситуацию, когда тот обязан определиться – с кем он в дальнейшем. А Ягода для себя выбор сделал.

- Ленин боится вашего усиления, товарищ Сталин. Выходит, поддержит Троцкого против вас. Троцкистам Ильич нужен на время – укрепить своё влияние.

Кавказец удовлетворённо кивнул.

- Генрих, Ленин должен жить. Если прямо сейчас выбирать председателя СНК, велика вероятность победы троцкистов.

- Но и возвращение к работе повредит, - понял чекист. – Один из арестантов твердит: есть гипотеза, что оставшиеся в теле пули выделяют свинец, он отравляет организм.

- Он уверен?

- Нет, конечно. Вокруг пули нарастает ткань. Но, во-первых, врачи в Кремле и Горках ухватятся за возможность показать, будто они что-то делают для спасения Ленина. Во-вторых, любая операция продлит его пребывание на больничной койке. У меня есть подходящий хирург. Сделает всё как надо. Останется лишь устроить, чтобы именно он оперировал.

- И чтобы пациент не умер во время операции. Головой ответишь!

- Понимаю, Иосиф Виссарионович.

- Следи за рецептами от гадалок да шаманов, что накопает Дзержинский.

- Будет сделано.

- Связь держим по-прежнему, тайно.

Сталин хотел добавить – как в большевистские времена, но вспомнил, что Ягода примкнул к большевикам сравнительно поздно и не хлебнул романтики подпольной борьбы. Исполнительный, преданный. На данном этапе – незаменим. Но слишком многое знает, через какое-то время его осведомлённость станет опасной.

С этими мыслями Иосиф Виссарионович пожал руку соратнику и отправился в Наркомат. Борьба с Троцким постепенно переходит в иную плоскость, а ставки возрастают.

***

Советская Белоруссия, 1922 год

- Сегодня день рождения нашего вождя, - весомо произнёс товарищ Кастусь, надеясь вдохновить сей новостью Генрика, который зябко зарылся в поднятый воротник.

Мелкий мерзкий дождь залил повозку и её пассажиров, словно природа в Над-Нёмане противится возвращению в разорённую усадьбу отпрыска семейства Наркевич-Иодко.

- В ознаменование этого праздника мы должны приложить наибольшие усилия, чтобы разыскать полезные рецепты для его выздоровления, - добавил чекист.

- Универсальных рецептов не существует, вам любой врач подтвердит. Чем хоть он болеет?

- Не твоего ума дело. Ищи всего побольше, знающие люди разберутся.

Ну да! Часть отцовских бумаг, не уехавшая из Минска, порчена сыростью, страницы слиплись – их явно не перебирали в последние годы. Описания медицинских опытов перепутаны с метеорологическими наблюдениями и частями какого-то архива, вообще не имеющего отношения к Иодко. Видно, Аарон Моисеевич и его коллеги не столь пламенно сочувствуют коммунистам, как того хочется Кастусю.

Спиной к вознице сидит минский милиционер, невероятно флегматичное создание в суконной куртке и косоворотке, с «Наганом» в поясной кобуре. За всю дорогу он не произнёс и десятка слов, зато непрерывно лузгает семечки, коими набиты его карманы. А когда они опустошаются, человек развязывает солдатский сидор и снова наполняет. Верно, сумел разжиться целым мешком. В бричке по дороге в отчий дом Генрик несколько раз стряхивал шелуху, норовившую прилипнуть к его штанам.

За три года усадьба многое что потеряла, зато приобрела бесценное украшение – красный флаг над въездными воротами. Ниже болталась вывеска «Животноводческий совхоз Над-Нёман», идеологически усиленная полотняным лозунгом «Мы придём к победе коммунистического труда».

Генрик зажмурился. Вдали было легче. Воочию видеть, во что всё превратилось – невыносимо. Он превозмог себя и вылез из повозки, чуть ли не по щиколотку провалившись в жидкую грязь. Не оглядываясь, побрёл мимо дома.

- Эй! Ты куда? – забеспокоился Кастусь.

- На кладбище.

К северу от въёздной брамы сохранились оба фамильных склепа. Там – мама, дедушка, бабушка, брат Томаш… И главный человек в жизни молодого Иодко, оставивший его столь рано. Отец!

Генрик перекрестился и со вздохом поплёлся к дому.

Как не поразительно, он в лучшем состоянии, нежели весной 1919 года. В окнах снова появились стёкла, проёмы закрылись дверями.

Кастусь подтолкнул парня к заднему входу, они вошли на первый этаж со двора.

Внутри уже практически ничто не напоминало интерьер барской усадьбы, исключая винтовую металлическую лестницу на второй этаж. Паркетный пол исчез, разворованный или просто сгнивший от сырости, пока здесь гуляли ветра и дожди. Уцелела пара каминов, лишившихся отделки и решёток. Дощатые двери с табличками превратили здание в обычную контору.

- Что вы здесь рассчитываете найти, пан чекист? Дом отремонтирован, частично перестроен. Спросите у строителей, не находили ли чего?

Очевидно, простая мысль о произошедших изменениях в голову Кастуся не приходила. Он скрипнул зубами и совершенно не обрадовался деловому мужичку в стоптанных сапогах и германском мундире с дырками, будто снятом с убитого солдата. Мужичок пристально изучил мандат ГПУ и преисполнился чувства ответственности, вследствие чего мобилизовал сотоварища меньше рангом. Тот испуганно стащил с головы треух, заслышав про «ЧеКу», и вызвался показать, как оно тут было до ремонта.

Строго говоря, успели облагородить по-совхозному только первый этаж. На втором разве что окна застеклили. Ещё исправили кровлю, изрядно прохудившуюся за эти годы, о чём свидетелями остались большие плесневелые пятна на досках чернового пола.

- Осторожней, товарищи! – чутко предупредил владелец треуха. – Так что перекрытия деревянные. А как прогнили? С того краю надо балки менять.

Стараясь обходить опасные места, чтобы слишком быстро не очутиться на первом этаже, Генрик под пристальным вниманием Кастуся обследовал второй этаж. Когда переступили порог крайней комнаты, отцовского кабинета, глаза сами по себе зажмурились, как и на въезде в усадьбу. На миг почудилось, что не было этих страшных лет, он по-прежнему мал, забежал к суровому, но доброму и самому родному в мире человеку. Сейчас он повернёт голову и скажет ласково: «Заходи, малыш, не стой на пороге…»

- Заходи, не торчи как пень, - чекист легонько толкнул его между лопаток. – Или вспомнил что?

- Много вспомнил, - глухо ответил Генрик. – Здесь прошло моё детство.

В этом крыле уже перестелили полы. Пустой кабинет, из которого бесследно исчезла мебель натурального дуба, был заставлен вёдрами и корытами. Но совсем не это привлекло внимание. На внешней стене до сих пор заметен прямоугольник, где раньше висел портрет матери, он чуть светлее. А в его середине – золотая утка.

- Паныч! Паныч!

Генрик заворочался во сне, с трудом открыл глаза. На неудобной лавке, заменившей кровать, заснуть не просто. Но уж когда сон взял верх, вынырнуть из его пучины смог лишь с большим напряжением.

- Пан Генрик! Я Алесь из Бобовни. Помните меня? Приезжал в Над-Нёман с паном Витольдом Иодко.

Естественно, он не помнил. Пан Яков никогда не поддерживал тёплых отношений с той ветвью рода, общались они редко. И в темноте кого-то узнать – нужно иметь совиный глаз.

- Нет, пшепрашем. А кто вы и зачем?

- Меня пан Витольд заслал в Над-Нёман год назад – узнать, не сыщутся ли здесь документы старого хозяина. А ныне весточку передал о вашем появлении. Написал, что виделся с вами в Кракове.

- Ну? – неопределённо промычал Генрик, спросонья не в состоянии чётко обдумать – это действительно агент дефензивы или провокация ГПУ.

- Пан Витольд наказал помогать вам. Ежели нешто полезное найдёте – сразу мне передайте, чтоб красным не досталось.

В шпионских романах полагается называть в таких случаях пароль и отзыв. Но кузен ни о чём подобном не предупреждал. Странно…

- Алесь, завтра вечером сделаю вид, что гуляю по парку. Найди меня, поговорим.

- Добре, паныч. До видзення.

Он исчез, а Генрик долго ворочался, пытаясь понять, как относиться к новому неизвестному в уравнении.

Глава 8

Глава восьмая

Республика Беларусь, 2013 год

Чёрный внедорожник с московскими номерами прокатился по всему проспекту Незалежности от площади с неизменным памятником Ленину и до северо-восточной части города. По этому же маршруту Игорь двигался на «Лендкрузере» двенадцать дней назад, обнаружив следы пребывания Олега в изоляторе на улице Окрестина. Как всё изменилось! Минск преодолел наследие поздней весны, оделся в зелень, под ярким майским солнцем похорошел. А в душе – полярная ночь. Тогда непутёвый сыскался, живой и здоровый, никакой дождь и любительское автошоу не могли испортить настроения. Сейчас он лежит овощем, вдобавок отравивший его недоносок бесследно исчез. Поэтому минская нарядность выглядит фальшиво, словно город за приятным фасадом скрывает мрачную тайну религиозных сект.

Справа промелькнуло сюрреалистическое здание Национальной Библиотеки. Если верить рекламе, там всё круто: ресторан, кафе, сауна, кинозал, спортивный зал, обзорная площадка. В Интернете местные жители именуют её «чупа-чупс». Действительно, огромный сфероид с лифтовым столбом напоминает исполинский леденец со сломанной палочкой. Может, там и книги найдутся.

Остановившись на перекрёстке за библиотекой, Игорь рассеяно глянул в окно. Что-то толкнуло внутри. Странное ощущение, отдалённо напомнившее миг отъезда из Над-Нёмана и подсказку, всплывшую из ниоткуда – нужно спешить. Почему не последовал ей до конца, не встретил мелкого на Окрестина?

Он перестроился в левый ряд, игнорируя разметку и возмущённые сигналы подрезанного водителя, затем повернул по стрелке на боковую улицу. Через квартал в полный рост открылось здание, ради которого рисковал нарваться на выволочку от белорусских гаишников.

Белый православный храм выглядел как явный новодел. Понятно, что основные традиции соблюдены, но пропорции иные. Центральная часть вознеслась непривычно высоко. Недаром проектировали люди, родившиеся в СССР, в стране Королёва и Гагарина. А может, так и задумано: в современной трактовке христианства душа не должна быть смиренной? Наоборот – взлетать к духовно-нравственным вершинам подобно ракете?

«Мерседес» не без труда притиснулся к бордюру среди мелких «Фордов» и «Рено». Продолжаются послепасхальные торжества, людей по-прежнему много. К разочарованию москвича, белый храм-ракета оказался закрыт. Верующие стремятся в деревянную церковь поменьше, сложенную из тёмно-коричневых брёвен а-ля рюс.

Игорь тоже двинул ко входу, стаскивая бейсболку с головы. Если уж заехал, надо бы свечку за здравие поставить. Критически оглядел себя. Хорошо хоть – одеты байка и джинсы, а не обычный для продолжительных переездов спортивный костюм.

На выходе из церкви обратил внимание на серебристую «Короллу», пристраивающуюся на внутренней парковке. Из неё вышел сравнительно молодой человек в униформе, при рясе, кресте и чёрном головном уборе. Создавая контраст традиционному облачению, в его руке объявился планшет. Священнослужитель начал с кем-то оживлённо болтать через блютуз-гарнитуру в ухе. Очевидно, мирские электронные гаджеты не считаются орудием диавола. К продвинутому батюшке Игорь и направился.

- Вас можно на минуту?

- Конечно, - ответил служитель культа и не добавил «сын мой». Всё же заметно моложе. Короткая и довольно стильная бородка, очки-хамелеоны в тонкой оправе, длинные волосы собраны в аккуратный хвостик. Одеть его тоже в джинсы и байку – профессию ни за что не угадаешь.

- Меня зовут Игорь Наркевич, и мне необходим совет знающего человека. Мой брат пострадал от религиозной секты.

- Прогуляемся? – иерей увлёк его в сторону белого храма. – Можете называть меня отцом Владимиром.

- Да, батюшка.

Тот внезапно улыбнулся.

- Честно сказать, я недавно прошёл рукоположение, не привык ещё. Из какой, говорите, секты его нужно выручать? Иеговисты? Пятидесятники?

- Намного хуже. Что-то буддистское, в духе Рерихов. Выручать уже поздно. Нужно разобраться и сделать так, чтобы уроды больше не искалечили ничьи жизни.

- Ясно, - улыбка на лице Владимира пропала. – Сразу предупреждаю: церковь против самосуда. Но и подставлять вторую щёку не всегда обязательно.

Всегда настороженный и недоверчивый к малознакомым, Игорь вдруг почувствовал некоторое облегчение. Молодой батюшка явно не из тех, с закостеневшим сознанием, что спрячут узость взглядов за обтекаемым «пути Господни неисповедимы». В трёх словах он рассказал историю Рашида, наплевав на подписку о неразглашении, пусть на ней ещё чернила не высохли.

- Слышал. Где-то в Минском районе орудовали. Знаете, чем новые церковные образования отличаются от традиционных? Активным поиском и вовлечением неофитов. Ни один православный священник, ни ксендз, ни мулла, ни лама, ни, тем более, раввин не будут вербовать сторонников абы где. Если ребёнка в раннем детстве родители не крестили или не обрезали, его приход в храм должен быть собственным осознанным поступком. Мы с осторожностью относимся к людям, решившим сменить конфессию. Крепка ли его вера? Вот в чём вопрос. Религиозные проповедники в новомодных сектах, например – принадлежащих к Нью-Эйдж… Не слышали? Почитайте в Интернете. Они не имеют возможности ждать, пока паства наберётся сама. Поэтому агитируют, применяют обычные методы пиара.

- Реклама как в торговле.

- Скорее – сфера услуг. Заметьте, создатели новых сект пытаются привлечь адептов уверениями, что их учение не противоречит религиозным убеждениям вербуемых. Я видел флаеры пятидесятников. Там вообще ни слова о названии конфессии – добро пожаловать в церковь для всех христиан. Давайте танцевать и веселиться, отбросив догмы, Христос нас любит, а мы его, и это главное.

- С точки зрения маркетинга – удачное решение.

- Вы бизнесмен? Вам виднее. Рериховцы, они же теософы, они же приверженцы «Живой этики», замахнулись ещё шире. Провозгласили, что их учение объединяет буддизм, христианство, ислам, иудаизм и индуизм. Так что каждый может вступить в ряды какой-то региональной группы МЦР, не изменяя прежней религии. Бог всеобщий, он в единении мирового разума и отдельной человеческой души, мёртвой материи нет, каждая смерть влечёт реинкарнацию с подъёмом по эволюционной лестнице. Подробнее сами прочитайте.

- Лихие ребята. И как, к ним бегут, сверкая пятками?

Священник несколько раз прикоснулся к экрану планшета, вызвав сайт Московского центра Рерихов.

- Утверждают, что у них миллионы последователей.

- И как православная церковь к ним относится?

- Как? Плохо. Если не ошибаюсь, ещё при покойном патриархе, году так в девяносто четвёртом их осудили… Вот.

Он открыл православную страничку. «Определением архиерейского собора Русской Православной Церкви от 2 декабря 1994 г. засвидетельствовано, что язычество, астрология, теософские и спиритические общества, основанные некогда Е. Блаватской, а также «Учение живой этики» с христианством несовместимы. Люди, разделяющие учения этих сект и движений, а тем более способствующие их распространению, отлучили себя от Православной Церкви».

- Правильно. В старые времена отлучение было приравнено к объявлению вне закона, - перед мысленным взором Игоря всплыл фоторобот Рашида. С одинаковой вероятностью тот может быть христианином или мусульманином. Скотина по меркам любой религии. – Теперь вы мягко стелите. «Отлучили себя».

- Переходная пора – начало девяностых, плюрализм, - Владимир грустно улыбнулся. – Потом новая беда добавилась, называется политкорректность. Нас призывают венчать в церкви гомосексуалистов.

- Голубых лучше сразу отпевать. То есть, как я понял, придётся ставить на уши рериховские общества.

- Не думаю. Их учение настолько гибкое, что отлично позволяет развернуться мошенникам. Во имя «великой» цели они благословляют любую ложь. Помню, читал письма Елены Рерих. Рекомендую, чтобы не было иллюзий.

С беглостью, выдающей недюжинный опыт, Владимир извлёк из Интернета фрагменты переписки Елены Рерих с духовными учителями – махатмами .

- Вот несколько примеров их высказываний. Христианство – ложная вера. Церковь – источник тления. Глядите, тут прошлась по исламу, иудаизму, буддизму, индуизму и ламаизму. Все исторически существующие верования человечества, с точки зрения Рерихов, ремонту не подлежат и должны быть заменены теософией.

- Это они открыто заявляют? – усомнился Игорь.

- Полагаю, у них произошла техническая накладка. Точно также коммунисты печатали не только парадные ленинские лозунги в духе «учиться, учиться, учиться», но и внутреннюю переписку с призывами брать и при случае расстреливать заложников из числа зажиточных крестьян в мятежных районах. Фанатики «Живой этики» считают святой истиной каждую строчку корреспонденции своих гуру.

- Послушайте, Владимир. Не знаю как в Беларуси, у нас принят закон, пусть и несколько путанный, против оскорбления чувств верующих.

- Знаю. Если толковать его буквально, то МЦР надо закрывать сию минуту. Православных оскорбляет утверждение, что Бога-Творца нет, а есть лишь мировой дух по имени Абсолют. Хотел бы посмотреть на реакцию мусульман, по несколько раз в день произносящих «нет Бога кроме Аллаха», когда их «объединяют» с индуистами, у которых десятки главных и тысячи мелких божеств. Вот ещё один фрагмент их переписки: «Ни философия наша, ни мы сами не верим в Бога, менее всего в того, местоимение которого требует прописной буквы. Мы отрицаем его как философы и как буддисты» Цитата из Елены Рерих: «Махатма отрицает и говорит против кощунственного человеческого представления Личного Бога. Махатма отрицает Бога церковной догмы». И эти люди на публике проповедуют, что являются добрыми христианами! – Владимир погладил крест на груди и неожиданно добавил: - Но нельзя не признавать, что рериховцы пропагандируют позитивные идеи – ненасильственный мир, верховенство духовного над материальным. Быть может, какая-то часть их паствы, не принявшая Иисуса, с ликвидаций МЦР отправится к сатанистам или аум синрикё. Не исключено, получится хуже. В мире многое не однозначно. Разумеется, это сугубо личное предположение, оно не совпадает с официальной позицией церкви.

К окончанию разговора бизнесмен и священник вышли к ступеням белого храма. Отсюда открылся весьма симпатичный вид на небольшое озеро посреди микрорайона, вокруг зелень, лес… Какой контраст по сравнению с московской «уплотнённой» застройкой! И здесь, в заповеднике патриархального покоя, точно так же разводят доверчивых растяп, отбирая имущество, квартиры, а то и жизнь. Хуже всего, что в число жертв попал брат.

- То есть – сидеть в Интернете и следить за новыми буддистскими сектами? Вдруг «гуру Рашид» всплывёт.

- Не уверен в успехе, - качнул головой Владимир. – По вашему рассказу, он знает, что прокололся. Поэтому будет осторожен. Сменит обличье, паству соберёт через ближайших учеников.

- Твою ж мать… Простите. Выходит, самому внедряться в секты под видом ученика?

- Формально этим должны заниматься органы. Вы богатый человек? Можете нанять детектива или просто отставного полицейского.

- Уже не очень богат: кризис в отрасли. Но что-нибудь придумаю. Спасибо, отец Владимир.

- Храни вас Господь.

Игорь сделал несколько шагов прочь и вдруг обернулся.

- Если я вступлю в секту «Живой этики», тем самым отлучу себя от православия?

- Вы же не собираетесь верить в их догматы. Когда закончите, приезжайте ко мне. Мы вместе отмолим грех.

Он догнал Игоря и вручил визитку. В числе прочего – электронная почта и аккаунт в Твиттере. Собственно, чему удивляться, если в наше время даже Папа Римский раздаёт индульгенции через социальные сети!

***

Российская Империя, 1898 год

Конрад опасливо оглядел свои руки и ноги, опутанные проводниками. Отец как обычно уверил, что всё будет в порядке. Опыт многократно повторён американским физиком мистером Теслой.

- Суть открытия американца в названном им скин-эффекте. Тесла добился высокочастотного колебания эфирных волн благодаря резонансному трансформатору. По существу, он похож на обычную катушку Румкорфа, с одной важной деталью – ток подаётся на первичную обмотку через контур, составленный из разрядника и лейденской банки. Понимаешь?

Сын на всякий случай кивнул, хотя ему ясно лишь одно: скоро через его тело пройдёт рукотворная молния, подобная тем, что сжигает дома и раскалывает высокие деревья. Отец, кажется, нашёл с ней общий язык. Но мельчайшая ошибка, и от испытуемого останется головешка. В испытуемых ныне он сам – Конрад Наркевич-Иодко.

- Представь качели, на коих ты в детстве катался. Если толкать их, не соизмеряясь с амплитудой, сила требуется изрядная. А если подталкивать их понемногу, в такт движениям? Они раскачаются на большую высоту. Сие именуется резонанс. От того напряжение на вторичной обмотке вырастает значительно.

- И будет подведено ко мне?

- Больше мужества, сын! Мистер Тесла установил, что ток, изменяющийся с высокой частотой, для человека не опасен. Имеет место явление, названное им скин-эффектом. Я уже говорил о нём? Но ты плохо слушал, раз продолжаешь волноваться. Повторюсь. Электричество течёт вокруг тела поверхностно, не проникая в него и не повреждая, но повышая уровень естественного животного электрического поля. Лечебное воздействие несомненно. Сейчас я намерен проверить и подтвердить пресловутый скин-эффект. Ты готов?

- Да… Но если он не подтвердится?

Пан Яков отмахнулся рукой, исключая вероятность неудачи. Он установил фотокамеру и пригасил свет.

С лязгом опустился рубильник. Конраду этот звук напомнил гильотину.

От пущенного тока затрещал прерыватель, загудел первый трансформатор. Слабая лампочка, оставленная хозяином, заметно потускнела. К рёву прерывателя добавились разряды с электродов, соединённых с контуром Теслы. Интерьер подвальной лаборатории осветился нарастающими вспышками, превращающимися в пучки рукотворных молний.

Окончательно погасла лампа. Стены то проваливались в темноту, то через миг вспыхивали слепящим мертвенным светом разрядов. Пан Яков, оживлённо расхаживающий вперёд-назад, потирая руки, был виден странно – его движения складывались из отдельных сюрреалистических картинок, выглядели дёрганными, а не плавными.

Конрад неловко переступил на подставке.

- К сожалению, не существует строго научных средств замерить частоту тока. Положимся на высоту тона, издаваемого разрядником, - пану Якову пришлось напрячь голос, заглушая электрическую какофонию. – Готов? Начинаю…

Звякнул последний рубильник, подавая кошмарное напряжение на сведённое страхом тело Конрада. В ноздри шибанул резкий кисловатый запах. Паныч рефлекторно вздёрнул руки и обомлел. Пальцы окутались фиолетовым маревом. Он коротко вскрикнул. Фиолетовая аура оплела предплечья, живот, ноги. К облегчению и некоторому удивлению не испытал никакого дискомфорта, разве что лёгкое покалывание.

- Снима-аем! – воскликнул его отец, орудуя за фотокамерой. – Замечательно.

Он выключил электрическое безумие и снял с Конрада сбрую. Тот нерешительно шагнул с постамента.

- Могу идти?

- Конечно. Благодарю.

Молодой человек поднёс руку к металлическим перилам и вздрогнул от сильного разряда. Между пальцами и железом проскочила синяя молния. Он торопливо взбежал наверх.

Отдышавшись наверху, Конрад увидел своё отражение в зеркале при свете канделябра. Воистину любопытно, волосы торчат дыбом из-за электричества или от страха?

Наутро за завтраком старший Иодко показал фотографию. Сын вышел не отчётливо. Зато марево вокруг фигуры и россыпь искр от разрядника на дальнем плане отпечатались наилучшим образом.

- И так, мы имеем снимок эфирного поля человека под воздействием резонансного трансформатора мистера Теслы. Я объявляю новую серию опытов. Мой старший сын здоров, стало быть – картина разрядов у его тела принимается за эталон. Позднее помещу меж электродами разных людей, включая больных и увечных. Мы на рубеже новой эры диагностики и лечения, дорогие мои!

***

Советская Белоруссия, 1922 год

В подземелье, где два десятка лет назад шелестели электрические разряды, били рукотворные молнии, а ход научных исследований опережал и американский, и западноевропейский уровень, выстроились огуречные бочки, большей частью пустые, многие – потрескавшиеся. С прошлой осени пупырчатые овощи, крупные и желтоватые, в некотором количестве сохранились лишь в одной.

Запах гнили, плесени, тухлятины и прокисшего рассола пропитал бывшую лабораторию, до такой степени резкий, что, быть может, причинял беспокойство жившим здесь крысам. Разумеется, ни следа не осталось от электрической оснастки, на большие деньги закупавшейся за границей; часть уникальных аппаратов изготавливалась в Над-Нёмане руками самого пана Иодко.

Скривился даже Кастусь. Губернский милиционер меланхолично сплюнул на пол очередную порцию шелухи.

- Больше ничем не могу помочь, господа-товарищи. Опыты по электрографии отец ставил тут. Ежели устроил тайник, то не иначе как здесь.

- Где именно? – требовательно спросил чекист.

- Не забывайте, я был маленьким ребёнком. Он старался не допустить меня к электрическим приборам. В этот подвал спускался от силы пару раз.

- Поднимаемся, - Кастусь первым взбежал наверх.

Отдышавшись, чекист раздал несколько распоряжений.

- В подвале всё перерыть! Простучать стены, потолок, взорвать пол. Бочки выбрасываете. Генрик, молись. Если ничего не найдём, будет худо. Ещё раз пересмотри всё в усадебном доме на обоих этажах.

- Больше пользы от изучения имеющихся отцовских бумаг. Позвольте вернуться в Минск.

- Нет! Я здесь командую. Копать до посинения! – отрезал чекист с революционной решительностью. Наградив поисковую группу ценными указаниями, он убыл восвояси.

С отъездом Кастуся ушла нервозность. Директор совхоза выделил крепких мужиков в распоряжение любителя семечек, и под его командованием они начали неторопливо громить подвальный этаж.

Генрик изобразил повторный обход усадебного дома. Постепенно добрался до отцовского кабинета.

Крохотный силуэт утки, вырезанный из медной пластинки… Для кого этот знак? Отец рассказывал всем сыновьям одни и те же сказки. Утка – символ скрытого богатства.

Он осторожно простучал стену, боясь привлечь лишнее внимание. Уверенности нет, но вроде бы под самой медяшкой скрывается пустота.

Вечером Генрик отряхнулся от мусора и отправился на прогулку, подкрепившись в совхозной столовой. Между старых деревьев, посаженных ещё дедом Оттоном, его разыскал Алесь.

В вечерних сумерках он выглядел совершенно неприметным селянином-середнячком, в длиннополой свитке, вышитой застиранной рубахе, картузе и поршнях. Возраст неопределённый, пятьдесят или около того. Лицо с неопрятной серой бородой, глубоко посаженные глазки с непременной крестьянской хитрецой, словом – здесь каждый второй такой.

- Вспомнили меня, паныч?

- Не припомню. Вообще забыл приезжавших с Витольдом.

- Ну, не беда. Чем могу подсобить?

Генрик ковырнул ногой корень, вылезший поперёк некогда безукоризненной аллеи.

- Послушай, милиция копает в подвале. Я хочу проверить стены второго этажа. Во-первых, нужен инструмент, чтоб доставать кирпичи, коими прикрыт тайник. Во-вторых, я должен быть уверен, что никто не войдёт и не увидит находку.

- Сделаем, пан Иодко. До видзення!

Он так легко пообещал? А если милиционер припрётся – его разве что лопатой глушить. С дефензивы станется. Либо наоборот, Алесь за красных, ему нечего бояться. Так или иначе, он обеспечит какое-то время наедине с архивом.

На следующий день молотком и стамеской Генрик старательно испортил штукатурку в двух помещениях, прилегающих к кабинету, продемонстрировал сообщнику выдранный из стены кирпич. Дважды заходил милиционер, убедился, что польский классовый враг не теряет времени зря. Алесь изобразил из себя строителя-ремонтника, громко шумел, провёл блюстителя порядка в противоположное крыло. Тем самым обеспечил десятью минутами, чтобы спрятать найденное. Только ничего полезного ещё не выкопано. Лишь после обеда, когда желудок наполнился постными щами из кислой капусты, паныч взялся за «золотую» утку.

Уже через десять минут он снял каменную плиту, обнажившую тайник в четыре кирпича. В нём обнаружился плотный кожаный футляр.

Генрик прислонил плиту на место. Сам занял положение спиной к дверному проёму, чтобы при звуке шагов как-то запихнуть находку между ведром с песком и корытом с сухой извёсткой. Не надёжно, но лучше, чем сразу отдавать отцовское наследство неведомо кому.

Он развернул сложенные вдвое пожелтевшие листы, исписанные по-русски мелким почерком с «ятями», от которых товарищи большевики успели отказаться.

«Эѳиръ вокругъ человѣческаго тѣла наполненъ электричествомъ, какъ атмосферическимъ, такъ и животнымъ. Равномѣрное повышеніе электризаціи въ умѣренныхъ размѣрахъ укрѣпляетъ здоровье и природные силы организма по сопротивленію болѣзнямъ. Излечивание конкретныхъ заболѣваній имѣетъ успѣхъ за счётъ мѣстнаго подведенія проводниковъ съ электрическимъ напряженіемъ къ отдѣльнымъ особымъ точкамъ».

На четырёх страницах твёрдой и умелой рукой выведены контуры мужского и женского тела, с переднего ракурса и со спины. «Особые точки» пронумерованы, имеются отличия в области женских молочных желез и в районе паха.

Отдельные наброски содержат схемы электрического оборудования. Несколько таблиц с эталонным эфирным полем для нормального организма и другие, снятые с наднёманских больных, на них начертана куча комментариев по-польски: диагнозы, жалобы, состояние пациентов.

И, наконец, гениальный в своей простоте рецепт уникального долголетия. «Подъ дѣйствіемъ времени напряжённость электрическаго поля въ эѳирѣ вокругъ тѣла старѣющаго индивидуума искажается. Замѣривъ электрографическимъ методомъ картину напряженій здороваго тѣла и возстанавливая ея принудительно, можно добиться изряднаго продленія жизни, не дряхлой старости, но съ активнымъ дѣятельнымъ образомъ существованія».

Генрик вздрогнул. В руках – величайшее сокровище, рядом с которым золотой запас больших государств не стоит ломаного гроша. Отец, уезжая надолго, предусмотрительно принял меры, дабы открытие не пропало в широкое обращение. Более того, отказался использовать методу для собственного спасения. Фактически пожертвовал жизнью для сохранения тайны.

Нельзя принимать решение с кондачка, передавать документы в руки большевиков. Алесь – крайне сомнительная личность, да и современная Польская Республика далека от идеала.

Футляр отправился на прежнее место. Генрик как мог замазал швы, перепачкал их, демонстративно расковырял кусок стены под окном. Алесь появился через пару часов, когда археолог-любитель обезобразил соседнюю с кабинетом комнату.

- Пустоты есть. Но в них ничего не спрятано.

- Завтра продолжим, - покачал головой Алесь. – Айда прогуляемся вниз, вдруг товарищи большевики чо-то нарыли.

Подвальные раскопки, как и следовало ожидать, только распугали крысиное полчище. Неутешительный результат весьма разочаровал товарища Кастуся, объявившегося через три дня.

- Прохлаждаетесь? А здоровье товарища Ленина с каждым днём слабеет!

- Может, его врачам показать? – недружелюбно заметил Генрик. – Вы полагаете, что путь к лечению вашего главного только в этом разорённом поместье?

Визит чекиста вернул атмосферу штурмовщины, большевистского «давай-давай» любой ценой. Он зло обвёл глазами задний двор Над-Нёмана, изрытый мелкими ямками наподобие исполинских кротовых нор. Милиционер с семечками добросовестно произвёл видимость поисков, пополнив сокровищницу совхоза десятком старых подков, дюжиной гнутых гвоздей и множеством схожих артефактов.

- А ты предлагаешь нам сидеть сложа руки, помещичий выкормыш?

- Если вам действительно потребны отцовские рецепты, исследовать нужно его бумаги, а не усадьбу. Сами посудите: разумно ли вообще делать тайники в собственном доме? Уезжая за границу, он и не думал умирать. В его кабинет за время отсутствия ни одна бы живая душа не осмелилась войти. Так что ответы среди архива, подаренного вам Конрадом.

Не слишком интеллектуальная голова чекиста переполнилась избытком сведений. Сброс излишнего давления, как это водится, произошёл в отборной матерной форме. Понятно, что объектом смешивания с навозом оказались классовые враги, включая буржуазно-помещичье семейство Иодко.

- Неужели, твою мать, ты думаешь, что писульки старого Якова не перебрали?

- Знаю наверняка. Среди бумаг, показанных мне в Минске, добрая треть слиплась от сырости и времени, их годами никто не ворошил, даже ваши гениальные пролетарские исследователи.

- Не трогай пролетариат, гнида, - привычно огрызнулся Кастусь.

Его блуждающий взгляд выдал напряжённую работу мозгов.

- Вам нужен какой-то положительный результат, о чём сможете рапортовать начальству. Возможно, я смогу помочь, если увижу больше документов, - Генрик ковырнул ботинком ямку. – Милиционеру скажите – пусть копает на огородах. Архив не найдут, так хоть бульбу посадят.

Он пожалел, что не оторвал медное изображение уточки. Поздно, строители замазали стены бывшего кабинета раствором. Память о Иодко и былом величии Над-Нёмана всё больше скрывается под слоем краски, извёстки, штукатурки, уходит вглубь… До времени или чтобы исчезнуть навсегда?

Глава 9

Глава девятая

Республика Беларусь, 2013 год

Состояние Олега за сутки не изменилось. Те же бледность, тихое дыхание, зелёные зубцы диаграммы на дисплее. Сжимается и разжимается гофрированный цилиндр в аппарате принудительной вентиляции лёгких. Белизна больничной палаты – такая же, как и в морге.

- Пока без улучшений. Здравствуйте, - Светлана Михайловна вошла настолько неслышно, что Игорь вздрогнул. – Не помешала?

Кто-то в лесу сдох, крупный и с рогами. Обычно именно врачи недовольно ворчат и изгоняют мешающих родственников. Родит чудеса земля белорусская! Кстати, в СМИ эту страну порой так и называют – белорусское чудо; имеется в виду экзотическое устройство местной экономики.

- Что вы! Присядете?

- Спасибо. Не ожидала видеть вас тут каждый день, собралась звонить.

- Вот как? Нужны ещё деньги?

Она села на стул и притворно взмахнула руками.

- Обычный мужской шовинистический стереотип: если женщина просит, то просит денег.

- Нас так жизнь учит.

- Вы были женаты?

Неожиданный вопрос. Особенно возле койки с коматозным родственником.

- Светлана, вы смотрели старый американский фильм «Горячие головы-2»? Нет? Там палач опутывает героя проводами и пропускает через него ток необычайной силы – меркнет свет в целом квартале. А ему что с гуся вода. Вам пытки не впервой, понимает палач. Я был женат, отвечает американец. Ой, сочувствует садист. Дважды! Палач хватается за голову с криком «кошмар».

- То есть вы дважды разведены. Я пробовала себя в роли палача, долго не продержалась, - женщина смахнула с лица тень неприятного воспоминания. – Но вообще-то прошу у вас помощи как врач.

- Вы сами заговорили про женатость.

- Спишем на праздное любопытство. Подняла все возможные источники про электростимуляцию и наткнулась на упоминание о Наркевиче-Иодко. Часом, не ваш родственник?

- Возможно. Именно поиск родства привёл Олега сюда.

Дама закинула ногу на ногу, устраиваясь поудобнее.

- Если у вас есть время, рассчитываю на подробный рассказ.

Игорь уложился в минуту.

- Как видите, я не знаю, происходит ли наш дед именно от тех Наркевичей-Иодко. А по поводу научных материалов, вам лучше в Академию Наук, к Гапоненко.

- Понимаю, но… Наследие Иодко можно разделить на две группы: имеющее лишь историческую ценность и огромный эмпирический материал, толком не изученный, который не сработает в нашем конкретном случае, - она кивнула на безмолвного свидетеля их диалога. – Так что надежда на помощь не оправдалась. Жаль. Кроме того, оккультные эзотерические практики, о которых вы нелестного мнения, иногда способны дать результат, для традиционной медицины недостижимый и необъяснимый.

- Зато моё неверие объяснимо: от общения с этими гуру Олег и лежит бревном. Не принимайте меня за полную серость – о йоговских подвигах слышал, полёты и реинкарнация, прочие чудеса. Если это поможет восстановить мелкому мозг и, как вы сказали, вернуть память из бэкапа, соглашусь с ними, заранее – нет. Поэтому не будем усложнять. Я подписал добро на применение экспериментальных методик. Так что задействуйте всё возможное.

- Конечно. Первая процедура произведена утром. Но даже если хоть что-то удастся, это займёт многие недели и месяцы.

- Да хоть годы, Светлана! Надежда на вас и на Бога. Лет десять не был в храме, сегодня заехал. Можно, конечно, возить его по германиям-израиловкам, это уже проходили в девяностых…

- Скажите, Игорь, вы заезжали в Над-Нёман?

- Да. Развалины. Римский Колизей и то пребывает в лучшем состоянии.

- Всё равно. Хотела бы взглянуть на них. Ладно. Оставлю вас наедине.

- Светлана Михайловна!

- Да?

- У него яйца целые?

- Простите?

Игорь чуть смутился.

- Не знаю, как деликатнее сказать. Если человек умирает бездетным, погибают его нерождённые потомки.

- Так бы и сказали. Нужно взять сперму для искусственного оплодотворения.

- Ну… да.

- Я проведу необходимые исследования. В общем, подумаю.

- Хорошо.

Она двинулась к выходу, но снова остановилась. Странный диалог никак не отпускал, не давал себя разорвать.

- Намерены договариваться с суррогатной матерью? А потом? Простите, если спрашиваю слишком много. Мне нужно понимать, ради чего буду нарушать инструкции Минздрава.

- Выращу. Дочери остались со второй бывшей. Сына или дочь от Олега у меня никто не отберёт.

Светлана застыла, широко раскрыв глаза. Поправила очки.

- Вы сумели меня удивить. Женщины часто рожают детей для себя. Но мужчина…

- Трудно объяснить. Знаете, я лет пятнадцать толком не отдыхал. В Таиланде, в бане, на круизных яхтах мыслями постоянно возвращался к работе. Возился с детьми и думал о бизнесе. Может, поэтому потерял семью. А тут история с Олегом начисто вырвала меня из бизнеса на несколько дней. Да, донимают московские звонки, но они как из другого мира. Вдруг открыл, что кроме моих фирм есть другие ценности. Не улыбайтесь, я знаю, что это банально. Российский делец неожиданно понимает: на деньгах прочих материальных благ всё не заканчивается. Сюжет для мыльной оперы. Но для меня лично – это впервые! И поэтому происходит какое-то переосмысление. Люди из Академии Наук, да и вы – какая здесь полагается зарплата, если бы продавали ноутбуки и планшеты?

