Уильям Уаймарк Джейкобс

Обезьянья лапка

— I —

За окном стояла холодная сырая ночь, а в небольшой гостиной на вилле «Лабурнум» были задернуты шторы и в камине ярко горел огонь. Отец и сын сидели за шахматами. Отец, обдумывая какую-то мудреную стратегию, совершил неоправданно опасный ход королем, так что даже седая дама, мирно вязавшая у огня, не смогла удержаться от комментария.

— Слышите, как завывает ветер? — произнес мистер Уайт, слишком поздно заметив свою роковую ошибку и горя энтузиазмом отвлечь внимание сына.

— Слышу. — Не отрывая взгляда от доски тот потянулся за фигурой. — Шах!

— Сомневаюсь, что он сегодня придет, — произнес отец, нерешительно делая ход.

— Мат, — ответил сын.

— Нет ничего отвратительнее, чем жить в такой глуши, — с неожиданным напором прокричал мистер Уайт. — Из всех дрянных, слякотных и непроходимых мест это худшее, в котором можно жить. Болото какое-то, а не дорога. Не знаю, о чем там люди думают. Считают, наверное, что раз у дороги всего два дома, то она и вовсе не нужна!

— Не переживай, дорогой, — попыталась успокоить его жена. — Быть может, в следующий раз выиграешь.

Мистер Уайт быстро посмотрел на нее, как раз вовремя, чтобы заметить, как мать и сын обмениваются понимающими взглядами. Слова, готовые сорваться с губ, так и не прозвучали, и старик виновато улыбнулся в редкую седую бороду.

— А вот и он, — произнес Герберт Уайт, услышав, как хлопнула калитка и чьи-то шаги тяжело ступают по направлению к дому.

Старик поспешно встал и пошел открывать. Из прихожей донеслись его слова сочувствия гостю по поводу трудной дороги. Гость и сам принялся было себя жалеть, но миссис Уайт окликнула их и тихонько кашлянула, и тогда в комнату вошел ее муж, а следом высокий грузный мужчина с маленькими, словно бусинки, глазами и румяными щеками.

— Старший сержант Моррис, — представил гостя мистер Уайт.

Моррис пожал всем руки и, усевшись на предложенное кресло у камина, с удовольствием смотрел, как хозяин достает бокалы и бутылку виски и ставит греться небольшой медный чайник.

На третьем стакане его глаза заблестели, и он заговорил. Маленький семейный круг с интересом наблюдал за этим пришельцем из далеких краев, когда он, расправив широкие плечи, рассказывал о невероятных событиях и храбрых подвигах, о войнах, чуме и диковинных народах.

— Целых двадцать лет службы, — сказал мистер Уайт, кивнув жене и сыну. — Когда его забрали, он был еще совсем юнцом и работал на складе. А теперь только поглядите на него.

— Чой-то не похоже, чтобы он сильно пострадал, — вежливо вставила миссис Уайт.

— Хотел бы я побывать в Индии, — произнес старик, — так просто, посмотреть страну.

— Лучше там, где вы сейчас, — ответил старший сержант, качая головой. Он поставил пустой бокал, тихо вздохнул и снова покачал головой.

— Мне все-таки хотелось бы посмотреть на старинные храмы, на факиров и фокусников, — не унимался мистер Уайт. — К слову, Моррис, что вы там хотели поведать мне на днях про какую-то обезьянью лапу?

— Ничего, — быстро проговорил тот. — По крайней мере, ничего, что стоило бы услышать.

— Про обезьянью лапу? — с любопытством спросила миссис Уайт.

— Ну, в общем и целом о том, что можно было бы назвать магией, — небрежно ответил старший сержант.

Трое слушателей с нетерпением подались вперед. Гость рассеянно поднес пустой бокал к губам, затем поставил его обратно на стол. Хозяин наполнил его.

— Если так посмотреть, — сказал старшина, роясь в кармане, — то это всего лишь обыкновенная лапка, высушенная на солнце.

Он вынул что-то из кармана и протянул слушающим. Миссис Уайт с отвращением отвернулась, но ее сын взял лапку и принялся разглядывать ее.

— Ну и что в ней особенного? — поинтересовался мистер Уайт после того, как принял лапку у сына и, изучив ее, положил на стол.

— Ее заколдовал один старый факир, — ответил старший сержант, — очень праведный человек. Он хотел показать, что жизнью людей управляет судьба, а те, кто пытается ей помешать, делают это себе же во вред. Заклинание позволяет трем разным людям исполнить по три своих желания.

Его рассказ был настолько впечатляющим, что собственный смех показался слушателям неуместным.

— А почему бы вам не загадать желания, сэр? — нашелся Герберт.

Старший сержант посмотрел на него так, как взрослые смотрят на самонадеянную молодежь.

— Я загадывал, — тихо ответил он, и его румяное лицо побледнело.

— И что, эти три желания и правда исполнились? — спросила миссис Уайт.

— Да, — ответил Моррис, стукнувшись зубами о бокал.

— А еще кто-нибудь загадывал желания? — не унималась она.

— Да, человек, который первым держал эту лапу в руках, — произнес он. — Не знаю, каковы были его первые два желания, но в третьем он пожелал своей смерти. Так лапа оказалась у меня.

Тон его звучал настолько серьезно, что в комнате воцарилось гробовое молчание.

— Если вы уже загадали три желания, то, выходит, она вам больше не нужна, Моррис, — сказал наконец старик. — Зачем вы ее храните?

Военный покачал головой.

— Наверное, из прихоти, — медленно проговорил он. — Я подумывал ее продать, но, пожалуй, не буду. Она и так уже принесла достаточно горя. Кроме того, никто ее не купит. Некоторые считают, что это все выдумки, а если кто и верит, то сначала хочет ее опробовать, прежде чем покупать.

— Если бы у вас была возможность загадать еще три желания, — произнес старик, глядя ему в глаза, — вы бы воспользовались ею?

— Не знаю, — ответил тот, — не знаю.

Он взял лапку и, покрутив между пальцами, вдруг бросил ее в огонь. Уайт вскрикнул, нагнулся к камину и вытащил ее.

— Лучше бы ей сгореть, — мрачно констатировал старший сержант.

— Если она вам больше не нужна, Моррис, — сказал тот, — отдайте ее мне.

— Нет, — наотрез отказал ему друг, — я выбросил ее в огонь. Если вы сохраните ее, не обвиняйте меня в том, что произойдет. Будьте благоразумны, бросьте ее обратно в огонь.

Тот покачал головой и стал внимательно изучать свое приобретение.

— Как это делается? — спросил он.

— Нужно зажать лапу в правой руке и произнести желание вслух. Но помните, я предупреждал вас о последствиях.

— Прямо как в «Тысяче и одной ночи», — заключила миссис Уайт, встав из-за стола и начав накрывать ужин. — Слушай, а может, пожелаем, чтобы у меня было четыре пары рук?

Раздался хохот, но как только мистер Уайт достал из кармана талисман, старший сержант с тревогой схватил старика за руку.

— Если уж и загадывать, — сказал он угрюмо, — то что-нибудь разумное.

Мистер Уайт засунул лапу обратно в карман и, расставляя кресла, пригласил друга к столу. Во время ужина о талисмане все позабыли, а после принялись увлеченно слушать рассказы Морриса про его приключения в Индии.

— Если история про обезьянью лапу такая же правдивая, как все его россказни, — заявил Герберт, попрощавшись с гостем, который торопился на последний поезд, — то у нас вряд ли что получится.

— А ты дал ему что-нибудь взамен? — спросила миссис Уайт, пристально глядя на мужа.

— Да так, пустяк, — ответил тот, слегка покраснев. — Он не хотел брать, но я настоял. А он снова стал меня уговаривать выбросить лапу.

— Неудивительно, — с напускным ужасом сказал Герберт. — Ну, теперь-то мы станем богаты, знамениты и счастливы. Для начала попроси, чтобы тебя сделали императором, папа; больше не придется быть у мамы под башмаком.

Он обежал стол, спасаясь от обиженной миссис Уайт, которая вооружилась тканевой салфеткой.

Мистер Уайт достал из кармана лапку и посмотрел на нее с недоверием.

— Даже и не знаю, что пожелать, — медленно произнес он. — Кажется, у меня есть все что нужно.

— Если бы ты еще оплатил закладную на дом, папа, то был бы абсолютно счастлив, правда? — проговорил Герберт, кладя руку на плечо отца. — Что ж, тогда пожелай двести фунтов; этого как раз должно хватить.

Мистер Уайт стыдливо улыбаясь собственной доверчивости, вытянул руку с талисманом, а его сын с торжественной миной, слегка исказившейся в момент, когда он подмигнул матери, сел за фортепиано и взял несколько торжественных аккордов.

— Желаю получить двести фунтов, — отчетливо проговорил старик.

В ответ на его слова инструмент издал великолепный грохот, который вдруг прервался пронзительным криком старика. Сын и жена подскочили к нему.

— Она шевельнулась! — воскликнул он, с отвращением глядя на лапку, которую выронил на пол. — Когда я загадывал двести фунтов, она вдруг стала извиваться, словно змея!

— Я что-то не вижу денег, — проговорил Герберт, поднимая лапку с пола и кладя ее на стол. — Держу пари, что и не увижу.

— Тебе это, наверное, почудилось, — предположила миссис Уайт, с тревогой глядя на мужа.

Тот покачал головой.

— Впрочем, пусть; ничего плохого ведь не случилось, хотя она меня порядком напугала.

Они снова сели у камина; мужчины закурили трубки. За окном все сильнее завывал ветер, и старик нервно вздрогнул от звука захлопнувшейся наверху двери. В комнате воцарилась непривычная гнетущая тишина. Наконец родители поднялись, чтобы идти спать.

— Полагаю, ты найдешь деньги в сумке прямо на кровати, — сказал Герберт отцу на прощание, — а на шкафу будет сидеть какое-нибудь чудище и наблюдать, как ты рассовываешь по карманам незаконно нажитое богатство!

Он сидел один в темноте, смотрел на угасающий огонь и видел в нем лица. Последнее лицо было таким ужасным и так походило на обезьянье, что он изумился. Оно стало таким живым, что он с неловким смешком протянул руку к столу за стаканом воды, намереваясь плеснуть ею в огонь. Случайно прикоснувшись к обезьяньей лапке, он с легкой дрожью вытер руку о куртку и поднялся к себе в спальню.

— II —

На следующее утро, завтракая за столом, освещенным ярким зимним солнцем, Герберт посмеялся над своими страхами. В комнате царила привычная атмосфера благообразия, которой не хватало предыдущей ночью, а грязная, сморщенная лапка была небрежно брошена на буфет, что свидетельствовало о том, что в ее достоинства не очень-то верят.

— Полагаю, все старые солдаты одинаковы, — рассудила миссис Уайт. — Боже, и мы еще слушали эту чепуху! Разве могут в наши дни исполняться желания? Даже если и так, каким образом двести фунтов могли бы тебе навредить?

— Наверное, свалились бы на голову, — развязно вставил Герберт.

— Моррис говорил, что все происходит настолько естественно, — вспомнил мистер Уайт, — что может даже показаться, будто бы это всего лишь совпадение.

— Что ж, не вздумай только завладеть деньгами до моего возвращения, — воскликнул Герберт, вставая из-за стола. — Боюсь, это превратит тебя в подлого, скупого человека, и нам придется от тебя отречься.

Мать рассмеялась и, проводив его до двери, смотрела ему вслед, пока он не скрылся из виду. Вернувшись к столу, она порадовалась, что ее муж получил по заслугам за свое легковерие. Однако все это не помешало ей броситься к двери, когда постучался почтальон, а также вспомнить недобрым словом отставных старших сержантов с их тягой к спиртному, когда оказалось, что ей пришел лишь счет от портного.

— Полагаю, Герберт не упустит возможности сделать какое-нибудь забавное замечание, когда придет домой, — заметила она мужу, когда они сели обедать.

— Осмелюсь сказать, — отозвался мистер Уайт, наливая себе пива, — что эта штуковина все-таки двигалась у меня в руке. Клянусь!

— Тебе показалось, — ответила миссис Уайт, успокаивая его.

— Да говорю же, что двигалась, — твердил он. — Это вне всяких сомнений. Я просто… В чем дело?

Его жена ничего не ответила. Она наблюдала за таинственным незнакомцем снаружи, который, нерешительно поглядывая на дом, по всей видимости собирался с духом, чтобы войти. Не забыв еще о двухстах фунтах, она заметила, что незнакомец хорошо одет и что на нем совершенно новая шелковая шляпа. Трижды он останавливался у ворот, а затем снова проходил мимо. На четвертый раз он замер, держась за калитку, а затем с внезапной решимостью распахнул ее и двинулся по тропинке. Миссис Уайт в тот же миг убрала руки за спину и, торопливо развязав фартук, положила этот полезный предмет одежды под подушку своего кресла.

Она пригласила незнакомца, который явно чувствовал себя неловко, в комнату. Он пристально смотрел на нее и с озабоченным видом слушал, как старушка извиняется за скромное убранство и за истрепавшееся пальто мужа, которое он обычно надевал, работая в саду. Тогда она замолчала, ожидая, что гость объяснит причину своего визита, однако тот почему-то долгое время не решался заговорить.

— Меня… просили зайти, — наконец произнес он и достал из кармана кусок хлопчатобумажной ткани. — Я от «Мо и Мэггинз».

Миссис Уайт вздрогнула.

— Что-то случилось? Что-нибудь с Гербертом? Что с ним? Что с ним? — спросила она, задыхаясь.

Тут вмешался мистер Уайт.

— Ну, успокойся, мать, — торопливо произнес он, — садись и не делай поспешных выводов. Вы не принесли дурных вестей, я уверен, сэр, — добавил он и с тоской посмотрел ему в глаза.

— Мне жаль… — начал гость.

— Он ранен? — чужим голосом спросила мать.

Гость поклонился в знак согласия.

— Был тяжело ранен, — тихо произнес он, — но сейчас ему уже не больно.

— О, слава богу, — воскликнула миссис Уайт, всплеснув руками, — слава богу, слава…

Ее речь вдруг оборвалась на полуслове, когда до нее дошел зловещий смысл этого заверения и она увидела ужасное подтверждение своих опасений на искаженном лице гостя. Чуть дыша, она повернулась к своему мужу и накрыла его ладонь своей дрожащей морщинистой рукой. Наступило долгое молчание.

— Его задавило станком, — наконец тихо произнес гость.

— Задавило станком, — ошеломленно повторил мистер Уайт, — да.

