Ранние болгары на Волге

(Больше-Тарханский могильник)

Введение

В X в. на берегах Волги и Камы складывается одно из ранних государственных объединений Восточной Европы — Волжская Болгария, оказавшая огромное влияние на развитие народов Поволжья и Прикамья, особенно тюркоязычных народов — казанских татар, чуваш, мишарей и башкир.

Решающую роль в формировании этого государства сыграли болгарские племена, появившиеся в Волго-Камье в конце I в. н. э.[1] Однако вплоть до последних лет приход на Среднюю Волгу болгарских племен, ранее сосредоточенных в Приазовье, устанавливался лишь в ретроспективном плане. Прямых данных, письменных или археологических, подтверждающих это продвижение, не было, поэтому многие проблемы, связанные с ранней историей болгарских племен на Волге, оставались спорными или вообще не поднимались в литературе.

В 1950 г. был обнаружен Больше-Тарханский, а в 1952 г. Кайбельский могильники, впервые давшие археологические материалы времени появления болгар на Волге. В 1957 и 1960 гг. производились широкие раскопки Больше-Тарханского могильника, а в 1961 г. начаты раскопки близкого по времени Танкеевского могильника, что позволило поставить на широкую фактическую основу изучение проблемы появления и формирования болгарских и других тюркоязычных народов в Поволжье.

Настоящая публикация посвящена результатам исследованиям Больше-Тарханского могильника. Авторы сочли необходимым наиболее полное издание материалов этого памятника соответствующей научной систематизацией и интерпретации их, а также с привлечением данных и по другим, известным частично изученным памятникам Среднего Поволжья, связанным, по мнению авторов, с проблемой истории древних болгар. Естественно, при рассмотрении всех этих вопросов авторы не могли обойти темы, затрагивающие общую историю болгарских племен Восточной Европы, а также моменты, характеризующие отношения пришлых болгарских и местных племен на Средней Волге.

Глава III написана В.Ф. Генингом, главы II и IV — А.Х. Халиковым; остальные разделы — совместно этими авторами. К публикации приложена статья с описанием и анализом антропологического материала, подготовленная М.С. Акимовой.

Авторы считают своим долгом поблагодарить всех товарищей, принявших участие в раскопках Больше-Тарханского могильника и в подготовке к печати его материалов.

Глава I

Больше-Тарханский могильник

Почти в центре Среднего Поволжья, вблизи юго-западной границы Татарии, на правом высоком берегу р. Волги у с. Большие Тарханы, находятся остатки большого могильника. Площадка его расположена на западной окраине села и занимает высокое плато в 500 м от левого берега небольшой речки Тарханки, впадающей в р. Свиягу, правый приток Волги. От Волги могильник удален на 7 км. Окружающая местность представляет собой слегка холмистую равнину, изрезанную оврагами и долами небольших речек. Археологическими исследованиями здесь обнаружены многочисленные различные памятники от эпохи бронзы до XV в.[2]

1. История изучения Больше-Тарханского могильника

В 1939–1941 гг. при прокладке шоссейной дороги из с. Большие Тарханы в с. Сюндюково по обеим сторонам тракта в дорожных кюветах на протяжении 40–50 м были обнаружены отдельные человеческие кости. В дальнейшем подобные находки встречались и на территории районной больницы, расположенной к северу от шоссе (рис. 1). Так, в 1945 г. при рытье котлована под фундамент для жилого дома и лаборатории, были обнаружены остатки трех захоронений; в 1947–1948 гг. при устройстве ледника разрушено еще три могилы, содержавшие и некоторые украшения — бронзовые браслеты и подвески; еще несколько могил было раскопано в западной части больничной усадьбы — в саду при сооружении погреба и других объектов. К югу от шоссе подобные же находки были сделаны при постройке бани и рытье погреба на усадьбе И. Абдулхакова. В 1950 г. при постройке хозяйственного объекта в саду между жилым домом и южной оградой больничной усадьбы раскопали богатое погребение, содержавшее железные ножи, медные украшения и золотой браслет, в настоящее время, к сожалению, утерянные.

По следам этих находок в августе 1950 г. в Большие Тарханы выехали сотрудники археологической экспедиции ИЯЛИ КФАН СССР под руководством А.Х. Халикова. Они провели небольшие разведочные работы, при которых было изучено одно погребение в траншее, между жилым домом и лабораторией около колодца. Могильная яма прямоугольной формы (210×60 см), ориентированная с востока на запад, на глубине 120–125 см содержала остатки разграбленного погребения, от которого сохранились в восточном конце кости ног человека, а в середине — смешанная куча остальных человеческих костей, что было ошибочно принято за сидячее захоронение[3]. В западной части могилы найдены: глиняный лепной кувшин (рис. 2, 2) и череп молодого козленка (определение Н.К. Верещагина). Тогда же экспедиции была передана часть бронзовой ажурной колесовидной подвески (рис. 2, 1) и сообщено о находке еще одной, более крупной подвески в виде диска, разделенного на 12 частей, с изображением в каждой животного. Могильник был датирован второй половиной VIII — началом IX в. и отнесен к раннеболгарской культуре[4].

В августе 1957 г. археологическая экспедиция ИЯЛИ КФАН СССР под руководством авторов[5] вскрыла на могильнике к югу от шоссе площадь в 867 кв. м, на которой было обнаружено 80 погребений (раскоп I) и выявлена западная граница могильника в его южной части. Одновременно по траншеям, вырытым во дворе больницы для прокладки водопровода, удалось установить северо-западную границу могильника (рис. 1).

Рис. 1. План Больше-Тарханского могильника.

А — общий план; Б — планы раскопов.

1 — раскоп; 2 — граница могильника; 3 — отдельные могилы.

Рис. 2. Больше-Тарханский могильник. Вещи, обнаруженные в 1951 г.

1 — подвеска; 2 — сосуд.

Рис. 3. Больше-Тарханский могильник, раскопки 1960 г.

В 1960 г. раскопки могильника были продолжены археологической экспедицией Казанского государственного университета и ИЯЛИ КФАН СССР под руководством В.Ф. Генинга (рис. 1, 3)[6]. Раскопками этого года была исследована площадь в 3842 кв. м, охватившая почти всю доступную часть могильника (раскопы II–VIII), на которой обнаружено вновь 278 могил (нумерация погребений была продолжена, № 81-358). Значительные площади, шириной не менее 6–9 м, были вскрыты за крайними рядами могил, что позволило надежно установить границы могильника.

Площадь могильника имеет овальные очертания, в ширину она достигает примерно 70 м и в длину с севера на юг около 150 м. Общая площадь, занятая могильником, определяется в 8–9 тыс. кв. м. Около половины ее вскрыто раскопами 1957 и 1960 гг. Если на этом пространстве было изучено 358 погребений, то могильник в целом содержал около 700–800 погребений.

Распределение вскрытой площади по раскопам, в том числе и той, на которой отмечены погребения, показано в табл. 1.

Таблица 1. Распределение площади раскопов по погребениям.

Во всех раскопах стратиграфия слоя была более или менее однообразной. На глубину 55–60 см идет слой чернозема, под которым располагается горизонт темно-коричневого суглинка мощностью в 15–20 см, переходящий в желтую глину. В слое чернозема очертания могильных ям, как правило, не прослеживались. Четко ямы фиксировались лишь на фоне светлого суглинка или глины, где они и отмечались на плане.

2. Погребальный обряд

Погребальный обряд Больше-Тарханского могильника был изучен более чем по 358 погребениям, вскрытым при раскопках, что исключает случайность выводов и помогает выявить отдельные детали, отклонения от общего правила.

Площадка могильника, как отмечалось выше, в рельефе местности не имела никаких естественных границ; в процессе раскопок не отмечено также никаких следов искусственного ограничения. Захоронения на могильнике совершены в грунтовых ямах и в настоящее время не имеют никаких внешних признаков. Однако в процессе исследования не наблюдалось ни одного случая взаимного нарушения могильных ям. Это позволяет предполагать, что могилы сверху имели какие-то отметки. Был ли это простой земляной холмик или деревянное сооружение, исчезнувшее от времени, — сказать невозможно.

Могильные ямы, в основном близкой к прямоугольнику формы, ориентированы довольно устойчиво: длинными сторонами в направлении восток-запад (184 случая) или с незначительными отклонениями: восток-северо-восток — запад-юго-запад (47 могил), восток-юго-восток — запад-северо-запад (51 могила). Более заметные отклонения, до направления юго-восток — северо-запад, зафиксированы у 24 могил, а до направления северо-восток — юго-запад — у 21 могилы. И лишь в восьми случаях ориентировка ям приближалась к направлению север — юг, также с незначительными отклонениями. У 21 могилы установить с достоверностью ориентировку не удалось, ибо ямы целиком перекрывались грабительскими перекопами. Но следует отметить, что и у них больших отклонений от обычной ориентировки, по-видимому, быть не могло.

На площадке могилы располагались рядами, в которых, однако, нет строгой выдержанности — имелись некоторые различия в ориентировке, а также выдвижения отдельных могил из общей линии. Впечатление нестройности рядов еще больше усиливается от многочисленных пустых пространств, не заполненных могилами. Концентрация могил на площадке сравнительно небольшая, в среднем на каждую могилу приходится около 11 кв. м. Для сравнения можно указать удмуртский могильник этого же времени — Мыдлань-Шай, где эта цифра составляла всего около 4 кв. м[7]. Для Больше-Тарханского могильника указанная цифра является средней, фактически же в некоторых местах, у южного края могильника, ряды погребений были более плотными, а в остальных частях обычно расстояние между могилами внутри рядов было очень большое — не менее 1 м, а зачастую 2 и даже 3–5 м. Расстояние между рядами могил также колеблется в пределах 1–3 м, а иногда и больше.

В общем ряды ориентированы в направлении север — юг, иногда с незначительными отклонениями; лишь у северной окраины могильника на площади раскопа VII могилы были расположены рядами в направлении северо-запад — юго-восток.

В южной части могильника можно проследить отдельные группы могил. Является ли это результатом преднамеренного обособления могил определенной группы умерших, связанных, может быть, более тесно узами родства (большая патриархальная семья), или это явление случайное — за неимением сравнительного материала по другим подобным памятникам пока сказать трудно.

Могильные ямы в верхней части имели обычно прямоугольную форму со слегка скругленными углами, иногда же очертания приобретали форму овала (погребения 93, 100, 105, 113, 138, 241 и др.).

Внутреннее устройство ям, связанное со способом захоронения умерших, различно. Совершенно четко выделяется два типа могильных ям — простые грунтовые и ямы с заплечиками. Устройство ям удалось выявить далеко не во всех погребениях (несмотря на то, что везде производилась их двойная профилировка) — в одних погребениях из-за грабительских раскопок, полностью уничтоживших первоначальную форму ям, а в других — из-за слишком малой глубины могил, залегавших целиком в толстом слое чернозема. Всего было прослежено устройство 320 могил.

Простые ямы имеют почти ровные отвесные стенки и ровное дно (рис. 4, 5). Форма могилы в какой-то мере определяет и способ захоронения. В простых ямах умершие хоронились, вероятно, в деревянных гробах. Но проследить это удалось лишь в единичных случаях, где сохранились остатки дерева (погребения 22, 33, 85). Лучше всего тлен от деревянного гроба был зафиксирован в детском погребении 85, где на дне овальной могильной ямы, размером 135×40–30 см, четко сохранились следы прямоугольного деревянного гроба размером 105×20 см.

Рис. 4. Больше-Тарханский могильник. Схема форм могильных ям.

Рис. 5. Больше-Тарханский могильник. Погребения в простых ямах.

Всего на могильнике вскрыто 233 простых могильных ямы, что составляет немногим более 65 % всего количества ям, где удалось проследить их устройство.

Могильные ямы с заплечиками также имеют в верхней части прямоугольные с закругленными углами очертания и почти отвесные стенки, но вдоль продольных стенок у дна могилы оставлены небольшие уступы-заплечики шириной в 10–20 см и высотой 30–40 см, а иногда и до 50 см (рис. 4, 6). Таких могил обнаружено 87. Уступы-заплечики в могилах, бесспорно, служили для укладки перекрытия — настила из жердей или досок, хотя в могилах остатки дерева не обнаружены. Надо полагать, что в могилах с заплечиками умершие хоронились без гроба, тело укладывалось прямо в яму, а сверху перекрывалось деревянным настилом, чем и создавалась своеобразная погребальная камера[8]. Отдельные могилы этого типа имеют некоторое своеобразие. Так, в погребении 185 заплечики были очень невысокие — всего 8-10 см, что, конечно, совершенно недостаточно для того, чтобы уложить умершего под настилом. Здесь, по всей вероятности, заплечики сооружались лишь по традиции, захоронение же производилось в гробу.

Рис. 6. Больше-Тарханский могильник. Погребения в ямах с заплечиками.

У нескольких могил (погребения 126, 149, 339) заплечики были устроены не в виде уступа, а скошенных у дна стенок; это также не могло удержать настила. В других случаях (погребения 86, 175, 212, 280, 299) заплечики находились не только вдоль продольных, но и вдоль поперечных стенок могильной ямы. А в парном захоронении 180 яма имела значительные плечики только у поперечных стенок и слева от погребенного.

Своеобразна также группа могил, где заплечики оставлены лишь вдоль одной продольной стенки — южной (погребения 168, 221, 231, 275, 291) или северной (погребения 200, 218, 243). К этой же группе следует отнести могильные ямы 125, 168, 344 с заплечиками неодинаковой высоты. В могильной яме погребения 344 заплечико вдоль южной стенки было устроено на высоте 50 см от дна могилы, а вдоль северной — на высоте 20 см. В этих ямах погребаемые перекрывались, видимо, не горизонтальным настилом, а наклонным. Поперечные планки упирались концом в уступ-заплечико, а верхним прислонялись к стенке могилы, или к более высокому заплечику (кстати, эта группа могил в какой-то мере может свидетельствовать о том, что и во всех остальных могилах с заплечиками настил сооружался из поперечных планок — жердей, досок или плах).

Довольно многочисленна группа простых могил (более 30 — погребения 85, 94, 101, 216, 248 и др.), где один конец ямы несколько шире другого. Разница эта варьирует от 5–8 до 30 см. Чаще всего могильная яма расширена у изголовья захороненного. Среди могил с заплечиками такие простые расширения встречаются редко, но некоторые могилы имеют более сложные формы. В погребениях 33, 58, 75, 204, 322 могильные ямы у дна в изголовье захороненных имели значительные овальные расширения, где были уложены различные вещи (рис. 7), а в погребениях 174 и 190 подобные расширения имелись в обоих концах могильной ямы. Оригинальна форма могилы 143, где несколько ниже уровня плеч погребенного яма имела небольшие уступы. В трех могилах с заплечиками (244, 256, 322) у изголовья захороненных были устроены неглубокие, в 10–25 см, ниши-подбои, в погребении 196 такие подбои находились в обоих концах могильной ямы, а в могиле 6 — у ног покойника.

Рис. 7. Больше-Тарханский могильник. Погребение с нишей в изголовье ямы.

Умершие уложены в могилах обычно в средней части так, что пространство, оставшееся в могиле свободным у ног и изголовья, почти одинаково и невелико, хотя в нескольких случаях и здесь имеются значительные отклонения, когда в довольно больших ямах умершие уложены в одном конце — западном (погребения 231, 255, 339) или восточном (погребения 180, 196, 208), а второй оставлен свободным. В некоторых могилах такие свободные пространства были заполнены вещами (рис. 7) — остатками седла, сосудами, костями жертвенной пищи и т. д. (погребения 75, 322 и др.).

В погребении 172 яма у дна не сужалась, как обычно, а несколько расширялась, образуя своеобразные боковые подбои. Погребенный здесь лежал также посередине.

Размеры могильных ям в большинстве случаев зависят от роста захороненных и в какой-то мере от конструкции могилы. Представление о размерах могильных ям дают прилагаемые таблицы, к которым можно сделать лишь небольшие замечания.

Детские могилы обычно невелики — длина 60-120 см, ширина не более 50 см, лишь единицы имеют бо́льшую ширину (табл. 2). Для погребений подростков характерны могилы длиной 121–180 см при ширине также в пределах 50 и реже 50–70 см. Глубина могильных ям детских захоронений в большинстве случаев 70-100 см, отклонения встречаются редко.

Таблица 2. Распределение индивидуальных детских и подростковых погребений по размерам могильных ям.

Среди индивидуальных могил взрослых вариации несколько бо́льшие (табл. 3–5). Длина могильных ям здесь составляет от 170 до 270 см, ширина — от 40–50 до 85 см. Не всегда длинная могила имеет и значительную ширину, хотя в общем, конечно, такая зависимость все же наблюдается. Так, могила 169 имела размеры 270×85 см, могила 75-266×70–84 см. Половину и даже более составляют могилы средних размеров — длиной от 200 до 250 см и шириной 51–70 см. Значительное число могил имеет длину до 200 см и гораздо реже встречаются крупные могильные ямы длиной более 250 см и шириной свыше 70 см.

Таблица 3. Сводка размеров могильных ям взрослых индивидуальных погребений (в %).

В числителе приведена в процентах доля данной группы внутри типа могил, а в знаменателе — процент по отношению ко всем исследованным могилам (358 погребений).

Глубина колеблется от 40 до 210 см. Но глубоких могильных ям сравнительно немного. Глубину более 160 см имеют всего 16 погребений. Большая глубина могил не всегда сочетается с большими размерами могильной ямы. Так, наиболее глубокая яма 210 см имела размер 230×60 см (погребение 214). Таких же размеров были и другие ямы глубиной в 190 см (погребения 66, 125, 241). Ямы взрослых индивидуальных захоронений обычно и больше и глубже, чем детских. Сравнивая распределение могил по размерам внутри типов захоронений, можно отметить несколько бо́льшие размеры (особенно по ширине и глубине) ям с заплечиками, чем простых ям (табл. 4, 5). Так, могил с заплечиками глубиной до 100 см встречается почти в два раза меньше, чем простых, а с глубиной более 160 см могил с заплечиками внутри этого типа почти в три раза больше, чем ям этого же размера у простых могил. Однако резких контрастов в размерах между могилами с заплечиками и простыми ямами все же не наблюдается.

Таблица 4. Распределение по группам взрослых индивидуальных погребений в простых могильных ямах по их размерам.

Таблица 5. Распределение индивидуальных взрослых погребений в могильных ямах с заплечиками по их размерам.

Большинство захоронений индивидуальные; коллективные могилы встречаются как исключение. Из 358 вскрытых погребений лишь 13 относятся к этой категории (табл. 6, 7). Размеры ям коллективных погребений по длине и глубине находятся в пределах описанных выше норм, а ширина их в ряде случаев достигает 100–150 см. Встречены ямы как простые, так и с заплечиками. Коллективные захоронения можно разделить на две группы. К первой относятся одновременные захоронения нескольких умерших в одной яме (рис. 8, а). В таких случаях могила имела всегда бо́льшую ширину, а умершие уложены рядом. Обычно в яме погребено двое взрослых (погребения 102, 180, 210, 226, 319), а в двух могилах (165 и 340) одновременно со взрослыми были захоронены и дети. Последние в обоих случаях лежали справа от взрослых около юго-западного угла могильной ямы.

Таблица 6. Распределение по группам погребений, не сохранивших очертания могильных ям.

Таблица 7. Распределение групп коллективных захоронений по размерам могильных ям.

В скобках после номера погребения указано число захороненных. Курсивом выделены могильные ямы с заплечиками.

Другую группу составляют могильные ямы с коллективными, но разновременными захоронениями (рис. 8, б), что достаточно четко удалось проследить как по размерам могильных ям, так и по положению костяков. Хронологический разрыв между захоронениями в одной яме невелик. По-видимому, это члены одной семьи, для погребения которых первоначальная могильная яма, как правило, взрослого умершего, вскрывалась и в нее помещали других умерших.

Рис. 8. Больше-Тарханский могильник. Коллективные погребения.

а — с одновременными захоронениями в одной яме; б, в — с разновременными захоронениями.

Среди этой группы коллективных погребений встречаются довольно интересные. Так, в могиле (женское погребение 13), имевшей в глубину 140 см, яма была вскрыта, вероятно, только до уровня крышки деревянного гроба и в северной продольной стенке могилы на глубине 110 см вырыт небольшой подбойчик — ниша, куда поставлен гроб ребенка. В погребении 41, где могила имела заплечики и глубину 140 см, захоронение ребенка произведено у южной стенки на глубине 90 см, вероятно, под настилом, закрывавшим взрослое захоронение. В погребении 121 яма вскрывалась трижды. Вначале здесь был захоронен мужчина. Затем в этой же яме у южной стенки была погребена женщина, впоследствии в середине могилы, между ногами мужчины — ребенок и, наконец, у южной стенки — подросток. Дополнительное захоронение было совершено также в уже упомянутом выше парном погребении 102, где умерший подросток был уложен у южной, правой стенки могилы. Интересно погребение 173, где над ранним взрослым захоронением было совершено второе, также взрослое, причем верхний костяк был положен в скорченном положении с сильно подогнутыми ногами (рис. 8, б). В погребении 199 могила перерезана с южной стороны более поздней ямой, в которой находилось два умерших; последние захоронения надо считать одновременными. В этом погребении хотя и прослеживаются две могильные ямы, но глубина их одинакова и, как у большинства других вводных захоронений, вторичная яма вырыта с правой, южной стороны от ранней могилы (рис. 8, в). Последнюю черту следует считать вообще характерной для большинства вводных коллективных захоронений.

В могильных ямах костяки лежат обычно на спине, в вытянутом положении. Лишь в нескольких погребениях наблюдался незначительный разворот на правый (погребения 99, 121, 210, 286) или левый бок (погребения 104, 154, 165, 218). Имеется также небольшое число погребений, где костяки лежат на спине, а черепа повернуты влево (погребения 187, 195, 212, 245, 260) или вправо (погребения 96, 249). Поворот головы может быть преднамеренным при захоронении, но не исключено, что это результат смещения костей уже после захоронения.

Ориентировку захороненных удалось установить далеко не во всех могилах. Массовое ограбление погребений, нарушение первоначального положения скелета не позволяет с достоверностью восстановить здесь полную картину. Поэтому более объективными следует считать данные по ориентировке могильных ям, приведенные выше. Большинство ям ориентировано в направлении восток — запад. Среди этих могил лишь в одном случае была установлена ориентировка костяка головой на восток (погребение 7). Больше чем у половины погребений по костякам, сохранившимся целиком или лишь частично, а во многих случаях и по другим остаткам (положение костей животных, сосудов и т. д.), удалось установить, что умершие укладывались головой на запад. Эта ориентировка на могильнике, бесспорно, господствующая. Довольно многочисленны погребения, ориентированные на северо-запад и юго-запад. Большие отклонения от западной ориентировки с приближением к северной (погребения 103, 165, 215) или южной (погребения 291, 299, 334) встречаются крайне редко, а противоположные направления вообще единичны. Кроме отмеченного выше погребения 7, сюда относятся еще погребение 8 с ориентировкой умершего головой на восток-северо-восток и погребение 54 с ориентировкой на юго-юго-восток.

В нескольких могилах Больше-Тарханского могильника были отмечены следы культа огня. Так, под костяками в погребениях 118 и 154 по дну могильной ямы рассыпаны мелкие угольки. В погребении 130 на дне ямы вдоль северных стенок лежали две обугленные доски. В погребении 163 у дна справа от костяка лежала обугленная доска, а в погребении 216 такая же доска лежала слева у изголовья. В парном погребении 180, поперек ног захороненных, была положена обожженная доска шириной 8-10 см. В погребении 95 в могильной яме находился обожженный череп лошади. В общей сложности случаев, когда в могилах находятся обожженные предметы, немного. Связаны ли они с обрядом трупосожжения, существовавшим у предков населения, захороненного на могильнике, или каким-либо иным культом — сказать трудно. Трупосожжений или хотя бы частично обожженных костяков людей на могильнике не обнаружено.

В 79 погребениях Больше-Тарханского могильника найдены различные кости домашних животных — лошади, овцы и, может быть, коровы. Число погребений, где находились кости животных, было больше. Из многих погребений выброшены или унесены не только вещи, но и все кости скелета и, вероятно, кости животных. Но несомненно также, что не все погребения сопровождались костями животных. Достаточно много было вскрыто не разграбленных погребений, где не обнаружено костей домашних животных.

Кости животных в могилах различаются по характеру залегания в погребении и по видам животных, что дает возможность рассматривать два различных обрядовых обычая. Один из них, наиболее широко распространенный, связан с представлением первобытного населения о путешествии в загробный мир. Другой обряд — сопровождение умершего погребальной мясной пищей встречается на могильнике сравнительно редко.

В 62 могилах, что составляет более 17 % всего числа исследованных погребений, обнаружены черепа и кости ног лошади (рис. 9, 10). Положение этих костей в могилах весьма устойчиво. В 24 случаях, когда эти остатки были обнаружены in situ, они находились в восточном конце могильной ямы над ногами умершего[9]. В простых могилах они лежали несколько выше скелета, а в погребениях с заплечиками — обычно на верхних уровнях заплечиков (рис. 9), что позволяет говорить об их помещении всегда над погребенным и вне могильной камеры или гроба. Череп лошади лежал обычно поперек могильной ямы, а кости ног — поперек или вдоль. В трех могилах положение черепа было иное: в парном захоронении 180 черепа лежали вдоль костяков у ног по углам могилы. В детском захоронении 298 череп и ноги жеребенка лежали вдоль могильной ямы в середине у южной стенки, так же как и в яме 264.

Рис. 9. Больше-Тарханский могильник. Погребения с частями лошади, положенными на уровне заплечиков.

Рис. 10. Больше-Тарханский могильник. Погребение № 274 с частями лошади, положенными на дно ямы.

В 35 разграбленных погребениях также были обнаружены остатки черепов и костей ног лошади[10]. Судя по довольно устойчивому обычаю, зафиксированному в ненарушенных погребениях, остатки в этих могилах можно причислить к той же группе.

Кости черепов и ног лошади находятся почти исключительно в погребениях взрослых, обычно мужчин, за исключением детского погребения 298 и разграбленного погребения 264 с небольшой ямой, принадлежавшей ребенку или подростку. Далеко не во всех погребениях взрослых встречаются жертвоприношения костей коня. По всей вероятности, здесь проявляется уже не только этническая традиция, но и социальное расслоение. Видимо, далеко не все имели возможность при смерти сородича убивать коня, и лишь в богатых мужских захоронениях всегда встречаются его кости. Но все же объяснять это только социальной стороной нельзя. С.А. Плетнева, например, подчеркивает, что в одной из групп кочевнических погребений кости коня отсутствуют иногда даже в богатых захоронениях[11].

Обычай сопровождать умершего захоронением коня или только частями коня имеет широкое распространение у самых различных народов древности. Еще Ибн-Фадлан в главе об огузах, сообщая о погребальном обряде, после описания могильного сооружения, положения умершего и сопровождающих его вещей, пишет: «Потом возьмут его лошадей и в зависимости от их численности убьют сто голов из них, или двести, или одну голову и съедят их мясо, кроме головы, ног, кожи и хвоста. И право же, они растягивают все это на деревянных сооружениях и говорят: „Это его лошади, на которых он поедет в рай“»[12]. Если сообщение насчет ста или двухсот голов — несомненно, сильное преувеличение, записанное Ибн-Фадланом со слов информаторов, которые, вероятно, хотели этим подчеркнуть особую роскошь погребения знатных людей, то сведения о захоронении конских голов, ног и хвостов созвучны с погребальным обрядом Больше-Тарханского могильника.

Непосредственно в гробу или погребальной камере находятся лишь остатки заупокойной пищи. В девяти могилах зафиксированы кости барана. Обычно это череп (погребения 248, 307, 308) или череп и кости ног (погребения 205, 322), а иногда кости крестца и хвоста (погребения 143, 325). В могилах эти кости лежат всегда у изголовья и лишь в одном случае (погребение 1) они находились слева у бедра погребенного. Остатки эти находятся, как правило, в мужских могилах, богатых и другим сопровождающим инвентарем.

Точно так же в погребениях 69, 102 череп или только челюсть теленка лежали у изголовья погребенных. Слева у изголовья в погребениях 58 и 210 были крестцы и позвонки лошади или коровы. В погребениях 22, 125, 245 не удалось определить кости из-за их плохой сохранности. Но и здесь они лежали в изголовье. В погребениях 127 и 128 справа у детских костяков лежали птичьи косточки, а в погребении 54 у изголовья были позвонки рыбы.

Интересно отметить, что лишь в единичных случаях (погребения 143, 307, 308, 322) в могилах встречаются совместно остатки, связанные с описанными двумя культами — сопровождение умершего заупокойной пищей и костями коня для загробного путешествия.

Немногочисленность погребений с костями животных в гробу или погребальной камере отнюдь не свидетельствует о том, что у древнеболгарского населения не был распространен обычай сопровождать умерших заупокойной пищей. Но эта пища была, видимо, особая, не мясная. Ибн-Фадлан в уже упомянутой выше главе об огузах пишет, что когда умершего помещают в могилу, то «положат в его руку деревянный кубок с набизом, оставят перед ним деревянный сосуд с набизом»[13]. В Больше-Тарханском могильнике во многих могилах стояли глиняные сосуды, но неоднократно были обнаружены и фрагменты деревянных. Может быть, в тех могилах, где сейчас нет никаких сосудов, стояли в свое время деревянные, не сохранившиеся до нашего времени. Лишь там, где деревянные сосуды имели медные или серебряные оковки (табл. XVIII, 8-12, 14, 15), сохранились небольшие фрагменты от них. Деревянные сосуды встречаются как в мужских, так и женских захоронениях (погребения 3, 175, 261, 306, 322, 352).

Внутри сосудов при раскопках не обнаружено никаких остатков. Как известно, значение слова «набиз», упомянутого Фадланом, не расшифровано. Но под этим словом, по всей вероятности, надо понимать какой-то особый вид заупокойной пищи. В одном из удмуртских могильников VIII–IX вв. на р. Чепце найденная в медном котелке такая заупокойная пища состояла из жидкой каши[14]. Как мы увидим ниже, большинство сосудов из могил — это узкогорлые кувшины. Трудно допустить, чтобы в них была густая пища, скорее всего какая-то жидкость, может быть, мясной бульон или что-либо подобное. О жидкой пище может свидетельствовать находка в погребении 353 костяной трубки (табл. XVIII, 18) от бурдюка, в котором бесспорно была какая-то жидкость. Глиняные сосуды в могилах встречаются гораздо чаще. Так, среди 358 погребений, из которых больше половины разграблено, сосуды или их обломки были обнаружены в 101. Чаще всего в могилу ставился один сосуд, лишь в восьми случаях было по два сосуда (погребения 8, 102, 130, 133, 247, 248, 286, 290), в двух — по три (погребения 165, 224). В разрушенном погребении 250 стояло пять сосудов.

В могилах сосуды ставились обычно в изголовье: справа (29 случаев), слева (15) или прямо за головой (20). Постановка сосудов у ног встречается редко (17 случаев), причем и здесь они обычно стоят с правой стороны. Всего в трех случаях сосуды у ног находились в могильных ямах с заплечиками (погребения 149, 190, 196). Интересно отметить, что из кувшинообразных сосудов только ¼ их поставлена у ног, из горшков — ⅓, а из чашевидных — почти половина. В погребении 225 сосуд стоял на левой стороне живота погребенного.

Глиняные сосуды встречаются как в простых могильных ямах, так и могилах с заплечиками (табл. 8).

Таблица 8. Распределение групп сосудов по погребениям.

В скобках после номера погребения указано число сосудов одного типа, курсивом — погребения с несколькими сосудами разных типов.

Глиняные сосуды, найденные в могилах, разделяются на три основные группы — гончарные кувшинообразные, лепные горшковидные и лепные чашевидные.

Кувшинообразные гончарные сосуды обнаружены почти исключительно в захоронениях мужчин и женщин (54 могилы). И только в единичных случаях небольшие кувшинообразные сосуды находились в могилах подростков (табл. 8).

Лепные горшковидные и чашевидные сосуды встречаются в массе в детских и подростковых погребениях (30 могил). Причем интересно, что круглодонные чашевидные сосуды найдены только в могилах детей в возрасте до 4–5 лет (табл. 8). Горшковидные сосуды встречены в захоронениях как детей, так и подростков.

В могилы взрослых лепные сосуды ставились очень редко. Так, круглодонные чашевидные сосуды были обнаружены лишь в четырех женских могилах и в погребении 286, где вместе с круглодонным сосудом находился кувшин. Плоскодонные горшковидные сосуды, с достоверностью относящиеся к захоронениям взрослых, были обнаружены лишь в погребениях 225 и 278, во всех же остальных случаях остатки горшковидных сосудов находились в разграбленных могилах, куда они могли быть заброшены из других погребений (погребения 98, 197, 219, 279, 290). Как и чашевидные сосуды, горшки иногда встречаются во взрослых захоронениях вместе с кувшинами (погребения 224, 247, 248).

Связать определенную группу сосудов с типом могильных ям не удается. Абсолютное большинство захоронений детей с сосудами совершено в простых могильных ямах. Исключение составляют погребения 86 и 196, где могилы были с заплечиками. В захоронениях взрослых кувшины встречаются как в могилах с заплечиками, так и в простых могильных ямах. То же самое наблюдается и в тех редких случаях, когда в захоронениях взрослых поставлены горшки или чашевидные сосуды.

Орудий, оружия и украшений в погребениях Больше-Тарханского могильника очень немного. Среди орудий труда в женских могилах наиболее многочисленны глиняные пряслица, найденные в 35 погребениях, обычно у костей стопы, чаще с левой стороны[15], и лишь в единичных случаях около костей рук (погребения 40, 121, 126). В погребении 175, в котором череп определен как мужской, у ног также лежало глиняное пряслице. Многочисленны в погребениях железные ножи (38 случаев), встречающиеся, однако, исключительно в захоронениях мужчин, а также, вероятно, детей и подростков мужского пола. Ножи в большинстве случаев лежат справа от погребенного в области таза[16]. В свое время они, очевидно, были прикреплены к поясу с правой стороны. Лишь в единичных случаях ножи найдены с левой стороны таза или бедра (погребения 1, 3, 96, 143, 184, 195); в погребении 125 два ножа лежали на груди, а в погребении 110 — под черепом.

В мужских погребениях, обычно с правой стороны захороненного, около таза, лежат кресала и кремни для высекания огня[17]. Изредка встречаются здесь же железные трубки с петлей для трута (погребения 46, 124, 234). Кресала, кремень и трут носились, по-видимому, в холщовом мешочке. В погребении 274 на железной пластине кресала хорошо сохранилась пропитанная окисью ткань. Мешочек с принадлежностями для добывания огня подвешивался к поясу рядом с ножом. В нескольких могилах, где нож находился не справа, как у большинства, а слева, здесь же были кресала и кремни (погребения 184, 308).

Изредка, преимущественно в женских могилах, встречаются железные иглы (погребения 39, 41, 125, 173, 196), находившиеся, очевидно, в деревянном футляре. Не многочисленны находки железных шильев (погребения 224, 225, 357) и единичны небольшой железный серп (погребение 2), железная пешня (погребение 14) и напильник-шило (погребение 143).

В погребении 125 у костей стопы лежал кружок из стенки красного гончарного сосуда и крупный белемнит, расколотый вдоль на две части. На одной стороне кружка — неглубокий желобок, вытертый, судя по следам, белемнитом. Известно, что многие первобытные народы верили в целебные свойства особых камней, в частности белемнитов.

Оригинальная и не ясная по своему назначению вещь найдена в погребении 256. Это небольшой деревянный диск, в центре которого вырезано квадратное отверстие и вставлен кусочек из другого дерева. С обеих сторон отверстие с вставкой закрыто наглухо медными планками: с одной — двумя прямыми, а с другой — трехлучевой (табл. XVIII, 2).

Изредка в могилах встречаются амулеты из зубов, обычно клыков, рыбьих позвонков и астрагалов барана (погребения 8, 54, 235, 240, 255, 325, 340).

Среди предметов вооружения наиболее многочисленны железные наконечники стрел, найденные только в мужских погребениях (29 могил). Но стрелы в погребениях имели исключительно магическое, ритуальное назначение, о чем свидетельствует прежде всего их количество, а также размещение в могиле. В большинстве могил лежал всего один наконечник, и без каких-либо следов колчана. Нередко наконечники лежали вместе с кресалом между ног (погребения 100, 124) или у таза (погребение 180), а иногда в изголовье погребенных (погребения 106, 260, 299, 322). По одному наконечнику было также в колчанах из погребений 184 и 195, положенных над левой рукой умерших. По два наконечника стрелы обнаружено в погребениях 33 и 75, где они лежали в изголовье, в последнем — с остатками колчана. В двух могилах с заплечиками (погребения 212, 224) колчан с тремя стрелами лежал на заплечиках, т. е. был положен не в погребальную камеру, а над ней. Может быть, и в других случаях, когда эти остатки находятся на костяках, — это результат положения их вне могильной камеры. Сюда могут относиться стрелы с колчаном, обнаруженные справа у плеча (погребение 55) или поперек груди (погребения 143, 274). Во многих разграбленных могилах также были найдены наконечники стрел, но не более одного-двух[18]. Лишь в одном случае, в погребении 120, в юго-западном углу могильной ямы лежал пучок из четырех наконечников.

В 16 погребениях обнаружены остатки конской сбруи и седел — удила, стремена и пряжки. В могилах эти остатки, как правило, сочетаются с костями коня. Лишь в трех случаях удила и стремена находились в могилах, где не было костей коня (погребения 224, 256, 268), но все эти могилы ограблены. Кости коня обнаружены, как указывалось выше, в значительно большем количестве могил, чем остатки сбруи. Всегда ли в могилу помещали головы и ноги коня вместе со сбруей — трудно сказать, но небезынтересно заметить, что нет ни одной целой неразграбленной могилы с костями коня, в которой бы не было остатков конской сбруи. Лишь в детских погребениях 298, 364, где имелись кости коня, сбруя отсутствовала. По всей вероятности, в большинстве случаев вместе с головой и ногами коня в могилы клали и уздечки, а иногда и седла. Остатки сбруи (удила, пряжки, стремена) лежали в могилах иногда рядом с костями коня (погребения 23, 135, 145, 190), чаще же все это было сложено у изголовья погребенного (погребения 33, 180, 224, 274, 322). Встречались также могилы, где удила находились рядом с головой коня, а стремена — в изголовье погребенного (погребения 75, 143). В тех случаях, когда остатки сбруи лежали рядом с костями коня, они были помещены над погребальной камерой. Следует также отметить, что только в могильных ямах с заплечиками находился полный набор остатков конской сбруи — удила, пряжки и стремена (погребения 33, 75, 135, 143, 180, 190, 322). Во всех же простых могильных ямах были обнаружены только или удила (погребения 10, 23, 71, 256, 145), или стремена (погребение 258). Правда, все эти могилы также подвергались ограблению. В некоторых могилах было только по одному стремени (погребения 75, 135, 180, 190, 268). С двумя стременами погребения встречаются реже (погребения 33, 143, 322, 357).

Украшения и принадлежности костюма, весьма немногочисленные, находятся в погребениях обычно в тех местах, где их носили при жизни — серьги около головы, подвески на груди, пряжка около таза и т. д. Случаев, когда бы эти вещи были специально собраны и сложены отдельно, не наблюдалось.

3. Классификация вещей

В могильнике, несмотря на значительное число изученных погребений, относительно немного предметов, связанных с погребальным инвентарем. Это объясняется, с одной стороны, немногочисленностью его вообще, а с другой — массовым ограблением могил. Коллекция, собранная на могильнике, содержит глиняную посуду, металлическое оружие и орудия труда, различные украшения и некоторые бытовые вещи. Анализ всего этого инвентаря достаточно четко определяет хронологический диапазон могильника и его этническую принадлежность.

Сосуды.

Коллекция керамики Больше-Тарханского могильника содержит 120 сосудов из 101 погребения (рис. 11). Но, по всей вероятности, это число далеко не исчерпывает общего количества сосудов, бывших в раскопанных погребениях. Как уже неоднократно упоминалось, очень многие погребения разграблены.

Рис. 11. Больше-Тарханский могильник. Гончарные сосуды.

1 — погр. 108; 2 — погр. 210; 3 — погр. 164; 4 — погр. 204; 5 — погр. 121; 6 — погр. 322; 7 — погр. 123; 8 — погр. 230; 9 — погр. 190.

Из 120 сосудов удалось почти полностью реставрировать 86, кроме того для 14 установлена форма, что позволило включить в статистическую обработку 100 сосудов. Остальные из-за их сильной фрагментарности описаны суммарно.

Весь комплекс керамики по форме и технике изготовления может быть разделен на три группы. Наиболее многочисленна группа гончарной посуды. В меньшем числе представлены лепные сосуды, которые по форме разделяются на горшковидные и чашевидные.

Гончарная керамика (61 сосуд, кроме того семь сосудов в обломках) представлена сосудами кувшинообразной формы. Лишь один из них имеет форму невысокого горшка. Он изготовлен из теста с обильной примесью песка. По плечику и тулову сосуд украшен двумя парами поясков волнистого и прямого рифления, сверху нанесен ряд ногтевых оттисков. Венчик сосуда отогнут наружу и покрыт слабо углубленными вдавлениями (табл. VII, 4).

Кувшинообразные сосуды изготовлены из хорошо отмученной глины с примесью мелкого песка. Но более половины сосудов имели в тесте также какие-то незначительные органические примеси, которые при обжиге, или в дальнейшем от времени, исчезли, и на поверхности сосудов сохранились лишь мелкие, обычно продолговатые, выщербины. У четырех сосудов отмечены примеси мелко дробленой цветной — серой или красной — крошки.

Значительный интерес представляет техника формовки большинства кувшинообразных сосудов. Н.Я. Мерперт, изучавший керамику Салтовского могильника, считает, что большинство ее изготовлено вручную, хотя в отдельных случаях и имеются следы гончарного круга[19], И.И. Ляпушкин, на основании анализа керамики поселений салтово-маяцкой культуры, пришел к заключению, что «подавляющая масса глиняной посуды изготовлялась на гончарном круге»[20]. Мы не случайно обратились к памятникам салтово-маяцкой культуры. Как увидим ниже, именно с памятниками этого района больше-тарханская керамика имеет наибольшее сходство.

Крупная коллекция кувшинообразных сосудов была получена при раскопках Саркельского городища. Среди этих сосудов, по мнению С.А. Плетневой, некоторые «сделаны явно не на гончарном круге. При самом тщательном изучении их поверхности на ней не заметно следов вращения, т. е. следов выработки на круге»[21]. Далее автор делает следующее заключение: «Правильность формы кувшинов без следов гончарного круга говорит о том, что сосуды эти делались, вероятно, по каким-то формам, выточенным из дерева или камня. Глина наслаивалась на эти формы тонкими слоями, в результате чего получался сосуд… На форме делалась верхняя часть сосуда. Затем она подсушивалась и снималась с формы. Нижняя, приземистая, подправленная на ручном круге часть подклеивалась после снятия верхней части с формы. Отсюда на некоторых кувшинах на месте спайки имеется вдавленная полосочка…»[22] Подобное представление о технике изготовления кувшинообразных сосудов маловероятно. Если бы кувшины изготовлялись на шаблонах, то как могло оказаться, что среди большого количества обломков посуды, собранных при раскопках, «на городище не было найдено ни одной совершенно тождественной пары кувшинов»[23]. Кроме того, у всех кувшинообразных сосудов горловина имеет расширенные части, как у венчика, так и у места соединения с туловом. Если допустить изготовление горловины сосудов по формам, выточенным из дерева или камня, то невозможно представить, как снималась эта часть с такого шаблона.

Большое количество кувшинообразных сосудов, собранных при раскопках Больше-Тарханского могильника, позволило детально проследить технику их изготовления. Многие сосуды разбиты, что дало возможность до реставрации изучить внутренние их поверхности.

Кувшинообразные сосуды изготовлены на медленно вращавшемся, очевидно ручном, гончарном круге. Днища их плоские, довольно часто с клеймами. Следы подсыпки песка под дно сосуда наблюдались лишь в единичных случаях. Обычно оно гладкое, со следами неровностей деревянной подставки. Мастер формовал первоначально на круге тулово сосуда, причем нередко дно получалось значительно более тонкое, чем тулово. Внутри сосуда переход от дна к тулову имеет плавное закругление, в то время как с наружной стороны у многих сосудов имеется резко выступающая грань (табл. III, 7, 8 и др.). Если сосуд имел невысокую шейку, меньшую по высоте, чем большой палец мастера, то одновременно с туловом на гончарном круге отформовывалась и шейка сосуда, т. е. сосуд целиком изготовлялся на гончарном круге (табл. II, 2, 5; IV, 1, 6; VI и др.).

Точно так же поступал мастер и при изготовлении сосуда с горлом, достаточно широким, чтобы внутрь могла пройти рука (табл. I, 7; III, 4; VI). Но таких сосудов очень немного.

Большинство кувшинообразных сосудов изготовлено по частям, что обусловлено узкими высокими горловинами, которые, вероятно, не могли отформовать на ручном круге. Отдельно от тулова сосуда вылеплялась, и очевидно вручную, горловина сосуда. Высота ее, как правило, соответствует длине большого пальца. Горловину, придерживая большим пальцем, прилепляли изнутри к тулову, а по наружной поверхности место спайки тщательно заглаживали. И уже на вращающемся круге заглаживалась горловина и ей придавалась более правильная форма. Изнутри на месте спайки у некоторых сосудов сохранились явные следы соединения, причем следы формовки тулова на круге уходят под налепленную горловину, на которой в свою очередь имеются следы вращения (рис. 12). По всей вероятности, не только для украшения, но и для прочности по месту спайки снаружи проводились две-три каннелюры, довольно сильно углубленные. Конечно, каннелюры являлись и элементом украшения сосуда, но характерно, что у большинства сосудов количество их в верхней части обычно больше, чем у дна (см. рис. 13). После нанесения каннелюр к горловине сосуда прилеплялась ручка на довольно широком основании. Место соединения ручки с сосудом тщательно заглаживалось.

Рис. 12. Больше-Тарханский могильник. Горла сосудов с внутренними налепами.

Нередко поверхность сосудов покрывалась ангобом (19 сосудов) из тщательно отмученной чистой глины. Ангобирование производилось после некоторой просушки. В настоящее время у многих сосудов ангоб отслаивается небольшими частичками. Встречается ангоб темного, а нередко серого и палевого цвета.

После просушки ангоба поверхность большинства сосудов покрывалась лощением. Здесь имеется в виду не орнаментальное лощение (о нем будет сказано особо), а лощение как способ обработки поверхности. В лощении можно наметить два вида — гладкое, когда вся поверхность натиралась до блеска, и штриховое, когда хорошо видны следы штриховки, между которыми сохранена часть незалощенной поверхности.

Штриховое лощение употреблялось сравнительно редко (10 сосудов). Обычно отмечаются вертикальные полосы, нанесенные по шейке сосуда от венчика до верхнего пояска каннелюр (табл. I, 2, 7, 8, 9; II, 11; III, 1, 4, 7, 8). У одного кувшина вертикальным лощением покрыта ручка (табл. III, 4). Реже встречается лощение тулова сосуда горизонтальными или вертикальными штрихами у дна ниже каннелюр (табл. IV, 9; VI, 4, 5). Массовое распространение имеет гладкое лощение (46 сосудов). Чаще всего гладким лощением покрыты шейки сосудов (34), реже — нижняя часть у дна (18) и плечики (12) сосудов. Иногда встречается также лощение средней части тулова (5) и ручек (4).

Орнаментация гончарных сосудов весьма однообразна. Лишь описанный выше горшок (табл. VII, 4) и одна маленькая криночка (табл. IV, 6) покрыты по тулову рифлением в виде нарезных параллельных линий. Остальные кувшинообразные сосуды в большинстве случаев орнаментированы исключительно горизонтальными каннелюрами, расположенными обычно по плечикам сосуда и нижней четверти тулова. Поясок между ними у большинства сосудов покрыт довольно густой косой крестообразной штриховкой (рис. 13). Реже поле между каннелюрами разделено на вертикальные полоски, покрытые косой штриховкой или заштрихованными треугольниками (табл. I, 2; II, 13; IV, 12). Часто встречается лощение в виде вертикальных полос, покрывающих нижнюю часть сосуда у дна (табл. I, 7; II, 10 и др.). Есть также сосуды с лощением в виде вертикальных полос по всему тулову (табл. I, 9; II, 1), иногда широких в виде лент (табл. I, 8) и широкой зигзагообразной полосы (табл. IV, 13). Небольшое количество сосудов орнаментировано только каннелюрами (табл. II, 3; IV, 5; V, 1; VI, 6). Различные варианты сочетаний этих двух основных приемов орнаментации — каннелюр и лощения — приведены в схеме (рис. 13), где видна также и степень распространенности того или иного узора.

Рис. 13. Больше-Тарханский могильник. Схема соотношения элементов орнамента гончарных сосудов.

Большинство кувшинообразных сосудов имеет черный или темно-серый цвет (21 и 20 сосудов), реже встречаются сосуды серо-палевого (14) и ярко-оранжевого цвета (5).