- Не сравнить с бюджетной. Но я не сменю работу. Больницу запросто, а профессию – ни за что.

- Вот. Видел белорусских ментов. Неглупые, энергичные мужики. Не ради же взяток они протирают штаны за бабки, куда меньшие, чем у каменщика или сантехника!

- Вы успели разобраться в наших делах за несколько дней?

- Глаз намётан определять платежеспособность региона, позиционирование торговых точек и целевую клиентуру. Чёрт, опять сбился на коммерцию. Толком не сказал ничего, а после разговора я смог под другим углом глянуть на привычные вещи. Наконец усадьба эта, Над-Нёман. Говорят, призрак пана Якова там до сих пор бродит. Чушь, но место и вправду необычное. Если вдруг соберусь туда – приглашу.

- Принято.

- Вы что-то недоговариваете.

Светлана так и не открыла дверь палаты. Наоборот, прихватила от стола второй стул и уселась напротив Игоря.

- Вы видите людей насквозь?

- Вместо рентгеновского аппарата работать не могу. И всё же?

- Ладно. Я слишком долго носила это в себе. Но никто не замечал…

- Вам трудно говорить? Не неволю.

Она обняла себя за плечи. Подсознательный жест одиночества у человека, которого некому обнять. Нет сомнения – найти необременительные отношения ей не сложно. Что-то другое тяготит. Может ли быть доверие в паре, тем более в семье, если не получается рассказать нечто важное?

- Я ездила в Над-Нёман раза три. И ничего не нашла.

- Что же вы искали?

Светлана вздохнула.

- Рано или поздно такое должно было случиться. Собственно, услышав фамилию Наркевич в числе пациентов больницы, почувствовала – начинается продолжение давней истории… И мне нужен компаньон.

- Я?

- Да. Всё сошлось. Вы – вероятный потомок Иодко. Вы как никто будете заинтересованы в успехе. И, наконец, у вас есть чувство долга и порядочности.

- Думал, это два разных чувства. Ладно. Готов выслушать предложение, гарантирую конфиденциальность, но никаких обещаний заранее дать не могу. Сами решайте.

Женщина сделала глубокий вдох и бросилась как в омут.

- В сорок пятом году моя бабушка, советский военврач, познакомилась с Конрадом Иодко. Где-то в усадьбе есть тайник с записями метода электролечения. Эти методом можно кардинально продлять жизнь и врачевать многие заболевания, в том числе в случаях, которые наша медицина признаёт безнадёжными. Где-то там зарыт шанс для Олега.

Игорь и не пытался скрыть разочарования.

- Послушайте, доктор. Вы всерьёз думаете, что свыше ста лет назад создана панацея от всех болезней? С аппаратными средствами каменного века?

- Кажется неправдоподобным. Я тоже так думала. Но у Иодко-старшего была уникальная возможность, у современных исследователей отсутствующая. Пожалуйста, выслушайте до конца, хотя бы в порядке бреда.

- Да запросто.

Возможно, она сама в какой-то степени верит в то, о чём вещает, решил Игорь. Обдумывала много раз, укрепляя убеждённость. Но сейчас начала рассказывать, слышит себя и сомневается… ладно.

- В имении жил плотник, Конрад называл его дедом Михасём. Из простых, родился крепостным. Но, во-первых, он обладал явными экстрасенсорными талантами.

Игорь хмыкнул.

-… Во-вторых, Наркевич-Иодко записал картину напряжённости электрического биополя, ориентируясь на особе восприятие Михася, и на нём же испробовал методику. В результате мужик прожил более ста лет! Подтверждено церковными книгами.

- Много. Но не рекорд. А сам Иодко и его дети?

- Вы не знаете, видимо. До революции продолжительность жизни в белорусских деревнях была совсем невелика. Что же касается изобретателя и его смерти, пан Конрад рассказал не самую убедительную историю. Он уверял, что отец отчаялся от проблем последнего периода жизни: бунтовали крестьяне, пациенты, излеченные от безнадёжных, как считалось, заболеваний, платили чёрной неблагодарностью.

- Люди вообще – существа неблагодарные.

Женщина сделала неопределённый жест.

- Мы не представляем менталитет того поколения. Честь рода, державы, императора для них значила несравнимо больше.

- А вот – не надо. За Россию я готов любого порвать как тузик грелку.

- Допустим. Теперь представьте, неблаговидный поступок совершил… ну, не Путин, у вас к нему лояльно относятся. А Ельцин в девяностые годы.

- Что значит – представьте? Он такого наколбасил…

Светлана наклонилась чуть вперёд и испытующе посмотрела в глаза.

- Вы могли бы кончить жизнь самоубийством, не в силах терпеть национальный позор?

- Жив, как видите. Один дефолт девяносто восьмого был достоин харакири, но не мне, а Ельцину и Кириенко.

- Вот вам и ответ, кто как относится к чести Родины. После преступления Романовых в Кровавое воскресенье 1905 года Яков Иодко заявил, что страна и человечество в целом недостойны электрического бессмертия. Спрятал рукопись и предпочёл кончину, не применяя к себе ноу-хау, обрёк жену и детей… Ну, как обрёк. Они прожили обычные сроки, а могли дольше Михася. Теперь верите, что словно какая-то высшая сила отправила Олега после ранения в мою больницу?

Она кивнула на безмолвного свидетеля безумного рассказа.

- Конрад пытался найти эту рукопись?

- Тут очередное тёмное пятно. Пытался, а после Гражданской войны в Над-Нёман на поиски ездил его младший брат. Странная истрия получилась. Убедился, что клад существует, но не вывез в Польшу, опасаясь передачи большевикам, которых семья Иодко презирала и ненавидела пуще всего на свете.

Игорь уловил явные логические нестыковки.

- Ваша бабушка, я так понимаю, в 1945 служила в Советской Армии?

- В полку самоходных артиллерийских орудий.

- То есть в чистом виде большевик.

- Конрад изменился со временем. Относился к ней как к родной внучке. Научил всему, что знал сам. К сожалению – не многому.

- И не раскрыл точного местоположения клада?

- Он его не знал, только младший брат Генрик. Он умер.

Игорю нестерпимо захотелось курить. История, конечно, глубоко за гранью бреда. Но что-то в ней есть.

- Вы обыскали усадьбу?

- Облазила каждую щель.

- Разобрать её по кирпичам можно только под видом реставрации. Реальных средств у меня на это нет. По крайней мере – сейчас. И сами посудите. Некто – Генрик или кто-то другой – сообщил Конраду про схрон с медицинскими документами. Тот бабушке, она вам. Испорченный телефон. Почему же они не удосужились извлечь клад за столько лет? Умирали, видели старение собственных детей и ничего не пытались предпринять.

Расстались на минорной ноте. Игорь переночевал в Боровлянах, доверившись объявлению «квартира на сутки». Ночью приснился отвратительный кошмар. Брат, распятый как в «Горячих головах», сотрясается под ударами тока, вокруг водят хороводы криминально обритые мужики в оранжевых хламидах и распевают «харе Кришна». Сверху витает мятежный дух Наркевича-Иодко, и только симпатичной докторши из областной клиники не привиделось.

***

Советский Союз, 1949 год

Тридцать седьмой год давно позади, но поджилки трясутся не меньше, когда на улице вежливо подходят люди в штатском, представляются сотрудниками госбезопасности и без долгих разговоров увозят на чёрной «Эмке» в сторону площади Дзержинского.

Дальнейшее напоминает кошмарный сон, который не хочет прерываться даже при сильных щипках за руку. Проходная сменяется длинными коридорами, лестницами. Пусть сопровождающие не ведут в подвалы, о которых в полголоса ходит столько страшных легенд, эти жуткие подземелья где-то здесь, близко! Семён Давидович Кирлиан, человек не мужественной профессии и даже не фронтовик, почувствовал себя ужасно и принялся лихорадочно соображать: что могло способствовать аресту? Впрочем, уже далеко не молод, пожил достаточно на этом свете, чтобы понимать: шанс оказаться в гебешных застенках есть у любого…

Кабинет, куда его доставили люди в штатском, не вязался с представлениями о пыточных застенках. Обычный стол, шкаф, сейф, неизменные потреты Сталина и Дзержинского. И человек в майорских погонах не похож на исчадие ада. Вот только глаза… Семён Давидович не стал бы с таким откровенничать, встреться с ним даже в самой безобидной обстановке.

- Фамилия, имя?

Будто чекисты на улице не сказали, кого поймали около Гостехники.

- Кирлиан… Семён Давидович.

- Место и дата рождения?

- Екатеринодар… Сейчас это Краснодар. 20 февраля 1898 года. А, простите, по какому…

- Национальность?

- Армянин.

- Семён Давидович – и армянин? Решили лгать госбезопасности?

- Богом клянусь… - допрашиваемый вдруг сообразил, что подобная клятва слегка не соответствует мизансцене. – Честное слово, товарищ майор… Гражданин майор.

- Так что писать – армянин или еврей?

- Армянин! Но если нужно…

Не в первый раз. Невысокого роста, черноволосый, носатый, с грустным внимательным взглядом под линзами круглых очков, допрашиваемый запросто мог сойти за представителя любой из двух наций и полудюжины других. Чекист заполнил в бланке очередную графу и ещё несколько.

- Чем занимались до революции?

- Настройщик роялей, электрик.

- Есть специальное образование?

- Только начальная школа.

Теперь даже этот, в общем-то малозначительный факт обвиняюще лёг на чашу весов. Кирлиан осторожно пошевилился, стул под ним скрипнул, вызвав очередной прилив недовольства у хозяина кабинета.

- Участвовали в революционном подполье?

- Нет, по малолетству не был сознателен…

- В годы Отечественной войны – на каком фронте?

- Здоровье, знаете ли…

- Героический труженик тыла? Или в оккупации?

- Да, в оккупации…

- Фашистам прислуживал. Так и запишем.

- Я не… Как все. Жить-то надо было.

- Обычная отговорка предателей. В чём суть вашей заявки в Госкомитет по технике?

Изобретатель судорожно сглотнул слюну. Вот оно что!

- Мне трудно объяснить человеку без специальной подготовки…

- Считаешь, майор ГБ не поймёт самоучку с тремя классами?

Опять не то сказал…

- Простите. Я изобрёл прибор для фиксации свечения человеческого тела в высокочастотном электромагнитном поле. Если кратко, больные и здоровые органы светятся по-разному.

- Вы – врач?

- Не… Нет! Я же говорил, гражданин майор, начальная школа. Открыл совершенно случайно, при ремонте, ещё до войны.

- Кому сообщили? Сотрудничали с немецко-фашистскими захватчиками?

- Как можно! Клянусь! Никому! Только сейчас, когда стали получасться качественные снимки…

- И даже ваша жена не в курсе?

- О, она знает, конечно.

- Снова обманываете госбезопасность. Только что утверждали – никто.

Пойманный на элементарном, Семён Давидович судорожно вытер лоб платком. Пятнадцать лет лагерей без права переписки?

Чекист сунул на подпись несколько бланков. Первый из них содержал показания самого Кирлиана, второй означал обязательство о неразглашении. Дрожащая рука с трудом вывела закорючки.

- Гостехника по согласованию с МГБ засекретила ваше изобретение. Вы с женой будете под надзором. Не смейте никуда отлучаться без разрешения госбезопасности. Ваш пропуск.

Кирлиан окончательно очнулся лишь на площади перед зловещим зданием. И в старшном сне он представить себе не мог, что безобидные опыты с еле видимым свечением, замеченным при ремонте аппарата д'Арсонваля, где используется высокочастотный разряд с лечебной целью, приведут его на Лубянку. Четыре года прошло по окончании страшной войны, добился, наконец, в Гостехнике официального признания, хотел просто помочь людям, дать новое средство диагностики… И на тебе – госбезопасность, подписка о неразглашении!

Между тем, через несколько дней в недрах центрального аппарата МГБ СССР родилась докладная записка на имя Абакумова, в которой, в частности, говорилось следующее:

«Семён Давидович Кирлиан, ранее не судимый, характеризуется как личность несознательная и политически неустойчивая. В период Великой Отечественной войны находился на временно оккупированной территории совместно с женой Валентиной Хрисанфовной Кирлиан.

Связей с бывшими сотрудниками НКВД Михайловским (кличка Кастусь) и Лео Треппером (кличка Домб) не установлено.

Дальнейшая самостоятельная работа гр. Кирлиан С.Д. над изобретением допускает возможность утечки информации в капиталистические государства. Также обращаю внимание, что распространение сообщений об открытии гр. Кирлиан С.Д. может быть использовано в целях реакционной религиозной пропаганды как «доказательство» обнаружения «души» или «ауры».

На основании изложенного, прошу разрешить передачу документов об изобретении Кирлиан С.Д. в Московский научно-исследовательский кинофотоинститут для изучения практической ценности.

Предлагаю передать в кинофотоинститут часть документов дела Наркевича-Иодко, тома хранения №№ 369003 – 370009».

Для четы Кирлиан началась новая жизнь. Семёна Давидовича нередко вызывали в Москву, где повторяли его опыты, но не давали ему самому в них участвовать из соображений секретности. Чекист, надзиравший за НИИ, прозрачно намекнул: излишняя инициатива приведёт к продолжению экспериментов в стенах одной из спецлабораторий ГУЛАГ МВД СССР. Что-что, а уголовную статью для лица с временнооккупированной территории подобрать не сложно.

***

Советская Белоруссия, 1922 год

Набравшись решимости, Генрик заявил, что условием дальнейшего сотрудничества будет встреча с польским представителем и гарантия властей Белоруссии о выезде в Польшу по окончании работы с архивом Иодко. Выгнал из кабинета «сочувствующего» канцеляриста в кипе, Кастусь сгрёб поляка за лацканы и впечатал в стену. Затылок звонко приложился о штукатурку, а дыхание спёрло от вдавившихся в грудь кулачищ. Студент прохрипел:

- Когда я найду что-то полезное и перестану быть нужен панам большевикам, вы меня вообще расстреляете.

Этим он удивил чекиста. В Кракове легко дал себя заарканить, поддался на шантаж, разве что чуть-чуть поупирался для форсу. Кастусь не мог знать и понять двух вещей. Во-первых, находка отцовского клада придала сил и влила в жизнь новый смысл – когда-нибудь вернуться в Над-Нёман и увести самую важную часть архива от большевиков. Во-вторых, не просто запустение усадьбы, а превращение её в нищий коммунистический совхоз с особой ясностью показало Генрику – возврата к старой, нормальной жизни не будет ни в каком виде. И виноваты в этом они, самодовольные, дорвавшиеся до власти выходцы из общественной помойки, гордо именующие себя «гегемоном». Шиш вам, а не содействие!

- Тебе справку от Пилсудского или товарища Ленина?

Студент кое-как высвободился от захвата.

- Лучше бы Пилсудский гнал ваших оборванцев до Смоленска, а не до Минска. Требую встречи с польским консулом.

Про оборванцев он погорячился. Резкий удар под рёбра выбил дыхание, прямой в челюсть отправил в темноту.

Генрик толком пришёл в нормальное состояние лишь в камере, а в последующие дни испытал на себе путаницу от неопределённого статуса Советской Республики Белоруссии. Вроде как суверенное государство, оно имело общие вооружённые силы с РСФСР. ГПУ и НКВД России формально не обладали властью на белорусской территории, зато огромным влиянием. Молодого Иодко держали в тюрьме не с санкции, не по приговору и даже не по приказу, а «по ходатайству» русского ГПУ. Не на основании закона, а «революционного правосознания». Как объяснил сосед по камере, арестованный за мешочничество, большевики, руководствуясь этим правосознанием, могут и расстрелять.

Прошёл месяц с небольшим. Студент исхудал, осунулся, а в Ягеллонском университете закончились пропущенные им экзамены. Когда надежда оставила его, Генрика в очередной доставили в губернскую милицию на Подгорной. Вместе с неизменным Кастусем, курировавшим эпопею с Иодко либо вообще польское направление, в следственном кабинете обнаружился ещё один тип, сравнительно интеллигентной внешности: костюм-тройка, очки, короткая острая бородка на узком лице, пронзительный взгляд. Второй говорил мало, но, судя по реакции Кастуся, занимал он более высокое положение.

После дежурного начала, проходившего в обычном ключе «осознала ли польская мразь, что отпираться бесполезно», Генрик глубоко вздохнул и решился на отчаянный шаг, о возможности которого узнал в тюремном университете. Там педагоги порой не менее убедительны, нежели краковские профессора.

- Гражданин начальник, у меня есть важное заявление касательно лечения товарища Ленина. Но я не могу его высказать в присутствии гражданина Кастуся.

- Почему? – подал голос человек в очках.

- Могу объяснить только в его отсутствие. Поверьте, это важно и не займёт много времени.

Чекисты обменялись коротким взглядом. Очевидно, простак, измученный издевательствами одного из них, пытается найти защиту в другом, вежливом.

- Оставьте нас, товарищ.

Кастусь хлопнул дверью.

Генрик торопливо и сбивчиво пересказал историю задержания полицией и беседу в обществе полковника дефензивы. Естественно, умолчал, что вторым господином был Витольд Иодко.

- Понимаете? Я боялся ехать сюда, но пан полковник уверял, что меня постоянно будет сопровождать давно и хорошо внедрённый польский агент. А кто всё время со мной? Только Кастусь. Никто кроме него и Лео не был осведомлён о поездке. Значит, в дефензиву сообщил один из них. Помогите мне! Я окончательно запутался. Ваш человек много раз грозился меня убить. Не знаю, на кого он работает. Или его служба дефензиве – тоже ваше задание? Тогда он точно меня убьёт, во избежание разоблачения в Польше.

Чекист неожиданно спросил совершенно об ином.

- Он что-либо говорил о руководителях РСФСР? Ленине, Сталине, Троцком.

- Про Сталина – ничего. О Ленине как больном, - спинным мозгом ощутив, что от него ещё чего-то ожидают, Генрик брякнул наугад. – О Троцком отзывался с уважением. Брошюрку его подарил.

- Ясно-ясно, - чиновник из ГПУ задумчиво погладил бородку. – Предположим, вы боялись сообщить нам об идеях отца, опасаясь двойной игры Кастуся. А что вы на самом деле нашли?

- Не много, гражданин начальник. О яичной диете при заболеваниях сосудов и общестимулирующем воздействии токов высокой частоты. Эти документы находятся здесь же, на втором этаже. Если бы я знал анамнез товарища Ленина, мог бы посоветовать…

- Исключено. Сведения о его состоянии здоровья секретны. Вы можете указать на нужные листы архива?

- Да пожалуйста! Я бы и раньше отобрал, если бы не издевательства и угрозы Кастуся.

- Тогда приступайте к работе немедленно.

- Конечно. Но как насчет последующего выезда в Польшу?

- Не вижу препятствий.

Чекист даже ладошкой махнул – фи, какие мелочи.

- Простите, гражданин начальник, но после отсидки в тюрьме без обвинения и всяких на то оснований я хотел бы…

- В Белоруссии нет польского посольства или консульства.

- Я знаю. Но в Минске постоянно работают правительственные делегации по решению приграничных споров. И на днях вышло постановление Совета Народных Комиссаров Белоруссии о выезде за границу граждан ССРБ и иностранцев. Теперь требуется разрешение ГПУ или НКВД, чтобы покинуть страну.

- Чёрт подери, - улыбнулся представитель карательных органов. – Откуда вы всё это знаете?

- Тюремная почта сообщает. За решёткой информация важнее пищи, гражданин начальник.

- Так, - он легонько шлёпнул ладонью по столу. – Много времени нужно, чтобы перебрать бумаги вашего отца и оформить рекомендации?

- Три дня.

- Не нужно торопиться. Вопрос, вы сами знаете, ответственный. Неделя. Я оформляю ваши документы, отдаю паспорт с разрешением ГПУ и билетом на поезд. А, устраиваю встречу с польским представителем. Жить будете там же, в Романовской Слободе. Что ещё?

- Кастусь…

- Будет отстранён от работы с вами. Сами понимаете, о подозрениях по поводу его связи с польской полицией никому не слова.

- Спасибо!

Чекист, так и не представившийся по имени-отчеству, вышел. Через пару минут вернулся и велел Генрику идти в прежний кабинет.

Попав в компанию «сочувствующего» канцеляриста, тот испытал двоякое ощущение. Безусловно – облегчение. Больше не нужно забираться на второй этаж тюремных нар и голодать. Побои и издевательства прекратятся. Но одновременно накатила гадливость. Каким бы мерзким ни был Кастусь, Генрик, подставив и оклеветав его, спустился до уровня большевика. Для наследника благородного имени Наркевич-Иодко это – несмываемый позор.

Глава 10

Глава десятая

Республика Беларусь, 2013 год

Наутро навигатор повёл Игоря по старому Логойскому шоссе в направлении Острошицкого Городка и далее по довольно живописным местам, для равнинной Беларуси нехарактерным: с изобилием холмов и даже небольших гор, украшенных лесными зарослями, множеством речушек и озёр. В одно из них Игорь упёрся в деревне Мончаки. Если не считать колдобистой просёлки и мелкой пыли, укутавшей «Гелендваген» до крыши, перед ним открылся вид, достойный дорогих московских пригородов. Водная гладь окружена деревьями, подступившими к ней вплотную, а коттежди на берегу если и уступают рублёвским виллам, то не опозорят владельца любого достатка. Хорошо живут проповедники агни-йоги!

Реальность несколько понизила оценку уровня жизни современных гуру. Буддист занял обычную бревенчатую избу-пятистенку. На неё охотно указали деревенские детишки как на местную достопримечательность.

Действительно, трудно проехать мимо. Среди однотипных сельских халуп, удалённых от озера и потому не представляющих ценности для новых белорусов, одна обзавелась крышей в стиле пагоды, тёмный от времени дощатый забор перевит гирляндами. От дома до деревьев натянуты верёвки с разноцветными тряпочками. Игорь подумал даже, что это какие-то маечки и трусы весёлой расцветки. Нет, прямоугольные куски ткани с непонятными символами и надписями. Буддистский дацан среди белорусского села – экзотика. А старый серый «Фольксваген-Гольф» второй серии с пятнами ржавчины по кузову столь же привычен для взгляда, как, наверное, телега лет сто или двести назад.

Игорь тиснул брелок сигнализации и толкнул калитку. Она повернулась, где-то поблизости звякнул колокольчик. Уж извините, высокодуховные, если прервал вашу медитацию, или как там оно у вас обзывается.

Мужчина средних лет возник на пороге практически сразу. Крепкий, под метр восемьдесят пять. Не спутать с уголовником или спортсменом благодаря очкам, придающим довольно-таки интеллигентный вид, и серому балахону.

- Заўсёды рады дарагому госцю. Прашу да хаты.

- Спасибо. Здравствуйте, - ответ на языке «оккупантов» не вызвал никакой враждебной реакции, на всякий случай «дарагi госць» чуть усилил нажим: - Игорь Наркевич из Москвы. Если не затруднит, говорите по-русски.

- Конечно! Что же вы стоите. Проходите в дом.

Ни малейшего акцента. В Москве сельского буддиста приняли бы за питерца.

Внутри «дацан» разделён на две неравные части. Первая – меньшая, выполняет роль прихожей и кухни в одном флаконе, она же и топочная благодаря широкому жерлу русской печки. Здесь сняли обувь. Вторая комната застелена циновками, пахнет горящими ароматическими палочками. У стены ноутбук, из присоединённых к нему колонок льётся тихая восточная музыка-релакс. Само собой разумеется, вдоль стен расположены статуэтки Будды, полки с книжками, плакатики, портреты Блаватской и Рерихов.

На циновке в позе лотоса замерла симпатичная молодая женщина. При виде Игоря она немедленно поднялась. Одета вполне обычно – джинсы и блузка. Между бровей краснеет яркое пятно. Поклонилась, сложив ладони, и тенью выпорхнула из комнаты.

Интересно, я помешал Геннадию-Доминику её «исповедовать», подумал Игорь и тут же почувствовал неловкость от этой мысли. Блин, нельзя оценивать всё вокруг только привычными мерками. Пусть у хозяина в голове пуля слоновьего калибра, он живёт духовной жизнью. Оппозиция к властям, тем более в самой крайней форме – от избытка мыслей и чувств. Уход в буддизм от того же. Утверждают, что белорусские оппозиционеры неплохо живут на пожертвования, которые поступают из-за рубежа для борьбы с «диктатурой». В таком случае, каждый жизненный поворот севшего на циновку субъекта продиктован не меркантильными интересами, а идеей. Правильной или неправильной – трудно сказать, да и где он, абсолютный критерий истины…

- Присаживайтесь, что же вы стоите.

Москвич неловко пристроился напротив. Сидеть на полу, не опираясь на спинку, без привычки неудобно. Вспомнил юношеские занятия по восточному мордобою и поджал под себя ноги, опустив седалище на пятки.

- Наркевич… Вы не родственник Олега?

- Родной брат.

- Сочувствую. Он пришёл в себя?

- Нет.

Доминик приподнял руки и повернул ладони вверх.

- Взываю к космическим силам придти к нему на помощь.

В Игоре шевельнулось раздражение. Лучше бы попросил побольше мозгов, чтобы не тянуть криминального кавказца в свой кружок «весёлый Будда».

- Лучше помогите мне и объясните, как найти Рашида.

По лицу Доминика трудно было что-то понять. Крупные черты лица на круглом бритом черепе, где из растительности оставлены только светлые брови и ресницы, оставались практически неподвижными.

- И не знаю, чем вам помочь. Не человек – дьявол. Признаться, лет пять назад я бы ни за что не стал с таким разговаривать. Жил в мире, полном зла, сам творил его. Агни-йога помогла удалиться от зла. Сейчас, снова столкнувшись со злом, я в смятении. Вправе ли я нести людям свет «Живой этики», если в реальной действительности им придётся сталкиваться с подобными рашидами?

- И всё-таки?

- Почти ничего о нём не знаю. Кавказец, мусульманин. Не скажу даже – из какой республики. Он… не смогу этого объяснить. Вызвал безотчётное доверие. Да, не спорю – идиотское, немотивированное. Вам, наверное, не понять.

- А вы попробуйте. Начните с самого простого – каким образом мусульманин попал к буддистам.

- Это действительно просто, - гуру потянул за ворот балахона и продемонстрировал нательный серебряный крест традиционной православной формы. – В том и сила агни-йоги, она принимает всех и даёт космическую истину, не входя в противоречие с религиозными убеждениями.

Игорь хмыкнул. Отец Владимир не согласился бы.

- Зря не верите. Мы вообще не религиозная – культурно-просветительская организация.

- Допустим. Расскажите, как вы познакомились.

- Я говорил следователю. Мне не трудно повторить. Но позвольте начать издалека. В девяностые и в первой половине двухтысячных я был другим, совсем другим. Жёстким, непримиримым, постоянно общался с людьми, которые ненавидели всё русское и, конечно же, Президента. Мы говорили: он продал интересы страны за дешёвые российские нефть и газ.

- А вам не кажется, что обмен одних интересов на другие – это нормальный торг?

- Давайте не будем про политику. Достаточно, что нас раздражало объявление русского языка государственным, преподавание в вузах и школах на русском и так далее. Ну, и молод был, не признавал ничего наполовину. Подраться с ОМОНом или краповыми беретами считалось верхом доблести. Далее произошло одно событие… Я не могу рассказывать подробно, это слишком личное. В общем, был озлоблен, несчастен, на грани срыва. Наверно, чудом не натворил ничего такого, что привело бы в тюрьму. И тогда позапрошлой зимой мне повстречался человек. Он смог объяснить, насколько мелочно всё, что меня волнует, поглощает без остатка…

Игорь поразился, до какой степени приёмы психологической обработки действенны. Рерихи жили вроде бы до Второй Мировой войны, а Доминик повторял их догматы с жаром, с просветлённым лицом, с неподдельной фанатической убеждённостью. Выждав минуту, спросил:

- Очень трогательно. Причём здесь Рашид?

- Как раз подхожу. Я подобрал его на Кольцевой. Холодно, человек стоит в одной рубашке, голосует. Вы не верите? Да, я не мелкий, много лет занимался тайским боксом. Он бросился на меня, вытащил из салона, глаза горят, рот перекошен, рычит, натурально слюна брызжет… Отбился от его ударов, взял в захват, и мы вместе покатились с откоса. Он чуть утих, я спрашиваю: что случилось, брат? Отчего на людей кидаешься? Может – помощь нужна?

- То есть вы сыграли в его жизни ту же роль, что и некий буддист в вашей пару лет назад?

- Да! Мне так показалось. Я привёз Рашида сюда, на уроки медитации и чтения переписки Елены Рерих с учителями. Он преобразился за неделю. Мы думали – произошло чудо, в нашем новом товарище живёт душа праведника, вселившаяся после реинкарнации, и только суровая жизнь на Кавказе не дала ей проявиться. Мы радовались, что пробудили в нём лучшие стороны. Буквально через считанные дни он уже имел огромное влияние на моих учеников, вероятно – даже больше чем моё. Узнав, что общество не признано Московским Международным Центром Рерихов, он взялся примирить нас, съездил в Москву. Ольга под его влиянием решила переехать в Индию исправлять карму.

- То есть кавказский бандит за неделю перековался. Вы дружно ему поверили как самому Будде. Зашибись. Давайте ближе к делу.

- Когда Олег появился в Прилепах на свою беду, Рашид взял его в оборот, заверил, что они – кармические братья. Проводил с ним почти всё время, медитировал. Когда парень решил, что порывает с прежней жизнью, продаёт квартиру в центре Москвы, чтобы переехать сюда и изучать восточные практики, мы обрадовались. Перед девятым мая мы не собирались вместе, Рашид куда-то уехал с вашим братом на маршрутке. Вечером десятого ко мне пришла милиция.

- И это всё?

- Нет! Я много думал. Очень много. В таких обстоятельствах ни восточная мудрость, ни медитационные техники не дают покоя и мира в душе. Не верю в совпадение, что этот злодей случайно встретился мне на Кольцевой. Тем более невероятно его моментальное «просветление». Понимаете? Он специально меня поджидал, хотел внедриться. Нас очень сложно обмануть. Истинный адепт «Живой этики» чувствует душой и сердцем. А он убедил… Игорь Владимирович, мы – не первая его жертва. Возможно, вам трудно понять атмосферу братства наших кружков. Духовно чужой здесь как на ладони, как красный мухомор среди боровиков.

- Вы – жертва? – скептически бросил Наркевич. - Олег в коме, я в отчаянии. Вам-то что? Ну, выразите сочувствие, с вас не убудет.

- Я же говорю – вам трудно понять. Жизнь десятков человек скатилась под откос. Всё, во что мы верили, обратилось в труху. Больше не собираемся вместе. Мне нечего им сказать. Я за всё в ответе, это не пустые слова. Моя карма испорчена злом, причинённым Рашидом. Можно ли это искупить до следующего перерождения? Не думаю. Вокруг беспросветная ночь, не знающая границ.

Игорь задал ещё пяток вопросов, чувствуя себя начинающим детективом-любителем, тем более сунувшимся в особый мир оккультной мудрости, на изнанке которого процветают мошенничество и чёрное риэлтерство.

***

РСФСР, 1922 год

В жаркий день, когда ветер гоняет по Москве сухую пыль, не убираемую отныне из-за значительно сократившегося числа дворников, Сталин и Ягода вновь встретились на той же арбатской конспиративной квартире. Иосиф Виссарионович заявился в хмуром настроении, озабоченный сильнее обычного.

- Генрих, сведения из Горок крайне беспокоят меня и товарищей. Ты не справляешься?

Последняя фраза прозвучала скорее утвердительно, а не вопросительно. Сталин даже не присел, продолжая размеренно расхаживать по квартире. Ягода усвоил: это признак крайнего раздражения. Ленин в таких случаях ругается и картавит сильнее прежнего, рассыпает угрозы, Дзержинский скрипит со словами «пся крев» и «холера ясна». Грузин часто бывает груб, сталинские реплики оскорбительны для членов партии, совершенно не кисейных барышень. Но порой этот человек с горячей кавказской кровью ведёт себя сдержаннее всех, лишь акцент становится сильней. Поэтому его гнев страшнее.

- Докладываю, товарищ Сталин. Розанов и Борхард сделали ему операцию, извлекли одну из пуль. Доставать вторую нельзя – Ленин умрёт на операционном столе. Вы запретили…

- Да! Дальше.

- Он не умер, операция ненужная, но пустячная. После неё обострились неврологические симптомы, затруднения с речью и письмом.

- Сколько раз повторять одно и то же! Но в июне рапортуют о некотором улучшении, в июле значительном. Более того – предрекают возврат к работе. Это как понимать?

- Врачи преувеличивают успехи, товарищ Сталин, - твёрдо отчеканил Ягода. В отличие от докторов, он преувеличил уверенность. – Кроме того, приняты меры. Анализы подтвердили заражение сифилисом. Тем не менее, с подачи наших людей начато лечение противосифилитическими препаратами с высоким содержанием мышьяка, висмута и йода. На нервную систему они действуют угнетающе.

- Что ещё?

- Один троцкист из Белоруссии по линии ГПУ прислал методику терапии с большим количеством яиц.

- Домашняя кухня Надежды Константиновны – два омлета в день?

- Именно, Иосиф Виссарионович. Германские врачи пытались отрицать её полезность, но против мнения ГПУ возражать не посмели. И Владимир Ильич стал кушать хорошо.

- Правильно. Скажи, Генрих, твой врач Розанов – надёжный человек?

- Для Розанова есть верный рычаг управления. Его брат Николай – меньшевик, в шестнадцатом году служил внештатным врачом в московской полиции. Я распорядился арестовать и сослать под надзор ГПУ.

- Заложник? Это хорошо. Так и надо, - генсек чуть успокоился. – Генрих, с врачами нужно больше работать, понимаешь?

- Так точно, товарищ Сталин.

- Конец текущего и следующий двадцать третий год станут решающими для судьбы Революции. Думай, что может случиться с товарищами, на которых рассчитывает Троцкий – с Фрунзе, Дзержинским. И у самого Льва Давидовича здоровье не очень.

- Сделаю всё, что в моих силах, товарищ Сталин, - заверил Ягода, его крошечные усишки сурово и смешно встопорщились. Но перечисленным в этом разговоре большевикам скоро будет не до смеха.

Расставшись с чекистом, генсек представил жутковатую картину: Надежда Константиновна сидит у постели больного Ильича и пичкает, пичкает того неисчислимым количеством яиц. Что она думает на самом деле? Сочувствует, сердечно желает помочь или приговаривает по себя: получи, рыжая зараза, это тебе за сифилис, за Инессу Арманд, и за остальных пламенных революционерок в придачу, которых зажимал в углу при каждом удобном случае… При всём уважении к вождю Иосиф Виссарионович, в детстве воспитанный в строгих традициях, легкомысленных отношений не одобрял.

И другое тревожно. Он сам вступил во второй брак, зарегистрировав его три года назад. Тоже Надежда. Надежда Алилуева, самый близко допущенный человек. Ягода любит приговаривать, что никому нельзя доверять. Но жёнам, наверное, нужно не доверять особенно.

Через непродолжительное время по кремлёвским коридорам пополз очередной слух. Пуля, извлечённая из-под кожи вождя, снабжена крестообразным надрезом, как и обнаруженные в пистолете Каплан. Стало быть – для заполнения ядом. Большинство московских обывателей не настолько искушено в огнестрельном оружии, чтобы знать: надрезы куда чаще служат для усиления поражающего воздействия в теле жертвы, яд разрушается от высокой температуры выстрела. Но под давлением высоких персон из СНК, а также во избежание упрёков в недостаточности мер, врачебный консилиум вновь постановил дополнить и без того жуткий лекарственный коктейль Ильича новыми препаратами, якобы противодействующими последствиям отравления 1918 года. С этого момента Ульянов-Ленин обречён на смертельное залечивание.

***

Советская Белоруссия, 1922 год

Отец был воистину неутомимым исследователем. Генрик лишний раз в этом убедился, имея в распоряжении лишь жалкие обрывки его трудов.

Якуб Оттонович, сохраняя приверженность к электрическим методам лечения, перебрал десятки способов оздоровления и врачевания, доступных в Над-Нёмане: лечебные моционы и воздушные ванны, терапию минерализованной водой и ванны в ней же, диету из натуральных продуктов питания.

Укрепление здоровья токами высокой частоты к началу двадцатых годов перестало быть экзотикой. Лечебное использование электричества известно давно. В университете Генрик изучал работы д'Арсонваля, которого французы титулуют «отцом электрической медицины», а именно «Utilisation des forces naturelles. Avenir de l'électricité»[1] 1881 года и «Action physiologique des courants alternatifs»[2] 1891 года. Принципиальное отличие опытов в Над-Нёмане – в избирательности воздействия. Наркевич-Иодко перед терапией получал электрографический снимок поражённой области тела или органа, точно дозируя токи и напряжения. Рекомендации француза и других приверженцев электрических методов достаточно расплывчаты. Они считают, что лёгкая электростимуляция проблемных зон непременно полезна. О противопоказаниях ни слова, о дозировке – в самом общем виде.

Напрягая память и руководствуясь отцовскими черновиками, Генрик исписал шесть листов на тему общеоздоровляющего воздействия на организм аппаратов вроде прибора д'Арсонваля и трансформатора Теслы, не упоминая иностранных имён. Пусть большевики думают, что в Над-Нёмане дальше этого не продвинулись.

Он нашёл несколько страниц, содержащих описание опытов с рационами из натуральных продуктов. В частности, отец подробно рассмотрел диету с неумеренно большим количеством желтка из куриных яиц, сам же отверг её, предположив губительное воздействие на сосуды.

Врачебная заповедь – не навреди. Доктора следуют клятве Гиппократа. Но, отдав Кастуся на растерзание его же коллегам, Генрик что-то сломал внутри себя, переступил черту, одновременно ещё сильней невзлюбив большевиков, принудивших это сделать. Следующий шаг в направлении преисподней дался легче. Он вырвал и уничтожил опровержение яичной диеты, а её описание подколол к отчёту, сопроводив примечанием, что в санаториуме Над-Нёман она принесла успех.

В кои-то веки коммунисты сдержали обещание. Надо полагать, пачка рекомендаций и рисунков позволит неизвестному высокопоставленному чекисту отчитаться перед Дзержинским: работа проведена, положительный результат достигнут. Уже в середине июля двадцать второго года Генрик сел в варшавский поезд, покидая страну, где предал свои принципы и дело отца. Поэтому на душе пустота и почти полное отсутствие облегчения.

[1] Использование природных сил. Электричество будущего (фр.)

[2] Физиологическое действие переменных токов (фр.)

Глава 11

Глава одиннадцатая

Российская Федерация, 2013 год

Чувство долга – отвратительная вещь. Вернувшись в столицу, Игорь начисто оторвался от проблем, оставшихся в Беларуси и по-прежнему не решённых. Есть компаньон, обязательства перед которым и его семьёй не исчерпываются учредительным договором. Невозможно выбросить как использованную туалетную бумагу многие сотни людей, работающие в центральном офисе фирмы и в многочисленных отделах на периферии. Да что лукавить – отдал этому бизнесу не самые худшие двенадцать лет жизни, вложил часть себя, их не перечеркнуть двумя неделями встряски в соседней стране.

- Получили данные за первые три месяца по стране, - сообщил Гиви вместо приветствия. – Продажи ноутбуков упали на треть по сравнению с тем же кварталом двенадцатого года. У нас минус тридцать один процент, а если сделать выборку за четыре месяца – тридцать пять и два.