Он сидел, молча глядя в окно и, держа жену за руку, сжимал ее, как в те дни, когда еще только ухаживал за ней, лет сорок тому назад.

— Он был у нас единственный, — повернувшись к гостю, сказал мистер Уайт. — Как это тяжело.

Тот кашлянул, поднялся и медленно подошел к окну.

— Фирма поручила мне принести вам искренние соболезнования в связи с горем, которое постигло вашу семью, — произнес он, не оглядываясь. — Прошу вас понять, что я всего лишь служащий и только выполняю распоряжения.

Ответа не последовало. Лицо миссис Уайт покрылось бледностью, глаза остекленели, дыхания почти не слышалось; выражение лица мистера Уайта, должно быть, было таким же, что и у его друга, старшего сержанта, во время его первого боя.

— Мне поручено передать, что фирма «Мо и Мэггинз» не несет ответственности за случившееся, — продолжал гость, — она снимает с себя все обязательства, связанные с делом, однако, принимая в расчет заслуги вашего сына, она хотела бы предоставить вам некоторую сумму в качестве компенсации.

Мистер Уайт выпустил руку жены и, поднимаясь, с ужасом посмотрел на гостя. С его губ сорвалось лишь:

— Сколько?

— Двести фунтов, — прозвучал ответ.

Не слыша пронзительного крика жены, он слабо улыбнулся, протянул перед собой руки, словно слепой, и без чувств рухнул на пол.

— III —

Милях в двух, на большом новом кладбище старики похоронили своего единственного сына и вернулись в дом, погруженный во мрак и тишину. Все произошло настолько быстро, что они не сразу осознали это и находились в состоянии ожидания, словно что-то еще должно было случиться, что-то еще, что могло бы облегчить их страдания, которые легли непосильной ношей на их уже немолодые сердца.

Но дни шли, и чувство ожидания сменилось смирением — безнадежным смирением старости, которое иногда неверно называют апатией. Порой они могли не проронить ни слова целый день, потому что теперь им не о чем стало говорить, и дни их тянулись до изнеможения.

Со дня трагедии прошла неделя. Среди ночи мистер Уайт неожиданно проснулся и, протянув руку, не нашел рядом с собой жены. В комнате стояла темень. За окном слышались приглушенные рыдания. Мистер Уайт поднялся и прислушался.

— Иди домой, — сказал он с нежностью, — замерзнешь.

— Сыну холоднее, — ответила старушка и снова заплакала.

Звук ее рыданий становился все тише и тише. Постель была мягкой, а глаза слипались от усталости. Старик погрузился в тревожный сон, как вдруг раздался дикий крик его жены, и он в испуге проснулся.

— Лапа! — кричала она. — Обезьянья лапа!

Он поднялся с кровати.

— Где? Где она? В чем дело? — спросил он ее с тревогой.

Она подошла к нему, пошатываясь.

— Дай ее мне, — тихо произнесла она. — Ты ведь ее не уничтожил?

— Она в гостиной, возле лампы, — с удивлением ответил он. — А зачем она тебе?

Миссис Уайт рассмеялась, наклонилась и поцеловала его в щеку.

— Я просто о ней вспомнила, — истерично ответила она. — Почему я раньше об этом не подумала?

— О чем?

— Об оставшихся двух желаниях, — быстро ответила она. — Мы же загадали только одно.

— Разве его было недостаточно? — гневно спросил он.

— Нет! — торжественно выкрикнула жена. — Мы загадаем еще одно желание. Спустись в гостиную и принеси лапу. Только быстро. Мы загадаем, чтобы наш сын ожил!

Мистер Уайт трясущимися руками отшвырнул в сторону одеяло.

— Да ты с ума сошла! — в ужасе закричал он.

— Принеси ее, — тяжело дыша, приказала она. — Быстро, и загадывай! О-о, мальчик мой…

Мистер Уайт чиркнул спичкой и зажег свечу.

— Ложись лучше в постель, — неуверенно проговорил он. — Ты сама не понимаешь, о чем говоришь.

— Наше первое желание исполнилось, — возбужденно продолжала миссис Уайт. — Почему бы не загадать второе?

— Просто совпадение, — пробормотал он.

— Возьми лапу и загадай желание! — закричала она, дрожа от возбуждения.

Старик неуверенно взглянул на нее.

— Он уже десять дней как мертв, кроме того… Я бы тебе этого не сказал, но… Я смог узнать его лишь по одежде. Если ты тогда не решилась на него даже взглянуть, что же теперь?

— Верни его, — выкрикнула она и потащила к двери. — Думаешь, я боюсь ребенка, которого сама же вырастила?

Он спустился в темноте и на ощупь добрался сперва до гостиной, затем до каминной полки. Талисман лежал на своем месте. Старика охватил страх, что их искалеченный сын может ожить до того, как он успеет убежать из комнаты. У мистера Уайта перехватило дыхание, когда он обнаружил, что не может в темноте найти дверь из гостиной. Опираясь о стол, затем о стену он нащупал путь в коридор. В руке он сжимал омерзительную лапку.

Войдя в комнату, он заметил, что лицо жены изменилось. Оно преисполнилось ожидания и казалось бледным и необычным. Мистер Уайт даже испугался.

— Загадывай, — закричала она.

— Все это глупо и жестоко, — промямлил было он.

— Загадывай, — повторила она.

Он поднял руку.

— Хочу, чтобы мой сын ожил.

Талисман упал на пол. Мистер Уайт с ужасом уставился на него. Затем он, дрожа, рухнул на стул. Миссис Уайт с горящими глазами подошла к окну и отдернула штору.

Мистер Уайт сидел и смотрел на жену, стоящую у окна, пока не задрожал от холода. Огарок свечи бросал неровный свет на потолок и стены, пока наконец не погас.

С чувством облегчения от того, что попытка не удалась, мистер Уайт забрался обратно в постель. Через несколько минут к нему присоединилась безмолвная жена.

Оба лежали молча, слушая, как тикают часы. Скрипнула лестница, за стеной поскреблась мышь. Темнота действовала угнетающе. Пролежав в кровати некоторое время, мистер Уайт собрался с мужеством, взял коробок спичек, зажег одну и спустился.

У подножья лестницы спичка потухла, и он остановился, чтобы зажечь новую. В этот момент в парадную дверь тихо и робко постучали.

Спички выпали из рук мистера Уайта. Он замер, затаив дыхание. Стук повторился. Он развернулся и, быстро вбежав в спальню, закрыл за собой дверь. Стук повторился опять.

— Что это?! — вскричала жена, поднимаясь с кровати.

— Крыса, — дрожащим голосом ответил мистер Уайт. — Крыса. Она пробежала мимо меня, когда я спускался по лестнице.

Жена села и прислушалась. Раздался отчетливый стук в дверь.

— Это Герберт! Герберт!

Она побежала к двери, но муж преградил ей дорогу и, взяв ее за руку, крепко сжал ее.

— Что ты собираешься делать? — хриплым голосом спросил он.

— Это мой мальчик! Это Герберт! — вырываясь, кричала она. — Почему ты меня держишь? Пусти! Я должна открыть дверь!

— Прошу тебя, не пускай его! — трясясь, взмолился он.

— Ты боишься собственного сына? Пусти меня. Я иду, Герберт! Я иду!

Стук раздался еще раз и еще раз. Наконец миссис Уайт вырвалась и выбежала из комнаты. Муж выбежал к лестнице и окликнул ее с мольбой в голосе, но она не остановилась. Он услышал, как загремела цепочка и медленно заскрежетал нижний засов. Затем раздался голос жены.

— Задвижка! — крикнула она, задыхаясь. — Спустись! Не могу достать!

Но мистер Уайт ползал на коленях по полу, ища лапку. Только бы найти ее до того, как в дом войдут. В дверь забарабанили, и снизу послышалось, как миссис Уайт придвигает к входной двери стул. Задвижка со скрипом поддалась, и в тот момент он нащупал лапку и загадал третье желание.

Стук неожиданно прекратился, хотя его эхо все еще раздавалось по всему дому. Он услышал, как стул отодвинули и открылась дверь. В дом задул холодный ветер, и раздался громкий и протяжный крик миссис Уайт, полный разочарования и горя, что придало ему силы выбежать к ней, а затем и к калитке. Фонарь, мерцающий на другой стороне дороги, бросал свет на тихую пустую улицу.

Джерри Бандлер

До Рождества оставалось всего несколько дней, и жители маленького рыночного городка Торчестер усердно готовились к празднику. Узкие улочки, обычно заполненные людьми, были почти пусты. Торговец мелочами из Лондона, еле дыша от усталости, пытался задуть свою керосиновую лампу, а последние еще работающие лавки одна за другой закрывались на ночь.

В уютной столовой старой гостиницы «Голова борова» полдюжины постояльцев, в основном коммивояжеров, удобно устроились у камина и вели беседу. Беседа их плавно перетекала от торговли к политике, от политики к религии, и так речь непринужденно зашла о сверхъестественном. Три страшные истории, всегда пользовавшиеся популярностью, так никого и не напугали: на улице было слишком шумно, а в столовой — слишком светло. Четвертая рассказанная знатоком история имела больший успех: уличный шум стих, и рассказчик погасил свет в гостиной. В мерцании пламени камина, которое отражалось в стеклах очков и пританцовывало с тенями на стенах, история настолько увлекла слушателей, что официант по имени Джордж, о котором все забыли, несколько подпортил впечатление, резко выскочив из темного угла и покинув комнату.

— Вот это отличная история, — воскликнул один из гостей, потягивая горячий виски. — Конечно, история о духах среди людей стара как мир. Как-то раз один человек поведал мне о том, как он, путешествуя по Западной железной дороге, оказался в одном купе с призраком и не догадался об этом, пока кондуктор не стал проверять билеты. Мой приятель все говорил, что призрак пытался соблюсти приличия и принялся искать билет в карманах и на полу, и это весьма тронуло моего друга. В конце концов призрак оставил свою затею и со стоном вылетел в форточку.

— Довольно, Херст, — сказал другой.

— Шутки здесь неуместны, — заявил невысокий пожилой джентльмен, внимающий происходящему. — Я сам не видел призраков, но знаю тех, кому удалось, и, полагаю, что привидения существуют между земной и загробной жизнью. Чтобы вы знали, и с этим домом связана история о призраках.

— Никогда не слышал, — ответил другой гость, — а я здесь уже давно.

— Много воды утекло с тех пор, — заметил пожилой джентльмен. — Джордж, вы слыхали о Джерри Бандлере?

— Всякую чепуху, сэр, — ответил ему пожилой официант, — но я никогда не придавал ей значения. Работал тут один малый, который твердил, что видел привидение, но управляющий в два счета его уволил.

— Мой отец родился в этом городе, — произнес пожилой джентльмен, — и хорошо помнил эту историю. Он был праведным человеком и честным прихожанином церкви, но он рассказывал, что однажды видел призрак Джерри Бандлера в этом доме.

— И кто такой этот Бандлер? — послышался чей-то голос.

— Лондонский вор, карманник, разбойник — промышлял всем, чем мог, — ответил пожилой джентльмен. — Здесь, в этом доме, его и обнаружили на Рождество лет восемьдесят тому назад. Он в последний раз поужинал в этой самой гостиной, а потом, когда лег спать, пара ищеек с Боу-стрит, которые преследовали его с самого Лондона, но слегка сбились со следа, поднялись наверх с хозяином и попытались открыть дверь. Она была из прочного дуба и не поддавалась, так что один из них вышел во двор и вскарабкался по короткой лестнице на подоконник, пока остальные ждали у двери. Люди во дворе увидели человека, сидящего на подоконнике, затем послышался звон разбитого стекла, и он с криком упал на кучу камней у их ног. Тотчас в свете луны они увидели бледное лицо преступника, выглянувшего из окна. И пока кто-то ждал внизу, остальные ринулись в дом и помогли другому сыщику взломать дверь. Дверь поддавалась с трудом, ведь вход заставили громоздкой мебелью, но как только они смогли войти, первое, что бросилось им в глаза, это труп Джерри, повесившегося на своем собственном платке на раме кровати.

— В каком номере? — произнесли два или три голоса одновременно.

Рассказчик покачал головой.

— Этого я вам не скажу. Но в истории говорится, что дух Джерри все еще обитает в этом доме, и мой отец утверждал, что в последний раз, когда он ночевал здесь, дух Джерри Бандлера спустился с рамы его кровати и попытался его придушить.

— Довольно, — послышался тревожный голос. — Надеюсь, вы спросили отца, в какой комнате это произошло?

— Зачем? — удивился пожилой джентльмен.

— Ну, чтобы я держался от нее подальше, только и всего, — последовал резкий ответ.

— Бояться нечего, — ответил тот. — Не верю, что призрак действительно мог бы кому-то навредить. Мой отец не раз признавался, что, хотя чувство, которое он испытал, было ему неприятно, пальцы Джерри казались ему мягче ваты и едва ли могли нанести вред.

— Очень хорошо, — вновь сказал предыдущий гость. — Призраки призраками, сэр, но совсем не пристало джентльмену рассказывать страшную историю в доме, в котором кто-то останется на ночлег.

— Что за вздор! — ответил пожилой джентльмен, поднимаясь с места. — Призраки не способны причинить вам вреда. Я лично не прочь встретить привидение. Доброй ночи, джентльмены.

— Доброй ночи, — ответили остальные.

— Очень надеюсь, что Джерри навестит вас, — добавил нервный джентльмен, когда дверь закрылась.

— Джордж, принесите еще виски, — произнес полный коммивояжер. — В таких разговорах всегда нужно держать ухо востро.

— Не прикажете ли зажечь свет, мистер Малькольм? — спросил Джордж.

— Нет, нам удобно при свете камина, — ответил коммивояжер. — Что ж, джентльмены, кто-нибудь знает другие истории?

— Хватит с нас историй, — заявил другой, — мы все ожидаем встречи с призраками, только не все мы такие храбрые, как тот пожилой джентльмен.

— Вот старый хмырь! — пробурчал Херст. — Я бы хотел испытать его на прочность. Может, я наряжусь Джерри Бандлером, пойду к нему и предоставлю ему возможность проявить храбрость на деле?

— Браво! — хрипло ответил Малькольм, заглушая пару протестующих голосов. — Шутки ради, джентльмены.

— Не надо! Перестаньте, Херст, — возразил было кто-то.

— Только в шутку, — произнес Херст с некоторым воодушевлением. — В моем номере есть несколько предметов одежды, в которых я собираюсь играть в «Соперниках»: бриджи до колен, пряжки и тому подобное. Это редкий случай. Если вы соизволите немного подождать, я дам вам костюмированное представление, озаглавленное «Джерри Бандлер, или Ночной удушитель».