Кувшинообразные сосуды по форме разделяются на четыре основных типа, имеющих несколько разновидностей.

I тип — кувшины, имеющие широкое тулово, суженную высокую горловину и ручку, прикрепленную к горловине (немного ниже венчика) и к верхней половине тулова.

По форме тулова в первом типе выделяются следующие разновидности:

1. Кувшины с высокой горловиной и шаровидным или вытянутым туловом (табл. I, 7–9). Диаметр по плечикам или равен диаметру по дну или немного меньше. Ручки небольшие в сравнении с крупными размерами всего сосуда. У одного кувшина носик-слив, сильно выступающий, слегка приподнят (табл. I, 7). Этот кувшин отличается от остальных двух также шаровидностью тулова и ярко-оранжевым цветом. У второго кувшина носика нет, а вдоль внутреннего края венчика проходит небольшой желобок, может быть для крышки (табл. I, 8). Третий сосуд — со сломанной шейкой, поэтому невозможно определить наличие слива. Цвет его темно-палевый, лощение хорошее (табл. I, 9).

2. Кувшины с узким горлом, чаще средней высоты, и округлым, слегка приземистым туловом. Наибольший диаметр по тулову находится на одной трети от днища или несколько выше (табл. III). Большинство, если не все кувшины, имеют носик-слив, хотя часть сосудов и сломана у места слива (табл. III, 5, 6, 8). Ручки сравнительно с туловом крупные, плоско-выпуклого сечения (табл. III, 1, 5) или с вертикальным желобком (табл. III, 6–8). Несколько отличаются от общей формы кувшин с сильно расширенной в верхней части горловиной (табл. III, 4) и кувшин с более высоким горлом (табл. III, 7).

3. Кувшины с узким горлом и низким приплюснутым туловом. Наибольший диаметр тулова находится в нижней четверти сосуда и лишь немногим больше диаметра днища (табл. V).

4. Кувшин из темной глины слабого обжига с цилиндрическим несколько расширенным кверху туловом и горловиной обычного типа без носика-слива (табл. I, 4).

II тип — кувшины с небольшой ручкой в виде полукольца, прикрепленного к верхней части тулова. Разновидностей этого типа две, аналогичные второй и третьей разновидностям первого типа (табл. II, 11, 13; V, 5).

III тип — так называемые «кружки» название не совсем точное[24]. Сосуды этого типа отличаются низкой, широко открытой горловиной и полукруглой ручкой, прикрепленной к верхней части тулова (табл. VI). По форме тулова выделяется четыре разновидности, аналогичные первому типу:

1. Кружки с округлым туловом, наибольший диаметр которого находится в средней части (табл. VI, 8).

2. Кружки со слегка приплюснутым туловом, наибольший диаметр которого находится в нижней трети сосуда (табл. VI, 2, 4, 6).

3. Кружки с низким приплюснутым туловом, наибольший диаметр которого находится в нижней четверти и лишь немного больше диаметра днища (табл. VI, 3, 5, 7).

4. Кружки с туловом в форме усеченного конуса, немного сужающегося у дна и расширенного у шейки. Ручка этой кружки имела вверху и внизу выступающие шишечки, которые обычно считаются имитацией изображений зверей (табл. VI, 9).

IV тип — кувшинообразные сосуды без ручек. Малые сосудики этого типа, встречавшиеся ранее, называли обычно «туалетными», но некоторые наши экземпляры имеют столь внушительные размеры при тех же самых формах, что об употреблении их в качестве только «туалетных» сосудов не может быть и речи. По общей форме тулова и горловины сосуды этого типа повторяют все три разновидности описанных выше типов, но у них отсутствуют ручки и носики-сливы. В литературе пока нет привившегося названия этой форме, и мы предлагаем называть их «криночками», поскольку основное отличие кринки от кувшина, в нашем представлении, — это отсутствие ручки и слива-носика, а здесь как раз такое различие наблюдается. Группа криночек довольно многочисленна в материалах могильника и составляет до ⅓ общего количества сосудов. Выделяются следующие разновидности:

1. Криночки с округлым туловом и наибольшим диаметром его в средней части. Диаметр по плечикам и днищу сосуда одинаков (табл. II, 1, 2, 3, 7; IV, 2).

2. Криночки со слегка приплюснутым туловом, наибольший диаметр которого находится в нижней трети сосуда. Диаметр по дну на ⅓ больше диаметра по плечикам (табл. II, 4, 5, 8, 10, 12; IV, 5).

3. Криночки с низким приплюснутым туловом, наибольший диаметр которого находится в нижней четверти. Диаметр по плечикам равен обычно половине диаметра дна (табл. II, 6; IV, 1, 6, 11; VI, 1).

По высоте горловины в каждой из разновидностей есть вариации от форм, близких к высоким кувшинам (табл. II, 6-10) до низких, типа кружек (табл. II, 1, 2; VI, 1).

В заключение следует еще остановиться на некоторых характерных особенностях всей группы кувшинообразных сосудов. Носики-сливы встречаются только у первого типа кувшинов. В большинстве своем они представляют собой лишь слегка оттянутую и суженную часть шейки. Сужение проводилось путем придавливания сбоку пальцами. У некоторых сосудов носики слегка приподняты и удлинены (табл. V, 4), а иногда и специально отформованы в виде желобочка (табл. III, 3). На могильнике был найден обломок от кувшина с закрытым сливом в виде трубочки (табл. I, 6).

У некоторых сосудов горловина у венчика изнутри имеет небольшой желобок. В одних случаях можно полагать, что желобки-уступчики служили для упора крышек (табл. I, 8; II, 11), но наличие их у кувшинов со сливами-носиками (табл. III, 1) несколько странно.

Большинство ручек у кувшинов и кружек имеет плоско-овальное сечение, нередко встречаются ручки с вертикальным желобком по наружной стороне (табл. III, 6–8; VI, 5). Венчики всех гончарных сосудов обычно хорошо закруглены и имеют очень небольшое утолщение.

В целом среди кувшинообразных сосудов Больше-Тарханского могильника преобладают низкие приплюснутые формы, составляющие почти половину общего количества сосудов. Кувшинообразных сосудов с округлым туловом меньше всего.

На дне 17 кувшинообразных сосудов всех типов обнаружены клейма мастеров-ремесленников. Это чаще всего выпуклые рельефные изображения: отпечатки фигур, вырезанных на деревянной подставке, на которой изготовлялся сосуд. Лишь в единичных случаях клеймо вдавлено глубже плоскости дна, когда фигура его была выпуклой на подставке (табл. IV, 13). У кувшина с цилиндрическим туловом на дне была прочерченная решетка, возможно, и не являвшаяся клеймом (табл. I, 4).

Клейма сосудов можно разделить на несколько групп. Интересна группа клейм в виде буквы «н» с отходящими в стороны линиями (табл. V, 6; VI, 9). Клеймо на сосуде из погребения 243 (табл. I, 8) лишь в общих контурах сходно с двумя другими (табл. V, 6; VI, 9). Последние же два бесспорно представляют собой клейма одного типа, но клеймо на кружке из погребения 294 (табл. VI, 9) представляет собой более ранний вариант, а клеймо на кувшине из погребения 101 (табл. V, 6) — более поздний, уже усложненный дополнительной линией в середине знака и кругом по всему дну сосуда. По всей вероятности, здесь интересный пример изменения клейм у наследственных мастеров, происходящих из одной семьи.

Такую же, но более многочисленную группу составляют клейма в виде небольших прямоугольников. Наиболее простая форма этого типа — выпуклый прямоугольник (табл. V, 2). Следующая ступень в развитии этого типа клейм — тот же выпуклый прямоугольник в середине большой рельефной окружности (табл. VI, 4). Другую линию развития этого типа дают два сосуда с клеймами в виде двух вдавленных прямоугольников, один из которых обычно оттиснут лишь частично (табл. II, 5, 9). Третья разновидность — рельефный прямоугольник с парой линий, отходящих от каждой длинной его стороны (табл. II, 12). В данной группе первый тип следует рассматривать как исходный, а три последующих — как унаследованные тремя мастерами, возможно сыновьями одного отца.

Известную близость имеют также два клейма в виде квадратов, одно из них вдавленное, другое — рельефное, довольно небрежное (табл. I, 9; IV, 5).

Остальные клейма — единичные, то в виде овала, в середине которого два ромбика, соединенных линией с перекладиной (табл. VI, 8), то в виде двух концентрических кругов с точкой в центре (табл. III, 2) или двух концентрических кругов, соединенных линией. Интересно клеймо в виде окружности, разделенной на три сектора, и с квадратиком в центре (табл. VI, 3). Следует отметить, что наиболее широко распространенной формой клейм Больше-Тарханского могильника является окружность.

Особо следует описать кувшин из погребения 75, без сомнения привозной, вероятно из городов Причерноморья. Ручка его плоская, носик сломан. Глиняное тесто с большим количеством примесей песка и красной крошки, обжиг хороший, цвет ярко-красный (табл. I, 5). Близкий по форме и цвету сосуд был обнаружен в Верхне-Салтовском могильнике, где также отмечены необычные для этого могильника форма сосуда и его цвет[25].

Также предметами импорта являются два сосуда типа пифоса или амфор, от которых сохранились обломки горловин (табл. I, 1). В каждом случае сохранился только кусочек горловины и часть ручки, поэтому о полной форме сосуда судить невозможно. Цвет их палевый, обжиг очень хороший, ровный, глина тщательно отмучена. Аналогичные сосуды встречаются довольно часто на юге[26].

Лепные сосуды горшковидной формы (28 целых и 10 в обломках) изготовлены в большинстве своем весьма грубо. В глиняном тесте всегда содержится примесь песка, а в ряде случаев шамот (8 сосудов) и некрупная крошка из мягкого камня — мергеля, извести и т. д. (4 сосуда). У нескольких сосудов в тесте, кроме песка, были также органические примеси (4 сосуда). Поверхность большинства сосудов заглажена, но это не уничтожило многочисленные неровности от грубых примесей и плохо перемешенной глины. Лишь у двух сосудов наружная поверхность заглажена щепкой или пучком травы (табл. VII, 6, 9). У двух сосудов отмечена слабо ангобированная поверхность серовато-оранжевого цвета (табл. VII, 8, 9). Обжиг горшковидных сосудов довольно плохой. Наружная поверхность большинства сосудов грязного, неровного серовато-желтого (18 сосудов) и черного (10 сосудов) цветов. Размеры горшковидных сосудов невелики — емкостью от 0,2–0,25 до 1–1,5 л.

Горшковидные сосуды имеют всегда плоское дно и различаются по форме тулова и шейки.

I тип. Горшки со слабо раздутым туловом и короткой отогнутой наружу шейкой. Диаметр горловины сосуда обычно лишь немного меньше диаметра тулова в средней части и немного больше диаметра днища (табл. VII, 1-10). Большинство сосудов этого типа имеет высоту чуть меньше диаметра по средней части тулова. Встречаются отдельные высокие (табл. VII, 4, 10) или низкие (табл. VII, 5, 7) сосуды.

II тип представлен низкими горшками с короткой отогнутой наружу шейкой, крутыми плечиками и сильно раздутым туловом, имеющим почти шаровидную форму. Диаметры этих сосудов по венчику и днищу обычно равны (табл. VII, 11–16).

III тип — горшки с широко открытой горловиной, резкой профилировкой тулова и сильно суженным дном. Диаметр сосуда по венчику равен диаметру по средней части тулова или несколько больше него (табл. VIII, 2, 3).

IV тип — горшки с высокой прямой шейкой и сильно раздутым туловом. У двух сосудов этого типа — острые ребра по плечикам или в средней части тулова (табл. IV, 3, 4); у третьего — шаровидное тулово (табл. VIII, 1).

V тип — баночные сосуды, изготовленные очень грубо, наспех, чаще из чистой глины, без примесей. Большинство сосудов этого типа асимметричны, с неровными стенками (табл. VIII, 4–6, 8). Два сосуда близки по формам к горшкам и изготовлены несколько аккуратнее из глины с примесью крошки и шамота.

Венчики горшковидных сосудов оформлены в большинстве случаев очень нечетко. Преобладает округлая форма и с небольшим утолщением. Реже встречаются слегка заостренные и оттянутые наружу или прямые плоские венчики.

Орнамент у горшковидных сосудов по шейке, как правило, отсутствует. Лишь по венчику почти половина сосудов имеет косые грубые насечки (табл. VII, 6, 12, 13, 15, 16; VIII, 2, 3, 8) или пальцевые защипы (табл. VII, 7-10).

Два сосуда четвертого типа орнаментированы в одном случае по шейке косой резкой решеткой (табл. VIII, 1), в другом резными зигзагообразными поясками по шейке и плечикам (табл. IV, 3).

Лепные чашевидные сосуды (11 целых и 2 в обломках) все имеют округлое или слегка приплюснутое дно, без резкого перехода от днища к тулову. В глиняном тесте, из которого изготовлены чашевидные сосуды, имеется примесь песка и изредка мелкого шамота (3 сосуда), каменистой крошки (1 сосуд) или растительности (5 сосудов). Поверхность обычно гладко обработана. Цвет в большинстве случаев серовато-желтый (7 сосудов), черный и изредка серый. У одного сосуда имеются следы ангоба на поверхности (табл. VIII, 13).

По форме выделяются три типа:

I тип — сосуды с высокой узкой прямой горловиной и широко раздутым туловом (табл. VIII, 10–12).

II тип — сосуды с высокой шейкой, отогнутой наружу, широким горлом и почти шаровидным туловом (табл. VIII, 13–15).

III тип — низкие чаши с короткой отогнутой наружу шейкой (табл. VIII, 16–19).

Венчики большинства чашевидных сосудов оттянуты наружу и украшены насечкой. По шейке и плечикам нанесен орнамент из резных, гребенчатых или шнуровых оттисков. Узоры состоят из ромбиков (табл. VIII, 11, 13, 15), зигзагов (табл. VIII, 10, 14), елочки (табл. VIII, 12, 17) и крестиков (табл. VIII, 19). Интересен орнамент в виде редких оттисков шнура по шейке сосуда и плечикам (табл. VIII, 11), а также резные узоры в виде столбиков по шейке (табл. VIII, 14). Из 11 сосудов чашевидной формы только два без орнамента (табл. VIII, 16, 18).

Среди лепных сосудов встречен также кувшин с высоким прямым горлом, сильно раздутым в верхней части туловом и плавным переходом к днищу. Сбоку на верхней части тулова прилеплена небольшая кольцевидная ручка. По плечикам и нижней части горловины идет поясок орнамента из косой резной решетки, ограниченной двумя рядами ямочных вдавлений (табл. I, 3). По технике изготовления, тесту и орнаментации этот сосуд ближе всего к четвертому типу горшковидных и первому типу чашевидных сосудов.

Кроме глиняной посуды, в некоторых погребениях могильника встречены металлические части от деревянных сосудов и костяные горлышки кожаных бурдюков. Найдены железная дужка с расплющенными концами от деревянного сосуда (погребение 3) и серебряные оковки краев деревянных чаш в виде прямоугольных накладок с загнутыми краями (табл. XVIII, 8, 14, 15); в двух случаях это обкладки горизонтальных ручек (табл. XVIII, 9). Иногда подобные оковки изготовлялись из медных пластин. Судя по наиболее хорошо сохранившимся остаткам чаши из погребения 322 (табл. XVIII, 14), последние, вероятно, были круглодонными и имели горизонтальную ручку, прикрепленную к краю.

Костяные трубки от горлышка кожаных бурдюков обнаружены две. Одна из них из полой слегка изогнутой кости, длиной 7,8 см и диаметром 1,3–1,6 см (табл. XVIII, 17), другая — длиной 8,2 см — имеет коническую форму, овальное сечение и расширение по краю узкой части. Поверхность ее покрыта орнаментом из резных линий и точек (табл. XVIII, 18). По краю узкого конца — сквозное отверстие. Аналогичные трубки известны в находках из Саркела[27].

Орудия труда и оружие.

Орудия труда представлены относительно немногими предметами, преимущественно бытового назначения (ножи, кресала, серп, пешня, гвозди, напильник (?), шилья), а также предметами женского рукоделия — (пряслица и иглы).

Ножи (38 экз.) все железные, кованые, однолезвийные с прямой утолщенной спинкой, скошенным лезвием и плоским черенком, суженным в конце. По характеру перехода лезвия к черенку выделяются два типа.

Ножи с гладким переходом от лезвия к черенку (табл. X, 7; 20 экз.). Лезвие отделено от черенка уступом со стороны спинки и бородкой со стороны лезвия. Длина клинка обычно не превышает 10 см. хотя есть и экземпляр, например из погребения 308, с длиной клинка до 13,5 см. Лезвие некоторых ножей этого типа настолько сработано, что исчезла бородка и лезвие с черенком составляет одну прямую (погребение 3).

Ножи с кованым ободком у перехода от клинка к лезвию (табл. X, 6, 8; 18 экз.). По некоторым деталям выделяются три вида ножей — с приостренным брусчатым, обычно коротким, но четко выраженным черенком (табл. X, 6; 8 экз.); подобные же, но с продольным желобком параллельно краю спинки (1 экз.); с приостренным черенком, основание которого по ширине примерно равно ширине клинка (табл. X, 8).

Огнива, состоящие из кресала, кремня и иногда трубочки для трута, обнаружены во многих мужских захоронениях.

Кресала (18 целых и 4 обломка). Все они железные с ударной пластиной в виде широкой прямоугольной полосы. По характеру оформления железной рукоятки выделяется несколько разновидностей.

Наиболее простыми являются кресала, спинка которых завершается по краям завитками (табл. X, 2, 4; 7 экз.). В этой серии выделяется кресало, спинка которого отделена от ударной пластины продольным выступом и неглубокой каннелюрой (табл. X, 4).

Вторая разновидность имеет более выраженную рукоятку в виде широкой дуговидной петли, верх которой обычно четырехгранный или, реже, перекрученный (табл. X, 10, 11).

Наиболее сложны кресала, ручка которых оформлена в виде кузнечных клещей (табл. X, 3, 5; 4 экз.). Ручка клещей перекручена и в конце зажата в обоймицу, иногда с кольцом (табл. X, 3).

Трубочки для трута свернуты из железной пластины длиной в 9-10 см и имеют диаметр 0,7–0,8 см (табл. X, 1; 3 экз.). У двух экземпляров конец почти под прямым углом оттянут в сторону и завершен свернутой петлей для подвешивания.

Кремни обычно представлены простыми осколками или отщепами, иногда имеющими обитый край. Кремень темно-желтых или коричневатых тонов.

Серп (табл. X, 9) железный со слабо изогнутым лезвием без насечек и округлым завершением рукоятки с двумя отверстиями для прикрепления, очевидно, деревянной ручки.

Пешня (рис. 15, 5) железная, длиной в 24 см с округлой разомкнутой втулкой, составляющей треть общей длины, и массивной шестигранной рабочей частью, завершенной коротким слегка округлым лезвием.

Напильник (?). Железный стержень плоско-овального сечения, к концам сужающийся. Один конец тупой, другой закругленно-четырехгранный с заточенным острием В средней части с широкой стороны сохранились слабые следы крестообразно пересекающихся насечек. Такого типа орудия, обнаруженные при новгородских раскопах, определяются Б.А. Колчиным, как напильники-рашпили для обработки кости и кожи[28].

Гвозди (табл. XIII, 12; 7 экз.), все четырехгранные, разной длины. Назначение их не совсем определенное. В неограбленных могилах они найдены лишь в двух случаях (погребения 75 и 299), где лежали у бедренных костей. Преимущественно распространены гвозди с округло-выпуклой шляпкой, хотя у одного шляпка плоская. По мнению Б.А. Колчина, этот тип гвоздей в Новгородской Руси являлся основным видом строительных гвоздей[29].

Шилья (табл. XI, 6; 3 экз.) железные с округлым в сечении острием, плоским прямоугольным черенком, служившим для насадки на деревянную или костяную рукоятку.

Иглы швейные (табл. XI, 10; 8 экз.) из железной проволоки с острым концом, округленным в сечении, и овальным ушком. Длина их не превышает 45–47 мм, а толщина до 1,5 мм. В двух случаях (погребения 173 и 205) найдены попарно. В погребении 41 подобная игла лежала в деревянном футлярчике-игольнике.

Пряслица (36 экз.), все они изготовлены специально из темной или темно-серой хорошо отмученной глины с редкой примесью песка. Хотя пряслица и отличаются по форме, размеры их довольно стандартные — общий диаметр колеблется от 3 до 3,5 см, диаметр отверстия — от 0,8 до 1 см, а толщина или высота — от 1 до 1,5 см. По форме выделяется несколько разновидностей.

Плоско-цилиндрические (табл. XI, 2; 30 экз.), представляют собой наиболее распространенный тип пряслиц. Два пряслица такого же типа, но более крупных размеров (диаметр 3,6–3,8 см), имеют по краю одной плоскости невысокий бортик (табл. XI, 1).

Изредка встречаются блоковидные пряслица (табл. XI, 3; 3 экз.), в общем плоско-цилиндрической формы с неглубоким желобком по боковой стороне.

Из числа единичных находок следует отметить одно пряслице уплощенно-шаровидной формы (табл. XI, 4) и одно усеченно-биконической.

Оригинальным предметом является железный грузик (табл. XI, 5) усеченно-биконической формы с узким отверстием и углублениями на плоскостях. Считать этот предмет непряслом трудно, так как слишком узко отверстие для насадки на веретено. Да и обнаружено оно в небольшой яме без костяка (погребение 2) вместе с комплексом предметов, характерных для мужских погребений (нож, кресало, кремень), тогда как почти все вышеописанные пряслица найдены в женских захоронениях.

Из других бытовых предметов следует также отметить железные щипчики с пружинным зажимом, широкой подтреугольной пластиной с загнутыми краями и кольцом, вдетым в верхнюю часть (табл. XI, 7); кружок из обломка сосуда хорошего обжига желто-оранжевого цвета, с зашлифованными краями (диаметр 3,3 см), на поверхности которого имеются продольные углубления от трения белемнитом, который был найден совместно с кружком в погребении 125; деревянный диск диаметром 4 см и толщиной 0,5–0,7 см, в середине которого подквадратной формы вставка из другого дерева, закрепленная с одной стороны двумя параллельными накладками, а с другой — накладкой с тремя отверстиями (табл. XVIII, 2).

Оружие представлено богатым набором железных наконечников стрел, остатками обкладок, накладок и крючков от колчана, наконечниками копий, саблями; защитные средства — в частности, кольцами от кольчуги.

Наконечники стрел (табл. XII; 48 экз.) все железные черешковые. Древки, как правило, не сохранились. В одном случае (погребение 143) наконечник стрелы (типа табл. XII, 5) обнаружен между первым и вторым поясничными позвонками. По сечению пера выделяются три типа наконечников стрел, которые внутри варьируют в зависимости от формы, характера упора и т. д.

1. Плоские наконечники (38 экз.) по форме пера подразделяются на несколько разновидностей:

Ромбовидные, простые, без упора для насадки при переходе от пера к черешку, за исключением небольшого уступа в основании пера. Сечение пера у них или уплощенно-треугольное (табл. XII, 4; 7 экз.), или уплощенно-ромбическое (табл. XII, 12; 1 экз.).

Ромбовидные с плавной выемкой по бокам нижней половины пера, имеющего уплощенно-ромбическое сечение. Черешок четырехгранный. В коллекции имеется два экземпляра — один с небольшим плоским узелком при соединении черешка с пером (табл. XII, 8), другой с простым упором (табл. XII, 9).

Ромбовидный наконечник с расширением в верхней части и коротким прямым основанием, завершенным при переходе к черешку плоским четырехугольным узелком (табл. XII, 7).

К ромбовидным близки наконечники, имеющие перо с параллельными краями и треугольным граненым острием. Среди них одни, ромбические в сечении, имеют узелковый упор при переходе от черешка к перу (табл. XII, 1, 2; 8 экз.), а другие, более простой формы, — уплощенно-треугольные в сечении, с ровным переходом к черешку (табл. XII, 6; 6 экз.).

К этой же разновидности близки два наконечника (табл. XII, 3), острие пера которых имеет треугольную форму, а боковые грани слабое выемчатое очертание, так же, как и основание пера, что придает им облик двухшипных наконечников. Узелковый упор расположен на черешке несколько отступя от пера.

Треугольные наконечники, плоские в сечении, имеют перо в виде равнобедренного треугольника и плоское основание, переходящее в черешок без узелкового упора (табл. XII, 5; 10 экз.). Один наконечник, в отличие от остальных, имеет слабо выраженный подпрямоугольный уступчик в основании пера (табл. XII, 11).

2. Трехперые наконечники (табл. XII, 14, 16, 19; 7 экз.) имеют трехлопастное перо и узелковый упор при переходе к черешку, округлому в сечении. Среди наконечников выделяется один наиболее крупный во всей серии, лопасти у которого скошены к острию, а бока слегка вогнуты (табл. XII, 19). Остальные разнятся друг от друга только размерами.

3. Граненые наконечники (5 экз.) четырехгранные, но в сечении или квадратные (табл. XII, 17, 18; 2 экз.), или ромбические (табл. XII, 10, 13). Первые имеют вид коротких или длинных пирамидок. Вторые более оригинальны. Так, у двух наконечников (табл. XII, 10) перо листовидное с шестигранным основанием, переходящим в длинный уступчатый упор, а у одного узкая иволистая форма с узелком при переходе к черешку (табл. XII, 13).

Колчаны и их части в разной степени сохранности зафиксированы в 17 погребениях. Форму колчанов восстановить трудно, так как в большинстве случаев обнаружены лишь железные и медные крючки, петли и костяные обкладки, редко медные бляхи, украшавшие плоскость и ремни колчана (табл. XIII). Колчаны, очевидно, в основном изготовлялись из дерева и кожи; изредка, как это удалось проследить в погребении 143, они покрывались берестой. Реконструкцию внешнего облика колчанов с определенной долей вероятности можно провести по материалам нескольких погребений, особенно № 75, 143 и 212.

В погребении 75 сохранились обломки костяных накладок нескольких типов (табл. XIII, 18, 20), железная скобчатая петля (табл. XIII, 8) и железный крючок (табл. XIII, 3), расположенные в могильной яме у изголовья погребенного, мелкие и гонкие пластины (табл. XIII, 18) у юго-западного края ямы, отступя от них севернее на 20–30 см — крупная трапециевидная пластина (табл. XIII, 20), а еще дальше, в 15 см от последней пластины, — железный крючок. Общая длина всего пятна от истлевшей кожи колчана около 40 см. Исходя из этих данных и используя некоторые аналогии, представляется возможным реконструировать колчан (рис. 14, 2). Он, вероятно, был сшит из кожи и имел общую длину около 40 см. Верх его представлял собой широкий сердцевидный вырез, края которого были обложены тонкими пластинами. Плоская поверхность выреза примерно на расстоянии 13,5 см упиралась в поперечную костяную пластину. Далее, несколько расширяясь книзу, шел приемник или кармашек колчана длиной в 25 см, низ которого был обложен по наружной стороне широкой трапециевидной костяной пластиной. Сбоку, примерно на ⅓ общей длины, была приклепана скобовидная петля для подвешивания колчана к портупее. К низу колчана на кожаном ремешке длиной в 15–20 см пришивался крючок с шишковидной головкой, служивший для прикрепления колчана во время верховой езды к ноге лучника. Некоторые аналогии подобному типу колчанов представляют аварские колчаны, в частности из Боски[30] (рис. 14, 1) и Перещепина[31], где особенно характерно оформление сердцевидного выреза верха колчана металлическими накладками, форма которых близка костяным накладкам из больше-тарханского погребения 75.

Рис. 14. Реконструкция колчанов из Больше-Тарханского могильника.

1 — из аварского могильника Боска (по Г. Ласло); 2 — погр. 75; 3 — погр. 212.

Колчан из погребения 212, вероятно, имел форму, близкую вышеописанной. Остатки его обнаружены на правом заплечике могильной ямы у изголовья погребенного (рис. 6). Общая длина остатков колчана, состоявшего из обломков костяных пластин, медной петли (табл. XIII, 6), железного крючка (табл. XIII, 2) и трех медных ажурных бляшек (табл. XIII, 13), также около 40 см. Бляшки располагались по длине колчана и, вероятно, являлись украшениями его наружной стороны.

Приведенная реконструкция позволяет полагать, что колчан у тарханских воинов был легкого типа и рассчитан в основном на всадника.

Детали от колчанов описанного типа обнаружены в различных погребениях. Крючки от нижних ремней колчана в большинстве случаев железные (11 экз.) и лишь один бронзовый. Для них характерны изгиб одного конца с завершением в виде шляпки и расширенный второй конец у железных, имеющий вид петли с широким отверстием, а у бронзового — плоской прямоугольной площадки, внешняя сторона которой украшена резным рисунком, а задняя имеет широкое углубление с тремя штифтиками для прикрепления к кожаному ремню (табл. XVII, 6). У железных крючков оформление задней петли различное: у одного, наиболее крупного (табл. XIII, 1), она имеет прямоугольную форму с подтреугольным вырезом; у средних по размеру петля подтреугольной формы (табл. XIII, 2; 6 экз.) и у небольших крючков отверстие петли имеет сердцевидный вырез (табл. XIII, 3; 4 экз.).

Боковые петли колчанов, железные (3 экз.) и медные (4 экз.), обнаружены как вместе с остатками колчанов, так и без них. Возможно, в некоторых случаях они имели и иное назначение, хотя во всех прослеженных комплексах подобные петли располагаются около остатков колчанов. Медные петли имеют чаще всего выпуклую дужку, круглую в сечении, с листовидным, глубоко рассеченным завершением (табл. XIII, 5), на внешних сторонах которого сохранились следы железных заклепок. Вырезами петля, очевидно, охватывала край колчана. Одна петля (табл. XIII, 6) в отличие от описанных имеет дужку с прямой перекладиной и ромбическими рассеченными концами. Концы железных петель плоско-ромбические с заклепками. Возможно, что некоторые из них употреблялись в качестве ручек или дужек у деревянных и металлических сосудов.

Оригинальны железные кольца с петлей в виде сложенного пополам четырехугольного дрота с расплющенными концами (табл. XIII, 4; 3 экз.). Обычно их остатки располагались у колен погребенных. Назначение их неясно.

Также не определено назначение железных скобок-дужек с петлей коромысловидной формы и горизонтальными расплющенными концами листовидной и округлой формы с заклепками (табл. XIII, 8, 9; 9 экз.). В двух случаях они найдены в могилах попарно (погребения 55 и 277), в остальных по одной. Иногда (погребения 33, 184, 277) они помещались вместе с боковыми петлями от колчана, но почти всегда в стороне от остатков колчана, преимущественно на ногах или около них. Связывать эти предметы с колчанами трудно. Возможно, что они употреблялись в виде дужек у других предметов, может быть, в качестве седельных подпружных петель.

Наконечников копий обнаружено два. Оба втульчатые, но разные по форме и технике изготовления. Один из них клиновидный с узким длинным пером, ромбическим в сечении, и расширяющейся книзу втулкой, завершенной у устья ободком (рис. 15, 1), а другой — короткий, с плоским листовидным пером и кованой втулкой, свернутой в трубку, и несомкнутым устьем (рис. 15, 3).

Рис. 15. Больше-Тарханский могильник. Некоторые виды оружия и орудий.

1, 3 — наконечники копий; 2 — булава; 4 — кинжал; 5 — пешня.

1 — погр. 33; 2 — погр. 260; 3 — погр. 322; 4 — погр. 308; 5 — погр. 14.

1, 3, 5 — железо, 2 — кость.

Булава костяная грушевидной формы со сквозным отверстием, диаметром в 2,5 см (рис. 15, 2).

Сабли (рис. 16) обнаружены в богатых мужских погребениях 143 и 274, где они лежали слева вдоль костяка (рис. 9, 10). Сабля из погребения № 143 (рис. 16, 2) имеет клинок длиной в 75 см, в значительной части однолезвийный, а в конце на 14 см — обоюдоострый. Перекрестие длиной в 8,5 см склепано из двух полос с расширенными концами и вдето в основание рукоятки. Длина брусчатого черешка рукоятки вместе с перекрестием составляет 9 см. Рукоятка отклонена от основной оси клинка на 15–17°. Навершием рукояти служила железная округлая трубка с наваренной тыльной крышкой. Эфес сабли имел деревянную или костяную обкладку, о чем свидетельствует отверстие, имеющееся на железном черешке.

Рис. 16. Больше-Тарханский могильник. Сабли.

1 — из погребения 274; 2 — из погребения 143.

Вторая сабля (рис. 16, 1), общей длиной в 80 см, имеет клинок длиной в 70 см, слегка изогнутый, однолезвийный, за исключением конца, где лезвие на 14 см обоюдоострое. Рукоятка, отклоненная от основной оси клинка на 6–8°, состояла из железного брусчатого черешка с двумя отверстиями, в которые были продеты медные штифтики, прикреплявшие деревянные обкладки. Навершие рукояти также имело завершение в виде железной трубки с крышкой. Части деревянных обкладок рукоятки сохранились в перекрестии, склепанном из двух железных пластин длиной в 9,5 см с округлыми концами и ромбическим расширением в средней части. На сабле сохранились остатки деревянных ножен и две дуговидные скобки, расположенные под перекрестием и ниже от него на расстоянии 30 см. Скобки изготовлены из согнутых железных пластин, завершенных округлыми расплющенными концами с отверстиями для заклепок. Внутри скобок были вставлены впритык к ножнам деревянные пластинки, обтянутые кожей. В середине пластины заклепки-штифтики закрепляли ремешки портупеи.

Сабли, очевидно, носились на левом боку и их ножны прикреплялись к поясу на двух ремнях, так же как и колчан, висевший с правой стороны.

В погребении 256, разрушенном грабителями, найдена железная муфта (4×2 см) от навершия рукоятки сабли или наконечника ножен.

Кинжал (рис. 15, 4) обнаружен в погребении 308, где он лежал возле левого бедра. Кинжал железный, однолезвийный, с прямой спинкой, общей длиной в 13,5 см. Черешок брусковидный, к концу слегка сужающийся, длиной 6 см.

Остатки кольчуг, обнаруженные в двух погребениях (85 и 264), состояли из отдельных, изредка соединенных, железных колец, диаметром в 13–15 мм, обычно плоских, с заклепкой (табл. XI, 9) и иногда без нее.

Конская сбруя представлена железными удилами, стременами, пряжками и редко медными наконечниками ремней.

Удила (табл. IX, 1–9, 13 экз.). Все удила и связанные с ними псалии железные, хотя, вероятно, были и деревянные или костяные, остатки которых прослежены в погребении 180.

Мундштуки у всех удил двусоставные кольчатые, кованные из круглого или четырехгранного дрота, хотя у одного экземпляра дрот был крученый (табл. IX, 9). Удила отличаются друг от друга псалиями и завершением мундштуков. По характеру расположения колец на конце мундштука выделяются два типа удил. Первый тип завершается на конце одним кольцом, причем оно лежит в одной плоскости с кольцом на другом конце мундштука (табл. IX, 2, 6, 8; 4 экз.). Пластины мундштуков четырехгранные, за исключением одного экземпляра, у которого мундштук изготовлен из округлого в сечении дрота (табл. IX, 5). Второй тип имеет более сложный мундштук — с одним кольцом на внутреннем конце и с двумя кольцами, расположенными в перпендикулярных плоскостях на внешнем конце (табл. IX, 1, 7; 9 экз.).

Псалии удил чаще всего прямые (табл. IX, 1, 2, 3, 5, 9; 10 экз.), но у двух они имели изгиб S-овидной формы (табл. IX, 6, 7). Железные стержни, из которых изготовлены псалии, четырехгранные, реже в сечении круглые и в одном случае гофрированные со шляпковидным завершением (табл. IX, 9).

К мундштукам первого типа псалии прикреплены серединой арочной петли (табл. IX, 4, 5, 6), тогда как к мундштукам второго типа с парными внешними кольцами псалии прикреплялись к внутреннему кольцу под трапециевидным щитком с двумя вырезами (табл. IX, 1, 2, 4, 7). У некоторых щиток псалии усложнен боковым вырезом (табл. IX, 3, 9). Во всех случаях щитки прикреплены к стержням псалий перпендикулярно, иногда в охват, иногда введением основания щитка в специальный паз.

Почти все удила, за исключением одного экземпляра, имеют трензельные кольца, вдетые в наружные кольца мундштуков. Своеобразны бронзовые подвески, украшавшие нижний поперечный ремень узды (табл. XVII, 23, 24). В одном случае (погребение 143) они лежали in situ вместе с удилами. Они литые, с массивным ушком для скрепления с ремнем, отверстием в расширенной средней части и петлей для кольца, которое сохранилось лишь на одном экземпляре и имело три расширения по бокам (табл. XVII, 24).

Стремена (табл. IX, 10–15), железные с широкой дуговидной аркой и плоской подножкой. По характеру изгиба подножки выделяется несколько типов стремян. Один экземпляр имеет вогнутую подножку и окаймлен по внешнему краю и по середине для прочности ребристыми выступами (табл. IX, 10). Арка, плоско-ромбическая в сечении, завершается округлой головкой с прямоугольным вырезом для путлища.

Преобладают стремена со слегка вогнутой подножкой (9 экз.). Стремена из погребения 322 миниатюрны и наиболее просты. Они изготовлены из четырехгранного дрота, имеют гладкую подножку и восьмеркообразную петлю для путлища (табл. IX, 13). У остальных низ подножки для прочности снабжен тремя продольными ребристыми выступами, а петля для путлища имеет трапециевидную форму с прямоугольным вырезом (табл. IX, 11, 12, 15). У четырех экземпляров щиток невысокий (табл. IX, 11, 15), у трех остальных он имеет сильно вытянутые очертания (табл. IX, 12). Некоторые стремена на подножке и по треугольным краям имеют пробитые отверстия круглой и ромбической формы (табл. IX, 12, 15). Пара стремян из погребения 33 (табл. IX, 14) имела плоскую подножку без укрепляющих ребристых выступов и с округлым щитком для путлища.

Пряжки железные от сбруи, крупные, с четырехугольной слегка трапециевидной рамкой из плоской брусковидной пластинки и четырехгранной иглой (табл. XI, 17). В трех случаях они найдены попарно, в четырех — по одной. Они обычно лежали отдельно от удил и стремян и, вероятно, являлись пряжками подпруги седла. Иногда такие пряжки употреблялись в качестве поясных, как это удалось проследить в погребениях 22, 29 и 43. Всего в коллекции их имеется 13.

Близкие по форме пряжки, но с более вытянутой рамкой (табл. XI, 15; 4 экз.) также служили пряжками поясного ремня. Поясные железные пряжки гораздо разнообразнее по форме. Среди них есть и пряжки с круглой рамкой и круглой в сечении иглой (табл. XI, 11; 4 экз.), и с лировидной рамкой (табл. XI, 12; 1 экз.), и с овальной, несколько вытянутой рамкой (табл. XI, 13; 2 экз.), и с полуовальной рамкой (табл. XI, 14, 16; 6 экз.).

Украшения.

Украшения в коллекции могильника также немногочисленны. Это серьги, бусы от ожерелий, редкие нагрудные и поясные подвески и накладки, перстни и браслеты.

Серьги в основном серебряные, реже медные или бронзовые и очень редко золотые (табл. XIV, 1-12). Почти все они обнаружены в женских погребениях и, как правило (за исключением нарушенных захоронений), лежали попарно в области черепа. По формам и деталям орнаментации серьги подразделяются на несколько типов.

Простое замкнутое серебряное кольцо (табл. XIV, 2; 2 экз.), простое незамкнутое кольцо, серебряное (4 экз.) или медное (табл. XIV, 3; 3 экз.); серебряная серьга с овальным незамкнутым кольцом, вверху которого, сбоку, шаровидный выступ, а внизу мелкая трехбусинная пирамидка (табл. XIV, 1; 4 экз.), вариацией этого типа является одна серьга из погребения 76, имеющая и сбоку, и внизу трехбусинную пирамиду; серебряные и медная литая серьги с кольцом предыдущего типа и двухбусинной подвеской на неподвижном диске (табл. XIV, 5; 3 экз.); серебряные и медная серьги предыдущего типа, но на вращающемся диске, между двумя шариковыми подвесками — пронизка (табл. XIV, 9; 3 экз.); серебряные цельнолитые с кольцом обычного типа и каплевидной подвеской (табл. XIV, 6; 2 экз.); серебряные с овальным кольцом и двойной шишечкой сбоку и неподвижной подвеской в виде двух дисков, между которыми шпулькообразная пронизка (табл. XIV, 7; 3 экз.); серьга медная литая с ложной зернью на кольце и неподвижной трехбусинной подвеской (табл. XIV, 4); серебряные и одна медная с овальным кольцом и четырехбусинной неподвижной подвеской (табл. XIV, 8; 6 экз.); серебряные и медные с овальным незамкнутым кольцом, по боковым краям которого трехзвеньевые утолщения, а снизу на вращающемся диске три полых шарика с промежуточными прокладками (табл. XIV, 10; 4 экз.); серебряные с овальным кольцом предыдущего типа, в верхней части сбоку бусина из двух полушарий, а снизу на вращающемся диске прикреплены четыре полые бусины с промежуточными прокладками (табл. XIV, 11; 6 экз.); близки к описанному типу серебряные серьги, на массивном овальном кольце которых сбоку граненые пронизи, сверху полая бусина, снизу, на вращающемся диске, четыре полые бусины с промежуточными колечками (табл. XIV, 12; 4 экз.); золотые с овальным незамкнутым кольцом, в верхней части сбоку небольшая шишечка, в средней части ободки, внизу вращающийся диск, обрамленный псевдозернью и имеющий две петельки.

Нагрудные украшения, представленные в основном различными медными и бронзовыми подвесками и пронизками, обнаружены преимущественно в детских и реже в женских погребениях. Все нагрудные украшения можно разделить на несколько типов: 1 — одинарные подвески; 2 — сложные, типа шумящих украшений с привесками.

В первую группу входят лунницы калачевидной формы трех видов — незамкнутая с прямоугольным выступающим ушком (табл. XV, 21; 1 экз.); подобная же с небольшим язычком внутри и с нарезкой (табл. XV, 22; 1 экз.); подвески типа простого кольца с ушком (табл. XV, 2, 3), клыки медведя и волка (табл. XVIII, 3, 4).

Вторую группу составляют подвеска с ажурным щитком арочной формы, внутри которого стилизованный растительный орнамент, а снизу на трех пятизвеньевых цепочках прикреплены привески с каплевидными завершениями (табл. XVI, 18); подвеска с трапециевидным щитком из согнутого вдвое медного листка, украшенного пунктирным орнаментом, и пятью трубчатыми привесками с рифлением в нижней части, висящими на многозвеньевых цепочках (табл. XVI, 19); две подобные привески более крупных размеров (табл. XVI, 10) и одна, соединенная с небольшой вытянуто-трапециевидной пластиной, украшенной резными линиями (табл. XVI, 9), обнаружены отдельно без щитка; подвеска с небольшим щитком из двух колец с петлей и одной плоской лапчатой привеской; подвеска с горизонтальной полутрубчатой пронизкой, к которой прикреплены на трех кольцах плоские треугольные привески (табл. XVI, 2); подвеска с треугольным щитком и двумя подромбическими привесками, украшенными многоспиральным орнаментом (табл. XV, 1); подвеска из полуовального кольца, покрытого шнуровидной нарезкой, с тремя петлями, к которому были привязаны привески в виде «жучков» с гирькой (табл. XVI, 7, 8); обломки подвески с двойным кольцевидным щитком и крупной дужкой (табл. XVI, 15); подвеска в виде ажурной пронизки с ответвлениями по одной стороне и обоим концам в виде якорьков (табл. XV, 18).

Из отдельных пронизей и привесок обнаружены: обломки пронизей, свернутых из проволоки (табл. XV, 13; 15 экз.); трубчатая пронизь с нарезкой, имитирующей витье (табл. XV, 12); подобная же с расширенной серединой (табл. XV, 14); гладкая трубчатая пронизка с ободками на концах; привески полые различных размеров с ушком вверху (табл. XV, 2, 8, 9; 9 экз.); привески-бубенчики шаровидные с разрезом в нижней части и ушком сверху (табл. XV, 4, 7); шаровидные пронизи типа бус, мелких (табл. XV, 10; 4 экз.) и крупная с выступающим ободком по краю отверстий (табл. XV, II); пронизки рюмкообразные, сложенные в виде магдебургских полушарий (табл. XV, 15, 17); привеска каплевидная с гофрированным стержнем (табл. XV, 5); привеска в виде утиной лапки на цепочке (табл. XVI, 3); вытянутые бутыльчатые привески со сплющенным и завернутым концом (табл. XVI, 4–6); широкие бутыльчатые привески с трубчатым концом (табл. XVI, 14, 15); конусовидные привески — простая (табл. XVI, 11), с одним ободком (табл. XVI, 12) и с двойным ободком по концам (табл. XVI, 13); пирамидальные привески с вогнутыми сторонами (табл. XVI, 16; 2 экз.); подобная же с плоской вершиной и ободком по нижнему краю (табл. XVI, 17); бронзовая привеска в виде медвежьего когтя с плоской перекладиной (табл. XV, 20); подвеска литая полушарной формы с двумя боковыми ушками и орнаментированной поверхностью, задняя сторона прикрыта овальной пластиной с ушком (табл. XV, 19).

Подвески-костыльки бронзовые имеют вид горизонтальных стержней с расширенными шаровидными концами (табл. XIV, 19–23). По способу прикрепления выделяется два типа: с углублением в середине (табл. XIV, 19, 20) и с боковым ушком полукруглой (табл. XIV, 21) или прямоугольной (табл. XIV, 22, 23) формы.

Пуговицы бронзовые небольшие литые или полые внутри каплевидной формы с коротким круглым ушком (табл. XV, 1, 3).

К числу подвесок или амулетов, очевидно, следует также отнести бараньи альчики или астрагалы, найденные в отдельных погребениях, иногда по нескольку экземпляров, и имеющие иногда отверстия для подвешивания (табл. XVIII, 7), а также подвеску из позвонка осетровой рыбы (табл. XVIII, 6).

Ручные украшения — перстни и браслеты. По форме выделяется три типа перстней, изготовленных из серебра разного качества: перстни с овальным щитком, имеющим боковые лапчатые выступы для закрепления вставки из стекла или камня (табл. XIV, 14; 5 экз.); перстень с сердоликовой вставкой, укрепленной в щиток, вокруг которого тонкий ободок и четыре небольших зубчика (табл. XIV, 13); перстень с щитком в виде стрелок, обращенных к квадратной пластине. Браслеты (2 экз.) — один из круглого дрота с сужающимися концами (табл. XIV, 17), другой свернут из височного кольца мерянско-муромского типа с щитковым запором (табл. XIV, 18).

Ременные пряжки и накладки. Пряжки бронзовые подразделяются на три типа: восьмеркообразные (табл. XVII, 1; 2 экз.); с полукруглым или слегка приостренным кольцом, язычком на стержне и задней рамкой для скрепления с ремнем (табл. XVII, 2, 3, 4; 7 экз.); подпрямоугольной формы со слегка вогнутыми боковыми краями (табл. XVII, 5; 1 экз.).

Накладки медные или бронзовые различной формы: пластинчатые; прорезные с выступами в виде трилистников (табл. XVII, 7; 1 экз.); арочной формы (табл. XVII, 14; 3 экз.); круглые прорезные с боковыми выступами в виде двойных крупных (табл. XVII, 10; 1 экз.) или тройных мелких (табл. XVII, 8; 1 экз.) трилистников и уголков (табл. XVII, 9; 2 экз.); круглые выпуклые на квадратной основе (табл. XVII, 15; 1 экз.) или с боковыми выступами (табл. XVII, 12; 1 экз.); сердцевидные простые (табл. XVII, 11) с кольцом, прикрепленным к низу (табл. XVII, 13; 3 экз.) и выпуклые (табл. XVII, 16; 5 экз.), каплевидные (табл. XVII, 18; 2 экз.). Единственный ременный наконечник изготовлен из медной подпрямоугольной пластины и по поверхности имеет резной орнамент (табл. XVII, 18).

Прочие украшения: круглая бляшка из перламутра с отверстием в центре и орнаментом в виде восьмилепестковой розетки (табл. XVII, 1); пронизки из позвонков осетровых рыб разной величины (табл. XVIII, 5, 6) и из раковин или ужовок (3 экз. из погребения 76).

Нужно отметить также бронзовое зеркало диаметром 36 см с центральным ушком и тремя краевыми валиками на оборотной стороне (табл. XIV, 16).

Бусы и бисер (табл. XIX) немногочисленны, что отличает Больше-Тарханский могильник как от синхронных могильников Волго-Камья, так и от близких по культуре могильников Северного Кавказа, где обычно бусы встречаются в значительном количестве. Так, в древнеудмуртском могильнике Мыдлань-Шай в 32 погребениях из 86 было обнаружено 1182 бусины и 3396 бисеринок[32], а в Танкеевском могильнике находки бус приходились в среднем на каждое третье погребение. Можно вспомнить и погребение у Хрящевки, где было обнаружено ожерелье из 126 бус[33]. Значительно также число бус в Салтовском и Северо-Кавказских могильниках: например, только в 25 катакомбах Салтовского могильника было обнаружено 1205 бусин[34], а в 16 катакомбах могильника Чми в Северной Осетии 1281 бусина[35]. Поэтому немногочисленность и определенное однообразие бус Больше-Тарханского могильника является его специфической чертой.