- Паникуешь? Рано, - Игорь пристроился у него за спиной. – Насколько продажи смартов и таблеток выросли?

- Вай, хорошо как выросли. Но по общему объёму продаж имеем обвал на двенадцать процентов.

- Значит, теперь пора паниковать.

- Шутишь, да? Совсем юморист из Минска приехал. Там же не сладко было, брат? Почему здесь шутишь?

- Ты прав, дорогой, не до шуток. На мобильном сегменте мы восстановим объём. Но все импортёры кинулись в мобло, как следствие – убита маржа.

- Два процента…

Которая едва покрывает расходы на реализацию и попадание на браке. Игорь залатал несколько брешей, дважды поссорился и впоследствии договорился с Гиви, ответил на кучу писем и делитнул ещё больше неважных, заранее игнорируя упрёки в отсутствии бизнес-этики. И только в субботу утром из дома подключился к рабочему компу через удалённый доступ, чтобы охватить ситуацию в целом.

На самом деле, всё не так скверно. Осенний подъём продаж, начинающийся в августе с сезоном back to school [1], никто не отменит. При самом худшем раскладе три квартала выйдут в ноль, за четвёртый насобирается какая-то прибыль.

Впервые в жизни он задал себе вопрос: а насколько она нужна?

Баланс конторы неплохой, даже если максимально уценить залежи. Продажа доли в бизнесе или даже распродажа активов при его ликвидации дадут неплохое количество миллионов, и совсем не российских рублей. За двенадцать лет они с компаньоном выросли больше чем на порядок, кризис не первый и не последний, в 2009 году хуже пришлось.

А потом оформилось в слова очень простая мысль. На-до-е-ло! Можно ещё пять, десять лет маневрировать, немного терять, больше зарабатывать, менять вендоров, товарную матрицу, формат ритейла… Но по большому счёту, одно и то же. Если три или пять лет назад хоть чуть-чуть оставался дух траппера, бредущего с карабином среди диких зарослей конкуренции и хищников с красными удостоверениями в кармане, сейчас равнодушия больше. Азарт угасает, творческое начало сводится к нулю, оттого и качество управления так себе. Гиви импульсивен, харизматичен, найдёт на это место толкового администратора. В общем, есть варианты.

Вернёмся к Рашиду. Здесь равнодушие не наступит никогда.

Игорь отключился от сервера фирмы и нырнул в сеть по поисковым ссылкам об эзотерических объединениях. Через два часа сварил кофе и щедро плеснул коньяку. Действительность превзошла худшие ожидания.

Понятно, что паскудник с восточной внешностью не вздумает активно светиться через десять дней после краха минского проекта. Но ловить его среди целой толпы «просветителей», как советовал отец Владимир, будет куда труднее, нежели искать иголку в стоге сена.

Отставной генерал утверждает, что с наибольшей степенью вероятности проявятся пальчики, найденные белорусами. Где они всплывут? Хорошо, если Рашида задержат, и идентификационная машина не даст сбоя. Куда больше вероятности, что отпечатки обнаружат рядом с телом очередной жертвы, чья душа отправилась на реинкарнацию много раньше ожидаемого.

Перед выездом в Москву Игорь отловил хозяина недостроенного особняка в Прилепах. Денис, торгующий на рынке в Курасовщине, сам произвёл впечатление чего-то недоделанного.

Среди залежей дешёвого китайского шмотья, европейского секонд-хэнда, российского уценённого барахла палатка с восточной атрибутикой произвела впечатление лавки со свининой посреди Грозного. На удивление, около неё крутились люди, в основном – женщины старше среднего возраста и выше оптимального веса. Таких всегда много у церквей, кадровый резерв полка богомольных старушек. Здесь «опиум для народа» продаётся в восточной упаковке. Обычная наркота тоже, через Дениса она просочилась к пастве Доминика.

Узнав, что Игорь – родной брат Олега, мелкий торгаш откровенно испугался.

- Очень, очень сожалею… Он был замечательным человеком…

- Пока не связался с такими уродами как вы.

- Это всё Рашид! – закрылся руками Денис, будто защищаясь от побоев. – Не представляете… Доминик слушался его как покорный слуга, мы не смели пикнуть.

- Откуда взялся Рашид?

- Доминик его и привёз, того выбросили из машины на кольцевой, ограбили, наверное…

- И вы сразу прижали его к сердцу?

Вместо Рашида Денис прижал к груди ладонь, демонстрируя полную искренность.

- Я его боялся. Больше всего с ним общались наш гуру и девушка, что с ним жила, Ольга. До того поверили, что Рашид повёз в Москву деньги от продажи её квартиры. Да! В фонд Рерихов.

- Жила? У вас же высокодуховные отношения.

- Агни-йога впитала в себя восточную мудрость и не против плотской любви, - он показал стопочоку книг с яркими буквами «Камасутра» и недвусмысленными картинками на обложке.

Игорь ушёл, не прощаясь. Метров через двадцать его догнал напев под удары бубна: «Харе, Кришна, харе, Рама». Наверно, тогровцы шмотьём считают Дениса местным юродивым. Хороша компания у Доминика – христиане, мусульмане, кришнаиты. Заодно стало понятно, о какой «харекришне» десятого мая рассказывал сыщикам прилепский сторож.

У Рашида могли быть сообщники? В секте – вряд ли. Гуру кажется искренним. Такие могут взять винтовку и устроить тир имени Ли Харви Освальда, но не украдут чужую копейку. Денис – ничтожество. Роль пособника примерена к остальным сектантам. Подходящих нет.

Часам к четырём бутылка коньяка опустела практически до дна, а пульс от кофе перевалил за сотню. Игорь решил остановиться: для дальнейшей стимуляции уже понадобится кокаин. Тем более, основное он выяснил – браться за стог сена можно с любой стороны. И начинать разгребать его по соломинкам до того, как туда провалится иголка.

Решено окончательно: строевым шагом вливаемся в ряды буддистов, кришнаитов, ламаистов… Кстати, нужно ещё разобраться в различиях между ними. Тем более, под окнами город, где подобных чудиков очень и очень много.

Он закинул в рот пару таблеток, отбивающих алкогольный запах, и вывел на экран координаты Международного центра Рерихов. Недалеко. Проще всего пешком дойти до ближайшей станции Арбатской, не вызывая такси, а там… У выхода из квартиры его остановило пиликанье рингтона.

- Не помешала?

- Ничего неотложного. Рад вас слышать. Вам не дорого?

- Чепуха. Спасибо вайберу.

- Да… С ходу не врубился. Вы – продвинутый пользователь мобильных гаджетов.

- Спасибо. Заслуга этого в зарплате белорусского врача. С голоду не умрёшь, но экономить приходится.

- У нас их тоже не балуют. Так чем обязан? Хотя с вами и без повода готов общаться.

- Повод как раз есть. Сделала анализы, посмотрела литературу. В общем, тот деликатный вопрос, о котором говорили в Боровлянах, решаем.

- Правда? Как?

- Через пункцию. Попросту – забор семенной жидкости из ампулярной части. В России и у нас известны случаи, когда женщины беременели от умерших мужей. У них ампутируют яички, иногда методом их стимуляции добиваются выработки сперматозоидов спустя несколько дней после смерти…

- Стоп-стоп. Давайте считать Олега живым.

- В том как раз и проблема. Закон не позволяет и не запрещает брать сперму мёртвых. Процедуру делают неофициально, её нет в прейскуранте ни единой платной фирмы. А ваш брат не умер, поэтому нельзя его делать отцом без согласия. Представляете, очнулся – плати алименты.

- Не задумывался об этом.

- У медиков – жизнь такая. Или по инструкции, или одной ногой в тюрьме.

- А если я подпишу обязательство?

- Оно не будет иметь юридической силы. Я спрашивала у юриста. Вы не имеете права на подобные действия, даже если через суд получите право опеки над братом.

- Что же делать?

- То и делать. Тихо.

Игорь перевёл дыхание. Слава Богу, хоть этот вопрос решится.

- Сколько?

- Не в этом дело. Будете навещать его, обсудим. Ищите суррогатную мамочку.

- Отлично… Спасибо! Сколько у меня времени?

- Пока без ограничений. Он стабилен. В случае ухудшения можно изъять и заморозить сперму.

- Понятно. Стабилен – значит, без изменений?

- Увы.

- Что ж. Надеюсь, вы делаете всё, что возможно. До встречи, Светлана.

- Приезжайте, Игорь Владимирович.

***

Российская Империя, 1901 год

- …Таким образом, вырабатываемое человеческим телом электрическое поле находится во взаимодействии с атомами мирового эфира, в удивительной природной гармонии, восстановление которой в случаях органических заболеваний является ключом к излечению, - Наркевич-Иодко обвёл взглядом собравшихся в обширном зале Императорского института экспериментальной медицины. – На сём – спасибо за уделённое мне время, господа.

В научных кругах не принято рукоплескать, в противном случае учёный из Над-Нёмана сорвал бы овации.

- Благодарю вас, уважаемый Яков Оттонович, - прогудел Его Императорское Высочество принц Ольденбургский, попечитель института от правящего дома. – Ваш вклад в науку делает честь России. Следующим выразил желание выступить уважаемый доктор Штейнер из Австро-Венгрии. Прошу вас!

По залу прошелестело недоумение. Господин Рудольф Штейнер, обычно представляющийся доктором философии и антропософии, имел репутацию весьма неоднозначной личности, местами – совершенно скандальной. Только некими политическими резонами можно было объяснить его приглашение в храм строгих естественных наук.

Австриец занял место на кафедре и весомо обвёл взглядом аудиторию. Измождённое интеллигентное лицо и горящий взор тёмных глаз как нельзя больше соответстввовали славе, которую он создал себе за последние двадцать лет. Ещё не раскрыв рот, он будто объявил присутствующим: трепещите! пред вами человек, который мучительно постиг истину и донесёт её до неразумных. Для религиозных и оккультных обществ это, наверное, типично, но в Императорском институте воспринялось как нечто не слишком уместное. После нескольких вступительных фраз с расшаркиванием в адрес принца, герр Штейнер приступил к изложению своих воззрений, отталкиваясь от тезисов Накркевича-Иодко.

- Известность нашего российского коллеги и его электрографического метода в научных кругах Европы растёт с каждым годом. Экспериментальное подтверждение единства животного начала и биополей мирового эфира служит наглядным доказательством теософских воззрений о вселенской душе, с которой душа каждого человеческого индивидуума составляет одно целое. Электрографическое изображение свечения эфирных атомов представляется нам бесспорным частным случаем проявления непознаваемого и неизреченного Абсолюта, Безличного Принципа, благодаря которому возникло Всеобщее, воплощённое в Высшую триаду из Непроявленного Логоса, Потенциальной мудрости и Вселенской Мыслеосновы.

На лица учёных-медиков и практикующих врачей наползла откровенная скука. Подобную заумь с восторгом глотают неофиты эзотерических кружков – чем непонятнее, тем глубже пропасть между невежеством толпы и заоблачным интеллектом просвещённого гуру, поэтому долой сомнения и падём ниц перед его святейшеством. В медицинском обществе приняты иные правила – описание симптомов недуга, его характеристика и методы лечения, опробованные докладчиком. Врачевание запертой в теле пациента частицы «мирового духа» как-то выходит за пределы тематики Императорского института.

Между тем, герр Штейнер перешёл к конкретным медицинским вопросам. Не имея врачебного образования, он бойко сыпал научными и наукообразными терминами на немецком языке. Очевидно, что из доклада Наркевича-Иодко, сделанного по-русски, «теософ» не понял ни слова, руководствуясь вторичными источниками – европейскими публикациями, к тому же содержащими вольный пересказ электрографической методы.

Австриец тем временем перескочил на медицинскую тему, возвестив, что собирается основать новое направление, именуемое «антропософская медицина», согласующееся с пантеистическими теософскими воззрениями.

У Якова Оттоновича вскипело в груди. Нередко выезжая в Санкт-Петербург и западные европейские столицы, он по натуре оставался большей частью провинциальным помещиком. Возмущение от понимания, что какой-то недоучка выкручивает наизнанку данные электрофизических опытов для обоснования оккультной галиматьи, выбила из колеи. Приписывать, что он, добрый католик, электрографией доказал единство индивидуальной и «космической» души?! Будь здесь Конрад, он бы без политесов подкараулил пустобрёха в коридоре и надавал пощёчин. Потом завершил жизненный путь наглеца с помощью дуэльного пистолета.

Пока наднёманский исследователь лихорадочно перебирал варианты достойного ответа, при котором нельзя задевать принца Ольденбургского, слово попросил главный физиолог института, в лукавых глазах которого сверкнули недобрые огоньки. Принц разрешил задать вопрос докладчику, с неодобрением глядя на профессора, известного эксцентричностью.

- Обращаюсь по-немецки, так как доктор Штейнер явно не говорит по-русски.

Присутствующие постарались скрыть улыбки. «Теософ», проникшийся «высшими космическими» истинами, не владеет языком учёных, которым принадлежат величайшие открытия и изобретения XIX века, в то время как русские прекрасно понимают немецкий. Разница в образовании была несомненна, но иностранец не понял насмешки. Возможно, космический разум начисто выдавил у него останки чувства юмора.

- Я-я, данке, - пророкотал он, наивно воспринимая павловское вступление как знак уважения. Веселье в зале начало понемногу выплёскиваться наружу.

- Не могу судить о высоких материях, увольте, к вселенским истинам не приобщён, - Павлов изобразил смущение и лёгкую скорбь. – Только в Российской Империи правило принято: прежде чем обывателей пользовать, надо бы на ком другом сие новшество испытать. Кого не жалко. На собаках, например. Или же на австро-венгерских подданных. Нам, провинциалам, мировой дух в качестве подопытного кобеля непривычен, знаете ли.

Грянул смех, принц яростно грохнул молоточком по столу, призывая к порядку и наливаясь гневом. Какой бы политический смысл ни скрывался за приглашением Штейнера, дело провалено. У врачей, ежедневно созерцающих плотскую жизнь в самых натуралистических подробностях, несколько особое мироощущение и своеобразный стиль, будь они прокляты.

А Наркевич-Иодко взглядом поблагодарил профессора Павлова. Тот саркастической тирадой защитил честь соотечественника лучше, чем вызовом на дуэль.

***

Республика Польша, 1922 год

- Дзенькую бардзо! Чувствую себя помолодевшей лет на пять, - пани бальзаковского возраста оторвалась от зеркала и не опустила вуаль на шляпке. Увиденное понравилось ей более, нежели результат посещения лучшего парикмахерского салона в Кракове.

- Выглядите превосходно, - поддакнул Генрик, принимая марки. – Вас ожидать как обычно, через неделю?

- Непременно! – в кокетливую улыбку мадам вложила всё оставшееся у неё обаяние. Приятная иллюзия, что после электромассажа она способна заигрывать с мужчинами моложе тридцати, стоит нескольких ассигнаций.

После возвращения из опасного белорусского турне и получения диплома младший из братьев Наркевич-Иодко уговорил Конрада сменить профиль. В итоге к обычной терапевтической практике прибавилось электролечение. Впервые в Кракове появились аппарат д'Арсонваля и трансформатор Теслы. Для пациентов с патологиями конечностей Генрик делал электрографические снимки, приводившие их в восторг и замешательство одновременно.

Конрад подал посетительнице пелерину и почтительно распахнул дверь на улицу. В ожидании следующего клиента, записанного на электролечение, тревожно шепнул младшему:

- Обратил внимание, как у неё усы растут? Скоро уланы обзавидуются.

Тот пожал плечами.

- Ещё д'Арсонваль заметил – электростимуляция ускоряет любые подкожные процессы, включая рост волос. Пусть обесцвечивает. Лишь бы не догадалась, что это – наших рук дело. Кстати, надо попробовать на лысых.

Конрад присел на кресло.

- Знаешь, брат, мы как слепые котята. Тыкаемся наугад, а у отца была стройная картина. Что ещё можешь вспомнить из тех его записей?

Генрик протёр тряпицей электрод высоковольтного разрядника.

- Больше уж ничего. Поверь, не меньше твоего желаю разобраться. Посуди сам – двадцать лет утекло с восстания песочанских, когда отец бросил изыскания. Изменилось многое, даже физическое видение этих явлений. Он представлял электромагнитные волны колебаниями мирового эфирного поля. Теперь твёрдо доказано, что его не существует. Повторить объём узденских опытов мы не сможем. Отец обследовал сотни крестьян и местечковых обывателей, не заботясь о деньгах на эксперименты и не боясь жалоб на неудачное врачевание. Мы же не имеем права что-либо испытывать на краковских пациентах. Первая же кляуза лишит нас заработка. Главное – нету здесь деда Михася, видевшего свечение тела безо всякой фотоэмульсии.

Конрад красноречиво приподнял руки, то ли в жесте «сдаюсь», то ли призывая Всевышнего в свидетели.

- Видит Бог, в Над-Нёман я не поеду и тебя не призываю. Однако отец умел излечивать глубоко больных, пусть исповедовал ошибочную теорию эфира. А дед Михась лет сто прожил, пока наведывался в подвал. Разве что всё вместе помогало: электричество, здоровая атмосфера, воды, моционы, свежие продукты.

Что бы ни говорил Конрад, смысл в его речах один – достать отцовские бумаги. Генрик слушал, но не менял решения – в Белоруссию ни ногой. Ни за что! По крайней мере, пока в ней правят бал большевики.

- Ясновельможны пан! Это здесь престарелых кобет превращают в юных красавиц?

Янина, вторгшаяся неожиданно и бурно, словно осветила своим появлением строгий терапевтический кабинет. Уж кому-кому, а ей бесконечно далеко до того времени, когда понадобятся омолаживающие процедуры.

Генрик на секунду потерял дар речи, а Конрад заметил:

- Оставайтесь с нами, прекрасная пани. Будем говорить посетительницам, что вам шестьдесят, а до нашего лечения выглядели на семьдесят.

Она шутливо и легко шлёпнула его по руке. Потом без спросу схватила электрографический снимок головы.

- Как же здорово запечатлеть недоступное взгляду. Мистика! Кстати, о ней. Приглашаю вас на спиритический сеанс. Талант видеть невидимое присущ не вам одним, братики.

Чётко уловив настроение младшего, Конрад кивнул в его сторону.

- Сходи. Пани нельзя отказывать. Оставшихся я приму один.

- Что вы! Настоящие медиумы работают в полночь, когда потусторонние силы особенно активны. Так что не смею мешать. Генрик, милый, в десять жду тебя на обычном месте.

Он не успел перевести дыхание, сбившееся с ритма от слова «милый», как объявился новый посетитель, из-за которого младший брат оставил очередного пациента на попечение Конрада и проследовал в крохотный кабинет, находящийся позади приёмного.

- Произведём омолаживающие процедуры, кузен? К выборам полезно выглядеть хорошо.

Витольд Иодко пристроил на вешалку зонтик, шляпу и плащ.

- Ёрничаешь, Генрик. И занимаешься чепухой. Привези ты отцовский архив, не пришлось бы зарабатывать фиглярством с престарелыми красотками.

Дипломат вытащил портсигар и ножик для обрезки кончиков. Он удобно устроился в кресле, подтянул поближе пепельницу. Генрик вежливо принял предложенную сигару. Несмотря на заработки, за кровные он бы не позволил себе натуральную гавану.

- Что-нибудь вспомнил ещё?

- Вспоминать нечего. Не было у него никакой волшебной палочки. Стимулирование точек с ослабленным свечением, выявленных через электрографические снимки, кумыс, кефир, минеральная вода, прогулки и свежий воздух. Кому-то изрядно помог, несколько человек умерло в течение одного-двух лет после терапии в санаториуме.

- Он их убил? – изумился Витольд.

- Нет же. Среди пациентов находились совсем больные, их исцелить было совершенно невозможно. Тем не менее, отца обвиняли и склоняли по-чёрному, подозревая в опасных опытах на людях.

Родственник выпустил густой клуб дыма и наставил сигару как пистолетный ствол.

- Но всё-таки что-то нашёл.

- Да. Там – личное. Ничего о медицине.

Генрик в который раз пожалел, что поделился со старшим братом. Зачем Конрад проболтался Витольду о наднёманской находке? Слава Господу, оба они не знают про местонахождение золотой утки.

- Тогда почему не забрал?

- Матка Боска, я же объяснял. Не хотел, чтобы и в этом рылись красные.

- А через Алеся?

- Подозрительный ваш Алесь. Я бы ему не доверял.

Витольд развёл руками. Людей, готовых служить Польской Республике по ту сторону границы, немного – выбор невелик.

- Значит, ничего путного. Жаль, - он затушил сигару и поднялся, давая понять, что аудиенция закончена. – Действительно жаль. А господин Ульянов поправился и на днях приступает к работе. Стало быть, товарищи комиссары нашли нечто, промелькнувшее мимо твоего носа, кузен. До видзення.

Встреча с Яной несколько развеяла неприятный осадок, оставшийся после родственного визита.

- Увидишь! Станислава Томчик – настоящая колдунья. Она никого не принимает, не даёт публичных выступлений, не берёт денег. Было очень сложно, но я объяснила общему знакомому, что со мной придёт сын того самого Наркевича-Иодко, и для нас сделают исключение.

Для Генрика было гораздо важнее, что узкая женская кисть в тонкой белой перчатке проскользнула под его локтем. В романтической темноте он шагает по краковским улицам под руку с самой красивой девушкой в мире навстречу таинственному приключению… Что может быть лучше?

[1] Подъём продаж перед 1 сентября.

Глава 12

Глава двенадцатая

Украина, 2013 год

В Донецке Игорю неожиданно понравилось. Выбравшись из фирменного поезда с поэтическим названием «Роза Донбасса», он попрощался с проводницей – розой купейного вагона. По местному времени не было и восьми утра, светило летнее солнце. В Москве к концу мая только появились намёки на лето.

На привокзальной площади, совершенно не пафосной и сильно отдающей советскими временами, не считая рекламы, он сговорился с частником, запросившем куда дешевле до центра, нежели извозчики с шашечками.

Из Москвы по совету знакомого Наркевич забронировал номер в отеле «Шахтёр-Плаза» на проспекте Германа Титова за шестьсот двадцать гривен в сутки – для областного украинского города приличная цена. Как бы ни были сложны дела у компании, никто не отменял аксиому: нельзя гробить здоровье в дешёвых ночлежках, на выходе получится себе дороже.

Пока «Дэу» грохотала убитой подвеской на колдобинах в асфальте, ставших причиной безвременной смерти амортизаторов, Игорь рассматривал Донецк, вполуха прислушиваясь к болтовне водителя. Промелькнули районы сталинской двухэтажной застройки, панели брежневских времён. Потом въехали в центр, странную смесь старого и нового. Особенно бросились в глаза два больших спорткомплекса рядом, один из них, на глаз, сравним с московскими «Лужниками».

До чек-тайма около четырёх часов, до вечернего собрания поклонников «Живой этики» - масса времени. Игорь отпустил «Дэу» и её кучера в двух кварталах от «Шахтёр-Плаза», завидев банкомат. Интересно, как в Беларуси должен называться отель с местным колоритом? «Бульба-Хилтон»!

Проспект Титова отделил гостиницу модерного типа от пятиэтажек полувековой давности. На паркинге приличные автомобили, а по бульвару между рядами тополей грохотали «Жигули», «Волги» и «Таврии», демонстрируя, что Украине не чужды социальные контрасты.

Игорь прошёлся вперед, к народного вида торговому центру. Потолкался среди людей, послушал разговоры, купил мелочь. Помимо воли включился анализатор позиционирования, о котором рассказывал Светлане.

В шахтёрской правобережной Украине преобладала русская речь. Здесь перед ударом арматуриной по голове не услышишь: що, москаль, приїхав? Наверно, могут и грохнуть, и ограбить, но ради толстого москальского кошелька, а не из ненависти к кацапам.

Объявления и реклама больше попадались по-украински. Очень много социальной: самая прогрессивная партия – Регионов, а Янукович – лучший вождь государства на планете. Ни в Москве, ни в Минске не увидишь столько президентских портретов. Наверно, Путин и Лукашенко больше уверены в устойчивости своей власти, соответственно – в победе на следующих выборах.

Нагулявшись и позавтракав, Игорь вернулся в отель. В номере, кинув рюкзак в шкаф, упал поперёк кровати. Планшет ухватил сигнал Wi-Fi гостиничной сети.

И так, донецкое общество «Орифламма» входит в состав мировой системы подобных рериховских структур. Кстати, а что означает это слово? Одноимённая картина С.Рериха, а ещё «поток света (пламени, огня), льющийся с созвездия Ориона – Духовного Центра Вселенной».

Вау! Вокруг миллиарды галактик, раскиданных на бессчётное количество миллиардов парсек, а Духовный Центр прямо рядом с Донецком.

Интернет без задержки предоставил следующие сведения: звезда Ригель из созвездия Ориона находится в 860 световых годах от нас, Беллатрикс – в 243 годах. То есть скопление звёзд видится сравнительно плотным, если наблюдать со стороны Земли. В галактическом масштабе – ни разу не созвездие. Поэтому говорить об этих светилах, случайно и кратковременно (по космическим представлениям) оказавшихся примерно на одной линии относительно нашей кочки обзора, по меньшей мере, наивно.

Игорь в раздумье потёр висок. Если господа буддисты имеют в виду условное значение Ориона в качестве красивого символа, то ладно. Если буквально – пора звать санитаров.

Желание позвонить в психбольницу имени Кащенко возникло ещё в Москве. Гуманитарные призывы к миру, добру, праведному образу жизни, сохранению культурных ценностей – да, очевидны и понятны. Но как только начиналось вещание про космические истины, рациональная натура московского бизнесмена вставала на дыбы. Заумные объяснения воспринимаются исключительно маркетинговым ходом: логического обоснования догматам не существует в принципе, так как логику можно побить другой логикой, а таинственные оккультные материи замечательно подходят для одурачивания паствы. Смешно? Не очень. С одной стороны, где-то оно достойно уважения, человеки пытаются жить и развиваться духовно. С другой – запутанные постулаты агни-йоги с безусловным авторитетом гуру, приобщённого к высшему знанию, идеально служат для прикрытия уродов по типу Рашида.

Особняк Международного центра Рерихов на Малом Знаменском переулке, вообще-то говоря, произвёл впечатление осаждённой крепости. Нет, там не нашлось баррикад, в окнах не торчали пулемёты. Рериховцы под постоянной атакой со всех сторон, но пули не летали. Их проклинает Русская Православная Церковь, не жалуют католики, секты восточного направления считают нежелательным конкурентом.

Очевидно, что если там и планировались некие акции, они глобальны: объединение всего человечества под рериховским знаменем и главным махатмой во главе. Руку на отсечение, что мелкотравчатая возня по образу отдельных тоталитарных сект, где призывают жертвовать имущество на махатмово дело, здесь не встретит отклика. Типов вроде Рашида отсюда изгоняют, чтобы не компрометировать «Живую этику». О самодеятельных белорусских сектах слышали, контактов не поддерживают. Естественно – отрицают приём пожертвований или получение предложений о финансировании. Так что сотня тысяч долларов с имущества Ольги ушла по другому адресу.

Поэтому Игорь спланировал вояж по областям России и стран СНГ в поисках менее щепетильных буддистов. Он обнаружил сведения о появлении всемогущего и всеведущего восточного мудреца в шахтёрском Донецке, датированном неделей после 9 мая, но без прямых контактов. Начать решил с ортодоксальных приверженцев «Агни-Йоги», то есть «Орифламма».

Собирание состоялось в обычной трёхкомнатной квартире в панельном доме на окраине города, жилой. К шести вечера её хозяева вместе с детьми, одетые в ставшие привычными балахоны, вышли в зал, лишённый мебели, с циновкой на полу и традиционной атрибутикой на стенах. Естественно, вокруг коптили ароматические палочки. Игорю показалось, что, начиная с дацана под Минском, он насквозь пропитался этим запахом, нельзя сказать – неприятным, но основательно надоевшим.

- Что привело тебя, брат?

Хозяин квартиры, коротко стриженный полноватый мужчина лет сорока-сорока пяти, глянул вопросительно и дружелюбно.

- Ищу поддержки. У меня брат в коме. Официальная медицина бессильна.

- Что же, в Москве не нашлось желающих помочь?

- Нет. Вы никогда не жили в Москве? Сплошь шарлатаны и фокусники. Я сходил в рериховский Центр, но они явно опасаются обвинений в незаконных практиках. Нашёл на форумах информацию про Донецк. Что, ошибся?

Украинец сдвинул брови. На лицо словно легла тень. Ничего похожего на белорусского гуру, пытавшегося демонстрировать невозмутимость.

- Сложно ответить. В «Орифламме» мы не врачуем. Каждый занимается развитием собственной души, очищением кармы. Есть другие…

- Но вы почему-то не хотите меня к ним отправлять. А в Интернете я не нашёл прямых контактов. Помогите. Добро содеянное тоже улучшает карму, не так ли?

- В том-то и дело, я не уверен, правильно ли поступлю. Тот, кто берётся помочь, человек очень не однозначный.

- Брат, у меня нет выбора, и хуже не будет. Я принимаю ответственность на себя. Если выйдет добро, тебе зачтётся перед космическим разумом. А коли не так – кармические последствия на мне.

Тот покачал головой.

- Даже не знаю. Указания махатм на сей счёт можно толковать по-разному. Пока присоединяйся к нам. Вижу, ты – не приверженец «Живой этики». Не страшно. Просто – отдохни, расслабься, откройся потоку света. От тебя никто и ничего не требует.

Игорь опустился на циновку в окружении дюжины последователей Рерихов и Блаватской. Ритмичные заунывные звуки действительно создали подходящее настроение. Потом он сидел спокойно, занимаясь самосозерцанием. И когда глава здешних агни-йоговцев начал читать отрывки из посланий махатм, они уже не показались таким откровенным бредом как раньше. Быть может, в этом учении есть зерно истины?

На прощание донецкий гуру сунул листок бумаги с адресом и телефоном.

- Иди туда с чистой душой и крепким духом, брат. Да пребудет с тобой высшая сила и высшая мудрость.

На тёмной улице, среди ржавых «Таврий» и пыльных тополей, Игорь стряхнул с себя наваждение. Траппер с «Ремингтоном» не имеет права поддаваться буддистским чарам. Иначе закрадётся мысль, что искать Рашида не стоит. Мерзавец и так испортил себе карму настолько, что в следующей жизни воплотится в скунса. Долой иллюзии, к этой следующей реинкарнации его надо приблизить как можно быстрее, не надеясь на правосудие космических сил.

***

Советский Союз, 1950 год

В подвалах МГБ всё нарочито громко: лязг замков, хлопанье дверей, грохот сапог, подбитых металлическими подковками. Если бы не дело чрезвычайной важности, лучше не ходить бы сюда, вздрагивая от каждого стука.

- У вас двадцать минут.

Короткую обыденную фразу чекист выдал, словно из чугуна отлил. Пожалуй, на двадцать первой минуте начнётся светопреставление. Или война с США.

За месяцы, прошедшие со дня, когда Гостехника решила засекретить опыты по фотосъёмке в электрическом поле, Семён Давидович Кирлиан в третий раз явился на площадь Дзержинского. Визиты в госбезопасность перестали его пугать как в первый раз. Просто неприятная часть работы. Однако краснодарский изобретатель не набрался иллюзий. Во время очередного вызова его статус сотрудничающего с органами запросто обернётся куда менее приятным. Поэтому нервный холодок носится по телу и в этот раз, несмотря на то, что встречу выхлопотал заместитель директора кинофотоинститута.

Дискомфорт усилился, когда вместо обычных рабочих кабинетов старший лейтенант отвёл посетителя в подвал. Быть может, осуждённых за тяжкие преступления не годится допрашивать наверху, но всё же… Каменный мешок без окон, яркие электрические лампочки, голый деревянный стол, намертво прикрученные стулья, а запах! Боже, какой запах… Престранный букет, в котором угадываются подгнившая кровь, тяжкий дух давно немытого тела, блевотина и целая гамма примесей. Не сильный, но отчётливый аромат страха и безнадёги. Офицера МГБ он не смутил. Просто работа такая, не привыкать.

Чекист властно указал Кирлиану на стул. Через минуту ввели невысокого пожилого мужчину с нездоровым цветом лица, на общение с которым и отведено двадцать коротких минут.

- Здравствуйте. Меня зовут Семён Давидович. Я из кинофотоинститута.

Арестант глянул в ответ с едва заметной усмешкой. Он прекрасно понял чувства человека, не привычного к застенкам НКВД-МГБ, и его замешательство.

- Заключённый Треппер, статья пятьдесят восьмая.

- Стоять не положено. Сесть! – гавкнул старший лейтенант.

Осуждённый расцепил руки, сомкнутые за спиной, и уселся на табурет.

- М…м, как вас по имени-отчеству?

- Лев Захарович.

- Э, понимаете, я открыл свечение органических тел в высокочастотном электромагнитном поле. То есть, не я первый открыл, были Тесла и другие, но пытаюсь… Слышал о неком поляке, который тоже… Вы знаете эту историю?

- Был знаком с его младшим сыном. Позволите закурить? Спасибо, - Треппер глубоко затянулся. Папироса от хозяев подвала – одна из традиций карательной и пенитенциарной системы. – В двадцать втором учился с ним в Кракове, в Ягеллонском университете.

- Что же он вам рассказывал?

- Не много, - изменник Родины обернулся к чекисту, тот кивнул – говори уж. – По заданию ГПУ я принял участие в вербовке Генрика Наркевича-Иодко с целью организации поездки в советскую часть Белоруссии и поиска тайного архива его отца, врача и изобретателя Якова Оттоновича Наркевича-Иодко. Поездка состоялась, но Генрик ничего особо ценного не обнаружил. По крайней мере, он нам так сказал.

- Никогда не слышал о таких людях.

- Не удивительно. Пожертвуйте ещё папироску.

- Забирайте всю пачку.

- Спасибо. А то если не принесу папирос уголовным… Не будем об этом. Так вот, державший со мной связь офицер ГПУ по кличке «Кастусь» говорил, что Наркевич-Иодко был очень знаменит до революции, умел делать снимки электрического поля человека и лечить от болезней, считавшихся в то время неизлечимыми.

- Надо же! – вскинулся Кирлиан. – То есть я фактически повторил…

- Не обязательно. ГПУ срочно собирало сведения о новаторских медицинских методах, надеясь вылечить Ленина. Поэтому мы… - Треппер осёкся. Больше нельзя отождествлять себя с госбезопасностью. – Поэтому они пытались раскрыть его секрет. Генрик утверждал, что никакого тайного архива нет, а все документы отца в девятнадцатом переданы безвозмездно советским властям. Тогда ещё существовала Белорусско-Литовская республика.

Он сухо закашлялся. Табак – в дефиците на зоне. Два скуренных подряд «Беломора» крепко ударили по лёгким и гортани.

- Где же эти документы? – Кирлиан перевёл глаза на старшего лейтенанта, тот сохранил непроницаемое выражение. Где надо, там и находятся. Не твоего ума дело. Только время с вами теряю.

- Об этом лучше был осведомлён Кастусь. Я же понаслышке знаю, Генрику дали покопаться в части отцовского архива, что собрали в минской губернской милиции. Он дал пару советов по яичной диете и электротерапии, возможно, их применили в лечении Ленина. Когда вождь умер, начался поиск виноватых. Со слов Кастуся знаю, с самого верха пришло указание забыть о научных работах Иодко, оставить его в истории только как жестокого помещика, вызвавшего царские войска против бунтующих крестьян.

- А где сейчас Генрик и Кастусь?

Треппер пожал плечами.

- Генрик вроде бы снова уехал в СССР. Кастуся не видел с тех пор. Не знаю, пережил ли он конец тридцатых, когда почти весь старый состав ЧК и ГПУ…

- Это лишнее, - оборвал его наследник чекистских традиций. – Время заканчивается.

На самом деле, прошло меньше пятнадцати минут, но здесь хронометраж по часам старшего лейтенанта, с которым не поспоришь. Да и главное сказано.

- Чем Генрик занимался после поездки в Белоруссию с Кастусём? – наугад спросил Кирлиан.

- Сдал на врачебный диплом и лечил электрическими методами. Звёзд с неба не хватал, в Кракове жизнь трудная была. Вы, наверно, слышали о рабочем восстании двадцать третьего года? Тогда разгромили его кабинет, побили оборудование. Я после восстания уехал в Палестину. Так что – извините.

Офицер кликнул конвой и велел увести Треппера. Затем выписал пропуск Кирлиану.

- Как можно ознакомиться с остальными документами Иодко? - спросил тот, набравшись смелости.

- Вам – никак.

- А хотя бы встретиться с вашим сотрудником Кастусём?

Чекист внезапно разговорился.

- Бывший сотрудник ОГПУ Михайловский, оперативная кличка Кастусь, осуждён за участие в троцкистской группировке, занимающейся шпионажем в пользу иностранного государства, и расстрелян. С кем из врагов народа ещё желаете пообщаться, гражданин Кирлиан?

Армянин не заявил такого желания и срочно ретировался. На площади Дзержинского поднял воротник, укрываясь от пронзительного декабрьского ветра, норовящего засунуть ледяную крупу под тощее пальтишко, лёгкое даже по краснодарским меркам.

Значит, снова нужно выходить на руководство института, директору на Гостехнику, тем на Министерство госбезопасности. А где-то умирают люди, которых спасли бы методики, придуманные ещё до революции. Их описания погребены в бездонных архивах органов, засекреченные из идеологических соображений. При этом любая инициатива чревата подозрениями со стороны бдительных товарищей – из каких таких резонов понадобилось наследие польского пана, вызвавшего армию на расправу с белорусскими бедняками…

***

Республика Польша, 1922 год

Рекомендованная Яной женщина-медиум Станислава Томчик выглядела живым покойником. Сравнительно молодое лицо, черты которого можно назвать приятными, было лишено каких-либо красок, натуральных или наносимых перед зеркалом. Светлые волосы спрятались под платок, чёрное платье скорее драпировало, нежели подчёркивало фигуру. Не раскрывая рта, Станислава сообщала окружающем: я только гость в этом мире, присутствую в нём малой и неважной частию, душа находится в постоянном контакте с потусторонними сущностями.

Из прихожей Генрика и Яну пригласили в обширную комнату. Диваны, кресла, настенные драпировки были выдержаны исключительно в тёмных тонах, окна укрыты за плотными шторами. Электрические лампочки выключены, вместо них горели свечи в четырёх массивных канделябрах.

Представительный мужчина, отрекомендованный хозяйкой как пан Войцех, теософ, поцеловал пальцы Яне и пожал руку Генрику. Он же усадил их рядом с собой за стол чёрного дерева, где из внутреннего кармана сюртука извлёк пару электрографических фото.

- Похвально! Удивительная детализация. Позвольте уточнить, какую фотокамеру вы используете? Кодак?

- Нет. В темноте испытуемый прикасается к пластинке с фотоэмульсией, - Генрика несколько смутила неожиданная похвала. – На самом деле, метод изобрёл мой отец. Он тоже снимал на камеру по примеру Теслы, но счёл чёткость недостаточной.

- Когда это было?

- Двадцать лет назад.

- Ну, за это время фотографическая техника изрядно усовершенствовалась. Не пробовали пользоваться современным аппаратом?

- Признаться, у меня не очень с деньгами, - Генрик украдкой скосился в сторону Яны. При девушке нехорошо расписываться в несостоятельности.

Пани Станислава подплыла беззвучно, как полагается настоящему духу. Она взяла в руку одну из карточек и близко поднесла к лицу.