— Вам нас не испугать, — сказал коммивояжер, хрипло смеясь.

— Ну, не знаю, — отрезал Херст, — дело лишь в актерском мастерстве. Я хороший актер, не так ли, Сомерс?

— Прекрасный — для любителя, — засмеялся его приятель.

— Готов поспорить, что вы меня не напугаете, — заявил полный коммивояжер.

— Идет! — ответил Херст. — Бьюсь об заклад, что сначала напугаю вас, а потом пожилого джентльмена. А эти джентльмены будут нам судьями.

— Вы нас не напугаете, сэр, — сказал другой человек, — ведь мы уже знаем о ваших намерениях, но лучше оставьте старика в покое. Это опасная затея.

— Что ж, попробуем на вас, — вскочив с места, ответил Херст. — Только погасите свет.

Он легко поднялся в свой номер, пока остальные, разгоряченные виски, спорили о его затее. Двое из них пошли спать.

— Он без ума от сцены, — заявил Сомерс, закуривая трубку. — Думает, что наравне с великими. Нам все равно, но я не позволю ему дурачить старика. И он не будет возражать, если сыграет только перед нами.

— Ну, пусть поспешит, — зевнул Малькольм, — уже поздно.

Прошло около тридцати минут. Малькольм достал часы из кармана и принялся их заводить, когда Джордж, официант, которого отправили в бар, неожиданно влетел в гостиную и подбежал к постояльцам.

— Идет, джентльмены, — произнес он, едва дыша.

— Да вы напуганы, Джордж, — посмеиваясь, ответил полный коммивояжер.

— Я и сам не ожидал, — смущенно отозвался Джордж. — Кроме того, я не знал, что он в баре. Там почти нет света, а он сидел на полу за барной стойкой. Я чуть на него не наступил.

— Ах, вы так никогда и не повзрослеете, Джордж, — пожурил его Малькольм.

— Он застал меня врасплох, — ответил официант. — Впрочем, я бы и не пошел туда, зная, что он там, и думаю, что вы бы сделали то же самое, сэр.

— Чепуха, — заявил Малькольм, — пойду и приведу его.

— Вы не знаете, что это такое, сэр, — сказал Джордж, хватая его за рукав. — На него просто так и не взглянешь. У него… Что это?

Все вздрогнули, когда услышали приглушенный крик с лестницы и звук чьих-то поспешных шагов по коридору. Никто не успел произнести и слова, как дверь распахнулась и в гостиную влетел человек, тяжело дыша и дрожа всем телом.

— Что это? Что случилось? — спросил Малькольм. — А, это мистер Херст.

Малькольм грубо встряхнул его, а затем поднес стакан к его губам. Херст жадно выпил содержимое и, сделав глубокий вдох, схватил его за рукав.

— Зажгите свет, Джордж, — попросил Малькольм.

Официант поспешил исполнить приказание. Херст, смешной и жалкий в своих бриджах и сюртуке, в огромном, сбившемся набок парике и с размазанным по лицу гримом, дрожал всем телом, вцепившись в руку коммивояжера.

— Ну и в чем дело? — поинтересовался у него Малькольм.

— Я его видел, — ответил Херст, судорожно всхлипывая. — Боже, я больше никогда не буду так дурачиться, никогда!

— Кого видел? — засуетились остальные.

— Его, его — призрака, привидение, что бы это ни было! — бешено выпалил Херст.

— Вздор! — с тревогой произнес Малькольм.

— Я спускался по лестнице, — начал Херст, — вприпрыжку, как, впрочем, и полагается привидению. И тут я почувствовал, как меня хлопнули…

Он вдруг замолчал и нервно выглянул в коридор через открытую дверь.

— Кажется, что я снова его увидел, — прошептал он. — Смотрите, у подножия лестницы. Что-нибудь видите?

— Нет, там ничего нет, — ответил Малькольм слегка дрожащим голосом. — Продолжайте. Вам показалось, что вас хлопнули по плечу.

— Я обернулся и увидел эту маленькую зловещую голову и мертвецки бледное лицо. Бр-р!

— То же, что я видел в баре, — подтвердил Джордж. — Ужасное, дьявольское.

Херст вздрогнул и, все еще нервно цепляясь за рукав Малькольма, опустился в кресло.

— Что же, довольно непонятно, — произнес ошеломленный Малькольм, обращаясь к остальным. — Ноги моей здесь больше не будет.

— Я завтра же увольняюсь, — сказал Джордж. — Не пойду больше в бар в одиночку, даже за пятьдесят фунтов не пойду!

— Полагаю, мы вызвали его нашими разговорами, — заявил один из постояльцев. — Мы все о нем говорили и представляли его в нашем воображении. Мы создали спиритический круг, не подозревая об этом.

— Черт бы побрал этого старика, — с жаром бросил Малькольм. — Ей-богу, мне теперь страшновато ложиться спать. И почему только им обоим кажется, что они что-то видели?

— Я видел его точно так, как вижу вас сейчас, сэр, — серьезно возразил Джордж. — Если будете смотреть в коридор, наверняка его разглядите.

Взгляд остальных устремился за его пальцем, но они ничего не увидели, хотя одному почудилась голова, выглянувшая из-за угла.

— Кто пойдет посмотреть в бар? — спросил Малькольм, оглядываясь по сторонам.

— Идите, если хотите, — сказал один из постояльцев со смешком. — А мы вас здесь подождем.

Полный коммивояжер прошел к двери и шагнул в коридор. Затем остановился. Повсюду царила тишина, и он медленно прошел до конца коридора, с опаской взглянув на стеклянную стенку, отделяющую бар. Трижды он будто бы собирался подойти к ней, затем повернулся и, оглядываясь через плечо, поспешил назад в гостиную.

— Вы видели его, сэр? — прошептал Джордж.

— Не пойму, — резко ответил Малькольм, — показалось, что я что-то увидел, но, возможно, у меня разыгралось воображение. Я не в настроении сейчас что-либо рассматривать. Как вы себя чувствуете, сэр?

— О, теперь уже получше, — несколько грубо ответил Херст, когда все взоры устремились на него. — Полагаю, вы думаете, что меня легко напугать, но вы его просто не видели.

— Совсем нет, — ответил Малькольм, невольно улыбнувшись.

— Я иду спать, — сказал Херст с отвращением, заметив его улыбку. — Вы можете остаться со мной, Сомерс?

— С удовольствием, — ответил его приятель, — если вы не прочь всю ночь спать при свете лампы.

Он встал с места и, пожелав компании доброй ночи, покинул остальных в сопровождении своего удрученного друга. Остальные увидели их у подножия лестницы и, услышав, как за ними закрылась дверь, вернулись в гостиную.

— Судя по всему, пари не состоялось, — заявил полный коммивояжер, вороша угли в камине и поднимаясь на ноги. — Хотя, насколько вижу, победа за мной. Никогда я прежде не видел более напуганного человека. Получил по заслугам, так сказать.

— Хватит с нас этих игр, — сказал один из слушателей, — кто будет ночевать со мной в номере?

— Я, — учтиво ответил Малькольм.

— Полагаю, мы с вами соседи, мистер Лик? — спросил третий гость, поворачиваясь к другому.

— Нет уж, увольте, — резко ответил тот. — Я не верю в призраков. Если кто-то зайдет ко мне в номер — пристрелю на месте.

— Ну, призраку это будет нипочем, — решительно заметил Малькольм.

— Тогда шум выстрела составит мне компанию, — отрезал Лик, — и к тому же разбудит весь дом. Но если вы переживаете, сэр, — обратился он с ухмылкой к гостю, который предложил ночевать вместе, — Джордж будет счастлив провести ночь на рогожке у двери в вашем номере.

— Несомненно, сэр, — с жаром отозвался Джордж, — и я был бы премного благодарен вам, джентльмены, если бы вы спустились со мной в бар, чтобы погасить свет.

Постояльцы отправились в бар, осторожно вглядываясь вперед — все, кроме Лика. Джордж погасил свет, и они вернулись в гостиную невредимыми, после чего, стараясь не обращать внимания на язвительную ухмылку Лика, стали распределяться на ночлег.

— Дай мне свечу, когда будешь гасить свет, — попросил коммивояжер.

Официант передал ему свечу и погасил свет, и в тот же момент все услышали шаги в коридоре снаружи. Они затихли у двери, и, пока постояльцы выжидали, затаив дыхание, дверь заскрипела и медленно открылась. Малькольм отпрянул назад, открыв рот, и бледное ухмыляющееся лицо с провалившимися глазами и коротко стриженной головой показалось в открытой двери.

Несколько секунд существо стояло и внимательно разглядывало их, странно моргая при свете свечи. Затем оно боком проскользнуло в комнату и, словно в недоумении, замерло на месте.

Никто не мог вымолвить и слова или шелохнуться, и все с благоговейным ужасом наблюдали за тем, как существо сняло с шеи грязный платок, после чего его голова перекатилась на плечо. Оно замерло на мгновение, а затем, держа перед собой тряпку, двинулось к Малькольму.

Вдруг свеча погасла, мелькнула вспышка и раздался хлопок. Запахло порохом, и нечто упало, извиваясь на полу в темноте. Приглушенный удушающий кашель, а затем — тишина. Малькольм заговорил первым.

— Спички, — сказал он не своим голосом.

Джордж зажег спичку. Затем он подбежал к лампе и зажег ее. Малькольм потрогал носком башмака лежащий на полу предмет и почувствовал что-то мягкое. Он посмотрел на своих спутников. В их глазах читался немой вопрос, но он лишь покачал головой. Малькольм зажег свечу и, опустившись на корточки, рассмотрел предмет на полу. Затем он резко встал и, намочив свой носовой платок в кувшине воды, вновь наклонился и с мрачным видом вытер белое лицо. Вдруг он резко отскочил назад, закричав от ужаса и недоверия, указывая на тело. Пистолет Лика упал на пол, и он закрыл лицо руками, в то время как остальные, выйдя вперед, словно зачарованные, смотрели на лицо покойного Херста.

Никто и слова не успел сказать, как в комнату вбежал Сомерс. Его взгляд упал на пол.

— Боже правый, — закричал он, — вы же не…

Никто не ответил.

— Я его предупреждал, — твердил он, задыхаясь. — Я его предупреждал. Я его…

Мертвенно-бледный, он прислонился к стене, бессильно вытянул перед собой руки и упал в обморок на подхватившего его коммивояжера.

Дом упокоения

— Все это вздор, — сказал Джек Барнс. — Естественно, в этом доме умирали люди — люди уходят из жизни в каждом доме. Что же касается шума, то ветер, воющий в трубе, и крысы, шныряющие за обшивкой, могут произвести впечатление на любого нервного человека. Налейте мне еще чашку, Миггл.

— Сперва Лестеру и Уайту, — ответил Миггл, председательствовавший за чайным столом в гостинице «Три пера». — Вы уже выпили две.

Лестер и Уайт допили чай с раздражающей медлительностью, делая перерывы между глотками, чтобы вдохнуть аромат… Миггл долил их чашки до краев и, обратившись к настойчиво ожидающему Барнсу, любезно попросил его позвонить, чтобы принесли еще кипятку.

— Мы будем стараться сберечь ваши нервы, — отметил он. — Если же вы спросите моего мнения, то я в некоторой степени верю в сверхъестественное.

— Все разумные люди верят, — подтвердил Лестер. — Моя тетка однажды видела привидение.

— И мой дядя видел, — кивнул ему Уайт.

— И вечно их наблюдает кто-нибудь другой, — стоял на своем Барнс.

— Что ж, вот вам дом, — начал Миггл, — огромный дом, который сдают за нелепо низкую цену, но никто не хочет его арендовать. По крайней мере один человек из каждой семьи, проживавшей в нем, — сколь бы кратким ни был этот срок — нашел там свое упокоение; а с тех пор, как он пустует, в нем один за другим умирали сторожа. Последний скончался пятнадцать лет назад.

— Вот именно, — отрезал Барнс. — Достаточно давно, чтобы успеть накопиться легендам.

— Держу пари на один фунт, что в одиночку вы не проведете там и ночи, что бы вы там ни говорили, — заявил вдруг Уайт.

— Поддержу, — добавил Лестер.

— Нет! — медленно произнес Барнс. — Я не верю в привидения или во всякое сверхъестественное; тем не менее я должен признаться, что мне было бы неприятно ночевать в этом доме одному.

— Почему же? — не унимался Уайт.

— Воет ветер, — ухмыльнулся Миггл.

— Шныряют крысы, — подхватил Лестер.

— Да хоть бы и так, — сказал Барнс, краснея.

— А что, если мы все пойдем? — предложил Миггл. — Отправимся после ужина и будем там около одиннадцати. Уже десять дней мы гуляем без приключений — если не считать сделанного Барнсом открытия, что запах стоячей воды сохраняется дольше прочих. По крайней мере, в этом будет новизна, а если мы разрушим чары, оставшись в живых все вчетвером, то благодарный владелец дома должен будет нас щедро наградить.

— Сначала послушаем, что нам расскажет хозяин гостиницы, — заключил Лестер. — Совсем не интересно провести ночь в обыкновенном пустом доме. Удостоверимся сперва, что в нем действительно водится нечистая сила.

Он позвонил и, послав за хозяином, обратился к нему с просьбой: во имя любви к человечеству не допустить их ночлега в доме, где нет ни привидений, ни домовых. Ответ был более чем обнадеживающим, и хозяин, в деталях описав, как выглядела голова, которую он однажды видел в окне дома при лунном свете, вежливо, но твердо попросил заплатить по счету прежде, чем они уйдут.

— Разумеется, нет ничего дурного в том, что вы, молодые люди, веселитесь, — снисходительно заметил он. — Но что если вас всех найдут мертвыми на следующее утро, что тогда мне, скажите на милость, делать? Недаром же этот особняк прозвали домом упокоения!

— Кто умер там последним? — с вежливой издевкой поинтересовался Барнс.

— Бродяга, — был ему ответ. — Он пошел туда ночевать за полкроны, а наутро его нашли повисшим на перилах лестницы, уже покойником.

— Самоубийство, — предположил Барнс. — Нервнобольной.

Хозяин кивнул.

— Так и постановили присяжные, — медленно произнес он, — да только он был совершенно здоров, когда туда входил. Мы общались с ним время от времени в течение многих лет. Я человек бедный, но и за сотню фунтов не согласился бы провести в этом доме ночь.