В Больше-Тарханском могильнике 171 бусина обнаружена в 31 погребении, в том числе в восьми погребениях, кроме бус, найден и бисер (451 экз.), а в двух погребениях 25 бисеринок найдено без бус (табл. 9). Таким образом, из могильника известны 171 бусина и 476 бисеринок, происходящих из 33 погребений, тогда как общее число захоронений достигает 358. Обычно бус в отдельном погребении немного — от одной до 14, но в среднем не более десяти. Примечательно, что в большинстве случаев они, так же как и бисер, найдены в детских или подростковых захоронениях. Бисером, очевидно, расшивался нагрудник, а из бус обычно вынизывались браслеты и редко ожерелья. Во взрослых женских погребениях, а тем более мужских украшений из бус очень немного.

Таблица 9. Распределение бус Больше-Тарханского могильника по погребениям.

* Форма бус: 1 — шаровидные; 2 — бочонковидные; 3 — цилиндрические; 4 — граненые; 5 — звеньевые.

Классификация бус и бисера могильника проведена по внешнему виду и цвету (табл. 9). В основу положена классификация, принятая В.Б. Деопик для бус Юго-Восточной Европы VI–IX вв.[36]

Каменных и янтарных бус могильник не содержит, что отличает его как от Салтовского, так и северо-кавказских могильников[37]. Все бусы и бисер Больше-Тарханского могильника изготовлены из стекла. Они подразделяются на пять групп: 1) одноцветные; 2) с металлической прокладкой; 3) глазчатые; 4) полосатые; 5) мозаичные (табл. XIX, 9). Последние три группы, объединенные далее как многоцветные, так же как и вторая группа, включают только бусы.

Группа 1. Одноцветные (бус 53, табл. XIX, 6–9, 14–17; бисера 476 экз., табл. XIX, 1–5). Хотя одноцветных бус количественно меньше, чем многоцветных, но в совокупности с бусами на металлической прокладке, также одноцветными, они составляют более 60 % общего числа бус. Среди одноцветных бус преобладают светлые тона — белые, голубые, синие, реже зеленые (3 экз.) и красные.

Внутри первой группы бус выделяются следующие формы:

1. Шаровидные (14 экз.), в том числе зеленые и белые. Среди последних есть пять небольших дутых бусин (погребение 291) из прозрачного бесцветного стекла, по мнению В.Б. Деопик датирующихся VIII–IX вв.[38]

2. Бочонковидные или яйцевидные, голубые и синие, желтые и красные.

3. Цилиндрические, среди которых по одной голубой, зеленой и желтой и две синих.

4. Граненые. В основном — это четырнадцатигранные бусы со сглаженными гранями из светлого (белого), синего и голубого полупрозрачного стекла (табл. XIX, 9).

5. Многочастные или многозвеньевые, в том числе синие, иногда с бирюзовым отливом (табл. XIX, 8), белые и красные (табл. XIX, 15). Последние две бусины имеют тонкие продольные желобки. Бус-лимонок в коллекции нет.

Бисер рубленый, иногда многочастный синего, зеленого, черного и белого цвета. Преобладают первые три цвета.

Группа 2. Бусы с металлической прокладкой (табл. XIX, 14, 17).

Преобладают бусы с серебряной прокладкой, есть также бусы с золотой прокладкой, но худшего качества. Обычно они звеньевые или многочастные, изготовлены из светлой основы, на которую накладывалась тонкая золотая или серебряная фольга, перекрытая вновь тонким слоем бесцветного стекла.

Группа 3. Многоцветные бусы. Среди них отсутствуют многочастные бусы.

Глазчатые. Преобладают крупные округлые глазчатые бусы, иногда слегка выпуклые в поперечном сечении (подтип 7, отдела 1 глазчатых бус по В.Б. Деопик)[39], из непрозрачного темно-синего, редко более светлого, глухого стекла с многослойными глазками сине-бело-коричневого или бело-синего цветов (табл. XIX, 18).

Редки бусины из темно-синего полупрозрачного стекла с сильно выпуклыми бело-синими бородавчатыми глазками по углам (табл. XIX, 19).

Полосатые. Наиболее многочисленны так называемые вытянутые эллипсоидные бусы, относительно крупных размеров, из светлого или белого непрозрачного стекла с одноцветными коричневыми, синими и черными полосами (табл. XIX, 22). Кроме того, встречаются плоские плитчатые бусы из желтоватого непрозрачного стекла с коричневыми полосками (табл. XIX, 23), цилиндрические или бочонкообразные бусы с зонным орнаментом из различных цветных полосок (табл. XIX, 10, 11), к ним же близки бусины шаровидной формы и бусины с желто-красным глазком и желто-зелеными или желто-красными полосами (табл. XIX, 20, 21), по мнению В.Б. Деопик, типичные для VIII–IX вв.[40]

Мозаичные. Такие бусы (табл. XIX, 12, 13, 24–26) единичны. Среди них имеются вытянутые цилиндрические с темно-синими, красными и белыми полосками по краям и с желто-красными глазками с бело-синими ресничками в центре (табл. XIX, 12); бусина этого же типа с красно-звездчатыми глазками по зеленому полю; бусины, близкие к шаровидным, из зеленого или синего полосатого стекла с пронизывающими их мозаичными стержнями из светлого непрозрачного стекла (табл. XIX, 24); шаровидные бусины из сине-бело-синих глазков по голубому фону. К ним близки бусины из желто-красно-бирюзовых глазков (табл. XIX, 25).

Бусы с мозаичными глазками из оранжевой пасты цилиндрической формы (табл. XIX, 26), бусина этого же типа из зеленоватого полосатого стекла с мозаичным широким глазком желто-сине-красного цвета; две плоские плитчатые бусины с бирюзово-белыми полосками и широким мозаичным глазком.

4. Датировка Больше-Тарханского могильника

Для определения времени захоронений на могильнике большое значение имеют монеты, найденные в трех погребениях. Предварительное определение монет было произведено сотрудницей отдела нумизматики Государственного Исторического музея С.А. Яниной.

Монета из погребения 196 — сасанидская драхма Хосроя II, 30-го года правления (619 г.). Монетный двор — Хамадан (?).

Из погребения 252 происходит монета типа хорезмийских, изданных С.П. Толстовым, но уже с арабской легендой, крайне скупой. За всадником стоит имя «Мухаммед», а перед портретом — видимо, имя наместника, пока еще не читаемое. Монета с хорезмийским чеканом времени арабского завоевания датируется VIII в. н. э.

Третья монета, из погребения 124, представляет собой обломок аббасидского диргема. Место и год чекана отсутствуют. С.А. Янина датирует предварительно монету 159–193 гг. х. (775–809 гг.).

Таким образом, чеканы всех трех монет укладываются в пределах начала VII — начала IX в. Если принять во внимание, что монеты попадают в погребения обычно несколько позднее их чеканки, в среднем на полстолетия[41], то время захоронений на могильнике по монетам определяется в пределах конца VII — первой половины IX в.

Попытаемся проверить эту датировку по вещевому комплексу.

Из памятников, территориально наиболее близких к Больше-Тарханскому могильнику, следует в первую очередь назвать могильник Мыдлань-Шай на р. Чепце, притоке р. Вятки. Могильник содержал всего 86 погребений, в которых было обнаружено 19 куфических монет, позволивших надежно датировать весь вещевой комплекс могильника второй половины VIII — первой половины IX вв. н. э.[42]

Аналогичных вещей из Больше-Тарханского могильника и могильника Мыдлань-Шай чрезвычайно много. Совершенно однотипны удила, стремена, сабли, деревянные сосуды, многие наконечники стрел, ножи, железные и медные пряжки, кресала, трубочки для трута, щипчики-подвески, поясные накладки, перстни, различные подвески, некоторые серьги, а также многие бусы[43]. Перечень всех аналогий этих двух памятников, причем зачастую не только в общей форме, но и в отдельных деталях вещей, занял бы слишком много места. Совершенно сходно около 40 типов вещей. Достаточно сравнить опубликованные таблицы вещей, чтобы убедиться в полном хронологическом тождестве этих памятников.

Столь же многочисленны аналогии материалов из Больше-Тарханского могильника с комплексами Стерлитамакского могильника, датируемого также по монетным находкам VIII–IX вв.[44] Сходны части конской сбруи — удила, подвески от узды, стремена, пряжки (табл. IX, 3, 11; XI, 13, 15, 17; XVII, 23, 24)[45], наконечники стрел (табл. XII, 9, 17)[46], некоторые экземпляры серег (табл. XIV, 6)[47], пуговицы и костыльки-подвески (табл. XIV, 21; XV, 1, 3)[48], а также медные пряжки (табл. XVIII, 1)[49].

Немало аналогий можно найти к больше-тарханским вещам и среди древнемордовских памятников. Примечательно наличие в Больше-Тарханском могильнике преимущественно раннемордовских предметов VII–IX вв. — шумящая подвеска с трапециевидным щитом (табл. XVI, 19)[50], трапециевидные (табл. XVI, 9)[51] и конусовидно-трубчатые (табл. XVI, 10)[52] привески и т. п. В свою очередь в мордовских памятниках широко распространены предметы больше-тарханского облика: украшения, оружие, орудия труда и т. п. Иногда они сопровождаются датирующими монетами. Так, в погребении 255 Крюковско-Кужновского могильника, датированном арабским диргемом 756 г. н. э., были найдены сабли, железные удила, стремена, поясной набор и некоторые другие предметы[53], аналогичные больше-тарханским. Между прочим, в Больше-Тарханском могильнике нет мордовских вещей X в., так же как в мордовских могильниках X–XI вв. не встречаются предметы больше-тарханского типа.

И наконец, на юге в погребениях Салтовского могильника второй половины VIII — первой половины IX вв. также встречаются вещи, сходные с больше-тарханскими. Здесь особенно близки многочисленные серьги различных вариаций (табл. XIV, 4-12)[54], зеркала (табл. XIV, 16)[55], поясные накладки и пряжки (табл. XVII)[56], удила[57], стремена[58], сабли[59] и некоторые другие вещи.

Таким образом, достаточно многочисленные аналогии позволяют с уверенностью датировать основную массу погребений Больше-Тарханского могильника второй половиной VIII — первой половиной IX в.

Особый интерес представляет вопрос о наличии среди захоронений могильника погребений более раннего времени, в частности конца VII — начала VIII в. В коллекции из могильника встречаются некоторые типы вещей VII–VIII вв. Так, к указанному времени относятся бусы с выпуклыми глазками (табл. XIX, 19; 2 экз. из погребения 121). Но в комплекс этого погребения входит серебряная серьга салтовского типа с трехбусинной подвеской (табл. XIV, 10) времени не ранее VIII в.

В погребении 180 находился перстень с сердоликовой вставкой (табл. XIV, 13), типа встречаемого в комплексах VII–VIII вв., но здесь же были ножи с ободками, удила с прямыми псалиями, стремена и серьги времени не ранее конца VIII в.

Наличие ранних вещей позволяет полагать, что население, оставившее Больше-Тарханский могильник, появилось на Средней Волге где-то на рубеже VII–VIII вв. Сам же могильник, очевидно, функционировал в пределах VIII–IX вв. Этническая принадлежность населения, оставившего Больше-Тарханский могильник, на основе ближайших аналогий погребального обряда и инвентаря с известными материалами болгарских памятников юга Восточной Европы, в особенности Подонья, должна быть определена как болгарская. Погребальный обряд Больше-Тарханского могильника близок к обряду таких могильников, как Кайбельский на Средней Волге[60], Зливкинский[61], Покровский[62], часть Салтовского[63] на Харьковщине, левобережного Цимлянского[64] на Дону, болгарская принадлежность которых убедительно была доказана Н.Я. Мерпертом[65]. Раннеболгарским памятником в Дунайской Болгарии является могильник у г. Нови Пазар[66], погребальный обряд которого также близок Больше-Тарханскому.

Еще при публикации первой находки гончарного кувшина из Больше-Тарханского могильника Н.Ф. Калинин совершенно правильно сопоставил его с кувшинами салтовского типа[67]. Действительно, в своем развитии эта керамика Больше-Тарханского могильника местных корней в Среднем Поволжье не имеет, следовательно, нужно полагать, что ее формы и способ изготовления были занесены уже в готовом виде. Подобная керамика весьма характерна во второй половине I тысячелетия для культур юга Восточной Европы и в особенности для Подонья[68]. Подробнее на этом вопросе мы остановимся ниже.

В материале Больше-Тарханского могильника нет почти ни одного предмета, кроме древнемордовских, которые не имели бы аналогий с салтово-маяцкими древностями. Орудия труда, оружие, украшения и т. п., сходны с предметами из салтовских могильников и поселений. В этой связи особенно примечательно совпадение клейм на тарханских сосудах с клеймами или знаками на предметах Подонья. Так, клеймо в виде буквы «Н» с боковыми линиями (табл. V, 6; VI, 9) встречено на сосудах из Верхне-Салтовского могильника[69], на кирпичах[70] и костяном кистене из Саркела[71], а также среди знаков на камнях Маяцкого городища[72].

Итак, есть все основания полагать, что Больше-Тарханский могильник оставлен группой болгарского населения, откочевавшего из Подонья или Приазовья где-то в конце VII — начале VIII в.

Глава II

Памятники VIII–IX вв. на Средней Волге

Больше-Тарханский могильник VIII–IX вв., как памятник пришлых болгарских племен, не является единственным на Средней Волге. В послевоенные годы благодаря работам московских и казанских археологов был изучен ряд могильников и поселений, отнесенных ко времени появления болгарских и тюркских племен в Волго-Камье в I тысячелетии н. э.

В одной из новейших работ А.П. Смирнов к числу таких памятников, кроме Больше-Тарханского могильника, относит Кайбельский могильник, вводное погребение из кургана № 8 у с. Хрящевка, Тарновское селище в Куйбышевской обл., Криушское селище и Андреевское городище в Ульяновской обл., Балымерское городище и Рождественский могильник в Татарской АССР, Тигашевское городище, Янгильдинское, Криушское селища и находки в г. Чебоксары Чувашской АССР[73]. Число подобных памятников можно еще увеличить за счет II Больше-Тарханского, Тетюшского и Танкеевского могильников (рис. 17). Этническая принадлежность этих памятников и синхронизация их с появлением болгарских племен на Волге должны быть определены в соответствии с материалами Больше-Тарханского могильника, который является бесспорным памятником пришлых болгар VIII–IX вв. Поэтому в дальнейшем изложении мы постараемся, наряду с кратким описанием фактического материала указанных комплексов, провести сравнение их с данными, полученными при изучении Больше-Тарханского могильника.

Рис. 17. Карта распространения могильников VIII–X вв. в Среднем Поволжье.

а — могильники типа Больше-Тарханского, б — могильники типа Танкеевского.

1 — I Больше-Тарханский; 2 — II Больше-Тарханский; 3 — Кайбельский; 4 — Танкеевский; 5 — Тетюшский; 6 — Хрящевский; 7 — Кокрятьский.

1. II Больше-Тарханский могильник

Во время раскопок I Больше-Тарханского могильника в 1960 г. честные школьники сообщили о находке кувшина в одном из оврагов к востоку от села. При первичном обследовании места находок И.С. Вайнером было обнаружено в обнажении северо-восточного склона мыса разрушенное погребение, откуда происходил глиняный кувшин. При зачистке обнажения в этом же месте было найдено несколько костей человека, крупные бусы и 16 астрагалов барана.

Могильник расположен у низкого длинного мыса коренной террасы, разрезанной небольшим ручьем, в 0,5 км к восток-северо-востоку от животноводческой фермы на северо-восточной окраине села, к югу от тракта Большие Тарханы — Кельдюшево.

Вдоль северо-восточного края мыса, на протяжении 40 м от обнаруженного погребения, тогда же В.Ф. Генингом была произведена зачистка обнажения и на протяжении 15 м вскрыта полоса шириной в 1–1,5 м. Но никаких следов новых погребений здесь не обнаружено. Первоначально зафиксированное погребение находилось в могильной яме глубиной около 90 см, ориентированной длинными сторонами в направлении северо-северо-запад — восток-юго-восток. В восточном конце ямы стоял глиняный кувшин, в средней части обнаружены бусы и астрагалы барана (16 экз.). Кувшин с широким горлом и сливом изготовлен из глины с обильной примесью песка (рис. 18). Цвет его на поверхности и в изломе серый. Обжиг хороший, черепок звонкий. Следов орнамента или лощения на поверхности не заметно. По цвету, обработке поверхности и некоторым деталям формы — плавный переход от тулова к днищу — этот сосуд отличается от массы сосудов I Больше-Тарханского могильника. Бусы из непрозрачного стекла с синими глазками обведенными тонкими кругами, белого цвета, типа табл. XIX, 8.

Рис. 18. II Больше-Тарханский могильник. Кувшин гончарный из погребения.

Вдоль юго-западного края мыса также произведена глубокая зачистка обнажения на протяжении 20 м. В южной части зачистки обнаружена впадина от небольшой части могильной ямы, ориентированной на запад-юго-запад, с заплечиками на глубине 60 см, на которых лежали кости ног лошади.

Глубина ямы около 1,10 м, высота заплечиков 30–40 см. Рядом с этим погребением в разрушенной грабителями яме неопределенных очертаний обнаружены обломки сосуда желтоватого цвета, очень грубой выделки из глины с примесью большого количества шамота и неровной, бугристой поверхностью.

II Больше-Тарханский могильник относится к кругу тех же памятников, что и первый могильник, о чем свидетельствуют найденные кувшин и бусы, могильная яма с заплечиками и кости коня в погребении. Но наряду с этим следует еще раз подчеркнуть отличия в керамике, несмотря на то, что могильники отстоят друг от друга не более чем на 4–5 км и разделяет их только небольшая речка Тарханка.

2. Кайбельский могильник

Кайбельский могильник (рис. 17, 19), исследованный в 1953–1954 гг. Н.Я. Мерпертом, располагался на невысокой надпойменной террасе левого берега р. Волги, у южного края с. Кайбелы Ульяновской обл., на месте, где в эпоху бронзы функционировал курганный могильник срубного облика[74]. Погребения интересующего нас могильника или были впущены в насыпи срубных курганов, или располагались отдельно под низкими, сильно оплывшими холмиками высотой в 0,1–0,15 м и диаметром в 12–15 м. Всего исследователем обнаружено 20 погребений, большая часть которых была разрушена грабителями. По сохранившимся захоронениям удалось установить, что в основном погребенные помещались в глубоких (от 1 до 1,6 м) прямоугольных ямах, иногда с заплечиками и следами перекрытия деревом. Значительные следы дерева найдены и у самих костяков, что позволяет предполагать наличие гробовищ или обкладки деревом стенок ям. Неоднократно отмечены также следы подсыпки угля. Костяки лежали на спине в вытянутом положении. Строгой закономерности в ориентировке нет, но преобладающим направлением было юго-западное. В некоторых захоронениях встречены черепа лошади. По мнению Н.Я. Мерперта, кайбельский погребальный инвентарь «поразительно близок к инвентарю донецких и дунайских (имеется в виду болгаро-салтовских. — А.Х.) погребений. Здесь найдены стремена с плоской подножкой и высокой петлей, удила с S-овидными псалиями, поясной набор салтовского типа, большие сбруйные пряжки, трехгранные наконечники стрел, большой кинжал, серьги с подвесками, глазчатые бусы, лощеные одноручные кувшины и плоскодонные горшки. Могильник датируется арабской монетой 750–751 г.»[75] В целом же по комплексу вещей могильник имеет более широкую дату — VIII–IX вв.

Рис. 19. Кайбельский могильник. Сосуды (1–2).

В антропологическом отношении Кайбельское население (исследовано 12 черепов) характеризуется наличием смешенных европеоидно-монголоидных черт и некоторыми следами деформации головы, что позволило сблизить его с сарматским[76].

Синхронность Кайбельского и Больше-Тарханского могильников и их территориальная близость (они удалены друг от друга на 50 км, но разделены р. Волгой) делает особенно интересным сопоставление обоих памятников.

Кайбельский могильник особенно близок к Больше-Тарханскому наличием могильных ям с заплечиками, вытянутым положением костяков, западной и юго-западной ориентировкой умерших, следами обкладки деревом, подсыпки угля. Однако некоторые детали, как, например, небольшие курганообразные насыпи, свидетельствуют об имеющихся своеобразиях. Близки также и формы глиняных сосудов. В Кайбельском могильнике найдено три гончарных кувшина и два лепных горшка[77] (рис. 19). Два кувшина имеют некоторые аналоги в Больше-Тарханском могильнике. Один из них такого же типа, как на табл. III, 8, отличается от больше-тарханских отсутствием желобка по ручке и приподнятостью слива (рис. 19, 1), что придает этому сосуду больше северо-кавказский, чем салтовский облик. Другой же (из кургана 15, погребение 1) напоминает тарханские сосуды без ручки (типа табл. IV, 2) с крестообразным лощением поверхности. Третий кувшин (курган 3, погребение 2) отличается от тарханских отсутствием ручки, вытянутым горлом, правильными очертаниями тулова и отсутствием слива на горле. Этот сосуд как бы занимает промежуточное положение между северо-кавказскими (аланскими)[78] и волжско-болгарскими X–XII вв.[79]

Лепные сосуды относятся к типу плоскодонных горшков темно-серого цвета, с примесью шамота в тесте и крупными защипами по краю горла (рис. 19, 2) и аналогичны некоторым лепным горшкам Больше-Тарханского могильника (например, табл. VII, 7-10). Подобные сосуды известны также и на некоторых селищах (М. Пальцинское и Кайбельское) у Кайбельского могильника[80].

Не разбирая здесь прочий вещевой материал Кайбельского могильника, имеющий широкие аналогии, следует отметить, что большинство оружия, орудий труда и украшений близко к материалам Больше-Тарханского могильника.

Приведенные сравнения позволяют полагать, что население, оставившее Кайбельский могильник, было близко в культурном и этническом отношении к тарханскому. По-видимому, они входили в группу племен, имевших родственное происхождение. Но определенные различия, наблюдаемые как в погребальном обряде (курганные насыпи, преимущественная юго-западная ориентация), так и в инвентаре (кувшины с вытянутым горлом и пр.), заставляют предполагать разноплеменную принадлежность обеих групп населения. Об этом же свидетельствует и некоторое отличие черепов кайбельской серии от больше-тарханской (см. ниже статью М.С. Акимовой).

3. Танкеевский могильник

В 1904 г. в с. Танкеевке бывшего Спасского у. Казанской губ. (ныне Куйбышевский район Татарской АССР) при земляных работах были обнаружены железная сабля, боевой топорик, пять железных наконечников стрел, удила с прямым мундштуком и крылатыми псалиями, стремя с округлой выпуклой подножкой, бронзовые и серебряные пряжки, бляшки от поясного набора. Комплекс этот был датирован X в.[81] и вошел в литературу как «Танкеевское погребение» с различной этно-культурной интерпретацией[82].

В 1961–1962 гг. Татарская археологическая экспедиция приступила к раскопкам этого интересного могильника, расположенного на южной окраине с. Танкеевки на невысоком берегу речки Старая Рытвина, впадающей в р. Утку (левый берег р. Волги, примерно в 30 км к восток-северо-востоку по прямой от Больше-Тарханского могильника). За два года работ здесь на площади 1114 кв. м вскрыто 237 погребений и определена примерная площадь могильника, превышающая 30 тыс. кв. м. По самым скромным подсчетам погребений было более 6 тыс. Раскопки Танкеевского могильника показали, что он является сложным погребальным комплексом разнокультурного и, вероятно, разноэтнического населения. Здесь выявлено, кроме единичных, две основные группы захоронений, хронологически одновременные и расположенные примерно на одной и той же площади. К сожалению, значительная часть погребений (более 80 %) была ограблена в древности, поэтому с определенной долей вероятности удалось выявить 100 погребений I группы и 84 погребения II группы. 53 погребения, вернее могильные ямы, из-за их полной разрушенности неопределимы.

В I группу включены погребения с гончарными кувшинами, во II группу — с лепными чашами.

Для I группы характерно преобладание одиночных захоронений, хотя есть несколько коллективных, в большинстве своем взрослых, в глубоких (до 200 см) и длинных ямах (до 250 см), часть из которых (22 %) имеет бортовые заплечики, преимущественно с одной стороны (табл. 10). Умершие лежали на спине, в вытянутом положении, женщины иногда полускорченные на правом боку, головой на запад с небольшими отклонениями к югу. В значительной части погребений в изголовье имеется свободное пространство, куда клались жертвенные предметы: кувшин и лопатка животного, реже ребра и ноги. Иногда этот комплекс помещался в ногах, также в определенном удалении от костяка. Часто, особенно погребения мужчин, сопровождались ритуальным погребением целой или расчлененной (голова и ноги) туши лошади. Все целые туши лошади (четыре случая) были погребены над могильными ямами, лежали с подогнутыми ногами, и были ориентированы на запад — как и погребенный. В девяти случаях над могильными ямами были положены черепа лошадей и ноги, обычно под черепом, параллельно ему. Известны случаи положения расчлененных туш лошади в могилу всегда в ногах погребенного, иногда даже в специальном расширении, непосредственно в гробу или значительно выше него. Во всех случаях черепа лошадей лежат мордой на запад к погребенному, а кости ног под черепом.

Таблица 10. Основные черты погребального обряда Танкеевского и Больше-Тарханского могильников.

Таблица 10 (продолжение).

Инвентарь I группы погребений состоит из гончарных (очень редко лепных) одноручных кувшинов (рис. 20, 1–7), деревянных чаш, серебряных масок с прорезями для рта и глаз, боевых и рабочих железных топоров (рис. 21, 29, 30), железных ножей (рис. 21, 33), наконечников стрел (рис. 21, 26–28) с остатками колчана, изредка железных удил и других предметов конской сбруи, многочисленных украшений, среди которых отмечается обилие бус, головных украшений в виде ромбических накладок, венчиков (рис. 21, 10, 11), сережек кольцевидных (рис. 21, 2) и с напускными бусами (рис. 21, 8, 9). Своеобразны в женских погребениях пряслица, выточенные из стенок гончарных сосудов или отлитые из свинца и бронзы (рис. 21, 23). Есть также предметы, широко распространенные в конце I тысячелетия в Восточной Европе — серьги (рис. 21, 4, 5, 8), перстни (рис. 21, 12, 13), пряжки (рис. 21, 15, 16) и поясные накладки (рис. 21, 17, 18).

К I группе погребений следует отнести также и обнаруженное в 1904 г. погребение богатого воина с конем, с железной саблей, топором, наконечниками стрел, украшениями пояса и узды, стременами с овальной подножкой и удилами с «крылатыми» псалиями[83].

II группа погребений Танкеевского могильника содержала захоронения как взрослых, так и детей. Для них характерны относительно небольшие простые грунтовые ямы глубиной редко менее 110–120 см. Три ямы из 84 имели по бортам заплечики. Умерших, как правило, по одному клали в прямоугольном гробу с дощатой крышкой, на спине, в вытянутом положении, головой на запад или восток. Захоронение лошадиной головы и ног, мало характерное для II группы, отмечено в трех погребениях. Они лежали в ногах погребенного, причем череп — поперек ямы. Значительно чаще встречались кости других животных (свиньи, коровы, козы и др.), птиц или рыб. Кости ног животных, реже крестца, ребер и челюсти, были положены в ногах или у таза умершего, а иногда непосредственно в гробу. Часто подобные же остатки встречались над ямами вместе с лепными сосудиками. Это остатки поминальной пищи. В изголовье, реже в ногах и очень редко в середине ямы были поставлены лепные, обычно круглодонные, чаши (рис. 20, 8-12), изредка деревянные сосудики и в одном случае железный клепаный котел. В нескольких чашах лежали костяные лопаточки. Оружия в погребениях II группы мало, из орудий труда найдены топоры, в основном втульчатые (рис. 21, 31), костяные наконечники стрел, железные ножи, кресала. Для женских погребений характерно обилие бус и различных металлических украшений: шумящие подвески, браслеты, серьги, перстни и т. п. Пряслица, как правило, лепные, дисковидной формы.

Рис. 20. Танкеевский могильник. Гончарные и лепные сосуды (1-13).

Рис. 21. Танкеевский могильник. Разные вещи.

1, 2, 4, 5, 7, 8, 9, 12, 13, 19, 25 — серебро; 3, 6, 15–18, 20–24 — бронза; 10–11 — золото; 26, 33 — железо.

Этническая принадлежность II группы погребений, вплоть до мельчайших деталей, увязывается с древнеудмуртским и древнепермским населением Прикамья. Особенно близкие аналогии наблюдаются в древнеудмуртских могильниках бассейна р. Чепцы — Поломском и Мыдлань-Шай[84]. Здесь совпадают и погребальный обряд со всеми чертами своеобразия[85], и погребальный инвентарь — глиняная посуда[86], орудия труда[87] и украшения[88]. На основании этих аналогий погребения II группы в целом должны быть датированы VIII–IX вв., хотя не исключено и более позднее время, вплоть до первой половины X в., к которому, по-видимому, относятся погребения с коньковыми шумящими подвесками и железными кресалами, снабженными бронзовой рукояткой. Погребение 96 с железным котлом датировано саманидским дирхемом начала X в.[89]

Этническая принадлежность погребений I группы не может быть определена как финно-угорская. Своеобразные черты погребального обряда и инвентаря, имеющие аналогии в тюркских погребениях Евразии конца I тысячелетия (печенежские[90], западно-сибирские[91], огузские[92] и др.), позволяют предполагать, что население, оставившее эти погребения Танкеевского могильника, было тюркоязычным. Датировка погребений этой группы, расположенных совместно с погребениями II группы, не может резко различаться, т. е. должна укладываться в пределах конца VIII — первой половины X в. Поздняя дата хорошо подтверждается находками двух дирхемов, один из которых чеканен в середине IX в. (846 г.)[93], а другой — в конце IX в (892–902 гг.)[94].

Следует заметить, что раскопками на Танкеевском могильнике пока вскрыта лишь самая северная, вероятно, наиболее поздняя часть, так как здесь пять крайних могил содержали погребения, совершенные уже по мусульманскому обряду. Наиболее ранние захоронения, очевидно, располагаются значительно южнее. Об этом свидетельствует и то, что ближе к центру могильника (раскопы 2 и 5) вскрыты захоронения с предметами, имеющими в общей серии наиболее раннюю датировку. К их числу следует отнести височные кольца с многогранной бусиной (рис. 21, 3)[95], серьги с массивными подвесками (рис. 21, 7), обычные для VIII в.[96], перстни без лапчатых креплений щитка (рис. 21, 12)[97], поясные прорезные наконечники (рис. 21, 20)[98] и трехлопастные железные наконечники стрел без узелкового упора (рис. 21, 27)[99]. Однако в целом погребения I группы следует отнести к IX в. Население, оставившее погребения I группы, в Прикамье, по-видимому, появилось значительно раньше IX в., так как ко времени существования Танкеевского могильника оно успело уже активно смешаться с местными финно-угорскими племенами Прикамья.

Танкеевский могильник синхронен второму этапу Больше-Тарханского могильника, что подтверждается также и бытованием в комплексе обоих памятников однотипных вещей — железных и медных пряжек (табл. XI, 11, 12, 13, 17), кресал с рукояткой в виде кузнечных клещей, некоторых типов серег, височных подвесок и перстней, деревянных чаш, бус, бисера и т. п. Весьма примечательно, что в одном из погребений Танкеевского могильника найден сосудик типа криночки (рис. 20, 11), характерный для Больше-Тарханского могильника.

Сравнение погребального обряда и инвентаря обоих могильников, наряду с некоторыми чертами сходства, показывает наличие между ними существенных различий. С Больше-Тарханским могильником можно сопоставлять лишь I группу погребений Танкеевского могильника, так как погребения II группы, финно-угорской по происхождению, не имеют ничего общего с Больше-Тарханским могильником.

На первый взгляд погребальный обряд обоих могильников близок — и здесь, и там грунтовые могилы с захоронением трупа в вытянутом положении. Но в Танкеевском могильнике значительно больше погребений в ямах с односторонними заплечиками, с пространством в изголовье и ногах и с преимущественной западной ориентацией с отклонением к югу, тогда как для Больше-Тарханского могильника характерны погребения с двухсторонними заплечиками, с расширением в изголовье и с более разнообразной ориентацией, преимущественно на запад, с отклонениями к северу.

Следует заметить, что в Танкеевском могильнике довольно значительно число могил с прослеженными гробовищами, тогда как в Больших Тарханах последние единичны.

В ритуальном положении частей тел животных также наблюдается определенное различие. В Танкеевском могильнике наблюдалось четыре случая размещения над ямами целых конских туш, жертвенной пищи в виде костей животных, сосудов, помещение в изголовье лопаток животных (коровы, быка, овцы), а также частое сопровождение умерших жертвенной пищей и ритуальным положением частей лошадиной туши непосредственно в гробу, тогда как в погребениях Больше-Тарханского могильника неизвестны погребения ни с целыми тушами лошадей, ни с лопатками животных, а большая часть ритуальных частичных конских захоронений размещена над перекрытием могильной камеры.

Если расчлененные кости лошади в погребениях Танкеевского могильника лежат вдоль тела погребенного, то в погребениях Больше-Тарханского могильника обычно поперек могильной ямы.

Как известно, ритуальное положение коня или его расчлененной туши характерно для многих народностей и племен Евразии в I тысячелетии. Этнические своеобразия этого обряда, как правило, улавливаются лишь в деталях положения частей коня. Специфические особенности в этом обряде для ряда тюркских кочевников юга Восточной Европы выделила С.А. Плетнева[100].

При сопоставлении погребального инвентаря Танкеевского и Больше-Тарханского могильников возникает определенная трудность в связи с неполным хронологическим соответствием памятников. Невозможно, однако, рассматривать материал Танкеевского могильника в плане его генетической преемственности от комплекса Больше-Тарханского могильника.

Возьмем керамику обоих могильников. Лепная керамика Больше-Тарханского могильника в Танкеевском отсутствует полностью, так же как нет и лепной керамики, свойственной II группе Танкеевского могильника, в Больших Тарханах. Гончарная танкеевская керамика (рис. 20, 1–6) имеет более совершенную форму и обжиг, чем тарханская. Наиболее ранними в этой серии являются кувшины с туловом, близким к шаровидному, и невысоким горлом со сливом (рис. 20, 1), помещенные в погребениях, датированных в основном IX в. Они изготовлены из глины с примесью песка, реже растительных остатков, имеют коричневато-красный или желтовато-коричневый цвет. По поверхности их наблюдается слабое, преимущественно вертикальное, или сплошное лощение. Орнамент обычно состоит из нескольких горизонтальных каннелюр. Несмотря на хронологическую близость, эта наиболее ранняя танкеевская группа кувшинов не сопоставима с больше-тарханской, имеющей иную форму и обычно богато украшенную лощением. Эта группа кувшинов Танкеевского могильника близка отдельным сосудам из Агач-калинского могильника Северного Дагестана[101] — кувшинам из западного отделения склепа 1[102] и из погребения 18[103], датированных VIII–IX вв. Здесь же имеется значительное число украшений (серьги, перстни и бусы), подобных предметам из Танкеевского могильника, но эти вещи из-за их широкого распространения в Евразии в конце I тысячелетия н. э. не являются определяющими. Некоторые детали погребального обряда (захоронения коней, ямы с перекрытием) Агач-калинского могильника соответствуют погребальному обряду Танкеевского могильника, хотя в целом они между собой разнятся. Некоторая близость обоих могильников, очевидно, не случайна. М.И. Артамонов полагает, что Агач-калинский могильник был оставлен барсилами — жителями г. Беленджера[104]. Как известно, племена барсал-берсула отмечаются Ибн-Русте на Средней Волге в IX в.[105] Возможно, что на Волге они появились еще в VII в., так как в Армянской географии этого времени упоминается народ баслов (барсалов), укрывающийся от сильных народов хазар и бушков (баджгурд-башкир)[106]. Небезынтересно и расположение Агач-калинского могильника у древнего г. Беленджер (Варачан, Баранджар). Ибн-Фадлан в Волжской Болгарии видел «домочадцев в количестве пяти тысяч душ мужчин и женщин, уже принявших ислам. Все они известны (под названием) Баранджар»[107]. Вполне вероятно, что в составе населения, оставившего Танкеевский могильник, были и представители из рода берсула и баранджар, продолжавшие поддерживать связи со своими южными сородичами.

Однако и аналогичные танкеевским кувшины из Агач-калинского могильника не могли служить исходными образцами, так как они одновременны. На Северном Кавказе эти формы также появляются извне, а не возникают на местной основе. Следовательно, и на Средней Волге, и на Северном Кавказе интересующая нас гончарная керамика появилась извне и ее истоки, очевидно, следует искать в других районах.

Другая же группа танкеевских кувшинов, несколько более поздняя по времени, продолжает развитие первой группы. Почти вся она изготовлена из хорошо отмученной глины с примесью песка, редко известковой или мергелистой крошки. Кувшины имеют стройную форму, вертикальную ручку, прикрепленную к тулову и к середине горла, имеющего по краю слив (рис. 20, 2–6). Цвет сосудов красный, коричневато-красный, желтовато-красный. Значительное число сосудов с лощеной поверхностью, причем лощение вертикальное, иногда сплошное. По шейке, плечикам и тулову сосудов обычны горизонтальные каннелюры и иногда более сложный орнамент из резных горизонтальных линий и волны.

Определенную близость эти кувшины имеют к керамике двух культурных групп юга Евразии. В небольшом количестве близкие формы сосудов известны на Дону, в нижних слоях Саркельского городища[108]. С.А. Плетнева их описывает как «кувшины с яйцевидным туловом, низким горлом и небольшой покатой ручкой. Высота их достигает 40–50 см. Тесто кувшинов в большинстве случаев оранжевое, хотя есть и сероглиняные. Помимо лощения, яйцевидные кувшины покрывались иным орнаментом — линейным, волнистым, „елочкой“, нанесенной гребенчатым штампом, или линейно-волнистым ангобным узором, нанесенным тонкой кистью»[109]. Они датируются второй половиной IX — началом X в. Некоторые детали, отсутствующие на танкеевской керамике (частое лощение, сероглиняное тесто, декоративные ушки на горле, орнамент из гребенчатых оттисков, ангобированный узор), не позволяют выводить происхождение последней из саркельской. Но все же определенные элементы сходства заставляют искать общие исходные корни как для танкеевской, так и описанной саркельской керамики.

Отдельные кувшины, близкие к танкеевским как по форме, так и по цвету и орнаменту, известны из некоторых могильников Северного Кавказа VII–IX вв. н. э.

Так, в катакомбах Чми[110] в общей массе чернолощеной керамики были найдены один красноглиняный и один серо-палевого цвета кувшины со следами лощения, подобные некоторым типам танкеевских кувшинов (рис. 21, 4). Еще один похожий кувшин из коричневато-розовой глины с носиком-сливом известен из катакомбного могильника Балта, датированного VIII–IX вв.[111] В целом же аланская керамика этого времени, как и предшествующая, не дает исходных форм для танкеевских кувшинов. По мнению В.А. Кузнецова, для керамики Северного Кавказа IV–IX вв. весьма специфичны сероглиняные или черные лощеные кувшины, часто с приземистым туловом, широким горлом и сложными ручками[112], совершенно отсутствующие в Танкеевском могильнике.

На наш взгляд, наиболее близкие формы обеим группам кувшинов Танкеевского могильника имеются в памятниках Средней Азии. Танкеевские кувшины, как было отмечено выше, изготовлены из красной или коричневато-красной глины, на внешней поверхности иногда несут следы ангоба. В тесте имеется примесь известняковой или гипсовой крошки. Как известно, красноглиняная керамика в Средней Азии, изготовленная из хорошо промешанной глины с примесью гипсовой и известняковой крошки и покрытая по внешней поверхности ангобом, зарождается еще в I тысячелетии до н. э. Подобная керамика известна еще в памятниках Хорезма архаического периода[113] и далее бытует вплоть до XII–XIII вв., когда господствующей становится посуда серых оттенков[114].

Еще в позднекангюйское время (II в. до н. э. — II в. н. э.) в памятниках Хорезма широко распространяются одноручные кувшины, ангобированные и иногда лощеные[115]. В это же время появляются небольшие кувшины с вытянутым бомбовидным туловом[116], очень близкие к первому типу танкеевских кувшинов (рис. 20, 1). Подобная керамика продолжает развиваться и в последующее время, где в афригидском периоде (VI–VIII вв.) возникает новый тип кувшинов — с яйцевидным туловом[117], также характерный для танкеевской гончарной керамики. Близкие формы кувшинов в первой половине и середине I тысячелетия н. э. известны и в других, более южных районах Средней Азии. К их числу можно отнести комплекс Хосров-Кала IV–V вв. (VI–VIII вв.) в Туркмении[118], где особенно характерны кувшины с расширением в нижней части тулова (см. рис. 20, 5), и кувшины из тюркских погребений Ферганы VI–VIII вв. н. э.[119]

Таким образом, следует полагать, что по происхождению танкеевская керамика не связана с тарханской и своими корнями уходит на восток, в северные области Средней Азии, тогда как в основе развития тарханской керамики лежит сармато-аланская керамика.

Переходя к сравнению прочего вещевого материала Танкеевского и Больше-Тарханского могильников, мы можем и здесь отметить их существенные отличия. В Танкеевском могильнике нет того обилия стремян, удил и других предметов, связанных с конским снаряжением, как это наблюдается в Тарханах, хотя и там, и здесь роль коня в жизни населения была значительной. Из двух типов удил, обнаруженных в Танкеевском могильнике, лишь один имеет аналогии и в Больше-Тарханском могильнике (см. табл. IX, 5), но он не характерен для последнего, так как является типичным для лесостепных племен и широко представлен в мордовских[120] и удмуртских[121] древностях. Другой же тип — удила без перегиба с так называемыми «крылатыми» псалиями — неизвестен в тарханской коллекции и характерен для печенежских древностей IX–X вв.[122]

В танкеевском могильнике обнаружено около 30 железных топоров (рис. 21, 29–31), полностью отсутствующих в Тарханах.

Кресала Танкеевского могильника в большинстве своем имеют медные или бронзовые ручки; железные — близки к калачевидным формам, которые в тарханском комплексе отсутствуют.

В обоих могильниках много пряслиц, но в Танкеевке они обычно изготовлены из стенок гончарных сосудов или свинца и бронзы (рис. 21, 23), тогда как для Тархан обычны глиняные лепные цилиндрические или блоковидные пряслица.

Отличаются также и наконечники стрел. В Танкеевском могильнике наряду с железными часто встречаются костяные наконечники, отсутствующие в Тарханах, а все железные крупнее тарханских и преимущественно не имеют узелковых упоров при переходе от пера к черешку (рис. 21, 26, 27, 28).

Крючки, скобы, накладки и другие детали колчанов в Танкеевском могильнике также своеобразны и имеют мало общего с подобными предметами из Тархан. Так, все оковки и обкладки танкеевских колчанов железные, да и по внешнему виду отличаются от тарханских.

Отличны также и украшения. Для женских захоронений Танкеевского могильника весьма специфичны налобные украшения, отсутствующие в Тарханах, а также ожерелья и расшивка костюма из бус и бисера. В ряде мужских погребений в Танкеевском могильнике имеются остатки серебряных масок, которые клались на лица покойников. Серьги в Танкеевском могильнике в основном кольцевидные (рис. 21, 1, 2), а характерные для Тарханского могильника так называемые салтово-аланские серьги с гроздевидными подвесками (типа табл. XIV, 1, 4-12), здесь чрезвычайно редки и по форме отличны от тарханских (рис. 21, 4, 9).

Если медные пряжки, особенно рамчатые, в обоих могильниках сходны, что объясняется широкой распространенностью их в VIII–IX вв. в Восточной Европе, то поясные накладки различаются. В Танкеевском могильнике не найдено ни одной накладки, которая была бы близка к накладкам из Больше-Тарханского могильника, и наоборот. Отличаются также и подвески, и другие украшения, весьма распространенные в обоих могильниках.

В итоге еще раз следует подчеркнуть, что комплекс Больше-Тарханского могильника иной, чем комплекс Танкеевского. Очевидно, несмотря на территориальную и хронологическую близость, оба могильника оставлены различными в этническом и культурном отношении племенами. И если Больше-Тарханский могильник принадлежал болгарам, то Танкеевский, вероятно, оставлен племенами, не имеющими прямого отношения к болгарской орде[123].

Танкеевский могильник на Средней Волге не является одиноким памятником. В послевоенные годы здесь было обнаружено еще три памятника (Хрящевское погребение, Кокрятьский и Тетюшский могильники), которые мы также склонны рассматривать в этой же серии.

4. Хрящевское погребение

В 1952 г. Н.Я. Мерпертом в кургане 8 у с. Хрящевки в Ставропольском районе Куйбышевской обл. на левом берегу р. Волги было открыто вводное погребение женщины, положенной в неглубокой яме на спине, головой на север-северо-запад[124]. Здесь же обнаружены остатки ожерелья из стеклянных, сердоликовых и каменных бус и раковин, две подвески из белого металла колесовидной формы и глиняный круглодонный сосудик, орнаментированный круглыми вдавлениями по плечику и отпечатками шнура по шейке. Погребение датируется второй половиной VIII–IX вв. н. э. Н.Я. Мерперт склонен связывать его «с началом истории болгарских племен в Поволжье»[125], хотя сосуд он считает произведением местных неболгарских племен.

Лепная чаша погребения чрезвычайно близка II группе лепных сосудов Танкеевского могильника древнеудмуртского происхождения. Большинство бус также находит аналогии в Танкеевке. Поэтому есть все основания полагать, что хрящевское погребение относится к тому типу захоронений Танкеевского могильника, которые имеют удмуртское происхождение. Кстати в Больше-Тарханском могильнике не обнаружено подвесок, многих бус, а также сосудов хрящевского типа.

5. Кокрятьский могильник

В 1898 г. А.А. Спицын при обследовании Кокрятьского городища, расположенного на правом берегу р. Утки у восточной окраины с. Кокрять, ныне Майнского района Ульяновской обл., исследовал по другую сторону села на песчаных возвышенностях до 10 погребений.

Погребения ориентированы на север с отклонениями на запад и восток. Сохранность плюхая. Есть железные вещи. Протяженность могильника большая[126]. При обследовании Кокрятьского городища Куйбышевской археологической экспедицией в 1939 г. отмечено, что на противоположном берегу реки (Утки), против с. Кокряти на песчаных буграх встречается подъемный материал[127].

В Эрмитаже под № 588 хранится коллекция из с. Кокряти, в том числе и предметы с. Городища и могильника, полученные А.А. Спицыным у местного жителя Ф. Ставропольского. Коллекция включает ряд предметов, которые по своему характеру (бусы и украшения) скорее всего происходят из могильника. Большое число бус — стеклянных, сердоликовых, пастовых и из горного хрусталя различной формы и окраски — датируется преимущественно VIII–X вв. и находит полные аналогии в материалах соседнего Танкеевского могильника. Из металлических украшений к этому же времени следует отнести: шумящую подвеску с ажурным арочным щитком и каплевидными привесками (такого же типа, как на табл. XVI, 18), известную в материалах Больше-Тарханского и Танкеевского могильников; серебряные позолоченные поясные накладки сердцевидной формы, широко представленные в Танкеевском могильнике; височные медные кольца, иногда с заходящими концами; медные бубенчики шаровидной формы с прорезным отверстием; костяные и бронзовые альчики. Весьма примечательно, что собранная на городище керамика, наряду с многочисленными фрагментами гончарных сосудов, содержит, так же как в Танкеевском могильнике, черепки с примесью толченой раковины и зубчатым орнаментом.

Значительное число вещей из с. Кокряти находится в коллекции В.И. Заусайлова[128]. В том числе есть и предметы VIII–IX вв. — медная ложечка подчеремского типа (№ 3878), бронзовое височное кольцо с шаровидной привеской (№ 3849), поясные накладки (№ 3880), бронзовые пластинчатые браслеты с кружковым орнаментом (№ 3848), различные подвески — шаровидные, каплевидные и с прорезным основанием (№ 3855, 58, 59), бронзовое зеркало (№ 3879) и сложная подвеска с круглым щитком (№ 3853). Все они имеют аналогии в материалах Танкеевского могильника.

Исходя из указанного, можно полагать, что у с. Кокрять расположен большой могильник VIII–X вв., который по культуре близок скорее к Танкеевскому могильнику.