- Эктоплазма.

- Вы уверены? Вы точно уверены? – живо переспросил теософ.

- Вполне. Люди без медиумических способностей несут свою душу, окутывающую тело словно кокон. От воздействия на неё материей астрального мира и вырабатывается эта субстанция, - короткий ноготь указал на светлый ореол вокруг электрографического снимка пальца пациента, бесцветный голос продолжил. – Я умею освобождать душу. Поэтому эктоплазма растекается вокруг. Скоро начнём сеанс. Надеюсь, вы всё увидите сами.

- И будете поражены, - добавил пан Войцех, поправляя бетховенскую гриву волос. – Пани Станислава войдёт в мистический транс, а мы станем свидетелями рождения эктоплазмических фигур.

- Признаться, я наслышан об иных медиумических сеансах, - заметил Генрик. – О столовращении, перестукивании с духами, перемещении указателя по доске с буквами.

- О да! Но на это способны многие. Кроме того, развелось достаточно шарлатанов и фальшивых медиумов, которых постоянно разоблачают. Тем самым оккультные науки низводятся в глазах обывателей до шулерства. Пани Станислава уникальна, вы сами убедитесь.

К полуночи собрались ещё пятеро желающих убедиться в особых талантах мадам Томчик: зрелая матрона из числа пациенток Конрада с двадцатилетней дочерью, отставной уланский полковник, солидный полноватый господин и взъерошенная личность поэтического склада. Все расселись вокруг стола. Пан Войцех задул свечи, кроме одной, водрузив её напротив Станиславы.

Женщина призвала всех к полному молчанию, закрыла глаза и начала шептать, практически беззвучно, едва шевеля губами. В сполохах единственного язычка пламени ясно различимой осталась только нижняя часть её лица под острым желтоватым носом.

В воздухе явственно повеяло чем-то жутким. Лиц коснулось лёгкое движение воздуха. Колыхнулась штора, небольшой сквозняк, или…

Генрик понял, что не ему одному не по себе, когда рука Яны стиснула его запястье. Мысли тотчас ускользнули от начинающегося таинства. Когда девушке страшно, она инстинктивно хватается за руку мужчины, которому доверяет. Молодой врач мысленно воскликнул: мне доверяет!

Тем временем шёпот Станиславы превратился в едва слышимое шипение. Голова запрокинулась назад, потом безвольно упала к правому плечу. Женщина замолчала. Из приоткрытого рта начал клубиться туман. Или чуть различимый дымок.

Пожилая матрона сдавленно булькнула от ужаса. Пан Войцех предупреждал, что во время сеанса недопустимы резкие звуки, пугающие медиума и духов – возможен эктоплазматический удар, крайне опасный и для Станиславы, и присутствующих. Видно, дама едва сдержалась.

Туман стёк на столешницу, обвил подсвечник. Генрик, пересилив внутреннюю дрожь, сунул в него руку… Туман отдёрнулся как живой! И ничего больше не произошло. Пальцы схватили пустоту.

Пани Томчек прекратила выпускать пар. Пошевелилась, открыла глаза.

- Как вы себя чувствуете? – участливо осведомился теософ.

- Опустошённой… Меня словно вырвало из транса раньше времени.

- Это проделки нашего безответственного гостя, - даже в почти полной темноте Генрик ощутил осуждающий взгляд. – Молодой человек, нельзя так рисковать безопасностью своей и окружающих. Боюсь, вынужден просить вас покинуть нас и не участвовать в последующих опытах.

Пан Войцех взял подсвечник и зажёг свечи в канделябре. Тьма отступила. Он проводил Генрика и Яну в прихожую.

- Сожалею. Тем не менее, приглашаю вас, пан Иодко, в наше теософское общество. Мы пробуем дать рациональное научное толкование наблюдаемым феноменам. Вы желаете объяснить электрическое свечение, обнаруженное вашим батюшкой? Приходите, соединим усилия на благо науки. Моё почтение, пани.

После полуночи Краков словно вымер. Ни уличного освещения – жёсткая послевоенная экономия, ни гуляющих, ни даже ночных грабителей. Некого грабить. Только случайная молодая парочка под зонтиком и лёгкий осенний дождь.

- Ты пойдешь к теософам?

- Не знаю. Вряд ли.

- Считаешь сегодняшний опыт шарлатанством?

- Не берусь судить. Читал, что эктоплазма собирается в фигуры, приобретает форму. А тут – просто дым. Принял бы его за табачный, но запаха нет. Так что не могу понять, мы были свидетелями мистификации или истинного чуда, - Генрик втянул ноздрями влажный воздух. – За представление спасибо, Янина. Только не вижу ни малейшей связи между оккультными опытами и электрографией.

- Пожалуста. И должна тебе сказать – мои родители собираются в путешествие.

- Ты с ними?

- Конечно. Придётся прервать учёбу в университете.

Молодой врач сражённо остановился.

- Надолго?

- Полгода. Может – год. Я оставлю тебе адрес в Варшаве. Пиши, мне переправят.

Генрик убито согласился. Только жизнь начала налаживаться, как треснула главная её составляющая. На что ему благополучие, если Яны нет рядом?

Глава 13

Глава тринадцатая

Украина, 2013 год

Вишнёвая девятка с длинным крылом, шикарное авто по меркам 1989 года, выехала из Донецка на север в сторону Луганска. Дорожный указатель сообщил, что до города Южнокоммунаровска предстоит преодолеть пятьдесят восемь километров.

В магнитоле надрывался «Океан Эльзы», а за окном проплывали картины запустения. По мере закрытия шахт жизнь уходила из провинциального Донбасса. Когда «Жигуль» свернул с луганской трассы в Южнокоммунаровск, и по обе стороны потянулся проспект Забiйникiв, то есть горняков, Игорь увидел картину угасания шахтёрского городка. Где-то теплилась жизнь: на двухэтажках сталинских времён болтается реклама, некоторые домишки подкрашены и подремонтированы, шныряли «Таврии» и их усталые сёстры – выкидыши Волжского автозавода, лавируя меж выбоин в асфальте. Но большая часть зданий пуста, виднелись недостроенные и кинутые. И, понятно, неизменные атрибуты заброшенных территорий – ржавые остовы советских машин, кучи мусора, стаи бродячих собак… Если кто и едет на велосипеде, это не байк, а двухколёсный реликт времён СССР, столь же древний, как и велосипедист. Единственное ограждение чахлых газонов – врытые лысые покрышки. Любой магазинчик обварен по окнам железным прутком толщиной в руку – куда уж субтильным московским роллетам. Если нет решёток – стёкла выбиты, через проёмы видны лестничные пролёты и голые тёмные стены. Почти нет граффити, баллончик с краской тоже денег стоит.

И снова отбросы, горы мусора. Наверно, их сметают только ветер и дождь.

Невольно на ум пришли сравнения. Белорусские Узда, Барановичи, Дзержинск, да и большинство дотационных райцентров Российской Федерации – прямо-таки Монте-Карло рядом с Южнокоммунаровском. Мысли, что в Донецке можно побороться за местный рынок компьютерной электроники, быстро сошла на нет. В том же Курске значительную часть целевой покупательской группы составляли провинциалы, приезжающие в областной центр на день и приобретающие ноутбук в магазинах «Электролайнер», принадлежащих Игорю и Гиви. Трудно представить, что безработные шахтёры задумчиво стоят у прилавка и размышляют: взять ли «Самсунг Атив» или «Хьюлет Павильон». Наверно, и здесь есть обеспеченные люди, но явно не в том количестве, чтобы создать устойчивый спрос.

Интересно, как население из подобных мест может голосовать за кого-то во власти? Разве что за смену лидера, давая новому очень короткий кредит доверия – не дальше следующих президентских выборов.

Павел обнаружился у Дома Культуры какой-то из шахт. Вполне похожий на своё описание – молодой человек лет двадцати пяти в старой осенней куртке, линялых штанах и резиновых сапогах. Естественно, по телефону он не сказал главного. В его облике сквозило безнадёжное уныние. Узкие плечи ссутулены, голова опущена. Даже очки, сползшие на кончик длинного горбатого носа, передавали грусть своего обладателя.

- Павел. Здравствуйте. Вы – Игорь?

- Да. Ведите.

Печальный проводник критически осмотрел клиента.

- Там, где работает наш гаовьянь[1], в этом лучше не ходить.

- Что ж сразу не сказали?

- А вас не предупредили друзья из общества агни-йоги? Ладно, здесь поблизости есть недорогой магазин.

- Допустим, - Игорь поправил на спине небольшой рюкзачок. Действительно, в синей куртке «Найк», джинсах и кроссовках он не выглядел диггером. – Куда потом пойдём?

- На шахту одну. Она в пригороде Енакиево.

Накатило раздражение. Москвич взял парня за грудки и крепко встряхнул.

- Этот мудила настолько крут, что сам к клиенту выползти не может?

Павел трепыхнулся и закрыл руками лицо. Видать, в подобной ситуации получал в лоб и не раз.

- Вы же ничего не спрашивали! Неужели в Донецке вам не сказали?

- Сказали – вот тебе телефон, но лучше туда не ходить, карму испортишь. А у меня желание испортить тебе фасад. Где твой говноянь?

- Он никогда не выходит на поверхность. Принимает людей там. Узнаёт что надо, назначает цену. Всегда просит много, его помощь того стоит. Думаешь сам, согласен ли на это пойти. Снова звоните мне, спускаемся. Можете отказаться прямо сейчас!

Игорь отшвырнул хилого посредника. Много по меркам шахтёрского захолустья – это сколько? Тысяча гривен? Бизнесмены, мать вашу. Особенно стоящий напротив менеджер по продаже оккультных услуг. Краса и гордость любого офиса, начиная с «Хербалайфа».

- Быстро рассказывай, что я ещё должен знать.

Парень залепетал скороговоркой:

- В этой шахте в семьдесят девятом сделали подземный атомный взрыв. Сейчас вроде как радиации нет, но дети у шахтёров рождались с мутациями. Гаовьянь – один из них.

- Его настоящее имя?

- Никто не знает… - Павел уловил скептическую ухмылку Игоря и поправился. – Ну, я не знаю. В общем, он ездил по Востоку, Бурятия и Алтай, во Вьетнаме жил. Словом, может многое, лечит. Главное – не врать ему. Понимает любую неправду с лёту, покарает.

- Испортит карму и закупорит чакры астральным ударом. Ясно.

- Зря вы так.

- Слушай, шестёрка местного авторитета. Если он берёт много, какого же хрена не платит помощникам? Или ты с виду убогий, а в загашнике остров с яхтой и вертолётом?

- Вам смешно… У меня рак лёгкого. Если пройду ещё одну химию – остался год жизни. Гаовьянь сказал: приведу пять человек – вылечит.

- Охренеть от благородства, - Игорь шагнул вперёд и взял его за подбородок. – Какой я по счёту? В глаза смотреть!

- Второй…

- Что с первым? Вылечился?

- Там другая просьба была.

- Ну и?

- Не жаловался.

Ладно, экзотическое место для приёма клиентов – не главное. Игорь задал главные вопросы.

- Давно он практикует?

- Давно. Потом исчез куда-то, объявился в середине мая.

Сходится.

- Как он выглядит? На кавказца похож?

- Ну… Не слишком большого роста, худой. Чернявый. Может, и похож немного.

Фоторобот Игорь не рискнул показывать – можно спугнуть. Следовательно, придётся лезть в шахту.

Вдалеке появилась группа парней неприятного вида. Ну да, среди бедноты нет обычая зависать у компов и резаться в шутеры, бадяются по улицам. Выливают агрессию не на виртуальные, а вполне себе живые жертвы. Временно живые.

- Пошли! Растолковал бы заранее, лузер, я не отпускал бы тачку.

Рекомендованный Павлом гипермаркет в полуподвале, размером в половину московской квартиры Игоря, предложил смесь хозтоваров, охотничье-рыболовного инвентаря и военных неликвидов. Некая сумма гривен превратилась в камуфляжный комбинезон и кепку, а также сапоги. Услышав про подземелье, будущий клиент вьетнамского гуру прикупил фонарик, китайский сувенир чуть крупнее большого пальца руки. Спортивный костюм отправился в рюкзак.

Они тормознули жигулёвскую «шестёрку», и снова за окнами понеслись пейзажи, напоминающие репортажи из Чернобыля или из американских боевиков на тему постапокалипсиса. Огромные рукотворные холмы из пустой породы чередовались с заброшенными и полуразрушенными шахтными строениями, копрами, переплетениями труб и ржавых металлоконструкций, вентиляционными агрегатами, свалками, поваленными заборами, оборванными линиями электропередач… И частокол высоких труб, точно стволов доисторического исполинского леса, на которых не уцелело ни единой веточки.

На их фоне шахта, указанная Павлом, произвела почти пристойное впечатление: ограждение на месте и ворота заперты.

- Внутрь полезете? – хозяин «Жигулей» со скепсисом оглядел парочку. – Ну-ну. Обережно внизу.

За проявленное сострадание Игорь сунул ему на десятку больше.

Солнце основательно склонилось к горизонту. На стук ногой по воротам минут через десять открылась калитка. Показавшийся в ней сторож представительностью не уступал Павлу, вдобавок пахнуло мощным выхлопом.

- Тю! Знову ти. Ну, заходь. Чоловик з тобою?

- Со мной, дядь Петро. Пропускай.

Охранник отогнал бешено лающую свору собак. Эхо от их тявканья неприятно отразилось от кирпичных стен с пустыми брешами окон.

- Похмелитися даси?

- Нету, - развёл руками проводник.

- Не треба жадувати[2], - настойчиво произнёс сторож, вздохнул горестно и, не получив желаемого, отступился.

Они проникли в здание через дверной проём под высокой башней копра и двинули к клетухе подъёмника. Несмотря на общую разруху, здесь тускло горела электролампочка.

- Що у вас там? – пьяница ткнул пятернёй в рюкзак, словно впервые его заметил.

- А не шёл бы ты на…

- Надо показать, - мягко перебил Павел.

Игорь недовольно нахмурился. Обнаружив кривой стол сомнительной чистоты, положил туда рюкзак и расстегнул. Сторож проигнорировал спортивную одежду. Его заинтересовал необычный прибор с рычажками и шкалами.

- Що це таке?

- Датчик напряжённости эктоплазмического поля. Без него к экстрасенсам не хожу. Ещё вопросы?

Остался один, и ещё какой. Петро узрел бутылку водки. Сильный удар по руке и в грудь послужил объяснением, что угощение не состоится. Он расстроился окончательно и раскрыл двери подъёмника.

Горняцкий лифт ушёл на глубину с противным скрипом. Не исключено, что механизм не смазан с эпохи развитого социализма. Игорь постарался не думать, что с ними станет, если зависнуть в толще земли, вверху не слишком вменяемый алкаш, в глубине – непонятный гуру с восточным пышным титулом «гаовьянь». Павел, напротив, явил образчик полного спокойствия. Раз он здесь бывал уже и вышел целёхоньким, если не считать рак, уверен в безопасности… Придурок!

О том, что шахта – место отнюдь не безопасное, рассказали множественные таблички. Увидев предупреждение о загазованности, Игорь понял – закурить скоро не удастся. Особенно если учесть, что огромные лопасти вентиляторов, виденные на поверхности, не работают годами. Внутри пахло сыростью, ржавчиной, гнилью. Кто знает, что намешано в этом коктейле.

Под ногами хлюпнула вода. Пока неглубоко, ниже щиколотки. Но ведь спустились-то всего ничего. По рассказам, донбасские шахты уходят вглубь породы более чем на километр. Что – всё затоплено?

- Пошли, что ли?

Игорь покорно поплёлся вслед, внимательно глядя под ноги. Заблудиться невозможно: цепочка редких неярких ламп вела в единственном направлении.

Над головой ржавые крепи – арочные железные профили, пространство между которыми заполнено брёвнами и досками. Большая часть, понятное дело, давно сгнила, обломки валялись на полу. Да и металл устаёт. Наркевич, человек не робкий, инстинктивно втянул голову в плечи. Опоры могут обвалиться в любую секунду… Но не рухнули же месяц и год назад, вряд ли здесь было более празднично. По разумному размышлению, страшного ничего.

- Игорь! Не отставайте.

- Сейчас. Отолью только.

Он ступил в тень и вытащил из рюкзака «датчик эктоплазмы». В самолёт с таким рискованно идти, но от поверхностных проверок спасёт. Под нижней крышкой нашёлся «Вальтер», перекочевавший в карман на бедре. Человек, обставляющий встречу с подобным антуражем – заброшенная шахта с радиацией и подведённым непонятно откуда электричеством – стопроцентно опаснее обвалов, затоплений и горючего газа. А если повезло, и с первой попытки попался Рашид, немецкому стволу точно найдётся работа.

Тоннель, обзываемый Павлом странным словом «квершлаг», вывел к тупичку, за ним обнаружилась крепкая железная дверь с буквами КАВС.

- Расшифровывается «Камера Аварийного Воздушного Снабжения», - объяснил украинский Сусанин. – Здесь шахтеры должны прятаться в случае пожаров и аварий.

Если добегут. С другой стороны, чем не нора для подземного гуру? Аварийные убежища – всегда наиболее прочные и надёжные сооружения.

Дверь раскрылась без скрипа. Внутри обнаружилось помещение метров тридцать или сорок площадью с обломками столов и металлическими остовами стульев. Сухо, на полу валялись остатки газет. Игорь из любопытства поднял одну. «Донецкий рабочий», 1 апреля 2002 года. Наверно, в тот день им было не до смеха.

Павел ввинтился в едва заметный проём в дальней стене. Пришлось снять и взять в руку рюкзак. Тёмный тесный тоннель метров пятнадцать длиной закончился чёрным пятном. Парень приподнял завесу из плотной ткани, из-за неё показался неяркий свет.

Игорь выбрался в круглую пещеру безо всяких креп вверху. Здесь – никакого мусора. На заднем плане проступило изображение сидящего Будды, у правой и левой стены горелит десятки свечей, образовывая две дуги. Удивительно, как здесь держали открытое пламя – принудительная вентиляция давно не работает, да и с газами не шутят. Но гораздо загадочней был человек, в полной мере соответствующий таинственному антуражу.

Если передать одним словом внешность пещерного обитателя, это слово – узкий. Худые плечи обнажённого торса, тонкое лицо, близко посаженные глаза, высокий скошенный лоб, словно сплюснутый у висков, чрезвычайно худые конечности – узким в нём было решительно всё.

Павел опустился на колени. Игорь остался на ногах. С него собираются брать плату, следовательно, он – клиент, который всегда прав.

Гаовьянь сложил ладони в приветственном жесте, но не слишком старательно. Так генерал поднимает руку к фуражке, отвечая на козыряние прапорщика. Павел поднял соединённые кисти рук над головой и низко поклонился.

- Здравствуйте, - буркнул Наркевич, скрывая разочарование. На фоторобот гуру был абсолютно не похож.

В полумраке карие или тёмно-серые глаза казались чёрными провалами. Быть может, у шахтёрского мутанта и вправду было что-то особенное со взглядом. Он прожигал, сверлил, буравил. Гость упрямо тряхнул головой. В конце концов, гипноз и НЛП сводятся к воздействию на подсознательное. Главное – не подчиняться.

- Внутри тебя зло, пришлый.

- Внутри тебя – тоже. За добрым делом нечего звать людей в эту дыру.

Узкий ничем не выдал удивления.

- Вам не понять. Живёте в комфорте. Не мучаетесь мыслью, что ваших родителей использовали как гондон и выбросили.

- Они не позволили.

- Думаешь, они умнее моих? Посмотрел бы на вас, если бы родились в Донбассе. Отец бы полез в забой как миленький, у матери одна забота – обслуживать и ждать. И рожать таких как я, радиационных мутантов! – гаовьянь сбавил тон. – Что нужно?

По крайней мере, не стал прятаться за буддистско-миротворческой ширмой.

- Помощь. Такой же проповедник агни-йоги вогнал моего брата в кому.

- Не такой же. Подобных мне нет. Что нужно?

- Ты уже спрашивал. Объясняю. Брата – вылечить, урода найти и покарать. Достаточно просто отыскать, дальше сам справлюсь.

Краем глаза Игорь заметил, что Павел, в разговорах с которым ничего не упоминалось о поиске и прочем, опасливо сдвинулся к стене.

- Что же ты готов заплатить за помощь?

- Назови цену.

Тощее лицо перекосилось, то ли в гримасе, то ли в ухмылке.

- Цена зависит не от меня. Бедняку достаточно принести последнюю гривну.

И ты галопом помчишься ему служить? Какого же многочлена бесплатно используешь Павла? Снимай с него последние штаны и лечи, Гиппократ хренов.

- Хорошо. С меня лично – сколько?

- Всё. Ты не ослышался. Вообще всё. Ты должен верить и желать настолько сильно, что тебе не жалко ничего.

- А если вообще ни во что и ни хрена не верю? Только в объективную реальность! Если умеешь помочь – помогай. Будет результат – плачу миллион гривен[3].

- Скаредностью ты отягощаешь карму.

Гуру поднялся. Стоя он едва достал Игорю до плеча. Однако хилым не казался. Худое тело как верёвками перевито. Обычно такие люди гораздо сильней, чем выглядят.

- Что теперь? – спросил Наркевич, когда гаовьянь скрылся за пологом с изображением Будды, и там отчётливо грохнуло. – Мне три дня мучиться вопросом – приму ли его помощь на таких дебильных условиях?

- Наверно… Не знаю. С ним так не разговаривают.

- Сразу в рыло? Перебьётся. Прошу извинить за ваше потраченное время. Нет… хочу лично сказать пару ласковых.

Игорь вытащил «Вальтер». Сухо клацнул затвор. Павел в панике отступил. Однако ничего не случилось. Под занавесом оказалась стена, по виду – чуть ли не монолитная. Такие плотно пригнанные плиты давно не приходилось видеть.

- Сбежал не прощаясь. Что тут скажешь… Пошли!

Он ступил обратно к завесе, откуда пришли. И там стена! Чувствуя неприятный холодок, пошарил рукой вокруг и убедился, что просто ошибся с направлением – лаз открылся рядом. Игорь махнул рукой Павлу. Рюкзак в руку, и снова в щель… Она как будто сузилась за пять минут.

Сзади засопел незадачливый посредник. Стоило проскрестись им пять или шесть метров, сзади грукнуло, и свечные блики пропали. Они погрузились в полный мрак.

- Ну-ка, сдай назад. Замуровали, демоны?

- Закрыто! – пискнул попутчик через полминуты.

- Ну, если с той стороны выхода нет – приплыли.

Если по правде, Игорь хорохорился лишь в присутствии младшего сталкера. Сердце начало проваливаться в пятки, а грудь сдавило отнюдь не только каменной толщей. В рюкзаке бутылка водки и газировки, вся наличная закуска сопит в метре слева… Какой нелепый, идиотский конец! А ещё Олега упрекал. Значит, желание засунуть задницу в капкан является семейным качеством.

С каждым шагом стены сближались. Голова повёрнута, в противном случае о шершавую стенку трётся или затылок, или нос.

Полный выдох. Каким ещё чудом сделать себя тоньше? Грёбаный мутант рубил проходы под свой размерчик. Чем и как рубил? Сколько же сил и средств надо потратить, чтобы здесь соорудить точно пригнанные каменные глыбы в стиле средневековых страшилок… Лазер что ли запёр под землю?

Всё… Застрял окончательно. Черно как у негра в заднице. Дыхание в восьмушку объёма лёгких, пот градом, сердце стучит под двести. Будь всё проклято! Буддисты уверяют – смерть есть лишь ступенька перед реинкарнацией? Рано! Блин, как рано. Не хочу умирать во тьме…

- Павел… Павел!

- Что?

Ему чуть проще. Рак иссушил бедолагу, легче пролазит. Его бы вперёд… Хотя всё одно.

- У меня в рюкзаке фонарик.

Тот разобрал сдавленный шёпот или просто догадался.

- Мобильником посвечу.

Неверный свет TFT-экрана выхватил стены… Тупика вроде нет. Игорь вытянул руку. Правда? Или только желаемое выдаётся за действительное – там чуть-чуть шире? Полцарства за два сантиметра!

Откуда-то издалека и очень глухо донёсся голос пещерного гуру.

- Хочешь выбраться? Сильно хочешь? А за это отдал бы всё на свете?

Своё состояние, магазины, оборотный капитал, квартиру, левую почку? Хрен тебе, радиоактивный выродок! Разозлённый вне всякой меры, Игорь собрал силы, надеясь отвоевать эти сантиметры. Только что дальше? Если окончательная западня, придётся идти на какой-то гешефт, в котором обе стороны непременно попытаются друг друга надуть.

А пока, жертвуя шкурой на спине и груди – только вперед!

***

Советский Союз, 1924 год

Узкое совещание, которое Сталин собрал в своём кремлевском кабинете по окончании заседания Съезда Советов, совершенно не походило на обычные, и, тем более, протокольные. Приглашённый на него Троцкий лишний раз убедился, что Коба демонстрирует власть даже в мелочах – кого желаю, того и вызываю. Отныне, после смерти Ленина, он – царь всея СССР, демократического государства, если верить Конституции.

Оппонент генсека выглядел скверно. Он проболел странной инфекционной хворью практически весь январь. Врачи, доверие к которым таяло с каждым месяцем по мере ухудшения самочувствия Ильича, не смогли поставить точный диагноз и Льву Давыдовичу. Москва с подачи Сталина всё больше превращалась в змеиное гнездо. Для выживания в нём нужно железное здоровье, и Троцкий уехал в Сухум. Там же его застигло известие о смерти Ленина и телеграмма Иосифа о ложной дате похорон, из-за которой пропустил траурную церемонию.

Лицо Дзержинского отливало серо-жёлтым, под глазами набухли тёмные мешки. Он практически не спал. Сообщение о кончине Ленина встряхнуло страну, наполнило народ бредовыми слухами, в результате которых зачастую возникают стихийные выступления. Троцкий остался Председателем Реввоенсовета, но Сталин через его голову запретил войскам участвовать в подавлении беспорядков, поручив принятие мер НКВД и ОГПУ.

Естественно, присутствовали Каменев и Зиновьев. Независимо от официального распределения должностей, они вместе с генсеком образуют правящий триумвират. Неожиданным для некоторых стал приход Генриха Ягоды.

Сталин высказался коротко, поздравил с принятием Конституции и переключился к основному поводу для разговора.

- Есть мнение, что мы потеряли товарища Ленина из-за саботажа врачей. Товарищ Ягода, доложите.

Выходит, генсек через голову Дзержинского дал поручение его второму заместителю. Тем самым демонстративно подтвердил недоверие к Феликсу Эдмундовичу как троцкисту и личную поддержку заму. Это если и не объявление войны, то вывод кавалерии на исходные позиции.

Генрих Генрихович для начала зачитал официальный медицинский отчёт, и без того известный членам ЦИК.

- Основой болезни умершего является распространенный артериосклероз сосудов на почве преждевременного их изнашивания. Непосредственной причиной смерти явились усиление нарушения кровообращения в головном мозгу и кровоизлияние в мягкую мозговую оболочку.

Он украдкой глянул на Сталина, словно ожидая санкции на дальнейший доклад, и продолжил:

- Перед нашей партией и органами госбезопасности встаёт вопрос: всё ли мы сделали возможное для спасения дорогого товарища Ленина? С большевистской прямотой и принципиальностью мы должны ответить – принятые меры были недостаточными. Обращаю ваше внимание, товарищи. В заключении о смерти Владимира Ильича указаны только непосредственные причины. Трудящиеся хотят знать, можно ли было предотвратить вышеописанные нарушения сосудов. Компетентные врачи заявляют – безусловно, но при правильном лечении.

Далее он зачитал отчёт специально отобранной группы медиков.

- … Таким образом, товарищу Ленину назначались множественные препараты с большим количеством опасных побочных действий, не устраняющие причину его недуга. Нельзя не обратить внимание, что над ним ставились воистину шарлатанские эксперименты. Во-первых, это – вредоносная диета с большим числом куриных яиц, отчего в крови повышалось содержание холеци… - Ягода запнулся на незнакомом термине, но быстро поправился. – Холестерина. Доказано, что он изрядно вреден для сосудов. Во-вторых, безответственные электрические опыты могли привести к поражению током, их действие вызвало нарастание тканей и сужение артерий, как следствие – ухудшение кровоснабжения мозга товарища Ленина.

Никто из собравшихся не имел достаточных врачебных знаний. Поэтому внезапные обвинения некому было ни проанализировать с точки зрения медицинской грамотности, ни опровергнуть.

- Генрих Генрихович, - вкрадчиво вмешался Сталин. – Откуда же взялись экспериментаторы? Есть мнение, что товарища Ленина исподволь уморили иностранные врачи, которым плачено золотом.

Ягода посмотрел на генсека, потом на Дзержинского. Перед совещанием получен недвусмысленный приказ – топить «Железного Феликса», чтобы занять его место. Но тот пока что прямой и непосредственный начальник, пользуется поддержкой Троцкого и троцкистов…

Главный чекист не стал прятаться за соратников по коалиции. Он поднялся и одёрнул френч.

- Товарищи! Со всей ответственностью обязан заявить, что в процессе лечения Владимира Ильича органы госбезопасности пристально следили за оказанием медицинской помощи. Привлечены лучшие специалисты из нашей страны и из Европы. Одновременно мы собирали любые, даже самые экспериментальные методы врачевания, сведения о которых передавали на обсуждение консилиума. ГПУ не назначало лечения.

- Получается, следили да не уследили, - Сталин ограничился только этим выводом о качестве работы ГБ, но все почувствовали, что звезда Дзержинского ещё больше склонилась к закату. – Тогда доложите нам, Феликс Эдмундович, откуда взялось предложение ударить Ленина током высокого напряжения? Или за источником тоже не уследили?

- Метод опробован в Минской губернии до революции, товарищи. Показал хорошие результаты. Дело не в напряжении, а частоте…

Чекист ощутил нагнетание атмосферы вокруг себя. Генсек никогда не работал театральным режиссёром. Постановка подобных сцен у него была в крови, видимо – с рождения, как и множество других, весьма опасных талантов.

- Избавьте нас от технических подробностей. Кем опробован?

Дзержинский замешкался, и на вопрос Сталина ответил Ягода, формально не причастный к сбору чудодейственных рецептов.

- Богатый польский помещик Наркевич-Иодко проводил эксперименты над крестьянами. После их недовольства в 1903 году вызвал полицию и казаков. Десятки сельских пролетариев убиты или сосланы в Сибирь.

- Действительно, замечательный источник. Прошу сесть, товарищи. Какие будут предложения? Есть мнение, что без последствий это оставлять нельзя.

Неофициальная встреча руководства государства завершилась принятием нескольких решений. Дзержинский сохранил пост на какое-то время. Иллюзии развеялись окончательно – Ягода успешно его подсидел. Поэтому влияние главы ОГПУ уменьшилось, а второго зама – выросло.

В числе прочего Сталин предложил предать забвению мракобесные изыскания наднёманского пана, оставив его в истории только как угнетателя сельских трудящихся. Никто и не вздумал возражать.

***

Республика Польша, 1923 год

Янина сурово поджала губы. После непродолжительного молчания презрительно спросила:

- И это – всё твоё богатство?

Генрик потерянно уронил голову. С прошлого лета не виделись – и вот…

Он устроился на боку опрокинутого шкафа, поднимать который уже нет никакого смысла: не найдя ничего, пригодного для продажи, восставшие рабочие, читай – погромщики, со злости разбили и разломали всё, попавшее под руку. В том числе электрические приборы, на которые потрачены тысячи злотых. Бунтующий пролетариат – это тупая всеразрушающая толпа, что в белорусской глубинке, что в сравнительно европейском Кракове.

- Где Конрад?

- В Варшаве. Увёз семью с первыми забастовками и митингами.

- Тебе достанется его практика? – Яна озвучила последнюю надежду на лучшее.

- Какая практика… Съехали почти все денежные пациенты.

- То есть твоему образованию и месту работы – цена ломаный грош?

Генрик поднял голову и признал горькую правду.

- В таком случае, поздравляю себя, что не знакомила пана кавалера с родителями. Жаль, столько времени потеряла.

Она направилась к выходу, высоко поднимая ноги в дорогих полусапожках над обломками мебели и приборов.

- Янина! Постой… Я смогу. Всё наладится. Обещаю!

Девушка не соизволила обернуться.

- Ты знаешь, как меня найти. Гляди, чтобы не было поздно.

Боже, как она корыстна! С другой стороны, права на все сто. Он – мужчина, обязан обеспечить ей достойные условия, раз осмелился предложить руку и сердце. И совсем скверно, если рука пуста. Как и карманы.

Генрик, в течение четверти часа принявший два жестоких удара судьбы, постепенно успокоился и взял себя в руки. Потом кое-как закрепил выбитую входную дверь, снял дождевик и начал прибираться. Денег практически нет. Но хотя бы минимально, чтобы вести терапевтический приём, он приведёт кабинет в порядок. Тогда можно искать ссуду на закупку электрографического оборудования.

В начале декабря младший из братьев Иодко совершил поход по краковским банкам и везде услышал отказ. Положение неустойчивое, практика невелика, и лекарский стаж – тоже. Ни залога, ни поручителя. Пшепрашем, пан доктор, приходите, когда дела поправятся.

А как их поправить без приборов? Обычная терапия позволяет не более чем сводить концы с концами. Ради сохранения практики он вышагивал многие километры по Кракову с визитами, работал с раннего утра до позднего вечера, не давал себе расслабиться ни на один день… И не видел просвета.

За неделю до Рождества, возвращаясь вечером от очередного, не самого богатого пациента, Генрик вдруг остановился посреди тротуара на улице Гжегожецкой. Он перестал замечать снежинки и холодный ветер. Впереди притормозило шикарное авто. Блестящий офицер Войска Польского открыл дверцу и протянул руку даме, помогая выбраться из роскошного салона. Янина изящно выпрямилась, невероятно красивая в новой песцовой шубке, и обвила рукой офицерский локоть. Пара продефилировала буквально в метре от доктора. Пани сделала вид, что не узнала его.

Раздавленный, он не мог ни есть, ни спать, ни работать два дня… После чего подстерёг девушку около университета.

- Я видел тебя третьего дня… с офицером.

- И что тебе за дело до этого?

- Только одна просьба: подожди чуть-чуть.

Она иронически глянула на потёртый вид Генрика.

- Пока ты не умрёшь с голоду?

- Нет! Пойдём, прогуляемся. У меня есть одна тайна… Только никому, хорошо? Не будь ноябрьского погрома, я бы никогда не задумался о новой поездке в Белоруссию. Теперь, боюсь, другого выхода нет.

И он рассказал ей о золотой утке.

Минуло Рождество. Чем плотнее Генрик задумывался о вояже в СССР, как теперь называется бывшая империя, тем несбыточнее ему представлялся план предприятия. Не говоря о том, что проникнуть в усадьбу и незаметно разбить стену чертовски сложно, почти невыполнимо туда доехать. Денег нет даже на билеты! Кроме того, сам по себе отцовский архив – просто стопка бумаг, если не за что купить трансформаторы, прерыватели, реостаты, конденсаторы, измерительное оборудование и кучу других мелочей, без которых проект мёртв не родившись.

Даже Конрад не выручит – после переезда в Варшаву он в долгах. Нет уж, добиться успеха и поделиться с братьями – вот правильный выход.

Решение появилось внезапно.

- Добрый день, кузен! Процветаешь?

Пан Витольд перешагнул порог медицинского кабинета, неуютного и плохо протопленного. Вдобавок, на приём не явился один из записанных пациентов, и его кровные марки не попадут в карман доктора, поэтому Генрик глянул на родственника с заметной дозой недружелюбия, соответствовавшей обстановке внутри дурно отремонтированных после погрома стен.

- Процветание очевидно. На что жалуетесь, пан пациент?

Визитёр уселся в горестно скрипнувшее кресло, не снимая головного убора. Предусмотрительно – от дыхания в воздухе образуются клубы пара. Эктоплазма, грустно пошутил про себя Генрик.

- Бедствуешь, но присутствия духа не теряешь. Хорошо. Что дальше собираешься делать?

- Нужен кредит, - откровенно признался врач.

Названная им сумма откровенно развеселила Витольда. Как и в последний визит в 1922 году, он угостил дальнего родственника сигарой.

- Ну, допустим. Хотя я не вижу, кто ссудит пану доктору маленькое состояние. Но, насколько мне не изменяет память, вместе с Конрадом вы обходились куда меньшим. Ставишь золотое кресло для посетителей?

- Ну… нет. Осталось ещё кое-что от отца, - молодой Иодко замялся. А потом с отчётливостью осознал – другого выхода не существует. Без финансовой поддержки ни поездка в Над-Нёман, ни закупка техники для нового кабинета не состоятся. Если не достать денег, по сути безразлично, хранится ли что-то в тайнике усадьбы – проку нет никакого. – Оно осталось в имении.

Он ждал гневной отповеди, но Витольд лишь грустно качнул головой.

Повисла пауза. Судя по сдвинутым бровям и столбику пепла на сигаре, он принялся напряжённо обдумывать ситуацию. А Генрик… А что Генрик? Выдав тайну, парень целиком положился на многоюродного брата, от решения которого зависело будущее.

- Позволь предположить. Ты не отдал бумаги Алесю, потому что он не вызвал у тебя доверия. И не повёз с собой, опасаясь обыска красных.

- И не рассказал вам и Конраду, не желая выслушивать упрёки.

- Только теперь, когда прижало… Слушай, там действительно есть что-то ценное? Или кумыс с кефирчиком да моционы?

- Конечно! Не сомневайся. Пусть не панацея от всех болезней, но мощная и универсальная штука. Вы же начинали медицинское образование? Сейчас расскажу…

По лицу Витольда трудно было понять, насколько он разделил уверенность Генрика в полезности методики. Догоревшая сигара ткнулась в пепельницу.

- И так, ты предлагаешь снова ехать в Над-Нёман. Плохо, что потеряно время. С другой стороны, есть плюс – сейчас поместье не под надзором ГПУ. Я подумаю, что возможно предпринять. Всего доброго.

- Пан Витольд! Но мы же не оговорили условия!

- Условия? – Наркевич-Иодко обернулся у двери и оглядел родственника так, будто увидел впервые за год. – Не помрёшь с голоду, кузен, вернёшься к нормальной жизни. Я обойдусь и без электрографии. Ты – нет, поэтому не в твоём положении ставить условия.

Через четверть часа в холодный кабинет приплёлся запоздалый пациент. Генрик с трудом стряхнул оцепенение и заставил себя начать работу.

В двадцать втором Витольд был категоричен: добудь отцовские секреты чуть ли не любой ценой. Сейчас разыгрывает благотворителя, раздумывающего – бросить ли буханку нищему.

Через пару дней почтальон принёс короткое письмо от Яны. «Ненадолго уезжаю по семейным делам. Сама тебя найду. Надеюсь, тебе всё удастся».

Ненадолго – это на сколько? Неделя, месяц? Всколыхнулась надежда – Янина дала понять, что у Генрика есть время. Если, как она пишет, всё удастся, они вновь будут вместе! Теперь навсегда. Он попросит руки у родителей девушки. О таком счастье и мечтать страшно!

Витольд, как назло, не торопился. Прислал короткую записку, что дело не может быть решено ранее февраля. Ни слова ободрения. В какую сторону решено? Пшепрашам, пан Иодко, затребованные суммы не могут быть выделены…

[1] Giáo viên – учитель (вьет.)