Он повторил эти слова еще раз, прощаясь с безумцами несколько часов спустя. Гостиницу уже закрывали на ночь; за спиной лязгнули засовы, и в то время, как завсегдатаи расходились по своим углам, приятели быстро шагали по направлению к особняку. В большинстве домиков уже было темно, в остальных же гаснул свет, стоило лишь пройти мимо.

— Довольно жестоко лишать нас ночного отдыха только ради того, чтобы убедить Барнса в существовании привидений, — пожаловался Уайт.

— Ничего, — возразил Миггл. — Цель в высшей степени благородная, и что-то мне подсказывает, что наши старания увенчаются успехом. Вы захватили свечи, Лестер?

— Я взял две. Больше у старика не нашлось.

Луна была неполная, небо покрыто облаками. Дорога, окаймленная высокими живыми изгородями, едва виднелась, а в лесу стояла такая тьма, что путники два раза споткнулись о кочки у края тропы.

— Подумать только, ведь мы оставили ради этой авантюры уютные постели! — не унимался Уайт. — Как мне кажется, это пресловутое жилище-усыпальница правее?

— Да, немного дальше, — сказал Миггл.

Некоторое время они шли молча, и разве что Уайт нарушал тишину, вознося оды мягким, чистым и уютным кроватям, от которых приятели все больше удалялись. Под руководством Миггла они в конце концов повернули направо и, пройдя с полкилометра, увидели перед собой ворота дома.

Сторожку почти целиком скрывали разросшиеся кусты, а подъезд поглотила буйная растительность. Следуя за Мигглом, путники продирались вперед, пока в тумане не возникли смутные очертания огромного здания.

— Сзади есть окно, через него можно залезть внутрь. По крайней мере, так говорил хозяин гостиницы, — сказал Лестер, остановившись вместе с другими перед парадной дверью.

— Окно? — прервал его Миггл. — Вздор! Надо все делать как полагается. Где дверной молоток?

Он нащупал его в темноте и трижды ударил.

— Не валяйте дурака! — рассердился Барнс.

— Все слуги-призраки уснули, — возвестил Миггл, — но я их сперва разбужу, а уже потом с ними покончу. Возмутительно, что нас так долго держат здесь во тьме.

Он опять налег на молоток, и удары далеко и гулко разнеслись в пустоте за дверью. Но вдруг, протянув руки, он с громким восклицанием подался вперед и чуть не упал.

— Да она все время была открыта, — произнес он с надрывом в голосе. — Идем!

— Я не верю, что ее оставили отпертой, — усомнился Лестер, отступая. — Кто-то над нами подшучивает.

— Вздор! — отрезал Миггл. — Дайте мне свечу. Благодарю. У кого есть спички?

Барнс вынул из кармана коробок и зажег свечу. Миггл, защищая пламя рукой, двинулся вперед к нижней площадке лестницы.

— Кто-нибудь закройте дверь, — попросил он, — очень дует!

— Она закрыта, — ответил ему Уайт, взглянув назад.

Миггл коснулся пальцами подбородка.

— Кто ее закрыл? — не унимался он, переводя взгляд с одного на другого. — Кто вошел последним?

— Я, — ответил Лестер, — но я не помню, чтобы я закрывал… впрочем, мог и закрыть.

Миггл хотел было что-то сказать, но раздумал и, продолжая тщательно защищать пламя рукой, начал осмотр дома вместе с остальными. Тени прыгали по стенам и прятались в углах по мере того, как приятели шли вперед. В конце коридора они нашли еще одну лестницу и, медленно поднявшись, оказались на втором этаже.

— Осторожно! — предупредил Миггл, дойдя до верхней площадки.

Он поднял свечу и все увидели перила, часть их оказалась отломанной. Затем он с любопытством глянул вниз.

— Полагаю, именно здесь повесился тот бродяга, — сказал он задумчиво.

— У тебя нездоровое воображение, — отметил Уайт, когда они двинулись дальше. — Здесь достаточно жутко и без твоих напоминаний. Что ж, давайте отыщем удобную комнату, выпьем по глотку виски и выкурим по трубке. Как вам идея?

Он открыл дверь в конце коридора в маленькую квадратную комнату. Миггл устремился вперед со свечой и, накапав расплавленного стеарина, приткнул ее к каминной полке. Остальные сели на пол, с удовольствием наблюдая, как Уайт достает из кармана маленькую бутылку и жестяную чашку.

— Гм! Я забыл воду, — воскликнул он.

— А вот я велю сейчас ее принести, — сказал Миггл.

Он с силой дернул ручку звонка, и где-то вдалеке раздалось дребезжание ржавого колокольчика. Он опять позвонил.

— Не дурачьтесь! — сказал Барнс сердито.

Миггл засмеялся:

— Я только хотел вас убедить! Должно же быть в людской хоть одно привидение.

Барнс поднял руку, призывая к молчанию.

— Что такое? — ухмыльнулся Миггл, глядя на Лестера и Уайта. — Кто-нибудь идет?

— А что, если мы бросим эту игру и вернемся домой? — предложил вдруг Барнс. — Я не верю в привидения, но наши нервы нам неподвластны. Вы можете смеяться сколько вам угодно, но мне действительно показалось, будто внизу открылась дверь и послышались шаги на лестнице.

Его слова заглушил взрыв хохота.

— Он начинает сдаваться! — подмигнул остальным Миггл. — Когда я с ним покончу, он будет убежденным верующим. Ну, кто же пойдет и принесет воды? Может быть, вы, Барнс?

— Нет, — ответил тот.

— Если вода и была в доме, то после стольких лет она, вероятно, не годится для питья, — сказал Лестер. — Придется обойтись без нее.

Миггл кивнул и, усевшись на пол, протянул руку за чашкой. Закурили трубки, в комнате распространился аромат хорошего табака. Уайт вынул из кармана колоду карт; разговоры и смех отзывались в комнате и с неохотой затихали в отдаленных коридорах.

— Пустые комнаты всегда приводят к странной мысли — что у меня неплохой бас, — сказал Миггл. — Завтра я…

Он вскочил, приглушенно вскрикнув: внезапно погас свет, и что-то ударило его по голове. Вскочили и остальные. Мгновение спустя Миггл засмеялся.

— Это свеча! — воскликнул он. — Я недостаточно крепко ее прилепил.

Чиркнув спичкой, Барнс заново зажег свечу, поставив ее на полку, сел и опять взялся за карты.

— Что я хотел сказать? — припоминал Миггл. — Ах, да, завтра я…

— Слышите? — остановил его Уайт, взяв за рукав. — Честное слово, мне показалось, что кто-то засмеялся.

— Говорю же, — снова начал Барнс. — Нам надо вернуться! С меня довольно. Мне все кажется, что я тоже слышу какие-то звуки в коридоре. Я знаю, что это только мерещится, но, как бы то ни было, мне не по себе.

— Можете идти, если хотите, — ответил ему Миггл, — мы будем играть в дурака с болваном[1]. Или попросите призрак того бродяги сесть за вас, когда будете спускаться с лестницы.

Барнс вздрогнул и сердито кашлянул. Он встал и, подойдя к полуприкрытой двери, стал прислушиваться.

— А вы выйдите, — в шутку предложил Миггл, подмигнув остальным. — Дойдите в одиночку до парадной и обратно.

Барнс отошел от двери и, наклонившись, прикурил трубку от свечи.

— Я встревожен, но голова на плечах у меня есть, — сказал он, выпуская полупрозрачное облако дыма. — Нервы подсказывают, что снаружи что-то рыщет по длинному коридору; разум же говорит мне, что все это просто вздор. Где мои карты?

Он опять сел, поднял свои карты и, просмотрев их, сделал ход.

— Ваша очередь, Уайт, — напомнил он после заминки.

Уайт не откликнулся.

— Да он заснул! — воскликнул Миггл. — Просыпайтесь, старина. Просыпайтесь и ходите!

Лестер, который сидел рядом, взял спящего за руку и начал его трясти, сначала тихо, а затем довольно энергично; однако Уайт, который прислонился к стене и опустил голову, не отзывался. Миггл рявкнул ему прямо в ухо и только затем повернулся к остальным с озадаченным видом.

— Спит, как убитый! — сказал он, гримасничая. — Ну что ж, мы втроем все еще можем составить друг другу компанию.

— Да, — кивнул ему Лестер. — Если только… О господи! Вдруг…

Он смолк и взглянул на спутников с опаской.

— Что вдруг? — переспросил Миггл.

— Ничего, — запнулся Лестер. — Давайте разбудим его. Попробуйте еще раз. Уайт! Уайт!

— Дело плохо, — произнес Миггл. — С этим внезапным сном что-то не так.

— Это я и хотел сказать, — подхватил Лестер, — и если он так и будет спать, что тогда?

Миггл вскочил на ноги.

— Вздор! — отрезал он, — просто он устал, и только. И все же давайте поднимем его и уберемся отсюда. Возьмите его за ноги, а Барнс пойдет впереди и будет нам светить. Да? Кто там?

Он поднял голову и быстро взглянул по направлению к двери.

— Мне показалось, что кто-то постучал, — произнес он с застенчивым смешком. — Ну, Лестер, берите его. Раз, два… Лестер! Лестер!

Он бросился вперед, но слишком поздно: Лестер, закрыв лицо руками, свалился, как подкошенный, на пол, крепко уснув, и как бы отчаянно Миггл ни пытался, ему не удалось разбудить приятеля.

— Он… заснул, — пробормотал Миггл, — заснул!

Барнс, который успел взять свечу с каминной полки, молча уставился на спящих, капая стеарином на пол.

— Нужно убираться отсюда, — говорил Миггл. — Живо!

Барнс замешкался.

— Мы не можем их здесь оставить, — возразил он.

— Нужно! — прикрикнул на него Миггл. — Если и вы заснете, я останусь один! Ну же! Скорее!

Он схватил Барнса за руку, пытаясь оттащить в сторону двери. Барнс оттолкнул его и, поставив свечу обратно на полку, снова попробовал разбудить спящих.

— Ничего не выходит! — воскликнул он наконец и повернулся к ним спиной, следя за действиями Миггла. — Не смейте засыпать! — добавил он с тревогой.

Миггл покачал головой, и на некоторое время они застыли в неловком молчании.

— Можно хотя бы затворить дверь, — наконец сказал Барнс.

Он подошел и осторожно закрыл ее. За его спиной раздался шум, и, обернувшись, он увидел Миггла, рухнувшего на плиту перед камином.

У него перехватило дыхание, и он замер на месте. Огонь свечи в комнате, колеблясь от сквозняка, освещал в полумраке нелепые фигуры спящих. За дверью, как показалось перенапряженному воображению Барнса, послышалось таинственное, едва уловимое движение. Он попытался было свистнуть, но губы его пересохли, и, машинально нагнувшись, он начал подбирать карты, разбросанные по полу.

Раз или два он замирал и, пригнувшись, прислушивался. Казалось, что шорох снаружи становится все отчетливее; на лестнице раздался громкий скрип.

— Кто там?! — выкрикнул он.

Все стихло. Он подошел к двери и, распахнув ее настежь, вышел в коридор. И вдруг испуг его исчез.

— Ну же! — выкрикнул он, посмеиваясь. — Все вы! Все вы! Покажите свои лица, свои проклятые, уродливые лица! Куда вы все попрятались?!

Он глухо рассмеялся и пошел дальше. Фигура, сгрудившаяся перед камином, вытянула голову, словно черепаха, и в ужасе прислушалась к удаляющимся шагам. Лишь когда они окончательно стихли, напряженные черты лица смягчились.

— Боже правый, Лестер, мы свели его с ума, — испуганно прошептал он. — Нужно за ним пойти.

Ответа не последовало. Миггл вскочил на ноги.

— Слышите? — закричал он. — Довольно дурачиться, дело плохо!.. Уайт! Лестер! Слышите?

Он наклонился и принялся в сердитом недоумении их осматривать.

— Ну хорошо, — произнес он дрожащим голосом. — Знайте же, вам меня не напугать.

Поднявшись, он развернулся и с напускным равнодушием двинулся по направлению к двери. Миггл даже вышел в коридор и посмотрел оттуда в щелку, но спящие так и не шевельнулись. Он оглянулся на темноту, окружавшую его, и поспешно вернулся в комнату.

Несколько секунд Миггл простоял, всматриваясь в спящих. В доме воцарилась жуткая тишина; он даже не слышал их дыхания. С внезапной решимостью он схватил свечу с камина и поднес пламя к пальцу Уайта. И в тот момент, когда он в изумлении отшатнулся, снаружи вновь послышались шаги.

Миггл держал дрожащей рукой свечу и напрягал слух. Кто-то поднялся по дальней лестнице, но стоило ему подойти к двери, как все стихло. Он снова сделал несколько шагов по коридору, и тогда кто-то проворно спустился по лестнице и трусцой побежал по нижнему этажу. Миггл вернулся к главной лестнице, и звуки опять смолкли.

Он облокотился на перила и некоторое время всматривался во мглу на первом этаже, прислушиваясь; затем медленно, шаг за шагом проделал путь вниз, поднял свечу над головой и огляделся.

— Барнс! — крикнул он. — Где вы?

Дрожа от страха, Миггл направился по коридору и, набравшись смелости, принялся одну за другой распахивать двери, с ужасом заглядывая в пустые комнаты. И вдруг впереди послышался звук шагов.

Миггл медленно последовал за ними, боясь, как бы свеча не погасла, и наконец оказался в пустой просторной кухне с отсыревшими стенами и проломанным полом. Только он вошел внутрь, как дверь, ведущая в боковую комнату, затворилась. Он бросился к ней и распахнул. Холодный ветер задул свечу, и он в ужасе замер.

— Барнс! — закричал он опять. — Не бойтесь! Это же я, Миггл!

Ему никто не ответил. Он остановился, вглядываясь в темноту и все время чувствуя, что кто-то стоит около него и наблюдает. Вдруг шаги опять раздались над головой.

Миггл поспешил назад и, пройдя через кухню, стал пробираться по узким коридорам. Теперь он мог лучше видеть в темноте и, оказавшись наконец у подножия лестницы, начал бесшумно подниматься. Он вышел на площадку как раз вовремя, чтобы увидеть, как фигура исчезает за углом стены. Осторожно, стараясь не шуметь, он пошел на звук шагов, пока они не привели его на верхний этаж, и в конце короткого прохода загнал своего преследователя в угол.

— Барнс! — прошептал он. — Барнс!

Что-то зашевелилось в темноте. Маленькое круглое окошко в конце коридора чуть смягчило черноту и высветило смутные очертания неподвижной фигуры. Вместо того чтобы сделать шаг вперед, Миггл застыл, и тогда им вдруг овладел ужас сомнения. Не сводя глаз с фигуры перед собой, он медленно отступил назад и, когда она шагнула к нему, разразился страшным криком:

— Барнс! Ради всего святого, вы ли это?