6. Тетюшский могильник

В 1949 г. на правом высоком берегу р. Волги на северной окраине г. Тетюши в 30 км к северо-востоку от Больше-Тарханского могильника были обнаружены остатки разрушенного могильника, частично исследованного в том же году Н.Ф. Калининым[129]. При раскопках были обнаружены остатки по меньшей мере шести погребений, из которых удовлетворительно сохранилось лишь одно. Костяк лежал в неглубокой простой яме на спине, в вытянутом положении, головой на северо-запад. В могильнике обнаружены: медные височные кольца в виде простого несомкнутого круга (рис. 22, 1, 2), медная трубчатая пронизка из свернутого листка (рис. 22, 8), бронзовая небольшая цельнолитая пуговка (рис. 22, 3) и более крупная из двух половинок с орнаментом (рис. 22, 4), многочисленные бусы и бисер из сердолика, пасты и известняка (рис. 22, 5–7), железный нож простого типа (рис. 22, 9), крупный серп совершенной формы (рис. 22, 10) и глиняный лепной горшочек с уплощенным дном и нарезкой по краю горла (рис. 22, 11). По этим вещам могильник датируется IX–X вв. Почти все вещи из него, так же как и погребальный обряд (особенно северо-западная ориентировка), очень сходны с материалами Танкеевского могильника, где встречены и серьги в виде простого несомкнутого кольца, и крупные пуговицы из двух половинок, и трубчатые пронизки, и бусы с бисером, и лепные сосуды. С Больше-Тарханским могильником Тетюшский едва ли близок. Из сходных вещей здесь можно отметить лишь небольшую бронзовую пуговицу, имеющую к тому же чрезвычайно широкий ареал. В то же время некоторые предметы Тетюшского могильника встречаются в культуре Волжской Болгарии домонгольского периода. К их числу следует отнести бронзовые пуговицы из двух половинок, найденные в Билярске и на городище Великие Болгары[130], и особенно железный серп развитой формы, аналогичный домонгольским серпам Волжской Болгарии[131].

Рис. 22. Тетюшский могильник. Разные вещи.

1, 2 — серебро; 3, 4, 8 — бронза; 5–7 — стекло; 9-10 — железо; 11 — глина.

* * *

Обзор памятников Среднего Поволжья VIII–IX вв., связанных с появлением здесь болгарских и других тюркоязычных племен, был бы неполным без рассмотрения и других памятников, в основном поселений, которые рядом исследователей, в особенности А.П. Смирновым, рассматриваются как раннеболгарские[132].

7. Тарновское поселение

Тарновское поселение было изучено разведочной шурфовкой Н.Я. Мерпертом в 1952 г.[133] Исследователь относит основной слой поселения к городецкой культуре и датирует его серединой I тысячелетия н. э. Судя по описанию, керамика этого слоя, представленная обломками толстостенных лепных сосудов, плохо обожженных и изготовленных из глины с примесью шамота и растительных остатков, не может быть сопоставима с керамикой именьковского типа и, вероятно, по характерной орнаментации края горла нарезками должна быть причислена к типу позднегородецкой, или древнемордовской посуды.

В верхних горизонтах культурного слоя поселения была обнаружена гончарная керамика, которую автор датирует IX–XII вв. «Это кувшины с ручками, сделанные из хорошо отмученной глины, равномерно обожженые, ангобированные и покрытые характерным серо-коричневым лощением. Такая керамика не имеет местных корней. В особенностях форм и техники производства ее отчетливо видны сармато-аланские черты, характерные для салтово-кавказских памятников второй половины I тысячелетия н. э. Появление этой керамики в Среднем Поволжье связано с приходом сюда из Приазовья значительной племенной группы, являющейся частью распавшегося Приазовского болгарского племенного союза»[134].

Однако едва ли можно согласиться с таким категорическим выводом. Сейчас, после раскопок Больше-Тарханского и Танкеевского могильников, можно совершенно определенно говорить о том, что гончарная керамика Тарновского поселения более поздняя, чем тарханская и даже танкеевская. Действительно, как мы уже видели выше, едва ли можно сопоставить керамику Тарновского поселения с гончарной керамикой Больше-Тарханского могильника, где абсолютно преобладающими формами являются приземистые кувшины темно-серого или желтовато-серого цвета с примесью в тесте шамота и растительных остатков и черным лощением. Более сопоставима тарновская керамика с красноглиняными кувшинами Танкеевского могильника, но в последних почти не отмечено лощение коричневато-серых тонов. Подобное лощение, да и форма тарновских кувшинов, более близки к керамике Волжской Болгарии X–XII вв.[135], с которой, очевидно, их и надо сравнивать. Поэтому без привлечения других более убедительных мотивов датировки Тарновское поселение нельзя относить ко времени ранее X–XII вв.

8. Криушское поселение

Криушское поселение находится на правом берегу р. Волги у с. Криуши Ульяновской обл. На поселении обнаружены остатки жилищ в виде полуземлянок подквадратной формы с глинобитными печами и очагами, сложенными из камней. Собран значительный вещевой материал, состоящий из гончарной и лепной керамики, датированный авторами IX–XI вв.[136]

А.П. Смирнов и Н.В. Тухтина, опубликовавшие этот интересный комплекс, при определении даты возникновения Криушского поселения исходили из следующих соображений.

Во-первых, соотношение гончарной и лепной керамики, с преобладанием последней в нижних горизонтах культурного слоя[137]. Н.В. Тухтина пишет по этому поводу: «Наличие большого количества лепной керамики па селище говорит о сравнительно раннем времени существования последнего»[138]. На поселении встречено два типа лепных сосудов. Один из них, горшковидной формы с примесью в тесте песка и шамота, имеет отогнутый край горла с насечками. Он может быть отнесен к посуде позднегородецкого или древнемордовского типа. Второй — желтоглиняные и сероглиняные сосуды с примесью в тесте песка, шамота и дресвы, богато украшен линейным, волнистым или ногтевым орнаментом[139], а края часто покрыты защипами. Н.В. Тухтина сравнивает их с керамикой Саркельского городища, где частично они и находят себе аналогии[140]. Этот тип керамики можно сопоставить с некоторыми сосудами Больше-Тарханского могильника (см. табл. VIII, 7, 8).

Оба типа лепных сосудов Криушского поселения стратиграфически не относятся к основному болгарскому слою. Раскопками вскрыто полуземляночное жилище, в котором обнаружена только гончарная керамика[141]. Надо полагать, что лепная посуда является более ранней, чем гончарная, и поэтому не может свидетельствовать о ранней дате болгарского Криушского поселения.

Вторым аргументом авторы считают малочисленность красной гончарной керамики[142]. Едва ли такой метод датировки может быть приемлемым без привлечения других данных. В гончарной керамике Волжской Болгарии сосуды из глины красного цвета известны в значительном количестве и на ранних памятниках: так, на Мало-Пальцинском селище X–XI вв. они составляют 24,8 % из общего числа гончарной керамики, а в нижних слоях Болгарского городища, датированных этим же временем, — около 20 %[143]. Нельзя упускать из вида и керамику Танкеевского могильника, где также много подобной керамики.

На Криушском поселении найдены обломки красноглиняных сосудов с темно-зеленой поливой, известные в Киеве лишь с XI в.[144], шиферное пряслице (начальная дата также лишь XI в.)[145] и железный ромбический наконечник стрелы с перехватом у черешка, датируемый обычно XI–XII вв.[146] Все это позволяет считать, что поселение возникло где-то на рубеже X–XI вв. и существовало до XII–XIII вв. В этом нас убеждает и отсутствие в керамическом комплексе поселения сосудов тарханского типа.

Вместе с тем некоторые кувшины Криушского поселения очень близки танкеевским как по форме, так и технике изготовления — без лощения, с вертикальными венчиками, покрытыми горизонтальным рифлением[147].

9. Андреевское городище

Андреевское городище на левом берегу р. Волги Ульяновской обл. рассматривается А.П. Смирновым как «ценнейший памятник истории: оно освещает слабоизученный период ранних болгар и может быть поставлено в ряд с Кайбельским и Больше-Тарханским могильниками, Тигашевским городищем и Криушским селищем»[148]. На основании малочисленности красной гончарной керамики, находок поливной керамики среднеазиатского происхождения и киевской керамики XI–XII в., железного наконечника стрелы плоской ромбовидной формы X–XII вв. Андреевское городище датировано X–XII вв.[149] Эта дата уточняется А.П. Смирновым при определении времени сооружения укреплений, основание которых отнесено к концу X — не позднее начала XI в. Очевидно, это время надо принять и за начало жизни на городище вообще. В таком случае основной период существования городища распределится между XI и XII вв., т. е. в том отрезке времени, который уже далеко выходит за пределы интересующего нас периода. Не совсем понятна поэтому постановка этого памятника в один ряд с такими ранними памятниками, как Больше-Тарханский и Кайбельский могильники.

10. Балымерское городище

Балымерское городище у с. Балымеры Куйбышевского района Татарской АССР, на левом берегу р. Волги, исследовано А.М. Ефимовой в 1955 г. Нижний слой городища, отнесенный автором к так называемой позднегородецкой культуре, датирован VII–IX вв. н. э., а верхний — домонгольским периодом Волжской Болгарии — X–XII вв.[150] Не возражая против датировки верхнего слоя, связанного с существовавшим здесь городищем, остановимся на дате и культурной принадлежности нижнего слоя.

Поселение нижнего слоя содержит объекты (остатки землянки и различных ям) и комплекс находок, весьма характерных для памятников именьковской культуры Среднего Поволжья (Именьковское городище[151], Рождественское селище и городище[152] и другие памятники). А.М. Ефимова датирует этот комплекс сначала VII–IX вв.[153], затем VII–VIII вв.[154] Основаниями для этой даты, по ее мнению, кроме находок железной пряжки и наконечника стрелы, поздние пределы бытования которых определяются VII в.[155], являются находки в нижнем слое фрагментов гончарной керамики, которые автор рассматривает как раннеболгарскую, и датирует VIII–X вв.[156] Но здесь спорными являются два момента — с одной стороны, насколько оправдано отнесение гончарной керамики к нижнему слою, и с другой — на чем основана датировка этой гончарной керамики. Разберем первый момент. Предположим, что гончарная керамика в нижнем слое действительно сосуществует с лепной. В таком случае она должна встречаться равномерно и прежде всего в ненарушенных слоях. Нижний слой, как это подчеркивает А.М. Ефимова, «пересечен многочисленными болгарскими ямами»[157], поэтому искать ненарушенные напластования здесь весьма трудно. Очевидно, более чистое залегание культурных остатков возможно прежде всего в наслоениях дна землянок и хозяйственных ям. Однако при расчистке остатков единственного жилища обнаружена лишь лепная керамика[158]; в очагах № 1 и 2, и в жертвенной (?) яме № 14 болгарской керамики не обнаружено[159]. Сложнее обстоит дело с хозяйственными ямами — в заполнении четырех ям из восьми также не найдено болгарской керамики, но в четырех ямах она имеется (№ 4, 9, 16, 17)[160]. Отнесение двух из них (№ 4 и 16) к нижнему слою весьма сомнительно, так как не зафиксированы их дневные уровни, поэтому они могли оказаться и ямами болгарского поселения. У третьей ямы, № 17, дневной уровень прослежен с глубины 0,8 м. В заполнении ее обнаружено 42 фрагмента лепной и четыре фрагмента гончарной керамики. Но последние могли попасть в заполнение и из верхнего слоя, так же как и в яму № 9, верхняя часть которой нарушена болгарской ямой № 13[161]. Таким образом, объекты, не нарушенные поздним слоем, не содержат болгарской гончарной керамики, поэтому определенно говорить о ее совместном бытовании с лепной нет оснований. Это положение подтверждается и тем, что гончарная керамика, обнаруженная в нарушенных участках нижнего слоя, ничем существенно не отличается от основной керамики верхнего слоя. Достаточно в этом отношении сличить две таблицы (3 и 5), приведенные А.М. Ефимовой[162]. В первой она дает статистику гончарной керамики из нижних штыков, во второй — из верхних штыков. Если соединить данные обеих таблиц в одну, удалив графу лепной керамики и сделав пересчет гончарной керамики, то получится следующее (табл. 11).

Таблица 11. Соотношение групп керамики по штыкам на Балымерском городище.

Во всех штыках гончарная керамика дает примерно одинаковое соотношение групп по цвету: красная — ближе к 10 %; желтая — к 30 %; коричневая — до 10 % и серая — от 30 % и выше. Таким образом, можно считать, что болгарская керамика не имеет прямого отношения к датировке нижнего слоя, поэтому единственно определяющими здесь являются другие вещи, непосредственно связанные с нижним слоем: железная пряжка, датируемая временем не позднее VII в.[163], и красные глиняные шаровидные бусы, относящиеся, как это правильно отмечает А.М. Ефимова, к первой половине I тысячелетия н. э.[164] Следовательно, нижний слой Балымерского поселения не может быть отнесен ко времени не позже VII в. н. э. Скорее всего этот слой датируется IV–VII вв. н. э., т. е. предшествует памятникам типа Больше-Тарханского могильника.

11. Рождественский могильник

В 1956–1958 гг. В.Ф. Генингом у с. Рождествено Лаишевского района Татарской АССР в низовьях р. Меши на правобережье р. Камы был изучен сложный комплекс памятников, состоявший из остатков городища, селища и могильника именьковской культуры IV–VI вв. и болгарского селища XII–XIII вв., а также поздних кладбищ[165].

При первой же публикации ранних материалов этого памятника А.П. Смирнов датировал Рождественский могильник VI–VIII вв., отнеся его к населению славянского происхождения, и высказал мнение, что он «относится к эпохе проникновения болгар на Волгу»[166]. Позднее он развил эти положения, аргументируя их следующим образом:

1. Селище и могильник не связаны друг с другом. Селище относится к IV–V вв. н. э.[167]

2. Могильник стоит одиноко среди памятников Среднего Поволжья и Прикамья и по погребальному обряду и керамике близок к древнеславянскому могильнику близ с. Волынцево Сумской обл.[168]

3. Рождественский могильник следует датировать не IV–VI вв. н. э., а VI–VIII вв., так как там имеются кольца с шаровидными расширениями VI–VIII вв. н. э., коньковая привеска позднехаринского типа, пряжки, которые могут быть отнесены и к концу I тысячелетия н. э., пронизки из свернутых медных листков, датируемые широко в пределах I тысячелетия н. э.[169]

Однако Рождественский могильник и селище составляют единый комплекс, о чем свидетельствует не только расположение памятников, но и керамика, которая «представлена различными вариациями плоскодонных горшков, совершенно тождественных между могильником и селищем»[170]. Такая же керамика, как это отмечает и А.П. Смирнов, весьма характерна и для других памятников этого типа, в том числе и для Именьковского городища, начальная дата которого достаточно четко определена IV–V вв. н. э.[171], и для городища Шолом, время возникновения которого относится к IV–V вв. н. э.[172], и для Балымерского поселения. Исходя из этого нельзя отрывать Рождественский могильник от синхронных и идентичных ему по культуре поселений.

Тезис о близости Рождественского могильника к памятникам Волынцевского типа[173] вызвал некоторые сомнения и А.П. Смирнова[174]. Он, в частности, отмечает одну существенную деталь, отличающую эти памятники, а именно то, что в волынцевских погребениях прах сожженного сложен в глиняный сосуд-урну, тогда как в Рождественском могильнике прах помещался всегда вне сосудов на дне могильной ямы. Эти различия можно дополнить. В Рождественском могильнике труп сжигался в одежде вместе с украшениями, поэтому здесь не обнаружено ни одного предмета, который не подвергался бы воздействию огня[175], в волынцевских же погребениях, наоборот, все украшения клались отдельно уже непосредственно в урну после сожжения покойника[176].

Для Волынцевского поселения и могильника характерны три типа посуды. Наиболее многочисленны (50 %) грубые лепные горшки, чаши и сковороды с большой примесью шамота в тесте, орнаментированные защипами по венчику. Второй тип (25 %) — в основном сковородки и в незначительном количестве горшки с прямым горлом, изготовленные из глины с небольшой примесью шамота и имеющие заглаженную поверхность. Третий — орнаментированные лощением гончарные сосуды черного или коричневого цвета с примесью песка. Последняя группа обнаружена преимущественно в погребениях[177]. В Рождественском могильнике и поселении совершенно отсутствуют горшки с защипами по краю венчика, нет ни одного сосуда, орнаментированного лощением или изготовленного на гончарном круге[178], поэтому керамика этих двух комплексов едва ли может быть сопоставима.

Нет никаких оснований связывать Рождественский могильник с памятниками типа Волынцевского могильника. Поэтому высказанные А.П. Смирновым утверждения следует рассматривать лишь как гипотезу.

Возвращаясь к датировке Рождественского могильника, следует отметить, что кроме перечисленных А.П. Смирновым предметов, из которых отдельные имеют действительно широкую датировку в пределах, может быть, всего I тысячелетия н. э., в Рождественском могильнике был обнаружен ряд вещей, датируемых только в пределах IV–VI вв., в том числе: застежка сюльгамного типа с кольцом, украшенным двойной насечкой и припаянными S-образными завитками[179], хорошо датированная в комплексе Березняковского городища V–VI вв.[180]; медная пряжка с вращающимся восьмеркообразным пластинчатым кольцом и двойной треугольной задней пластиной для скрепления с ремнем[181], употреблялась в III–V вв.[182]; массивная литая накладка[183], широко распространенная в памятниках Прикамья в III–IV вв. н. э.[184], и др.

Таким образом, Рождественский могильник и синхронное ему селище существовали ранее появления болгарских племен на Средней Волге и не могут быть связаны ни с Больше-Тарханским могильником, ни тем более со славянским этносом на Волге.

Несколько слов о раннеболгарских памятниках, обнаруженных в последние годы в пределах Чувашской АССР. К числу последних относятся: Тигашевское городище, с которым А.П. Смирнов увязывает тезис о появлении болгар в Чувашском Поволжье в IX в.[185] Криушское поселение на Волге, отнесенное им же и Н.В. Трубниковой к IX–X вв.[186], Янгильдинское поселение, также датированное А.П. Смирновым IX–X вв.[187]

Тигашевское городище, изученное Г.А. Федоровым-Давыдовым[188], расположено в юго-восточной части Чувашской АССР, примерно в 70 км к северо-западу от с. Большие Тарханы. Здесь изучены остатки интересного святилища и феодального замка и собран обильный вещевой материал, на наш взгляд убедительно датированный исследователем X–XI вв.[189] Г.А. Федоров-Давыдов не считает возможным расширить эту датировку на IX в., поэтому мы, соглашаясь с ним, полагаем, что Тигашевское городище нельзя рассматривать в одном ряду с Больше-Тарханским могильником.

Криушинское поселение, обнаруженное П.П. Ефименко и П.Н. Третьяковым в 30-х годах XX в. вблизи устья р. Аниша на правом берегу р. Волги, при публикации П.Н. Третьяковым было датировано X–XIV вв.[190] Дополнительно обследовавшая в 1956–1957 гг. этот памятник Н.В. Трубникова отнесла его к IX–X вв. Основанием для такой датировки она считает наличие в материалах с Криушинской дюны бронзовой наременной бляшки с тонким растительным орнаментом на лицевой стороне и шпеньком с обратной. Далее она пишет: «…Подобные бляшки известны в разных комплексах салтовского типа IX в. н. э. Здесь же найдены обломки гончарной керамики с вертикальным лощением типа, также могущего быть сопоставленным с этим временем»[191]. Следует заметить, что ременные бляшки с растительным орнаментом доживают и до X–XI вв. Аналогичные предметы, в частности, широко представлены в древнемарийских могильниках X–XI вв.[192] Кроме того, в Криушинском селище найдены бронзовые пуговицы с рисунком[193] и железная пряжка, близкая к лировидной[194], также преимущественно распространенная в домонгольских памятниках. Так, бронзовые пуговицы в значительном числе известны г. поселениях Волжской Болгарии X–XIII вв.[195], а железные пряжки, близкие к лировидным, обнаружены на Тигашевском городище[196] и в Новгороде, где они датируются XI–XII вв.[197]

На Криушском селище к тому же отсутствует керамика тарханского типа, поэтому это поселение нельзя датировать раньше X–XI вв. Вероятно, оно, так же как и расположенное напротив на левом берегу р. Волги Мари-Луговское селище[198], относится к периоду появления болгаро-тюркского населения в Марийско-Чувашском Поволжье, основавшего здесь в X–XI вв. ряд торговых факторий.

Таким образом, вышеприведенный анализ некоторых памятников Средней Волги домонгольского периода позволяет пока относить к раннеболгарскому периоду VIII–IX вв. лишь могильники Больше-Тарханский, Кайбельский, II Больше-Тарханский, Тетюшский, Кокрятьский, Танкеевский и Хрящевский (рис. 17). Остальные памятники (преимущественно селища), датированные X–XI вв., являются более поздними и характеризуют время последующего развития культуры волжского населения в период возникновения государства.

Могильники могут быть подразделены на две группы: одна из них включает памятники (II Больше-Тарханский и Кайбельский могильники), близкие к Больше-Тарханскому могильнику и хронологически, и в культурном отношении; другая состоит из памятников, так называемого танкеевского типа (Танкеевский, Хрящевский, Кокрятьский и Тетюшский могильники), хронологически близких Больше-Тарханскому могильнику, но отличающихся по культуре.

Глава III

К вопросу об этническом составе и происхождении болгарских племен

Проблема происхождения болгарских племен и волжских болгар, в частности, не нова в исторической науке. По этому вопросу накопилась за два столетия обширнейшая литература, которая содержит не только исследования по отдельным аспектам этой проблемы, но и ряд обзоров различных источников[199] и основных теорий[200].

Длительное время изучение истории и вопросов происхождения болгарских племен базировалось исключительно на данных лингвистики и письменных источников византийских, арабских и некоторых других авторов раннего средневековья. Нет необходимости вновь обращаться к обзору всех источников, уже неоднократно подвергавшихся всестороннему анализу специалистов различных областей. Использование этих источников при решении проблемы происхождения болгарских племен и их этнической принадлежности привело к появлению нескольких взаимоисключающих теорий.

Одной из первых, еще в конце XVIII в., появилась гипотеза о тюркско-татарском происхождении болгарских племен (А.Л. Шлецер, И. Туннман и др.), которая в дальнейшем конкретизировалась в гуннской (К. Цейс, И. Маркварт, В.Н. Златарский и др.) или чувашской (А. Куник, В. Радлов, Файзеханов, Ашмарин и др.) теориях происхождения древних болгар.

Столь же давно существуют теории финно-угорского, точнее угорского, или урало-чудского, происхождения болгар (И.Х. Энгель, С. Клапрот, А. Гильфердинг, Н. Золотницкий и др.), а также гипотезы славянской принадлежности болгарских племен (И. Раич, Ю. Венелин, М. Оссон, Д. Иловайский и др.).

Как видно, по этнической принадлежности древнеболгарские племена относились к совершенно различным в языковом отношении семьям народностей. Наряду с этими теориями была высказана и точка зрения о смешанном происхождении болгар (Х.Д. Френ, П.И. Шафарик и др.).

Столь противоречивые мнения по вопросу об этнической принадлежности болгарских племен следует объяснить прежде всего крайней скудостью источников по данной проблеме. Как известно, язык, на котором говорили древние болгары до их расселения, не сохранился в дальнейшем ни у дунайских болгар, которые восприняли славянскую речь, ни у волжских болгар, которые подверглись вторичной тюркизации в Среднем Поволжье.

Известия средневековых авторов, довольно скупо освещающих историю болгар в связи с различными событиями в Северном Причерноморье, главным образом во второй половине I тысячелетия н. э., почти не содержат сведений об этнической истории болгар.

Следовательно, в решении проблемы языковой принадлежности можно было исходить лишь из каких-то косвенных данных. Наиболее ценным источником явился, бесспорно, «Именник болгарских князей», написанный на славянском языке и содержавший много слов какого-то другого непонятного языка[201], которые вполне логично были отнесены к древнеболгарскому. После открытия «Именника» были обнаружены подобные же слова, правда, лишь единичные, и в других памятниках.

Еще около ста лет назад была предпринята попытка включить в круг источников по решению болгарской проблемы надгробные камни с надписями, часто встречающиеся на древних кладбищах Среднего Поволжья. Но надгробия относятся ко времени не ранее конца XIII в., т. е. к периоду после татаро-монгольского завоевания, и это создает известную трудность в использовании их для решения проблем, связанных с гораздо более ранним временем, и может ставить под сомнение некоторые выводы, полученные при их изучении.

Археологические материалы до недавнего времени фактически совершенно не привлекались к решению сложной проблемы происхождения болгар, а именно они и должны иметь здесь решающее значение. Впервые развернутая концепция происхождения волжских болгар по археологическим материалам была предложена А.П. Смирновым. Основные положения А.П. Смирнова сводятся к тому, что болгары в Приазовье являлись автохтонными племенами сармато-аланского происхождения, подвергшимися тюркизации в середине I тысячелетия н. э. В VII–VIII вв. часть болгарской орды после распада «Великой Болгарии» переселилась на Волгу и Каму, где ассимилировала местное финно-угорское население, обитавшее здесь с глубокой древности. Это население восприняло болгарский язык и в дальнейшем часть его вошла в состав Волжской Болгарии, а часть в состав чувашского народа[202].

Но А.П. Смирнов при постановке вопроса о происхождении волжских болгар фактически не располагал археологическими материалами ранее X в. собственно болгарских племен ни в Приазовье, ни на Волге. Те большие экскурсы, которые неоднократно предпринимались этим исследователем в область памятников древних племен весьма обширной территории Волго-Камья, не могут, естественно, заменить изучение собственно раннеболгарских памятников. А они оставались до последних лет неизвестными. Поэтому выдвинутая А.П. Смирновым теория являлась только научной гипотезой, не подкрепленной фактическими материалами.

Только в начале 50-х годов выявились археологические памятники, позволившие перейти из области предположений и гипотез к анализу материалов конкретных памятников древних болгар. К числу этих памятников относится и Больше-Тарханский могильник на р. Волге, поэтому отдельные вопросы происхождения и этнического состава болгарских племен будут затронуты нами при анализе материалов как этого памятника, так и других, известных в настоящее время.

Но вначале обратимся к некоторым вопросам истории болгар по письменным источникам V–VII вв.

1. Эпоха великого переселения народов и болгары

370 год явился началом новой эпохи в истории населения степей Северного Причерноморья и Прикаспия.

Неисчислимые орды Гуннского союза, «этот подвижный и неукротимый народ, пылающий неудержимой страстью к похищению чужой собственности, двигаясь вперед среди грабежей и резни соседних народов, достиг до аланов» (Марцеллин). Перейдя Волгу, они обрушились на аланов и сарматов, «многих перебили и ограбили, а остальных присоединили к себе»[203], еще более укрепив свои силы, и ринулись на Запад.

В начале V в. центром гуннского объединения стала Паннония, но гунны удерживали за собой и степи Причерноморья, где кочевые племена составляли глубокий тыл и резерв гуннских полчищ. Здесь до середины V в. господствовали, очевидно, восточные группы гуннского объединения — акациры и хайландуры.

В 463 г. в Византии появилось посольство от новых пришельцев — сарагур, оногур и огур, вышедших с востока из-за Урала под натиском савиров (сабиров). Вскоре сарагуры подчинили акацир, но созданное ими объединение быстро распалось и имя сарагур вообще исчезло со страниц источников.

Савиры-сабиры, теснимые с востока «истинными аварами»-абарами, появились в Причерноморских степях не позднее VI в. Уже в 508 г. «гунны, называемые савирами», предприняли большой поход в Закавказье. На протяжении VI в. савиры, «этот народ и величайший и многочисленный»[204], неоднократно принимали участие в войнах Византии и Ирана, выступая на стороне то одного, то другого из противников.

В 558 г. в Византии появилось очередное посольство нового племенного объединения — уархонитов, прозванных в Причерноморье аварами (псевдоавары). После непродолжительного пребывания в степях европейского юго-востока, псевдоавары уже в 568 г. обосновались в Паннонии. Псевдоавары являлись частью племенного объединения огур, обитавших к востоку от Волги до разгрома их здесь тюркютами, создавшими в VI в. в степях от Волги до Алтая обширную кочевническую державу — Тюркский каганат. В том же 558 г. вслед за псевдоаварами в Византию прибыло посольство тюркютов, а после 563–568 гг. между Византией и тюркютами устанавливаются союзнические отношения, подкреплявшиеся неоднократными посольствами.

Во второй половине VI в. тюркюты проникли в степи Западного Прикаспия и Причерноморья, где господство их продолжалось вплоть до 630 г. К этому же времени относится активизация в Прикаспии хазар[205].

Письменные источники IV–VI вв., описывая бурные события в степях нашего юга, как правило, ограничиваются только упоминанием господствующих групп племен. Лишь изредка встречаются названия второстепенных племенных групп, не стоявших во главе тех или иных объединений. Большинство племен, проникших в Восточную Европу в этот период, судя по их названиям, не было связано с предшествующим сармато-аланским населением.

Среди многочисленных пришельцев IV–VI вв. упоминаются также и болгары. В исторической литературе распространилось мнение, что наиболее ранние известия о болгарах восходят к «Истории Армении» Моисея Хоренского, использовавшего при написании своего труда отрывки из не дошедшей до нас «Начальной истории Армении» сирийского автора Мар Абас Катины. В двух таких отрывках и упоминаются болгары.

В одном из них описываются события, происходившие при царе Вахаршаке, правившем в 153–131 гг. до н. э. «Здесь Вахаршак созывает диких пришельцев, живущих на северной равнине у подошвы великой Кавказской горы, в долинах, в глубоких продольных ущельях, начинающихся с южной горы до устьев великой равнины, и приказывает им отказаться от разбоя и не заниматься угоном людей, а повиноваться царскому приказу и платить подати. Отпустив людей западных стран, он сам спускается на луговые земли близ пределов Шарая, называемые древними Верхним и Безлесным Басеном; [земли], которые впоследствии были заселены (курсив наш. — В.Г.) переселенцами Вхндур Булкара Вунда, по имени которого названы Ванандом. Селения [этих переселенцев] до сих пор называются именами братьев и потомков его [Вунда]»[206].

Во втором отрывке речь идет о времени правления царя Аршака, сына Вахаршака (131–118 гг. до н. э.). «В дни его возникли большие смуты в цепи Кавказской горы в земле булгаров, из которых многие, отделившись, пришли в нашу землю и на долгое время поселились на юге от Коха, в плодоносных и хлебородных местах»[207].

Попытаемся разобрать, насколько достоверны описанные события во времени. В первом отрывке достаточно ясно подчеркивается, что изменение названий местностей произошло «впоследствии», когда переселились болгары. Время же этого переселения не указано. Поэтому данный отрывок, кроме упоминания болгар и какого-то переселения их на юг, неизвестно когда, ничего не дает. Второй отрывок вначале кажется более определенным. В нем повествуется о смутах «в земле булгаров», отделении части племен и переселении также на юг.

Можно ли безоговорочно принять это известие за действительность и утверждать, что около 149–127 гг. до н. э. булгары устремились в Армению, первоначально же обитали к северу от Кавказских гор[208].

Как показали последние исследования, Мар Абас Катина написал свой труд «Начальная история Армении» в конце IV в.[209] Еще позднее отрывки из его «Истории» были использованы Моисеем Хоренским, причем именно в тот период, когда в Причерноморье на арену выступают, как крупная сила, болгарские племена. Вполне возможно, что, описывая действительные события, имевшие место на Северном Кавказе, армянские историки опустили названия уже давно забытых племен, сметенных в бурную эпоху переселения, и вставили в текст те названия, которые им были хорошо известны. Подобных случаев замены одних названий другими можно в источниках отметить не мало, поэтому некоторые исследователи и считают данное известие анахронистическим и недостоверным[210].

Убеждает нас в этом и тот факт, что в «Истории Армении» территория к северу от Кавказских гор, названная «землей булгаров», означает не какую-нибудь небольшую область, а обширную страну. Но античные авторы предшествующего времени (II–I вв. до н. э.) были достаточно хорошо осведомлены о племенах Северного Кавказа и среди них ни разу не упоминается имя болгар.

И, наконец, если признать историческую достоверность сведений о болгарах, то придется согласиться и с другим известием той же «Истории», что во времена уже упомянутого Вахаршака в Армению проникли «толпы хазар и басилов»[211], а также некоторые другие явные анахронизмы.

Столь же мало достоверны упоминания болгар в Анонимном Хронографе 354 г., где в перечне народов, обитающих к северу от Кавказских гор, на последнем месте стоят болгары[212].

И только к концу V в. относятся первые достаточно правдоподобные сведения о болгарах, когда византийский император Зенон призвал их на помощь в борьбе с готами (480 г.) Автор этого известия Иоанн Антиохийский отмечает, что болгары — племя, ранее неизвестное Византии, и союзные отношения с ними были установлены впервые[213].

После битвы 480 г., в которой болгары потерпели поражение, в западных источниках отмечается целая серия крупных выступлений болгар и их участие в многочисленных походах и сражениях как против Византии, так и внутри варварского мира[214]. Из этих известий достаточно ясно, что не позднее конца V в. на европейской политической арене появляется сильная и многочисленная, а может быть и не одна, группировка племен под именем болгар.

К середине VI в. относятся вполне достоверные сведения об обитании племен болгар где-то в степях юго-востока Европы.

В известной Хронике Захария Ритора читаем, что за Каспийскими «воротами [живут] бургары со [своим] языком, народ языческий и варварский; у них есть города и аланы, у них пять городов. Из пределов Даду живут в горах, у них есть крепости. Авнагур — народ, живущий в палатках, авгар, сабир, бургар, аланкуртаргар, авар, хасар, дирмар, сирургур, баграсик, кулас, абдел, ефталит — эти тринадцать народов живут в палатках, существуют мясом скота и рыб, дикими зверьми и оружием»[215]. Интересно отметить, что в данном источнике болгары упоминаются дважды, в одном месте как народ, имеющий города, а в другом, в числе «живущих в палатках». В перечень племен уже включены авары, появившиеся в Причерноморье не позднее 558 г., и нет еще упоминания тюркютов, что и определяет хронологически это известие.

К этому же времени относится сочинение готского историка Иордана, сообщающего, что «берег Океана держат Эсты», к «югу соседит с ними сильнейшее племя акатциров», и «далее за ними тянутся над Понтийским морем места расселения булгар, которых весьма прославили несчастья [совершившиеся] по грехам нашим»[216].

Едва ли, судя по приведенным известиям, можно считать, что болгары, действовавшие в Центральной Европе и на Балканах, и болгары в Причерноморье составляли единое объединение. Скорее всего, уже в этот период болгары оказались разделенными на несколько групп. Отдельные племена болгар, входившие в состав других объединений, могли быть названы именами племен, стоявших во главе их, и наоборот.

Значительный интерес представляет не только время прихода болгар в Европу, но и обстоятельства, при которых они появились, с какими племенными группами они были связаны. При первоначальном появлении гуннской орды, включавшей в свой состав без сомнения и многочисленные негуннские этнические группы, западные авторы всех выходцев с Востока без различия называли гуннами. Например, Иордан в рассказе о Каталаунской битве говорит о «многочисленных народах и различных племенах», союзных с гуннами, но приводит только имена гепидов и остготов — племен европейского происхождения[217]. Эта традиция сохранялась иногда и позднее, когда собственно гунны фактически уже сошли с исторической арены.

После смерти Аттилы в 454 г., освобождения германских племен и распада гуннского объединения остатки гуннов под предводительством сыновей Аттилы Денгизиха и Ирниха отошли в Северо-Западное Причерноморье. В 468 г. гунны пытались установить союзные отношения с Византией, а после отказа последней Денгизих начал с ней войну и в 469 г. был убит. Но уже не позднее 463 г. в Причерноморье появилось новое объединение племен во главе с сарагурами, подчинившими в 466 г. восточную группу гуннов-акациров. Поскольку гунны господствовали в Западном Причерноморье до 468–469 гг., а между восточными гуннами-акацирами и сарагурами никаких иных племен не отмечено, остается предположить, что болгары, выступившие в 480 г. на Балканах в союзе с Византией, обитали здесь уже раньше, но именовались общим названием гуннов, в состав объединения которых они входили.

Таким образом, приход болгар с Востока связан непосредственно с движением гуннского объединения в конце IV в. н. э. И, по всей вероятности, уже в это время значительный массив болгарских племен оказался разделенным на несколько групп, часть которых осела в степях Восточного Причерноморья, а часть ушла на Запад.

Сведения о причерноморской группе болгар в VI в. крайне скудны. Кроме уже приведенных выше известий Захарии Ритора и Иордана, можно прибавить лишь легендарный рассказ, заимствованный как будто бы из «Церковной Истории» Иоанна Эфесского (умер около 586 г.) авторами XII–XIII вв. Михаилом Сирийцем и Бар-Гебреем. В хронике Михаила Сирийца передана легенда о том, как в царствование императора Маврикия (582–602 гг.) из внутренней Скифии вышли три брата. Дойдя до р. Танаис, один из братьев по имени Булгар отделился и ушел к р. Дунаю, где обратился с просьбой к Маврикию дать ему землю. Два других брата перешли в страну алан, называемую Берсилия, с жителями — пугурами. Когда над этой страной стал властвовать чужой народ, то по имени старшего брата Хазарика жители были названы хазарами. В этом рассказе много исторических несоответствий[218]. Интересно отметить, что Булгар и Хазарик названы братьями, а название страны Берсилия совпадает с названием одного из болгарских племен на Волге X в.

Византийские историки VI в. Прокопий Кесарийский, Агафий и его продолжатель Менандр Протиктор вовсе не знают имени болгар, хотя и хорошо осведомлены о событиях в степях Причерноморья.

Во второй половине VI в. ведущую роль в Причерноморье занимают кутригуры и утигуры. Агафий пишет о них: «Народ гуннов некогда обитал вокруг той части Меотидского озера, которая обращена к востоку, и жил севернее реки Танаис, как и другие варварские народы, которые обитали в Азии за Имейской горой. Все они назывались гуннами или скифами. По племенам же в отдельности одни из них называются кутригурами, другие утигурами, некоторые ультизурами, прочие вуругундами»[219].

По легенде, переданной Прокопием Кесарийским, утигуры и кутригуры — родственные племена и происходят от гуннов[220], т. е., очевидно, они имели также восточное происхождение. Родственность этих племен подтверждается также словами одного из вождей утигур, что кутригуры говорят на одном языке с ними, ведут одинаковый образ жизни, носят одинаковую одежду и родственны им[221]. Но, несмотря на родственность, между этими племенными объединениями разгорелась ожесточенная борьба, подстрекаемая Византией, закончившаяся почти полным взаимным истреблением.

В цитированном отрывке Агафия упоминается племя вуругундов, в котором, вероятно, можно видеть и болгар, если сопоставить это имя с именем, приведенным у Мар Абас Катины в «Начальной истории Армении» — Вхндур Булкар Вунд[222]. В каком отношении болгары-вуругунды находились с кутригурами и утигурами — остается неясным, но Агафий делает следующее замечание: «Ультизиры и вуругунды считались могущественными и были знаменитыми до времени императора Льва и живших в то время римлян. Мы же, живущие ныне (Агафий умер в 582 г.), их не знаем и, думаю, никогда не узнаем или потому, что они, может быть, погибли, или же переселились в отдаленнейшие места»[223].

Анализ событий, связанных с утигурами и кутригурами, позволяет локализовать первых в восточных областях Приазовья, а вторых в западных.

В период кратковременного пребывания псевдоавар в Причерноморье (558–568 гг.) они устанавливают тесный контакт с кутригурами, которые затем в значительном количестве переселяются вместе с аварами в Паннонию[224].

Между 556 и 571 гг., как сообщает «История» Табари, тюркюты захватили восточную часть Северного Кавказа, победив б-н-дж-р, беленджер и хазар. Б-н-дж-р — пехлевийская форма названия болгар[225]. В зависимость от тюркютов попали также утигуры и аланы[226]. Господство тюркютов в степях Прикаспия и Северного Кавказа продолжалось до 630 г., когда после междоусобия каганат распался и утратил былое могущество. На развалинах Западно-Тюркского каганата возникло два новых крупных объединения, во главе которых на востоке в Прикаспии стали хазары, а на западе в Приазовье — болгары.

Так из незначительного племени, лишь изредка упоминаемого в письменных источниках, болгары неожиданно стали господствующей силой. Подобно всем предшествующим объединениям, Болгарский союз, или Великая Болгария, как ее называли византийские авторы, не состоял из этнически однородных племен.

Многочисленные племенные группы различного происхождения, проникшие в Приазовье за два с половиной столетия со времени нашествия гуннов и сохранившие еще во многом свои этнографические особенности, были теперь названы одним именем — именем болгар, ставших во главе нового большого объединения племен. Так, надо полагать, имя болгар приобрело широкое собирательное значение, как в свое время имя гуннов. Конечно, обстановка, в которой возникла Великая Болгария, была уже совершенно иная, так же как и иными были задачи, стоявшие перед этим новым объединением.

Создание Великой Болгарии связано с именем Кубрата, племянника Органы, одного из удельных тюркютских князей, известного на востоке под именем Моходу-Хэу. Органа стоял, вероятно, во главе племен наиболее западных областей каганата, включавших племена болгар и дулу. После смерти Моходу-Хэу в 631 г. в междоусобной борьбе в Джунгарии и распада каганата власть в уделе Моходу-Хэу и вместе с тем политическую самостоятельность унаследовал Кубрат, основавший династию Дуло[227].

Исторических сведений о Великой Болгарии и Кубрате весьма немного. В «Хронике» Иоанна Никиусского (VII в.) сообщается, что Кубрат, племянник Органы, был в детстве крещен и принят в лоно христианства в Константинополе и вырос при императорском дворе. В этом же сообщении Кубрат выступает как вождь гуннов[228], и насколько достоверен акт крещения и воспитания его при императорском дворе — сказать трудно.

В «Краткой истории» Никифора под 635 г. записано: «В те же самые времена восстал вновь Кубрат, родственник Органы, государь гунно-гундуров, против аварского кагана, и весь народ, который находился вокруг него, подвергая оскорблениям, прогнал из родной земли. [Кубрат] прислал послов к Ираклию и заключил с ним мир, который они сохранили до конца своей жизни. И Ираклий послал ему подарки и удостоил его сана патрикия»[229]. Из этих сообщений можно заключить, что Великая Болгария установила тесные союзнические отношения с Византией.

Но и это объединение оказалось весьма непрочным. После смерти Кубрата во времена правления императора Константина II (641–668 гг.) Великая Болгария распалась. Об этом имеются свидетельства средневековых авторов Никифора и Феофана, использовавших более ранний, не сохранившийся источник. Никифор пишет: «Теперь еще нужно сказать о так именуемых гуннах и болгарах, об их происхождении и устройстве. Около Майотидского озера по реке Кофине была расположена издревле известная Великая Болгария и жили так называемые котраги, одноплеменные с ними. Во времена же Константина, который умер на Западе, Кубрат, бывший государем этих племен, умер, оставив пятерых сыновей, которым он завещал никаким образом не отделять друг от друга жилья, и чтобы они добрым расположением друг к другу охраняли свою власть [государство]. Они же, мало заботясь об отеческом завещании, по прошествии недолгого времени отделились друг от друга, и каждый из них отделил себе свою часть народа. Из них первый сын, по имени Ваян, остался, согласно приказу отца, на родной земле по сю пору. Второй, именуемый Котрагом, переправившийся через реку Танаис, поселился напротив него; четвертый перешел через реку Истр в Паннонию, которая ныне находится под властью аваров, и поселился путем заключения союза среди местных племен; пятый же, обосновавшийся в Равенском Пантаполисе, стал подданным ромеев. Последний из них, третий брат, по имени Аспарух, перейдя реки Данапр и Данастр, поселился в местности около Истра, заняв удобную для поселения местность, называемую на их языке Оглом, неудобную и недоступную для врагов. Она ограждена с одной стороны впереди тем, что перед ней находятся теснины и болота, позади же она защищена стенами неприступных скал. Именно потому, что народ так разделился и расселился, племя хазар, жившее внутри области, именуемой Верилией, по соседству с Сарматией, часто нападало на него. И, пройдя все области, лежащие за Понтом Эвксинским, проникло через все земли до моря. И вслед за тем подчинило Ваяна и заставило производить уплату дани»[230].

Рассказ этот записан Никифором между 673–680 гг., а несколько раньше, под 635 г., повествуется о Кубрате, но он называется вождем гунно-гундуров.

И, наконец, о переселении болгар имеются сведения в армянской «Географии», где рассказывается о том, что на Дунае, на одном из островов, «живет Аспар-хрук сын Хубраата, бежавший от хазар из Булгарских гор»[231].

Время смерти Кубрата известно недостаточно точно: в царствование Константина II (641–668 гг.). Следовательно, не позднее третьей четверти VII в. и произошло переселение болгарских племен на новые места.

Болгарские племена покинули Приазовье под ударами хазар. В письме хазарского царя Иосифа сообщается: «В стране, в которой я живу, жили в-н-нт-р’ы. Наши предки хазары воевали с ними. В-н-нт-р’ы были более многочисленны, как песок у моря, но не могли устоять перед хазарами. Они оставили свою страну и бежали, а те преследовали их, пока не настигли их, до реки по имени „Дуна“»[232]. В-н-нт-р’ы у царя Иосифа — это еврейская транскрипция имени гунно-гундуры или оногуры[233]. Таким образом, хазары называли оногурами, если не всех болгар, то орду Аспаруха, преследуемую до Дуная, что, вероятно, соответствовало ее этническому составу.

Значительный интерес представляет более точное определение этнического состава и локализация отдельных групп племен Великой Болгарии. Данных для этого немного.

В армянской «Географии» конца VI в. перечисляются четыре группы болгар: «В Сарматии лежат горы Кераунские и Гиппейские, которые выпускают из себя пять рек, впадающих в Меотийское море. Из Кавказа текут две реки: Валданис, текущая с горы Кракс, которая начинается у Кавказа и тянется на северо-запад между Меотидой и Понтом. Другая река, Псевхрос, отделяет Боспор от тех мест, где находится город Никопс. К северу от них живут народы тюрков и болгар, которые именуются по названиям рек: Купи-Булгар, Дучи-Булкар, Огхондор-Блкар-пришельцы, Чдар-Болкар. Эти названия чужды Птолемею»[234]. Локализация земли болгар к северу от реки Валданис [Кубань] по сведениям армянской «Географии» полностью согласуется со сведениями Феофана, что «от болота [Меотийского] к пределам реки Куфис [Кубани]… расположена Великая Болгария».

Правда, Никифор указывает, что Великая Болгария была расположена «около Майотидского озера по реке Кофине», но тут же добавляет, что здесь же «жили котраги, одноплеменные» с болгарами. Локализация же котрагов-кутригуров к северу от Азойского моря, где-то в излучине Днепра, на чем мы еще остановимся ниже, заставляет помещать Великую Болгарию также рядом, т. е. не по р. Кофине (Кубани), а к северу от нее, как это указано у Феофана и в армянской «Географии». Следовательно, территория Великой Болгарии находилась в основном в Подонье и Северном Приазовье.

С чем могут быть отождествлены горы Кераунские и Гиппейские, одни из которых названы в другом месте Булгарскими? Согласно «Географии», они находятся в Сарматии и из них вытекают пять рек, впадающих в Меотиду. По всей вероятности, Гиппейские горы можно сопоставить с Донецким кряжем, а Кераунские горы — с Ергенями и Ставропольской возвышенностью Относить Гиппейские горы к Ергеням, как это делает М.И. Артамонов, едва ли правильно. Ергени находятся в Прикаспии, эта территория после распада Западно-Тюркского каганата оказалась подвластна хазарам, и здесь никак не могли жить болгары. Кроме того, только при таком отождествлении (Гиппейские — Булгарские горы — Донецкий кряж, т. е. район, занятый первоначальной ордой Аспарха) становится ясным сообщение Феофана о том, что старший сын Кубрата «Батбайян, заняв восточную часть отцовских владений, остался на своей родине до сего времени». В предложенной же интерпретации М.И. Артамонова наиболее восточные территории по Ергеням занимал Аюпарух, что явно противоречит указаниям Феофана.

Племена во главе с Батбаем остались, таким образом, на востоке от Донецкого кряжа, по всей вероятности, в области нижнего течения Дона.

«Второй брат по имени Котраг, перешедший Танаис (Дон), поселился напротив старшего брата», — сообщает Феофан. Выражение «поселился напротив» только «перешедши» Танаис, по всей вероятности, надо понимать — на территории, расположенной сравнительно близко. Если нижнее течение Дона было занято племенами Батбая, то племена Котрага едва ли могли размещаться к востоку — там были хазары. Следовательно, они располагались южнее или севернее. Реальность самого Котрага ставится под сомнение, но бесспорно, что в этой группе преобладающими были племена котраги-кутригуры.

Кутригуры в период своего могущества занимали территории к северу от Азовского моря. Попав в зависимость к болгарам, они, надо полагать, остались на своих землях. И после распада Великой Болгарии котраги оставались здесь, на севере от Нижнего Подонья, а выражение «перешедши Танаис» можно правильно истолковать, принимая за Танаис не современный Дон, а Северский Донец и низовья Дона[235], т. е. котраги перешли современный Северский Донец, поселившись, вероятно, в его верхнем или среднем течении.

Вернемся теперь к болгарским племенам, перечисленным в армянской «Географии»: Купи-Булгар, Дучи-Булкар, Огхондор-Блкар-пришельцы, Чдар-Болкар. В «Географии» сделано замечание — это «болгары, которые именуются по названиям рек», чему, однако, явно противоречит третье из перечисленных имен: «Огхондор» которое совершенно определенно является не названием реки, а племенным именем оногуров. Болгарами-оногурами были племена Аспаруха, что засвидетельствовано еще Константином Багрянородным, и эпитет «пришельцы» вполне соответствует их переселению на Дунай, о чем также сообщено в «Географии»[236]. В таком случае может быть поставлено под сомнение соответствие и других имен названиям рек.