[2] Не надо жадничать (укр.)

[3] В 2013 году – чуть больше 120 тыс. долларов США.

Глава 14

Глава четырнадцатая

Украина, 2013 год

Как ни парадоксально, издевательская реплика негостеприимного хозяина подземелий помогла. Игорь со злостью вытолкнул остатки воздуха из груди, рванул, обдирая комбинезон и футболку, отвоевал полметра и снова застрял… А затем вывалился на сравнительно широкое место почти без сознания. Вместо темноты пространство перед глазами залило сиреневыми искрами кислородного голодания.

- Вы в порядке?

Мерцание мобильника осветило совершенно иной интерьер по сравнению с КАВС. И без этого понятно, что коридор не тот, по которому проникли к тощему гуру.

- Наверно, когда атомный взрыв готовили, наделали дополнительных путей и створок, - предположил Павел. - Сухо. Интересно, где мы. Не могли попасть сильно выше или ниже квершлага – тот же горизонт. Но здесь нет рельс.

- Зато есть крепы. Значит, строили обычные люди, а не пещерные тролли. И куда-то они вышли. Топаем, Сусанин, мать твою.

А как выберемся, решил Игорь, проплачу заливку раствором ходов-выходов. Пусть прочувствует, крот хренов, за что он сам будет готов отдать «всё».

Для очистки совести вытащил «Самсунг». Естественно, сетки нет. На такой-то глубине – без шансов.

- Тише! Слышите?

Оба замерли. Точно, вдали какой-то шумок, попискивание. Крысы?

- Здесь не бывает крыс, - Павел будто услышал невысказанное опасение. – Жрать им нечего.

- Надеюсь. Короче, Склифосовский. Есть первое правило лабиринта – идти в одну сторону вдоль стены. Рано или поздно… Какая обычно длина тоннелей одной шахты, горняк?

- До тридцати километров.

- Едрёна мать!

- Но это в сумме всех горизонтов. Мы на одном из верхних. Нужно найти какой-то из стволов – вспомогательный, по которому сюда опускались, вентиляционный или основной, он для подъёма угля вверх.

Они соорудили из труб и обломков швеллеров некую горку, отметившую место выхода из щели. Верхушку украсила треснутая горняцкая каска. Если увидят её вторично – значит, прогнали круг. Следуя обычному правилу, мальчики налево, девочки – направо, странная пара двинулась в левый штрек из двух возможных.

Неверный свет крохотного фонарика растворяется в вечной ночи в каких-то нескольких шагах. Разве что помогает видеть каменный пол под ногами, не споткнуться и не провалиться. Неохотно поддаваясь, тьма расступалась впереди и тут же схлопывалась сзади…

Под землёй мертвенная тишина. Если остановиться, где-то слышна капель. Чаще всего – только стук сердец и напряжённое дыхание. Периодически доносился тот же шорох.

Снова подтопленный тоннель. Идти стало гораздо труднее – неизвестно, что спряталось под рыжим ржавым киселём. А самое главное, ни малейшей уверенности, что выбрано правильное направление, и они не удаляются от стволов. Если только подходы к вертикальным полостям не перекрыты тем же коварным мутантом. Эта неопределённость давила сильнее тёмного потолка.

- Красиво, - неожиданно произнёс Павел. – Ещё раз посветите влево.

Короткий и основательно подтопленный отнорок заполнили обрушенные конструкции самого сюрреалистического цвета: фиолетового, сиреневого, жёлтого и зелёного.

- Окислы, наверное, - прокомментировал наследник нескольких поколений шахтёров. – Нас всех готовили забираться вниз, с первого класса водили на экскурсии.

Пол чуть приподнялся, высох, и он, на минуту утеряв бдительность, перестал следовать шаг в шаг за Игорем.

- Чёрт!

Наркевич обернулся на звук падения.

- Извините…

- Стоп! Обо что ты споткнулся?

Тусклое жёлтое пятно выхватило скелет. Павел сдавленно вскрикнул, увидев длинный оскаленный череп.

Игорь присел.

- Я, конечно, не зоолог. Думаю, крыс такого размера не бывает. По-моему, это собака, - он повёл фонариком вокруг. – А вот обглодали её точно крысы. Видишь? Около места пиршества крысиное дерьмо. И оно не высохло в труху.

- Хотите сказать, что собаку жрали недавно?

- Ну, не при дедушке Брежневе.

- Я боюсь крыс!

- Зашибись. Напомню: спуститься сюда – твоя инициатива. И ты обещал, что мы поднимемся наверх обдумать условия.

- Но вы нагрубили ему!

- Жаль, что вообще не пришиб нахрен. Двигаем.

Штрекам нет конца. Ослабел свет фонаря. Игорь начал экономить – включать на пару секунд, потом проходить в темноте рассмотренный участок. И они наткнулись на второй труп. На этот раз – человеческий.

- Может, это шахтёр?

Почему у Павла дрогнул голос? Не хочет представить себя таким – лежащим в заброшенном туннеле, а на теле пируют крысы?

- Каски не видно.

Игорь нащупал железяку и ей расковырял лохмотья, оставшиеся от штанов. Если там и был бумажник, его кожа пришлась хвостатым по вкусу. Но не всё съедобно даже для крыс, в частности – китайский пластик.

- Чёрный с рыжим корпус – «Хуавей Дискавери», модель двенадцатого года. Узнаю, торговал такими трубами.

Вот почему крысы не переводятся. Буддийский наставник снабжает их кормом. То есть шанс остаться здесь навсегда гораздо выше, нежели выбраться на поверхность.

Павел сломал ногу сотне метров от покойника. Игорь осмотрел вздувшуюся лодыжку, вывернутую стопу и покачал головой.

- Не бросай меня!

- А что прикажешь делать? Нести на себе?

- Мы обошли почти весь горизонт. Ствол где-то близко!

Игорь опустился рядом на сравнительно сухой и ровный участок пола.

- Блин. Устал. Значит так. У меня есть водка, пей прямо из горла. Закуски нет – только запить. Я выбираюсь и зову спасателей. Сечёшь?

- Крысы…

- Ну, не тигры же.

Павел закашлялся, не опорожнив и половины. Потом достал таблетки, глотнул сразу две. Рак приучает к боли. Рак учит пользоваться обезболивающими. Рак заставляет привыкать к состоянию, когда обезболивающие перестают помогать.

Игорь дал спутнику отхлебнуть газировки, сам сделал пару глотков и решительно зашагал вперёд, не оглядываясь.

Буквально метров через сто за поворотом он увидел ролики с остатками конвейерной ленты. Штрек упёрся в более широкий, где последние ролики нависли над узкоколейными путями. То есть уголь отсюда уходил наверх. Если впереди нет завала…

Сзади донёсся крик. Не продолжительный вопль, полный ужаса. Короткий, быстро оборвавшийся. Игорь кинулся назад, вытаскивая «Вальтер».

Крысы брызнули в стороны, как только луч фонаря упал на тело Павла. Умер от страха? Как бы ни так! Горло пробито насквозь куском арматуры.

Светлое пятно от фонарика описало круг. Никого. Некто, убивший безобидного ракового больного, слишком хорошо знает подземелье, нанёс удар и ретировался.

«Вальтер» вернулся в карман. Стрелять, наверно, рискованно. Кто знает, какая здесь концентрация газа? А к прочим радостям подземного путешествия добавилась опасность нападения из темноты.

Квершлаг с узкоколейными рельсами уперся в завал. Сбылось скверное предчувствие. Игорь без сил повалился на пол. Это – конец. Окончательно сдох фонарик. Скоро прибегут крысы. Можно, конечно, подстрелить пару штук наугад, рискуя взорвать шахту… Так даже лучше – сгинет паскудный подземный буддист. Нет, никакой охоты на крыс. Выстрел будет один. В голову.

Когда глаза окончательно привыкли к полной темноте, а мерзкий шелест десятков лапок послышался до омерзения близко, Игорь вдруг уловил звук над головой, очень тихий. Возможно, удар металлом по металлу. Он посмотрел вверх и поначалу не поверил глазам. Свет! Едва различимый, если бы зрение не привыкло ко мраку, ни за что бы не заметил.

Телефон Павла осветил ржавые ступени лестницы, уходящей в вертикальную трубу. Апатии и усталости как не бывало! Осторожно щупая руками каждую перекладину и старательно распределяя вес, Игорь аккуратно двинулся вверх. Сколько времени занял путь – неизвестно. Время вообще превратилось в абстракцию.

…Узколицый буддист преспокойно расселся на стуле, покуривая сигарету. Даже перестал демонстрировать голый живот, натянув лёгкий свитер. Как только голова Игоря высунулась над бетоном, он приветливо указал на другой стул.

- Поздравляю. Вы выдержали испытание. Теперь серьёзно поговорим об условиях оказания помощи.

Игорь скинул, наконец, рюкзак. Стул жалобно скрипнул под весом расслабившегося тела. Понятно, что ещё ничего не кончилось. Сидящий напротив безумец, слишком насмотревшийся американских боевиков, смертельно опасен. И дело с ним нужно непременно довести до конца. Быть может, не прямо сейчас. Через пять минут или позже.

Поэтому на свет появилась пачка сигарет, купленных в Москве. Игорь затянулся, без спешки осматривая очередное помещение. За эту ночь, похоже, у него прорезались признаки клаустрофобии. Сейчас бы вырваться наверх, тем более перед глазами вполне цивильная, совсем не шахтная лестница… Но не позволительно проявлять слабость.

- Ваша цена?

- Не торопитесь. Наш первый диалог слишком быстро перескочил на повышенные тона. Расскажите.

Если в том разговоре Игорь уложился в одну фразу, сейчас произнёс десять.

Почитатель Будды с минуту раздумывал.

- Обе ваши проблемы решаемы. Сами понимаете, я не поеду в Белоруссию. Везите брата сюда – попробую помочь.

Исключено. Конечно, есть машины, в которых на ходу поддерживается стимуляция сердечной деятельности и принудительная вентиляция лёгких. Но не в шхату же опускать. Тем более – к кому! Осталась вторая половина вопроса, о коллегах по шарлатанскому бизнесу.

- Многих, многих знаю, кто обучался в дацанах. В подходящую фазу луны обращусь к высшему разуму. Земля живая, как и Вселенная, они составляют неразрывное единство. Вопрос лишь в том, каких усилий стоит, чтобы постигнуть.

Приехали. Стоило переться в другую страну и рисковать жизнью, чтобы услышать нечто вроде «враг твой – трефовый валет, а дорога ему в казённый дом»?

- Слушайте, гуру, а нафига вы Павла пришили?

Обитатель шахты склонил голову набок.

- Странный вопрос. Вы уверены, что это вас касается?

- Он мне до лампочки. Хочу понять, с кем имею дело.

Узколиций согласно кивнул.

- Резонно. Во-первых, у него рак лёгких. Уже никакая магия не поможет. Странно, что не загнулся ещё на выходе из моей кельи. Считайте милосердием – отправил его душу на перерождение, не обрекая на финальные мучения в этом теле.

Что не мешало использовать его для вербовки клиентуры, лгать. Да и убийство, если соглашаться с их поверьями, здорово портит карму.

- Во-вторых?

- А во-вторых, увидев скелеты прежних визитёров и свежий труп Павла, вы поймёте – ступив на этот путь, обязаны пройти его до конца.

То есть сейчас получу предложение в стиле «Крёстного отца», от которого не смогу отказаться? Игорь улыбнулся и сунул сигаретную пачку в правый набедренный карман, где притаился «Вальтер». Большой палец нащупал знакомый выступ предохранителя, потом ребристый затылок курка.

- Ну уж нет. После приключений внизу не имею намерения сворачивать. Поэтому огласите ваши условия. Только не нужно красивых фраз «отдайте всё». Каждая услуга имеет свою цену. Назовите её. Сколько вам надо, чтобы перестать заманивать людей в подземелья, начать жить по-человечески? Наконец, помочь наследникам шахтёров, получивших здесь дозу радиации.

- Вот что значит – из Москвы! Вы только деньгами умеете мерять.

Игорь закинул левую ногу за правую, прикрыв ей набедренный карман. Вряд ли религиозный жулик сейчас внимателен, рассыпаясь соловьём о высших ценностях.

-… Вы просите о спасении близкого? Фактически – трупа? Тогда и цена другая. Жизнь за жизнь!

- То есть смерть другого?

- Или себя самого.

- Принято.

Стрелять в человека тяжело. И, слава Богу, не приходилось. В девяностые Игорь десятки раз доставал ствол, палил в воздух, делал дырки в полу, в стенах, в стеклах машин… Менял простреленный лобовик своего «БМВ» и ремонтировал офис после бутылки с «коктейлем Молотова». Но – судьба милостива, остался порожек, через который пока не переступил.

Подземный гуру что-то уловил шестым чувством. Или прочитал на лице упрямого клиента. Игорь выстрелил через карман, когда узколицый метнулся вперёд.

Грохот «Вальтера» звонко отразился от голых стен. Пуля угодила в бедро, чуть развернув в прыжке. Поэтому сокрушительно хлёсткий удар только скользнул по лицу стрелка.

Стул опрокинулся назад под сцепившимися телами. Игорь почувствовал железную хватку удушающего приёма. Пистолет застрял в кармане – видимо, затвор в движении прикусил ткань. Снова на грани потери сознания, Наркевич увидел те же сиреневые искры, что и в щели на выходе из логова. В порыве отчаяния, вкладывая оставшиеся силы без остатка, извернулся и упёрся ногой в живот гуру, жёсткий, словно сотканный из стальных тросов. Удар!

Со дна вентиляционного колодца донеслось эхо падения тела.

***

Российская Империя, 1887 год

Тётка Ганна недвижно лежит на столе, закрыв глаза. Ей, наверно, лет сорок-сорок пять, по городским меркам – ещё можно плясать на балах. Но тяжкая деревенская жизнь старит до срока. Дед Михась, куда более старший, выглядел её ровесником.

- Дапамажите, пан Якуб! Всё село уповает.

- Я не Господь Бог, Михась, да и наши опыты далеки от завершения.

Дыхание хриплое, губы синие.

- На что жаловалась?

- В груди тесно, болело вось тут, хрипела як стары мерин. Но хто ж в августе да лекаря ходит? Страда! Хворобы за зиму пройдут, коли Бог даст.

- Стало быть, сердце больное. Сейчас пригашу свет, запоминай, что увидишь.

Подвал под усадебным домом, успевший дать почву для досужих пересудов местных обывателей, погрузился в полумрак. На простом крестьянском, но вполне доходчивом языке Михась подробно поведал, что у левой груди свечение слабое, «ни бы в яму провалено». Хозяин запалил лампу и торопливо записал слова помощника, взялся за рисунок, чтобы отметить точки для гальванического воздействия, но бросил. Ганна умирает, ей нужно помочь сейчас или расписаться в бессилии.

- Стань на гуттаперчевый коврик.

Гудение аппаратов, нагнетающих невидимый ток в катушки и банки, как всегда ввергло плотника в трепет. Затрещал прерыватель, рассыпая искры, куда более яркие, чем с уроненной головни. Подвальный воздух заполнился привычным запахом грозы, барин называет его мудрёным словом «озон».

- Начинаем!

Наркевич-Иодко замкнул рубильник. Голосящие приборы сменили тон. Михась ощутил, что волосы вокруг лысины дыбом встают, веником встопорщилась борода. Не впервой, но жутко.

Электрическое сияние опутало женщину. Она изогнулась, руки судорожно сжались, несколько раз дёрнулись ноги… И вдруг вытянулась, словно уснула.

- Отмучилась, страдалица.

- Дьявол! – воскликнул пан, выключил рубильники и бросился к Ганне. Он достал из халата маленькую трубочку, приложил её к груди усопшей, приник к другому концу ухом.

Михась неодобрительно нахмурился и перекрестился. Всё в руце Божьей – даровать жизнь и отбирать. Грешно поминать имя нечистого, тем паче в такой миг. Призови Князя Тьмы, и он явится за душой новопреставленной. Не прав пан, ох как не прав. Но высказать упрёк боязно, не по чину.

Стоя над телом Ганны, доктор прошептал несколько отрывистых фраз. Плотник запомнил их, хоть не понял ни слова. Трудно его в этом винить – на всём земном шаре не нашлось бы и сотни человек, способных разобраться в лихорадочных метаниях изобретателя.

- Сердце не бьётся… Издаёт мелкие толчки, словно дрожит… Что есть биение? Сокращение мышц под воздействием животной гальваники… Та же лапа лягушки… Животное электричество нарушено. Стало быть – поможет разряд с лейденской банки… Единственный шанс!

Не замечая Михася, застывшего соляным столбом, пан Якуб начал носиться по подвалу, протягивая гальванические трубки, переключая клеммы. Внезапно обратил внимание на недвижного помощника.

- Бездельничаешь? Марш к ней, массируй область левой груди!

Плотник нерешительно ступил к смертному одру. Слово «массаж» знакомо, хозяин часто этим делом лекарит, надавливая и отпуская где больно. Но мёртвую за сисю лапать – грех!

- Быстрее!

Прости меня, Господи! Хозяин велел, сиречь грех разделяет… Михась нерешительно надавил на мягкое и ещё тёплое.

- Шибче! Шевелись, пся крев! Теперь марш на ковёр.

Дед охотно вернулся на коврик. Пан тем временем закрепил две трубки – одну ниже горла, вторую под грудью.

- Да поможет нам Бог!

Рука Якуба резко дёрнула за рубильник. Раздался громкий треск, мёртвое тело вздрогнуло, словно живое, Михась чуть не потерял сознание от ужаса. Кем вообразил себя пан Иодко? Иисусом Христом, оживляющим мёртвых? Господь не простит…

Трубки слетели с домотканой рубахи Ганны, доктор кинулся их поправлять. Затем переключил клеммы и ударил бедную крестьянку новой, ещё более сильной молнией… После третьей она охнула и открыла глаза, а Михась лишился чувств.

Первое, что он увидел, было лицо хозяина, щёку обожгла резкая боль. Неужто и сам умер, а затем возвращён к жизни колдовским способом? Нет, лежит на подвальном полу рядом с ковриком, вдали от страшных электрических машин.

- Как же так, пане? Померла ж…

Иодко опустил руку, занесённую для новой пощёчины.

- Фу-ф. Не мужик, а кисейная барышня. Вставай.

Михась осторожно поднялся и увидел Ганну. Она села на столе и очумелым взглядом обвела гальваническую утварь. На белой льняной рубахе темнели пятна, где лежали проводники.

- Видишь? Не померла. Сердце работало, но тихо и неровно. Душа не отлетела. Ударом тока я подстегнул её сердце как уставшую лошадь. Недолго, но послужит ещё.

Плотник чуть отвёл глаза и боковым взором ощупал селянку. Правда – живая. Только свечение у груди по-прежнему слабое. Живая, да не жилец.

- Никому, слышал? Даже батюшке на исповеди. Народ тёмный у нас, будет ерунду молоть. А сейчас кликни кого, уведите наверх, пусть отлежится день.

Судя по бледному и потному лицу доктора, ему тяжко пришлось. Иодко грузно опустился на табурет. Даже в перенасыщенной озоном атмосфере стало душно.

Ганну похоронили ближе к Рождеству, когда хозяин Над-Нёмана с семейством пребывал в губернском городе и не мог её спасти. Что предначертано свыше, то не изменишь, решил про себя Михась.

***

Советский Союз, 1924 год

С каждым приездом Над-Нёман узнать было всё труднее. Больше совхозного, государственного. От панского времени остались разве что старые стены и ограда, по сути – скорлупа, в ней абсолютно новое содержимое. И только к северу от дома по-прежнему возвышался фамильный склеп, из которого предки вынуждены наблюдать, как стирается последняя память о Наркевичах-Иодко.

- Не ходи туда! – зло шепнул Витольд. – Коли нас опознают, придётся бежать.

И даже польские дипломатические паспорта не спасут. В СССР отношение к Польше крайне враждебное. В газетах – не иначе как «белополяки», «буржуи-эксплуататоры», в их число механически попадает бедный врач из Кракова.

Ещё по пути в Над-Нёман Генрик расспросил кузена, отчего так дурно организована их поездка. Три месяца прошло с тех пор, как он признался о найденном тайнике. Зиму пережил с трудом – родственник не отжалел ни злотого вперёд, а накануне отправки оглядел затрапезный наряд молодого лекаря и заявил: то, что надо. Меньше будешь выделяться среди советских оборванцев.

По словам Витольда, ему долго не разрешали этот вояж, не желая лишних осложнений с русскими. С восточным соседом постоянные пограничные дрязги, ОГПУ что ни день засылает банды в польские земли. Потом умер их председатель правительства, и большевики делили власть. Лишь к началу апреля Пилсудский лично распорядился дать добро. Старая болячка, возникшая до революции от контузии при нападении на поезд с деньгами, нет-нет да и напоминала о себе. Поэтому долго не могли выехать, а собирались словно на пожар – чуть ли не за час.

Старшему из Наркевичей-Иодко стукнуло шестьдесят. Совсем не тот возраст для спутника в опасной миссии по землям красных. Генрик придирчиво оглядел родственника. При столкновении с советской полицией на него надежды нет. По-русски говорит свободно, но акцент заметен. А уж от второго комплекта документов, кроме дипломатических, липой разит за версту. И это после Великой войны, когда только ленивый не читал романы о шпионах в тылу врага! Так что миссия не просто рискованная, она за гранью абсурда. С другой стороны, без помощи дипломата прибытие в Узденскую волость не состоялось бы вообще.

- Потом к могилам схожу. Сейчас ищем начальника курсов и устраиваемся.

Два сознательных полевода из-под Витебска, щеголявших польским говором, весьма нехарактерным для тех восточных мест, вручили бумажки директору недельных сельскохозяйственных курсов, плешивому и плюгавому мужичку, чей пиджак поверх косоворотки был настолько потёрт и засален, что Генрик поверил в предусмотрительность напарника, отказавшего в субсидии. В чём-то новом и презентабельном ещё более бросалось бы в глаза отличие от местных. На самого себя Витольд здравомыслие не распространил, вырядившись, как скромный буржуа на прогулке. «Объясню, что купил одежду в НЭПманском магазине», - отмахнулся он. На размер Генрика, конечно, там костюмчика не нашлось.

- Так что вы вовремя, товарищи! Завтра годовщина со дня рождения товарища Ленина. Получили циркуляр – коммунистический субботник в нонишнем году проводим в память вождя, аккурат к этому дню, а не первого мая, как раньше. И правильно! Жду комиссию из уезда. Посему – никаких занятий на сегодня. Лопаты в руки – и вперёд к победе коммунистического труда.

Витольд открыл было рот сослаться на возраст и недомогание, но поймал взгляд Генрика и опомнился.

- С радостью, товарищ.

- Инвентарь получите у товарища Дашкевича в левом крыле.

Сложив вещи в комнате для слушателей, оба Иодко отправились за упомянутым инвентарём. Через пять минут Витольд Витольдович, друг Пилсудского, правая рука Министра иностранных дел, член правительственной делегации на Рижских и Версальских переговорах, воткнул в землю штыковую лопату, утопив её хромовым сапогом, в компании десятка пролетариев. Для знатного полевода он копал чрезвычайно неумело.

Генрик работал чуть лучше хотя бы в силу возраста. Он помог снести мусор, всегда появляющийся из-под снега, отремонтировал дверь в кузню, благо опыт починки велик после краковского погрома. Когда окончательно стемнело, встретил усталого директора.

- Товарищ, а что это ближе к лесу виднеется, с крестом?

Тот недовольно дёрнул головой.

- Плохое место. Склеп с панами, что здесь когда-то жили.

- Что же в нём плохого?

Совхозник стянул треух и вытер лысину рукавом.

- Деревенские говорят, дух пана Якуба по Над-Нёману бродит. Понятно, сказки и суеверия, поповство. А только раз пытались снести – кирпичи забрать на коровник, селяне вокруг стали. Не дадим, и всё тут.

- Надо же! – Генрик изобразил недоумение. – Что, уважали пана?

- Если бы. Угнетатель трудового народа, как и все белополяки. Но о нём легенды ходят – молниями управлял, невиданные урожаи собирал, безнадёжных больных лечил, чуть ли не мёртвых оживлял. Говорят, его душа не оставит усадьбу, пока о нём помнит хоть один человек.

Сын едва удержался, чтобы не перекреститься. Жуткое поверье… Ты был грешен и свят одновременно, отец. Пусть Пётр откроет пред тобой врата. Если остался на земле, неприкаянный, это страшнее адских мук. Почему-то вспомнилась Станислава Томчик и её эктоплазма. Отцовская душа в виде дыма?!

Мысли перескочили на иное направление. На оккультный сеанс Станиславы его пригласила Яна. После прощальной записки – ничего. В канцелярии университета потеряли её досье – нет даже адреса… Пустота.

Генрик упрямо мотнул головой. Воспоминания о меркантильной пани, оставившей его в трудный час, делают слабее. Единственная надежда – выполнить начатое до конца, вернуться в Польшу, прославиться, разбогатеть. Тогда остаётся шанс, что Янина объявится. Быть может…

- Товарищ, а не могли бы вы проводить меня к склепу? Интересно всё же.

- Нет! И не уговаривайте. Никаких духов и приведений не бывает, это товарищ Маркс доказал. Но боязно как-то.

- Как хотите.

Оставив суеверного товарища возле усадебного дома, Генрик двинулся к лесу и могилам по едва заметной дорожке, по которой до девятнадцатого года хаживал тысячу раз.

Кованая дверь со скрипом повернулась на ржавых петлях. Внутри – хоть глаз выколи. Но и без света известно: здесь папа, чуть дальше – матушка, брат Томаш… Дорогие люди, оставшиеся в прошлом, в той жизни, которая бесповоротно сломана войной и большевизмом.

Молодой человек ощутил, как горло сдавило. В лучшем случае он повторит некоторые отцовские достижения. Может, прибавится денег, но тут без иллюзий ясно: большую часть пирога заберёт Витольд, которого отец не выносил.

Пан Якуб вообще не очень сильно задумывался о деньгах, когда речь шла о медицине. Он хотел познавать неизведанное и лечить людей. Познавал и лечил. Отчего ж мы так обмельчали?

Можно сослаться на революцию, междоусобную бойню красных и белых, большевистскую диктатуру. Но отец оказался в Париже во время восстания, сумел сделать свои выводы. Французский бунт его не остановил, а подстегнул, направил по верному пути.

- Папа, я не знаю, что предпринять. Если начну делать ложное по слабости своей, помоги взять силы, чтоб остановиться.

Грех молиться мощам предков, не причисленных Римом к лику святых. Генрику было всё равно. Он перекрестился, поклонился и зашагал обратно к свету, где с керосинкой в руках его ждал директор, беспокоящийся о походе подопечного слушателя на ночное кладбище.

Глава 15

Глава пятнадцатая

Республика Беларусь, 2013 год

- Наш авиалайнер совершил посадку в Национальном аэропорту «Минск». Температура воздуха…

Сосед Игоря, толстый детина, непрерывно бубнящий о своей немереной крутости, начиная со взлёта из «Шереметьево», сунул пятерню в карман переднего сиденья.

- Знаешь, чувак, я летел из Мадрида в Рим, свой «Айфон» так оставил. Сечёшь? Какой-то лох печальный на «Айфон» поднялся. Может, и мне повезёт.

Увы, никто не осчастливил крутого парня превращением в печального лоха – его добычей стали лишь смятые бумажки из-под конфет.

- Не везёт. Слышь, на прошлой неделе моя коза каблуком на «Айпад» наступила. Двадцать три тыщи! Но ничего, у меня корефан скидочную карточку имеет. Пять процентов дисконта во всех магазинах «Электролайнер», круто, да? Знаешь такое?

- Знаю.

Не желая развивать тупой диалог, Игорь отвернулся к окну. С заднего сиденья донеслось едва сдерживаемое хихиканье. От дешёвых распальцовок «крутого» угорает Антон. Наркевич решил прекратить походы одинокого рейнджера после донецких катакомб и возить собой хотя бы одного-двух верных людей с крепкими кулаками и без комплексов.

- Куда тебе знать.

Детина снисходительно глянул на ссадину через скулу и ободранные руки попутчика. Реальные пацаны так не выглядят. Небось, в кармане китайский ноу-нейм, а в роуминге позволит себе разве что эсэмески для экономии.

Поймав сетку, ожил «Самсунг-Гэлекси» Игоря.

- …Нет! И ещё раз нет! Плановые контейнеры забираем, а ваш оверсток – это ваши проблемы. Заявку на прайс-протект рассмотрите, я отправил. Да, не забудьте про отчисления на маркетинг. Что? И вам удачного дня.

Крутой с удивлением уставился на смартфон последней и далеко не самой дешёвой модели, по цене превосходящей многие яблочные гаджеты.

- «Самс», конечно, не «Эппл», фирма не та, но… Тоже на скидке брал?

- Нет.

- Будешь в Москве, найди меня, братан. Возьму карточку у другана. Пять процентов – нормальная скидка. Но процент мой. О'кей?

- Не нужно.

- Ты чо! Я по уважухе, со всей душой…

- Я – исполняющий директор компании «Наркевич-Думбадзе», которой, в числе прочего, принадлежит сеть «Электролайнер».

Толстяк застыл с открытым ртом. После опомнился и попросил:

- Братуха, мне такую карточку сделай, да?

Окончательно от него удалось отвязаться только на выдаче багажа. Реальный пацан задержался у транспортёрной ленты, ожидая чемодан с крутыми шмотками.

- Босс, готов спорить – у него наверняка есть в шкафу малиновый пиджак и золотая цепь в полкило.

- Будешь зубоскалить, введу на фирме малиновую униформу.

- Понял. Дурак. Молчу.

Вячеслав, младший брат Антона, подогнал «Лендкрузер» к аэровокзалу. «Белавиа» - общественный транспорт, это напоминает ситуацию в Москве, когда не имеешь права опоздать на встречу и вынужден толкаться в общественном метро, а водитель на «Бентли» выезжает на час раньше, протискиваясь через заторы. За квартал от места рандеву садишься в машину, приводишь себя в порядок и к партнёрам прибываешь в пристойном виде с вежливой задержкой в минуту: извините, господа, пробки.

«Тойота» понеслась в Боровляны, не заезжая в Минск. Антон быстро нарушил обещание, схохмив по поводу блондинки, не превышающей семьдесят километров в час на автостраде. Слушая в полуха его беззаботный трёп, Игорь вдруг поймал себя на странной мысли, что встречу со Светланой Михайловной он ждёт с большим энтузиастом, чем с Олегом. Собственно, чего странного: беспомощный вид брата вызовет одно расстройство, а молодая и вполне миловидная дама никаких отрицательных эмоций не пробуждает. Скорее – наоборот.

Третий приезд в Беларусь за полтора месяца. Что он принесёт в этот раз? Скорее всего – ни то, ни сё. И погода такая же, в Донецкой области и в мае теплее. Перед мысленным взором мелькнули штреки в слабом свете фонарика. Нет, больше в Донбасс не тянет, даже в сопровождении Антона и Славика, чуть уменьшенной копии братьев Кличко. Медиков Игорь не стал смущать эскортом, бросив парней загорать у машины.

В Боровлянах не изменилось ничего.

- Как он?

- И лучше, и хуже.

Светлана привычным жестом поправила очки, поглядывая на приборы. Игорь даже не присел, остановившись над кроватью брата.

- Подробнее, если можно.

- Думаю, повреждённые ткани несколько восстановились. Но электрическая активность мозга не повысилась.

- То есть надежды ещё меньше, чем при нашей первой встрече?

Она повернулась к Игорю.

- Боюсь, что вы правы. Если желаете испробовать иные способы вывести его из комы, шансы даже увеличились. Органически мозг в лучшем состоянии.

Он притронулся к чуть тёплому лбу брата. Провёл ладонью по волосам. Два месяца назад ни одному из них не пришло бы в голову подобное. Зачем телячьи нежности?

- В начале девяностых у меня была первая иномарка, «Опель-Рекорд». Как-то раз он перестал заводиться, отогнал его в мастерскую. Обслуживание немецких машин только открывалось. У него поменяли свечи, ремни, фильтры, выставили счёт на неслабую сумму… Но «Опель» не завёлся. Отремонтировали, так сказать, но не оживили.

- Вы в претензии ко мне? Я никаких счетов не выставляю. Даже за стимуляцию яичек и пункцию семенной жидкости, которая не по правилам.

Игорь устало потёр лоб.

- Не в претензии. Надеюсь, сделали всё, что могли.

- Не могу дать гарантии, что в Израиле или США не добьются прогресса. Хотя бы частичного.

- То есть получится идиот, способный ходить под себя и мычать?

- В благоприятном случае. Вы определились с суррогатной матерью?

Игорь нервно дёрнул щекой.

- Плати, и куча предложений на выбор. Простите, мне нужно успеть в следственный комитет.

- Могу подвезти. У меня есть «Хонда Джаз». Простите, что не круто.

- Нет! В смысле – не говорите про крутизну. Меня тошнит от этого слова. Потом расскажу.

- Ладно. А по поводу Над-Нёмана думали?

Игорь подошёл к окну. В полусотне метров от корпуса зеленел лес, равнодушный к жизни и смерти, столь тесно переплетённых на больничных этажах.

- Исчезающе малый шанс что-либо найти и ещё меньший, чтобы использовать находку для Олега. Смотрите сами. От фундамента, стен, перекрытий и кровли усадебного дома осталось менее десяти процентов. Положим, в крышу вряд ли бы что замуровывали.

- Согласна. Наиболее логично – подвал и капитальные стены.

Наркевич обернулся, опираясь на подоконник.

- Всё доступное в Интернете про этот дом-замок я скачал. Заодно вообще про кладоискательство, даже про разведку скрытых полостей в пирамиде Хеопса. Конечно, развалины Над-Нёмана намного меньше, ультразвуковое сканирование их займёт недели. Возможно, обнаружим кучу каверн.

- А ломать их нельзя, потому что объект как бы охраняется государством?

- Вдобавок у меня напряжённые отношения с местными. Знаете ли, мой дурной характер сказался. Так что нужно официальное прикрытие, охрана и разрешение на проведение изысканий, пусть даже под видом обследования руин с целью восстановления здания. Резюмирую – теоретически это возможно в перспективе. Но не сейчас. И какие-либо надежды на выздоровление Олега с Над-Нёманом я не связываю. Простите.

По пути в следственный комитет Антон заявил, что ему нравится работа телохранителя. Лёгкая, не пыльная. В походах по больницам и силовым ведомствам бодигарду не слишком приходится напрягаться.

Визит в следственный комитет на улице Оранской получился бестолковым. После первоначальных процессуальных действий уголовное дело обросло кучей технических бумажек. К установлению личности и местонахождению Рашида не продвинулись ни на шаг. Ситуацию немного прояснил опер из областного уголовного розыска. Для начала он раскрыл уголовный кодекс.

- Уголовное дело возбуждено по статье 147 «Умышленное причинение тяжкого телесного повреждения». Часть первая предусматривает наказание в виде ограничения свободы на срок от трех до пяти лет или лишения свободы на срок от четырех до восьми лет. Понимаете? Вот сводка только за сегодняшний день – одно убийство в Солигорском районе, два разбоя. Если брать за месяц, на фоне нескольких глухарей с огнестрелами и сексуальным насилием – мелкое хулиганство.

- Ни фига се мелкое… Слушайте, я не юрист. В части второй написано – если из корыстных побуждений, то наказание до десятки.

Оперативник взял с сейфа пепельницу и придвинул ближе к посетителю, предлагая составить компанию в уничтожении «палочек здоровья».

- Объясняю. Пока злодей не сидит в клетке, хрен его знает, какие у него были мотивы. Вдруг попытка продажи квартиры в Москве – случайное совпадение.

- Дичь.

- Само собой. Никто не позволит Следственному комитету поставить вторую часть на висяке. Если вас интересует юридическое мнение, здесь покушение на убийство с самыми что ни на есть отягчающими обстоятельствами. В Беларуси за это предусмотрен расстрел. Правда, если потерпевший остался жив, дают максимальный срок, но без исключительной меры.

То же самое говорил следователь. Отключение Олега от аппаратуры автоматически увеличит степень тяжести содеянного. Это по уголовному кодексу. А по жизненному? Не сделает ли брата соучастником преступления? Игорь затянулся, заметив, как предательски дрогнула рука.

- То есть если вдруг Рашид попадётся, ему навесят всё что угодно, включая совращение младенцев?

- Не так буквально. Но эпизод будет квалифицирован по самой строгой статье, а дальше – как суд решит.

Игорь затушил сигарету, скуренную едва на треть.

- Раз не получилось с первого тыка, его больше никто не ищет. Зашибически.

- Не совсем, - хитро прищурился сыщик. – Я предпринял пару шагов. Только не знаю, куда это выведет. Например, обратил внимание – никто из членов секты Доминика не помнит, чтобы у злодея имелся мобильник. Но кому-то он мог звонить? Как минимум – московскому нотариусу. Ни в Мончаках, ни тем более в недострое, где нашли Олега, нет проводных телефонов. Я запросил распечатки разговоров и СМС с мобильных номеров гуру Ребрика и его паствы.

- И как?

Милиционер извлёк здоровенный ворох распечаток.

- Есть и в электронном виде. Анализировать не было времени. По первым прикидкам, в апреле и мае у самого Доминика, его подруги и Дениса зарегистрированы исходящие звонки на российские номера, которых нет в списке с начала года.

- Та-ак. Ниточка?

- Не знаю. Можно тупо набрать их и услышать что-то типа «гамарджоба, генацвале». Я хочу отправить письмо в МВД России с запросом данных, кому принадлежат номера.

- Обождите. В сети попадаются хакнутые базы мобильных операторов. Скиньте выборки мне на мыло.

- Минуту. У нас не очень быстрый Интернет, - сыщик о чём-то договорился с компьютером, не новее инвентаря из узденского розыска. - Ушло. Ловите.

- А вы не спрашивали у Доминика и прочих – чьи это номера?

- С ним разговаривал по телефону. Сказал – часть звонков его, остальные не помнит. То есть шанс выйти на знакомых Рашида остаётся.

Игорь поднялся.

- А я найду убедительные средства, чтобы эти ребята заговорили откровенно. Через сутки наберу вас.

Из здания областного ГУВД на Кальварийской Игорь отправился в гостиницу «Беларусь». Антон показал квитанцию о штрафе: вблизи милиции нигде не стать в радиусе квартала. Точнее – можно, но парковка платная. Пересчитав сумму наказания в привычные денежные единицы, бодигард рассудил – в центре Токио и Парижа паркоматы дороже.

Типовой и безликий номер на высоком этаже, заказанный из Москвы, имел единственное преимущество: шикарный вид из окна на реку и центральную часть города. Но он не заинтересовал постояльца.

- Шеф, что опять не так?

Наркевич швырнул сумку в шкаф, не разбирая, и ткнул пальцами в тачскрин.

- Никогда не знаешь заранее. Нужно конвертировать файлы в Excel, провести анализ. На «Андроиде» хреново, да и экран маленький.

- Тогда мой прилёт с вами оправдался. Держите.

Он протянул ноутбук.

- По крайней мере, в нём «Винда-Семёрка».

- Так, Антоша, инициатива наказуема. Сам себе выбрал поручение.

Оно не смутило автогонщика.

- Нет проблем, босс.

Через полтора часа, когда Игорь вернулся из похода в ресторан и в лавку сувениров, где для дочек приобрёл две аляповатые куклы стопроцентно белорусского происхождения, Антон отрапортовал:

- Босс, есть три российских номера, по которым Доминик звонил только с 1 апреля по 8 мая, ни раньше, ни позже. По одному – дважды, и на него есть входящий.