Отзвуки его голоса сотрясли воздух, но фигура перед ним не обращала на него никакого внимания. На миг он решился набраться мужества и выстоять перед ее приближением, но затем обернулся и с глухим криком бросился бежать.

Коридоры петляли, как лабиринт, и Миггл вслепую пробирался по ним в тщетных поисках лестницы. Если бы он мог спуститься и открыть парадную дверь…

У него перехватило дыхание: опять шаги! Звук тяжелой поступи разносился по пустынным коридорам, вперед и назад, вверх и вниз, как будто кто-то специально искал его. Он застыл от ужаса и, едва они приблизились, нырнул в маленькую комнату и встал за дверью, выжидая, пока они не минуют его. Тогда он вышел и как можно тише поспешил в противоположную сторону, но уже через мгновение шаги снова начали преследовать его. Миггл очутился в длинном коридоре и припустил по нему что было сил. Лестница, как он знал, находилась в конце, и, не обращая внимания на шаги, он кинулся вниз по ступеням. Шаги настигали его, и, не снижая скорости, он уклонился в сторону, чтобы пропустить их вперед.

И вдруг сорвался в бездну.

На другое утро Лестер проснулся и увидел, что комната залита солнечными лучами, а Уайт сидит на полу и с некоторым недоумением рассматривает свой палец, украшенный большим пузырем.

— Где же остальные? — спросил Лестер.

— Вероятно, ушли. Мы, должно быть, уснули.

Лестер встал и, расправив окоченевшие члены, смахнул руками пыль с одежды и вышел в коридор. Уайт последовал за ним. От шума их приближающихся шагов спавший все это время в другой части дома человек привстал, и они увидели лицо Барнса.

— Я, должно быть, заснул? — воскликнул он с удивлением. — Но я не помню, как пришел сюда. Каким образом я сюда попал?

— Хорошее же местечко вы выбрали себе для сна, ничего не скажешь! — отчитал его Лестер, указывая на пролом в перилах. — Посмотрите, еще шаг — и где бы вы тогда были, хотел бы я знать?

Он беспечно подошел к краю и заглянул вниз.

В ответ на его пронзительный крик к нему бросились остальные, и все трое в ужасе замерли при виде распростертого внизу покойника.

Исчезнувший корабль

Одним славным весенним утром в начале прошлого века в Тетби, маленьком порту на восточном побережье, намечался большой праздник. Торговцы оставили свои лавки, а рабочие — свой ежедневный труд, и все хлынули на улицы, вливаясь в поток людей, стекавшихся к пристани.

По своему обыкновению Тетби был тихим и скучным местечком: на одном берегу сгрудилась крошечная кучка жилищ, а утесы другого усеивали домики с красными черепичными крышами.

Теперь же на каменной пристани, заваленной корзинами с рыбой и мотками канатов, замерла в ожидании толпа людей: ведь сегодня самый большой корабль, когда-либо построенный руками жителей Тетби, должен отправиться в свой первый рейс.

Пока они ждали, обсуждая предыдущие корабли Тетби, их создателей, плавание и судьбу, на благородном барке, стоявшем в гавани выше по реке, шевельнулось маленькое белое пятно. Собравшиеся на пристани все больше оживлялись, по мере того как поднимались остальные паруса и новый корабль стал медленно и степенно приближаться. Легкий бриз расправлял паруса и подгонял судно, сидевшее в воде, словно утка. Высокие мачты взмывали в небо, пробиваясь сквозь белые облака из парусины. Корабль прошел метрах в двадцати от пристани, и мужчины возликовали, а женщины подняли на руки детей, чтобы те помахали ему на прощание, ведь весь экипаж, от капитана до юнги, состоял из сыновей Тетби, которые направлялись в далекие южные моря.

Выйдя из бухты, корабль несколько изменил курс и выгнулся, словно живой, под порывом морского ветра. Команда взобралась на такелаж и замахала бескозырками, посылая удаляющемуся Тетби воздушные поцелуи с покрытых сажей ладоней. В ответ им с берега послышались одобрительные грубоватые возгласы мужчин, в шуме которых потонули всхлипы расчувствовавшихся женщин.

Корабль провожали взглядом до тех пор, пока от попыток разглядеть крошечный белый треугольник на горизонте не стало темнеть в глазах. И вот, словно тающая снежинка, судно растворилось в воздухе, а жители Тетби — кто завидуя храбрости моряков, кто благодаря судьбу за то, что оставила их на безопасном тихом берегу, — разбрелись по домам.

Шли месяцы, и спокойная жизнь Тетби текла своим чередом. В порт приходили другие суда, с легкостью разгружались и загружались, затем снова отправлялись в путь. На верфи закладывался киль еще одного корабля, и постепенно пришло время, когда можно было с полным основанием ожидать возвращения «Гордости Тетби», как ее назвали.

Боялись, что судно прибудет ночью — холодной и безрадостной, когда жены и дети будут мирно спать и, даже если их поднять и привести на пристань, ничего не увидят, кроме отражения отличительных огней в воде и смутных очертаний корабля, осторожно крадущегося вверх по реке. Лучше, если он появится днем — сперва у горизонта, за которым когда-то скрылся, затем все больше приближаясь; славный крепкий корабль, пропитавшийся южными морями и южным солнцем. Вот уже видны члены его команды, столпившиеся у бортов и завороженно смотрящие на Тетби. Сыновья, которые так выросли с тех пор.

Но корабль не появлялся. День за днем жители напрасно ждали его возвращения. Наконец стали поговаривать, будто он задержался в рейсе, а позднее — правда, только в кругу тех, у кого не было на борту ни родных, ни близких, — что он исчез.

Еще долго после того, как угасла всякая надежда, жены и матери, как и подобает их роду, смотрели и ждали на безрадостной пристани. Одна за другой они отступали и уходили, забывая о своих умерших и спеша позаботиться о живых. Младенцы выросли в крупных румяных мальчиков и девочек, мальчики и девочки — в парней и девушек, но, увы, ни весточки о сгинувшем корабле, ни слова о потерянной команде. Постепенно, год за годом, исчезнувший корабль стал легендой. Человек, который его построил, постарел и поседел, и время сгладило печали родственников пропавших моряков.

Темной промозглой сентябрьской ночью пожилая женщина сидела у камина и вязала. Огонь был слаб и горел скорее для компании, чем ради тепла, создавая тем самым приятный контраст свистевшему снаружи ветру, который нес на своих крыльях шум волн, разбивавшихся о берег.

— Боже храни тех, кто сейчас в море, — с пылом проговорила старушка, когда дом сотряс порыв ветра сильнее прежнего.

Она положила вязание на колени и всплеснула руками, ведь в тот самый миг входная дверь распахнулась. Лампа вспыхнула, задымилась и тут же погасла. Старушка поднялась с кресла, и дверь захлопнулась.

— Кто здесь? — вскрикнула она.

Она была подслеповата, да и темнота обрушилась неожиданно, но ей показалось, что у двери кто-то стоит, и, схватив щепку с каминной полки, старушка поскорее поднесла ее к огню и заново зажгла лампу.

На пороге показался мужчина средних лет с искаженным бледным лицом, поросшим густой щетиной. Одежда его изорвалась в клочья, волосы топорщились, а светло-серые глаза запали и выглядели устало.

Пожилая женщина взглянула на него, ожидая, что тот заговорит. В конце концов он сделал шаг ей навстречу и произнес:

— Мама!

Громко вскрикнув, она бросилась к нему на шею и прижала к своей увядшей груди, покрывая его лицо поцелуями. Она не могла поверить глазам, ей казалось, что чувства обманывают ее, и она судорожно цеплялась за него руками, упрашивая сказать еще хоть слово, и плакала, и благодарила Бога, и смеялась одновременно.

Затем она опомнилась и, ковыляя, повела его к столу, усадила в старый виндзорский стул, достала из серванта дрожащими от волнения руками еду и питье и поставила перед ним. Он с жадностью набросился на снедь, а старушка молча наблюдала за ним, стоя рядом, чтобы вовремя наполнять его стакан домашним пивом. Несколько раз он хотел заговорить, и тогда она жестом заставляла его помолчать и сперва поесть. От вида его бледного исхудавшего лица у нее наворачивались слезы и стекали по дряблым от старости щекам.

Наконец он отложил вилку и нож, допил эль и, поставив стакан на стол, дал ей понять, что закончил.

— Мальчик мой, — заговорила она надломленным голосом, — я думала, что ты давным-давно пропал вместе с «Гордостью Тетби».

Он покачал головой.

— Капитан, и команда, и славный корабль, — спросила она, — где они?

— Капитан… и команда, — начал сын, делая необъяснимо долгие паузы, — долгая история… эль ударил в голову. Они…

Он вдруг смолк и закрыл глаза.

— Где они? — не унималась мать. — Что случилось?

Он медленно открыл глаза.

— Я устал… до смерти устал. Совсем… не спал. Расскажу… утром.

Он снова клюнул носом, и старушка осторожно тронула его за плечо.

— Тогда ложись в постель. Твою старую постель, Джем. Она в том же виде, как и в тот день, когда ты ее оставил, все прибрано, и простыни свежие. Все это время она оставалась приготовленной для тебя.

Он неуверенно встал, покачиваясь из стороны в сторону. Его мать открыла дверь, взяла лампу и проводила его по крутой деревянной лестнице в комнату, которая была ему так хорошо знакома. Зайдя внутрь, он приобнял ее ослабевшими руками, поцеловал в лоб и устало опустился на кровать.

Пожилая женщина вернулась на кухню и, упав на колени, застыла на мгновение, исполненная благодарного и благочестивого экстаза. Когда она поднялась, то вспомнила о тех, других женщинах и, сорвав шаль с крючка у двери, выбежала на опустевшую улицу со своими вестями.

Спустя короткое время город был взбудоражен. Как дуновение надежды, молва перелетала из дома в дом. Двери, закрытые на ночь, распахнулись, из них выбегали удивленные дети, расспрашивая своих плачущих матерей, в чем дело. Размытые образы мужей и отцов, которых давно уже считали мертвыми, предстали перед ними настолько ясно, что они могли видеть на светлых лицах своих пропавших близких улыбки.

У дверей домика собралось несколько человек, остальные же поднимались по улице, принося с собой ненужную суматоху.

Но путь им решительно преградила старушка — та самая, на лице которой еще теплилась великая радость, вернувшаяся к ней на закате дней. Жажда новостей была неуемной, но она отказалась впускать соседей до тех пор, пока ее сын не поспит, и пусть в ее горле стоял ком, старушка теперь знала, что никто не оспорит ее вклада в «Гордость Тетби».

Женщины, которые ждали и наконец обрели спокойствие спустя столько лет, не могли выдержать еще и эти несколько часов. Их ожидание достигло пика отчаяния.

— О Господи! Живы ли остальные? Как он выглядел? Сильно постарел?

— Он был настолько измучен, что едва мог говорить, — ответила старушка. — Я расспрашивала его, но он не смог ответить. Дайте ему времени до рассвета, и мы все узнаем.

И они ждали, потому что не могли уйти домой и лечь спать. Время от времени женщины отходили вверх по улице, совсем недалеко, и, собираясь небольшими группами, с возбуждением обсуждали великое событие. Говорили, что остальную команду не иначе как выбросило на необитаемый остров и, без сомнения, скоро все к ним вернутся; все, кроме, возможно, одного или двух из тех, кто был совсем стар на момент отплытия корабля и, вероятно, за это время уже умер. Это произнесли в присутствии пожилой женщины, чей муж, если все еще жив, сильно состарился за это время, и хотя ее губы дрожали, она спокойно улыбнулась и лишь ответила, что только ждет о нем вестей, вот и все.

Ожидание стало почти невыносимым. «Неужели он никогда не проснется? Неужели никогда не наступит рассвет?» Дети продрогли от холодного ветра, но взрослые не почувствовали бы и полярного мороза. Они ждали с растущим беспокойством и временами посматривали на двух женщин, державшихся немного поодаль: эти женщины вышли замуж во второй раз, и их мужья, как это ни странно, ждали вместе с ними.

Медленно тянулась изнуряющая ветреная ночь, а старушка, глухая к их мольбам, по-прежнему держала свою дверь запертой. Рассвет еще не наступил, пусть и часы, с которыми так часто сверялись, возвещали о его приближении. Оставалось еще совсем немного, и собравшиеся столпились у двери. Несомненно, предметы вокруг стали чуть более различимы. Можно было лучше разглядеть хмурые напряженные лица соседей.

Люди постучались в дверь, и глаза старушки наполнились слезами, когда она открыла им и увидела их лица. Не спрашивая разрешения и не встречая отпора, они наводнили маленький домик и столпились у входа.

— Сейчас я его приведу, — сказала старушка.

Если бы они могли слышать биение сердец друг друга, то шум был бы оглушительным, однако стояла полная тишина, если не считать надрывных всхлипов одной из женщин.

Старушка открыла дверь, которая вела в спальню, и со свойственной пожилым осторожностью медленно поднялась по лестнице. Собравшиеся внизу услышали, как она тихо зовет своего сына по имени.

Прошло две или три минуты, и они увидели, как старушка спускается — одна. На лице ее не было ни улыбки, ни сожаления, она выглядела ошеломленной и сбитой с толку.

— Я не могу его разбудить, — жалобно пролепетала она. — Он так крепко спит. Он утомлен. Я трясла его за плечо, но он все не просыпается.

Когда она остановилась и с мольбой огляделась вокруг, другая пожилая женщина сжала ее руку и подвела старуху к стулу. Двое мужчин быстро поднялись по лестнице. Они отсутствовали совсем недолго, а затем спустились, огорченные и растерянные. В словах не было нужды. Женщины издали тихий, полный отчаяния стон, который подхватила, вторя ему, собравшаяся снаружи толпа. Ибо единственный человек, который мог вернуть упокоение их сердцам, избежав опасностей морских глубин, спокойно умер в своей постели.

Колодец

I

Двое мужчин, двоюродные братья, беседовали в биллиардной комнате старинного загородного дома. Унылая игра подошла к концу, и теперь они сидели возле открытого окна, глядя на раскинувшийся внизу парк, и вели праздный разговор.

— Осталось недолго, Джим, — произнес один из них. — Недель через шесть тебе все это наскучит, и ты будешь проклинать того, а точнее ту, кто выдумал медовые месяцы.

Джим Бенсон вытянул длинные ноги, устраиваясь в кресле, и что-то проворчал в качестве возражения.