К. Патканов отождествлял Купи-Куфис-Кубань[237]. Среди многочисленных различных племен этого времени нет ни одного подобного случая, чтобы к их именам прибавлялись названия рек. Но обычными являются сложные имена, состоящие из двух этнонимов: гуннугундуры, сарагуры, уннугуры, уархониты, кермихион, кутригуры и многие другие, в том числе и огхондор-булкар.

Нет ли в этом добавлении «по названиям рек» стремления автора «Географии» как-то объяснить происхождение сложных имен болгар? В таком случае «Купи» в имени Купи-Булгар можно, с известной долей достоверности, сопоставить с кутригурами, первая часть имени которых «кутри», а в разночтениях встречающееся «курти» имеет определенную близость к «купи». Следует также заметить, что «кутри», «курти» встречается и в других сочетаниях, что может свидетельствовать о самостоятельном значении этого этнонима. Константин Багрянородный среди семи мадьярских имен называет одно — куртигермат[238]. Герматы — это племя юрматы, сохранившееся среди башкир. Куртигермат — образование, включившее племенную группу «курти», как и кутригуры, образовавшиеся от смешения с огурами. Может быть, именно поэтому псевдоавары (уархониты), происходившие от огурских племен, при появлении в степях Причерноморья были весьма благосклонно приняты кутригурами[239], как наиболее близкие, родственные племена. При движении в Паннонию вместе с псевдоаварами ушли в основном огурские группы, а в Приазовье остались кутри-котраги.

Если допустимо отождествление купи с котрагами, то, следовательно, Купи-Булгар является той группой болгар, которая, по свидетельству Феофана и Никифора, оказалась за Танаисом под начальством Котрага.

Второе болгарское племя в армянской «Географии» названо Дучи-Булкар. «Дучи» из всех этнонимов, связанных с болгарскими племенами, ближе всего стоит к Дуло, имени рода, из которого происходил Кубрат, и с именем которого связывает династию болгарских князей «Именник»[240]. Такое отождествление будет еще более убедительным, если имя Дучи-Булкар будет относиться к племенной группе Батбая. Феофан считает Батбая старшим сыном Кубрата, и наиболее вероятно, что Батбай унаследовал власть отца в роде или племени, откуда происходил сам Кубрат, т. е. в роде Дуло.

И. Маркварт, как известно, предлагал вместо Дучи читать Кучи[241], а Ф. Вестберг — Кочо, считая, что это Днепр и, следовательно, Дучи-Булкар означает болгарскую группу по Днепру, где по более ранним сведениям должны быть размещены кутригуры. Ф. Вестберг считал также, что «под „Великой Болгарией“ следует разуметь земли от Азовского моря до Днепра приблизительно»[242].

Однако в свете других источников для таких выводов нет достаточных оснований. Земли, занятые племенами Аспаруха, находились восточнее Днепра, о чем свидетельствуют сообщения как Феофана, так и Никифора.

«Аспарух, перешедши Днепр, Днестр…, — пишет Феофан, — поселился между Дунаем…» Аналогично и известие Никифора: «Аспарух, перейдя реки Данапр и Данастр, поселился в местности около Истра»[243]. В обоих источниках совершенно четко отмечено: «перейдя Днепр», следовательно, земли Аспаруха были восточнее Днепра, что вполне увязывается с предложенной нами локализацией их в районе Донецкого кряжа.

Кутригуры, если и жили по Днепру, то не далее его левобережья в излучине у Днепровских порогов, а не устья у Днепровско-Бугского лимана, к чему, как будто, склоняется М.И. Артамонов[244].

В известном описании Агафия о междоусобице кутригуров и утигуров вождь последних Сандихл мстит вначале кутригурам на неприятельской территории, обращая в рабство ее обитателей. Затем он встретил «возвращавшихся из Фракии кутригуров и только перешедших Дунай и, перебив множество, отобрал все деньги и добычу. Те же, которым удалось ускользнуть, когда с трудом добрались до своих (курсив наш. — В.Г.) и присоединились к ним, вступили в войну с ними»[245]. Оговорка, сделанная Агафием, — «с трудом добрались до своих» — должна означать, очевидно, прежде всего значительное расстояние, их разделявшее, что никак нельзя сказать для территории у Днепровского лимана, но вполне приемлемо для левобережья Днепра у Порогов.

Одним из косвенных подтверждений предложенной локализации отдельных групп болгар может быть описательный прием, которым пользуется автор армянской «Географии». При описании однотипных объектов, расположенных по его представлению в широтном направлении, перечисление обычно начинается с востока. Так размещены горы Сарматии: Кераунские (Ергени) и Гиппейские (Донецкий кряж), народы тюрки и болгары. В таком порядке, очевидно, перечислены и болгарские племена. Но при той локализации, которая была предложена нами, Купи-Булгар — в верховьях Северского Донца, Дучи-Булкар — на Нижнем Дону и Огхондор-Блкар — на Дунае, на первый взгляд, появляется некоторое противоречие, поскольку наиболее восточная группа — Дучи-Булкар — стоит в «Географии» на втором месте, т. е. область ее расселения должна находиться западнее области Купи-Булгар. Однако здесь следует учесть ряд особенностей расположения этих двух областей. Разница в широтном расположении их весьма незначительна: Купи-Булгар находилась к северо-западу от Дучи-Булкар. На местности главными ориентирами являлись реки, что достаточно ясно и из самой «Географии», где вся область болгар указана к северу от рек Валданис (Кубань) и Псевхрос (рукав Кубани). Реки к тому же служили основными путями сообщения, особенно для торговых экспедиций, в составе которых были и информаторы, сообщавшие различные географические данные.

Для того, чтобы попасть в область Купи-Булгар по Северскому Донцу, необходимо было из Азовского моря подняться вверх по Нижнему Дону, т. е. на восток через область Дучи-Булкар, что и дало основание автору «Географии» поставить племена Купи-Булгар на первом месте, считая их наиболее восточной группой болгарских племен.

Остается последняя группировка — «Чдар-Болкар», которая не поддается, по мнению исследователей, локализации[246].

Если исходить из приема перечисления племен, каким пользуется автор «Географии», то Чдар-Болкар должна быть группой болгарских племен в Западной Европе. Это вполне согласуется с тем, что Феофан сообщает о болгарских племенах в Паннонии и у Равенны, выводя их также из Великой Болгарии. Последнее мало вероятно. Как отмечалось, на Западе болгарские племена появились уже в конце V в.[247], и о них, надо полагать, было известно автору армянской «Географии», как и Феофану.

Разгром болгарских племен Приазовья был первым шагом на пути укрепления и расширения возникшего в середине VII в. Хазарского каганата, основная территория которого находилась в низовьях Волги, где позднее и была построена столица Хазарии — Итиль.

Первый и наиболее сильный удар хазары нанесли восточной, точнее юго-восточной группе болгар, ближе всего находившихся к хазарской территории. Естественно, что именно эта группа и должна была попасть в зависимость к хазарам. Феофан сообщает, что племя хазары «сделало своим данником старшего брата Батбая, властителя первой Булгарии». Поход именно против этой группы болгар, может быть, был обусловлен и тем, что здесь находились представители рода Дуло (Дучи-Булкар), с которыми вели борьбу еще в период существования Тюркского каганата каганы из рода Ашина[248], ставшие теперь во главе хазар.

Борьба Батбая с хазарами дала возможность Аспаруху, занимавшему земли к западу, собрать подвластные ему племена и бежать на запад, чтобы избежать участи своего старшего брата. Едва ли хазары преследовали Аспаруха вплоть до Дуная. Сообщения о преследовании имеются только в письме царя Иосифа, написанном явно в хвастливом тоне. По всей вероятности, учтя судьбу болгар Батбая, признали свою зависимость от хазар и болгары-котраги. Может быть, они лишь несколько продвинулись в верховья Северского Донца.

Ни в одном из письменных источников нет никаких указаний на существование еще какой-то группы болгарских племен, которую можно было бы сопоставить с будущими волжскими болгарами, вышедшими, бесспорно, также из Великой Болгарии Кубрата. Может ли это быть случайностью, и как объяснить полное молчание источников об этой группе вплоть до X в.?

Византийских и армянских авторов интересовало главным образом лишь ближайшее окружение, т. е. области Причерноморья и Прикаспия. Их географические познания ограничивались именно этими областями. Описания бурных событий IV–VII вв. у всех авторов касаются исключительно полосы степей Восточной Европы. Насколько ограничены и неопределенны были представления того времени о более северных глубинных областях, свидетельствуют экскурсы Иордана, считавшего причерноморских акациров соседями прибалтийских эстов[249].

По-видимому, будущая волжская группа болгарских племен в период столкновения с хазарами занимала какую-то окраину Великой Болгарии, скорее всего северо-восточную, наиболее близкую к Волге. И когда хазары обрушились на Батбая, эта группа, как и орда Аспаруха, отошла на новые места — к северу, в Среднее Поволжье. Это событие осталось для византийских и армянских авторов не замеченным, поскольку, удалившись на значительное расстояние в глубь малоизвестной области, волжские болгары перестали играть активную роль в событиях причерноморских степей. Всякая иная локализация этой группы, кроме северо-востока современного Дона, создает непреодолимые трудности в их движении на Среднюю Волгу. Если размещать их на другой территории, то в своем продвижении на север они должны были пройти или через земли хазар, или через области нижнедонской или северско-донецкой группы болгарских племен, что мало вероятно. Ниже, при рассмотрении вопроса о племенах, входивших в состав различных группировок, мы еще вернемся к этому вопросу.

2. Болгарские племена в VIII–IX вв.

(к вопросу об этническом составе и расселении)

Письменные источники весьма скупо освещают историю племен Приазовья и Подонья в период существования Великой Болгарии[250]. Немного можно извлечь из этих источников и по основной интересующей нас проблеме — этнического состава населения, объединенного общим именем — болгары.

Более или менее достоверно удается проследить, что болгарское объединение распалось не менее чем на четыре, а может быть, и пять групп, как об этом сообщают Феофан и Никифор. Распад болгарского объединения был обусловлен тем, что племенные группы, входившие в его состав, были еще в достаточной мере самостоятельны и сохраняли свои традиции в культуре и быте. Болгарское объединение, как и многие другие, возникавшие в период распада первобытно-общинных отношений, было создано военной силой и держалось на авторитете и успехах Кубрата. После смерти Кубрата созданное им объединение распалось под ударами хазар. Часть болгарских племен, спасаясь от хазар, отошла на новые земли — на Дунай и Среднюю Волгу, значительная часть осталась на старых местах.

Обратимся теперь к другому кругу источников — археологическим памятникам — и выясним, насколько они могут осветить вопросы существования единого болгарского объединения, его расселения и этнического состава отдельных племенных групп.

К сожалению, археологические памятники времени существования Болгарского союза в Приазовье и близлежащих районах, как и периода, непосредственно предшествовавшего его появлению, изучены пока чрезвычайно слабо. Единичные памятники IV–VIII вв., известные в Восточном Причерноморье, весьма сложны и разнохарактерны. Достаточно указать на такие комплексы, как Вознесенка[251], Ново-Покровка и Тополи[252], Перещепино[253], Арцибашево[254] и многие другие «клады», историческая и тем более этническая интерпретация которых вызывает еще много споров[255]. Массовый рядовой материал могильников и поселений или другого рода памятников здесь пока не выявлен[256], поэтому рассмотреть интересующие нас вопросы непосредственно на синхронном археологическом материале мы не можем. Но в освещении этой проблемы могут быть использованы известные памятники VIII–IX вв. — времени, последовавшего за распадом Болгарского объединения.

Впервые к этим памятникам для решения проблемы существования «некогда единого обширного объединения болгарских племен» обратился Н.Я. Мерперт[257]. Совершенно правильно решая ее в общих чертах, автор не дал, однако, обстоятельного анализа археологических материалов. Б настоящее время имеются достаточно полные, хотя и далеко еще не многочисленные комплексы из всех трех областей, в которых обитали болгарские племена после распада Великой Болгарии — на Дунае, Дону и Волге.

В Подонье памятники VIII–IX вв. выявлены уже давно. Однообразие вещевых комплексов, встречающихся на обширной территории бассейна р. Дона, привело к объединению их всех в салтово-маяцкую культуру[258]. Однако па этой территории в VIII–IX вв. нет этнического единства[259]. Уже в самом начале изучения этой области были обнаружены весьма разнохарактерные памятники каре среди могильников, так и поселений.

Широкую известность приобрели катакомбные могильники, которые по устройству погребальных камер и антропологическому типу захороненного в них населения сближаются с памятниками аланских племен Северного Кавказа. Резко отличны от катакомб грунтовые могильники, в которых обнаруживаются костяки иного антропологического типа. Эти различия в погребальном обряде и антропологическом типе захороненных, а также другие различия в культуре[260], достаточно хорошо прослеживаются и в территориальном размещении памятников. Поэтому С.А. Плетнева считает, что «правильнее было бы назвать салтово-маяцкой только северную группу памятников, т. е. культуру, характеризующуюся „каменными городищами“, подобными Маяцкому, и катакомбными могильниками, подобными Салтовскому. Южный вариант, этнически достаточно определенный, можно назвать болгарским или праболгарским»[261].

Такое разделение памятников VIII–IX вв. в Подонье нам представляется вполне правильным; в дальнейшем мы будем рассматривать только южную группу памятников (рис. 23), этническая принадлежность которых болгарским племенам будет показана ниже.

Рис. 23. Схема расселения болгарских племен в VII–IX вв.

1 — селища; 2 — городища; 3 — могильники; 4 — катакомбные могильники салтовского типа; 5 — граница лесостепи; 6 — племена, входившие в состав Болгарского союза; 7 — прочие племена; 8 — «Народы болгар» по данным армянской «Географии» VII в.; 9 — наступление хазар на болгар в VII в.; 10 — движение болгар из Приазовья в VII в.

В среднем течении Северного Донца В.А. Городцов на Зливкинском могильнике исследовал 35 погребений[262], из них 14 были детскими. Форма могильных ям не была выяснена. Большинство погребенных лежало на спине в вытянутом положении, а в пяти случаях слегка скорчено или на левом боку, или с поджатыми коленями. Большинство захороненных было ориентировано головой на запад, с отклонениями к северу и югу. Глубина захоронений сравнительно небольшая — до 142 см. В большинстве могил (27) находились глиняные сосуды. В восьми случаях их было два. Среди сосудов преобладают гончарные и лепные горшки. Орнамент на них состоял из простых круговых или волнообразных линий, реже вертикальных полос, выцарапанных на блестящей черной поверхности сосуда[263]. Кувшинообразных сосудов было очень немного. В большинстве могил сосуды стояли в изголовье преимущественно с правой стороны от погребенного. В ряде случаев В.А. Городцов отмечает лишь, что сосуды стояли справа или слева, не указывая, к какой части могилы это относится. В 13 могилах рядом с погребенными найдены кости животных — барана, коровы, лошади, в нескольких случаях кости не были определены. Ни на площадке могильника, ни в засыпях могильных ям не найдено костей животных. Вещей в могилах было очень немного. Особо следует отметить погребения, где вещи, преимущественно украшения, сложены отдельно — «грудкой у локтя левой руки» (погребения 21 и 27) или на правой стороне груди или лица (погребения 10, 33).

На другом могильнике — Покровском — вскрыто всего шесть погребений[264], повторяющих ту же картину, что и на Зливкинском могильнике. К этому же типу памятников могут быть отнесены могильники у Лысогорки[265], Залиманья[266], Шейковки[267] и Рубцово[268], известные лишь по немногим случайным находкам. Все эти памятники расположены довольно компактной группой по среднему течению Северного Донца, преимущественно его левого берега, у низовьев р. Оскола, и могут быть выделены в своеобразную локальную группу, связанную с одним из племен болгарского объединения (см. рис. 23).

Южнее этого района в низовьях Северского Донца и у Азовского побережья памятники изучены очень слабо. На Донце у Каменска известен Рыгинский могильник. Местное население при хозяйственных работах неоднократно наталкивалось на «могилы, в которых каменные плиты поставлены со всех 4-х сторон, а сверху перекрыты также плитами»[269]. Чаще же встречались могилы другой конструкции, когда погребенные перекрывались наклонными плитами, один конец которых стоял на дне могилы, а другой упирался в противоположную стену. Умершие обычно ориентированы головой на юг, а плиты наклонены к западу, т. е. стоят с правой стороны погребенного. Две такие могилы, причем обе коллективные, были раскопаны в 1901 г. В изголовье умерших слева стояли сосуды — горшок и кувшин. Одна могила была, видимо, впущена в древний курган, у взрослого костяка были подогнуты ноги. В этой же могиле на дне были угли и зола.

Могильник, очевидно, такого же типа находится в низовьях Дона у Багаевской станицы. Судя по одному исследованному здесь погребению, умершие ориентированы головой на северо-восток, по бокам их стоят каменные плиты. По рассказам местных жителей, в могилах часто находили глиняные горшки[270].

В связи с этими памятниками нельзя не вспомнить известный Борисовский могильник[271] у Геленджика на Черноморском побережье, где также многие захоронения совершены в каменных ящиках и преимущественно с северо-восточной ориентировкой. Наряду с погребениями в каменных ящиках многочисленны и захоронения в грунтовых могилах, а также трупосожжения в том и другом типе могил.

В нескольких могилах (30, 41, 62) вещи (украшения) при умерших были уложены в кучу около черепа или таза. Аналогичное явление уже отмечалось в Зливкинском могильнике. Неоднократно встречались захоронения только вещей без останков человека. Замечательны также находки комплексов оружия с согнутыми саблями (погребения 90, 99, 103, 125, 134). Керамика могильника немногочисленна и представлена двумя основными формами — горшками и кувшинами. Некоторые горшки[272] весьма близки по форме больше-тарханским (табл. VII, 7, 12). Кувшины преимущественно с высоким туловом, одноручные или двуручные.

Захоронения с каменными внутримогильными конструкциями типологически можно сопоставить с больше-тарханскими могилами с заплечиками. Основное, что их сближает, это отсутствие деревянного гроба и устройство могильной камеры — склепа. Различается лишь материал, употребляемый для устройства камеры. Действительно, могилы с односторонними заплечиками перекрывались наклонно поставленными короткими бревнами, и точно так же производились захоронения с наклонно поставленными плитами. В погребениях с двусторонними заплечиками в качестве опоры для горизонтального перекрытия использовались уступы — заплечики, оставленные при рытье могильной ямы, а в погребениях с каменными ящиками такие опоры выкладывались специально из каменных плит. В Борисовском могильнике В.В. Саханев в ряде случаев отмечает, что у каменных гробниц «перекрытия нет» — отсутствуют каменные плиты, замененные, очевидно, деревянным накатником или досками. К этому же типу относится погребение 61, где плиты были поставлены только поперек ямы у ног и головы[273]. Боковые стенки этой могилы имели, вероятно, уступы-заплечики. Могилы, перекрытые наклонно поставленными каменными плитами, типологически близки могилам с односторонними заплечиками, где перекрытие также устраивалось наклонно, но из дерева.

Конечно, все это лишь касается общего принципа конструкции могильных сооружений и может указывать лишь на отдаленное родство населения.

Небезынтересно вспомнить, что в Болгарах, на Волге при раскопках могильника домонгольского времени было обнаружено несколько могил с обкладкой в нижней части вокруг костяков каменными плитами, а у некоторых и с частичным перекрытием[274]. В этом, может быть, следует видеть пережиток более широко распространенного ранее обряда захоронения в каменных ящиках.

К сожалению, в Приазовской области нет достаточно хорошо исследованных могильников, а Борисовский могильник дает картину весьма сложную. Захороненное здесь население было этнически не однородным и испытывало, кроме того, сильное влияние причерноморских центров. В этом могильнике, например, совершенно нет костей животных, очень редки сосуды. В.В. Саханев, исследовавший Борисовский могильник, отнес его к зихам. Нов его историческом экскурсе показано, что область, где расположен могильник, была границей между зихами и утургурами[275]. Поэтому в могильнике могли хоронить и болгар-утургур, в чем нас убеждает сходство конструкции могил с каменными ящиками Рыгинского и Багаевского могильников, а также ряд других деталей обряда.

Возможно, к этому же времени относятся погребения, вскрытые под небольшими насыпями у ст. Нижне-Кундючинской и Белокалитвинской[276]. Могильные ямы были засыпаны сверху камнями, умершие ориентированы головой на северо-восток, а поверх захоронения человека в яму была уложена взнузданная лошадь, обычно мордой к юго-западу.

Существенно дополнить характеристику памятников приазовского района могут поселения, интересную группу которых обследовала С.А. Плетнева на Белой Калитве, левом притоке Северского Донца. По составу керамического комплекса она разделяет селища на два типа. В первом, наиболее многочисленном, преобладают лепные высокие яйцевидные горшки со слабо отогнутым венчиком и слегка выделенным толстым дном. Тесто у них хорошо отмученное, с примесью мелкого речного песка и изредка рубленой соломы или травы. Обжиг очажный, неровный, поверхность желто-оранжевая, излом черный[277]. Этот тип керамики аналогичен находкам на Правобережном Цимлянском городище и на ряде других поселений и относится автором к болгарской культуре.

Второй тип селищ содержит, кроме того, своеобразные сосуды, которые «отличаются от обычных горшков орнаментом в виде налепных валиков на венчике, горле и плечиках. Валики покрыты узором — простыми или перекрещивающимися насечками»[278]. На некоторых фрагментах встречается орнамент в виде горизонтальных бороздок и пояски ямок[279]. Для сосудов этого типа характерно высокое горло и слабо отогнутый венчик. Аналогии этому типу керамики С.А. Плетнева находит в керамике VII в. в Тамани и на поселении у с. Натальевки на берегу Миусского лимана Азовского побережья, а также в более поздней гончарной керамике XII–XIII вв. на городище «Царь Асень» в Болгарии[280].

Из других памятников Азовского побережья интересны поселения на Золотой Косе и Самбекское городище, где в массе встречены обломки глиняных котлов с внутренними ушками. Керамика из этих поселений орнаментирована гораздо богаче — защипами, вдавлениями, нарезками и пунктирным узором, — чем в других районах[281].

Памятники Азовского побережья, среднего и нижнего течения Северского Донца и низовьев Дона можно связать с западными группировками болгарского объединения. Основываясь на произведенной выше локализации отдельных племен по данным византийских историков и армянской «Географии», памятники среднего течения Северского Донца мы относим к котрагам, а памятники Азовского побережья и низовьев Дона и Северского Донца, огибающие Донецкий кряж (Болгарские горы), связываем с племенной группой, из которой вышла орда Аспаруха. В составе последней упоминаются огхондоры (оногуры). Различия между этими двумя племенами прослеживаются как в погребальном обряде, так и в керамике. Южная, приазовская группа была, вероятно, более неоднородна по составу и сильнее испытывала влияния соседних причерноморских центров.

После ухода орды Аспаруха гегемония в Северном Приазовье, очевидно, перешла к котрагам, которые выступают здесь под именем «черных болгар» (русские летописи и Константин Багрянородный) или «внутренних болгар» (арабские и персидские источники). Локализация черных, или внутренних, болгар в Северном Приазовье убедительно проведена Н.Я. Мерпертом[282].

Эпитет «черные» в названии болгар, видимо, не случаен и должен относиться именно к котрагам, подчеркивая монголоидность их физического типа, что достаточно хорошо обнаруживается на черепах из Зливкинского могильника.

Еще одна группа памятников VIII–IX вв., связанная с болгарскими племенами, расположена в Нижнем Подонье, выше впадения Северского Донца. Большинство известных памятников сконцентрировано вблизи станицы Цимлянской, поэтому условно мы и будем называть эту группу цимлянской. К сожалению, в этом районе совершенно не выявлены могильники, за исключением единичного погребения у Саркела, где захороненный лежал в грунтовой яме головой на восток[283]. В какой-то степени могут быть также использованы материалы из бескурганного могильника X–XI вв. в Саркеле — Белой Веже, где местное, в основном болгарское, население подверглось сильной славянизации. Умершие «погребались в деревянных гробах, выдолбленных из куска дерева или сколоченных из досок. Наряду с гробами с плоскими крышами встречались гробы с двускатным перекрытием. В редких случаях гробы, главным образом для детских погребений, делались из кирпичей, причем стенки их составлялись из вертикально поставленных экземпляров»[284]. В последнем с полным основанием можно видеть пережиток обычая захоронения в каменных ящиках, что было характерно для приазовских и причерноморских погребений. Гробы с двускатным перекрытием также находят аналогии среди погребений Борисовского могильника, где в нескольких случаях каменные плиты поставлены наклонно под углом друг к другу[285].

Большинство захороненных на саркельском кладбище лежало на спине в вытянутом положении, головой на запад. Встречались двукратные захоронения в одной могиле, как и в ряде случаев среди больше-тарханских погребений.

Керамика цимлянских поселений характеризуется также двумя типами — кувшинообразным и горшковидным. Среди кувшинообразной керамики выделяется два вида — кувшины с низким округлым туловом и кувшины с яйцевидным туловом[286]. В публикации керамики из городища Саркел дана лишь весьма общая характеристика, без статистики по формам и орнаменту, что лишает нас возможности использовать этот большой комплекс в качестве полноценного сравнительного материала.

В орнаментации кувшинов здесь, кажется, нет такого массового крестовидного лощения по тулову, как у больше-тарханских сосудов, но часто встречается орнамент из вертикальных лощеных полос.

Среди сосудов из Саркела встречаются пифосообразные горшки с двумя небольшими ручками-петлями, прикрепленными к верхней части тулова[287]. Этот тип сосудов на Волге в VIII–IX вв. пока не известен.

Обычные горшки из цимлянских поселений отличаются обильной примесью кварцевого песка в тесте. Тулово их покрыто горизонтальными и волнистыми линиями. Все они изготовлены на гончарном круге[288]. Этот тип сосудов получает чрезвычайно широкое распространение среди керамики юга в VIII–IX вв., а на Волге известен пока всего один экземпляр из Больше-Тарханского могильника (табл. VII, 4).

В цимлянских поселениях встречаются также низкие глиняные сковородки[289] и котлы с внутренними ушками[290], причем гораздо реже, чем в приазовских поселениях. На Волге эти типы керамики пока не найдены.

Цимлянская группа поселений на Нижнем Дону может быть связана с племенами, упомянутыми в X в. персидским анонимом в «Хӯдӯд ал-’Āлеме», который называет область «В-н-н-д-р» и пишет о ее границах: «К востоку от нее — барадасы; к югу от нее — хазары; к западу от нее — горы; к северу от нее — мадьяры. Они [венендеры] трусливы, слабы, бедны. Доходных статей у них мало»[291]. В-и-н-д-р «Хӯдӯд ал-’Āлем» бесспорно то же, что В-н-нт-р — имя, которым хазарский царь Иосиф называет всех болгар. Локализации венендеров именно в нижнедонских районах помогают указанные в «Хӯдӯд ал-’Āлеме» границы. Барадасы на востоке — наиболее вероятно — буртасы, которых большинство исследователей размещает на Нижней Волге, горы на западе — Донецкий кряж, которые, как мы пытались показать выше, был областью расселения группы болгарских племен, откуда вышла орда Аспаруха. Хазары, занимавшие северо-западные области Прикаспия, находились от венендеров на юге. На севере указаны мадьяры, которые в конце IX в. прошли по южнорусским степям на запад. Венендеры составляли, очевидно, «Первую Болгарию» Батбая, которая была покорена хазарами и на землях которых был выстроен Саркел. Венендеры или В-н-нт-р царя Иосифа, как уже отмечалось выше, — это еврейская транскрипция имени оногуров (оногундуров). Оногуры не являлись собственно болгарскими племенами, как и котраги. Феофан в своем сочинении пишет, что «необходимо сказать и о прежней жизни оногундуров, болгаров и котрагов», считая, видимо, каждый из этих народов достаточно отличным друг от друга. Если цимлянские памятники оставлены какой-то группой оногуров, тогда те черты, которые роднят эти памятники с более западными — приазовскими, можно с известной долей достоверности отнести к общеоногурским. Такие общие черты проявляются прежде всего в конструкции могил с каменными ящиками и, видимо, северо-восточной ориентировки костяков, а также отсутствии костей животных в засыпях могильных ям и редком употреблении сосудов в обряде погребения. Если при дальнейших исследованиях это предположение подтвердится более вескими аргументами, то можно будет попытаться выделить также комплексы, связанные с утигурами (оногурами) VI в., когда эта группа была господствующей в Восточном Приазовье.

На Дунае могильник времени прихода болгар открыт у Нови-Пазара, вблизи древней столицы Болгарии — Плиски[292]. На могильнике исследовано 42 рядовых погребения, совершенных в грунтовых ямах, среди которых довольно много глубоких. Погребенные ориентированы в большинстве случаев головой на север со значительным отклонением к востоку, что близко ориентировке умерших в Богаевском и Борисовском могильниках. Большинство костяков лежало на спине, в вытянутом положении, некоторые же лежали в скорченном положении или со слегка подогнутыми ногами, как и в некоторых погребениях Зливкинского могильника.

Довольно многочисленны погребения с костями животных как в гробу, так и в засыпях могил (24 из 42). Рядом с умершим лежат обычно кости овец, довольно часто птиц и изредка коров, свиней и оленя. В 15 могилах в засыпи, причем чаще всего над костями ног покойника, были положены крупные части, а иногда и целые туши коров, овец, оленя и только в двух случаях коня. В этом обряде Ново-Пазарские погребения резко отличаются от всех других вышеописанных могильников и, в первую очередь, Больше-Тарханского, где в засыпях ям встречаются исключительно кости коня.

Керамика из погребений вся сделана на гончарном круге. Кувшины с боковыми ручками имеют высокое тулово, орнаментированное каннелюрами и преимущественно вертикальными лощеными полосами[293]. Интересны пифосообразные горшки с двумя боковыми ручками-петлями, прикрепленными одним концом к низкой горловине, а другим к верхней части тулова[294]. В Цимлянской группе памятников такие горшки имеют обычно ручки-петли, прикрепленные только к верхней части тулова[295]. Своеобразны низкие горшки[296], близкие по форме к чашам, типа найденных в Больше-Тарханском могильнике (табл. VIII, 19). В одном погребении был горшок типа, широко распространенного в донских памятниках, — с горизонтальным и волнистым рифлением по тулову[297].

В нескольких могилах у дна были обнаружены остатки костра, сгоревших плах или жердей, как в ряде случаев в Больше-Тарханском могильнике. Два захоронения совершены по обряду трупосожжения.

Трупосожжение было обнаружено также в кургане XXXIII у Плиски, который С. Станчев причисляет к этому же кругу памятников[298]. В могиле с сожжением найдено большое количество сосудов того же типа, что и в Нови-Пазарском могильнике. Рядом с могилой находилось захоронение коня, что аналогично захоронениям коней в Танкеевском могильнике. Курганная насыпь над погребением в Плиске может быть сопоставлена с курганными насыпями в Кайбельском могильнике. Пережитком этого же обычая следует считать впускные погребения в курганах III и IV вв. в Мадарах[299], где умершие ориентированы точно так же, как в Нови-Пазарском могильнике.

Керамика из Плиски, Мадара и некоторых других пунктов, того же периода, что и Нови-Пазарский могильник, в ряде случаев поразительно сходна с сосудами из Борисовского могильника, особенно двуручные кувшины[300].

В целом дунайские памятники обнаруживают большое сходство с приазовскими в Подонье. Это наблюдается в керамике — форме кувшинов, широком распространении котлов с внутренними ушками, в ориентировке погребенных, распространении обряда трупосожжения. Не случайно, очевидно, и то, что тип керамики с налепными валиками из поселений по Белой Калитве находит себе аналогии в более поздних болгарских поселениях[301].

Все это может подтверждать тот факт, что орда Аспаруха на востоке занимала область Северного Приазовья в районе Донецкого кряжа и включала племена оногур-утигуров. Имеются, конечно, и достаточно ощутимые различия в памятниках: в частности в Болгарии не обнаружены захоронения в каменных ящиках. Но, может быть, именно группа населения, для которой характерен этот обычай, и осталась в Приазовье.

Заканчивая краткий обзор памятников, связанных с болгарскими племенами VIII–IX вв., следует отметить, что ни водном из перечисленных районов мы не находим такого комплекса, который был бы полностью идентичен или хотя бы очень близок Больше-Тарханскому могильнику. В наш обзор не вошло среднее течение Дона, поскольку памятники интересующего нас времени здесь совершенно не изучены. А именно эта область может считаться наиболее вероятной территорией расселения группы племен, откочевавших позднее на Волгу. В пользу этого предположения можно привести ряд фактов. Среди кувшинообразных сосудов, широко распространенных в VIII–IX вв., причем не только в среде племен болгарского объединения, но и шире, намечается ряд своеобразных групп, различающихся главным образом по форме тулова и оформлению ручек. В больше-тарханском комплексе преобладают кувшины с очень низким приплюснутым туловом. Ближе всего этот тип стоит к керамике Верхне-Салтовского могильника и цимлянских поселений. В Верхне-Салтовском могильнике кувшины по форме тулова разделяются почти равномерно на три вида: с вытянутым и округлым туловом, с низким приплюснутым туловом — и средним[302] приплюснутым туловом. Среди тарханских сосудов почти половину составляют кувшины с низким приплюснутым туловом, а округлые и вытянутые встречаются лишь единично (табл. I).

То же самое можно, очевидно, сказать и в отношении кувшинов цимлянских поселений. Далее на юге, например, на Северном Кавказе, кувшины с приплюснутым туловом составляют редкость[303], так же как и на западе в Болгарии, где преобладают кувшины с округлым и высоким туловом. Для кавказских сосудов очень характерны кувшины с зооморфными ручками. В Тарханском комплексе такой сосуд встречен один раз (табл. VI, 9). Интересно, что на Волге совершенно не получают распространения горшки с горизонтальным или волнистым линейным орнаментом, наиболее характерным для болгарских памятников юга. Объясняется это, очевидно, и тем, что волжская группа племен в болгарском объединении занимала окраинную территорию, где подобные горшки к моменту расселения болгар не получили еще широкого распространения.

Грунтовые могильники с западной ориентировкой погребенных также были, вероятно, характерны для северных областей болгарского объединения, так же как и обычай помещения глиняных сосудов в погребениях. В этом Больше-Тарханский могильник и другие памятники Волги ближе всего к Зливкинскому могильнику. И, наконец, нельзя не отметить большую близость антропологического типа населения Больше-Тарханского и Зливкинского могильников (см. статью М.С. Акимовой), а также населения цимлянской группы памятников, где выявлен аналогичный тип[304].

Все это свидетельствует о том, что волжская группа болгарских племен в Подонье была ближе всего территориально к племенам зливкинской и цимлянской группы болгарского союза. В силу территориальной близости и тесных контактов в материальной и духовной культуре племен, входивших в состав болгарского союза, появилось много общих черт, которые не могли, однако, еще сгладить отдельные племенные различия, связанные с их происхождением. Поэтому и в VIII–IX вв. после распада болгарского объединения между отдельными группами племен, входившими в его состав, сохраняется известная общность в культуре, но различия, которые существовали ранее, не стираются, а в силу территориальной разобщенности усиливаются.

Племена, входившие в состав болгарского союза, по происхождению были весьма различными, что и отражается в археологических материалах, особенно погребальном обряде, где наиболее консервативны древние традиции. Но бесспорно также, что при возникновении этого союза объединение племен базировалось на основе какой-то близости, родственности. Наиболее вероятно, что эта близость проявлялась прежде всего в близких наречиях одного языка, скорее всего древнетюркского. Конечно, известную роль в этом сближении сыграли и экономические связи, и военная организация.

Попытаемся суммировать те общие черты и те различия, которыми характеризуются археологические памятники, связанные с болгарскими племенами.

1. Захоронения в бескурганных могильниках; умершие лежат преимущественно на спине, в вытянутом положении и изредка в скорченном положении с подогнутыми ногами.

Различия наблюдаются в ориентировке погребенных по сторонам света и внутренней конструкции могил.

2. Сопровождение погребенных глиняной посудой двух типов — кувшинами и горшками.

Различия — в месте, где сосуды ставятся в могиле (у головы, ног, справа, слева), и присутствие в каждой группе еще других типов керамики.

3. Помещения в могилах жертвенной мясной пищи.

Различия — в видах и частях туш животных, употребляемых для жертвоприношений.

4. Присутствие остатков культа огня. Правда, это встречается довольно редко. В некоторых могильниках — трупосожжение.

5. Сравнительная немногочисленность погребального инвентаря.

То, что эти черты в отдельных памятниках встречаются в различных сочетаниях, может свидетельствовать об этнической пестроте болгарских племен. Ко времени распада Великой Болгарии эта пестрота уже, очевидно, значительно сгладилась и болгарские племена представляли собой более или менее единый массив, с диалектами единого тюркского языка. Но в культуре их еще сохранялись отдельные элементы, свидетельствующие о различном происхождении отдельных групп населения.

3. Происхождение болгарских племен

Ко времени распада Великой Болгарии этническое имя болгар получило широкое распространение и перекрыло почти все остальные племенные имена. Поэтому под их именем выступают группы населения самого различного происхождения. Но в культурном отношении племена бывшего болгарского союза были чрезвычайно близки. Нивелировке их культуры содействовало и длительное сосуществование на одних территориях, и однообразие в образе жизни и хозяйственной деятельности. Немалую роль в нивелировке вещевого комплекса сыграли ремесленные центры Причерноморья и постоянная связь и торговля с Византией. Частые военные столкновения, обескровившие некоторые племенные группы, как, например, борьба кутригуров и утигуров, приводила к ассимиляции одних групп населения другими и образованию смешанных племенных объединений.

Все это во многом затрудняет, а на данном уровне наших исследований, при незначительности еще изученных памятников, просто не позволяет достаточно четко расчленить имеющиеся памятники и определить их этническую принадлежность.

Выяснение вопроса о происхождении пришлых племен во многом затрудняется тем, что памятники IV–VII вв., т. е. времени непосредственного прихода кочевников из Азии в Причерноморье, изучены чрезвычайно слабо. Поэтому пока лишь в общих чертах можно наметить те области и круг памятников, которые могли быть связаны с европейскими кочевниками I тысячелетия н. э.

Одним из весьма примечательных проявлений этнического своеобразия некоторых групп населения середины I тысячелетия н. э. являются захоронения в могильных ямах с уступами-заплечиками. Характерной особенностью этих ям, как уже указывалось выше, были сравнительно невысокие, в пределах 30–50 см, заплечики вдоль обеих продольных сторон могилы. Особую группу составляют погребения с односторонними невысокими заплечиками. Могильные ямы с уступами-заплечиками встречаются уже среди сарматских захоронений Поволжья и Южного Урала. Но конструктивно они иные. Здесь заплечики устраивались обычно в верхней части могилы, которая перекрывалась накатником. Уступы-заплечики больше-тарханского типа служили опорой для перекрытия непосредственно умершего, как и обычный гроб.

Некоторые исследователи считают, что болгарские могилы с заплечиками восходят к сарматским[305]. Подобная эволюция могильных ям с заплечиками теоретически вполне возможна. Но для доказательства ее необходимо было бы привести конкретные переходные формы, а их нет. Возводить могилы этой конструкции к сарматским нет никакой надобности, поскольку аналогичные имеются уже в раннем железном веке, но не в Кругу сарматских памятников.

В Нижнем Поволжье и Приуралье среди сарматских захоронений не встречаются могилы с низкими заплечиками.

В Причерноморье среди погребений VIII–IX вв. такие конструкции также не зафиксированы, хотя наличие их здесь и не исключено, поскольку могильники этого времени исследованы довольно плохо. В связи с этим значительный интерес представляют несколько погребений V–VI вв. в Нижнем Поднепровье. В могильнике у с. Данилова Балка Одесской обл. открыто восемь погребений, совершенных в могильных ямах с заплечиками вдоль всех четырех сторон. Характерными особенностями этих погребений автор публикации Э.А. Сымонович считает сравнительно большую глубину могил (от 1,7 до 2,25 м), «своеобразное устройство могильной ямы с канавкой на дне, куда укладывали труп, иногда обставляя его досками», ориентировку погребенных головой на запад и немногочисленность погребального инвентаря[306]. Совершенно аналогичные погребения были вскрыты тем же автором на территории Черняховского могильника у овчарни совхоза Приднепровского Херсонской обл.[307] Э.А. Сымонович считает, что эти погребения принадлежат антам[308], но для этого нет абсолютно никаких оснований. Ничего близкого в славянской среде нигде не обнаружено. Ямы с круговыми заплечиками находят ближайшие аналогии в Больше-Тарханском могильнике (погребения 86, 175, 212, 280, 299) и связаны с совершенно другим этническим кругом.

Могильные ямы, которые конструктивно очень близки погребениям с заплечиками, встречаются в памятниках раннего железного века Восточного Казахстана (рис. 24).

Рис. 24. Восточная Европа и Казахстан в I тысячелетии н. э. Памятники.

1 — Усть-Бухтарминское; 2 — Усть-Буконь; 3 — Жол-Кудук; 4 — Акша; 5 — Актерек; 6 — центральноказахстанские курганы с каменными грядами; 7 — Абатское; 8 — Переймино; 9 — Бахмутино; 10 — Бирск; 11 — Кушнаренково; 12 — Стерлитамак; 13 — Злипки; 14 — Цимлянское; 15 — Борисово; 16 — Нови-Пазар; 17 — Мадары; 18 — Большие Тарханы; 19 — Танкеевка; 20 — Кайбелы.

В Павлодарской обл. в 1955 г. на окраине третьей фермы совхоза Жол-Кудук было исследовано семь курганов, относящихся к VI–IV вв. до н. э.[309] Некоторые могильные ямы под этими курганами представляют значительный интерес. В кургане 6 могила имела глубину 216 см. На глубине 190 см вдоль продольных стенок могилы были оставлены выступы-заплечики высотой 26 см. В кургане 9 в глубокой могильной яме (210 см) высота подобных же заплечиков составляла 42 см; в этой же могиле у изголовья был уступ-заплечико шириной 20–25 см. В кургане 7 могильная яма имела вдоль южной продольной стенки два уступа-заплечика шириной в 15 и 20 см с разницей глубины их в 31 см; вдоль северной стенки было лишь одно заплечико. В могиле кургана 11 уступ-заплечико высотой 27 см имела лишь одна из продольных сторон могилы. Остальные погребения этого могильника были совершены в ямах с неглубокими подбоями и в простых ямах. Можно также отметить остатки перегоревших деревянных плах, лежавших вдоль и поперек могильных ям, угольки вперемешку с землей и части тушки барана в изголовье захороненных. Глиняные сосуды в могилах очень грубые и содержат в глине примесь дресвы[310].

В Восточном Казахстане в долине р. Иртыша в могильнике у дер. Усть-Буконь С.С. Черников раскопал 21 курган диаметром от 8 до 15 м. «В большинстве их, — как отмечается исследователем, — могильная яма имеет двусторонний уступ и во многих случаях перекрыта накатом из лиственных бревен». В изголовье погребенных кувшины. Захоронения датируются V–IV вв.[311]

В могильнике у пос. Усть-Бухтарминского в двух исследованных курганах IV–III вв. до н. э. находились глубокие, до 2 м, могильные ямы, на дне которых в материковом граните «выдалбливалось углубление вытянуто-овальной формы. В это углубление и клался труп, после чего оно перекрывалось гранитными плитами, а яма засыпалась землей»[312]. По конструкции эти могилы повторяют ямы с заплечиками, но деревянные перекрытия заменены каменными.

В юго-восточном Казахстане в Семиречье также выделяется тип могильных ям с уступами-заплечиками. Так, на правом берегу р. Курты около пос. Акши во второй группе курганов было вскрыто три кургана с могилами, где «на глубине 1,2–0,9 м находились остатки деревянных поперечно положенных плах, покоящихся на специально сделанных земляных приступочках вдоль ямы»[313]. Исследователь не указывает для этих могил общую глубину ям, но судя по тому, что в других курганах глубина ям не превышала 1,5 м, могилы с заплечиками не выделялись особыми размерами и высота заплечиков в них была, по-видимому, в пределах 30–50 см. Могильные ямы с заплечиками у пос. Акши «не дали, в связи с их ограблением, никакого инвентаря. Однако устройство их встречает аналогии в могильниках сакского времени (V–IV вв. до н. э.) на правобережье р. Или и в могильнике на западной окраине с. Усть-Буконь»[314].

В могильнике около фермы колхоза Актерек в Алма-Атинской обл. под курганными насыпями находились грунтовые ямы длиной 2,2–2,8 м, шириной 0,4–1,2 м и глубиной 1,3–1,9 м. Ямы были ориентированы в направлении запад — восток и юго-запад — северо-восток. Костяки лежали на спине, в вытянутом положении, инвентарь располагался за головой захороненного или справа от него. «В отличие от всех остальных в кургане 70 инвентарь находился в небольшом подбое»[315]. Материалы из этих погребений находят самые близкие аналогии в широком КРУГУ памятников, относимых ко времени с III в. до н. э. по IV в. н. э. В небольшом подбое кургана 70 могильника Актерек нетрудно заметить аналогию конструкциям, встречающимся в некоторых могилах Больше-Тарханского могильника (особенно погребение 322).

Здесь же в Семиречье в первой курганной группе на правом берегу р. Курты у пос. Акши вскрыты могилы, ориентированные в направлении запад — восток с небольшими подбоями глубиной 0,2–0,35 м и высотой 0,75 м вдоль северных стенок и земляными приступочками (заплечиками) высотой 0,1–0,15 и шириной 0,2–0,3 м вдоль южных стенок. Подбои перекрывались каменными плитами[316], опиравшимися, очевидно, одним концом на приступочки (заплечики), а другим на противоположную стенку. Инвентарь в этих погребениях располагался за головой. Это круглодонные глиняные сосуды, бусы, круглые медные серьги с бусиной, железный нож, костяной трехперый наконечник стрелы, круглая пряжка из белого сплава и остатки пищи (барана)[317].

Е.И. Агеева, исследовавшая курганы, не выделяет ямы с заплечиками и небольшими подбоями из обычных подбойных захоронений, которые, по ее мнению, имеют среднеазиатское происхождение, но все же констатирует некоторые отличия[318]. Однако весьма незначительная глубина подбоя и наличие вдоль одной продольной стенки заплечиков позволяет конструктивно по системе перекрытия сближать их с могилами с односторонними заплечиками Больше-Тарханского и особенно Танкеевского могильников, а также с погребениями Рыгинского могильника на Северном Донце, где погребенные перекрывались каменными плитами, поставленными на ребро под углом к стенке могильной ямы[319]. Общая конструкция могил и материал, использованный для их сооружения, сближают их с восточноказахстанскими.

Подобную же конструкцию, еще более близкую к конструкциям больше-тарханских могил, имела группа могил в Семиречье, где «грунтовая яма, перекрытая наискось поставленным (от дна к противоположной стенке) деревом», должна была, по мнению Е.И. Агеевой, имитировать подбой[320], в чем, однако, можно усомниться. Конструктивно эти могилы бесспорно ближе всего к могилам с односторонними заплечиками, имевшим также наклонное перекрытие от дна (заплечика) к противоположной стенке.

Наконец, еще одна конструктивная деталь некоторых могил, встречающихся в кругу памятников степного юга, — каменные ящики (Рыгинский[321], Багаевский[322] и Борисовский[323] могильники — также не чужда восточноказахстанским могильникам. Погребения в каменных ящиках, сложенных из больших сланцевых плит, известны по курганным могильникам кула-жургинской культуры III–II вв. до н. э.[324]

В Семиречье среди погребений усуньского времени III в. до н. э. — III–IV вв. н. э. также встречаются курганы с грунтовыми ямами, на дне которых сооружен каменный ящик[325]. В большинстве этих могильников встречаются и простые грунтовые ямы, причем часто с западной ориентировкой погребенного.

Итак, аналогии своеобразным чертам внутренних конструкций могил, связанных в какой-то мере с болгарскими племенами, относятся к памятникам раннего железного века Восточного Казахстана и Западной Сибири.

Рассмотрим также еще некоторые своеобразные черты погребального обряда болгарских племен.

В могилах встречаются иногда кости животных. В одних случаях это небольшие части туш домашних животных, чаще всего овцы, коровы или птиц, положенные в могилу в качестве жертвенной пищи. Этот обычай был весьма широко распространен в раннем железном веке у многих племен. У сармат часть тушки барана — почти обязательная принадлежность каждого погребения. Встречаются кости барана и в упомянутых выше могильниках Восточного Казахстана.

Кости животных в гробу в болгарское время уже встречаются сравнительно редко. Гораздо чаще туши или части туш (череп и ноги) лошади помещались в яме над гробом.

В сарматских погребениях такие находки в могилах отсутствуют. Начиная с IV в. этот обычай получает весьма широкое распространение в связи с движением восточных кочевников. Захоронение коня нередкое явление в могильниках Казахстана. Уже в могильниках с каменными насыпями раннего железного века Центрального Казахстана имеются захоронения черепа и конечностей лошади[326]. Захоронения коня встречаются также в курганах сакского и усуньского времени[327] и кула-жургинской культуры[328].