- Отлично. А остальные?

- Ничего интересного. Я выделил номера в файле.

Игорь забрал ноутбук и вызвал Доминика. Начнём с самого простого – спросить у него, чьи это телефоны.

«В настоящее время связь с данным номером…» - сообщил неживой женский голос.

«The phone number is temporarily blocked…» - карточка сожительницы гуру вообще заблокирована.

- Значит, Антоша, едем в Мончаки на разговор с гуру.

За руль уселся Славик. Главный гонщик фирмы собрал слишком много гаишных квитанций для одного дня. Не занятый пилотированием, он устроился на заднем сиденье и вещал больше обычного по принципу акына: что вижу, то пою. Взгляд сказителя упал на «Опель-Корсу».

- Корыто с болтами. Помню, два года назад, как у нас появился беспошлинный ввоз иномарок из Белоруссии, я гнал отсюда «Астру-Купе». Пушка! Тогда многие наши брали.

- А сейчас?

- Цены тут выросли. Но дешевле по сравнению с Москвой.

В голове у Игоря замкнулся контакт. Россиянин, не имеющий здесь знакомых, болтается вечером на кольцевой. Городской транспорт там вроде бы не виден. Значит – приехал на машине. А откуда он взялся? Купил авто и был ограблен? Проблематичная, но всё же ниточка. Пропускать её нельзя. Наркевич вытянул смарт, с трудом попадая на нужные точки тачскрина – Славик свернул с трассы и вогнал машину в виражи, стремясь удивить старшего брата.

- Хорошая идея, - отозвался опер из областного розыска. - Но представьте картину. У нас машина снимается с учёта, получает транзитные номера. А потом справку-счёт на перепродажу выписывает любая из десятков фирм, имеющих лицензию. Если бы речь шла о какой-то конкретной модели, одно дело. Что вообще искать?

- Давайте представим, что в Минск приехал кавказец или азиат. Куда он пойдёт смотреть машину?

- Вариантов много: два рынка – Жданы и Кольцо, комиссионки. Да просто по объявлению мог найти.

- Вы первыми назвали рынки. Давайте с них и начнём. Списки всех неграждан Беларуси, купивших машину на транзитных номерах 31 марта и 1 апреля 2013 года. Я попрошу проверить, все ли из них поставили железку на учёт – хотя бы в России, о других странах с нерусскими жителями потом подумаем.

Опер на пару секунд задумался.

- Можно. Охрененный кусок работы.

- Делаем так – возвращаюсь из Мончаков и еду к вам. Рисуйте запросы, развезу их по адресам. Заслугу раскрытия преступления потом себе запишете.

- Уже готовлю место для медали. Приезжайте.

В приозёрной деревне не задержались. Дом закрыт, «Гольф» отсутствовал, соседи пожимали плечами, разноцветные тряпочки уныло полоскали по ветру. На пути в Минск Игорь обзвонил нескольких из паствы. Оказывается, гуру объявил о прекращении собраний на неопределённый срок и свинтил в неизвестном направлении, ещё раньше съехала его подруга.

Зато сыщик не подвёл. Он вручил Игорю толстую пачку запросов с одним и тем же исходящим номером.

- Держите список контор, имеющих право оформить договор купли-продажи, в порядке убывания значимости. Заезжаете, вписываете название, вручаете, предупреждаете об уголовной ответственности за уклонение от дачи свидетельских показаний.

- Что, правда, можете посадить?

- Нет, - усмехнулся опер. – Нужно допросить на бланке с росписью о предупреждении, потом чтобы свидетель повторил показания в суде, суд вынес приговор, противоречащий его словам, и вот тогда… Короче, исключительно редко. Но как пугалово – действует.

Объезд основных точек занял два дня. Некоторые автоторговцы давали покопаться в журнале, другие утверждали, что данные за март-апрель старые и «где-то лежат». Частную сыскную деятельность прервало электронное письмо Гиви, испортившее аппетит во время завтрака в отеле и набранное исключительно большими буквами.

«ГДЕ ТЕБЯ НОСИТ??? ТАРИФНАЯ ПРОВЕРКА ТАМОЖНИ!!!»

«Не повышай на меня шрифт. Еду».

Иногда власти хотят срочно пополнить бюджет. Какой-то товар, оформленный при таможенной очистке по одному коду ТНВД, центральный аппарат рекомендует всем нижележащим структурам проводить по другому коду, где предусмотрен более высокий тариф. Например, ввозили себе мониторы и горя не знали, что верховный чиновник «в интересах защиты внутреннего рынка» приказал приравнять модели с ТВ-тюнерами к телевизорам. То есть нужно задним числом пересчитать пошлину на десятки контейнеров и разницу уплатить в бюджет. Добровольно и с песней, иначе штрафные санкции – мама не горюй. Белорусские коллеги на вендорском ивенте рассказывали: у них подобное ещё чаще.

Оставшиеся ответы на запросы об оформленных машинах Игорь решил собирать из Москвы по электронной почте. Продолжение ниточки по телефонным номерам тоже где-то в России.

Он сердито рявкнул на официантку, совершенно ни за что. Та извинилась и ретировалась. В дорогих ресторанах дамы вежливые. За сдержанность получила основательные чаевые. Когда за красивые глаза отбирают полмиллиона или миллион долларов, поневоле будешь нервным, срывая злость на ком ни попадя.

Постепенно Игорь успокоился. Антону, осведомлённому об украинских приключениях, кроме развязки у вентиляционного ствола, сказал, что ожидал от этого приезда большего.

- В Донецке я понял, что в Минске не доработано. Рашид чем-то должен напоминать подземного махатму. Яркий, властный. Такие запоминаются, не могут не наследить. Отловлю гада и порежу его на ремни. Отправлю на реинкарнацию.

***

Советский Союз, 1969 год

Старенький телевизор «КВН» с экраном размера почтовой открытки вещал о славной тридцатилетней годовщине. 17 сентября 1939 года части доблестной Красной Армии откликнулись на призыв угнетаемых народов Западной Белоруссии и Западной Украины, вошли на территорию панской Польши, утратившей целостность и прекратившей существование как независимое государство. На подслеповатом экране появилась карта границы южнее Минска – Дзержинск, Негорелое, Узда. Стрелки наступления войск безудержно двинулись влево.

Юбилей отметил и сам телевизор, купленный в неисправном виде за двадцать рублей у соседки. Чуду послевоенной техники исполнилось двадцать лет, и не реже чем раз в год Семён Давидович Кирлиан менял в нём лампы, дроссели, трансформаторы, конденсаторы, без надежды поменять его на «Темп», «Нёман» или «Рубин».

Обстановка в скромном жилище по улице Ставропольской, 224 более чем красноречиво объясняла, почему покупка нового телевизора для супругов Кирлиан столь же несбыточна, как и участие в посадке на Луну, репортаж о которой «КВН» показал в перерыве между битвой за урожай и рекордной плавкой чугуна. Обои были поклеены ещё при Сталине, мебель довоенная. Скрипучий деревянный пол сохранил не более трети краски, остальное вытерто до основы и потемнело. Всё держалось лишь на золотых руках Семёна Давидовича, оттого возвращались в строй рассохшиеся табуреты, занимал боевую позицию прохудившийся и починенный чайник.

Но в восемьдесят один год силы уже не те. Настенные ходики по-прежнему отсчитывали время, а кукушка умерла давно. Подняться на табуретку и снять часы – целая эпопея, а неосторожное падение неминуемо приведёт к переломам старческих костей.

Он выключил телевизор, экономя энергию. И без того нагорало в электрических опытах – счётчик крутит как бешенный. Поддёрнув выношенные брюки неопределённого цвета и закатав рукава латанной-перелатанной рубашки, Кирлиан уселся за стол. Привычным движением опустил голову к микроскопу.

- Сёма! - Валентина Хрисанфовна, шаркая больными ногами в растоптанных войлочных тапках, принесла несколько конвертов. – Снова пишут. Вот, на этот раз – из Москвы. Приглашают сделать доклад в Академии Наук.

Изобретатель оторвался от микроскопа. Его худая старческая лапка поправила очки, скреплённые изолентой.

- Значит, Валя, надо ехать!

Та всплеснула руками.

- Господи Боже мой! В чём ты поедешь? Штаны единственные драные, пальто нет, пиджак расползается… Стыдно!

- Пусть им будет стыдно. Дорожные оплачивают?

- Обещают билет, гостиницу и командировочные.

- Сколько командировочных, два пятьдесят в сутки?

Валентина Хрисанфовна присела на стул рядом. Она была одета не лучше. Застиранный ситцевый халат любая другая хозяйка непременно выбросила бы на помойку.

- Не знаю, Сёма.

- Нам любая пара рублей – в помощь. Но главное не это! Может, хоть что-то наконец внедрят в медицинскую практику? Поставят в программу исследований какого-то столичного НИИ? Мы не вправе унести в могилу наши идеи…

Жена поправила седую чёлку.

- Тогда и правда надо. Пойду к соседке, попрошу пять рублей до пенсии…

Она отправилась хлопотать, а старый армянин, воодушевлённый приглашением, включил здоровенный и очень самодельный электрический прибор, откликнувшийся таинственным гудением. Он, как огромный пылесос, проглатывал пенсию престарелых супругов, никогда не оставлявших надежды, что их открытия помогут людям.

В сентябре 1969 года наступил ещё один юбилей – двадцатилетие регистрации метода Кирлиан в Гостехнике, с засекречиванием. Десять лет назад гриф секретности снят, на Западе производят и продают высокочастотные установки, которые так и называют – приборы Кирлиан. С их продаж Семён Давидович не получил ни копейки. В СССР воз и ныне там.

Изучая секретную историю наднёманского предшественника, Кирлиан узнал, что в трудный час 1903 года, когда пострадали денежные интересы помещика, царские власти прислали в помощь целую армию, не взяв ни гроша. Коммунистическая партия и Советское правительство поступили проще – оставили семью изобретателя на произвол судьбы. Чугун и битва за урожай важнее.

***

Советский Союз, 1924 год

Сверху не пробивался ни единый лучик света. И керосинку прихватить нельзя – вдруг кто увидит.

- Тише!

Под грузным телом пана Витольда мерзко скрипнула лестничная ступенька.

Генрик оглянулся назад, во тьму первого этажа. Бывшие залы и гостиные панской усадьбы давно превращены в казармы для слушателей полеводческих курсов. Вдруг кто-то не спит?

- Витольд, давайте вернёмся. Я один поднимусь. Не так шумлю. Вы дышите громче, чем я хожу.

- Нет уж, - сварливо прошипел старший Иодко. – Ты один раз съездил сам.

- Тогда сами ищите!

- И найду. Что, золотую утку не увижу?

Видно, ночь и опасность сыграли дурную шутку над профессиональным революционером и дипломатом. С холодным рассудком он не произнёс бы вслух лишнего.

Витольд не мог увидеть перекосившееся лицо Генрика. Словно вспышка отцовской молнии прорезала мрак, который в результате стал окончательно беспросветным.

Про значок с уткой он сказал только Янине, даже Конрад не слышал. Теперь и кузен в курсе… Стало быть, факт, что самая красивая девушка Ягеллонского университета выбрала невзрачного медика, не случаен? Её заявления, что для серьёзных отношений нужен успех, тоже преследовали цель? Задержание и доставка в дефензиву после того, как сознался в предстоящем отъезде в Над-Нёман в двадцать втором… Появление Витольда, последовавшее за рассказом об утке и бесследное исчезновение барышни: роль приманки выполнена!

Генрик бессильно привалился к перилам. Его спутник превратно истолковал молчание.

- Никто не зашевелился. Идём! Завершим сегодня и завтра будем уже на станции. Вперёд.

Стараясь скрипеть потише, Витольд двинулся вверх, выставив руки. Он был в усадьбе лет тридцать назад, до окончательного разрыва между его отцом и паном Якубом. Днём провели рекогносцировку. В бывшем кабинете владельца теперь заседал директор курсов, тот самый, что боялся ночного погоста.

Генрик поднялся следом. Ему уже не хотелось ничего. Если бы четыре месяца назад сложил два плюс два и понял комбинацию с Яной, ни за какие горы золота не вернулся бы сюда! Минутная слабость пропала, изнутри от злости поднялась воистину зверская волна. Руки несколько раз судорожно сжались. Он едва удержался, чтобы не схватить Витольда за «нэпманский» сюртук и швырнуть с винтовой лестницы вниз…

Тот, не подозревая об опасности, ступил в коридор.

Генрик прижался щекой к прохладной стене. Витольд – чужой, ему дом не выдаст тайны. Не знает даже, что эмблема утки замазана раствором, нужно ковырять ножом, а лучше ударить ломом. Бог миловал разболтать и эту подробность вероломной Яне.

Усадьба словно отреагировала на прикосновение. Так бывает, когда проданный или украденный конь вдруг узнает прежнего хозяина, заявляя об этом доступными животными способами – ржёт, всхрапывает, тычется губами в ладонь. Зашумело, за окнами поднялся ветер, наполнил гудением каминные трубы.

Такой знакомый, с детства привычный шум принёс тревогу. Что-то не так в темноте, подступающей с нижнего лестничного витка. И совсем недобрый мрак укрыл коридор на втором этаже. В нём кто-то притаился? Или просто разыгралось воображение. Недаром директор курсов весь пропитался суевериями.

Но даже если он прав, и в Над-Нёмане обитают призраки, Генрику нечего здесь бояться. Не обидят же его духи отца, матери, брата или деда.

Завывания ветра усилились. Не понятно, что ужаснее – эти звуки в ночи или полная тишина. Молодой Иодко нащупал в кармане складной нож, припасённый, чтобы расковырять раствор вокруг тайника. Рассудок уверяет – бояться нечего. Почему же волосы начинают вставать дыбом?

В кромешной тьме впереди мелькнуло… Отсвет? Тень во мраке? Генрик открыл лезвие. Нет ничего глупее, чем пытаться уколоть привидение. Осознав нелепость этого движения, он признался себе, что отчаянно трусит.

Вот! Опять слабый сполох света. На долю секунды обрисовалась спина Витольда. Как же он не замечает?

Послышались отдалённые раскаты грома. Гроза? В апреле? Обычно – не раньше мая. Происходило что-то ненормальное.

Молния, ударившая далеко, обрисовала контур окна. Снова мелькнул Витольд, обшаривающий стену в поисках двери, а за его спиной… Генрик не поверил глазам! За спиной коварного родственника возник тёмный силуэт. И дипломат снова ничего не заметил.

- Здесь! Не заперто. Иди за мной.

Тихо скрипнули дверные петли, за ними – половицы. Кладоискатель ступил внутрь директорского кабинета…

Его вопль, наверное, разбудил всех, ночевавших в усадьбе. Из глубины помещения брызнул неяркий свет, на полу заплясали тени. Генрик ощутил увесистый удар между лопатками, швырнувший его вперёд. Вторым, не менее мощным толчком, парня забросило в комнату. Отставленная рука с ножом задела за косяк, жалкое оружие упало на пол, а его владелец неловко налетел на Витольда.

Увиденное в бывшем отцовском кабинете оказалось намного страшнее любых призраков, которые может выдумать извращённый праздный ум – абсолютно реалистичное зло, обыденное в своей безжалостности. За столом расселся суровый мужик в кожанке и фуражке со звездой, виденный в губернской милиции в позапрошлом году. Чёрный глаз «Маузера» уставился на непрошенных гостей. Через минуту маленькая комната наполнилась другими товарищами пролетарского происхождения.

- Витам, пан Витольд и пан Генрик!

- Алесь? Ты? Как ты мог? – бывший владелец Бобовни вскинулся от возмущения, а его родственник подумал, что в эту ночь вскрылось не только одно предательство.

- Пшепрашам, ясновельможны пан. С товарищами большевиками мне по пути, а ваши дни сочтены. Краковская революция то показала.

- Потом налюбезничаетесь, - оборвал милиционер. – Панове, где тайник?

Пока они мялись, а представитель власти сурово ждал, поводя стволом с одного на другого, в комнате появился новый персонаж, сутулый и узкоплечий мужчина с бугристым тёмным лицом, в старом пальто пана Якова, перепоясанном крестьянским армяком.

Знакомые черты. Точно, апрель девятнадцатого, пять лет назад комитет бедноты Песчаного пришёл реквизировать господское имущество…

- Вижу, и ты меня узнал, паныч, - пролетарий резко ударил Генрика под дых. – Где ж твой брат Конрад с пистолетиком? Поговорили бы по душам, по-свойски.

Крепкий крестьянский кулак влетел в ухо. В глазах мелькнули зелёные искры, голова впечаталась в стену.

Милиционер выкрутил фитиль керосиновой лампы на полную.

- Говорите, ребятки. Наш Ясик сегодня в ударе. Ударит знатно!

Он хохотнул собственной шутке. Пролетарии поддержали.

Генрик прижался к стене, кое-как прикрывая руками голову. Помогло, но не очень. Ясь вложил в удары ненависть, накопленную годами у целых поколений арендаторов.

- А чо второму пану – некому уваженье выказать?

За Витольда взялся Алесь. С первого же удара Иодко свалился на замусоленные доски, где получил полдюжины пинков.

- Смилуйтесь! Мне шестьдесят лет!

- А как моего деда на псарне драли батогами! – Алесь смачно всадил носок сапога в грудину бывшего хозяина Бобовни, там отчётливо затрещало. – Он тоже просил…

Каблук опустился на переносицу.

- Ещё как просил. «Ласкавы пане, даруй грахi, Хрыстом Богам прашу»… Простил? И я не прощу, - Алесь, перекошенный от ненависти, перешёл на мову предков. - Ці памятаеш свой маентак, пан, адносіны да батракоў? Магчыма не, не памятаешь. Можа твая панская галава няздольна утрымаць малюнкі здзекаў над намi? Але я не забыўся[1]!

Что возразить на это? Витольд Александрович держал бесплатную больницу для крестьян, сын жизнь посвятил революции и борьбе за народ, задолго до войны поместье продано, а дед Алеся был, по рассказам, первым ворюгой в округе… Дипломат благоразумно промолчал.

- Придержи коней, - неожиданно заступился милиционер. – Забьёшь старика нахрен. Смотри как надо.

Он спрятал пистолет и показал пример избиения болезненного, но не опасного для жизни – профессионально и аккуратно, как учат в НКВД. Песчанец тем временем отвешивал оплеухи Генрику, который сполз на пол и уже не пытался закрываться.

- Баста! – минчанин остановил Алеся. – Кто из них больше знает про тайник?

Алесь отступил на шаг и слизнул кровь с разбитого кулака.

- Молодой. Чую, здесь это. Больно долго в двадцать втором он в этой комнате сидел.

Песочанский тоже остановил экзекуцию. Он схватил Генрика за истрёпанные лацканы и сильно рванул вверх под звук треснувшей материи. Вцепившись левой пятернёй за горло, прислонил к стене, правую широко отвёл для удара.

- Говори, падла!

Милиционер сделал шаг к Генрику.

- Колись, не задерживай. Покажи тайник, и проваливайте оба в вашу сраную Польшу.

Тот с усилием разлепил глаза, залитые кровью из рассеченного лба. В свете керосинки и вспышек молний, лупивших за окном всё ближе, лица красных показались воистину зверскими.

- Где тайник, сука? – песочанский обернулся к милиционеру, тот кивнул, и кулак врезался в челюсть.

Голову наполнил звон. Генрик выплюнул зуб, испачкав кровью мучителя, за что заработал очередную оплеуху.

- Где?

Удар в живот.

- Где?!..

Сильнейший пинок в голень и ногой в промежность.

- Говори!

Снова в лицо.

Меркнущим сознанием парень потянулся к единственному близкому, что есть во враждебном окружении – к стенам отчего дома. «Помогите! Что мне делать! Не хочу отдавать тайну нелюдям…»

Его продолжали бить. В горле булькнула кровь, когда сломанное ребро проткнуло лёгкое. А потом треснула воля. Ненавидя себя за малодушие, он просипел:

- Снимите штукатурку слева от подоконника…

Громовой раскат потряс поместье, заглушив последние слова. Молния ударила в шпиль метеорологической башни Наркевича-Иодко. Мертвенный электрический свет ослепил и будто спустил тетиву неистовой злобы песочанского бедняка. Зверский удар в наэлектризованной атмосфере Над-Нёмана был настолько силён, что ему бы позавидовал профессиональный тяжеловес…

Крестьянин отпустил тело Генрика. Милиционер осуждающе качнул головой.

- Чо он сказал?

- Не расслышал. Очуняет – снова скажет.

- А если не?

- Тогда и хрен с ним, - темнолицый пихнул ногой голову жертвы и только тут заметил валяющийся нож. – В полном праве я. С ножом шёл, панский выкормыш.

- Обыскать! – рявкнул милиционер и запустил руку в сюртук Витольда. – О те раз! Дипломаты, бля.

- Сказали – витебские полеводы, - вставил директор. – На субботнике работали…

- И ты поверил? Лапоть! Да у него сюртук как твоя зарплата за год! – он, будто нечаянно, с мясом оборвал нагрудный карман, где Витольд хранил платок. – Если бы не бдительность Алеся… Где тайник, польская морда?

- Генрик знал…

- Что он говорил?

- Про золотую утку. Где-то здесь.

- Вторую лампу сюда! – милиционер снял фуражку и вытер лоб. Умаялся, избиваючи. – Всем искать грёбаную утку!

Но единственный человек, знавший место её нахождения, лежал у стены ближе к двери и глядел невидящими глазами на кровавую лужицу. Последний Наркевич-Иодко, принявший смерть в родовом имении.

Витольд вернулся в Варшаву, где тяжело болел и умер 22 октября того же года. Юзеф Пилсудский, о здоровье которого так беспокоился друг Йовиш, дожил до 1935 года. Польский лидер скончался от рака печени, вряд ли имеющего отношение к контузии, полученной на станции Безданы при ограблении поезда.

[1] Помнишь своё имение, пан, отношение к батракам? Наверно – нет. Может, твоя панская голова неспособна удержать картины издевательств над нами? Но я не забыл (бел.)

Глава 16

Глава шестнадцатая

Российская Федерация, 2013 год

- Мансур Магомедов? УФСБ Республики Дагестан, майор Расулбеков. Я задам вам несколько вопросов.

У кавказских народов есть несомненные преимущества. Если кавказец не принадлежит к нелегальному формированию и не гойцает по зелёнке, а респектабельный и с виду законопослушный человек, он исправно приходит по вызову в силовые структуры. Здесь не принято серьёзных людей беспокоить зря, следовательно – приглашение в ФСБ имеет солидное основание.

Игорь лишний раз оценил связи отставного генерал-майора. Поднять оперов на отработку следов Рашида – сложно, но попросить через знакомых, чтобы силовики подстраховали во время визита в Дагестан – без проблем.

В середине июля на побережье Каспия царила адская жара. Старинный город, втиснутый в узкую полосу между федеральной трассой Махачкала-Баку и морем, раскалился градусов до сорока. Под ярким солнцем нет ярких цветов – всё выгорает. Светлые и серо-жёлтые тона преобладают в старых кварталах домишек, прилепленных друг к другу и вряд ли сильно изменившихся за сотню лет, редких виллах богатых дагестанцев, панельных девятиэтажках советских времён. Красный и синий цвета встречаются разве что на рекламных щитах и современных постройках – клубах и ресторанах. Но если они простоят ещё лет десять-пятнадцать, неутомимое солнце в самом южном городе России непременно погасит их неуместную праздничность.

Замечательно, что беседа проходила в кабинете под ровное гудение сплит-системы. Кстати, где-то на Каспии, кажется – в Азербайджане, во времена СССР делали первые советские кондиционеры.

Горбоносый полноватый майор представил Игоря как «привлечённого московского специалиста».

- Слушаю вас, уважаемые.

- Нас интересует ваш племянник Камиль Юсуфов.

На стол легла фотография Камиля с паспорта.

- Да, это мой племянник, сын покойной сестры. Что он натворил, скажите ради Аллаха.

- Мы разыскиваем его по поручению для допроса. Не подскажите, где он находится?

- Не знаю. Клянусь – не знаю. С майских праздников от него ни слуху, ни духу.

Похоже – в десяточку, встрепенулся Игорь. Если Камиль и есть тот Рашид, то после преступления залёг на дно.

- Зачем он ездил в Минск?

- А, это… Машину покупать хотел, да. Денег совсем мало имел, говорит – дай в долг, дядя, за год рассчитаюсь.

- Сколько вы ему дали? – по укоренившейся властной привычке эфесбешник вопросы задавал обвиняющим тоном, будто субсидия родственнику – тяжкое государственное преступление.

- Двести пятьдесят тысяч. Своих у него было, наверно, тысяч сто.

Игорь достал распечатку и впервые вмешался в диалог.

- 1 апреля 2013 года на минском авторынке он оформил куплю-продажу автомобиля «Ниссан-Кашкай» десятого года выпуска. Я смотрел белорусские объявления – эта машина стоит минимум вдвое дороже. Он пригнал её в Махачкалу?

- Не видел, - седой кавказец даже руками развёл. – Аллах свидетель – не знаю.

- Он связывался с вами после отъезда в Белоруссию? – снова подключился майор.

- Конечно! Позвонил с чужого телефона. Сказал – познакомился там с хорошими людьми. Приехал через две недели, довольный такой. Деньги отдал. Сказал – бери, дядя, у меня теперь всё хорошо. Не потратил, да? А про машину не знаю. И пропал потом. Ну, не впервой, найдётся.

Да, не впервой. Однажды ушёл из дома на три года, отсидев за грабёж. И двое братьев его – такие же. Игорь сложил бумаги в папку. Непонятное кавказское лицо с фоторобота обрело конкретные черты. Теперь есть фотография, фамилия, имя, точные приметы, паспортные данные. Как-то надо подумать, чтобы запротоколировать это и переслать белорусам для официального объявления Камиля Юсуфова в розыск по СНГ.

Майор задал последний вопрос, который Игорем был упущен.

- Скажите, Камиль увлекался восточной магией? Колдовство там, буддизм, гадание.

Магомедов искренне возмутился: Аллах не простит такой грех.

Расулбеков, отпустив свидетеля, ответил на телефонный звонок.

- Звонили из Махачкалы. Отпечатки пальцев, полученные из Белоруссии, совпали с найденными в квартире Юсуфова. Ваш клиент.

- Спасибо! Наконец…

- Игорь Владимирович, не торопитесь радоваться и вешать всех собак на дагестанца, к тому же судимого, из такой же криминальной семьи. Я бегло ознакомился с этой историей, есть в ней нестыковка, - майор закурил и задумчиво посмотрел на москвича. – Не похоже на почерк наших парней. Не могу я представить Рашида-Камиля в роли мага-мошенника. Если бы он ограбил кого, ударил ножом, застрелил – иное дело. Наши молодые ребята прямые. Друг – значит, друг. Если враг – ему не жить.

- Возможно, вы правы. Тогда рискну высказать ещё одну просьбу: организуйте такую же беседу с братьями Камиля, хотя бы одним. Хочу узнать подробнее.

- У нас это называется – составить психологический портрет. Если они в Дагестане, не вижу препятствий. За вас просили мои замечательные московские товарищи.

- А друг – значит, друг.

- Вижу, начинаете осваиваться в Дагестане.

Младший брат Камиля-Рашида оказался также похож на фоторобот. Вдобавок – гораздо хуже говорил по-русски. Сомнения укрепились. По пути из Управления ФСБ Игорь набрал минский областной уголовный розыск и обрисовал ситуацию.

- Отлично! Считаем, что преступление раскрыто, - обрадовался опер.

- Но местонахождение Юсуфова неизвестно.

- О, вы не знаете, что это совсем другая статистическая отчётность – злодей известен, но пока в бегах.

Ага. Несомненный успех и можно больше не искать причастных. Разве что Камиля отловят, и он убедительно расскажет другую версию.

- У меня очередная просьба. Соберите информацию про Ингу, последнюю подругу Доминика. Она вроде как уехала из страны, наверно – по духовным делам, на Восток. Что известно о её местонахождении, продавала ли квартиру.

- Мог быть прощальный аккорд Рашида? Хотя странно – сектанты знали уже, что его ищут из-за Олега. Разберёмся.

Сим-карточка Ребрика-Доминика тоже осталось заблокированной. Уехал на поиски истины и контакта с «Высшим Космическим разумом»? Или просто скрывается.

На следующий день по приезду в Москву Игорь узнал, что Инга продала квартиру, родственники понятия не имели о её местонахождении. Наконец, состыковались все концы. С момента, когда мончаковский гуру подобрал Камиля на кольцевой, и до первой операции с недвижимостью «на нужды Живой этики» прошло порядка трёх дней. За это время невозможно перековать мелкого уголовника и мусульманина в поклонника рериховского учения до такой степени, что он подчинил себе паству, которой много лет промывали мозги. А достигнуть сговора в совершении преступления – запросто. Кавказец послужил отличной ширмой. На него перевелись стрелки касательно убийства из-за московской квартиры. Сработал стереотип: если славянина и горца подозревают в насильственном преступлении, на кого навесят грехи? Хитрый Доминик этим воспользовался.

Наркевич поочерёдно набрал номера уголовного розыска и следственного комитета Минской области.

- Сообщаю об убийстве гражданином Республики Беларусь Геннадием Ребриком двух граждан вашего государства и россиянина Камиля Юсуфова. Готов подтвердить своё заявление под роспись об ответственности за ложный донос.

Начавший разлагаться труп Юсуфова обнаружился на участке в Прилепах, у самого фундамента дома, где Ребрик проводил публичные чтения бессмертных трактатов Блаватской и Елены Рерих о грядущем царстве мира, добра и высокой духовности. Получив известие об этом, Игорь зло усмехнулся и подключил к обнаружению мончаковского учителя ещё две организации.

Женщина из МЦР долго отмахивалась и отказывалась что-либо слушать, потом вообще отключила телефон. Через сутки к Игорю в кабинет наведался мрачноватый бритоголовый мужчина, явно более гибкий, нежели дама из центрального офиса.

- Не обсуждаю даже, что рериховский Центр имеет хоть малейшее отношение к убийствам. Но подумайте сами. Если история получит огласку в Белоруссии и России, а информация между странами перетекает свободно, в СМИ начнётся волна истерики. Скажут: учение агни-йоги идеально подходит для облапошивания и прикрытия убийств.

- Почти как любое другое. Что вам нужно?

- Помощь, - Игорь протянул пачку «Мальборо», визитёр отрицательно качнул головой. – У вас филиалы чуть ли не на каждом хуторе. Не может быть, чтобы та сволочь не начала снова окучивать доверчивых простаков. К вам стекается информация обо всех кружках агни-йоги?

- Да.

- В том числе о конкурентах. Если вы проинформируете меня о появлении Ребрика, будем весьма довольны от общения друг с другом. И разумеется – никакой лишней огласки.

Человек коротко кивнул, что, наверное, одновременно означало «да» и «прощайте».

На следующий телефонный звонок ответили по-белорусски. Представившись и убедившись, что собеседник прекрасно понимает «паганую расейскую мову», Игорь изложил суть дела. Молодой голос на том конце моментально зазвучал по-русски, а скоро его сменил человек явно старше и опытнее.

На электронную почту к белорусским оппозиционерам отправился файл с описанием подвигов Ребрика. Пусть Геннадий несколько лет как официально порвал с националистами, всем ли будет с руки разбираться в личности гуру – он бывший или действующий активист Грамады? Наверно, те люди задумались, какие появятся в СМИ сообщения о методах сбора наличных средств на нужды «демократического» движения. Не может быть, чтобы Доминик-Геннадий не поддерживал контакты хоть с кем-то из старых друзей.

Игорь раскинул сеть и приступил к ожиданию. Жаль, что Ребрик не состоял членом в обществах охотников-рыболовов, нумизматов и любителей бабочек. Их тоже следовало бы припахать.

***

Советский Союз, 1926 год

- Товарищ Сталин! Рерихи передали Луначарскому послание тибетских махатм и намерены встретиться с Дзержинским.

Ягода замер в ожидании реакции на доклад. Уже два года он не скрывает особенных отношений с генсеком, напрямую рапортуя о важных сведениях, попадающих в ОГПУ. Точно также Дзержинский просвещает Троцкого, до сих пор не раскаявшийся в неправильном выборе вождя. У обоих руководителей госбезопасности есть собственные проверенные кадры, донесения которых не уходят никому кроме прямого начальника. Такой раскол в главной спецслужбе пролетарской республики губителен. Преодолеть его возможно лишь одним способом – устранением троцкистских прихвостней на корню.

Сталин поднялся из-за стола и нервно прошёлся вдоль окна.

- В экспедиции Рерихов есть люди ОГПУ?

- Конечно, товарищ Сталин. Яков Блюмкин.

Генсек закурил.

- Тот самый, что от левых эсеров убрал Мирбаха? Странный выбор. Троцкист?

- Так точно. Решение Дзержинского.

Об официальных рапортах касательно похождений Рерихов в Индии и Тибете можно не спрашивать. Там – формальные пустышки. Всё существенное попало на стол только Железному Феликсу. И более нельзя терпеть.

- Что эти колдуны и шарлатаны написали Луначарскому?

- Общие слова. Почитают махатму Ленина, не видят особых противоречий между буддизмом и коммунизмом, надеются на объединение духовных людей на планете под знаменем мира и добра.

Ягода пожал плечами, выказывая скепсис.

- По последнему пункту мы не договоримся никогда. Над миром будет только одно знамя – красное.

- Троцкисты могут условиться с ними как с временными союзниками, товарищ Сталин.

- От них можно всего ожидать, Генрих. Как ты думаешь, все эти фокусы-покусы, йогистские штучки что-нибудь стоят?

- Как и любая религия, они – опиум для народа.

Сталин вернулся за стол, потянулся к телефону, но убрал руку.

- Они умеют быть убедительными, чтобы увлечь трудящихся Востока. Есть мнение, что лучше не рисковать. Как здоровье товарища Дзержинского? Он, кажется, на сердце жаловался?

Ягода моментально понял намёк.

- Попрошу помощи у доктора Розанова. Однако есть сложность. После смерти Фрунзе троцкисты боятся идти к Владимиру Николаевичу под нож.

Генсек жёстко глянул на чекиста.

- Это твоя обязанность, товарищ Ягода, чтобы медицинскую помощь Феликсу Эдмундовичу оказал наш лучший врач, - он подчеркнул слово «наш». – Не во всяком лечении нужна операция.

- Так точно, товарищ Сталин!

20 июля Дзержинский выступал на пленуме ЦК. Не смотря на обилие пилюль, прописанных кремлёвскими медиками, он почувствовал себя преотвратно. Словно подозревая, что отпущенное ему время исчезает, глава советской госбезопасности палил изо всех пушек. Он разнёс Каменева и Зиновьева, приведя такие аргументы, что после заседания их впору арестовать, обрушился на Пятакова, верного сталинца, обвинив его в вопиющей некомпетентности. С каждым выстрелом Железный Феликс вышибал почву из-под ног сталинской команды, вколачивал гвозди в их гроб… И ощущал нарастающее ухудшение самочувствия.

Сердце принялось биться как у загнанного зайца. На лбу выступила испарина. Он начал задыхаться. Наконец, левую сторону груди разорвало на кусочки невыносимой болью.

К счастью, поблизости находился Владимир Николаевич Розанов, вовремя оказавший медицинскую помощь.

На утреннем заседании ЦК генеральный секретарь предложил почтить память верного ленинца минутой молчания. Разумеется, опрометчивые высказывания Феликса Эдмундовича были отнесены на несдержанность от болезненного состояния и не приняты во внимание. На высшую должность в госбезопасности Сталин рекомендовал лояльного Менжинского. Никто не посмел возразить.

Не отличающийся крепким здоровьем Луначарский, тоже пациент Розанова, отказался от встреч с Рерихами; вскоре они покинули СССР. С начала тридцатых великий художник перестал именовать Ленина махатмой и навещать Советский Союз. К тридцать девятому году под стражу угодили все до последнего члены кружков «Живой этики» и агни-йоги. Ягоду, слишком осведомлённого в истории восхождения Сталина, арестовали в тридцать седьмом, чуть позже расстреляли. Менжинский успел умереть чуть ранее, по слухам – не без помощи врачей.

***

Республика Польша, 1945 год

В шестьдесят семь лет трудно начинать жизнь заново. А что делать? Целая страна начинает.

Конрад Наркевич-Иодко, поскальзываясь на льду и хрустя осколками битого стекла, осторожно приблизился к двери медицинского кабинета на улице Скалечной, в котором с перерывами трудился с 1920 года. Почти четверть века!

На первый взгляд всё в порядке, дверь не тронута, не разбиты стёкла, оклеенные белой бумагой. Даже вывеска Centrum Medyczne с красным крестом осталась на месте, чуть перекосившаяся, но целая.

Конрад отпёр замок и отступил на шаг. Трость в вытянутой руке повернула ручку. Дверь от толчка открыла тёмный зев амбулатории.

Старик перевёл дух. Сколько поляков погибло в пламени взрыва… Матка Боска, заступница, не позволила германским злодиям минировать дом, отвела глаза их бесстыжие.

Внутри полумрак, пыль, иней. Зато в целости приборы. Электричества нет, как и во всём квартале. Но это дело времени! Говорят, что русские скоро уйдут, город займёт Войско Польское. Впрочем, разве можно верить русским на слово, особенно когда они обещают свободу полякам? Увидим со временем, это освобождение или новая оккупация.

Старый врач тяжело вздохнул, выпустив клуб пара, и принялся отдирать бумагу с окон. Быстро посветлело. Зимнее утреннее солнце просочилось через давно не мытые стёкла. Не хотелось думать, что отапливать нечем, и неизвестно, сколько ждать пациентов. А тем более – когда они разживутся деньгами рассчитаться за медицинские услуги. Конрад не предполагал, что первые больные, а с ними тепло, электричество и гонорары появятся уже через полчаса.

Сначала раздался гул, к которому прибавился неприятный металлический лязг, будто сотня подкованных лошадиных копыт стучит по брусчатке. Старик тревожно приник к окну.

Первым показался штабной автомобиль-вездеход, за ним грузовые «Студебеккеры». Дальше Скалечную заполонила колонна гусеничных машин тёмно-зелёного цвета.

Командирский «Виллис» тормознул у входа, с ним грузовик. Молодой подполковник в щёгольском белом полушубке вылез на снег.

- Демченко!

- Я, товарищ подполковник!

- Видишь – центрум медичны, дверь открыта. Узнай, что там. Не везти же раненых дальше.

Капитан прихватил пару бойцов, перевесил ППШ на живот и шагнул внутрь. Этого Конрад никак не ожидал.

- Зам по тылу 1448 САП капитан Демченко. Вы – кто?

- Витам пана капитана… Я – доктор Иодко, - ответил старик, не слишком разобравшись в словах военного. Откуда ему знать, что САП – это самоходный артиллерийский полк 60-й армии 1-го Украинского фронта? Он и самоходку от танка не отличит. Со звёздами, стало быть – не вермахт, и за то спасибо.

- У нас раненые. Скольких сможете принять?

Наверно, сильно напрягая память, врач смог бы ответить по-русски. Но эта самая память в первую очередь подсказала, что красным лучше не знать о российском, тем более – панском прошлом. Он забормотал по-польски:

- Пшепрашам. Ниц нема. Особенно лекарств и перевязочных средств. Зиму амбулатория не работала.