— Никогда этого не понимал, — продолжал Уилфред Карр, зевая. — Такое мне не по нутру: на себя-то вечно денег не хватает, что уж говорить о двоих. Будь я богат, словно Крез, быть может, я придерживался бы иного мнения.

В последних словах заключался особый смысл, поэтому кузен предпочел воздержаться от ответа. Он продолжил смотреть в окно и медленно курить.

— Я не так богат, как Крез… или ты, — подытожил Карр, наблюдая за ним из-под прищуренных век, — я устремляю свою одинокую лодку по реке Времени и, привязывая ее у дверей то одного, то другого приятеля, вкушаю их обеды.

— Будто в Венеции, — заметил Джим Бенсон, по-прежнему глядя в окно. — Вот и славно, Уилфред, что у тебя есть эти двери, обеды… и друзья.

Карр хмыкнул.

— А все-таки, если серьезно, Джим, — медленно произнес он, — повезло тебе, очень повезло. Будь на свете девушка лучше Олив, хотел бы я на нее посмотреть.

— Да, — тихо согласился его собеседник.

— Она необыкновенная, — продолжал Карр, уставившись в окно. — Добрая, нежная. Думает, что ты — сочетание всех возможных добродетелей.

Он искренне и весело рассмеялся, но Бенсон промолчал.

— При этом она четко различает, что хорошо, а что — плохо, — задумчиво добавил Карр. — Знаешь, мне кажется, что если бы она узнала, что ты совсем…

— Что «совсем»? — с ожесточением переспросил Бенсон, поворачиваясь к нему. — Что «совсем»?

— …не такой, каким кажешься, — закончил его кузен с ухмылкой, которая противоречила словам, — думаю, она бы тебя бросила.

— Давай поговорим о чем-нибудь другом, — тихо предложил Бенсон. — Твои шутки порой не отличаются хорошим вкусом.

Уилфред Карр поднялся и, взяв кий со стойки, сделал парочку излюбленных ударов.

— Единственное, о чем я в данный момент могу говорить, так это о своих финансах, — медленно произнес он, огибая стол.

— Давай поговорим о другом, — резко повторил Бенсон.

— А эти две темы связаны, — заметил Карр и, положив кий, присел на краешек стола и поднял взгляд на кузена.

Последовала долгая пауза. Бенсон выбросил окурок сигары в окно и откинулся на спинку кресла, прикрыв веки.

— Понимаешь, о чем я? — наконец спросил его Карр.

Бенсон открыл глаза и кивнул в сторону окна:

— Хочешь отправиться вслед за сигарой?

— Ради твоего же блага я бы предпочел уйти обычным путем, — невозмутимо отвечал Уилфред. — Если я выйду через окно, люди начнут задавать разные неудобные вопросы, а ты ведь знаешь, я человек разговорчивый.

— Пока речь не заходит о моих деньгах, — возразил Бенсон, с видимым усилием сдерживаясь, — можешь говорить, сколько тебе угодно.

— Я в затруднительном положении, — медленно произнес Карр, — чертовски затруднительном. Если в течение двух недель не раздобуду полторы тысячи, то буду вынужден подыскивать новое жилье, причем лучше бесплатное.

— И что изменится? — спросил Бенсон.

— Комфорт будет не тот, — пояснил кузен, — да и адрес похуже. А если серьезно, Джим, одолжишь мне полторы тысячи?

— Нет, — коротко ответил Бенсон.

Карр побледнел.

— Это спасло бы меня от разорения, — хрипло произнес он.

— Я тебе так часто помогал, что мне надоело, — заявил Бенсон, поворачиваясь к нему лицом. — Все было без толку. Если запутался — сам и выбирайся. Не будешь в следующий раз направо и налево раздавать расписки.

— Глупо, признаю, — согласился Карр. — Больше не буду. Кстати, есть у меня кое-какие расписочки на продажу… Нечего усмехаться. Они не мои.

— И чьи же? — полюбопытствовал его кузен.

— Твои.

Бенсон встал с кресла и подошел к нему.

— Это что? — тихо спросил он. — Шантаж?

— Называй, как хочешь, — сказал Карр. — Я собираюсь продать несколько писем, цена — полторы тысячи. Более того, я знаю, что один человек выложит за них эту сумму, лишь бы получить хоть какой-нибудь шанс увести у тебя Олив. Первое предложение я делаю тебе.

— Если у тебя есть письма, подписанные мной, то будь любезен их вернуть, — очень медленно произнес Бенсон.

— Они принадлежат мне, — беспечно возразил Карр. — Получил их от особы, которой ты писал. Должен признать, что не все они выдержаны в рамках приличий.

Бенсон вдруг рванулся вперед и, схватив его за воротник, пригнул к бильярдному столу.

— Отдай письма! — выдохнул он прямо в лицо Карру.

— Они не при мне! — Тот попытался высвободиться. — Я же не дурак. Отпусти, а то подниму цену.

Бенсон приподнял его своими могучими руками над столом, намереваясь, по всей видимости, размозжить братцу голову. Его хватка внезапно ослабла, когда в комнату вошла испуганная служанка с почтой. Высвободившись, Карр поспешил сесть.

— Вот как это произошло, — произнес Бенсон, разыгрывая сцену перед служанкой и забирая у нее письма.

— Теперь меня не удивляет, что за такой поступок ему пришлось заплатить, — подхватил Карр.

— Отдашь письма? — с нажимом вопросил Бенсон, едва девушка покинула комнату.

— Да, по названной цене, — подтвердил Карр, — но я живой человек, и, если ты еще раз вот так схватишь меня своими ручищами, я ее точно удвою. Что ж, оставляю тебя на время, обдумай все хорошенько.

Он взял из коробки сигару и, неторопливо прикурив ее, вышел. Его кузен дождался, пока за ним закроется дверь, и в приступе тихой и оттого еще более ужасной ярости сел у окна.

Воздух из парка, напоенный ароматом свежескошенной травы, был нежен и свеж, теперь к нему добавилась нотка дыма сигары. Глянув вниз, Бенсон увидел, как двоюродный братец не спеша уходит прочь. Он встал и подошел к двери, а затем, будто передумав, вернулся к окну и продолжил наблюдать, как фигура Карра медленно удаляется в лунном свете. Затем он снова поднялся и стремительно вышел, после чего комната на долгое время осиротела.

Она была все еще пуста, когда немного позже миссис Бенсон по пути в свою спальню вошла к сыну, чтобы пожелать ему спокойной ночи. Она медленно обогнула стол и, остановившись у окна, стала безучастно смотреть в него, пока не увидела фигуру Джима, который быстрыми шагами приближался к дому. Он поднял голову и взглянул на окно.

— Спокойной ночи, — произнесла миссис Бенсон.

— Спокойной ночи, — глухо отозвался сын.

— А где Уилфред?

— О, он покинул нас, — сказал Бенсон.

— Покинул?

— Мы обмолвились парой слов; он снова хотел денег, и я дал ему понять, что думаю по этому поводу. Не уверен, что мы снова его увидим.

— Бедный Уилфред! — вздохнула миссис Бенсон. — Вечно у него какие-то неприятности. Надеюсь, ты не был с ним слишком резок.

— Не больше, чем он заслуживал, — твердо ответил ей сын. — Доброй ночи.

II

Колодец, давно пришедший в негодность, прятался в густых зарослях кустарника, буйствовавшего в этом углу старого парка. Его частично закрывала усохшая половина крышки, и ржавая лебедка издавала над ним скрип, сопровождаемый музыкой сосен, когда дул сильный ветер. Солнечный свет никогда не проникал сюда; земля вокруг была влажной и зеленой, в то время как другие части парка томились от жары.

Два человека не спеша шли через парк в хрупкой тишине летнего вечера, направляясь в сторону колодца.

— Чего ради продираться через эти заросли, Олив? — спросил Бенсон, останавливаясь у кромки сосновой рощи и с некоторым недовольством глядя во мрак.

— Это лучшее место в парке, — воскликнула девушка. — Ты знаешь, что это мой излюбленный уголок.

— Я знаю, тебе нравится сидеть там на самом краю, — произнес он, — и не одобряю этого. Однажды ты наклонишься слишком низко и упадешь.

— И познаю Истину, — легкомысленно бросила Олив. — Идем же.

Она опередила его и скрылась в тени сосен; под ее ногами зашелестел папоротник. Ее спутник медленно последовал за ней и, выйдя из полумрака, увидел, что Олив изящно расположилась на краю колодца, спрятав ноги в окружающей густой траве. Она жестом пригласила Бенсона занять место рядом и ласково улыбнулась, почувствовав, как он крепко обнял ее за талию.

— Обожаю это место, — прервала она долгое молчание, — оно такое мрачное… такое жуткое. Знаешь, Джим, я бы не отважилась сидеть здесь в одиночестве. Мне бы мерещилось, что за этими кустами и деревьями прячутся всевозможные чудища, готовые броситься на меня. Бр-р!

— Лучше позволь проводить тебя домой, — с нежностью предложил Бенсон. — Порой рядом с колодцем может стать дурно, особенно в жаркую погоду. Давай уйдем отсюда.

Девушка упрямо покачала головой и устроилась поудобнее.

— Кури спокойно свою сигару, — тихо сказала она. — Здесь самое место для неторопливой беседы. Об Уилфреде что-нибудь слышно?

— Ничего.

— Какое неожиданное исчезновение, не находишь? — продолжала она. — Полагаю, у него снова неприятности, и скоро ты получишь от него письмо в прежнем ключе: «Дорогой Джим, выручи меня».

Джим Бенсон выпустил облачко ароматного дыма и, зажав сигару зубами, стряхнул пепел с рукавов пиджака.

— Интересно, что бы он без тебя делал, — задумчиво произнесла девушка, с нежностью погладив его руку. — Думаю, давно оказался бы на самом дне. Когда мы поженимся, Джим, я непременно возьму на себя обязанность читать ему нотации. Он настоящий дикарь, но у бедолаги есть и хорошие качества.

— Никогда их не замечал, — с удивительной горечью признался Бенсон. — Видит Бог: никогда.

— Он враг лишь самому себе, не больше, — возразила девушка, пораженная этой вспышкой.

— Ты плохо его знаешь, — резко отозвался тот. — Он готов был опуститься до шантажа, разрушить жизнь друга ради собственной выгоды. Бездельник, трус и лжец!

Девушка с серьезным видом посмотрела на него, но затем робко взяла его за руку, не говоря ни слова. Они молча сидели, наблюдая за тем, как вечер сменяется ночью и лучи лунного света, пробивающиеся сквозь ветви сосен, окружают их серебристой сетью. Олив опустила голову на плечо Бенсону, но вдруг с пронзительным вскриком вскочила на ноги.

— Что это? — задыхаясь, спросила она.

— О чем ты? — переспросил Бенсон, вскакивая и крепко сжимая ее руку.

Она вдохнула полной грудью и попыталась рассмеяться.

— Джим, ты делаешь мне больно.

Его хватка ослабла.

— Что случилось? — ласково спросил он. — Что тебя так взволновало?

— Я испугалась, — проговорила она, обвивая руками его плечи. — Должно быть, те слова, что я сейчас произнесла, еще звенели эхом в ушах, но мне померещилось, будто позади нас кто-то прошептал: «Джим, выручи меня».

— Померещилось, — повторил Бенсон, и голос его дрогнул. — Твоя впечатлительность не идет тебе на пользу. Ты… напугана… темнотой и мрачностью этой рощи. Позволь мне проводить тебя домой.

— Да нет же, мне не страшно, — заверила его девушка, возвращаясь на прежнее место. — Мне вовсе нечего бояться, пока ты со мной, Джим. Сама удивляюсь, как могла быть такой глупой.

Мужчина ничего не ответил. Его крепкая, окутанная полумраком фигура замерла в нескольких метрах от колодца, и он словно ждал, когда Олив пойдет за ним.

— Не изволите ли присесть? — в шутку крикнула она ему, похлопывая маленькой белой ручкой по каменной кладке. — Можно подумать, что вам не по душе моя компания.

Он нехотя подчинился и сел возле нее, с такой силой вдыхая дым сигары, что огонек освещал его лицо при каждой затяжке. Он оперся ладонью на камень позади Олив, чтобы она могла прильнуть к его сильной и твердой, как сталь, руке, словно к спинке.

— Тебе не холодно? — заботливо спросил он, когда Олив слегка поежилась.

— Еще как! — Она вздрогнула. — В это время года не должно быть холодно, просто из колодца тянет сыростью.

Едва она произнесла эти слова, из глубины донесся слабый всплеск, и второй раз за вечер она спрыгнула с кромки колодца с тревожным вскриком.

— А сейчас что? — спросил Бенсон изменившимся голосом. Он стоял рядом и глядел на колодец, словно ожидая, когда же оттуда появится то, что ее испугало.

— О, мой браслет! — горестно воскликнула Олив. — Браслет моей бедной матушки. Я уронила его в колодец.

— Твой браслет, — монотонно повторил Бенсон. — Твой браслет! Тот, что с бриллиантами?

— Тот, что принадлежал моей матери, — сказала она. — Но мы его, конечно же, достанем. Нужно осушить колодец.

— Твой браслет! — тупо повторил Бенсон.

— Джим! — с испугом в голосе окликнула его Олив. — Джим, милый, да что с тобой?

Он смотрел на нее с ужасом. Лунный свет, озарявший искаженные черты его лица, не был единственной причиной его бледности, и Олив испуганно отшатнулась к самому краю колодца. Заметив ее страх, он с немалым усилием вернул себе самообладание и взял ее за руку.

— Бедняжка, — пробормотал он, — ты перепугала меня. Я не смотрел на тебя, когда ты закричала, и я подумал, что ты выскальзываешь из моих объятий и падаешь вниз… вниз…

Голос его дрогнул, и девушка бросилась к нему и судорожно стиснула его плечи.

— Ну, ладно, будет тебе, — произнес он с нежностью. — Не плачь, не надо.

— Завтра, — пообещала Олив, смеясь сквозь слезы, — мы принесем сюда леску с крючком и выудим его. Это будет довольно необычный вид спорта.

— Нет, нужно найти какой-нибудь другой способ, — возразил Бенсон. — Но ты получишь его обратно.

— Каким образом? — спросила девушка.

— Увидишь, — ответил Бенсон. — Браслет вернется к тебе не позднее завтрашнего утра. А пока пообещай мне, что никому не скажешь о своей потере. Обещай.

— Обещаю, — удивилась Олив. — Но почему нет?

— Во-первых, браслет очень дорогой, а еще… еще много причин. К тому же это моя обязанность — достать его для тебя.