И, наконец, заслуживает внимания керамика болгарских погребений. Причем здесь мы ограничимся рассмотрением лишь керамики поволжских памятников.

Керамика Больше-Тарханского могильника содержит три основных типа сосудов — гончарные кувшины, лепные горшки и чаши. Сосуды этих типов настолько различаются по форме, орнаментации, а в ряде случаев и технике изготовления, что наводят на мысль о трех различных этнических группах в составе больше-тарханского населения. Однако здесь следует учесть некоторые обстоятельства. Кувшинообразные сосуды, как правило, встречаются в погребениях взрослых, а лепные горшки и чаши — в захоронениях детей и подростков. Почему у больше-тарханского населения установился такой обычай — трудно объяснить. Может быть, это связано с тем, что при захоронении взрослых в качестве заупокойной пищи помещалась какая-то жидкость — мясной бульон, а при захоронении детей и подростков — более густая пища, например, каша. Но бесспорно, видимо, одно — при захоронении детей соблюдалась более древняя традиция, что довольно часто можно наблюдать в погребальном обряде и по этнографическим данным.

Кувшинообразные сосуды представляют собой продукцию ремесленников, о чем свидетельствуют применение гончарного круга и клейма мастеров на многих из них. Лепные сосуды, очевидно, по-прежнему изготовлялись в домашнем хозяйстве и являлись продуктом индивидуального творчества, где на первый план выступает не потребительская стоимость, а традиция, имеющая в первобытной керамике глубокие связи с этносом. Поэтому представляется, что кувшинообразные сосуды могут характеризовать лишь складывающуюся болгарскую народность в целом. И действительно, как было показано выше, кувшины характерны для всех болгарских групп после их расселения из Подонья. Широкое распространение кувшинообразных сосудов у болгарских племен, по всей вероятности, результат сильного влияния на них соседних аланских племен и в еще большей степени — причерноморских ремесленных центров. Однако не исключено, что болгарские племена еще до прихода в Европу были знакомы с кувшинообразной формой сосудов. В Восточном Казахстане[329] и Семиречье кувшины также встречаются, причем для некоторых экземпляров как раз характерна приплюснутость тулова и примеси в тесте известковой массы[330]. Вопрос о происхождении болгарской кувшинной посуды требует специального изучения.

При рассмотрении этнического состава болгарского населения должны быть использованы прежде всего лепные сосуды домашнего производства, по которым можно заключить, что в состав больше-тарханского населения вошли две этнические группы. Для одной характерны плоскодонные горшки, для другой — круглодонные чашевидные сосуды.

Круглодонная керамика Больше-Тарханского могильника включает преимущественно сосуды с хорошо выраженной высокой шейкой и шаровидным или вытянутым туловом (табл. VIII, 10–15). В меньшем числе встречаются низкие широко открытые сосуды с малой шейкой (табл. VIII, 16–19). Оба типа этой посуды не находят аналогий ни в местных средневолжских культурах предшествовавшего времени, ни в ближайших соседних областях, в частности в Прикамье. Круглодонная керамика Прикамья имеет иные пропорции и орнаментацию, а также состав глиняного теста (примеси толченых раковин). Не удалось обнаружить аналогий этой керамике и в области Подонья.

Высокие шейки, шаровидное или вытянутое тулово характерны для сосудов лесостепных районов Западной Сибири[331]. В этих же районах нередки сосуды, орнаментированные только по плечикам[332], как и три сосуда из Больше-Тарханского могильника (табл. VIII, 10, 12, 15). Орнамент по шейке в виде столбиков из коротких горизонтальных линий (табл. VIII, 14) широко распространен в одном из комплексов керамики лесостепного Зауралья раннего железного века[333]. Круглодонная керамика характерна также для памятников сако-усуньского времени Восточного[334] и Центрального[335] Казахстана. Приведенные аналогии, конечно, не дают полного тождества, но среди круглодонной керамики, известной в настоящее время, больше-тарханская ближе всего к керамике южных районов Западной Сибири и Зауралья. Этническая принадлежность культур раннего железного века лесостепных районов Западной Сибири и Зауралья изучена еще недостаточно хорошо, но большинство исследователей связывают эти районы с древнеугорским этносом[336]. Все это дает нам основание утверждать, что круглодонная керамика Больше-Тарханского могильника может быть связана с какими-то группами населения угорского происхождения.

Значительно сложнее определение этнической принадлежности плоскодонной керамики, имеющей в I тысячелетии н. э. весьма широкий ареал. На этой посуде, как правило, отсутствует орнаментация по шейке и лишь изредка встречаются насечки или защипы по венчику.

В эпоху, предшествовавшую Больше-Тарханскому могильнику в Среднем Поволжье, в именьковской культуре также бытовала плоскодонная керамика[337]. Но она резко отличается от тарханской наличием в глиняном тесте примеси шамота и полным отсутствием орнамента по венчику. Некоторое различие можно проследить и в форме. Для большинства больше-тарханских сосудов характерно раздутое тулово и отогнутая наружу шейка (табл. VII, VIII). Именьковские сосуды в большинстве случаев имеют очень слабо раздутое тулово, приближающее их к баночным с короткой прямой шейкой[338]. Отсутствует среди больше-тарханской керамики и тип высоких сосудов с прямым длинным горлом, столь характерный для комплекса именьковских погребений[339].

Ближе всего больше-тарханская керамика стоит к лепным сосудам болгарских поселений Подонья[340].

М.И. Артамонов, рассматривая лепную керамику Подонья, отмечает, что в нижнедонских районах лепные «толстостенные сосуды отличаются также почти полным отсутствием украшений как по стенкам, так и по краю венчика»[341]. В северных районах салтово-маяцкой культуры, наоборот, венчики сосудов часто украшались насечками, как на многих больше-тарханских сосудах, или оттисками гребенчатого штампа[342], чего нет на больше-тарханских сосудах. Близость, хотя и не полная тождественность, тарханских и донских лепных сосудов позволяет считать, что и на Волге такая керамика бытовала среди населения болгарского этнического круга.

И, наконец, небольшой гончарный сосудик из глины с примесью большого количества кварцевого песка, покрытый линейно-волнистым орнаментом (табл. VIII, 4), совершенно идентичен многочисленным сосудам из поселений, относимых к болгарскому населению VIII–IX вв. на Дону[343].

Среди больше-тарханской плоскодонной керамики есть несколько сосудов, выпадающих из общей массы как по форме, так и технике изготовления. Два сосуда этой группы имеют острое ребро по тулову, узкие прямые и высокие шейки, изготовлены они из глины с обильной примесью песка, на одном по шейке и плечикам — резной зигзаговый узор (табл. IV, 3, 4). Третий сосуд — также высокогорлый, с прочерченным решетчатым узором. Сосуд изготовлен из чистой глины (табл. VII, 1). По форме шейки и тулова эти сосуды приближаются к круглодонным сосудам первой разновидности. Близких аналогий этим сосудам найти не удалось.

Один сосуд сделан весьма тщательно и имеет чернолощеную поверхность (табл. VII, 11). Подобная обработка сосудов встречается чаще всего в памятниках Черняховской культуры. Насколько единичная находка такого сосуда отражает связи в этом направлении — сказать трудно.

Проследить ретроспективно развитие основного типа плоскодонных горшков, встречающихся в болгарских памятниках, пока не удается. Керамика эта настолько широко распространена как на Западе, так и на Востоке, что связывать ее с какой-либо более ранней культурой, не имея промежуточных звеньев, было бы весьма опрометчиво. Но поскольку плоскодонные горшки встречаются повсеместно в памятниках, связанных с болгарами, то их, по всей вероятности, следует отнести к этой этнической группе.

Зависел ли обычай помещения различных типов сосудов в могилы от возраста умершего, характерно ли это для всех болгарских племен или это специфика больше-тарханской группы — эти вопросы пока остаются неясными.

Несколько своеобразна керамика Танкеевского могильника. Оставляя в стороне вопрос о различиях гончарной керамики Танкеевского и Больше-Тарханского могильников, остановимся лишь на лепных сосудах. Единично здесь встречаются плоскодонные горшки, близкие больше-тарханским, которые следует отнести к тем же болгарским этническим группам. Также единичны сосуды, украшенные резным волнистым узором в виде гирлянд (рис. 21, 13). Этот тип сосудов может быть сопоставлен с так называемыми «кочевническими сосудами» Саркела, этническая принадлежность которых еще недостаточно выяснена[344]. К этому же типу может быть отнесен единственный лепной кувшин из Больше-Тарханского могильника (табл. I, 3). С кочевнической керамикой этот кувшин сближает не только форма (высокое горло, боковая ручка), но и орнамент по плечикам из пояска ямок.

Круглодонные лепные чаши Танкеевского могильника относятся к типу древнеудмуртских[345] и без сомнения связаны с выходцами с р. Чепцы. В Среднем Поволжье и Нижнем Прикамье в эпоху, предшествовавшую появлению болгар, удмуртская керамика не встречается; появление ее в Танкеевском могильнике является результатом включения в состав населения Волжской Болгарии иноплеменных удмуртов.

Таким образом, танкеевская круглодонная керамика не имеет прямого отношения к вопросу о составе и происхождении болгарских племен. Она должна рассматриваться в плане сложения населения Волжской Болгарии в эпоху возникновения государственной организации.

Итак, погребальная керамика болгарских могильников VIII–X вв. в Среднем Поволжье дает возможность выделить в составе болгар по происхождению две крупные этнические группы: наиболее многочисленную болгарско-тюркскую и менее значительную угорскую.

В конструкции могил болгарских захоронений также выделяются два основных типа. Как уже отмечалось (см. I главу), по материалам Больше-Тарханского могильника не удается связать тип внутримогильных сооружений с определенным типом керамики, поскольку лепные сосуды находятся в детских захоронениях, где ямы выявляются плохо. Если основываться на количестве каждого типа сосудов и типов могильных ям, то можно круглодонную посуду связывать с могилами, имеющими двусторонние заплечики, а плоскодонные горшки с простыми ямами. Следует привести также тот факт, что в Танкеевском могильнике почти нет ям с двусторонними заплечиками и нет круглодонных сосудов больше-тарханского типа. Однако все это, по-видимому, лишь отголоски когда-то существовавших прочных традиций. В эпоху VIII–IX вв. смешение обычаев и традиции наблюдается повсеместно.

* * *

Археологические памятники, связанные с болгарскими племенами, показывают, что к VIII–IX вв. этнический состав последних был уже чрезвычайно сложным. В состав болгар вошли различные племенные группы, обитавшие в I тысячелетии в восточноевропейских степях. По имеющимся материалам в составе болгар удается выявить племена тюркского и угорского происхождения. Сарматские традиции в материалах могильников прослеживаются весьма незначительно.

В полном соответствии с данными письменных источников, археологические материалы имеют аналогии на востоке — в Центральном и Восточном Казахстане и на юге Западной Сибири. Мы далеки от мысли устанавливать прямую связь между казахстанским населением и болгарскими племенами. Для этого данных чрезвычайно мало. Почти тысячелетний пробел, отделяющий памятники Казахстана от поволжских и донских, не позволяет сравнивать вещевые комплексы. Но сопоставление погребального обряда, особенно конструкций могильных сооружений, проводить можно. Здесь мы имеем дело с весьма консервативной стороной культуры древнего населения.

Памятники Восточного Казахстана, как, впрочем, и центральных и северных областей его, изучены еще чрезвычайно слабо. В Семиречье разнообразие в устройстве могильных ям, где различаются восемь типов, по мнению Е.И. Агеевой, свидетельствует о том, что в состав племенного союза усуней входило несколько разных этнических групп со сложившимися к тому времени своими религиозными традициями[346]. В другой работе Е.И. Агеева пишет, что курганы с «деревянными ящиками-настилами и деревянными перекрытиями на земляных ступеньках (заплечиках. — В.Г.) повествуют о сохранении в составе усуньского племенного союза племенных групп сэ и юеджей, зафиксированных и данными письменных источников»[347].

С.С. Черников находит возможным отождествлять группу кочевников кула-жургинской культуры рубежа нашей эры на Иртыше с племенами у-гэ или у-дзе письменных источников[348].

Несомненные аналогии, которые обнаруживаются в конструкциях могильных сооружений между памятниками Восточного Казахстана и памятниками больше-тарханского типа на Волге, позволяют предполагать, что именно здесь, на Востоке, формировались племенные группы, вошедшие в дальнейшем в состав болгарского объединения.

Небезынтересны также аналогии среди еще одной группы памятников, синхронной рассматриваемым нами, и, по-видимому, в этническом отношении близкой. В бассейне р. Белой исследованиями последних лет открыт ряд поселений и могильников совершенно неизвестного до сих пор облика. Пришлый характер населения, оставившего бельские памятники III–IX вв., доказывается достаточно убедительно появлением таких новых, генетически не связанных с местными прикамскими традициями элементов в культуре, как полуземляночные жилища, плоскодонная керамика, сосуды с вытянутым округлым туловом, высокой шейкой и довольно сложной орнаментацией и разнообразные, сложной конструкции могильные ямы[349].

Некоторые могильные ямы бельских захоронений по конструкции совершенно идентичны ямам Больше-Тарханского могильника. Так, в Ново-Турбаслинском курганном[350], Кушнаренковском[351] и Бирском[352] грунтовых могильниках были обнаружены могилы с низкими заплечиками вдоль продольных стенок. В Ново-Турбаслинском и Кушнаренковском могильниках, кроме того, некоторые могилы с заплечиками имели ниши-подбои в изголовье захороненных, что в единичных случаях зафиксировано и в Больше-Тарханском могильнике.

В погребениях Кушнаренковского могильника и связанного с ним селища преобладала грубая плоскодонная керамика, орнаментированная лишь изредка насечками по венчику сосуда, сходная с группой плоскодонных сосудов Больше-Тарханского могильника. Большой интерес представляет вторая группа сосудов, не многочисленная, но весьма оригинальная. Это сосуды с высоким прямым горлом и вытянутым округлым туловом и дном, орнаментированные по шейке сложным, чрезвычайно мелким и тщательно выполненным орнаментом из прочерченных полос, мелкозубчатого штампа, «гусеничек» из шнура, треугольников и других элементов. Происхождение этого типа керамики можно с уверенностью связывать с западносибирской лесостепью. В.Н. Чернецовым в Перейминском могильнике было обнаружено погребение V–VII вв., содержавшее сосуды близкого типа[353], а в 1962 г. Уральской археологической экспедицией были начаты раскопки Логиновского городища на р. Ишим середины I тыс. н. э. с керамикой также чрезвычайно близкой кушнаренковской и перейминской посуде.

Памятники Западного Приуралья обнаруживают и ряд других аналогий в материалах Западной Сибири, что позволило нам поставить вопрос о продвижении в середине I тысячелетия н. э. значительных групп сибирского населения на запад[354]. В составе этого населения обнаруживаются те же самые два компонента, что и в Больше-Тарханском могильнике, — угорский, связанный с круглодонной керамикой и сложной конструкцией могильных ям, и тюркский — с плоскодонной керамикой и простыми могильными ямами. Этническая принадлежность памятников бассейна р. Белой определяется на основании известий о том, что в составе мадьярского союза, вышедшего из бассейна р. Белой, были мадьярско-угорские и тюркские племена[355].

Но в Западном Приуралье, в отличие от Причерноморских степей, появляется оседлое население с развитым земледельческо-скотоводческим хозяйством. Высокоразвитое земледелие свидетельствует, что эта отрасль не была новой для пришлого населения, а имела древние традиции еще на Востоке до их переселения. Действительно, на Востоке, в Казахстане и на юге Западной Сибири в раннем железном веке развиваются не только кочевнические культуры. Кочевники занимали в основном степные просторы. В полосе же лесостепей переход к кочевому скотоводству в раннем железном веке не произошел. Здесь при значительной роли пастушеского скотоводства ведущее значение приобретает, видимо, земледелие и население ведет прочный оседлый образ жизни. Примером тому могут быть многочисленные исследованные поселения на р. Ишим, группа памятников типа городища Чудаки в лесостепном Зауралье[356] и, наконец, достаточно хорошо выявленная большереченская культура на равнинах Алтая и в прилегающих районах Западной Сибири[357].

Культуры раннего железного века степей и лесостепей Западной Сибири (включая сюда Казахстан и Алтай) имеют уже достаточно четкие черты своеобразия. Но в них можно проследить и некоторые общие черты, свидетельствующие об их общем происхождении.

По мнению С.С. Черникова, население Восточного Казахстана (точнее, бассейна верхнего течения Иртыша) эпохи ранних кочевников было прямыми потомками местных андроновских племен, что подтверждается прежде всего антропологическими материалами. Население этой области в основном европеоидное, а появляющаяся «монголоидность, видимо, связана с продвижениями больших масс гуннских племен»[358].

Культура раннего железного века в бассейне среднего течения р. Ишим (лесостепная зона Северного Казахстана) также складывается на андроновской основе в ее североказахстанском варианте. Вполне убедительно это удается проследить на развитии керамики новооткрытых поселений, где узкожелобчатая орнаментация сосудов андроновского времени, хорошо выявленная на керамике из могильника у курорта Боровое, а также в ряде вновь открытых нами поселений по р. Ишим, перерастает в прочерченные линии или мелкогребенчатые горизонтальные пояски.

Но далеко не во всех районах культуры раннего железного века формировались на базе андроновской общности. Племена раннего железного века Алтая и верховьев Оби бесспорно формировались на карасукской основе[359]. По всей вероятности, немалую роль играли карасукские племена и в формировании кочевников Центрального Казахстана, судя по своеобразию памятников дандыбай-бегазинской группы[360]. Проникновение черт карасукской культуры отмечается также в Семиречье, где оно сыграло известную роль в формировании сако-усуньской культуры[361]. И у племен карасукского происхождения, так же как и андроновского, в зависимости от географических условий местностей, занятых отдельными группами, в эпоху раннего железного века происходил переход как к кочевому, так и оседлому скотоводческо-земледельческому хозяйству.

Карасукское влияние на племена, продолжавшие развитие на андроновской основе, как и влияние андроновских племен на карасукские, изучено еще очень слабо.

По всей вероятности, уже в эпоху поздней бронзы и раннего железного века между этими двумя группами племен устанавливается теснейший контакт, что приводит к переплетению многих культурных традиций и появлению, вероятно, многих смешанных групп населения. Но развитие круглодонных или близких к ним форм сосудов в большинстве культур раннего железного века произошло, очевидно, не без сильнейшего воздействия традиций карасукской гончарной техники. То же самое можно отметить и во многих орнаментальных мотивах на сосудах, а также в распространении близких к карасукским формам бронзовых изделий.

Появление черт карасукской культуры в Минусинской котловине, на Алтае и в степях Казахстана[362] связано с продвижением в эти районы новых групп племен, входивших, быть может, в другой этнический массив, чем местные племена андроновской общности.

Может быть, племена карасукского происхождения и составляли тот этнический массив, который в дальнейшем дал особую группу древнетюркских народов, отличавшихся достаточно сильно от других тюрок как по облику культуры, так и языку. Язык этой группы, как известно, сохранился лишь у современных чувашей Поволжья, но в древности имел гораздо более широкое распространение[363]. На этом же языке, судя по некоторым данным, говорили и древнеболгарские племена.

Вернемся, однако, к более ранним периодам. Если сопоставление племен карасукского происхождения с древнетюркскими можно пока проводить лишь в виде гипотезы, то андроновские племена в их северных и восточных вариантах достаточно обоснованно могут быть отождествлены с предками угров. Уже неоднократно обращалось внимание на исключительную близость андроновской и обско-угорской орнаментики, на глубокие степные скотоводческие традиции в быту и религии, конструктивную близость жилищ и некоторых других элементов культуры.

Может быть, упомянутые выше племена у-гэ, расселявшиеся к северу от усуней[364], и составляли одну из групп угорского этнического массива по р. Иртышу.

Таким образом, уже в раннем железном веке на степных и лесостепных просторах Казахстана и Западной Сибири сложился ряд племенных групп древнетюркского и угорского этнических массивов с весьма близкими культурными традициями.

В степях это население перешло к кочевому скотоводству, в лесостепной зоне развивалось оседлое скотоводческо-земледельческое хозяйство.

На рубеже нашей эры начинается усиленное проникновение гуннских племен в восточные пределы Казахстана и Средней Азии[365]. Нам неизвестны конкретные пути движения гуннов на северных окраинах этих территорий. Может быть, сюда проникли собственно гуннские племена, а может быть, здесь появились какие-то другие группы племен, вынужденные покинуть свои прежние земли под натиском гуннов. В Центральном Казахстане для последних веков до нашей эры отмечается, например, появление памятников, близких семиреченским усуням[366].

К III в. относится, очевидно, начало активизации гуннов в степях Северного Казахстана. Именно в это время появляются первые беглецы из западносибирской лесостепи в двух противоположных концах — в Западном Приуралье (бахмутинская культура) и у подножия Алтая (верхнеобская культура).

По-видимому, кочевники в силу каких-то причин, которые пока остаются неизвестными, ринулись на север в области расселения оседлых племен лесостепи. Может быть, это было вызвано первыми походами гуннов, которые сколачивали новый союз, а затем двинулись в конце IV в. на запад, в Европу.

Гунны, будучи племенами все же сравнительно немногочисленными, стремились включать в свой состав и многочисленные местные, особенно кочевые, племена, близкие им по хозяйству и образу жизни. Так, в этот период в их состав были включены и болгарские племена, увлеченные затем и на запад, в Европу. Но с уходом гуннского союза движение кочевников в степях не прекращается. Трудно сказать, что явилось основной причиной этого движения — или процессы внутреннего развития, когда рост поголовья скота требовал все новых пастбищ, или завоевательские походы, предпринимавшиеся отдельными объединениями. Скорее всего, то и другое вместе взятое.

Во всяком случае письменные источники сообщают, что многочисленные угорские племена (сарагуры, оногуры и огуры) в середине V в. появились в Европе под натиском савиров, изгнанных в свою очередь абарами (аварами). Вскоре савиры появились также в Европе.

Какие конкретно племенные группы следует увязывать с теми или иными культурными традициями, обнаруживаемыми по археологическим материалам, пока решать преждевременно. Слишком незначительны еще источники. Но в целом эта связь несомненно уже становится ощутимой и подтверждается антропологическими данными. Анализ краниологической серии Больше-Тарханского могильника, произведенный М.С. Акимовой (см. статью в приложении), показал, что наиболее вероятной областью формирования болгарского населения был Восточный Казахстан, население которого входило в круг племен усуньского объединения.

Глава IV

Болгарские племена в Среднем Поволжье

1. Пришлые болгары и местные племена Волго-Камья

Изучение материалов Больше-Тарханского могильника позволяет вплотную подойти и к одной из основных проблем ранней средневековой истории края, а именно к вопросу о взаимоотношениях пришлых болгарских и местных, преимущественно финно-угорских, племен.

К приходу болгар на Среднюю Волгу в VII–VIII вв. н. э. здесь, как и в соседних районах, существовали различные этнокультурные объединения, часть из которых испытывала влияние пришлых племен, в свою очередь оказывая определенное воздействие и на последних.

Работами последних лет на Средней Волге и в Прикамье удалось установить, что в VI–VII вв. в Волго-Камье располагались следующие этно-культурные объединения[367]. Непосредственно район расселения болгарских племен, т. е. Средняя Волга в узком смысле этого слова, в IV–VII вв. был занят племенами именьковской культуры[368], территория расселения которых, достаточно четко определенная в последнее время, ограничивалась на западе средним течением р. Свияги, на юге — Ундорскими горами севернее Ульяновска и р. Уткой по левому берегу Волги, на севере — правобережьем р. Камы до устья р. Вятки, на востоке — р. Шешмой и правым берегом р. Черемшана примерно до устья р. М. Черемшан. Близкие к именьковским по культуре, а вероятно и по этносу, археологические памятники встречаются небольшими группами на средней Суре (городища типа Ош-Панда и Ашна-Панда) и на р. Белой (романовская группа поселений).

Памятники доболгарского периода по р. Волге южнее именьковской территории пока не выявлены. Некоторые исследователи полагают, что здесь, в пределах Куйбышевского и Саратовского течений р. Волги, обитали позднегородецкие племена[369], культура которых в I тысячелетии н. э. является весьма неопределенной.

Западнее, в верховьях рек Суры, Мокши и Цны, известны группы могильников (Армиевский, Ражкинский, Селиксинский и др.[370]), многими исследователями определяемые как древнейшие мордовские памятники.

Как показали исследования Марийской[371] и Чувашской[372] археологических экспедиций последних лет, побережье Волги к северо-западу от именьковской территории было занято уже к VI–VII вв. древнемарийскими племенами, наиболее выразительными памятниками которых на Волге являются Ахмыловский могильник[373], на р. Ветлуге — могильники «Черемисское кладбище»[374] и «Чертово городище»[375], на р. Вятке и его притоках — Ижевское городище[376] и Лопь-яльский могильник.

На востоке от именьковских племен в Прикамье к VI–VII вв. наблюдается концентрация различных племен: на р. Каме между Белой и Вяткой племен, оставивших памятники, среди которых выделяется группа памятников котловско-тураевского типа[377] с неясной этнической принадлежностью; на р. Чепце формируются древнеудмуртские племена, оставившие такие могильники, как Поломский[378] и Мыдлань-Шай[379]; Верхняя Кама прочно занята в это время племенами позднеломоватовского типа, которых многие исследователи принимают за предков коми-пермяков[380]. Этническая карта Прикамья в I тысячелетии н. э. в значительной степени усложняется в результате включения различных пришлых угорских и тюрко-язычных племен[381], чем объясняется определенное своеобразие в развитии местных племен. Многие из этих племен — древнемордовские, древнемарийские, древнеудмуртские, пермские и другие — продолжают существовать и в болгарский период истории Среднего Поволжья и Прикамья, поэтому при дальнейшем изложении мы постараемся рассмотреть их взаимоотношения с болгарскими племенами на протяжении двух периодов — доболгарского (VI–VII вв.) и раннеболгарского (VII–IX вв.).

Вопрос о взаимоотношении пришлых болгарских племен и местного именьковского населения является одним из основных, так как многие исследователи полагают, что именьковские племена явились той основной этнической массой местного населения, на которую наслоились болгары, к X–XI вв. завершившие процесс их ассимиляции[382].

Этническая и культурная принадлежность памятников именьковского типа исследователями трактуется различно. А.П. Смирнов поселения именьковского типа увязывает с памятниками позднегородецкого круга[383], а Рождественский могильник именьковской культуры сближает с памятниками типа волынцевских погребений Полтавщины и поэтому считает этот могильник древнеславянским[384]. С точкой зрения о городецкой принадлежности именьковских памятников согласны и некоторые другие археологи, как А.М. Ефимова[385], Б.Б. Жиромский[386].

Н.Ф. Калининым было высказано мнение о буртасской принадлежности памятников именьковского типа[387], не нашедшее поддержки у археологов и историков. Он также полагал, что племена этой группы явились одним из основных компонентов этноса Волжской Болгарии домонгольского периода[388].

В.Ф. Генинг, первоначально следуя за другими исследователями, считал, что именьковцы были финно-уграми и «составили основную массу населения Волжской Булгарии»[389]. Но в своих новейших работах он отмечал, что «вопрос о взаимоотношении имекьковской и булгарской культур остается пока совершенно не изученным»[390]. Основываясь на изучении ряда новых памятников, он полагает, что правомерно «считать население Южного Прикамья, для которого характерна плоскодонная керамика (имеется в виду и именьковская. — А.Х.), древнетюркским»[391].

В последние годы интересное предположение об этнической принадлежности именьковских племен высказал П.Д. Степанов, связывающий памятники именьковского типа с древними угро-мадьярами, покинувшими Поволжье в VII в. н. э.[392]

Ограничиваясь высказанными предположениями об этнической принадлежности носителей именьковской культуры, разберем лишь вопрос о взаимоотношении их с болгарскими племенами, опираясь прежде всего на материалы Больше-Тарханского могильника. Как показали работы археологических экспедиций Казанского филиала АН СССР в 1949, 1950 и 1957 гг., район расположения Больше-Тарханского могильника являлся одним из наиболее насыщенных для именьковской территории. Здесь известно самое крупное именьковское городище — Больше-Тарханское и до десятка неукрепленных поселений. Естественно предположить, придерживаясь точки зрения вышеуказанных исследователей, что болгарские племена, оставившие Больше-Тарханский могильник, неминуемо должны были вступить в теснейший контакт с местным населением и этот контакт должен был бы отразиться в материале интересующего нас могильника, функционировавшего на этой территории более 200 лет.

Изученный у с. Рождествено могильник именьковской культуры показал, что для именьковцев чрезвычайно специфичным был обряд трупосожжения[393], совершенно не зафиксированный в Больше-Тарханском могильнике. Именьковская керамика представлена только лепными горшковидными сосудами особой формы (рис. 25, 2), почти без орнамента, за исключением очень редких насечек по краю горла или поясков из ямочных вдавлений по горлу[394], а также глиняными пряслицами выдержанной биконической формы[395]. Среди лепной керамики Больше-Тарханского могильника нет ни одного сосуда (см. выше), который можно было бы назвать именьковским, за исключением сосудов, имеющих по краю горла насечку или зубчатые защипы (табл. VII, 6, 16). Однако эти сосуды среди именьковской керамики весьма немногочисленны. Так, из 128 сосудов Рождественского могильника лишь два имеют насечку по краю горла[396], из 98 сосудов Балымерского селища — тоже два. Эта керамика не является типично именьковской и на эту территорию, вероятно, попала от древнемарийских и мордовских племен, у которых она известна еще в памятниках IV–VII вв. Нет основания считать, что эта керамика проникла в Больше-Тарханский могильник из именьковской среды, так как для последней она совершенно не характерна. Пряслица Больше-Тарханского могильника также резко отличаются от именьковских (см. табл. XI, 1–4).

Рис. 25. Верхние части лепных сосудов.

1, 3 — из Больше-Тарханского могильника; 2 — из Рождественского могильника.

Исходя из вышесказанного, следует полагать, что пришлые болгарские племена, оказавшись на именьковской территории, не вступили с местным населением в какой-либо контакт. Возможно, что к приходу болгар на Среднюю Волгу именьковцы уже покинули эту местность и ушли в другой район. Это предположение подкрепляется и тем, что в памятниках именьковского типа (Именьковское, Балымерское, Шеломское и Ош-Пандинское городища и Рождественский могильник) абсолютно неизвестны предметы, характерные для Больше-Тарханского могильника и аналогичных памятников юго-восточной Европы.

Верховья р. Суры и бассейн р. Узы в IV–VII вв., как показали исследования Селиксенского[397] и Армиевского[398] могильников, были заняты мордовскими племенами, которые к VIII–X вв. заняли почти все междуречье Оки и Волги, сосредоточиваясь в основном по их притокам — Суре, Мокше, Цне и Алатырю[399].

Авторы, изучавшие мордовские древности VIII–IX вв., неоднократно подчеркивали определенную близость инвентаря мордовских могильников к материалам памятников юго-востока Восточной Европы и в особенности к материалам могильников салтовского типа[400]. Но в большинстве случаев эти исследователи полагали, что вещи так называемого салтовского типа попадали путем торговли с южными областями[401]. Анализ инвентаря Больше-Тарханского могильника, так же как и сравнительное изучение материалов мордовских могильников VIII–IX вв., показывает взаимопроникновение в эти комплексы отдельных предметов или явлений, свойственных тем или другим памятникам.

В Больше-Тарханском могильнике имеется ряд предметов, характерных для мордовских могильников V–VIII вв. К числу их в первую очередь следует отнести некоторые типы украшений, бытовавшие или получившие развитие у мордвы в период, предшествующий появлению болгарских племен. Это различные бубенчики, в том числе и прорезные типа табл. XV, 7, 9, широко представленные в таких могильниках, как Серповский[402], «Заря»[403]; различные пронизи из перевитой проволоки (табл. XV, 12, 13, 14), широко распространенные в финно-угорских памятниках и весьма характерные также для мордвы, начиная с ранних памятников типа Армиевского[404] и Селиксенского[405] могильников и кончая поздними. Особенно своеобразными среди мордовских древностей являются такие украшения, как трубчатые подвески, цилиндрические или конусовидные, из свернутого медного листка с многорядной нарезкой в нижнем конце и отверстием на сплющенной части второго конца (табл. XVI, 10), бытовавшие у мордвы с V–VI вв.[406] до X в.[407] К такому же типу украшений следует отнести подвески из тонкого медного листка трапециевидной формы с нарезкой в нижней части (табл. XVI, 9), широко представленные в мордовских могильниках начиная от Армиевского[408] и кончая Томниковским и Перемчалкинским[409]; различные широкие бутыльчатые подвески (табл. XVI, 14, 15), имеющие такой же хронологический диапазон[410]; звездчатые подвески конусовидной формы с вдавленными боками (табл. XVI, 16, 17), появляющиеся еще в древнемордовских могильниках типа Армиевского[411] и Ражкинского[412] и бытующие вплоть до X в.[413] Раннемордовским украшением является также шумящая подвеска с трапециевидным щитком и прикрепленными к нему на пяти многозвеньевых цепочках узкими трапециевидными пластинами (табл. XVI, 19). Шумящие подвески подобного типа появляются у мордвы еще в V–VI вв. (см., например, Старший Кужендеевский могильник[414]) и широко представлены в памятниках VII–VIII вв. Число подобных примеров можно увеличить еще и за счет некоторых поясных украшений. Так, обнаруженные в погребениях Больше-Тарханского могильника поясная бляшка типа, изображенного на табл. XVII, 19, и ременные наконечники типа, изображенного на табл. XVII, 16, 18, имеют аналогии только в мордовских памятниках. Поясная накладка с петлей и щитком с округлым концом (табл. XVII, 19) является типично древнемордовским обувным украшением[415], а ременные наконечники (типа, изображенного на табл. XVII, 16, 18) известны только в Перемчалкинском могильнике[416]. Из орудий труда следует отметить уникальный железный серп из погребения 2 (табл. X, 9), аналогичный серпу из Крюковско-Кужновского могильника[417].

Говоря о взаимоотношениях мордвы и ранних болгар, нельзя обойти и тот факт, что начиная с VIII в. в могильниках мордвы чрезвычайно широко распространяются предметы юго-восточного облика, которые до сих пор рассматривались как результат торговых отношений древней мордвы с салтовским и северокавказским кругом населения. Значительное сходство подобных предметов с материалом Больше-Тарханского могильника и территориальная близость болгарских племен Средней Волги и мордовского населения Волго-Окского междуречья позволяют говорить больше о болгарском, нежели салтовском или северокавказском влиянии, хотя и исключать последнее нельзя.

Очевидно, под влиянием ранних болгарских племен Средней Волги у мордвы VIII–IX вв. широко распространяется различное конское снаряжение. С этим же, вероятно, связано и появление в мордовских могильниках обычая захоронения конской головы, а иногда и головы вместе с ногами[418]. Почти все типы удил, обнаруженные в Больше-Тарханском могильнике, известны и в мордовских памятниках. Так, удила с прямыми псалиями (типа изображенных на табл. IX, 1, 2) найдены в Лядинском могильнике[419], а другая форма этих удил (типа изображенных на табл. IX, 3) обнаружена в одном из погребений Крюковско-Кужновского могильника[420]. Хорошо известны в мордовских древностях и удила с S-видными псалиями типа, изображенного на табл. IX, 6 (Лядинский[421] и Иваньковский[422] могильники), и типа изображенного на табл. IX, 7 (Крюковско-Кужновский могильник)[423]. Ранней, специфически местной формой удил являются простые кольчатые удила типа, изображенного на табл. IV, 8, известные в мордовских могильниках III–IV вв. н. э.[424]

Основные типы стремян Больше-Тарханского могильника находят аналогии в мордовских могильниках. Стремена с выгнутой подножкой (типа, изображенного на табл. IX, 10) известны в могильнике у пос. Заря[425], а стремена со слегка вогнутой подножкой (типа, изображенного на табл. IX, 11, 12) обнаружены в погребениях у пос. «Красный Восток»[426]; простые стремена с открытым кольцом (типа, изображенного на табл. IX, 13) имеются в Иваньковском могильнике[427].

Оригинальное кресало с ручкой в виде кузнечных клещей типа, изображенного на табл. X, 5, не известное в салтовских и аланских древностях, обнаружено в Перемчалкинском могильнике[428], где имеется также и медная трубка[429] для трута типа, изображенного на табл. X, 1.

Хотя глиняные пряслица Больше-Тарханского могильника весьма оригинальны и почти не находят близких аналогий, но некоторые из них, такие, как плоские цилиндрические (типа, изображенного на табл. XI, 2) и блоковидные (типа, изображенного на табл. XI, 3), вероятно, получили развитие под влиянием раннемордовских. Такого типа изделия, известные в Армиевском[430] и Ражкинском[431] могильниках, были характерны для городецких памятников Саратовского Поволжья. Прекрасная их коллекция представлена на Чардымском городище[432].

Хотя железные пряжки и наконечники стрел во второй половине I тысячелетия н. э. очень широко распространены в различных областях Восточной Европы, все же следует отметить значительное преобладание в мордовских памятниках этого времени типов железных пряжек и наконечников стрел, характерных для Больше-Тарханского могильника. Так, из пяти типов железных пряжек Больше-Тарханского могильника четыре известны в мордовских древностях: типа, изображенного на табл. XII, 11 (Перемчалкинский могильник)[433], типа, изображенного на табл. XI, 12 (Крюковско-Кужновский[434] и Иваньковский[435] могильники), типа, изображенного на табл. XI, 13 (Крюковско-Кужновский[436] и Перемчалкинский[437] могильники), типа, изображенного на табл. XI, 15, 17 (Крюковско-Кужновский могильник[438]). Среди наконечников стрел известны как плоские листовидные типа, изображенного на табл. XII, 2, 6 (могильники «Заря»[439] и Перемчалкинский[440]), так и трехперые, типа, изображенного на табл. XII, 14, 15 (Крюковско-Кужновский могильник)[441] и четырехгранные бронебойные типа, изображенного на табл. XII, 17 (Перемчалкинский могильник)[442].

Следует отметить, что в мордовских могильниках встречаются отдельные детали колчана, сходные с подобными предметами из Больше-Тарханского могильника. Здесь совпадают крючки от колчана типа, изображенного на табл. XIII, 2, 3 (Крюковско-Кужновский могильник[443]), дужки и скобы типа, изображенного на табл. XIII, 6, 8 (Перемчалкинский могильник[444]) и накладки типа, изображенного на табл. XII, 14 (Крюковско-Кужновский могильник[445]).

Из другого оружия следует отметить близость к больше-тарханским саблям типа, изображенного на рис. 16 (Крюковско-Кужновский могильник)[446], наконечников копий типа, изображенного на рис. 15, 1 (Перемчалкинский[447], Крюковско-Кужновский[448] могильники) и типа, изображенного на рис. 15, 2 (могильник Заря[449]).

Много сходного в различных украшениях. Наряду с серьгами салтово-аланского облика (табл. XIV, 5, 7, 10), широко известными и в мордовских памятниках, где найдены даже литейные формы для отливки варварских подражаний (см. Крюковско-Кужновский могильник, погребение 571[450]), и перстней (табл. XIV, 13, 14) с таким же ареалом[451], в Больше-Тарханском могильнике имеются оригинальные медные шаровидные подвески с грибовидными ножками (табл. XV, 16, 17), встреченные, в свою очередь, в таких древнемордовских могильниках, как Перемчалкинский, Лядинский, Томниковский[452]. Возможно, что оригинальные лунницы Больше-Тарханского могильника (табл. XV, 21–23) продолжают развитие древнемордовских лунниц, которые широко бытуют еще в Армиевском могильнике[453].

Определенное сходство имеется и между медными и бронзовыми пряжками Больше-Тарханского могильника (табл. XVII, 1–5) и пряжками из мордовских памятников. Бляшки-накладки на кожаный ремень типа, изображенного на табл. XVII, 7, 9, 13, 11 и 14, встречены в таких могильниках, как Крюковско-Кужновский[454], Перемчалкинский[455], Лядинский[456] и у пос. Заря[457].

Завершая обзор болгарско-мордовских параллелей, следует отметить, что в Больше-Тарханском могильнике найдена железная пешня (рис. 15, 5), очень широко распространенная в древнемордовских могильниках (Лядинский, Крюковско-Кужновский, Погибловский, у пос. Заря[458]), а в последних[459] найдены остатки деревянных чаш с серебряными или медными накладками (табл. XVIII, 14), известные и в Больше-Тарханском могильнике.

Таким образом, можно полагать, что пришлые болгарские племена, оказавшись на Средней Волге, вступили в довольно тесный контакт с территориально близкими мордовскими племенами, восприняв от них некоторые типы вещей и в свою очередь оказав сильное воздействие на формирование материальной культуры последних.

Эти взаимосвязи прослеживаются также и по данным языковедов, отмечающих включение в мордовский язык ранних тюркских элементов[460].

Вероятно, определенный контакт установился и с другими волжскими племенными группировками, в частности с марийскими племенами. Древнемарийские племена в период появления болгар на Волге располагались преимущественно в Вятско-Ветлужском междуречье и по р. Волге вблизи устья таких рек, как Ветлуга и Сура. Здесь известны и древнейшие древнемарийские памятники — Ахмыловский и Юльяльский могильники[461], Васильсурское[462], Ивановогорское городища[463]. К VIII–IX вв., как показывают материалы Борисовского могильника у г. Казани[464], марийские племена появляются и в непосредственной близости от районов, занятых болгарскими племенами.

Разбирая материалы раннемарийских могильников и поселений в сравнении с вещевым комплексом Больше-Тарханского могильника, мы можем отметить ряд сходных черт, возникших на основе определенного взаимопроникновения культурных традиций обеих групп населения. В погребениях Больше-Тарханского могильника встречены отдельные предметы, не имеющие юго-восточных аналогий, но близкие к культурным комплексам древних мари. К таковым следует отнести: спиралевидные накладки с дужкой (табл. XV, 15), широко распространенные в марийских памятниках VII–IX вв.[465], характерные подвески в виде утиных лапок с нарезкой, имитирующей перевитой шнур, появляющиеся в могильниках IV–VI вв.[466] и бытующие вплоть до XI в.[467]; подвески, составные из двух овальных пластинок (табл. XVI, 7), обычно употреблявшиеся у древних марийцев как поясные, а иногда как головные украшения[468]; многочисленные подвески в виде конусов с окантовкой в нижней (табл. XVI, 11), иногда нижней и средней части (табл. XVI, 13) поясками с нарезкой, известные в ряде марийских могильников, в том числе и Борисковском[469]; бутыльчатые подвески с трубчатым завершением (табл. XVI, 14, 15) и такого же рода подвески с завернутой петлей (табл. XVI, 4, 5, 6), также получившие широкое распространение в марийских материалах начиная с V в.[470] и кончая X–XI вв.[471]; шумящие подвески с арочным ажурным щитком и привесками в виде стержней с шаровидным завершением (табл. XVI, 18), которые, судя по щитку, хотя и являются предметами пермского облика, но к ранним болгарам, очевидно, проникли через марийские племена, так как у последних подобные вещи также получают широкое распространение в конце I тысячелетия[472]; шумящие подвески с горизонтальной, обычно гофрированной, округлой пластиной и привесками в виде утиных лапок (табл. XVI, 5), известные в марийских погребениях начиная с V–VI вв.[473] и до IX–X вв.[474] Правда, последнее украшение более типично для муромы[475], но, учитывая отсутствие непосредственного контакта муромы с болгарами, следует предполагать проникновение подобных украшений через марийскую или мордовскую среду.

Вероятно, таким же путем в Больше-Тарханский могильник попали и некоторые другие предметы, специфичные для более западных муромских и мерянских племен, а именно — муромское[476] височное кольцо с щитковым запором (табл. XIV, 18), употреблявшееся населением, оставившим Больше-Тарханский могильник, в качестве браслета и ажурная подвеска с биспиральным орнаментом (табл. XVI, 1)[477].

Можно было бы отметить еще ряд предметов, таких, как различные трубчатые и спирально навитые пронизи, бубенчики и т. п., которые также могли быть привнесенными из древнемарийской среды, но ограничимся вышеприведенным перечислением. Заметим также, что часть лепных сосудов Больше-Тарханского могильника, возможно, также имеет мордовское или марийское происхождение.

Итак, следует полагать, что болгарские племена, придя на Среднюю Волгу, вступили в тесные взаимоотношения прежде всего с такими местными племенами, как складывающиеся группы древней мордвы и мари. Результатом этого явилось проникновение элементов раннеболгарской культуры в древнемордовскую среду, на чем мы уже останавливались, а также и к древнемарийским племенам, хотя к последним, особенно расположенным на реках Ветлуге и Вятке, это проникновение было заметно слабее, о чем нам уже приходилось в свое время писать[478].

К востоку от Больших Тархан, за Волгой, как мы уже неоднократно отмечали, в VIII–X вв. существовала мощная племенная «танкеевская» группировка, которая фактически преграждала доступ к племенам Прикамья болгарам, оставившим памятники больше-тарханского типа, чем, очевидно, объясняется отсутствие явно выраженных следов взаимоотношений с Прикамьем в Больше-Тарханском могильнике. Действительно, в последнем фактически нет вещей прикамского происхождения, если не считать одной шумящей подвески с ажурным арочным щитком (табл. XVI, 18), которая, однако, могла проникнуть в Больше-Тарханский могильник и через марийскую среду, где, как мы уже писали выше, подобные украшения были известны. Прикамское влияние не ощущается и в керамике могильника. Правда, здесь есть один сосуд широкой чашевидной формы (табл. VIII, 19), происхождение которого предположительно можно было бы связать с Прикамьем, где подобные формы известны в Неволинском могильнике ломоватовской культуры[479]. Но, как убедительно показала Е.И. Горюнова, подобные типы сосудов встречены и в мерянских памятниках VI–IX вв. (например, Тимеровский и Хотымльский могильники)[480], поэтому указанный сосуд в могильник у с. Большие Тарханы мог проникнуть из другой территории.

На р. Чепце и Верхней Каме в VII–IX вв. широко распространяются предметы, происхождение которых можно связать с югом Восточной Европы и Сибири. Однако проникновение их, очевидно, происходило не через болгарские племена больше-тарханского типа, а иным путем, возможно, минуя Волгу.

Таким образом, материалы Больше-Тарханского могильника отчетливо показывают связи пришлых болгар в первую очередь только с волжскими местными племенами — древней мордвой и мари. В то же время в Больше-Тарханском могильнике нет ни одного захоронения с характерными чертами местных племен Среднего Поволжья. Это обстоятельство заставляет полагать, что представители местных племен не включались в среду пришлых болгар и последние, по крайней мере в VIII–IX вв., продолжали сохранять свою монолитность и относительную этническую чистоту.

2. Роль болгарских племен в сложении культуры Волжской Болгарии

В X в. в Среднем Поволжье складывается крупное государственное объединение, известное в исторических источниках под названием Волжской Болгарии[481]. Уже само название государства говорит о том, что болгарские племена приняли активное участие в его формировании, хотя основная этническая масса населения Волжской Болгарии, как показывают материалы раскопок Танкеевского могильника, была не болгарской, а состояла из тюркских племен иного происхождения и местных финно-угорских народностей — предков мари, удмуртов, коми-пермяков и др.

Насколько велика была роль пришлых болгар в сложении культуры Волжской Болгарии домонгольского периода, может показать сопоставление материалов Больше-Тарханского и близких ему могильников с памятниками Волжской Болгарии X–XII вв. Больше-Тарханский и Кайбельский могильники расположены почти в центральной части территории Волжской Болгарии домонгольского периода. Но весьма примечательно, что ни около первого, ни около второго могильника нет поселений синхронных им. Так, в районе Больше-Тарханских могильников при работах археологической экспедиции КФАН СССР в 1949 г. было обнаружено три поселения, из которых два относятся к именьковскому типу, а третье содержало гончарную керамику домонгольского периода Волжской Болгарии, отличную от больше-тарханской[482]. В 1957 г. в этом же районе обнаружено еще шесть селищ и два городища (Киртелинское и Кильдюшевское), которые по собранному на них материалу датируются временем не ранее X в.[483] Больше-тарханского типа сосудов не обнаружено ни на этих памятниках, ни на других поселениях бассейна р. Свияги, хотя среди последних есть и такие широко изученные памятники, как городища Тигашевское[484] и «Хулаш»[485]. Отсутствие поселений больше-тарханского времени в районах, окружающих Больше-Тарханский могильник, едва ли объяснимо слабой изученностью их. Скорее всего, на наш взгляд, такое положение объясняется характером хозяйства и быта раннеболгарских племен, которые, вероятнее всего, были в значительной степени полукочевыми скотоводами, что подтверждается анализом погребального обряда и погребального инвентаря Больше-Тарханского могильника.