- Плохо. Но больше не хватает врачей. «Юнкерс» точно в медчасть бомбу уложил, сука. Вы – хороший врач?

- Один из лучших в Кракове, пан офицер. Но я – терапевт, не хирург.

- Это лучше, чем зубодёр или ветеринар. Разворачиваемся тут!

В обычной армейской манере русские и не подумали спросить разрешения у хозяина. С той же бесцеремонностью заняли второй этаж и соседний магазин. Как по мановению волшебной палочки появилась печь-буржуйка.

Всенепременно сунул нос замполит. Вперив бдительный взгляд в аборигена, сурово спросил:

- Из панов? Буржуй?

- Не, просты доктор, - ответил наследник шляхетской фамилии, восходящей к эпохе Ягеллонов.

- Ну-ну…

Гул и лязг возобновились. Колонна СУ-76М уползла дальше. На улице остался «Студебеккер» с красным крестом на боку.

Девушка, лейтенант медицинской службы, с интересом глянула на плакатики в рамке.

- Пан доктор, что есть «электрография»?

Он сбивчиво объяснил.

- Не знаю, когда дадут свет. Без него…

- Можно взять ток с автомобильного генератора. Вас устроит двенадцать вольт или дать высокое напряжение с умформера?

За двое суток три дюжины бойцов 1448 САП получили сеансы электротерапии для стимулирования регенерации тканей. А ещё немолодой врач резал, доставал осколки, вскрывал нарывы, накладывал лубки, зашивал… Опускал веки молодым ребятам, которым ничем не смог помочь.

Русские удивлялись, глядя на электрическую премудрость – вот до какой техники додумались буржуи. Фамилия Наркевич-Иодко на дипломе, висящем в рамке, им ничего не сказала. Конрад пришёл к выводу, что Иодко не помнят вообще: ни как изобретателей электротерапии, ни в роли эксплуататоров трудового крестьянства. Это принесло облегчение и огорчило одновременно. Быть может, забвение страшней дурной славы.

А ещё он удивлялся. Советские парни и девушка-лейтенант, потомки батраков и работяг, подобных песочанским, о которых принято было заботиться и одновременно относиться снисходительно, проявили незаурядную смекалку. Они мигом разобрались в электрических хитросплетениях, усвоили польские инструкции, дополнив пробелы интуицией, а также опытами по методу «научного тыка», как выразилась лейтенант. Привычная панская спесь спряталась в дальний уголок натуры и тихонько примолкла.

Могут же русские сосуществовать с поляками мирно и даже объединяться в борьбе против общего врага. Что же мешало сделать это раньше? Сколько потерь, сколько смертей от глупой вражды славянских народов…

С того самого дня Конрад начал ежедневно приносить домой в безопасный полуподвал буханку хлеба и банку американской тушёнки – самую твердую валюту военного времени.

Глава 17

Глава семнадцатая

Российская Федерация, 2013 год

В месте впадения маленькой речки Тверцы в Волгу стоял заброшенный речной вокзал. Не удивительно, что он привлёк к себе внимание любителей оккультных таинств. Никакими материалистическими резонами не объяснить, почему роскошное некогда здание в стиле сталинского неоклассицизма, расположенное практически у сердца областного центра в исключительно живописном месте, находилось в столь плачевном состоянии. Единственное учреждение, которое соответствовало осыпающимся фасадам и разваливающимся ступеням, это был Музей ужасов.

С начала лета здесь начали собираться поклонники восточных эзотерических таинств. Они пели протяжно и грустно, усугубляя тематическую атмосферу упомянутого музея. Городские власти несколько встревожились, а милиция пару раз выгоняла людей из руин. Потом успокоились: сборища никого не беспокоили и никому не мешали.

Буквально за пару недель новое объединение набрало серьёзную популярность. На чтение таинственных книг и коллективные медитации приходило в отдельные дни до полусотни человек. Тревогу забила разве что православная церковь, обоснованно считая буддистского проповедника нежеланным конкурентом.

К концу августа, в один из последних сравнительно тёплых дней, собрание затянулось надолго и не закончилось с заходом солнца. Новообращённые искатели космической мудрости и коррекции кармы разошлись к полуночи, возле гуру остались две симпатичные барышни, готовые совершить особо восхитительный ритуал, заимствованный из другой восточной культуры. Но им не повезло.

- Привет, Геннадий. Хорошо устроился. Лучше, чем в Мончаках.

- Присаживайтесь, что же вы стоите, - невозмутимо ответил тот заученной репликой. Через маску олимпийского спокойствия просочилась настороженность.

Игорь присел на циновку. Комната до пятидесяти метров площадью, оборудованная под дацан, освещалась множественными светильниками. На стенах постеры с изображением Будды и портретами четы Рерихов, куча символики агни-йоги. Впрочем, точность воспроизведения обстановки буддистских храмов не имела ни малейшего значения: паства в средней полосе России слабо представляет интерьер восточных святилищ. Да и любые отклонения не сложно обосновать «истинным знанием», более продвинутым, чем в архаичных учениях.

- Мир тебе, Игорь. Что привело в мою обитель? – Геннадий уселся напротив. Вместо привычной рыжей хламиды на нём красовались белый балахон и сандалии.

- Ну, интересно мне. Сколько времени понадобилось, чтобы остыли угрызения совести из-за убийства моего брата, и ты счёл возможным вербовать новых последователей.

Ребрик повелительным жестом указал прихожанкам удалиться. Они просеменили к выходу, но тут же вернулись. Одна забилась в угол, другая встревожено воскликнула:

- Там какие-то чурки! Не выпускают.

- Обождите, девочки, это дагестанцы. Не нужно при них говорить слово «чурки».

К тому же неполиткорректное и странное в устах приверженицы самого гуманного учения в мире. Кавказцы считаются по агни-йоге такими же живыми частями Вселенной, как русские, планета Земля и вообще любая материя, даже камни. Вот почему когда-то пытались срастить «Живую этику» и коммунизм. Трупик Ленина в мавзолее полностью соответствует словам песни «Ленин всегда живой». И сотни тысяч расстрелянных по пятьдесят восьмой статье – в сырой земле они тоже как бы не мёртвые. Поэтому странно, что в глазках гуру промелькнула тревога. Тебе-то чего бояться, подумал Наркевич, ну, изменишь одну форму жизни на другую, начнёшь новый виток существования. Какую реинкарнацию после убийств сулит тебе карма?

- Я звоню в полицию, - заявила активная.

Игорь глянул на неё с улыбкой. Девочка из тех, о которых Антон говорит: я верный семьянин, но попробовал бы замутить.

- Точно уверены? Им ещё доехать надо, а горячие парни в трёх метрах. Поверьте, я их боюсь не меньше вашего.

Она растерянно опустила раскладушку в сумочку.

- Что вам надо?

- Спокойнее, барышни. Помедитируйте. Сейчас я поговорю с крокодилом Геной, и мы с вами тихо уйдём. А у Геннадия начнётся второй раунд, без зрителей.

- Тогда зачем первый? – откликнулся гуру.

Он уже не вызывал ни злости, ни раздражения. Живой труп, предмет брезгливого любопытства.

- Чем дольше мы говорим, тем отдалённее момент знакомства с моими попутчиками.

Ребрик чуть наклонился вперёд.

- Давай заключим сделку, хорошо? Я не верю, конечно, во всю эту лабуду, но есть средство, позволяющие вылечить твоего брата. Сожалею…

Врёт. Рассчитывает, что непрошенный гость ухватится за последнюю надежду и сохранит ему жизнь ещё на какое-то время, а там появятся варианты. Плюс повод отойти за полог, где якобы волшебное снадобье для Олега, а на самом деле – койка для причащения прихожанок и запасной лаз наружу. Игорь расшифровал нехитрые мысли гуру и оглянулся на девушек. Про аварийный выход они не в курсе, иначе пробовали бы выбраться там. Хорошо, что сдержал парней, обследовал притон перед операцией. Запасной лаз искал, памятуя донецкий опыт. В чём-то мошенники от буддизма одинаковы.

- Обсудим это позже. Сейчас прошу ответить на несколько вопросов. Что называется, без протокола.

- Я не убивал Олега! Хороший парень, взбалмошный, честный…

- Даже если наркоту в него закачивал Камиль-Рашид, вы обо всём договорились.

- Вы не понимаете…

От напускного спокойствия мало что осталось.

- А вы объясните. Например: где тела Ольги и Инги? – Игорь снова обернулся к девочкам. – Никто из вас не продал квартиру ради вояжа на Восток?

Тихая всхлипнула, бойкая указала на неё.

- Вика дала объявление.

Значит, успел вовремя. Мой предок или однофамилец спасал людей, врачуя электричеством, я уберёг хотя бы одну похотливую доверчивую дурочку от чумы двадцать первого века – лохотронщиков. Поставив себе плюсик, Игорь вернулся к предприимчивому белорусу. Тот вскинул подбородок и возбуждённо бросил:

- Зачем тебе это?

- Если бы не предложение о средстве для брата, не спрашивал бы. А так – тест на доверие. Проверить-то не сложно.

- Там же, в Прилепах. Ближайшая рощица, метров десять от крайнего дерева.

С девичьей стороны донёсся сдавленный стон ужаса. Их сбросили бы в Волгу или прикопали в ближайшем парке – особой разницы нет.

- О'кей, - спокойно ответил Игорь, настолько буднично, словно речь шла о получении инвойса на контейнер. – Теперь главный и последний вопрос: а тебе зачем это нужно? Нет, понятно, деньги и в Африке – деньги, убивать-то для чего?

- Долго объяснять…

- Дагестанцы пока ждут.

- Ладно. Ты, наверное, знаешь – я был в белорусской оппозиции. 19 декабря 2010 года убедился окончательно, их потуги ни к чему не приведут[1]. Время выборов прошло, хватит играть в демократию. Это понятно даже по реакции Евросоюза. Одни ахи-охи, никакого решения.

- И ты как Ленин. Мы пойдём другим путём.

- Да. Как Ленин – нужна революция. Не смейся! Марксисты называли революцию локомотивом истории. Запад порыдает о жертвах и успокоится, достаточно лишь объявить, что революционеры намерены строить гражданское общество и демократию. Мне нужна была группа единомышленников. Скажу точнее – последователей. На оппозиционеров я больше не рассчитывал. Представь, летом одиннадцатого года они договаривались по социалке типа «ВКонтакте» выйти толпой на какую-то из улиц Минска и дружно, хором… молчать! Понимаешь? Национальной идеей не поднять на большее – только на коллективное молчание. А приверженцы агни-йоги готовы на всё, что скажет гуру, лишь бы выправить карму и начать новую реинкарнацию очищенными.

- И ты решил, что буддисты возьмут штурмом Зимний дворец? Ну, или что там вместо него в Белоруссии.

Игорь подумал об инфантильном торговце восточной экзотикой на базаре в Курасовщине и примерил к нему костюм Рэмбо. Не, не его фасон.

- Ты слишком прямолинейно мыслишь. Возьмём ликвидацию первых лиц. Большинство удачных терактов выполнено совершенно не суперменами. Я изучал историю. Вспомните: Линкольн, Александр II, Раджив Ганди. От рук внешне безобидных людей погибло не меньше глав государств, чем от подготовленных киллеров типа Освальда. А в феврале этого года я случайно посмотрел старый голливудский боевик «Шакал» с Брюсом Уиллисом и Ричардом Гиром. Это было как озарение! Как прикосновение к истинам Космического разума, о которых втирал этим козам. Несколько раз смотрел на проезжающий президентский кортеж в Минске, Москве и в Киеве, изучал работу охраны и понял – они обращают внимание машины, припаркованные в непосредственной близи от трассы. Их подрыв повредил бы броневик президента. А которые в двухстах-трёхстах метрах – их никто не убирает, посматривают, чтобы там не засел снайпер.

- Я вроде смотрел тот фильм, не помню.

Геннадий, рассказывая о главном деле жизни, распалился и как будто отвлёкся от грозившей опасности.

- Там герой ради убийства первой леди США монтирует в бусе крупнокалиберный пулемёт с дистанционным управлением через сеть GSM. Но потерпел неудачу: покрошил массу народу и не попал. Плотность огня недостаточная! Мой план прост – счетвёренная установка пулемётов Владимирова на стальной раме в кузове грузовика, легкое бронирование против стрелкового оружия охраны. Представляете? Бросить его метрах в двухстах от проспекта, где президент рассекает каждый день, выбрать точку метров за семьсот и ввалить с упреждением с четырёх стволов… Здорово, да?

Пора звать психиатров, а не кавказцев.

- Офигенная политическая программа. Бен-Ладен завидует с того света. Но зачем мочить облапошенных?

- Будь я обыкновенным жуликом, промышляющим на квартирном разводе, действовал бы иначе. А тут не мог допустить, чтобы они опомнились и начали жаловаться. Хотя именно для этого я подстраховался – привлёк дагестанца. На него перевёл все концы.

- То есть решил убивать ради светлого будущего. Браво. Ну, а подельника зачем прихлопнул?

- Он истеричил, требовал денег. Без колебаний зарезал посредника, на которого Олег писал доверенность. Обвинил меня, что подогнал плохого клиента, чьи родственники заблокировали продажу квартиры. Вынь да положь двести штук баксов, ничего не хочу знать, моя доля. Бандит, короче.

- То есть тебе требовалось около полумиллиона, чтобы собрать броневик с четырьмя КПВТ.

- Меньше никак, - Ребрик чуть успокоился и выложил главный аргумент, оправдывающий любые действия. По крайней мере – в его собственных глазах. – Полмиллиона или миллион долларов дают почти неограниченную возможность влиять на глобальную политику, если вложить их в дело с умом. Поменять президента Беларуси или Украины, например. И вашего пугануть – поворачивай штурвал, а то мы и тебя хлопнем. Подумай, Игорь! Да, твой брат пал одной из первых случайных жертв революции, их будет много. Но я и себя не щажу! И никого вокруг!

Наверно, девицы у выхода вообще вмёрзли в стену. Их прихлопнуть для демонстрации решительности ничего не стоит. И эти страшные вещи говорит их духовный гуру, неутомимый и страстный в далёких от духовного делах…

- Вероятно, тебя удивит, товарищ революционер, но миллион долларов сегодня – совсем не сказочная сумма. Как москвич скажу тебе – в столице тысячи людей в год зарабатывают куда больше. И никто не отправляет к стенам Кремля самопальный броневик с КПВТ.

- Дело не в сумме! Нужна решимость. Ваши буржуа её не имеют. Заработав миллионы, они первым делом думают, как классно на них жить. Наши оппозиционеры такие же, вялые, нерешительные, живут на иностранные подачки, только и умеют что болтать впустую, - гуру поднялся на ноги. – Покажу одну вещь.

Он скрылся за ширмой. Игорь сунул руку в карман и спустил револьвер с предохранителя. Памятуя печальный украинский опыт, от пистолета на этот вечер отказался.

Стрелять не пришлось. Из-под полога донёсся звук сдвигаемой дверцы. В романах и фильмах главный злодей должен выговорить спич конца, обличая кошмарный ужас собственного отрицательного персонажа. Ребрик смазал финальную сцену. Почувствовав, что Игорь не проникся революционной идеей, он решил попросту сбежать, по-английски – не прощаясь.

Если бы дацан был окружён ОМОНом, стоило взять заложников – московского бизнесмена и двух девиц. Но шанс, что дагестанцы сильно посочувствуют пленникам, гуру не рассматривал всерьёз.

Снаружи не оказалось парней, ценящих английский юмор. Хлопнула пара выстрелов.

- Девочки, нам пора.

На улице Игорь увидел три фигуры, перетаскивающие в сторону что-то белое. Барышни вряд ли это заметили. Робкая, она же Вика, забилась в рыданиях, активная схватилась за трубу.

- Правильно, теперь самое время звонить в полицию, мадмуазель. Кавказским джентльменам абсолютно не до нас.

Он не соврал. К приезду наряда «Лада-Приора» с тонированными стёклами давно умотала.

Из «УАЗика» вылез высокий мордатый лейтенант в сопровождении двух сержантов. Барышня кинулась к ним, словно к спасению, и сбивчиво начала рассказывать об убийстве буддистского проповедника, выстрелы в ночи, массовую бойню где-то под Минском и подготовку теракта в Белоруссии…

Офицер вытер лоб салфеткой.

- Михальченко! Ибрагимов! Взять фонари и осмотреть вокзал.

- Так большой он, - скептически заметил второй из названных.

Лейтенант сделал неопределённый жест. Мол – как сможете, так и выполняйте. Полицейские потрусили к зданию.

- Девушка, расскажите ещё раз и по порядку.

Она торопливо залопотала про историю с квартирами, что её подруга Вика чуть не поддалась на уговоры мошенника…

Вернулись сержанты. Судя по непродолжительному времени осмотра, они не перетрудились.

- Нет никого. Сигнализация музея не сработала.

- Видите! – полицейский укоризненно глянул на заявительницу. – Ни тела, ни орудия преступления.

- Так выстрелы были!

- Из травмата? Или петарды хлопнули. Вы различаете их звуки?

Вообще-то, у дагестанцев были ТТ и один «Макаров». Не девичье дело различать их голоса на слух.

- Не уверена.

- Вот. Едем дальше. Законодательство Российской Федерации не запрещает совершеннолетним лицам продавать квартиры и распоряжаться деньгами по своему усмотрению. Согласны?

- Да, но…

- А касательно каких-то белорусских дел, здесь – Россия, гражданка. Если имеете желание оказать содействие органам дружественного государства, обращайтесь к ним. Михальченко! Передай в дежурку – ложный вызов. Возвращаемся.

«УАЗ» укатил. Как только его красные габариты скрылись за поворотом, Игорь шагнул к девушке, ошарашенной поведением полиции не меньше, чем превращением доброго гуру и нежного любовника в серийного убийцу.

- Телефон далеко не прятали? Вызовите такси. Уверяю, их помощь будет действеннее.

***

Российская Империя, 1904 год

В зале Дворянского собрания на углу улиц Подгорной и Доминиканской звучала музыка, исполняемая в честь посещения Минска членами императорской семьи. Его Императорское Высочество принц Александр Петрович Ольденбургский с супругой изволили слушать выступления губернских дарований.

- О, шарман! – шепнула супругу Евгения Максимилиановна, поднося стёклышки к глазам, изрядно ослабевшим к пятидесяти восьми годам. – Алекс, они – прелесть. В провинции встречаются такие милые типажи.

Её умиление вызвал хор мальчиков Петропавловского собора. Чистенькие, умытые, в одинаковых костюмчиках, они напомнили ей херувимов.

Отвлекшись на восклицания дражайшей половины, принц пропустил объявление следующего номера и выход дирижёра. Меж тем, места на сцене заняли оркестранты городского театра, сверкая начищенной медью духовых инструментов.

Грянул марш.

- Алекс, мон ами, кто автор этой мелодии?

- Штраус. Нет, скорее – Вагнер… Полюбопытствуем после, дорогая.

А музыка всё нарастала, ширилась, заполняя зал Дворянского собрания и отдаваясь в его коридорах. В ней и проникновенность Штрауса, и энергия вагнеровских валькирий, и тысяча других оттенков, которые не передать словом и даже нотными знаками. Любое произведение звучит по-особенному, если оркестром руководит автор.

Зал аплодировал, но вяло. Скорее из вежливости. Высочайшая чета с недоумением оглядела сидящих рядом.

- Чудак из Узды, - донёсся приглушённый шёпоток. – Тот, который воображает себя великим профессором, а сам – обычный деревенский помещик. Знаем таких…

Дирижёр обернулся и поклонился. Принц был приятно удивлён – на сцене стоял и собирал жидкие аплодисменты его давнишний протеже, Яков Оттонович Наркевич-Иодко. В разговорах они не раз и не два упоминали о музицировании, но Его Высочество представить себе не мог, что подопечный и на этой стезе достиг искусства необычайного.

Потом он играл соло на фортепиано, и неблагосклонно настроенная публика не смогла отказать в признании. А после первого отделения концерта приблизился к принцу, плотно опекаемому губернским бомондом.

- Яков Оттонович! Удивил так удивил. Что ж вы скрывали свои таланты? С вашей подачи, быть может, я бы не только Институт экспериментальной медицины учредил, но и музыкальную академию.

- Благодарю. Но уж помилуйте, на медицинскую и метеорологическую науку сил не достаёт. Так что увольте: академия чур без меня. Музицирую на досуге и для души.

Принц освободился от губернатора, предводителя дворянства и военных, поручив бремя общения с ними словоохотливой супруге, а сам увлёк Наркевича-Иодко вглубь коридора.

- Наслышан о волнениях неблагодарного крестьянства. Крайне прискорбно. В наш просвещённый двадцатый век отвратительное якобинство не уместно.

Помещик, переживший бунт всего как месяц тому назад, печально взмахнул рукой.

- Поверьте, Александр Петрович, даже помыслить не мог, что дойдёт до погромов и душегубства. Богом клянусь, простил бы все недоимки…

- Бросьте, Яков Оттонович. Не в их долгах дело. Главное ныне – крепость порядков и твёрдость власти. Бесчинства остались в прошлом. Больше никаких революций и карбонариев, обещаю вам. Совести у черни нет ни на грош! Наслышан про бесплатное лечение, раздачу кумыса. Воистину тёмен народ наш.

- Ваша правда, Александр Петрович. Не только сельские обыватели – помещики соседские не ценят. Они почти задарма получают облегчение, для которого иные за многие сотни рублей едут на воды и к европейским врачам.

Принц не стал упоминать об слышанных за спиной пересудах завистливых губернских дворян. Нет пророка в своём Отечестве, пусть даже правители Отечества к пророку благоволят.

- Ваше как здоровье? И любезной Евгении Максимилиановны?

- Благодарение Богу, не жалуемся. В Гаграх летом были, на водах. Вам бы самому отдохнуть, Яков Оттонович.

На этой ноте они и закончили. Его Императорское Высочество зацепил за локоть руку жены и увлёк её в зал, к началу второго отделения. Врач-музыкант проследовал за кулисы.

После антракта он играл свои произведения на фортепиано и сочинения европейцев. Музыка увлекла и отвлекла одновременно, мысли смешивались с аккордами. Поэтому рояль сегодня звучал особенно грустно.

Принц Ольденбургский – замечательной души человек, однако и он не верит в электрографию до конца. Минеральные воды, Гагры… А нездоровая печень его половины выплеснула желтизну на лицо, не скрываемую никакой пудрой. Отчего не обратиться по старой памяти? Все дела забросил бы, пригласил Евгению Максимилиановну в Над-Нёман, укрепил бы ей печень электротерапией. Нет, снова курорты, петербургские и европейские светила. Уездный доктор для них не многим выше сельского коновала, пусть и с парижским дипломом.

Люди не готовы, чтобы их спасали. Похоже, не нуждаются в жизни долгой и непраздной, как у плотника Михася.

Сыновья… Конрад, любимец панночек, его даже женитьба не образумила. Получил врачебный диплом и не слишком им дорожит: отцовское имение всенепременно накормит. Адам электричеством никогда не интересовался. Вот – образец провинциального землевладельца, по которому судят об остальных. А Генрик? Он ещё мал, шустрый пострелёнок.

Предстоит поездка по Европе. Описание электрической терапии спрятано в стене и помечено знаком золотой утки. Быть может, в иные времена кто-то из потомков извлечёт кофр с бумагами и получит от него пользу. Не пропадать же главному наследию наднёманских Наркевичей-Иодко.

[1] Речь идёт о событиях в ходе президентских выборов в РБ, когда некоторые кандидаты, чувствуя проигрыш, вывели сторонников на митинг, окончившийся попыткой штурма Дома Правительства.

Глава 18

Глава восемнадцатая

Российская Федерация, 2013 год

Минула полночь, когда «Тойота» Игоря подкатила к дагестанской «Приоре». Открылась водительская дверь, кавказец вышел навстречу.

- Менты уехали? Всё спокойно, да?

- Абсолютно, Рустам. Полиция зафиксировала ложный вызов, девки укатили.

- Ах, какие персики…

- Не смешивай мужское дело и тёлок. Закончим – проставлю. Я сказал.

- Хорошо, брат.

Игорь посмотрел на едва различимый за тонированным стеклом человеческий силуэт на заднем сиденье в свете фар «Круизёра».

- Жив?

- Канечна! Пока – жив.

Положа руку на сердце, что-то претило привлекать парней из Махачкалы к предстоящему действу. Кавказцы убьют славянина с подачи русского? Игорь упрямо дёрнул головой. За плечами столько всего уже, а всплывают какие-то глупые рефлексии интеллигентного инженера из хорошей семьи, заставляют пускать сопли. Какой славянин, к едреней фене? Гена – мутант, нелюдь неземная! По сравнению с таким кавказцы, эскимосы… да хоть утконосы – ближайшая родня.

Две машины углубились в лес, приближаясь к полянке, облюбованной поклонниками пикников на природе. Дагестанцы выдернули пленника из багажника. Игорь обратил внимание, что белая штанина на правом бедре пропитана кровью, выше раны наложен грубый жгут. Горячие парни понимают толк в пулевых дырках, озаботились, чтобы клиент раньше времени не ускользнул в реинкарнацию.

- Рустам, давай его туда. Закрепи хорошенько. И намордник сними.

- Карашо! Пусть орёт, собака. Километров на пять здесь не души.

Основной рабочий орган проповедника украсил кляп для БДСМ из секс-шопа, розовый шарик на кожаном ремешке. Брат убитого Камиля брезгливо выдернул его.

Ребрик сплюнул, прокашлялся, попробовал глубоко вздохнуть. Это трудно, когда лежишь на столе животом вниз, плотно привязанный, ноги опущены вниз, разведены и тоже зафиксированы.

- Игорь Вла… кхе-кхе… Игорь Владимирович, вы – цивилизованный человек. Уберите зверей, и закончим разговор.

- Молчи, шайтан! – на затылок гуру опустилась оплеуха.

Наркевич склонился над связанным.

- А зачем? Ты убил их брата. Тупо зажал бабло. Мог и откупиться, двести тысяч у тебя набралось с двух квартир, да? За которые двух женщин порешил, помнишь?

- Он тоже был не ангел, - упрямо просипел бывший пастор Доминик. Его глаз зло блеснул в отсвете автомобильных фар.

- За это перед Аллахом ответит. Кто ты такой, чтобы нас судить? Реально подставил Камиля, да? Зачем ему такой клиент подсунул! За который брат приехаль…

- Рустам прав, - покривил душой Игорь, уголовная логика братьев ему тоже не пришлась по нутру. Он взял Ребрика за подбородок и чуть повернул голову смертника к себе. – Человеческая жизнь дороже денег. А для тебя деньги важнее, и мне плевать, на какую революцию ты их собрался тратить. Значит – жизнь за жизнь, как говорил мой украинский знакомый. Начинайте!

- Игорь… Прошу вас… Давайте обойдёмся без этого. У меня есть что предложить.

- Занятно. Ты же знаешь, отсюда не уйдешь живым.

- Хотя бы не глумитесь, не мучайте… Лучше быстро.

Быстро? Может ещё – гуманно? Или в милицию отвести? Олег до сих пор мучается, хоть и не ощущает ничего, зависнув между нашим и загробным миром. Падаль вздумала молить о пощаде?

- Ты не сможешь ничего предложить.

- Могу. Только останови зверей…

Игорь осклабился.

- Это они – звери? А ты, мать твою – благородный славянский брат? Который собирал подписи для переименования улицы в Минске на проспект Салмана Радуева?

Рустам протянул Игорю нож.

- Хочешь сам?

- Не нужно. Я знаю традиции Кавказа.

Горец взял приговорённого за горло.

- Пага… ах… пагадите… ах…

Вот же цепкое существо! И в такой ситуации что-то пытается выпросить, выгадать.

- Ну?

- Игорь… Ох… Прекратите… Я правда… Ах… Осталось от Олега… О-ой…

Наркевич махнул рукой кавказцам. Они отступили на шаг.

- Говори!

- У меня дома… Дома в Твери по адресу…

- Знаю. Короче!

Ребрик приподнял голову.

- Коричневая сумка, в ней бумаги Олега. Он искал что-то под Уздой, говорил о чудо-лечении. Я не поверил, решил потом разобраться… Потом Олег умер…

Наверно, это послужило последней каплей. Игорь весь вечер вёл себя сдержанно, как бы отстранённо, даже не упиваясь местью, а верша правосудие. Надо же – Олег умер… Будто сам умер! От приступа плоскостопия, мать твою…

Жестокая затрещина врезалась в загривок урода.

- Давай, Рустам! Не тяни.

Дагестанец сохранил присутствие духа и выполнил порученное дело без излишней спешки, хладнокровно выстрелив из «Макарова». В белом ксеноновом свете мозги на траве выглядят абсолютно чёрными.

Листки из папки Олега рассыпались по кровати. Пожалуй, ничего интересного, кроме распечатанного на принтере рисунка Наполеона Орды с изображением общего вида усадебного дома «Над-Нёман» конца XIX века и фотографии современных руин с той же точки обзора. Наружная стена обрушилась на большей части протяжённости, на уровне второго этажа уцелело несколько оконных проёмов. В доброй половине здания к сегодняшнему дню ничего не осталось и от первого этажа.

В старом рисунке от руки намалёван маленький череп с костями у окна второго этажа. Кусок стены обведён пунктиром. Он же – и на фото. Вдобавок к ребусу на произведении Наполеона Орды непередаваемыми каракулями Олега были нацарапаны цифры, начинающиеся на +37529… То есть мобильный номер белорусского оператора, под ним имя – Виталик.

Если черепушка виталикова, вряд ли ответит, даже если телефон похоронен с покойником. Для проверки этого логического заключения Игорь набрал белорусский номер.

- Ало! Ща… Саш, э, музон тишей… Хто это?

Голос вполне живой.

- Здравствуйте. Меня зовут Игорь Наркевич, разыскиваю своего брата Олега. Он в апреле ездил в Узденский район, в его вещах я увидел записку с вашим номером…

- Га? Яки Алег?

- С длинным хвостиком.

- А-а, Алег! Так бы адразу и казали… Саш, каму гавару, выключы музон, а то я как выключу… Так шо вы хацели?

- Если вам не трудно, помогите – он пропал тогда. Когда вы его видели?

- Так лазил тут ён у нас, усё по панским каменням.

- Скажите, на рисунке усадьбы он череп нарисовал.

- Яки черап?

- Как на трансформаторной будке.

- А-а, черап! Гэта мы яму лягенду рассказвали, яе у Песачанским усе ведаюць. Пасля рэвалюцыи панич прыехау, клад батьков шукал, забили яго недзе каля клада. Памёр, а не выдау як знайсци.

Словоохотливый Виталик на том конце линии тарахтел на смеси белорусского языка и русского, деревенском наречии, именуемом трасянкой. Игорь понимал его с трудом, общий смысл улавливая.

- И что, выкопали клад?

- Не-е! Гадоу девяноста прайшло, шукали – не знайшли. И Алег шукау, так и з’ехау у Минск.

- Спасибо!

- Няма за што.

Мелкий что-то всё же обнаружил, раз уверенно обвёл маленький фрагмент стены.

Игорь в задумчивости выпустил дымное кольцо. Как говорят менты, одна улика – не улика, а две – это уже совокупность доказательств. Бабушка Светланы со слов Конрада говорила про клад, и песочанская история про убитого паныча… Стоп, про непонятную судьбу одного из сыновей Иодко тоже что-то рассказывалось. То есть он поехал, зная местоположение клада, это со слов Конрада. Иначе говоря, покойный пометил закладку тайника собственной гибелью.

Эх, мадам доктор, как иногда полезно не брезговать простыми людьми. Трижды бывала в Над-Нёмане? А главную местную легенду не слышала. Иначе бы давно связала её с информацией от бабушки.

Хуже другое. Место гибели младшего Иодко может отличаться от указанного на десятки метров, и не факт, что он отдал концы, лёжа грудью прямо на отцовском архиве.

Игорь снова посмотрел рисунок… И вдруг вспомнил реплику Владимира Кисилёва, что пан Яков будто посылает сигналы из прошлого, если в том есть нужда. Не семейная ли эта черта? Олег, практически мёртвый, будем называть вещи своими именами, через убийцу передал два листика.

Значит, игнорировать нельзя. При первой возможности – в Минск!

В аэропорту «Шереметьево» Игорь купил на лотке книжку, на обложке которой был нарисован музыкальный инструмент, что-то вроде трубы, уложенный на обеденную тарелку, справа и слева – нож и вилка, как полагается. Фамилия автора напомнила одного из лидеров белорусской оппозиции. После краткого общения с покойным революционером стало интересно.

Открыл наугад в самолёте и прочитал про козу. Оказывается, если животину угостить капустой, можно без проблем вставить её рога в развилку меж двух берёз и вполне комфортно приласкать. Ещё полистал. Много секса, разного, причём и у людей он местами описан так, что больше напоминает зоофилию.

Автор – замечательный человек, откровенный. В принципе, здесь готовая политическая программа, как обойтись со страной в случае прихода к власти. Главное, перед обхождением получше закрепить ей рога в развилке берёз.

А ведь сукин сын, казнённый под Тверью, считал лидеров оппозиционных партий нерешительными, вялыми, не способными к революции. Недостаточно радикальными. Они мечтают о победе в результате демократических выборов, безо всякого восстания и государственного переворота. Нет сомнения, что если бы свершилось чудо, и маленькая большевистская группа вдруг захватила власть, Доминик бы ни с кем не захотел ей делиться. С корифеями в области зоофилии – тоже. Первыми в лагеря отправил бы именно бывших коллег по оппозиции. Уж не говоря о том, что психопат явно не собирался ограничиваться родной страной. Наверно, надеялся доминировать на всём пространстве СНГ и погоняло выбрал подходящее. Что же дальше? Хайль Ребрик – зиг хайль?

Да и не произошло бы никаких чудес. Вряд ли спецслужбы не знают фильм «Шакал» и не в курсе про всякие выдуманные и реальные способы ликвидации глав государств. Наконец, совсем никакой гарантии, что Ребрик, заработав миллионы, сохранил бы желание участвовать в революции. Вполне вероятно, устроил бы светлое будущее для себя лично.

Нетленные откровения оппозиционера остались в кармане переднего сиденья. Быть может, очередной «крутой» заберёт книжонку вместо «Айфона».

Игорь растолкал специалиста по ультразвуковому сканированию, дрыхнувшего с самого взлёта, и потащился с ним к выходу. У здания аэропорта тот в первую очередь сварливо спросил:

- Аппаратуру мою довезли хорошо?

- Конечно! Мой Антон – очень аккуратный водитель.

Тот отвёл глаза и до Боровлян постарался не гнать больше полутораста.

Светлана Михайловна заикнулась о «Хонде», безропотно примостилась на заднем диване «Крузера», а после реплики «убираю шасси и иду на взлёт» пожалела об этом.

- Думаете, девушка, планида искателя старинных кладов легка и безопасна? – подколол её Игорь.

Ультразвуковое светило снова прошипело: «не растрясите технику!»

- Ездить быстро страшно, а в живых людях колупаться – нормально? – Антон как всегда встрял без спросу, чем разрядил обстановку и перевёл разговор в русло необязательных тем. Игорь узнал кучу милых и бесполезных подробностей о жизни белорусских медиков с обычным профессиональным юморком из серии: будем лечить или пусть живёт?

- Меня всегда это поражало во врачах. «Вскрытие показало, что причиной смерти явилось вскрытие». Вам совершенно не жаль пациентов?

- Как вам сказать. Есть и жалость, и сострадание, но они отстранённые. Если бы я переживала за каждого неизлечимо больного, сгорела бы дотла ещё в ординатуре. Честно, мне крайне неприятно произошедшее с вашим братом и вдвойне, что не смогла помочь. На самом деле, в большей мере сочувствую вам. Не нужно протестующих жестов! Я постоянно вижу родственников пациентов. Да, поначалу они бьются в истерике, плачут. А потом довольно быстро накатывает равнодушие. Разве что родители не успокаиваются, если вот в таком положении оказывается ребёнок. Но заботиться о брате, настаивать на… - она бросила вопросительный взгляд в сторону Антона и инженера.

Игорь скорее почувствовал, чем увидел его.

- Не делаю из этого тайны.

А лучше выбрать время и обсудить наедине.

- …На пункции спермы и воспитании племянника от суррогатной матери. Но вы не торопитесь.

- Нет. И знаете, почему? Зачать ребёнка от Олежки без его согласия означает признание – я не верю в его выздоровление. Рано сдаваться. Хоть и не знаю, на что ещё надеяться. Думаю совета спросить.

- У кого?

- Я не смеялся, когда слышал вашу гипотезу про бэкап личности в электрическом поле. Поэтому не улыбайтесь, даже если сказанное покажется бредом. Я собираюсь просить помощи у духа Наркевича-Иодко.

- Как видите, меня это не позабавило. А каким же образом?

- Вспомнил одну вещь. Когда был в Над-Нёмане и не знал об аресте мелкого за пьянку, мысленно обратился к… не знаю, к чему. К месту, что ли. Олег верил, что пан Яков – наш предок. И вдруг я ощутил: нужно торопиться, не откладывать ни одного шага ни на час. Глюкнул навигатор, почему-то проложив маршрут к Дзержинску. Потом узнал, что Олег уехал из Негорелого без проблем, и расслабился. Но я находился далеко от Над-Нёмана. Больше никто меня не просветил. В итоге опоздал навсегда. Вот.

Антон матюкнулся. Какой-то «ушастый поц» впереди полез на обгон, имея жалкую скорость около ста шестидесяти километров в час, и едва не получил бампером в багажник.

Светлана вздрогнула с непривычки, но высказала-таки мысль, зародившуюся во время монолога.

- Вы – странный. Трезвомыслящий бизнесмен, а столько внимания обращаете на приметы, знаки. То же письмо Олега. Что он мог отыскать за пару дней? Над-Нёман должна исследовать экспедиция, а не… - она успела проникнуться неприязнью к инженеру. – А не один специалист.

- У которого растрясли аппаратуру.

Рудольф, сварливый мужчинка лет пятидесяти-пятидесяти пяти, уже у всех сидел в печёнках. За минимальный накануне учебного года срок Игорь никого другого не завербовал.

- Не верю в совпадения. Ничто в жизни не происходит случайно. Мы иногда не видим закономерности. Наша встреча – случайность? Нет. История с кладом, рассказанная бабушкой, привила вам интерес к Наркевичам-Иодко, поэтому Олег, тоже возбудившись кладоискательством, имел все шансы, во-первых, пересечься с вами и меня подтянуть, во-вторых, влипнуть в хреновую историю, как один из сыновей пана.

Его бросило на водителя, а Светлану – на ультразвукового мастера. Антон вписался в поворот и влетел на двухуровневую развязку около Негорелого. Скорость он основательно сбросил лишь на просёлке.

На этот раз – больше никого, ни культурной элиты, ни бескультурного быдла. Въёзжая в Над-Нёман в третий раз, он почувствовал… Нет, не то чтобы вернулся в родовое гнездо. О гипотетическом отношении к дворянскому роду и признании его «своим» говорить рано. Но уже знакомое место.

- Хорошо как! – Светлана Михайловна втянула лесной воздух, с запахом свежести. Несколько домов с деревенским хозяйством и приличествующими ароматами не испортили картину, даже сделали её естественнее. – Спокойствие, как в храме.

Сканирующая аппаратура уместилась в деревянном сундуке, столь плотно заполненном поролоном, что выжила бы и при авиакатастрофе.

- Напоминает аппарат УЗИ, только странный какой-то. Переделанный?