— Ты не собираешься прыгнуть в колодец за ним? — лукаво спросила она. — Послушай…

Она наклонилась, подобрала камешек и бросила его вниз.

— Представь, что очутился там, где он сейчас, — произнесла она, глядя в черноту, — представь, что плаваешь кругами, как мышь, тонущая в кадке, цепляешься за склизкие стены, вода проникает в рот, а ты смотришь вверх, на маленький клочок неба над головой.

— Пойдем-ка лучше домой, — предложил он очень тихо. — У тебя развивается вкус к болезненному и ужасному.

Девушка взяла его за руку, и они медленно пошли к дому; миссис Бенсон сидела на веранде и поднялась, чтобы встретить их.

— Не стоило тебе утомлять ее такой долгой прогулкой, — упрекнула она его. — Где вы были?

— Сидели у колодца, — ответила Олив с улыбкой. — Обсуждали планы на будущее.

— Не нравится мне это место, — решительно заявила миссис Бенсон. — Мне кажется, колодец нужно засыпать, Джим.

— Хорошо, — медленно ответил ей сын. — Жаль, что его не засыпали давным-давно.

Когда мать вместе с Олив ушли в дом, он присел на стул и, безвольно свесив руки, погрузился в раздумья. Через некоторое время он встал, поднялся в кладовку, отведенную для спортивного инвентаря, отыскал рыболовную леску и несколько крючков и, тихо крадучись, спустился. Он быстро пересек парк, направляясь к колодцу, и обернулся посмотреть на освещенные окна дома, прежде чем исчезнуть в тени деревьев. Затем, привязав к леске крючок, он сел на край колодца и с опаской стал опускать ее вниз.

Он сидел, поджав губы, то и дело испуганно озираясь по сторонам, словно почти ожидал увидеть, что кто-то наблюдает за ним, прячась среди деревьев. Раз за разом он забрасывал леску, пока наконец, дергая ее, не услышал, как что-то металлическое звякнуло о стену колодца.

Он затаил дыхание и, забыв свои страхи, принялся осторожно доставать леску, боясь упустить драгоценную добычу. Сердце его учащенно билось, а глаза сверкали. Медленно вытягивая леску, он увидел попавший на крючок улов и резким движением выдернул остававшийся отрезок. Тогда он увидел, что вместо браслета выловил связку ключей.

Со слабым вскриком он сорвал ее с крючка, бросил обратно в воду и застыл, тяжело дыша. Ни единый звук не нарушал ночную тишину. Бенсон прошелся из стороны в сторону, разминая крепкие мускулы, затем вернулся к колодцу и продолжил работу.

Более часа он опускал и поднимал леску, но все безрезультатно. Увлекшись, он забыл про страх и, сосредоточенно глядя в недра колодца, медленно и осторожно продолжал ловлю. Дважды крючок за что-то цеплялся, и высвободить его удавалось с трудом. На третий раз леску и вовсе не получилось достать, несмотря на все его усилия. Тогда он бросил ее в колодец и, опустив голову, побрел к дому.

Сначала он заглянул в конюшню, расположенную на задворках, а после вернулся в комнату и некоторое время беспокойно ходил из стороны в сторону. Наконец он, не раздеваясь, рухнул на кровать и погрузился в тревожный сон.

III

Задолго до того, как пробудились остальные, Бенсон встал и неслышно прокрался вниз. Солнечные лучи пробивались в каждую щель и длинными полосами пересекали темные комнаты. Столовая, в которую он заглянул, показалась ему холодной и безрадостной в темно-желтом свете, который проникал сквозь задернутые шторы. Он вспомнил, что все выглядело точно так же, как и в тот день, когда в доме лежал его покойный отец; сейчас, как и тогда, все казалось жутким и нереальным; даже стулья, стоявшие там же, где их оставили накануне вечером, словно бы с мрачным видом обменивались между собой идеями.

Медленно и бесшумно он отворил входную дверь и окунулся в благоухание утра. Солнце освещало покрытую росой траву и листву деревьев, а белый туман, медленно рассеиваясь, дымкой клубился по земле. На мгновение он замер, глубоко вдыхая сладкий утренний воздух, а затем медленно зашагал в сторону конюшен.

Скрип ржавой рукоятки насоса и брызги воды во дворе, вымощенном красной плиткой, свидетельствовали о том, что не он один уже проснулся, и, сделав еще несколько шагов, он увидел мускулистого мужчину с песочного цвета волосами, который ловил ртом воздух, подвергая себя самоистязанию у насоса.

— Все готово, Джордж? — негромко спросил Бенсон.

— Да, сэр, — ответил тот, внезапно выпрямившись и потирая лоб. — Боб как раз делает последние приготовления. Хорошее утро для купания. Вода в колодце, должно быть, прямо-таки ледяная.

— Постарайся управиться как можно быстрее, — нетерпеливо велел Бенсон.

— Непременно, сэр, — сказал Джордж, ожесточенно растирая лицо небольшим полотенцем, наброшенным на колонку. — Боб, поторопись!

В ответ на его призыв в воротах конюшни появился человек с мотком крепкой веревки через плечо и тяжелым металлическим подсвечником в руке.

— Просто чтобы проверить, есть ли там воздух, — пояснил Джордж, проследив за взглядом хозяина. — Он в колодцах, бывает, совсем скверный, но если свеча внизу протянет, то и человек тоже.

Хозяин кивнул и побрел к колодцу, и слуга, торопливо натягивая рубашку через голову и просовывая руки в рукава куртки, последовал за ним.

— Прошу прощения, сэр, — сказал Джордж, пристраиваясь рядом, — но вы сегодня не слишком-то хорошо выглядите. С вашего позволения, я бы с радостью мог и сам окунуться.

— Нет-нет, — ответил Бенсон тоном, не допускавшим возражений.

— Негоже вам спускаться туда, сэр, — настаивал спутник. — Никогда не видел, чтобы у вас был такой вид. Вот если…

— Занимайся своим делом, — отрывисто перебил хозяин.

Джордж умолк, и они втроем пошли, шагая в ногу, по высокой мокрой траве к колодцу. Боб бросил веревку на землю и, повинуясь знаку хозяина, протянул ему подсвечник.

— Вот бечевка для него, — произнес Боб, пошарив в карманах.

Бенсон взял ее и тщательно привязал к подсвечнику. Затем он поставил его на край колодца, чиркнул спичкой, зажег свечу и стал медленно спускать ее вниз.

— Держите крепко, сэр, — быстро предупредил Джордж, придерживая его руку. — Свечку нужно спускать под наклоном, иначе веревка прогорит.

Едва он произнес эти слова, бечевка лопнула, и подсвечник упал в воду.

Бенсон выругался себе под нос.

— Я мигом принесу еще один, — сказал Джордж, собираясь сбегать обратно.

— Не стоит, с колодцем все в порядке, — заявил Бенсон.

— Это не займет много времени, сэр, — возразил слуга, оборачиваясь.

— Кто тут хозяин, ты или я? — прохрипел Бенсон.

Джордж нехотя вернулся, прикусив язык, стоило ему лишь посмотреть на лицо хозяина. Он встал в стороне, угрюмо наблюдая, как тот сел у колодца и принялся снимать верхнюю одежду. Закончив с приготовлениями, Бенсон с мрачным видом выпрямился и уперся руками в бока. Парни с любопытством смотрели на него.

— Лучше бы вы меня пустили, сэр, — набравшись храбрости, обратился к нему Джордж. — Негоже вам спускаться, у вас лихорадка или что-то навроде того. Не удивлюсь, если тифозная. У них в деревне с этим беда.

Мгновение Бенсон глядел на него со злостью, но затем взгляд его потеплел.

— Не в этот раз, Джордж, — произнес он тихо.

Он взялся за петлю на конце веревки, закрепил ее под мышками и, присев на край, перекинул одну ногу через стенку колодца.

— Что дальше, сэр? — поинтересовался Джордж, взявшись за веревку и знаком показывая Бобу сделать то же самое.

— Я крикну, как только доберусь до воды, — ответил Бенсон. — Затем быстро отмерьте еще метр, чтобы я смог достать до самого дна.

— Отлично, сэр, — хором ответили они.

Хозяин перебросил и вторую ногу через край и некоторое время сидел молча, спиной к слугам, склонив голову и глядя вниз. Он сидел так долго, что Джорджу стало не по себе.

— Все хорошо, сэр? — осведомился он.

— Да, — помедлив, подтвердил Бенсон. — Если я дерну за веревку, Джордж, сразу же тяните обратно. Начнем спуск.

Слуги размеренно травили веревку, пока глухой крик из темноты и слабый всплеск не дали им знать, что он достиг поверхности воды. Они отсчитали еще метр и остановились в ожидании, ослабив хватку и напряженно прислушиваясь.

— Он нырнул, — тихо произнес Боб.

Джордж кивнул и, поплевав на широкие ладони, крепче перехватил веревку.

Прошла целая минута, и мужчины уже стали обмениваться тревожными взглядами. Вдруг мощный рывок чуть было не выдернул у них веревку из рук, а за ним последовали рывки послабее.

— Тащи! — завопил Джордж, упираясь одной ногой и отчаянно вцепившись в веревку. — Тащи! Тащи! Он застрял, не поднимается, ТАЩИ-И-И!

Благодаря их непомерным усилиям веревка медленно поползла вверх, сантиметр за сантиметром, пока наконец не послышался всплеск, и в то же мгновение крик невыразимого ужаса эхом пронесся по колодезной шахте.

— Какой же он тяжелый! — выдохнул Боб. — Он за что-то крепко зацепился. Спокойно, сэр, ради бога, спокойно!

Туго натянутая веревка неистово задергалась под тяжестью груза на другом ее конце. Задыхаясь от напряжения, они медленно, но верно тянули веревку на себя.

— Еще чуть-чуть, сэр! — крикнул Джордж, подбадривая хозяина.

Он уперся одной ногой в стенку колодца и решительно продолжал работу; ноша была уже почти наверху. Еще одно усилие, резкий рывок — и через край показалось лицо мертвеца, покрытое грязью. За ним появилось и мертвенно-бледное лицо хозяина, но Джордж увидел его слишком поздно: с отчаянным криком он отпустил веревку и отскочил прочь. От неожиданности Боб опрокинулся на спину, и веревка вырвалась у него из рук. Раздался страшный всплеск.

— Дурень! — ахнул Боб и беспомощно рванулся к колодцу.

— Беги! — заорал Джордж. — Беги за другой веревкой!

Его помощник с диким воплем бросился бежать в сторону конюшни, а Джордж свесился через каменную кладку и громко крикнул, вглядываясь в темноту. Голос его эхом отозвался в глубинах колодца, и наступила тишина.

Кораблекрушение

Миссис Джон Боксер стояла в дверях своего магазина, скрестив руки на груди. Короткий день уже клонился к концу, и на оживленных узких улочках маленького городка Шинглси уже горели фонари. Некоторое время она прислушивалась к размеренному биению волн, доносившемуся с расположенного в полумиле пляжа, а затем, слегка поежившись, вернулась в дом и закрыла за собой дверь.

Небольшой магазин с его полными сладостей банками был хорошо знаком ей с самого раннего детства. До замужества она не знала другого жилища, и, когда муж ее три года назад погиб в море вместе с «Полярной звездой», она переехала из Поплара к матери, чтобы помогать ей в торговле.

Охваченная непонятной тревогой, она попробовала приняться за шитье, но минуты через две бросила его. Через небольшую стеклянную дверь ей была видна маленькая гостиная, где ее мать, миссис Джимпсон, закутавшись в красную шаль, спала в своем кресле.

Миссис Боксер обернулась на звон колокольчика и, дико вскрикнув, уставилась на человека, появившегося в дверях магазина. Это был мужчина небольшого роста, с длинной бородой, странной формы плечами, а его левая нога выглядела явно короче правой, однако миссис Боксер тут же бросилась в его объятия, плача и смеясь одновременно.

Миссис Джимпсон, все еще не пришедшая в себя после внезапного пробуждения, вошла в магазин; мистер Боксер высвободил руку и, обхватив ее за талию, ласково поцеловал в подбородок.

— Он вернулся! — в исступлении воскликнула миссис Боксер.

— Слава богу, — с некоторой запинкой произнесла миссис Джимпсон.

— Он жив! — не унималась миссис Боксер. — Он жив!

Она практически втащила его в маленькую гостиную и, усадив в мягкое кресло, недавно освобожденное миссис Джимпсон, уселась к нему на колени, не обращая в своем волнении никакого внимания на то, что законной владелице пришлось довольствоваться самым неудобным креслом в комнате.

— Неужели ты и правда вернулся! — воскликнула миссис Боксер, вытирая слезы. — Как же ты спасся, Джон? Где ты был? Расскажи нам все.

Мистер Боксер вздохнул.

— Если б я умел складно рассказывать, — медленно начал он, — вышла бы длинная история, но пока я передам вам все вкратце. Когда «Полярная звезда» стала тонуть, большая часть экипажа спаслась на лодках, но я не успел. Мне что-то упало сверху на макушку. Вот, посмотрите.

Он наклонил голову, и миссис Боксер, раздвинув короткие волосы пальцами, жалобно вскрикнула, встревоженная размерами шрама; миссис Джимпсон наклонилась вперед и издала звук, который мог означать все что угодно — даже жалость.

— Когда я пришел в себя, — продолжал мистер Боксер, — судно почти совсем погрузилось в воду, и едва я поднялся на ноги, как оно пошло ко дну. Сам не знаю, как мне удалось спастись. Мне казалось, что я целую вечность барахтался, чтобы выбраться опять на поверхность, и, очутившись наверху, я уцепился за какой-то обломок. Всю ночь я держался за него, а на следующее утро житель местного племени проплывал мимо на каноэ и отвез меня на остров, где я прожил почти два года. Наконец мне удалось выбраться оттуда и попасть на торговое судно «Жемчужина», которое шло в Сидней. В Сиднее я пересел на пароход «Марстон Тауэрс» и сегодня утром прибыл сюда.

— Бедный Джон! — воскликнула его жена, не выпуская руки мужа. — Как ты, должно быть, страдал!

— Да, страдал я немало, — согласился мистер Боксер. — Мамаша что, простыла? — спросил он, посмотрев на пожилую леди.

— Нет, с чего это вы взяли, — ответила за себя миссис Джимпсон, — почему вы не написали, когда добрались до Сиднея?

— Я не знал, куда писать, — ответил мистер Боксер, прищурившись, — не имел понятия, куда уехала Мэри.

— Могли бы написать и сюда, — заметила миссис Джимпсон.