Среди остеологического материала могильника абсолютно преобладают кости лошади и барана. Такой состав стада, по мнению С.И. Руденко, чрезвычайно специфичен для кочевых скотоводческих племен, у которых наиболее распространенными животными были лошадь и овца[486]. В 358 погребениях Больше-Тарханского могильника не найдено ни одного топора, что также типично для кочевников[487], как и частое положение в могилу расчлененной туши лошади. Эти археологические материалы подтверждаются также и письменными источниками. Еще Иордан, описывая гунно-болгарские племена Причерноморья VI в., писал: «Летом они бродят по степям, раскидывая свои становища, в зависимости от того, куда привлечет их корм для скота»[488], а сирийская хроника, в которой среди тринадцати народов упоминаются и болгары (бургар), описывает, что они «живут в палатках, существуют мясом скота и рыб, дикими зверями и оружием»[489]. Преимущественно полукочевой облик болгар, очевидно, сохранялся и в VIII–IX вв., ибо даже к X в. относится рассказ Ибн-Фадлана о том, что болгарская знать с наступлением весны отправлялась с кибитками в кочевье и длительное время жила в шатрах[490].

Пережитки кочевнического уклада хозяйства болгарских племен не увязываются с земледельческой основой хозяйства Волжской Болгарии, где уже в X–XI вв. основными местами поселений являются долговременные укрепленные города, городки и замки и неукрепленные деревни и села[491].

Гончарная керамика Больше-Тарханского могильника, весьма характерная как по способу изготовления, так и по форме и обработке поверхности, имеет на первый взгляд некоторые черты сходства с керамикой Волжской Болгарии домонгольского периода. К таковым следует прежде всего отнести характерное и для первого, и для второго комплексов лощение. Но лощение больше-тарханской посуды своеобразно — здесь наряду с лощением в виде тонких полосок, расположенных вертикально, реже горизонтально, чаще крестообразно, имеется сплошное лощение, чрезвычайно редкое на посуде X и последующих веков[492]. На последней также не отмечено зонального лощения[493], характерного для больше-тарханской керамики. Фактура теста больше-тарханской посуды в преобладающем большинстве рыхлая с обильной примесью органических остатков, реже шамота и песка. Большинство же сосудов Волжской Болгарии X–XIII вв. (75–96 %) изготовлено из тонкоотмученной глины с примесью песка и только очень редко (1–2 %) из глины с примесью растительных остатков[494]. Цвет керамики Больше-Тарханского могильника преимущественно серый с оттенками от черного до желтоватого. Чрезвычайно редка красноглиняная керамика. Для керамики X–XIII вв. характерно преобладание красного, коричневого и желтовато-красного или красновато-желтого цвета при очень незначительном проценте сосудов темных или серых оттенков[495].

Формы гончарной керамики Больше-Тарханского могильника довольно однообразны: кувшины, кринки и кружки обычно всегда с приземистым туловом, наибольшая ширина которого приходится на нижнюю половину. Для керамики X–XIII вв. характерно разнообразие форм, причем сопоставимые формы (кувшины, кринки и кружки) своими более вытянутыми пропорциями отличны от больше-тарханских[496]. Эти формы в керамике X–XIII вв. в целом занимают немногим более 10 % из общего числа сосудов[497].

Существенную роль в украшении гончарной керамики X–XIII вв., как это отмечает Т.А. Хлебникова[498], имеет орнамент, весьма разнообразный как по технике нанесения, так и по рисунку. На больше-тарханских сосудах совершенно отсутствует орнамент, характерный для X–XIII вв., если не считать орнаментации, выполненной горизонтальными каннелюрами.

Наконец, еще одна любопытная деталь — на днищах ряда больше-тарханских сосудов (табл. I, 9; III, 2; IV, 5, 12, 13; V, 2, 4, 5, 6; VIII, 3, 8, 9) имеются клейма, которые по рисунку подразделяются на семь типов с некоторыми вариациями. Точных копий этих клейм нет ни на одном сосуде X–XIII вв. Более или менее сходно клеймо в виде буквы «А»[499], которое в Больших Тарханах представлено более сложной формой типа табл. VI, 3. Между прочим, на некоторых монетах X в., чеканенных от имени болгарских царей в Болгаре, имеются тамги типа перевернутой буквы «А»[500].

Формы глиняных напрясел из Больше-Тарханского могильника, где преобладающими являются плоскоцилиндрические (табл. XI, 1–4), изготовленные из глины с примесью растительных остатков и редко шамота, отличны от формы напрясел X–XIII вв., где наиболее распространены биконические, бочонкообразные и реже цилиндрические напрясла, изготовленные из глины с примесью песка и шамота[501].

В целом еще раз можно подчеркнуть, что керамика Больше-Тарханского могильника едва ли легла в основу развития керамики X–XIII вв.; скорее всего, здесь определяющей была керамика, представленная в Танкеевском могильнике (рис. 20). Гончарная керамика Танкеевского могильника близка к керамике Волжской Болгарии X–XIII вв. как по общей форме, так и по деталям (рис. 26). Среди первой преобладают узкогорлые кувшины вытянутых пропорций, изготовленные из глины с примесью песка и покрытые по внешней поверхности вертикальным лощением и иногда резным орнаментом в виде горизонтальных линий и арочно-волнистых узоров (рис. 20). Подобные сосуды характерны также и для ведущей группы керамики X–XIII вв.[502] Большая близость проявляется и в цвете сосудов, что можно проследить по прилагаемой табл. 12.

Рис. 26. Кувшины Больше-Тарханского, Танкеевского могильников и Волжской Болгарии.

1 — Большие Тарханы (VIII–IX вв.); 2 — Танкеевка (VIII–IX вв.); 3 — Волжская Болгария (XI–XIV вв.).

Таблица 12. Состав керамики по цвету в раннеболгарских памятниках (в %).

* Данные Т.А. Хлебниковой.

Сравнение прочего вещевого комплекса Больше-Тарханского могильника с материалом памятников Волжской Болгарии X–XIII вв. подтверждает вывод, сделанный на основе сопоставления керамики. Если мы возьмем предметы, связанные с конским снаряжением, то из разнообразных типов удил Больше-Тарханского могильника (табл. IX, 1–9) ни одно не имеет аналогий среди удил Волжской Болгарии X–XIII вв. Простые кольчатые удила с цельным или составным мундштуком и преимущественно без псалий[503] широко представлены в Танкеевском могильнике, но отсутствуют в Больших Тарханах. Единственная псалия, имеющаяся в коллекции из Болгарского городища[504], относится к типу крыловидных, известных в Танкеевском могильнике[505] и отсутствующих в Больше-Тарханском. В материалах X–XIII вв. преобладают стремена с округло-выпуклой подножкой и петлей для путлища без перетяжки[506], хотя единично встречается и тип стремян с прямой подножкой и рельефным продольным ободком, близкий по форме к больше-тарханским (табл. IX, 15).

В коллекциях X–XIII вв. совершенно отсутствуют кресала больше-тарханского типа (табл. X) и преобладают калачевидные и овальные формы[507], а также с бронзовыми фигурными рукоятками типа кресал Танкеевского могильника.

Среди многочисленных ножей комплексов X–XIII вв. не г весьма характерных для Больше-Тарханского могильника ножей с выступающим ободком при переходе от клинка к черешку (табл. X, 6, 8).

Как уже отмечалось выше, в Больше-Тарханском могильнике совершенно отсутствуют топоры, являющиеся обычной находкой в памятниках X–XIII вв., причем все ведущие формы последних известны в Танкеевском могильнике.

Оружие благодаря своей чрезвычайно широкой распространенности и однообразию форм для разных культурных групп трудно привлекать для сопоставления. Можно лишь отметить, что в материалах X–XIII вв. отсутствуют многие типы наконечников стрел Больше-Тарханского могильника, хотя некоторые, как, например, листовидные, ромбические, а также граненые, встречаются как в первом, так и во втором комплексах. Нет также сабель, известных в Больше-Тарханском могильнике.

Для культуры Волжской Болгарии домонгольского периода весьма характерно широкое распространение костяных изделий различного назначения — от оружия и частей орудий труда до украшений и ритуальных предметов[508]. В Больше-Тарханском могильнике костяных поделок очень немного и их назначение весьма ограничено — это части от лука и колчана (табл. XIII) и горлышки от бурдюков (табл. XVIII, 17, 18). Последние в материалах X–XIII вв. неизвестны, а сопоставляя части от луков и колчана приходится отметить, что они в X–XIII вв. иные как по форме, так и по способу прикрепления[509]. Обилие костяных изделий характерно для Танкеевского могильника; они позволяют, наряду со сходностью многих их типов с вещами X–XIII вв., говорить об их генетической связи. Остановившись на деталях колчана, следует заметить, что форма колчанов Волжской Болгарии X–XIII вв. отличалась от больше-тарханских и, судя по имеющимся деталям, имела сходство с колчанами печенежско-половецкого типа. Между прочим, в материалах X–XIII вв. совершенно отсутствуют типичные для Больших Тархан колчанные крючки и петли (табл. XIII, 1–6).

Украшения из металла и других материалов встречаются довольно часто в памятниках X–XIII вв. Так, обычной находкой для этого времени являются многочисленные бусы, имеющие разнообразную форму и варианты[510]. Как было выше отмечено, бусы и бисер для Больше-Тарханского могильника не характерны, в то время как погребения Танкеевского могильника содержат их в изобилии. Металлические украшения Больше-Тарханского могильника, если исключить из их числа украшения марийско-мордовского типа, достаточно своеобразны и не сходны с украшениями X–XIII вв.

Если взять серьги и височные украшения, то можно говорить о том, что серьги болгаро-салтовского типа в X–XIII вв. совершенно неизвестны. Наибольшее распространение здесь получают серьги с напускными бусами (одной или тремя)[511], в упрощенной форме встреченные и в Танкеевском могильнике.

Браслеты пластинчатые, плетеные и дротовые являются наиболее распространенным украшением X–XIII вв.[512], в то же время в Больше-Тарханском могильнике на 358 погребений приходится всего лишь два браслета, из которых один изготовлен из височного кольца мерянско-муромского типа, а другой из простого дрота с заостренными концами. Сходными украшениями являются лунницы, известные как в Больше-Тарханском, так и в более поздних комплексах. Но лунницы X–XIII вв. преимущественно замкнутые, круглой формы, с небольшим отверстием[513], тогда как тарханские обычно разомкнутые и меньших размеров.

Довольно частой находкой в Больше-Тарханском могильнике являются медные и бронзовые «костыльки» (табл. XIV, 19–23), служившие в качестве застежек одежды. В материалах X–XIII вв. подобные предметы отсутствуют, что, очевидно, объясняется употреблением в качестве застежек не костыльков, а костяных полушаровидных[514] или бронзовых пуговиц, таких, как в Танкеевском могильнике. Правда, в погребениях Больше-Тарханского могильника встречены и бронзовые пуговки (табл. XIV, 1–4), но они обычно небольшие, шаровидной формы, без орнамента, тогда как в материалах X–XIII вв. и Танкеевского могильника преобладают крупные пуговицы каплевидной и шаровидной формы с рельефным геометрическим и растительным орнаментом[515].

Другой особенностью состава украшений X–XIII вв. является обилие шумящих подвесок с различными привесками[516], что также весьма характерно и для Танкеевского могильника. Очевидно, в этом сказалось сильное воздействие на культуру Волжской Болгарии X–XIII вв. прикамских племен — предков удмуртов и коми, для которых подобные украшения специфичны.

К сожалению, сопоставление погребального обряда Больше-Тарханского могильника и кладбищ Волжской Болгарии после X в. невозможно провести, ибо для последних характерен мусульманский погребальный ритуал, снивелировавший все этнические особенности.

Правда, А.М. Ефимова, обследовавшая погребения X–XIII вв. на Бабьем бугре городища Великие Болгары, отмечает в погребении 40 некоторые реликтовые черты, которые она объясняет сохранением традиций раннеболгарского погребального обряда[517]. Это женское захоронение, совершенное по мусульманскому обычаю в глубокой яме с положением костяка головой на запад. Но при костяке обнаружены некоторые вещи: серьги у черепа, зеркало в области плечевых костей, железные ножницы у бедра. Набор и характер вещей не имеет аналогий в Больше-Тарханском могильнике, поэтому производить сопоставление указанного погребения с раннеболгарскими, типа больше-тарханских, невозможно. Но наряду с этим на Бабьем бугре имеется интересная группа захоронений (№ 174, 186, 196, 203, 208, 215, 216), могильные ямы которых в нижней части были обложены каменными плитами. Этот обряд не характерен ни для мусульманских, ни для больше-тарханских погребений. А.М. Ефимова склонна его рассматривать как сохранение местного обряда финно-угорских племен, известного еще с ананьинского времени[518]. Нам кажется, что этот обряд находит хронологически более близкие аналогии в погребениях тюркских кочевников Западной Сибири, где ямы с каменными обкладками известны в I тысячелетии н. э.[519], а также в погребениях Северного Кавказа.

Итак, вышеприведенное сопоставление погребального инвентаря и обряда Больше-Тарханского могильника с материалами памятников Волжской Болгарии X–XIII вв. позволяет утверждать, что роль культуры населения, оставившего Больше-Тарханский и близкие ему могильники, в формировании культуры Волжской Болгарии была невелика. Очевидно, определяющая этно-культурная основа последней была иная, во всяком случае отличная от больше-тарханской.

Как уже неоднократно отмечалось выше, болгарская культурная принадлежность населения, производившего захоронения на Больше-Тарханском и Кайбельском могильниках, не вызывает сомнения, так же как и прямая генетическая связь его с болгарскими племенами Приазовья. Поэтому археологическое подтверждение прихода болгарских племен из Приазовья на Волгу в конце VII–VIII вв. неоспоримо. Также очевидна и активная роль этих групп населения в формировании первого государственного объединения в Волго-Камье, в названии которого (Волжская Болгария) и одного из стольных городов (Болгары) сохранилось название болгарских племен. Чем же объяснить тогда, что культура болгарских племен не легла в основу культуры этого государства? Такое положение могло сложиться лишь при том условии, что преобладающая этнокультурная основа Волжской Болгарии была иная и, скорее всего, не болгарская, в ее больше-тарханском варианте. Действительно, как неоднократно отмечалось, наибольшая близость с культурой Волжской Болгарии домонгольского периода проявляется в материалах Танкеевского и близкого ему могильников, которые были оставлены населением, в этническом и культурном отношении отличным от болгарских племен. Численность этого населения, вероятно, значительно превосходила болгар, о чем свидетельствует простое сопоставление размера Больше-Тарханского и Танкеевского могильников. Если в первом число погребений доходило до 800–850, то во втором оно в несколько раз больше, — коло 5,5–6 тыс. К тому же количество могильников танкеевского типа больше могильников больше-тарханского типа.

Письменные источники IX–X вв., относящиеся ко времени образования Волжской Болгарии, отмечают сложный этнический состав населения Средней Волги в интересующий нас период. Так, один из наиболее ранних арабских географов Ибн-Хордадбех в конце IX в. перечисляет тюркские племена Евразии и помещает между Уралом и Волгой печенегов[520].

Наиболее подробные сведения о Волжской Болгарии начала X в. изложены у Ибн-Русте и Ибн-Фадлана. Первый из них, наряду с сообщением о территории болгар, пишет, что «Болгары делятся на три отдела: один отдел зовется Берсула, другой Эсегель, а третий Болгар»[521]. Ибн-Фадлан вслед за Ибн-Русте пишет о многоплеменном характере того объединения, которое он застал на Волге. Здесь наряду с верховным царем Алмушем, обычно называвшимся царем «сакалибе»[522], дважды упоминается царь племени эскель[523], народ сиван (суваз) с князем по имени Вириг[524] и домочадцы в количестве 5 тыс. душ под именем баранджар[525]. Примечательно, что все они объединяются под общим названием не болгар, а «сакалибе»[526], обозначавшим население в более широком понимании, чем только узкую этническую группу одного племенного объединения. Не останавливаясь здесь на расшифровке термина «сакалибе», который рядом авторов трактуется по-разному (А.П. Ковалевский — славяне[527], З. Валиди — светлокожие тюрки, тюрко-финны[528]), следует заметить, что едва ли «сакалибе» обозначала только славян, так как в том же тексте Ибн-Фадлана дается подробное описание славян, но под именем русов[529], а не «сакалибе».

Имя «сакалибе» упомянуто у Ибн-Фадлана всего 16 раз, тогда как «болгары» — один раз, при чтении хутбы от имени Алмуша: «О Аллах! Сохрани царя йылтивара, царя булгар»[530]. Исходя из этой фразы и некоторых сопоставлений, А.П. Ковалевский считает, что «титул „царь болгар“ означал царя, или точнее князя, одного только племени болгар, а не всех болгарских племен»[531]. Возможно, что другие племена, упоминаемые Ибн-Фадланом (эсегель, сыван), были не болгарскими, так как в противном случае не было бы смысла выделять их как племена, имевшие собственное этническое название.

В состав складывающегося государства в первой половине X в. входили башкиры, печенеги и огузы, встречи с которыми в непосредственной близости от Волжской Болгарии описывает Ибн-Фадлан[532]. Интересно в связи с этим замечание Этрека, начальника войска гузов, который называет Алмуша своим зятем[533]. Очевидно, Алмуш взял себе в жены дочь или сестру Этрека.

В последние годы Б.Н. Заходер предпринял попытку обобщения всех сведений арабских и персидских источников о Поволжье в «Каспийский свод сведений о Восточной Европе». В первой части этого свода «Горган и Поволжье в IX–X вв.» дан конспект сведений о территории, населении и сопредельных районах Волжской Болгарии[534]. В этом конспекте весьма примечательно упоминание о том, что царь болгар Алмуш является ставленником небольшой группы — «у него сородичи числом пятьсот человек»[535]. При локализации болгар, отмечено «на восток и юг от болгар — горы, к западу — река Итиль, на севере — область печенегов»[536]. Упоминания о печенегах, как непосредственных соседях болгар, имеются и в разделе «Буртасы»: «Буртасы постоянно воюют с печенегами… К востоку от области буртасов река Итиль, к югу — хазары, к западу — в. н. нд. рр., к северу — тюркские печенеги»[537]. Учитывая то, что почти все источники помещают буртас между хазарами с юга и болгарами с севера[538], следует полагать, что тюркские печенеги здесь локализуются рядом с болгарами. Более конкретно эта мысль выражена в разделе о мадьярах-тюрках: «Начало границ мадьяр — между страною печенегов (или булгар) и булгарскими а. с. к. л. (эсегель)»[539].

В начале XI в. крупнейший ученый Средней Азии Ахмед ал-Бируни в своем географическом сочинении «Китаб ат-тафхим» писал, что «область, занимаемая седьмым климатом, проходит через горы Башхарт, через пределы печенегов, города Сувар и Булгар»[540]. Современник ал-Бируни энциклопедист тюркских языков Махмуд ал-Кашгари (Кашгарский) в своем сочинении «Диван лугат ат-тюрк» (1072–1074 гг.) отмечает сходство или близость языков «булгар, сувар и печенегов (бяжяняк)»[541].

Даже к XII в., когда этнический состав Волжской Болгарии уже в значительной степени снивелировался, источники упоминают о многочисленности тюркоязычных племен, обитавших около Болгара. Так, Абдулхамид ал-Гарнати (1136 г.) пишет: «Он (Булгар) город, выстроенный из соснового дерева, а стены его из дубового дерева, вокруг него (живут) турецкие племена не сосчитать их»[542]. Крупнейший арабский географ XII в. Абу-Абд-Аллах Мохаммед Идриси в своем географическом своде значительное место уделяет описанию земель Волжской Болгарии[543]. Весьма примечательно, что на территории Волжской Болгарии он помещает две группы населения: у г. Болгара — землю тюркских болгар (булгар мин ал тюрк), а северо-восточнее, в Прикамье, жителей под названием также тюркских болгар[544]. Севернее их им упоминается область, занятая тюркскими печенегами.

Эти сообщения древних авторов свидетельствуют о значительной тюркизации болгарских племен на Средней Волге.

Если мы обратимся к антропологическим данным, то сравнение антропологического типа населения Волжской Болгарии X–XIII вв. и населения, оставившего Больше-Тарханский могильник, показывает резкое различие между ними. М.С. Акимова (см. приложение), сопоставляя черепа с кладбища г. Болгары X–XIII вв. на Бабьем бугре с черепами Больше-Тарханского могильника, пришла к выводу о невозможности этнической увязки этих двух крупных серий. Следовательно, с уверенностью можно полагать, что болгарское население, оставившее могильники Больше-Тарханского типа, не приняло какого-либо существенного участия в формировании населения Волжской Болгарии. Тем более, что даже в самой столице этого государства, где должна была быть прослойка выходцев из собственно болгарской среды, население антропологически резко отличалось от последних. В то же время исследование антропологического типа Танкеевского могильника, проведенное В.П. Алексеевым, показывает значительное его сходство с антропологическим типом населения Волжской Болгарии X–XIII вв., тем самым подтверждая вывод о превалирующем участии населения танкеевского типа в формировании культуры и этноса Волжской Болгарии. Итак, опираясь на письменные и археологические источники, можно полагать, что на Средней Волге пришлые болгары встретились со значительной массой тюркоязычных племен, включивших в свою среду, как показывают материалы Танкеевского могильника, и группы местного финно-угорского населения. Если экономически эти племена и стояли на одном уровне с болгарскими, а может быть даже и превосходили их благодаря переходу к оседлому земледелию, то в отношении военной и социальной организации болгары, по-видимому, занимали ведущее положение. Б.Д. Греков полагал, что болгарский царь Алмуш имел военную дружину («хуанэ»), которая являлась его основной опорой[545]. По-видимому, болгарская знать с дружиной в IX–X вв. сумела захватить власть в складывающемся государстве в свои руки, поэтому естественно это государство получило название от имени господствующей группы. Здесь, на Средней Волге, очевидно, повторилась та же картина, которую можно было наблюдать в I тысячелетии для ряда ранних государственных объединений Азии и Европы. В качестве примера можно привести образование государства сельджукидов, хазар, дунайских болгар и т. п.

Особенно в этом отношении интересен процесс сложения Дунайской Болгарии[546]. В 70-х годах VII в., как известно, болгарская орда Аспаруха появилась на Дунае и, продвинувшись в области, заселенные славянским союзом «семь племен», обложила последних данью. Хан Аспарух объявил себя главой государства, а болгарская знать, опиравшаяся на сильную военную организацию, «заняла первое место, оттеснив на второй план славянскую знать. Государство, известное до тех пор, как „семь славянских племен“, стало именоваться Болгарией»[547].

Но кочевники-болгары «не внесли никаких изменений в существовавшие у славян производственные отношения и вскоре сами переняли их строй жизни»[548]. То же можно отметить и в отношении культуры. Хозяйственное и культурное превосходство славян над пришлыми болгарами и численный перевес первых привели в конечном итоге «к полному растворению болгар в славянской среде. Лишь имя болгар в названии государства Болгария и его населения осталось живым свидетельством этих далеких» времен[549]. И на Волге в период образования Волжской Болгарии один из первых болгарских царей Алмуш, выдвинутый болгарской знатью, обложил данью все остальные племена, причем дань или подать бралась не только с каждого дома[550], но и от свадьбы[551], от торговли[552] и от добычи при набегах[553]. Следует полагать, что в основном данью облагались те подчиненные племена, которые находились под властью царя болгар[554].

Власть Алмуша, а, следовательно, власть болгарской знати, в первой половине X в. еще не была достаточно прочной. Племена, формально подчинявшиеся Алмушу, часто выходили из повиновения. Ибн-Фадлан отмечает, как отказалась часть племенной группировки «саван» подчиниться приказу Алмуша произвести перекочевку. «Они же отказали ему. И разделились на две партии. Одна партия — с отребьем, и над ними провозгласил себя царем по имени Вирыг»[555]. Алмушу пришлось прибегнуть к угрозе — «кто будет мне противиться, того я поражу мечом»[556], чтобы заставить повиноваться эту племенную группировку. Очевидно, именно больше с целью упрочить свое положение в этой сложной обстановке Алмуш и обратился к арабскому халифу Муктадиру с просьбой помощи в «постройке крепости, чтобы укрепиться в ней от царей, своих противников»[557]. В этой фразе совершенно отчетливо звучит мысль о многочисленности противников Алмуша. Конечно, при этом нельзя забывать и о другом, уже внешнем враге Волжской Болгарии — царе хазар, которого Алмуш вынужден был остерегаться[558].

Вероятно, междоусобная борьба за власть шла с переменным успехом, ибо в X в. столицей государства, где чеканились монеты от имени царя, становятся то Болгар, то Сувар[559], а в конце XI — начале XII в. — Великий город Биляр, или Бюляр[560]. По мнению С.А. Яниной, в середине X в. даже существуют два независимых друг от друга княжества — одно с центром в Волгаре, а другое — с центром в Суваре, причем изучение нумизматических материалов позволяет ей говорить не только о политической независимости Сувара от Болгара в середине X в., но и о том, что Сувар был особым государством независимых от Болгара племен[561].

Интересно также в связи с этим сообщение анонимного персидского географа в сочинениях X в. «Хӯдӯд ал-’Āлем» о булгарах: «Их три группы: бахдула, ишкиль и булгар; все находятся в войне друг с другом; когда же появляется враг, они становятся друг с другом друзьями»[562].

В конечном итоге борьба за власть, очевидно, завершилась победой болгарской знати и, начиная с X в. вплоть до конца XIV в., государственное объединение тюркоязычных народов Среднего Поволжья продолжало сохранять имя болгар.

Приложение

Материалы к антропологии ранних болгар

М.С. Акимова

Проблема происхождения волжских болгар содержит много неясного. Особый интерес в этом отношении представляет антропологический материал из раннеболгарского Больше-Тарханского могильника.

Характеристика материала.

Больше-Тарханский могильник является пока единственным памятником ранних болгар, который дал значительную серию черепов. За два года работ было вскрыто 358 погребений. Часть их оказалась разграбленной. Погребенные во всех могилах лежали на спине, в вытянутом положении, головой в большинстве случаев на запад.

Костные остатки человека во всех погребениях были очень плохой сохранности. Только благодаря тщательной работе сотрудников реставрационной лаборатории Института антропологии удалось получить для исследования 67 черепов: 41 мужской, 22 женских и четыре подростков. Перейду к характеристике исследованного материала.

Мозговой отдел. Мужские и женские черепа из Больше-Тарханского могильника характеризуются средней длиной и большими величинами высоты и ширины. Значителен также и размер горизонтальной окружности. Размах колебаний этих признаков довольно большой, на что указывают большие величины квадратичного уклонения (табл. 1). По черепному указателю серия в целом брахикранна, причем в женской серии тенденция к брахикрании выражена значительно сильнее и величина указателя на три единицы выше по сравнению с мужской. Вообще среди женских черепов нет ни одного долихокранного черепа, да и среди мужских их всего только три. Большой ширине черепа соответствует и значительная ширина основания.

Ширина лба средняя, но на мужских черепах наблюдается сдвиг в направлении больших величии. По отношению к поперечному диаметру лоб в мужской серии относится к категории среднешироких, в женской он относительно у́же. Наклон лба в общем средний, рельеф в области надпереносья и надбровные дуги выражены значительно.

Лицевой отдел. Высота лица в мужской и женской сериях характеризуется средней величиной (табл. 1); черепа с высоким и низким лицом встречаются в равном числе случаев. Все широтные размеры лица в обеих сериях большие. Размах колебаний их значительный, на что указывают высокие величины квадратических уклонений. По лицевому указателю мужские черепа относятся к группе низколицых, женские — к группе среднелицых.

Иллюстрации[563]

Таблица I. Больше-Тарханский могильник. Кувшины (1-10).

1 — раскоп 1, уч. Г/9; 2 — 27; 3 — 102; 4 — 274; 5 — 75; 6 — 247; 7 — 224; 5 — 243; 9 — 235; 10 — (?).

Таблица II. Больше-Тарханский могильник. Кувшины (1-13).

1 — 70; 2 — 205; 3 — 58; 4 — 325; 5 — 214; 6 — 210; 7 — 129; 8 — 230; 9 — 11; 10 — 247; 11 — 250; 12 — 319; 13 — 286.

Таблица III. Больше-Тарханский могильник. Кувшины (1–8).

1 — 261; 2 — 125; 3 — 41; 4 — 190; 5 — 248; 6 — 165; 7 — 268; 8 — 228.

Таблица IV. Больше-Тарханский могильник. Кувшины без ручек (1-13).

1 — 25; 2 — 215; 3 — 41; 4 — 130; 5 — 96; 6 — 280; 7 — 29; 8 — 164; 9 — 224; 10 — 151; 11 — 306; 12 — 133; 13 — 183.

Таблица V. Больше-Тарханский могильник. Кувшины (1–6).

1 — 52; 2 — 6; 3 — 17; 4 — 143; 5 — 318; 6 — 101.

Таблица VI. Больше-Тарханский могильник. Кувшины (1–9).

1 — 40; 2 — 66; 3 — 121; 4 — 33; 5 — 8; 6 — 13а; 7 — 307; 8 — 32; 9 — 294.

Таблица VII. Больше-Тарханский могильник. Горшки (1-16).

1 — 170; 2 — 165; 3 — 213; 4 — 347; 5 — 26; 6 — 248; 7 — 8; 8 — 250; 9 — 219; 10 — 221; 11 — 196; 12 — 98; 13 — 250; 14 — 215; 15 — 228; 16 — 247.

Таблица VIII. Больше-Тарханский могильник. Лепные сосуды (1-19).

1 — 108; 2 — 36; 3 — 131; 4 — 272; 5 — 53; 6 — 39; 7 — 252; 8 — 197; 9 — 240; 10 — 297; 11 — 61; 12 — 102; 13 — 128; 14 — 2; 15 — 78; 16 — 38; 17 — 87; 18 — 156; 19 — 286.

Таблица IX. Больше-Тарханский могильник. Железные удила и стремена (1-15).

1 — 33, 135, 180; 2 — 224; 3 — 10, 171, 143, 190; 4 — 145; 5 — 75; 6 — 322; 7 — 274; 8 — 23; 9 — 256; 10 — 120; 11 — 75, 180; 12 — 143, 190; 13 — 322; 14 — 33; 15 — 135, 168.

Таблица X. Больше-Тарханский могильник. Железные предметы.

1 — трубка от трута; 2–5, 10, 11 — кресала; 6–8 — ножи; 9 — серп.

1 — 46, 124, 174, 234; 2 — 2, 33, 180, 200, 278, 330; 3 — 90, 267; 4 — 124, 145; 5 — 46, 55, 47; 6 — 10, 22, 49, 53, 166, 167, 180, 190, 224; 7 — 1–3, 6, 23, 52, 75, 110, 124, 143, 173, 184, 195, 268, 274, 307, 308, 322, 329; 8 — 96, 115, 125, 175, 226, 215, 271; 9 — 2; 10 — 97, 143, 173, 238, 183; 11 — 100, 184.

Таблица XI. Больше-Тарханский могильник. Железные и глиняные (1–4) предметы.

1–5 — пряслица; 6 — шило; 7 — щипчики; 8–9 — кольца; 10 — игла; 11–17 — пряжки.

1 — 154, 296; 2 — 38–41, 56, 58, 102,103,117, 121, 126, 143, 146, 147, 157, 175, 187, 196, 210, 231, 243, 254, 265, 275, 286, 293, 294, 305, 306, 358; 3 — 66, 175, 196; 4 — 164; 5 — 2; 6 — 224, 225, 357; 7 — 90; 8 — 85; 9 — 85; 10 — 39, 41, 125, 173, 196 (2 экз.), 205 (2 экз.); 11 — 82, 274, 322, 357; 12 — 268; 13 — 143, 226; 14 — 143, 15 — 43, 46, 255, 357; 16 — 193, 197, 206, 224, 256; 17 — 22, 29, 33, 75, 135, 143, 180, 190, 269, 274, 330.

Таблица XII. Больше-Тарханский могильник. Наконечники стрел (1-19).

1 — 33, 55, 219, 277, 307; 2 — 33, 55, 180; 3 — 100, 212; 4 — 55, 120, 212, 274; 5 — 102, 143, 274; 307; 6 — 75, 122, 260, 299, 311, 322; 7 — 184; 8 — 224; 9 — 195; 10 — 141, 340; 11 — 313; 12 — 224, 13 — 100; 14 — 6, 75, 340; 15 — 10, 106; 16 — 211; 17 — 145, 18 — 221; 19 — 212.

Таблица XIII. Больше-Тарханский могильник. Части от колчана.

1–3 — крючки; 4–6 — петли; 7 — скоба; 8, 9 — дужки; 10–20 — накладки и оковки.

1–4, 7–9, 11 — железо; 5, 6, 13, 14 — медь и бронза; 10, 12, 15–21 — кость.

1 — 10; 2 — 143, 212, 234, 277, 313; 3 — 75, 122, 220, 338; 4 — 8, 55, 124; 5 — 143, 224, 277; 6 — 212; 7 — 235; 8 — 33, 75, 234, 235, 313; 9 — 55, 277; 10 — 274; 12 — 30, 141, 184, 235, 277, 299; 13 — 212; 14 — 224; 15 — 195; 16 — 143; 17 — 195; 18 — 75; 19 — 184; 20 — 75; 21 — 184, 212.

Таблица XIV. Больше-Тарханский могильник. Украшения.

1-12 — серьги; 13–14 — перстни; 15 — бляха; 16 — зеркало; 17, 18 — браслеты; 19–23 — «костыльки».

1 — 40, 76, 217; 2 — 21, 195; 3 — 35, 40, 69, 120, 346; 4 — 204; 5 — 35, 62; 6 — 298; 7 — 4, 120, 347; 8 — 9, 62, 215, 217 245; 9 — 26, 180; 10 — 58, 291, 326, 338; 11 — 66, 205, 26; 12 — 4, 121; 13 — 180; 14 — 41, 69, 76, 102, 216; 15 — 35; 16 — 221; 17 — 215; 18 — 40; 19 — 41; 20 — 125; 21 — уч. Г/9; 22 — 100, 249; 23 — 256.

Таблица XV. Больше-Тарханский могильник. Украшения из бронзы и меди.

1–3 — пуговицы; 4–9, 15–23 — привески; 10–14 — пронизки.

1 — 26, 66; 2 — 116, 125, 196, 217, 326; 3 — 231; 4 — 297; 5 — 196; 6 — 76; 298; 7 — 112; 8 — 62, 284; 9 — 76, 298; 10 — 121, 252, 341; 11 — 121; 12 — 340; 13 — 7, 8, 61, 69, 112, 156, 241, 297, 298, 302, 308, 310; 14 — 302; 15 — 62; 16 — 298; 17 — 298; 18 — 284; 19 — 241; 20 — 310; 21 — 77; 22 — 69; 23 — 7.

Таблица XVI. Больше-Тарханский могильник. Подвески из бронзы и меди (1-19).

1 — 76; 2 — 273; 3 — 98, 237; 4 — 76; 5 — 62; 6 — 353; 7 — 325; 8 — 325; 9 — 321; 10 — 76, 98, 374; 11 — 112; 12 — 297, 298; 13 — 112; 14 — 297; 15 — 156; 16 — 7, 298; 17 — 31; 18 — 7; 19 — 343.

Таблица XVII. Больше-Тарханский могильник. Бронзовые и медные предметы.

1–5 — пряжки; 6 — крючок от колчана; 7-22 — накладки от ремней; 23, 24 — наконечники ремней от конской узды.

1 — 226, 298; 2 — 274; 3 — 225, 233, 260, 299; 4 — 193; 5 — 55; 6 — 224; 7 — 310; 8 — 255; 9 — 224, 268; 10 — 224; 11 — 171; 12 — 268; 13 — 60; 14 — 145, 225, 265; 15 — 224; 16 — 224; 18 — 253; 19 — 77; 20 — 284, 298; 21 — 284; 22 — 256; 23 — 241; 24 — 143.

Таблица XVIII. Больше-Тарханский могильник. Различные предметы.

1–7 — подвески; 8-15 — обкладки и части деревянных сосудов; 16 — пластина; 17, 18 — трубки от бурдюков.

1 — раковина; 2, 10, 14, 15 — дерево и металл; 3–7, 16–18 — кость; 8, 9, 11–13 — серебро; 16 — погр. 268; 17 — погр. 325.

1 — 252; 2 — 256; 3 — 235; 4 — 8; 5 — 53, 54, 205, 298, 340; 6 — 240; 7 — 1, 120, 156, 205, 255, 325; 8-12 — 175; 13 — 62; 14 — 322; 15 — 201, 306, 352; 16 — 268; 17 — 325; 18 — 333.

Таблица XIX. Больше-Тарханский могильник. Бусы (1-26).

1 — 170, 187, 215, 216, 217, 237, 291, 346, 355; 2 — 170, 187, 215, 216, 291, 355; 3 — 7, 170, 187, 215, 216, 217, 237, 291, 346, 355; 4 — 187, 216, 237; 5 — 215, 216, 291, 305, 355; 6 — 40, 121; 7 — 315, 345; 8 — 76, 87, 121, 291, 315, 346; 9 — 76, 196, 237, 346; 10 — 40, 98, 215, 315; 11 — 237; 12 — 315, 355; 13 — 305; 14 — 13а, 40, 76, 86, 170, 187, 215, 217, 291, 305, 315, 345, 355; 15 — 237, 355; 16 — 217, 237, 250, 355; 17 — 76, 237, 291; 18 — 40, 62, 75, 102, 121, 196, 214, 216, 261, 286, 315; 19 — 121, 131, 196, 214; 20 — 26, 196, 275, 286; 21 — 121, 237, 315, 345; 22 — 196, 315; 23 — 240; 24 — 98, 121, 237, 315, 355.

Примечания

1

А.П. Смирнов. Волжские болгары. М., 1952, стр. 3; «История Татарии» т. 1. Казань, 1956, стр. 45.

2

Н.Ф. Калинин и А.Х. Халиков. Итоги археологических работ 1945–1952 гг. Тр. КФАН СССР. Казань, 1954.

3

Там же, стр. 54.

4

А.П. Смирнов и Н.Я. Мерперт. Введение к I тому «Трудов Куйбышевской археологической экспедиции». МИА, № 42, 1954, стр. 15; Н.Я. Мерперт. К вопросу о древнейших болгарских племенах. Казань, 1957, стр. 35; Очерки истории СССР III–IX вв. М., 1954, стр. 684–685; А.П. Смирнов. Некоторые вопросы средневековой истории Поволжья. Казань, 1957.

5

В раскопках могильника в 1957 г., кроме В.Ф. Генинга и А.Х. Халикова, приняли участие сотрудник ИЯЛИ КФАН СССР Т.А. Хлебникова, сотрудник Мар. НИИ Г.А. Архипов, студенты Казанского государственного университета В.Е. Стоянов и И.С. Вайнер, Казанского медицинского института Ф. Бикмуллина, Удмуртского педагогического института В. Семенова, И. Петеримова, Л. Голикова и Р. Хайбуллина.

6

В составе экспедиции, изучавшей могильник, работали студенты историко-филологического факультета Казанского государственного университета Е.П. Казаков, И.С. Вайнер, А. Вахтурова, В. Мухина, Е. Гаврилова, И. Матвеева, а также студенты-историки Удмуртского педагогического института и студенты Казанского художественного училища.

7

В.Ф. Генинг. Мыдлань-Шай — удмуртский могильник VIII–IX вв. ВАУ, вып. 3. Свердловск, 1962, стр. 69.

8

В 1963 г. при раскопках Уральской экспедицией курганов раннего железного века у с. Абатска на р. Ишим были вскрыты могилы с заплечиками, где прекрасно сохранилось деревянное перекрытие: поперек ямы на уступы было положено несколько коротких бревен, перекрытых затем вдоль ямы расколотыми толстыми бревнами.

9

В могилах с заплечиками: 6, 28, 33, 75, 82, 119, 135, 143, 161, 190, 301, 308, 339; в простых могилах: 10, 23, 145, 169, 234, 258, 274, 287, 307, 327, 357. Следует отметить преобладание указанных комплексов в могилах с заплечиками.

10

В могилах с заплечиками: 84, 214, 280, 290, 322, 330, 338, 353; в простых могилах: 15, 48, 49, 51, 59, 72, 95, 120, 171, 178, 183, 202, 206, 235, 246, 247, 253, 267, 324, 329, 333, 335, 341, 352, 354, 358.

11

С.А. Плетнева. Печенеги, торки и половцы в южнорусских степях. МИА, № 62, 1958, стр. 173.

12

А.П. Ковалевский. Книга Ахмеда Ибн-Фадлана о его путешествии на Волгу в 921–922 гг. Харьков, 1956, стр. 128.

13

Там же, стр. 128.

14

В.Г. Генинг. Указ. соч., стр. 77.

15

Погребения 38, 39, 41, 58, 66, 102, 121, 125, 146, 147, 154, 164, 187, 196, 210, 231, 265, 286, 293, 294, 306; разграбленные погребения 56, 103, 117, 157, 243, 254, 275, 296, 305, 358.

16

Погребения 22, 43, 46, 52, 55, 75, 115, 173, 175, 180, 190, 226, 274; разграбленные погребения 10, 49, 124, 166, 167, 224, 165, 268, 271, 307, 322, 329.

17

Погребения 2, 22, 33, 46, 47, 55, 86, 90, 100, 110, 124, 143, 173, 180, 200, 225, 234, 238, 259, 267, 274, 322, 330.

18

Погребения 6, 10, 122, 141, 211, 219, 277, 307, 310, 313, 340.

19

Н.Я. Мерперт. О генезисе салтовской культуры. КСИИМК, вып. XXVI, 1951, стр. 28.

20

И.И. Ляпушкин. Памятники Салтово-Маяцкой культуры в бассейне р. Дона. МИА, № 62, 1958, стр. 129.

21

С.А. Плетнева. Керамика Саркела — Белой Вежи. МИА, № 75, 1959, стр. 218–219.

22

Там же, стр. 219–220.

23

Там же, стр. 214.

24

Предложенное И.И. Ляпушкиным название «широкогорлые кувшинчики» также едва ли удачно. И.И. Ляпушкин. Памятники Салтово-Маяцкой культуры, стр. 216.

25

Тр. XII АС, т. I, М, 1905, табл. XXIV, 109.

26

С.А. Плетнева. Керамика Саркела — Белой Вежи, стр. 217.

27

М.И. Артамонов. Саркел — Белая Вежа, МИА, № 62, 1958, стр. 40.

28

Б.А. Колчин. Железообрабатывающее ремесло Новгорода Великого. МИА, № 65, 1959, стр. 49.

29

Там же, стр. 111–112.

30

G. Laslo. Etudes archéologiques sur l’historié de la société des avars. AH, XXXIV. Budapest, 1955, стр. 223, рис. 60, табл. XXXVIII, XXXIX.

31

А.А. Бобринский. Перещепинский клад. МАР, СПб., 1914, вып. 34, рис. 44.

32

В.Ф. Генинг. Указ. соч., стр. 47.

33

Н.Я. Мерперт. Материалы по археологии Среднего Заволжья, МИА, № 42, 1954, стр. 128.

34

В.Б. Деопик. Классификация бус Юго-Восточной Европы VI–IX вв. СА, 1961, № 3, стр. 202.

35

Там же, стр. 203.

36

Там же, стр. 205.

37

Там же, стр. 209–215.

38

Там же, стр. 216.

39

В.Б. Деопик. Указ. соч. стр. 222–223.

40

Там же, стр. 226.

41

С.А. Янина. Куфические монеты из могильника Мыдлань-Шай. ВАУ, вып. 3. Свердловск, 1962, стр. 130.

42

В.Ф. Генинг. Указ. соч., стр. 39 и сл.

43

В.Ф. Генинг. Указ. соч., табл. I–XVI.

44

Р.Б. Ахмеров. Могильник близ г. Стерлитамака. СА, XXII, 1955, стр. 166.

45

Там же, табл. III, 1, 2; VII, IX.

46

Там же, табл. I, 6–8; VIII.

47

Там же, табл. V, 2–4.

48

Там же, табл. I, 6–8; VIII.

49

Там же, табл. VIII.

50

М.Ф. Жиганов. Старший Кужендеевский могильник в долине р. Теша. СА, 1959, № 1, стр. 220.

51

П.С. Рыков. Культура древних финнов в районе р. Узы. Саратов, 1930, стр. 25–26.

52

Там же, стр. 28–29.

53

П.П. Иванов. Крюковско-Кужновский могильник. Моршанск, 1952, стр. 71.

54

Н.Я. Мерперт. О генезисе Салтовской культуры, стр. 25, рис. 2, 59, 60, 92–94.

55

Там же, рис. 2, 89.

56

Там же, рис. 2, 99, 102, 105.

57

Там же, рис. 2, 74, 75, 110.

58

Там же, рис. 2, 73, 108.

59

Там же, рис. 2, 80, 81.

60

А.П. Смирнов и Н.Я. Мерперт. Из далекого прошлого народов Среднего Поволжья. По следам древних культур. М., 1954, стр. 30 и сл.

61

В.А. Городцов. Результаты археологических исследований в Изюмском уезде Харьковской губернии в 1901 г. Тр. XII АС, т. I. М., 1905, стр. 250–260.

62

И.И. Ляпушкин. Памятники Салтово-Маяцкой культуры…, стр. 106.

63

Там же, стр. 106.

64

Там же, стр. 141.

65

Н.Я. Мерперт. К вопросу о древнейших болгарских племенах, стр. 32.

66

С.Р. Станчев. Новый памятник ранней болгарской культуры. СА, XXVII, 1957.

67

Н.Ф. Калинин и А.Х. Халиков. Указ. соч., стр. 54.

68

С.А. Плетнева. Керамика Саркела — Белой Вежи, стр. 214 и сл.

69

Тр. XII АС, т. I, М., 1905, стр. 402.

70

А.М. Щербак. Знаки на керамике и кирпичах из Саркела — Белой Вежи. МИА, № 75, М., 1959, табл. XX, XXI, XXII.

71

М.И. Артамонов. Указ. соч., рис. 55.

72

И.Я. Макаренко. Археологические исследования 1907–1909 годов. ИАК, вып. 43, 1911, рис. 33; 37, 4, 5; 38, 2.

73

А.П. Смирнов. Некоторые спорные вопросы истории волжских болгар. Историко-археологический сборник. М., 1962, стр. 160–161.

74

А.П. Смирнов и Н.Я. Мерперт. Из далекого прошлого народов Среднего Поволжья. Сб. «По следам древних культур». М., 1954, стр. 36; Н.Я. Мерперт. К вопросу о древнейших болгарских племенах. Казань, 1957, стр. 34.

75

Н.Я. Мерперт. К вопросу о древнейших болгарских племенах, стр. 35.

76

М.М. Герасимова. Скелеты древних болгар у с. Кайбелы. Тр. ИЭ, новая серия, т. XXXIII, стр. 146–165.

77

Коллекция ГМТР, № 12830, 12831, 12822. «Очерки истории СССР. III–IX вв.». М., 1961, стр. 614.

78

В.А. Кузнецов. Аланские племена Северного Кавказа. МИА, № 106, 1962, стр. 136, рис. 36, 8.

79

Т.А. Хлебникова. Гончарное производство волжских болгар X–XIII в. МИА, № 111, 1962.

80

Там же, стр. 112–113, 118–119.

81

ОАК за 1904 г. СПб., 1907, стр. 135–136.

82

N. Fettich. Die Metallkunts der Landnehmenden Ungarn. АН, XXI. Budapest, 1937, табл. XVIII; А.П. Смирнов. Волжские булгары. Тр. ГИМ, вып. XIX. М., 1951, стр. 30; С.А. Плетнева. Печенеги, торки и половцы в южно-русских степях. МИА, № 62, 1958, стр. 156–157.

83

ОАК за 1904 г. СПб., 1907, стр. 133–136.

84

В.Ф. Генинг. Мыдлань-Шай — удмуртский могильник VIII–IX вв. ВАУ, вып. 3. Свердловск, 1962.

85

Там же, стр. 68–82.

86

Там же, стр. 64–65.

87

Там же, стр. 54–56.

88

Та же, стр. 41–52.

89

Дирхем по определению С.А. Яниной чеканен от имени Ахмеда ибн-Исмаила (907–914 гг.). Это самая поздняя монета на могильнике.

90

С.А. Плетнева. Указ. соч., стр. 153–159.

91

В.С. Стоколос. Курган на озере Синеглазово. Археология и этнография Башкирии, т. I. Уфа, 1962, стр. 163–168.

92

А.П. Ковалевский. Книга Ахмеда ибн-Фадлана о его путешествии на Волгу в 921–922 гг. Харьков, 1956, стр. 128.

93

По определению С.А. Яниной.

94

По определению С.А. Яниной это подражание саманидскому дирхему времени Исмаила ибн-Ахмеда (892–902 гг.).

95

В могильниках Мыдлань-Шай на Чепце и Агач-калинский в Дагестане подобные серьги найдены в комплексах не позднее VIII в. (см. В.Ф. Генинг. Указ. соч., стр. 41; К.Ф. Смирнов. Агач-калинский могильник — памятник хазарской культуры Дагестана. КСИИМК, вып. XXXVIII, 1951, стр. 117).

96

В.Ф. Генинг. Указ. соч., стр. 41–42.

97

В Мыдлань-Шае близкий тип перстня найден в погребении 74, датированном монетой не позднее середины VIII в. (см. В.Ф. Генинг. Указ. соч., стр. 42, табл. II, 1, 2).

98

В.Ф. Генинг. Археологические памятники Удмуртии. Ижевск. 1958, стр. 97.