- Вы правы, Светлана. Смог привлечь только спеца с очумелыми ручками. Кладоискатели стремятся откапывать металлы: монеты, украшения, на худой конец – оружие. Металлодетекторов хоть завались. Я списался с японцами, которые организовывали ультразвуковое сканирование в долине Гизы. Облом.

- Дорого?

- Не только. Да, дорого. И не раньше следующего сезона. Рудольф, вам помочь?

- Только тем, что не мешать.

Антон вытащил из багажника складную лестницу и прочий инвентарь.

- Что, босс, занимаем круговую оборону?

- На круговую нас мало. Разве что барышне выдать волыну.

- Как скажете.

- Шучу.

Светлана тоже приняла это за шутку, пока не увидела тайник и два пистолета.

- Антон, займи позицию в сотне метров перед въездом. Да, не забудь обычную глупость.

- Понял!

- Глупость? – женщина с неодобрением убедилась, что инструмент отнюдь не медицинского назначения занял место на поясе Игоря, будто находился там всю жизнь.

- Так принято. «Начальнику милиции. Гуляя по лесу и собирая грибы, случайно наткнулся на пистолет иностранного производства, который добровольно сдаю доблестным мусорам».

- Ноу комментс… Иногда вы меня пугаете.

- Уж простите. Я говорил, неподалёку живут мальчики, которые меня не любят. Страхуюсь.

Человек с претенциозным именем Рудольф взобрался на стену. Буквально через полчаса на шероховатой поверхности появился первый меловой крест.

- Нашли?

Владелец очумелых ручек нарочито медленно снял наушники.

- Не подгоняйте меня, молодой человек. В стенах встречаются каналы для тёплого воздуха от каминов, неплотная кладка, вкрапления инородных материалов. Я отмечаю все замеченные аномалии. Потрудитесь не мешать!

Светлана сняла очки и сунула в карман джинсовой куртки. Игорь чуть не расхохотался. Жест вышел петушиным, словно докторша решилась кинуться в драку на несносного инженера.

- Оставьте его. У нас есть занятие веселее – патрулировать окрестности.

- Идём. Ничего, что один часовой без «волыны»? А если серьёзно, хотела вас спросить… Как вы оцениваете шансы? По-прежнему низко?

- Стараюсь не задумываться. Да – невысоко.

- Тогда позвольте узнать, если ничего не выйдет, возвращаемся к варианту с суррогатной матерью. И вы не определились с кандидатурой?

- Нет, объяснял же.

- Помню. Никто никуда не торопится. Но…

- Что?

- Я согласна.

- Стоп-стоп! – Игорь выставил ладони перед собой. – Это работа для необеспеченных женщин, им оплачивается содержание на время беременности и бонус в размере нескольких сот тысяч России. Вам, квалифицированному врачу, деньги нужны такой ценой?

- Причём тут… Я согласна стать матерью ребёнку вашего брата и вырастить его.

Наркевич чуть не грохнулся на кучу каменных обломков.

- Вы серьёзно? Но почему?

- Как вам сказать. Первая мысль возникла, когда вы заговорили, что хотите продлить жизнь брату в его наследнике, что вам нужен ребёнок, которого не заберёт жена при разводе. Ваше отношению к Олегу, к которому вы вроде бы не испытывали особой близости, пока жили в Москве, тоже говорит о многом.

- Обождите!

Игорь стал напротив неё, в каком-то метре. Сейчас их глаза встретились на одном уровне, в туфлях Светлана несколько выше, что было ему немного неприятно, особенно в обществе долговязого Антона.

Она смотрела спокойно, даже с некоторой иронией. И с ожиданием. Игорь запнулся в замешательстве. Оттолкнуть нельзя, как и обещать лишнее.

- Вы понимаете, что фактически предлагаете мне создать семью… Нет, вы мне нравитесь, глупо отрицать, но мы совершенно не знаем друг друга. В первую очередь – вы меня. Я не очень хороший человек, за спиной масса поступков, которыми нельзя гордиться. У вас сын…

- Я всё понимаю и не тащу в ЗАГС прямо завтра, не волнуйтесь. Относительно, скажем так, разных сторон вашей натуры, то вы мне показали самое главное, что я ценю в людях.

- Н-да, и правда место чудес – Над-Нёман. Предупреждаю сразу: я не олигарх Абрамович, и на фирме дела обстоят не очень.

- В спонсоре не нуждаюсь. Имею работу, машину и квартиру. Если в Москве станет окончательно худо, обращайтесь – что-нибудь и вам подберём. У врачей всегда много связей через пациентов.

Жить в Беларуси и работать за бюджетную зарплату в местных зайчиках? Пан Яков, таких чудес не нужно.

Он взял её за руки. Хотел добавить, что совсем недавно убил человека и сбросил труп в угольную шахту, не говоря о событиях в Твери, но опомнился – сейчас не время и не место для подобных признаний, их вообще лучше никогда не делать.

- Неожиданно. Но шанс нельзя упускать – попробуем.

Пиликнул мобильник, приняв SMS. Игорь нахмурился и поправил оружие под курткой.

- Что?

- «УАЗ». Посмотрим, кого чёрт послал.

Командированным от нечистого оказался мужчина предпенсионного возраста в строгом, несколько заношенном костюме, при галстуке. В сочетании с «УАЗиком» и его водителем в кепочке – мелкая местная власть на уровне директора совхоза.

Игорь почти угадал. Человечек представился председателем сельсовета и сурово поинтересовался – на каком основании в историческом месте, бдительно охраняемом державой, ведутся несанкционированные работы. Да ещё гражданами иностранного государства – кивок на российские номера.

- До начала работ ещё далеко, товарищ, - миролюбиво парировал Игорь. – Требуется определить состояние объекта, примерную смету, потенциальное целевое назначение и тогда уже класть Президенту на стол проект решения. Возражаете?

- Не имеете права даже ногой ступать!

- Надо же, - Наркевич приблизился ближе. – Наверно, тут видеокамеры стоят, приезжаете на каждого залётного?

- Местные жители не дадут тут развернуться посторонним.

Игорь широко и недобро улыбнулся.

- То есть наследник пана Иодко – посторонний? А барановичский уголовник Войцехович – свой в доску?

Сельсоветчик вздрогнул.

- При чём тут он?

- Его парни пикникуют беспрепятственно.

- За него не отвечаю. А вас официально предупреждаю – немедленно прекращайте работу и уезжайте. Или срочно звоню в милицию.

- Вперёд! А я – в администрацию Президента. Разъясню, что некий чересчур ретивый председатель сельсовета защищает местную шпану и ставит палки в колёса восстановлению исторического памятника.

- Я найду куда позвонить.

Сельский фюрер с силой грохнул дверью «УАЗа», от нервов или иначе она не закрывается. Светлана проводила его взглядом, заметив:

- Вы умеете располагать к себе людей.

До вечера не произошло ничего примечательного. После разговора о суррогатном материнстве сложно было рассуждать о чем-то серьёзном, очумелый исчёркал шесть квадратных метров стены, будто играл сам с собой в крестики-нолики. Ни грозных блюстителей порядка, ни реальных пацанов не нарисовалось. С наступлением темноты Игорь скомандовал выдвижение в Узду.

Вселив маленькую команду в гостиницу, набрал тёзку. Оперативник примчался в «Жилкоммунхозную», словно получил приказ лично от министра внутренних дел.

- Игорь Владимирович, прошу больше не звонить мне на этот телефон.

- Что стряслось-то?

- Слух о вашем ковбойском походе к Войцеховичу широко разошёлся. Из-за Над-Нёмана он плотно Узду опекает. Что вам там ещё нужно?

- Сам не знаю. Вы же в курсе, что мой брат в коме?

Опер опасливо оглянулся. Или не зря боится – в каждом номере заштатной гостиницы прослушка?

- Не слышал. Сожалею. Люда его так?

- Нет. В Белоруссии он не один такой резкий. В общем, не знаю, что с Олегом дальше будет. Но Над-Нёман – это его последний интерес. Думаю отстроить усадебный дом в прежнем виде, музей открыть типа.

- И вы привезли строителя – обмерять, составить план, - лейтенант поднялся. – Мой вам совет: сначала заручитесь поддержкой на самом высоком уровне, чтобы районные и областные возбухнуть не смели, тогда действуйте. Меня всё равно не впутывайте. А лучше – уезжайте прямо сейчас.

После оперативника в номер постучался Антон.

- Поздравляю, босс.

- С чем, нахал?

- Классная баба. Я, конечно, женатый, верный и всё такое. Но не будь вас, пробовал бы замутить.

- Думаешь, прокатило бы по обычной схеме – кабак, охапка цветов, презент, проехаться по ушам?

- Зачем воздух гонять – она на вас смотрит.

И не только смотрит. Решительная женщина. Последний шанс? Вряд ли. Скорее всего – чувствует, что зацепила. Дамы за тридцать не бросаются вот так – наугад.

- Так, проницательный. Завтра стартуем очень рано. Обеспечить всех горячим кофе и сухпаем. Вопросы? Исполнять бегом!

В туалете Игорь уставился на своё отражение в мутном зеркале с зубной щёткой во рту. Крепок ещё, хоть и поношен. Интересен женщинам? Но в каком качестве? По выражению компаньона, толстый кошелёк на тонких ножках.

Насколько сильны её меркантильные интересы? Достаточно прогуглить «Игорь Наркевич» и пройтись по ссылкам, чтобы узнать – их с Гиви фирма отнюдь не бедна даже на спаде. С другой стороны, быть бессребреницей в наше время – верх идиотизма. Можно, конечно, купить потёртый «Жигуль» и снимать на нём тёлок, для которых и такой бедолага – мачо. Стоит ли?

Глава 19

Глава девятнадцатая

Республика Беларусь, 2013 год

Игорь безжалостно растолкал попутчиков в пять утра, затемно. Некоторое неудовольствие выразила лишь Светлана, тут же замолчавшая при угрозе воспользоваться находкой без неё.

В Над-Нёмане Рудольф начал вредничать пуще обычного: ночная сырость основательно подпортила его каракули на стене.

- У него почасовая оплата, босс? – Антон попал в точку.

- Вы же не хотите испортить всю кладку? – возмутился умелец.

- Наша задача – когда-нибудь восстановить замок в аутентичном виде XIX века. А этот раствор – ни разу не древний. Не удивлюсь, если там арматурная сетка, пристрелянная к кладке. Вы позволите, босс, решить вопрос оперативно?

Игорь кивнул. Обретя свободу действий, Антон вытащил из «Тойоты» набор инструментов и молоток, скорее даже – небольшую кувалду. В юности гонщику слишком часто приходилось ремонтировать автомобили на раллийной трассе, когда без посторонней помощи нужно вернуть способность доковылять до финиша своим ходом.

- Кому дороги организмы, отступите шагов на пять-семь. Босс, если вас не затруднит, приглядывайте за въездом. Кого ещё шумок привлечёт…

Антон по лестнице забрался к оконному проёму и забил стальной клин между кладкой и растворным слоем. С гагаринским «поехали» ухнул по нему кувалдой. Плита штукатурки отвалилась до самого пола. Точнее, до места, где угадывались опоры балок межэтажного перекрытия.

- И правда шумно. Идёмте, Светлана, патрулировать.

За въездной брамой вчерашний часовой оборудовал удобное наблюдательное место среди зарослей орешника.

- Вы молчите всё утро.

- А о чём вы хотите, чтобы я разговаривала?

Женская обида. Понятно. Однако порой важнее переспать с проблемой, а не с женщиной.

- Вы сердитесь, что после сказанного днём я не вломился на ночь в ваш номер? И даже попытки не сделал.

- Ничего. Извините за импульсивное предложение. Нельзя жить на две страны, на две семьи. С дочками вы встречаетесь?

- Гораздо реже, чем хотелось бы. На лето отправлял их в Турцию с бывшей супругой, она же их отвела в школу второго сентября. Первое пришлось на выходной. Думаете, девочки помнят, что папа оплатил три путёвки? Нет, что мама поехала с ними, а у папы как всегда дела. И к началу учебного года на школьной линейке его не будет. Да, пытается спасти родного единственного брата. Проблема в том, что подобные уважительные причины выпадают слишком часто.

- Тем более нет места мне.

Игорь глянул на небо. Его затянуло тучами, погода испортилась на глазах.

- В этом формате – нет.

- Слово какое – формат… Впрочем, спасибо за откровенность. Только одного не понимаю. Как же вы собрались растить племянника?

- Потому и не тороплюсь. Нужно менять жизненный уклад.

- Как же?

- Собираюсь продать долю в компании.

- Но вы говорили – там дела не очень?

- Выправились. От таможенников отбился малой кровью, продажи проснулись. Словом, фирма выглядит пристойно. Только партнёр рвёт волосы на неприличных местах и орёт: «Вах! Цади чем клезе!» За правильность произношения не ручаюсь.

- Что это значит?

- Без понятия. Полагаю, очень нехорошо обо мне говорит.

Светлана вздохнула.

- Вам решать, чем заниматься дальше, как делать ребёнка брату. Мне – как относиться к вам. Кстати, здесь отличное место для принятия решений. Сами говорили – хозяин Над-Нёмана подтолкнул вас ускорить поиск брата. Ну, давайте вместе спросим: Яков Оттонович, помогите!

Словно на детском утреннике. «Сне-гу-роч-ка!» Или: «Ёлочка, зажгись».

- Лучше каждый про себя.

Как и следовало ожидать, ничего не произошло. Когда минуло тридцать, поздно верить в чудеса.

- Ну, раз Иодко не помог, будем барахтаться сами. Света, серьёзные дела между людьми начинаются с отношений. Поэтому… не знаю. Приглашаю вас на недельку в одно замечательное место. Только дожди закончатся и жара спадёт. Мобильник отключу – обещаю.

- Жара?

- Там, куда хочу тебя свозить, сейчас градусов сорок и жуткая сырость, - Игорь незаметно для себя сполз на обращение «ты». - В ноябре или декабре – другое дело. Вслушайся в эти названия: Даболим, Беталбатим, Кольва, Панаджи…

- Даже не представляю, где это. Не важно.

Дождь начался и здесь. Не тропический ливень, как в индийском штате Гоа, но достаточно неприятный, с резкими порывами ветра.

Игорь вдруг почувствовал, что лицо Светланы оказалось очень близко. Ветер растрепал волосы, лицо и очки мокрые… Наверно, большинство декоративных москвичек выглядело бы ужасно. А в её облике проступило что-то лихое, дикое, близкое к природе и совершенно неожиданное для интеллигентной докторши.

Можно ждать середины ноября, когда аэропорт Даболим откроется после сезона дождей. Нужно ли ждать? Они потянулись друг к другу, не обращая внимания на непогоду… И ничего не произошло, потому что атмосферу тет-а-тет нарушил рингтон.

Светлана осуждающе глянула на Игоря, не проигнорировавшего вызов.

- Антон говорит – что-то нашли. Идём!

Двор усадьбы моментально покрылся кашей, чавкающей под ногами. Дорогие мокасины Наркевича мигом промокли, не лучше были и кеды Светланы.

- Пневмония?

- Вылечу! – беззаботно отмахнулась она.

Рудольф сложил в багажник ультразвуковой арсенал и забился в салон «Тойоты». Антон расчистил около пяти квадратных метров оригинальной кирпичной кладки. Недалеко от оконного проёма открылась ниша.

- Здесь какая-то хрень кожаная, босс, вроде барсетки без ручки.

- Надеюсь, не партизанская мина с войны. Доставай и кидай мне.

Находку вскрыли в машине. Внутри обнаружилась объёмистая стопка бумаг, на верхней из них каллиграфическим почерком выведено: Leczenie elektryczne.

- Лечение электричне. Вроде по-польски.

- Польский не знаю, - ответил Игорь, сражаясь с пробкой на бутылке вискаря. – Я, пожалуй, хлебну. И вам советую.

- Чуть позже. Не увлекайтесь… - женщина ахнула. - Вы не поверите! У нас… Нет, правда – у нас получилось!

Игорь сдержанно усмехнулся. Да, если это тайник Иодко, выполнен моральный долг перед Игорем. Но никакой гарантии, что рецепты вековой давности актуальны.

- Ну что ещё там?

- Если правильно прочитала, здесь – описание секретных методов электротерапии Наркевича-Иодко! Оно, наверно, сотню лет пролежало в стене!

Наркевич с иронией глянул на пассажирку.

- Средство от всех болезней? Геморроя, триппера и кариеса в одном флаконе?

- Дома разберусь. Но тут… Потрясающе! Если хотя бы половина из написанного – правда, это переворот в электролечении. Та самая методика, о которой Конрад рассказывал бабушке – «локализация индукционных токов на избранные центры нервной системы». Не хочу загадывать… Надеюсь, у Олега появился шанс. Игорь Владимирович, мальчики, это же здорово!

«Тойота» выбралась на асфальт, перестало бросать. Светлана, переживающая наибольшее воодушевление, быстро перелистала добрую треть стопки и заявила:

- О Наркевиче-Иодко ходила легенда, будто он изобрёл электрическое бессмертие.

- Сам давно умер, - с этими словами Антон обогнал милицейский «Саманд».

Игорь тревожно обернулся. Около восьми утра ментам полагается завтракать или собираться на планёрки. На выезде из Над-Нёмана повстречался сельсоветовский «УАЗ». Похоже, вовремя ретировались.

Светлана, естественно, не обратила внимания на признаки угрозы, вдохновлённая содержанием бумаг, и продолжила щебетать.

- О пане Якове знают немногие. Но ведь Тесла использовал результаты Иодко, за ним – Кирлианы. Точно также мало помнят Лодыгина, а он трудился для того, чтобы мы пользовались современными лампочками. В каждом радиоприёмнике живут идеи нашего земляка. В науке всегда так – почитают нескольких прославленных. А что в основании пирамиды работы десятков менее известных учёных мужей, забывают. Но они обессмертили себя, отдав знание потомкам, - она погладила наднёманский клад. – Теперь снова зазвучит имя пана Якова. Поэтому, Антон, вы зря иронизируете. Он обеспечил себе бессмертие, и именно с помощью электричества.

- Для раскрутки идеи нужны средства, - прагматично заметил Игорь. - Я дам их на условии «пятьдесят на пятьдесят».

- Согласна на половину доли в фирме, - уцепилась докторша, всю жизнь существовавшая на бюджетную зарплату. А в интонации прозвучало: - Но как мужчина ты мне нужен весь…

Долго молчавший Рудольф бросил пять копеек по поводу своих интересов.

- Договаривались на почасовую оплату, уважаемый. Исходя из озвученного вами тарифа, вы не отработали аванс. Можете сдачу оставить себе, - Игорь обернулся к Светлане. – Да, дорогая, я умею быть расчётливым. В Минске проводим товарища специалиста и закатим банкет безо всякой экономии.

«Тойота» выскочила на автостраду. Дождь превратился в ливень, началась гроза. Антон сбросил скорость до «жалких» ста сорока.

- Дух Иодко отдал нам рукопись. Но он, по легенде, готов и наказывать, если недоволен, - Светлана провела пальчиком по стеклу, снаружи залитому холодными струями.

- Слушай, милая, я бизнесмен. Договорюсь даже с призраком. Если прибыль от электролечения позволит, восстановим усадьбу, откроем музей. По-моему, справедливая сделка.

Гроза, только набравшая силу, улеглась необычно быстро. Молнии отдалились и исчезли. Даже солнце опасливо выглянуло из-за тучи.

- Дух Якова Наркевича-Иодко одобрил условия контракта, - прокомментировал Антон и придавил газ.

За Фаниполем выяснилось, что состояние дел устраивает не всех.

- Босс, нас догоняет белый «Лексус». Без номеров.

- Жми!

- Да жму… Мой «Мерседес» бы сюда.

Игорь обеспокоенно глянул на преследователей через заднее стекло.

- Света! Быстро на пол!

- Зачем?

- Некогда объяснять! Ну, хотя бы пристегнись.

Он вытащил «Вальтер» и передёрнул затвор.

- Антон, опускай водительское стекло.

Первым открыть огонь Игорь не успел. Сильно рискуя потерять управление на мокром асфальте, «Лексус» втиснулся между «Тойотой» и левым отбойником. У Антона остался последний шанс – крутнуть руль влево и таранить. Он упустил этот шанс.

Дальнейшее Игорь запомнил плохо. «Лендкрузер» перевернулся пару раз и стал на колёса. Коё-как освободившись от белых воздушных мешков и расстегнув ремень, Наркевич попробовал открыть дверь. Правая рука не послушалась, отдавшись острой болью в плече. Наверно, ремнём сломало ключицу.

Аирбэг рулевой колонки был испачкан в крови. Не от удара головой. Над ухом Антона краснело выходное отверстие от пули, его никак не спутаешь с травмой от аварии.

Орудуя левой, Игорь выбрался, подивившись крепости кузова. Дверь не заклинило, не перекосило в проёме. Так же как и заднюю.

- Ты ранен?

Это было первое, что спросила Светлана. Сама она отделалась лёгким… да нет, совсем не лёгким испугом. Рудольф послужил ей живым щитом, обойдясь без почасовой оплаты.

Игорь снял куртку, осторожно стащив её со стороны перелома. Пуля прошла по касательной, сорвав кожу до рёбер.

- Что вы делаете?

- Избавляюсь от ненужных вопросов.

Он снял кобуру и вместе с «Вальтером» швырнул её под ноги Антона. Затем нащупал недопитый пузырь вискаря. Когда набежали сердобольные люди, а вдалеке взвыла милицейская сирена, скотч принёс тепло в желудок, но не дал успокоения душе.

***

Российская Федерация, 2013 год

- Я его помню студентом.

Отставной милицейский генерал трогательным жестом поправил одеяло на недвижимом теле Олега. Обычная слабость немолодых людей – слишком много места в их сознании занимают воспоминания.

Младший из братьев Наркевичей переехал в московскую квартиру Игоря близ метро «Арбатская», не узнав о возвращении на Родину из опасной Белоруссии. Спальня превратилась в палату, уставленную медицинским инвентарём. Не трудно догадаться, кто был приглашён на должность главврача маленькой импровизированной больницы, по совместительству – медсестрой и нянечкой.

- Пытаюсь добиться, чтобы и он вас вспомнил.

По соседству с аппаратурой, имеющей шильдики «Сименс», «Самсунг» и «Тошиба», появился шкаф от старого сервера с трансформаторными катушками, высоковольтными конденсаторами и несколькими электронными платами. Судя по виду Игоря, хватающегося за отвёртку левой рукой, он больше всего сожалел, что не может сам собрать установку.

- Ты и вправду считаешь, что на устройстве образца 1890 года сможешь добиться чего-то, недоступного современной немецкой или израильской медицине?

- А мы и не собираемся ограничиваться позапрошлым веком, - встряла Светлана. – Соединяем открытие Иодко с нынешней техникой. Проблема в другом. По-хорошему, методы надо испытывать на собаках, обезьянах. А мы сразу на человеке, на родственнике. Чувствую себя доктором Менгеле. Не слышали? Нацист, проводивший опыты на узниках Освенцима.

- Ты хватила через край, дорогая. И мы не можем ждать нескольких лет клинических испытаний и вращения колёс медицинской бюрократии. Пройдёт дней десять, и установка в твоём распоряжении. Разомнёшься на мне. Если сможешь быстро срастить ключицу и залатать царапину на рёбрах, возьмёмся за Олега.

Генерал задумчиво вытащил сигарету, спохватился и сунул обратно в пачку.

- Меня радует, что ты не торопишься на разборки обратно в Минск.

- Курить можно на кухне. Включу вытяжку.

Отставник понял, что не в сигаретах дело. Игорь не хотел обсуждать подробности при женщине.

- Кофе?

- Спасибо, в другой раз. Давление пошаливает… Так вот, на этот раз за дело взялся Комитет. В «Лексусе» ехало минимум двое – стрелок и водитель, в результате два погибших. Иными словами – организованная группа, созданная для совершения тяжкого преступления с применением автоматического оружия. Банда, короче.

- И что они нарыли?

- Много и одновременно ничего. В ночь на 29 августа Люда и его команда вдруг подорвались и все как один свалили за границу. На фирме остались бухгалтеры, секретарша…

- Я её помню.

- …А Григорий с парнями и прочие ребята в четыре утра въехали в Тересполь.

- Тщательно изображая алиби.

- Правильно, - генерал удобно расположился на кухонном диванчике. – Кофе не нужно, а от чайку не откажусь. Вернулись в Барановичи они тридцать первого, показали полное недоумение на допросе.

- Молодцы. Как вы думаете, что произошло на самом деле?

- Точно не знаю. Люда как старый контрабандист наверняка имеет тропы на границе. Мог пробраться, устроить покушение и тут же умотать. Во-вторых, ты уехал очень рано и тем смешал им карты. Поэтому они кинулись в погоню на приметном «Лексусе», только свинтили номера.

- По записи регистратора не опознать?

- Нет. Типовая машина, не самая распространённая, конечно, но и не уникальная. Тип, который высунулся и дал вторую очередь из АКСУ, что вынесла лобовое стекло, был в маске. Если у злодеев в запасе имелся хотя бы час, тебя расстреляли бы у Над-Нёмана. Считай – повезло. И с трассы слетели удачно, джип угодил в валики с сеном, не загорелся.

- Я эту машину восстановлю, сколько бы оно не стоило. Тем более – страховка. Два раза мне жизнь спасла.

- Ну, пока она в КГБ Белоруссии, так сказать – вещдок. Я видел фото. Левая бочина и передок в дырках. Даже удивительно, что тебя чуть зацепило, а женщину вообще не затронуло.

Почему-то перед глазами Игоря предстал покойный националист, мечтавший расстреливать президентские бронированные авто. Скорее всего, результат получился бы именно такой – случайные невинные жертвы и вполне здоровые главы государств.

- На везение долго рассчитывать нельзя. Мстительный урод меня и здесь достанет, потому что чувствует – не успокоюсь.

- А, решил развязать маленькую войну?

- Не сейчас. К вам несколько просьб. Можно подтолкнуть белорусских комитетчиков проверить алиби Люды пристальнее? Где останавливались в Польше, говорили по мобилам, размахивали кредитками.

- Это они сами делают.

- Второе. Мне крайне подозрителен председатель сельсовета. Скорее всего, он их на меня и навёл. Нужны звонки с его мобла, с 28 августа и до официального возвращения Войцеховича. Особенно раннее утро двадцать девятого, координаты абонента, с которым связывался.

- Чуть сложнее. В отношении этого типа улик не имеется, - генерал чуть подумал. – Сделаю. Ещё что-нибудь?

- Последнее. В группе Григория был мужичок лет тридцати пяти-сорока. По-моему, Семён. Нужны сведения о нём.

- Зачем?

- Слабое звено. Из виденных мной подельников Люды он – единственный с остатками чего-то от человека. Если поможет, дам шанс ему выжить.

***

Республика Беларусь, 2013 год

Семён Лихтарович зажмурился от яркого света, ворвавшегося в тёмный заброшенный сарай.

- Привет, Сёма. Узнаёшь меня?

Вопрос прозвучал издевательски. Как человек, просидевший в кромешной тьме, может опознать визитёра в дверном проёме? Виден один лишь тёмный силуэт.

- Неа.

- А я тебя помню. Первое мая, международный праздник каких-то там трудящихся. И ты трудился в свой праздник, жарил Грише шашлыки в Над-Нёмане.

- А-а…

- Красноречивый ты наш. Тогда сговорчивее был, вспомнил моего меньшего братца Олега, а Григорий тебе рот заткнул.

- Ну… да.

- Видишь, как мы продвигаемся. Следующий вопрос. С какого перепугу в ночь на 29 августа вы поехали на Украину через Тересполь? Не говори, что через поляков быстрее – накануне 1 сентября очереди дурные на всех переходах.

- Гриша приказал.

Игорь шагнул вглубь сарая и опустился на корточки перед пленником. Тот опасливо отодвинулся, насколько позволили наручники, сцепившие руки позади опорного столба.

- Вас было трое. Дай догадаюсь – один остался на Украине, изображал присутствие, слал с ваших труб SMS-ки. Правильно?

- Э…э.

- Я рад, что ты не возражаешь.

Он взял Семёна за нижнюю губу и с силой сжал. Тот испуганно зажмурился. То бишь осведомлён о любимой зэковской забаве – резким движением вниз оборвать её. Или засунув палец за щёку… Впрочем, подробности, которые промелькнули в воображении у барановичского уголовника, могли быть любые.

- Кто вам сообщил, что мы очень рано съехали из Над-Нёмана? Ну?!

- Не… не могу.

Игорь отпустил губу.

- Разочаровываешь меня. Думал, объяснишь, откуда у председателя сельсовета один входящий и два исходящих на украинский номер. Можно вычислять, где украинская симка регистрировалась в сетке. Или по старинке, паяльник в очко? Да не трясись так. У председателя задница тоже подходящая.

- Не… не надо. Не знал он.

- Чего не знал твой шурин?

- Что Люда приказал мочить вас.

- Обиделся за дырку в ладошке?

- Не… Нет. Не только. Говорил про какой-то клад старого пана. Не хотел, чтобы кто другой нашёл.

От ободряющего шлепка по плечу Семён вздрогнул, брякнув наручниками.

- Совсем хорошо. Всё становится на свои места. Почему поехали на дело на «Лексусе»?

- Опаздывали. Гришка ругался. Должны были на «БМВ» пересесть.

Игорь усмехнулся.

- Ту самую, битую возле Орши?

- Не, она в хлам. «Восьмёрка» есть, паленая. Не успели.

- Кто был в «Лексусе»?

- Гришка.

- А ты?

В нос воткнулся пистолетный ствол. Запах металла и смазки не спутать ни с чем.

- Я не стрелял!

- А что делал?

- За рулём сидел.

- Ты понимаешь, сука, что подельник в убийстве моего товарища?

Бандит шмыгнул носом как нашкодивший пятиклассник.

- Что я мог… Нанимался к Люде товары на «ДАФе» возить, он заприметил, зарплату дал… И понеслось. Там уже нет пути назад.

- Тогда лови миг удачи, падла, если хочешь соскочить с крючка. Живым.

Согласие Семёна сотрудничать привело к цепочке последствий. Одним из них стал арест Игоря Комитетом госбезопасности РБ.

Внутренняя тюрьма КГБ, в просторечии именуемая «Американкой», являлась самым комфортным пенитенциарным учреждением республики. Администрация несколько сдержаннее, нежели в тюрьмах и исправительных колониях системы МВД, камеры не переполнены, да и контингент приличный – нет классической уголовщины, взятой под стражу за насильственные преступления. Игорь Наркевич с обвинением в организации убийства группы лиц – редкое исключение.

Он не оценил преимуществ «Американки», не имея образца для сравнения. Лязгающие стальные решётки с электрическими замками, тяжёлые железные двери камер с окошечком, тяжкий дух несвободы – всё это мало напоминало пятизвёздочный отель в штате Гоа, обещанный Светлане.

В первое же утро после задержания его снова привели на допрос. Следователь новый, с ним мужчина в штатском, дрябленький, лысенький, абсолютно не кагэбешного вида.

Игорь опустился на табурет, намертво прикрученный к полу.

- Предупреждаю, производится аудиозапись допроса.

Подозреваемый пожал плечами.

- В отсутствие адвоката никаких показаний не дам. Хоть на видео снимайте.

- Это вы зря, гражданин, - вмешался штатский. – Ваш адвокат Ройзман подал заявление в прокуратуру с возражениями против задержания и приложил интересные доказательства.

- Какие?

- Давайте начнём допрос, в ходе следственного действия они будут предъявлены.

Следователь недовольно дёрнул щекой.

- В соответствии с уголовно-процессуальным законодательством нашей страны при допросе вправе присутствовать надзирающий прокурор, - он кивнул на дряблого. – Начнём?

- Ну, попробуем.

Похоже, Исаак Моисеевич начал игру по несколько иному сценарию. Не буду смешивать ему карты, решил Игорь.

Гэбешник завершил формальную часть, когда прокурор или помощник прокурора, Наркевич толком не зафиксировал его должность, перехватил инициативу.

- Вот фотография, которую ваш спутник сделал в ресторане «Лилия» за минуту до взрыва в офисе Войцеховича. Видны часы над камином. Он передал её своей девушке с комментарием: «Хорошо сидим, отдыхаем». Действительно ли вы там находились?

- Находился. Кстати, в кафе видеокамеры. Их записей недостаточно для подтверждения алиби?

- Какое к чертям алиби! – влез следователь. – Войцехович и его команда убиты взрывным устройством, скорее всего – приведённым в действие дистанционно. А вы, явно желающий его смерти, находились в трёх кварталах. Двадцать первый век на дворе, 4G-Интернет. Ваше алиби не стоит выеденного яйца, к тому же очень демонстративное.

- Когда Люда прыгал через границы, ваши коллеги не сочли его алиби слишком демонстративным. Что изменилось?

- Это не вам решать! – рявкнул следователь.

Прокурорский добавил намного мягче.

- Убийство из АКСУ предполагает нахождение преступника на месте преступления – там алиби учитывается. Игорь Владимирович, зачем вы назначили встречу Войцеховичу, да ещё на его территории?

- Потому что милиция и Комитет расписались в бессилии. Хотел скотине в глаза глянуть, пару ласковых сказать.

- И убить его? – ввернул комитетчик.

- Голыми руками? В его гнезде? При задержании у меня даже иголки не нашли.

- А чем вы объясните, что в банке и в трёх квартирах сработала сигнализация? Что обе машины охраны перед взрывом убрались по вызовам?

- Не по окладу вопрос, гражданин начальник. Откуда же мне знать, куда и зачем ездят менты.

Следователь решил не сдаваться.

- По материалам дела вырисовывается такая картина. Вы заминировали здание, назначили стрелку по «пацанским понятиям», озаботились убрать лишних. Скажете – нет?

- Естественно – нет. До времени рандеву оставалось минут двадцать, я коротал время в кафе, не зная про взрывчатку. За три минуты до назначенного часа подъехал к офису, увидел пожарных и оцепление. Если бы взрыв произошёл чуть позже, валялся бы среди развалин в обнимку с трупом Люды. У вас есть опровергающие доказательства, гражданин следователь?

Прокурор промолчал, но тоже испытующе уставился. Поэтому комитетчик проглотил реплику в духе «здесь я задаю…», а только взбрыкнул, что срок задержания без санкции ещё не истёк.

Прокурорский палец тиснул «стоп» на диктофоне.

- Выпускайте.

- Что?! Подозреваемого в теракте?

Игорь подумал, что дальнейший разговор не для его ушей, но чиновники не озаботились приказом увести задержанного.

- Вы понимаете, что это значит?

- Смотря как преподнести. Какой, к едреней фене, теракт? Потерпевший – натуральный бандит, до которого руки не дошли чисто по недосмотру. Криминальные разборки, чуть ли не бытовуха. Подследственность Следственного Комитета и геморрой МВД.

- Но на меня повесят незаконное задержание, если спустить на тормозах.

- Мы поступим мудро. Я пишу предписание от прокуратуры. Сегодня же передаёте уголовное дело в СК, пусть они освобождают. Им не больно – не они же садили под замок. Как обычно в нашей стране, всё абсолютно законно.

- Так-так… И глухарь повиснет на них. Моё начальство не будет возражать?

- За это не волнуйтесь. А чтобы не было освобождения от уголовной ответственности вчистую, уважаемый Игорь Владимирович подпишет чистосердечное признание о незаконном хранении огнестрельного оружия и получит год условно. Устраивает?

- Только после консультации с адвокатом.

Она произошла вечером того же дня. Исаак Ройзман встретил Игоря на улице Комсомольской возле клуба имени Дзержинского, естественно, принадлежащего КГБ Беларуси. С нарочитым говорком, очень напоминающим одесский в стиле Жванецкого, адвокат спросил:

- Ви довольны, подзащитный? Закончим гешефт. Валерьянку нужно? Не для меня – для вас. Ой вей, таки ви ещё не слышали итоговую сумму за мои услуги…

Эпилог

Российская Федерация, 2013 год

К этому мигу готовились, ждали его, с замиранием глядя на растущую амплитуду зубцов энцефалограммы…

- Не буду повторять про бэкап. Я проверила – области мозга, ответственные за память, не повреждены. Метод Иодко только стимулировал процесс…

- Дорогая, не нужно уговаривать себя и меня. Просто – действуй.

Светлана наполнила шприц.

- С Богом!

Олег, открыв глаза, едко ухмыльнулся и произнёс плохо слушающимся языком:

- Новая тёлка. Как хоть зовут?

Светлана вспыхнула, Игорь нахмурился.

- А как тебя зовут? – бывший коматозник шевельнулся, увидел смесь дорогущих приборов и самоделок. – Где я?

Чуть позже добавил:

- А как меня зовут?

- Ретроградная амнезия, - заключила Светлана. – Проблема.

- Пофиг, как нас зовут! Ты – с нами! – Игорь, опомнившись после первой неожиданности, сгрёб брата в объятиях.

Наблюдая за их вознёй, Светлана вспомнила слова бабушки. Конрад Иодко убеждал её, что большевики в 1922 году охотились за технологией пана Якова с целью излечения Ленина от сосудистого заболевания, повлекшего поражение головного мозга. Ещё не проверено действие аппаратуры на омоложение… Но страшно представить: если бы большевикам удалось применить электролечие, то картавый тиран десятилетиями правил бы в СССР излюбленными методами – расстрелять, захватить заложников, казнить заложников, объявляя это «триумфальным шествием советской власти». Тридцать седьмой год начался бы в двадцать третьем! Не говоря о том, что Ленин с Троцким бредили о мировой революции, им плевать было на Россию-СССР. Безвестный сын Наркевича-Иодко умер, не выдав их слугам тайну отцовского клада. История страны двинулась по сталинскому, менее людоедскому сценарию, чем случилось бы при Ильиче.

Когда Олег затих, уже не в коме, а здоровым сном, на кухне состоялся разговор.

- Давай начистоту. Как суррогатная мать я уже не нужна. Как лечащий врач – тоже. Не хочу, чтобы ты терпел меня рядом только из чувства долга, компаньон. Или благодарности.

Компаньон? Только лишь? Скорее всего, нарочито грубит, испытывая.

- Ни за что! Переезжай в Москву навсегда. Перевози сына.

- В Беларуси лучше, спокойнее.

- Глупости говоришь! – он мягко обнял её за плечи, аккуратно снял очки. – У вас стрельба, взрывы…

- Только из-за тебя.

- Тс-с-с! Всё, милая, обещаю, больше никаких подвигов в стиле девяностых. Пока предлагаю компромисс – летим на Гоа.

- Или в Тайланд.

- Не важно – куда. Важно – с кем.

- Обманываешь?

- Ни за что! Помнишь, я обещал духу Иодко восстановить Над-Нёман? И его не обману. Увидишь…

Для начала он отключил телефон, отрезав себя от суетного мира, оверстоков, транзитов, прайс-протектов и товарных матриц. Затем плотнее прижал к себе женщину. Никто не желает потрясений, но они помогают понять – что главное в жизни.

***

От автора

Напоминаю, что все упомянутые здесь герои – вымышленные, даже имеющие исторических прототипов, а в Беларуси крайне редко звучат выстрелы и взрывы.

С определённой долей достоверности выведен персонаж Я.О.Наркевича-Иодко. Надеюсь, что собранные Яковом Оттоновичем экспериментальные данные по воздействию высокочастотного электрического поля на организм больного человека, сопровождавшиеся экстрасенсорным наблюдением, однажды приведут к прорыву в терапевтических методах лечения.

Content

Электрическое бессмертие

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19