99

Н.Я. Мерперт. О генезисе салтовской культуры, КСИИМК, вып. XXXVI, 1951, стр. 24–25.

100

С.А. Плетнева. Указ. соч., стр. 153 и сл.

101

К.Ф. Смирнов. Указ. соч., стр. 113–119.

102

Дагестанский музей, № 525.

103

К.Ф. Смирнов. Археологические исследования в Дагестане в 1948–1950 годах. КСИИМК, вып. XLV, 1952, рис. 39–28; Дагестанский музей, № 143.

104

М.И. Артамонов. История хазар. Л., 1962, стр. 312.

105

А.Я. Гаркави. Сказания мусульманских писателей о славянах и русских. СПб., 1871, стр. 263.

106

М.И. Артамонов. Указ. соч., стр. 235.

107

А.П. Ковалевский. Указ. соч., стр. 138.

108

С.А. Плетнева. Керамика Саркела — Белой Вежи. МИА, № 75, 1959, стр. 214.

109

Там же.

110

В.А. Кузнецов. Указ. соч., стр. 19.

111

Там же, стр. 22.

112

Там же, стр. 83–84.

113

М.Г. Воробьева. Керамика Хорезма античного периода. Тр. ХАЭЭ, т. IV. М., 1959, стр. 69.

114

Н.Н. Вактурская. Классификация средневековой керамики Хорезма (IX–XVII вв.). Тр. ХАЭЭ, т. IV. М., 1959, стр. 302.

115

М.Г. Воробьева. Указ. соч., стр. 129–130.

116

Там же, стр. 131.

117

Е.Е. Неразик. Керамика Хорезма афригидского периода. Тр. ХАЭЭ, т. IV. М., 1959, стр. 240.

118

А.А. Марущенко. Хосров-Кала. ТИИАЭ АН Туркменской ССР, т. II. Ашхабад, 1956, стр. 137–139.

119

А.Н. Бернштам. Историко-археологические очерки центрального Тянь-Шаня и Памиро-Алая. МИА, № 26, 1952, стр. 242–243.

120

П.П. Иванов. Крюковско-Кужновский могильник. Моршанск, 1952, табл. XXXVII, 5.

121

В.Ф. Генинг. Археологические памятники Удмуртии, табл. XII, 2.

122

С.А. Плетнева. Печенеги, торки и половцы в южнорусских степях, стр. 156.

123

Авторы по вопросу об интерпретации данного памятника не пришли к единому взгляду. По мнению В.Ф. Генинга, различия между больше-тарханским и танкеевским вещевыми комплексами объясняются прежде всего явлениями хронологического порядка. Первый из них более ранний. Танкеевский могильник принадлежал племенам, пришедшим на Волгу в составе болгарской орды, может быть группой барсилов, отчего и прослеживаются некоторые сходства с Агач-калинским могильником. Различные группы болгар были весьма неоднородны (см. главу III, разделы 2 и 3), поэтому не следует ожидать и полностью идентичных памятников.

124

Н.Я. Мерперт. Материалы по археологии Среднего Заволжья. МИА, № 42, 1954, стр. 126–129.

125

Там же.

126

А.А. Спицын. Заметки из поездки на р. Утку в 1898 г. ИАК, вып. 60, 1916, стр. 79.

127

Сообщение А.В. Збруевой.

128

Фонды Национального музея Финляндии в г. Хельсинки, № 5384. A.M. Tallgren. Collection of Saoussailov. II. Helsinki, 1919, pl. VII, 10, 30; VIII, 11–13, 30; IX, 1.

129

Н.Ф. Калинин и А.Х. Халиков. Итоги археологических работ 1945–1952 гг. Тр. КФАН СССР. Казань, 1954, стр. 54.

130

Коллекции ГМТР, № 5378; ГИМ, № 37407.

131

Коллекция ГМТР, № 8838.

132

А.П. Смирнов. Археологические исследования Ульяновского областного музея в 1957 г. Ульяновск, 1958; он же, Археологическая экспедиция Ульяновского музея 1960 г. Ульяновск, 1961, стр. 39–40; он же, Железный век Чувашского Поволжья. МИА, № 95, 1961, стр. 135 и сл.; он же, Некоторые спорные вопросы истории волжских болгар.

133

Н.Я. Мерперт. Материалы по археологии Среднего Заволжья, стр. 151–156.

134

Н.Я. Мерперт. Указ. соч., стр. 155.

135

Т.А. Хлебникова. Указ. соч., стр. 103.

136

А.П. Смирнов. Археологические исследования Ульяновского областного музея в 1957 г.

137

Н.В. Тухтина. Раскопки 1957 года близ села Криуши. МИА, № 81, 1960, стр. 145–152.

138

Там же, стр. 152.

139

Там же, стр. 150.

140

С.А. Плетнева. Керамика Саркела — Белой Вежи, стр. 225–226.

141

Н.В. Тухтина. Указ. соч., стр. 147–148.

142

А.П. Смирнов. Археологические исследования Ульяновского областного музея в 1957 г., стр. 16.

143

Т.А. Хлебникова. Указ. соч., стр. 137.

144

Б.А. Рыбаков. Ремесло древней Руси. М., 1948, стр. 362.

145

Б.А. Рыбаков. Указ. соч., стр. 184–196.

146

А.Ф. Медведев. Оружие Новгорода Великого. МИА, № 65, 1959, стр. 170.

147

Н.В. Тухтина. Указ. соч., стр. 146.

148

А.П. Смирнов. Археологическая экспедиция Ульяновского музея 1960 г., стр. 39.

149

Там же, стр. 37.

150

А.М. Ефимова. Городецкое селище и болгарское городище у с. Балымеры ТАССР. МИА, № 111, 1962, стр. 25–48.

151

Н.Ф. Калинин и А.Х. Халиков. Именьковское городище. МИА, № 80, 1960, стр. 226–247.

152

В.Ф. Генинг, В.Е. Стоянов, Т.А. Хлебникова и др. Археологические памятники у с. Рождествено. Казань, 1962.

153

А.М. Ефимова. Указ. соч., стр. 26.

154

Там же, стр. 33.

155

Там же, стр. 32.

156

Там же.

157

Там же, стр. 26.

158

Там же, стр. 27.

159

Там же.

160

Там же, стр. 27–39.

161

А.М. Ефимова. Указ. соч., стр. 27–29.

162

Там же, стр. 31, 41.

163

В.Ф. Генинг. Селище и могильник у села Рождествено. МИА, № 80, 1960, стр. 142.

164

А.М. Ефимова. Указ. соч., стр. 32.

165

В.Ф. Генинг. Селище и могильник у с. Рождествено; В.Ф. Генинг, В.Е. Стоянов, Т.А. Хлебникова и др. Указ. соч.

166

А.П. Смирнов. Введение к III тому Трудов Куйбышевской археологической экспедиции. МИА, № 80, 1960, стр. 7.

167

А.П. Смирнов. Некоторые спорные вопросы истории волжских болгар, стр. 162.

168

Там же, стр. 162–163.

169

Там же, стр. 165.

170

В.Ф. Генинг, В.Е. Стоянов, Т.А. Хлебникова и др. Указ. соч., стр. 86.

171

Н.Ф. Калинин и А.Х. Халиков. Именьковское городище, стр. 247.

172

Б.Б. Жиромский. Древнеродовое святилище Шолом. МИА, № 80, 1960, стр. 445–446.

173

Д.Т. Березовець. Дослiдження на територiï Путивльського району, Сумськоï областi. АП, т. III, Киïв, 1952, стр. 242–251.

174

А.П. Смирнов. Некоторые спорные вопросы истории волжских болгар, стр. 163.

175

В.Ф. Генинг, В.Е. Стоянов, Т.А. Хлебникова и др. Указ. соч., стр. 40.

176

Д.Т. Березовець. Указ. соч., стр. 248.

177

Там же, стр. 249.

178

В.Ф. Генинг, В.Е. Стоянов, Т.А. Хлебникова и др. Указ. соч., стр. 21–25, 48–50.

179

В.Ф. Генинг, В.Е. Стоянов, Т.А. Хлебникова и др. Указ. соч., стр. 43, табл. XVI, 5.

180

П.Н. Третьяков. К истории племен Верхнего Поволжья в первом тысячелетии н. э. МИА, № 5, 1941.

181

В.Ф. Генинг, В.Е. Стоянов, Т.А. Хлебникова и др. Указ. соч., стр. 48, табл. XVI, 11.

182

А.А. Спицын. Вещи с инкрустацией из керченских катакомб, 1904; ИАК, вып. 17, 1905.

183

В.Ф. Генинг. Селище и могильник у села Рождествено, стр. 142, рис. 4-15.

184

В.Ф. Генинг. Памятники харинского времени в Прикамье. КСИИМК, вып. 57, 1955, рис. 42, 4.

185

А.П. Смирнов. Археологические исследования в Чувашии в 1957 г. «Уч. зап. Чув. НИИ», вып. XIX. Чебоксары, 1960, стр. 710; он же, Железный век Чувашского Поволжья, стр. 150–151.

186

А.П. Смирнов. Железный век Чувашского Поволжья, стр. 138; Н.В. Трубникова. Отчет о работе 2-го отряда Чувашской археологической экспедиции за 1957 г. «Уч. зап. Чув. НИИ», вып. XIX. Чебоксары, 1960, стр. 73–74.

187

А.П. Смирнов. Железный век Чувашского Поволжья, стр. 139.

188

Г.А. Федоров-Давыдов. Болгарское городище-святилище X–XI вв. СА, 1960, № 4; он же, Тигашевское городище, МИА, № 111, 1962, стр. 49–89.

189

Там же, стр. 78.

190

П.Н. Третьяков. Памятники древнейшей истории Чувашского Поволжья. Чебоксары, 1948, стр. 62.

191

Н.В. Трубникова. Указ. соч., стр. 73–74.

192

А.Х. Халиков и Е.А. Безухова. Материалы к древней истории Поветлужья. Горький, 1960, стр. 37, рис. 29, 9-12.

193

Н.В. Трубникова. Указ. соч., стр. 74.

194

Там же.

195

Коллекции: ГМТР, № 7719, 5427; ГИМ, № 37407.

196

Г.А. Федоров-Давыдов. Тигашевское городище, стр. 79.

197

М.В. Седова. Ювелирные изделия древнего Новгорода. МИА, № 65, 1959, стр. 258.

198

А.Х. Халиков. Очерки истории населения Марийского края в эпоху железа, т. 2, стр. 181–183.

199

G. Moravcsik. Byzantinotiuzcica, I. Die Bizantinischen Quellen der Geschichte der Türkvolker, Berlin, 1958; В.Т. Сиротенко. Византия и булгары в V–VI вв. «Уч. зап. ПГУ», т. XX, вып. 4. Исторические науки, Пермь, 1961. В приложении довольно обширная библиография по болгарской проблеме.

200

Н.И. Шишманов. Критиченъ прегледъ на въпроса за происхода на прабългарите. «Сборник за народни умотворения наука и книжнина», кн. 16–17, София, 1900; В.Ф. Смолин. К вопросу о происхождении народности камско-волжских болгар (Разбор главнейших теорий). Казань, 1921; В.Т. Сиротенко. Основные теории происхождения древних булгар и письменные источники IV–VII вв. «Уч. зап. ПГУ», т. XX, вып. 4

201

М.Н. Тихомиров. Именник болгарских князей. ВДИ, 1946, № 3.

202

А.П. Смирнов. О возникновении государства Волжских булгар. ВДИ, 1938, № 2(3); он же, Волжские булгары. Тр. ГИМ, вып. XIX. М., 1951; он же, Новые археологические данные о сложении культуры волжских болгар. КСИИМК, вып. XL, 1951, стр. 16 и сл.

203

В.В. Латышев. Известия древних писателей, греческих и латинских, о Скифии и Кавказе. ВДИ, 1949, № 3, стр. 306.

204

Агафий. О царствовании Юстиниана. Перевод М.В. Левченко М.-Л., 1953.

205

См. подробно по истории племен Причерноморья: G. Moravcsik. Указ. соч.; М.И. Артамонов. История хазар. Л., 1962.

206

Моисей Хоренский. История Армении. Перевод Н. Эмина. М., 1893, стр. 55–56.

207

Там же, стр. 62.

208

А.П. Смирнов. О возникновении государства Волжских булгар, стр. 99; см. также Н.Я. Мерперт. К вопросу о древнейших болгарских племенах. Казань, 1959, стр. 7.

209

Я.А. Манандян. Начальная история Армении Мар Абаса. Палестинский сборник, вып. 2. М.-Л., 1956.

210

М.И. Артамонов. Указ. соч., стр. 82.

211

Моисей Хоренский, стр. 134.

212

Chronographus anmi 354. Cap. XV. Liber generationis Monumenta Germaniae Histórica. Auctores Histórica. Auctores Antiquissimi, t. XI, стр. 105.

213

Johannes Antiochens. Fragmenta. «Excerta de Inisdies». Ed. C. de Boor. Berolini, 1905, стр. 135.

214

См. L. Moravcsik. Указ. соч., стр. 109 и сл.; В.Т. Сиротенко. Основные теории происхождения древних булгар…; М.И. Артамонов. Указ. соч., стр. 79 и сл.

215

Хроника Захария Ритора, кн. 12, гл. 7 (см. Н.В. Пигулевская. Сирийские источники по истории народов СССР. М.-Л., 1941, стр. 165).

216

Иордан. О происхождении и деянии гетов. «Getica». Перевод Ч. Скржинской. М., 1960, § 36–37.

217

Иордан, § 197–200.

218

М.И. Артамонов. Указ. соч., стр. 128.

219

Агафий, стр. 147, V, 11.

220

Прокопий из Кесарии. Война с готами. Перевод С.П. Кондратьева. М., 1950, стр. 384.

221

Менандра Византийца продолжение истории Агафиевой. Византийские историки. СПб., 1860, стр. 320–321.

222

Моисей Хоренский, стр. 56, 320–321.

223

Агафий, стр. 147, V, 11.

224

М.И. Артамонов. Указ. соч., стр. 110.

225

Там же, стр. 125, 137.

226

Менандр, стр. 420.

227

М.И. Артамонов. Указ. соч., стр. 162 и сл.

228

Chronique de Jean, eveque de Nikion. Texte éthiopien, publie et traduit par H. Zotenberg. Paris, 1883.

229

Никифора, патриарха Константинопольского, Краткая история со времени после воцарения Маврикия. ВВ, III, 1950, стр. 359.

230

Никифор, стр. 363.

231

К. Патканов. Из нового списка географии, приписываемой Моисею Хоренскому. ЖМНП, 1883, март, стр. 26.

232

П.К. Коковцев. Еврейско-хазарская переписка в X в. Л., 1932, стр. 92.

233

Там же, стр. 92, прим. 1.

234

К. Патканов. Указ. соч., стр. 28.

235

Б.А. Рыбаков. Русские земли на карте Идриси 1154 г. КСИИМК, вып. XLIII, 1952, стр. 20.

236

М.И. Артамонов. Указ. соч., стр. 168–169.

237

К. Патканов. Указ. соч., стр. 29.

238

Константин Багрянородный. Об управлении государством. ИГАИМК, вып. 91, 1934, гл. 40.

239

М.И. Артамонов. Указ. соч., стр. 110.

240

М.Н. Тихомиров. Указ. соч.; М.И. Артамонов. Указ. соч., стр. 170.

241

J. Marquart. Die Chronologie der alttürkischen Inschriften. Leipzig, 1898, стр. 88; он же, Die altbulgarische Ausdrücke in Inschrift von Catalar und der altbulgarischen Furstehliste. «Известия Русского археологического института в Константинополе», XV, 1911, стр. 15–16.

242

Ф. Вестберг. К анализу восточных источников о Восточной Европе. ЖМНП, 1908, XIII, XIV (февраль, март), стр. 45 и сл.; он же, Записки готского топарха. ВВ, вып. XV, 2–3, стр. 119.

243

Летопись византийца Феофана от Диоклетиана до царей Михаила и сына его Феофилакта. Перевод В.И. Оболенского и Ф.А. Терновского. ЧМОИДР, 1884–1887, стр. 203; Никифор, стр. 363.

244

М.И. Артамонов. Указ. соч., стр. 168.

245

Агафий, V, 25.

246

М.И. Артамонов. Указ. соч., стр. 169.

247

В.Т. Сиротенко. Указ. соч., стр. 23.

248

М.И. Артамонов. Указ. соч., стр. 170–171.

249

Иордан, § 37.

250

М.И. Артамонов. Указ. соч., стр. 157–170; Н.Я. Мерперт. Указ. соч.

251

В.А. Гринченко. Пам’ятка VIII ст. коло с. Вознесенки на Запорiжжi «Археологiя», т. III. Киïв, 1950.

252

Ю.В. Кухаренко. О некоторых археологических находках на Харьковщине. КСИИМК, вып. XLI, 1951.

253

А.А. Бобринский. Перещепинский клад. МАР, вып. 34, СПб.

254

А.Л. Монгайт. Археологические заметки. КСИИМК, вып. XLI, 1951.

255

Г.Ф. Корзухина. К истории Среднего Поднепровья в середине I тысячелетия. CA, XXII, 1955; И.И. Ляпушкин. Днепровское степное левобережье в эпоху железа. МИА, № 104, 1961, стр. 181 и сл.

256

И.И. Ляпушкин. Археологические памятники зоны затопления Цимлянского водохранилища. МИА, № 62, 1958.

257

Н.Я. Мерперт. Указ. соч., стр. 29–37.

258

Н.Я. Мерперт. О генезисе салтовской культуры. КСИИМК, вып. XXXVI, 1951; И.И. Ляпушкин. Памятники салтово-маяцкой культуры в бассейне р. Дона. МИА, № 62, 1958.

259

Там же, стр. 142.

260

Там же; Н.Я. Мерперт. О генезисе салтовской культуры, стр. 30–33.

261

С.А. Плетнева. Средневековые поселения верховьев Северского Донца. КСИИМК, вып. 79, 1960, стр. 18.

262

В.А. Городцов. Результаты археологических исследований в Изюмском уезде Харьковской губернии 1901 года. Тр. XIII АС, т. I, М., 1905.

263

Там же, стр. 212.

264

И.И. Ляпушкин. Днепровское лесостепное левобережье в эпоху железа, стр. 212–213.

265

Там же, стр. 203.

266

Там же, стр. 202.

267

Там же, стр. 214.

268

Там же, стр. 213.

269

Отчет И. Тимощенкова об археологическом обследовании древнего городища при балке Рыгиной. Тр. XII АС, т. II, 1905, стр. 272–275.

270

М.И. Артамонов. Средневековые поселения на Нижнем Дону. ИГАИМК, вып. 131, 1935, стр. 114.

271

В.В. Саханев. Раскопки на Северном Кавказе в 1911–1912 годах. ИАК, вып. 56, 1914.

272

Там же, рис. 25, 1, 4.

273

Там же, стр. 98.

274

А.М. Ефимова. Могильник на Бабьем Бугре городища Болгары. МИА, № 80, 1960, стр. 191–192.

275

В.В. Саханев. Указ. соч., стр. 166–174.

276

Тр. XII АС, т. II, стр. 576 и сл.

277

С.А. Плетнева. Средневековые поселения на Белой Калитве. КСИА, вып. 90, 1962, стр. 45.

278

Там же, стр. 42.

279

Там же, рис. 9.

280

Там же, стр. 43.

281

См. М.А. Миллер. Керамика древних поселений Приазовья. «Зап. Сев. — Кавказ. краевого об-ва археологии, истории и этнографии», кн. 1 (т. II), вып. 3–4. Ростов-Дон, 1927–1928, стр. 18 и сл.; он же, Самбекское городище. Там же, кн. 1 (т. III), вып. 2; М.И. Артамонов. Средневековое поселение на Нижнем Дону, стр. 50–53, 116.

282

Н.Я. Мерперт. К вопросу о древнейших болгарских племенах, стр. 25, 26.

283

М.И. Артамонов. Саркел — Белая Вежа. МИА, № 62, 1958, стр. 76.

284

Там же, стр. 81.

285

В.В. Саханев. Указ. соч., стр. 142 (погребение 117).

286

С.А. Плетнева. Керамика Саркела — Белой Вежи. МИА, № 75, 1959, стр. 214; И.И. Ляпушкин. Памятники салтово-маяцкой культуры, рис. 9.

287

С.А. Плетнева. Керамика Саркела — Белой Вежи, рис. 4.

288

И.И. Ляпушкин. Памятники салтово-маяцкой культуры, рис. 6.

289

Там же, рис. 6, 1.

290

С.А. Плетнева. Керамика Саркела — Белой Вежи, рис. 10.

291

«Хӯдӯд ал-’Āлем». Рукопись Туманского. Л., 1930, стр. 32.

292

С. Станчев. Некрополът до Нови-Пазар. София, 1957; он же, Новый памятник ранней болгарской культуры. СА, XXVII, 1957.

293

С. Станчев. Некрополът до Нови-Пазар, табл. XVI–XVIII.

294

Там же, табл. XV, 2–4.

295

С.А. Плетнева. Керамика Саркела — Белой Вежи, рис. 4.

296

С. Станчев. Некрополът до Нови-Пазар, табл. XIV, 3, 4.

297

Там же, табл. XIV, 1.

298

Там же, стр. 35–36.

299

Там же, стр. 36.

300

Ср. С. Станчев. Некрополът до Нови-Пазар, рис. 10, 1, 2; 15, 1; табл. XVIII, 3; В.В. Саханев. Указ. соч., рис. 24; 25, 3; 27.

301

С.А. Плетнева. Средневековые поселения на Белой Калитве, стр. 43.

302

Статистика сосудов по тулову сделана нами на основании иллюстраций, приведенных в диссертации Н.Я. Мерперта «Верхне-Салтовский могильник».

303

В.А. Кузнецов. Аланские племена Северного Кавказа. МИА, № 106, 1962, рис. 3, 15, 24, 27.

304

М.И. Артамонов. Саркел — Белая Вежа, стр. 82.

305

А.П. Смирнов. Железный век Чувашского Поволжья. МИА, № 93, 1961, стр. 135.

306

Э.А. Сымонович. Погребения V–VI вв. н. э. у с. Данилова Балка. КСИИМК, вып. XLVIII, 1952, стр. 67.

307

Э.А. Сымонович. Памятники Черняховской культуры степного Поднепровья. СА, XXIV, 1955, стр. 303–306 (подгруппа «Б»).

308

Э.А. Сымонович. Погребения V–VI вв. н. э…, стр. 69.

309

Е.И. Агеева, А.Г. Максимова. Отчет Павлодарской экспедиции 1955 г. ТИИАЭ АН Каз. ССР, т. 7. Алма-Ата, 1959.

310

Е.И. Агеева, А.Г. Максимова. Указ. соч., стр. 41–42.

311

С.С. Черников. Работы Восточно-Казахстанской археологической экспедиции в 1956 г. КСИИМК, вып. 73, 1959, стр. 104.

312

С.С. Черников. Восточно-Казахстанская экспедиция 1950 г. КСИИМК, вып. XLVII, 1952, стр. 87.

313

Е.И. Агеева. К вопросу о типах древних погребений Алма-Атинской области. ТИИАЭ АН Каз. ССР, т. 12, 1961, стр. 24.

314

Там же, стр. 37.

315

Там же, стр. 26.

316

Е.И. Агеева. Указ. соч., стр. 24.

317

Там же.

318

Там же, стр. 38–39.

319

Отчет И. Тимощенкова…, стр. 572–576.

320

Е.И. Агеева. Некоторые новые данные по археологии Семиречья КСИИМК, вып. 80, 1960, стр. 65.

321

Отчет И. Тимощенкова… Тр. XII АС, т. II.

322

М.И. Артамонов. Средневековые поселения на Нижнем Дону, стр. 114.

323

В.В. Саханев. Указ. соч.

324

С.С. Черников. Работы Восточно-Казахстанской археологической экспедиции в 1956 году, стр. 103–104.

325

Е.И. Агеева. Некоторые новые данные по археологии Семиречья…, стр. 65.

326

М.К. Кадырбаев. Памятники ранних кочевников Центрального Казахстана. ТИИАЭ АН Каз. ССР, т. 7, Алма-Ата, 1959.

327

М.В. Воеводский и М.П. Грязнов. Усуньские могильники на территории Киргизской ССР. ВДИ, 1938, № 3, стр. 176, 178; А.Г. Максимова. Курганы сакского времени могильника Джувантобе. КСИИМК, вып. 80, 1960, стр. 60.

328

С.С. Черников. Работы Восточно-Казахстанской археологической экспедиции в 1956 г., стр. 103.

329

С.С. Черников. Работы Восточно-Казахстанской археологической экспедиции в 1956 г., стр. 103–104.

330

М.В. Воеводский и М.П. Грязнов. Указ. соч., рис. 37, 41; А.Н. Бернштам. Основные этапы истории культуры Семиречья и Тянь-Шаня. СА, XI, 1949, стр. 348, таблица, рис. 73, 80; он же, Чуйская долина МИА, № 14, 1950, стр. 108, табл. XII, 1–3.

331

В.П. Левашева. Два сосуда из курганов Омской области. КСИИМК, вып. XX, 1948, рис. 42, 43; В.Н. Чернецов. Нижнее Приобье в I тысячелетии н. э. МИА, № 58, 1957, табл. XIV.

332

Кошкарагайский могильник на р. Ишим. Раскопки В.Ф. Генинга, 1962.

333

К.В. Сальников. Иткульская культура. Краеведческие записки, вып. 1. Челябинск, 1962, рис. 3, а, д; 4, в.

334

А.Н. Бернштам. Чуйская долина, табл. XCV; Е.И. Агеева. К вопросу о древних типах погребений…, рис. 3, 5.

335

М.К. Кадырбаев. Указ. соч.

336

В.Н. Чернецов. Указ. соч., стр. 180; В.Ф. Генинг. Проблемы изучения железного века Урала. ВАУ, вып. 1. Свердловск, 1961, стр. 37; М.П. Грязнов. История древних племен Верхней Оби. МИА, № 48, 1956.

337

В.Ф. Генинг, В.Е. Стоянов, Т.А. Хлебникова и др. Археологические памятники у с. Рождествено. Казань, 1962, табл. IX–XXII.

338

Там же, табл. IX.

339

Кстати, именно эти сосуды, по мнению А.П. Смирнова, наиболее близки по форме южным волынцевского типа, и это, по представлению того же автора, служит одним из доказательств славянской принадлежности Рождественского могильника и того, что в составе болгарской орды на Волгу пришли и обособленные группы славян (А.П. Смирнов. Некоторые спорные вопросы истории волжских болгар. Историко-археологический сборник. М., 1962). Но отсутствие именно такой керамики среди тарханских сосудов свидетельствует против такого положения.

340

С.А. Плетнева. Средневековые поселения на Белой Калитве, стр. 41.

341

М.И. Артамонов. Средневековые поселения на Нижнем Дону, стр. 40.

342

Там же, стр. 44; С.А. Плетнева. Средневековые поселения верховьев Северского Донца, рис. 5, 6.

343

С.А. Плетнева. Керамика Саркела — Белой Вежи, стр. 220, рис. 9, 3–5.

344

С.А. Плетнева. Керамика Саркела — Белой Вежи, рис. 15, 17, 19. Автор высказывает предположения о принадлежности этой керамики частично болгарам и хазарам, видимо в широком понимании последнего имени. Такое предположение нам кажется вполне вероятным.

345

В.Ф. Генинг. Мыдлань-Шай — удмуртский могильник VIII–IX вв. ВАУ, вып. 3. Свердловск, 1962, табл. XIII, XV.

346

Е.И. Агеева. Некоторые новые данные по археологии Семиречья, стр. 65.

347

Е.И. Агеева. К вопросу о типах древних погребений…, стр. 39.

348

С.С. Черников. Отчет о работах Восточно-Казахстанской экспедиции 1948 г. «Изв. АН Каз. ССР», серия археологическая, вып. 3. Алма-Ата, 1951.

349

Ф. Генинг. К вопросу о продвижении сибирского населения в Западное Приуралье в I тыс. н. э. Сб. «Вопросы истории Сибири и Дальнего Востока». Новосибирск, 1961.

350

Н.А. Мажитов. Курганный могильник в деревне Ново-Турбаслы. Башкирский археологический сборник. Уфа, 1959.

351

Раскопки В.Ф. Генинга в 1959 г.

352

Раскопки Н.А. Мажитова в 1959–1962 гг.

353

В.Н. Чернецов. Указ. соч., табл. XIV.

354

В.Ф. Генинг. К вопросу о продвижении сибирского населения…

355

В.Ф. Генинг. К вопросу об этническом составе населения Башкирии в I тыс. Тезисы докладов на III Уральском археологическом совещании. Уфа, 1962.

356

К.В. Сальников. Городище Чудаки, Челябинской области. СА, IX, 1947.

357

М.П. Грязнов. Указ. соч.

358

С.С. Черников. Восточно-Казахстанская экспедиция. КСИИМК, вып. XXXVI, 1951, стр. 157.

359

М.П. Грязнов. Указ. соч.

360

М.П. Грязнов. Памятники карасукского этапа в Центральном Казахстане. СА, XVI, 1952; М.К. Кадырбаев. Указ. соч.

361

А.Н. Бернштам. Основные этапы истории культуры Семиречья и Тянь-Шаня, стр. 342 и сл.

362

С.В. Киселев. Древняя история Южной Сибири. М., 1951, стр. 178–183; Г.Ф. Дебец. Палеоантропология СССР. М.-Л., 1948, стр. 70–82.

363

В.Ф. Генинг. К вопросу о продвижении сибирского населения…

364

А.Н. Бернштам. Очерк истории гуннов. Л., 1951, стр. 108.

365

См. А.Н. Бернштам. Основные этапы истории культуры Семиречья и Тянь-Шаня, стр. 359 и сл.; он же, Очерк истории гуннов, стр. 102 и сл.

366

М.К. Кадырбаев. Памятники кочевых племен Центрального Казахстана. Автореферат, 1959, стр. 8.

367

А.П. Смирнов. Очерки древней и средневековой истории Среднего Поволжья и Прикамья. МИА, № 28, 1952; В.Ф. Генинг. Очерк этнических культур Прикамья в эпоху железа. Тр. КФАН СССР, вып. 2, 1959, стр. 157 и сл.; О.Н. Бадер и В.А. Оборин. На заре истории Прикамья. Пермь, 1958.

368

Н.Ф. Калинин и А.Х. Халиков. Итоги археологических работ 1945–1952 гг. Тр. КФАН СССР. Казань, 1954, стр. 44–56; В.Ф. Генинг. Указ. соч., стр. 208–210; В.Ф. Генинг, В.Е. Стоянов, Т.А. Хлебникова и др. Археологические памятники у с. Рождествено. Казань, 1962.

369

А.П. Смирнов. Древняя и средневековая истории Ульяновского края в свете новых археологических исследований. Ульяновск, 1955, стр. 14.

370

П.С. Рыков. Очерк по истории мордвы. М., 1933, стр. 49 и сл.; М.Р. Полесских. Пензенские могильники мордвы IV–V вв. СА, 1962, № 4.

371

А.Х. Халиков. Очерки истории населения Марийского края в эпоху железа. «Тр. Мар. археологической экспедиции», т. II, Йошкар-Ола. 1962, стр. 20–23.

372

А.П. Смирнов. Железный век Чувашского Поволжья. МИА, № 95, 1961.

373

Раскопки Марийской археологической экспедиции 1962 г.

374

Раскопки Марийской археологической экспедиции 1957 г.

375

А.Х. Халиков и Е.А. Безухова, Материалы к древней истории Поветлужья. Горький, 1960, стр. 7-22.

376

Г.А. Архипов. Ижевское городище. Тр. Мар. НИИ, вып. XVII. Йошкар-Ола, 1962, стр. 141–159.

377

В.Ф. Генинг. Тураевский курганный могильник в нижнем Прикамье. ВАУ, вып. 2. Свердловск, 1962, стр. 77–80.

378

В.Ф. Генинг. Очерк этнических культур Прикамья…, стр. 194–200.

379

В.Ф. Генинг. Мыдлань-Шай — удмуртский могильник VIII–IX вв. ВАУ, вып. 3. Свердловск, 1962.

380

О.Н. Бадер и В.А. Оборин. Указ. соч., стр. 156 и сл.

381

В.Ф. Генинг. Проблемы изучения железного века Урала. ВАУ, вып. I. Свердловск, 1961, стр. 41–45.

382

А.П. Смирнов. Древняя и средневековая история Ульяновского края…, стр. 16.

383

А.П. Смирнов. Железный век Чувашского Поволжья, стр. 110.

384

А.П. Смирнов. Некоторые спорные вопросы истории волжских болгар. «Историко-археологический сборник», 1962, стр. 165–167.

385

А.М. Ефимова. Городецкое селище и болгарское городище у с. Балымеры Татарской АССР. МИА, № 111, 1962, стр. 25–33.

386

Б.Б. Жиромский. Древнеродовое святилище Шолом. МИА, № 61, 1958, стр. 424–450.

387

Н.Ф. Калинин и А.Х. Халиков. Указ. соч., стр. 56–63.

388

Н.Ф. Калинин. Древнейшее население Татарии. Материалы по истории Татарии. Казань, 1948.

389

В.Ф. Генинг. Очерк этнических культур Прикамья…, стр. 210.

390

В.Ф. Генинг, В.Е. Стоянов, Т.А. Хлебникова и др. Указ. соч., стр. 91.

391

В.Ф. Генинг. Проблемы изучения железного века Урала, стр. 44.

392

П.Д. Степанов. Памятники угорско-мадьярских (венгерских) племен в Среднем Поволжье. III Уральское археологическое совещание в г. Уфе. Тезисы докладов. Уфа, 1962, стр. 65–68.

393

В.Ф. Генинг, В.Е. Стоянов, Т.А. Хлебникова и др. Указ. соч., стр. 86–88.

394

Там же, стр. 50.

395

Н.Ф. Калинин и А.Х. Халиков. Именьковское городище. МИА, № 80, 1960, стр. 243–244.

396

В.Ф. Генинг, В.Е. Стоянов, Т.А. Хлебникова и др. Указ. соч., стр. 50.

397

М.Р. Полесских. Могильник «армиевского типа» в Пензенской области. КСИИМК, вып. 55, 1954, стр. 147–149; он же, Ранние могильники древней мордвы в Пензенской области. СА, № 4, 1959, стр. 202–211.

398

П.С. Рыков. Указ. соч.; он же, Очерки по истории Нижнего Поволжья по археологическим материалам. Саратов, 1936, стр. 62–76.

399

А.Е. Алихова. Из истории мордвы конца I — начала II тыс. н. э. Археологический сборник, т. II. Саранск, 1959, стр. 13.

400

А.П. Смирнов. Очерки по древней и средневековой истории…, стр. 118–120.

401

А.Е. Алихова. Указ. соч., стр. 21.

402

А.Е. Алихова. Серповский могильник. «Археологический сборник». т. II. Саранск, 1959.

403

М.Ф. Жиганов. К истории мордовских племен в конце I тыс. н. э. СА, 1961, № 4, стр. 173.

404

П.С. Рыков. Культура древних финнов в районе р. Узы. Саратов 1930, стр. 11.

405

М.Р. Полесских. Пензенские могильники мордвы IV–V вв., стр. 180.

406

П.С. Рыков. Культура древних финнов…, стр. 28–29.

407

Б.Н. Ястребов. Лядинский и Томниковский могильники. МАР, № 10, СПб., 1893, табл. IV, 2, 7, 12.

408

П.С. Рыков. Культура древних финнов…, стр. 25–26.

409

А.Е. Алихова. Серповский могильник, табл. XI, 1.

410

П.С. Рыков. Культура древних финнов…, стр. 27–28.

411

Там же, стр. 29–30.

412

М.Р. Полесских. Пензенские могильники мордвы IV–V вв., стр. 179–181.

413

А.Е. Алихова. Из истории мордвы…, стр. 16.

414

М.Ф. Жиганов. Старейший Кужендеевский могильник СА, 1959, № 1, стр. 220.

415

А.Е. Алихова. Серповский могильник, табл. 50, 1.

416

А.Е. Алихова. Перемчалкинский могильник. Археологический сборник, т. I. Саранск, 1948, табл. V, 1.

417

П.П. Иванов. Крюковско-Кужновский могильник. Моршанск, 1952, табл. XIX, 7.

418

А.Е. Алихова. Из истории мордвы…, стр. 29.

419

В.Н. Ястребов. Указ. соч., погребения 55 и 120.

420

П.П. Иванов. Указ. соч., табл. XXXII, 1.

421

В.Н. Ястребов. Указ. соч., погребение 102.

422

Н.В. Трубникова. Отчет о работе 2-го отряда Чувашской археологической экспедиции за 1957 г. «Уч. зап. Чув. НИИ», вып. XIX, стр. 56.

423

П.П. Иванов. Указ. соч., табл. XXXVII, 5.

424

М.Р. Полесских. Могильник «армиевского типа»…, стр. 148–149.

425

М.Ф. Жиганов. Новые археологические памятники в долинах рек Вад и Теша. «Археологический сборник», т. II, Саранск, 1959, табл. 31, 1.

426

А.Е. Алихова. Могильник у колхоза «Красный Восток». КСИИМК, вып. XXIX. М., 1949.

427

Н.В. Трубникова. Указ. соч., стр. 56.

428

А.Е. Алихова. Перемчалкинский могильник.

429

Там же, табл. IV.

430

П.С. Рыков. Культура древних финнов…, стр. 33.

431

М.Р. Полесских. Ранние могильники древней мордвы в Пензенской области, стр. 203.

432

П.С. Рыков. Чардымское городище. «Изв. Саратовского нижневолжского ин-та краеведения», т. VI. Саратов, 1933, стр. 61–62, 86 табл. 3.

433

А.Е. Алихова. Перемчалкинский могильник, табл. IV.

434

П.П. Иванов. Указ. соч., табл. XXVI, 4; XXIV, 13.

435

Н.В. Трубникова. Указ. соч., стр. 75.

436

П.П. Иванов. Указ. соч., табл. XVII, 9.

437

А.Е. Алихова. Перемчалкинский могильник, табл. IV.

438

П.П. Иванов. Указ. соч., табл. XXV, 1.

439

М.Ф. Жиганов. Новые археологические памятники в долинах рек Вад и Теша, табл. 30, 13.

440

А.Е. Алихова. Перемчалкинский могильник, табл. IV.

441

П.П. Иванов. Указ. соч., табл. XXV, 1.

442

А.Е. Алихова. Перемчалкинский могильник, табл. IV.

443

П.П. Иванов. Указ. соч., табл. XVIII, 5.

444

А.Е. Алихова. Перемчалкинский могильник, табл. IV и VII.

445

П.П. Иванов. Указ. соч., табл. XXIX, 13.

446

Там же, табл. XXIV, 5, XXV, 2, XXXIII, 6.

447

А.Е. Алихова. Перемчалкинский могильник, табл. IV, погребение 99.

448

П.П. Иванов. Указ. соч., табл. XXXV, 2.

449

М.Ф. Жиганов. К истории мордовских племен в конце I тыс. н. э., стр. 168.

450

А.Е. Алихова. Из истории мордвы…, стр. 21.

451

Там же, стр. 21.

452

А.Е. Алихова. Из истории мордвы…, стр. 19.

453

П.С. Рыков. Культура древних финнов…, стр. 30–32.

454

П.П. Иванов. Указ. соч., табл. XXVIII–XXX.

455

А.Е. Алихова. Перемчалкинский могильник, табл. XII.

456

А.Е. Алихова. Из истории мордвы…, стр. 21–22.

457

М.Ф. Жиганов. К истории мордовских племен в конце I тыс. н. э., стр. 163 и 174.

458

А.Е. Алихова. Из истории мордвы…, стр. 25.

459

П.П. Иванов. Указ. соч., табл. XIX, 5, 6.

460

Б.А. Серебрянников. Категории времени и вида в финно-угорских языках пермской и волжской группы. М., 1960, стр. 269–271; А.П. Феоктистов. Мордовские языки и их диалекты. Тр. ИЭ, новая серия, т. I–XIII. М., 1960, стр. 68–69.

461

Раскопки Марийской археологической экспедиции 1962 г.

462

А.Х. Халиков. Очерки истории населения Марийского края в эпоху железа, стр. 153–158.

463

Г.А. Архипов. Городища первой половины I тыс. н. э. в Марийской АССР. «Тр. Мар. археологической экспедиции», т. II. Йошкар-Ола, 1962, стр. 206–211.

464

ОАК за 1890 г. 1893, стр. 66–68.

465

А.Х. Халиков и Е.А. Безухова. Указ. соч., стр. 32.

466

Ахмыловский могильник. Материалы хранятся в Марийском краеведческом республиканском музее, г. Йошкар-Ола.

467

А.Х. Халиков и Е.А. Безухова. Указ. соч., стр. 28 и сл.

468

Ахмыловский могильник (Г.А. Архипов. Городища первой половины I тыс. н. э…, стр. 224).

469

ОАК за 1890 г. СПб., 1893, стр. 67.

470

Ахмыловский могильник.

471

А.Х. Халиков и Е.А. Безухова. Указ. соч., стр. 43 и сл.

472

Там же, стр. 31.

473

Ахмыловский могильник.

474

А.Х. Халиков и Е.А. Безухова. Указ. соч., стр. 43.

475

Е.И. Горюнова. Этническая история Волго-Окского междуречья. МИА, № 94, 1961, стр. 158.

476

Там же, стр. 60, 69.

477

Там же, стр. 69, 97.

478

А.Х. Халиков и Е.А. Безухова. Указ. соч., стр. 58.

479

В.Ф. Генинг. Очерк этнических культур Прикамья…, стр. 187, 192.

480

Е.И. Горюнова. Указ. соч., стр. 130–131.

481

А.П. Смирнов. Волжские булгары. Тр. ГИМ, вып. XIX. М., 1951.

482

Н.Ф. Калинин и А.Х. Халиков. Итоги археологических работ…, стр. 108.

483

Отчет о полевых работах археологической экспедиции КФАН СССР в 1957 г. Архив КФАН, ф. 5, оп. 40, ед. хр. 1, лл. 49–53, 131–143.

484

Г.А. Федоров-Давыдов. Тигашевское городище. МИА, 111, 1962.

485

Н.Ф. Калинин и А.Х. Халиков. Итоги археологических работ…, стр. 85–90. Раскопки городища «Хулаш» начаты в 1962 г. Поволжской археологической экспедицией.

486

С.И. Руденко. К вопросу о формах скотоводческого хозяйства и о кочевниках. МЭ, вып. 1. Л., 1961, стр. 4–5.

487

М.К. Кадырбаев. Памятники ранних кочевников Центрального Казахстана. ТИИМЭ АН Каз. ССР, т. 7, Алма-Ата, 1959.

488

Иордан. О происхождении и деянии гетов. Getica. М., 1960.

489

Н.В. Пигулевская. Сирийские источники по истории народов СССР. М.-Л., 1941, стр. 165.

490

А.П. Ковалевский. Книга Ахмеда Ибн-Фадлана о его путешествии на Волгу в 921–922 гг. Харьков, 1956, стр. 139.

491

А.П. Смирнов. Волжские булгары, стр. 30–31.

492

Т.А. Хлебникова. Гончарное производство волжских болгар X — начала XIII в. МИА, № 111, 1962, стр. 133.

493

Там же.

494

Там же, стр. 130.

495

Там же, стр. 137.

496

Там же, стр. 130.

497

Там же, стр. 132, рис. 32.

498

Там же, стр. 133.

499

Там же, стр. 151.

500

С.А. Янина. Новые данные о монетном чекане Волжской Болгарии X в. МИА, № 111, М., 1962, стр. 192.

501

Т.А. Хлебникова. Указ. соч., стр. 129.

502

Там же.

503

Т.А. Хлебникова. Основные производства волжских болгар X — начала XIII в. Рукопись. Архив КФАН СССР. Коллекции ГМТР, инв. № 5427-140, 28.

504

ГИМ, инв. № 28414.

505

ОАК за 1904 г. 1907, стр. 135.

506

Коллекции ГМТР, инв. № 5395 и др.

507

Коллекция ГМТР, инв. № 8834 (Билярск).

508

А.П. Смирнов. Волжские булгары, стр. 126–128.

509

A.M. Tallgren. Collection of Zaossailov, II, 1918, табл. VI, 8.

510

А.П. Смирнов. Волжские булгары, стр. 126.

511

Там же, стр. 124.

512

Там же, стр. 124–126.

513

В.В. Гольмстен. Лунницы Российского исторического музея. Отчет Исторического музея за 1913 г. М., 1914, стр. 103–105.

514

А.П. Смирнов. Волжские булгары, стр. 128.

515

Т.А. Хлебникова. Металлургия и металлообработка меди и сплавов у волжских булгар X — начала XIII в. Рукопись. Архив КФАН СССР.

516

Там же.

517

А.М. Ефимова. Указ. соч., стр. 184, 191.

518

Там же, стр. 191–192.

519

М.К. Кадырбаев. Памятники ранних кочевников Центрального Казахстана, стр. 180.

520

Материалы по истории туркмен и Туркмении. Ашхабад, 1939, стр. 144–145.

521

Д.А. Хвольсон. Известия о хазарах, буртасах, болгарах, мадьярах и руссах Ибн-Даста. СПб., 1869, стр. 22.

522

А.П. Ковалевский. Указ. соч., стр. 121, 131.

523

Там же, стр. 139, 141.

524

Там же, стр. 139.

525

Там же, стр. 138.

526

Там же, стр. 140, 148.

527

Там же, стр. 159, прим. 9.

528

A. Zeki Validi Togan. Ibn Fadlan’s Reisbericht. Deutsche Morgenländische Gesellschaft. Leipzig, 1939, стр. 295–331.

529

А.П. Ковалевский. Указ. соч., стр. 141 и сл.; стр. 234–235.

530

Там же, стр. 132. Второй раз имя болгар отмечается в этом же обращении, когда Ибн-Фадлан предлагает свою формулу той же хутбы: «О Аллах! Сохрани раба твоего Джафара Ибн-Абдаллаха, повелителя булгар, клиента повелителя правоверных» (А.П. Ковалевский. Указ. соч., стр. 133).

531

А.П. Ковалевский. Чуваши и болгары по данным Ибн-Фадлана. Чебоксары, 1954, стр. 135.

532

А.П. Ковалевский. Книга Ахмеда Ибн-Фадлана…, стр. 129–130.

533

Там же, стр. 129.

534

Б.Н. Заходер. Каспийский свод сведений о Восточной Европе. Горган и Поволжье в IX–X вв. М., 1962, стр. 26–33.

535

Там же, стр. 27.

536

Там же.

537

Там же, стр. 28.

538

Там же.

539

Там же, стр. 29.

540

Там же, стр. 95.

541

М. Кошгарский. Туркий сузлар девони, т. I. Ташкент, 1960, стр. 66.

542

G. Fernand. Al-Garnati. Tuhfal al-Albab. Paris, стр. 236–237.

543

A. Jaubert. Géographie d’Edrisi, vol. II. Paris, 1840, стр. 402–403.

544

Там же.

545

Б.Д. Греков, Н.Ф. Калинин. Булгарское государство до монгольского завоевания. «Материалы по истории Татарии», вып. I. Казань, 1948, стр. 164.

546

«История Болгарии», т. I. М., 1954, стр. 57.

547

Там же.

548

Там же, стр. 58.

549

Там же, стр. 59.

550

А.П. Ковалевский. Книга Ахмеда Ибн-Фадлана…, стр. 136.

551

Там же.

552

Там же.

553

Там же, стр. 140–141.

554

Там же, стр. 139, 141.

555

Там же.

556

Там же, стр. 139.

557

Там же, стр. 121.

558

Там же, стр. 141.

559

А.П. Смирнов. Волжские булгары, стр. 38–39.

560

Там же, стр. 39.

561

С.А. Янина. Указ. соч., стр. 194–196.

562

Хӯдӯд ал-’Āлем. Рукопись Туманского. Л., 1930, стр. 32.

563

Цифры курсивом означают номера рисунков, цифры прямым шрифтом — номера погребений.

Content

Ранние болгары на Волге
(Больше-Тарханский могильник)

Введение

Глава I Больше-Тарханский могильник

1. История изучения Больше-Тарханского могильника

2. Погребальный обряд

3. Классификация вещей

4. Датировка Больше-Тарханского могильника

Глава II Памятники VIII–IX вв. на Средней Волге

1. II Больше-Тарханский могильник

2. Кайбельский могильник

3. Танкеевский могильник

4. Хрящевское погребение

5. Кокрятьский могильник

6. Тетюшский могильник

7. Тарновское поселение

8. Криушское поселение

9. Андреевское городище

10. Балымерское городище

11. Рождественский могильник

Глава III К вопросу об этническом составе и происхождении болгарских племен

1. Эпоха великого переселения народов и болгары

2. Болгарские племена в VIII–IX вв. (к вопросу об этническом составе и расселении)

3. Происхождение болгарских племен

Глава IV Болгарские племена в Среднем Поволжье

1. Пришлые болгары и местные племена Волго-Камья

2. Роль болгарских племен в сложении культуры Волжской Болгарии

Приложение Материалы к антропологии ранних болгар М.С. Акимова

Иллюстрации

Примечания