— Да, но тогда я об этом не подумал, — отозвался мистер Боксер. — Одно верно, что в Сиднее я был очень занят, отыскивая нужный корабль. К тому же теперь я здесь.

— Я наперед знала, что однажды вы объявитесь, — произнесла миссис Джимпсон. — Я в этом не сомневалась. Мэри уж было подумала, что вы погибли, но я сказала ей: «Нет, помяни мое слово».

Миссис Джимпсон проговорила это с такой интонацией, что произвела на слушателей неблагоприятное впечатление. Впечатление это только усилилось, когда после короткого сухого смешка без всякой видимой причины она снова шмыгнула носом — трижды.

— Оказалось, что вы были правы, — коротко заметил мистер Боксер.

— Я всегда права, — прозвучал ответ. — Уж меня-то не обманешь.

Она снова шмыгнула носом.

— А жители племени хорошо с тобой обращались? — поспешила вмешаться миссис Боксер, повернувшись к мужу.

— Очень хорошо, — ответил тот. — Ах! Видела бы ты только этот дивный остров. Прекрасные песчаные пляжи и пальмы; всюду кокосы — собирай не хочу, целый день нечего делать, разве что лежать на солнце да купаться в море.

— А кабаки там были? — поинтересовалась миссис Джимпсон.

— Нет, конечно! — воскликнул ей в ответ зять. — Ведь это же маленький островок, один из множества на юге Тихого океана.

— А как, говорите, называлось торговое судно? — спросила миссис Джимпсон.

— «Жемчужина», — повторил мистер Боксер с обиженным видом свидетеля на перекрестном допросе.

— И как там, стало быть, звали капитана? — не унималась она.

— Томас-Генри-Уолтер Смит, — довольно неприятным образом отчеканил мистер Боксер.

— Ну а штурмана?

— Джон Браун, — прозвучал ответ.

— Распространенные имена, — заметила миссис Джимпсон, — крайне распространенные. И все же я знала, что вы вернетесь целым и невредимым, — никогда в этом не сомневалась. «Он жив-здоров, дорогуша, и все у него хорошо, — говорила я ей. — Когда надо будет, явится как миленький».

— Что вы хотите этим сказать? — воскликнул задетый за живое мистер Боксер. — Я вернулся, когда смог.

— Но ведь и ты, мама, волновалась, — заметила миссис Боксер. — Ну да, это же ты настаивала, чтобы пойти спросить старика Сильвера.

— О, зато потом я уже больше не беспокоилась, — многозначительно ответила мать.

— Кто этот старик Сильвер и откуда ему об этом знать? — спросил мистер Боксер.

— Он предсказывает будущее, — ответила его жена.

— И по звездам читает, — добавила теща.

Мистер Боксер лишь рассмеялся в ответ — рассмеялся звонким заливистым смехом.

— Ну и что он вам поведал? — спросил он.

— Ничего, — тут же ответила жена.

— Вот как! — усмехнулся мистер Боксер. — Что ж, очень умно с его стороны. Так и мы бы все могли гадать.

— Неправда, — возразила миссис Джимпсон дочери, — уж если говорить — так говорить до конца. Он сказал, что знает, где Джон и что он делает, но нам не расскажет, потому что не хочет ранить наши чувства и доставлять нам неудобства.

— Вот оно что! — воскликнул мистер Боксер, вскакивая с места. — Ну все, с меня хватит. Почему вы не говорите прямо? Уж я-то ему доставлю неудобства, этому старому мошеннику. Вот ведь шельмец!

— Не волнуйся ты так, Джон, — попыталась успокоить его жена. — Ты цел и невредим, а что до старика Сильвера, так ему мало кто верит.

— Ну да, потому что не хотят, — не успокаивалась миссис Джимпсон. — Только не забывай, как он той зимой предрек, что у меня будет кашель.

— Вот что я вам скажу, — заявил мистер Боксер, скривив нос настолько, насколько позволяла данная ему от природы курносость. — Я изложил вам свою историю, и у меня есть свидетели, которые могут подтвердить мои слова. Если хотите, можете написать капитану «Марстон Тауэрс» и другим лицам. Что ж, раз нет, то пойдемте к вашему ненаглядному старику-ясновидящему. Ни к чему говорить, кто я такой; скажете, что я ваш хороший знакомый. Попросите его не волноваться о неудобствах и прямо ответить, где я и чем все это время занимался. Будем надеяться, мне удастся излечить вас от суеверия.

— Пойдем сразу после того, как закроем лавку, мама, — решила миссис Боксер. — Сперва подкрепимся немного, как раз пораньше выйдем.

Никому не нравится позволять скептикам проверять свои суеверия на прочность, однако теперь, когда миссис Джимпсон заняла твердую позицию, ей крайне неприятно было бы позволить зятю одержать победу.

— Не будем больше об этом, — аккуратно заметила она, — но все же я останусь при своем мнении.

— Верно, — ответил мистер Боксер, — а все же вы боитесь идти с нами к вашему старику-чародею. Когда еще у него будет столько гостей?

— Не пытайтесь меня поддеть, Джон Боксер, вам это все равно не удастся, — заметила она дрожащим от негодования голосом.

— Ну да, есть же люди, которым нравится оставаться в дураках, стало быть, так им и надо, — парировал мистер Боксер. — Нам всем приходится на что-то жить, и, если бы мы все были здравомыслящими людьми, предсказатели бы повымерли. А он гадает по чайным листьям или по цвету ваших глаз?

— Смейтесь, сколько вам угодно, Джон Боксер, — холодно заметила миссис Джимпсон, — да только, если бы не Сильвер, меня бы уже и в живых-то не было.

— Мама пролежала в кровати первую неделю июля, — объяснила миссис Боксер, — чтобы избежать укуса бешеной собаки.

— Хе-хе-хе, — прыснул незадачливый мистер Боксер, прикрыв рот рукой и предпринимая значительные попытки сдержаться. — Хех…

— Вы б, наверное, громче смеялись, если б меня и правда покусали, — бросила миссис Джимпсон, свирепо взглянув на него.

— И все же кого в итоге покусали? — поинтересовался мистер Боксер, придя в себя.

— Ничего вы не понимаете, — с сожалением ответила миссис Джимпсон, — ведь я же лежала в постели и дверь была заперта, откуда ж взяться бешеной собаке?

— Что ж, — заключил мистер Боксер, — после ужина мы с Мэри отправимся к этому старому плуту, а вы уж как хотите. Мэри скажет, что я ее знакомый, и попросит рассказать ей все про ее мужа. Здесь никто меня не знает, а мы сделаем вид, будто бы влюблены друг в друга и хотим обвенчаться. Тогда уж он не станет переживать, что доставит вам неудобства.

— Лучше бросьте эту затею! — воскликнула миссис Джимпсон.

Мистер Боксер покачал головой.

— Я никогда не прочь немного повеселиться, — протянул он. — Хочу увидеть его лицо, когда он поймет, кто я такой.

Миссис Джимпсон ничего не ответила; она оглядывалась в поисках корзины, а найдя ее, оставила воссоединившуюся пару сидеть дома, а сама отправилась за ужином, который, по мнению ее дочери, должен был соответствовать случаю.

Сперва она посетила Хай-стрит, где сделала все необходимые покупки, а на обратном пути вдруг поддалась внезапному порыву и, миновав конец аллеи, свернула в узкий переулок и постучалась в дверь астролога.

В ответ на стук послышались медленные, тягучие шаги, и астролог, признав в посетительнице одну из своих самых преданных и доверчивых клиенток, пригласил ее войти. Миссис Джимпсон охотно последовала за ним и, усевшись в кресло, завороженно смотрела на почтенную белую бороду и маленькие красные глазки хозяина, раздумывая, с чего бы начать.

— Моя дочь придет к вам в скором времени, — сказала она наконец.

Астролог кивнул.

— Она… она хочет спросить вас про своего мужа, — продолжала миссис Джимпсон, запинаясь, — она приведет с собой друга… человека, который не верит в ваше искусство. Он… он все знает про мужа моей дочери и хочет посмотреть, что же вы про него расскажете.

Старик надел огромные очки в черепаховой оправе и внимательно посмотрел на нее.

— У вас что-то есть на душе, — изрек он наконец, — вам лучше обо всем мне сообщить.

Миссис Джимпсон покачала головой.

— Вам грозит какая-то опасность, — продолжал мистер Сильвер захватывающим шепотом, — какая-то опасность в связи с вашим зятем, что-то… — и он поднял дряхлые, сморщенные руки и помахал ими в воздухе, как бы рассеивая туман, — что-то скапливается над вами. Вы или кто-то еще скрываете что-то от меня.

Пораженная подобной проницательностью, миссис Джимпсон медленно откинулась на спинку стула.

— Говорите, — с нежностью произнес старик, — чего ради вы будете страдать за других.

Будучи того же мнения, миссис Джимпсон в некоторой спешке выложила все о событиях того вечера. У нее была прекрасная память, и ни одной подробности женщина не упустила.

— Странно, странно, — произнес почтенный старец, когда она закончила, — изобретательный же он человек.

— Он правда не лжет? — удивленно спросила она. — Говорит, что все может подтвердить. А еще он во что бы то ни стало хочет узнать, что вы имели в виду, говоря, что боитесь доставить нам неудобства.

— Часть своей истории он сможет доказать, — произнес старик, злобно моргая, — это я вам гарантирую.

— Но какие вы доставили бы нам неудобства, расскажи об этом раньше? — отважилась спросить миссис Джимпсон. — Никто же не застрахован от кораблекрушения.

— Верно, — согласился астролог, — верно. Что ж, пусть приходит и задает свои вопросы; только, что бы вы ни делали, ни единая душа не должна знать, что вы были здесь. Сделайте это не ради меня, а ради самой себя — в противном случае вы окажетесь в такой чудовищной опасности, что даже я не смогу вас защитить.

Миссис Джимпсон содрогнулась и, более чем когда-либо убежденная в таинственном могуществе своего собеседника, отправилась домой, где застала ничего не подозревающего зятя, с большим увлечением рассказывающего о своих приключениях ближайшим соседям — мужу и жене.

— Чудо, что он вообще остался жив! — воскликнул мистер Джим Томпсон, поднимая взгляд на вошедшую пожилую леди. — Прямо приключенческий роман! Покажите нам еще раз тот шрам на голове, дружище.

Мистер Боксер любезно исполнил его просьбу.

— Мы пойдем вместе с ними после ужина, — продолжил мистер Томпсон, вставая и собираясь с женой домой. — Мне будет очень любопытно посмотреть, как старик Сильвер выйдет из игры.

Миссис Джимпсон пренебрежительно фыркнула и проводила взглядом его удаляющуюся фигуру, в то время как миссис Боксер по совету мужа начала накрывать на стол к ужину.

Ужин был долгим, в основном из-за мистера Боксера, но наконец он закончился, и после того, как этот джентльмен помог закрыть магазин, они присоединились к Томпсонам, которые ждали снаружи, и отправились в переулок. Дорогу им скрашивали мистер Боксер, которого каждые десять шагов охватывал ужас при мысли о сверхъестественных вещах, что ему предстояло увидеть, и мистер Томпсон, который, не желая уступать соседу, то и дело отказывался сдвинуться с места, пока его хихикающая половинка не заверяла его, что никто не заставит его исчезнуть в облаке дыма.

К тому времени, когда они добрались до жилища мистера Сильвера, компания вспомнила о приличиях, и, за исключением того, что мистер Боксер содрогнулся, когда его взгляд упал на пару черепов, украшавших стол мага, их поведение не вызывало нареканий. Миссис Джимпсон парой неловких фраз объявила о причине их визита. Мистера Боксера она представила как друга семьи из Лондона.

— Сделаю все, что в моих силах, — медленно произнес старик, когда его посетители уселись, — но я могу рассказывать только то, что вижу. Если я увижу не все или что-то не сумею разглядеть, в этом нет моей вины.

Мистер Боксер подмигнул мистеру Томпсону, и тот в знак понимания ущипнул его в ответ; миссис Томпсон громким шепотом велела им вести себя прилично.

Вскоре таинственные приготовления были закончены. Со стола поднялось небольшое облако дыма, сквозь которое астролог свирепо посмотрел на мистера Боксера своими красными глазками. Затем он налил разные жидкости в маленькую фарфоровую чашечку, поднял руку, призывая к молчанию, и пристально посмотрел в гладь воды.

— Я вижу образы, — объявил он низким голосом. — Вижу порт великого города; Лондон. Вижу на палубе корабля несуразного мужчину с кривой левой ногой.

Мистер Томпсон, широко раскрыв глаза от удивления, толкнул мистера Боксера в бок, но мистер Боксер, чья внешность была для него больным местом, лишь промолчал в ответ.

— Корабль выходит из порта, — продолжал мистер Сильвер, по-прежнему пристально глядя в чашу. — Он проходит через шлюз, и я вижу его корму, а на ней надпись. Пол… поля…

— Глянь еще раз, старина, — тихо буркнул мистер Боксер.

— «Полярная звезда», — произнес наконец астролог. — Несуразный мужчина все еще стоит на носу корабля; мне неизвестно, кто он и как его зовут. Он достает из кармана фотографию красивой молодой девушки и внимательно ее разглядывает.

Миссис Боксер, не питавшая иллюзий по поводу своей наружности, подскочила как ужаленная; мистер Томпсон, только собравшийся было снова толкнуть мистера Боксера в бок, одумался и принял вид непреклонной добродетели.

— Фотография исчезает, — сказал мистер Сильвер. — Ах! Вижу, вижу. Корабль в море попал в шторм. Это «Полярная звезда», она тонет. Несуразный мужчина льет слезы и теряет голову. У меня не получается выяснить, как его зовут.

Мистер Боксер, который уже несколько раз порывался было перебить его, кашлянул, прочищая горло, и попытался сохранить невозмутимый вид.

— Судно идет ко дну, — продолжал астролог взволнованным голосом. — Что же это? Обломок корабля, а на нем обезьяна? Нет, нет. Это опять несуразный мужчина. Боже правый!

Слушатели сидели, как завороженные. Тишину нарушало лишь частое тяжелое дыхание мистера Боксера.

— Он один в бескрайнем море, — произнес ясновидящий, — наступает ночь. Забрезжило утро, и мимо потерпевшего кораблекрушение проплывает каноэ, а на нем стройная смуглая красавица. Она помогает ему перебраться в лодку. Голова его покоится у нее на коленях, в то время как она мощными ударами своего весла гонит лодку к маленькому островку, обрамленному пальмами.

— Постойте, послушайте… — вырвалось у взволнованного мистера Боксера.

— Тише! — одернул его мистер Томпсон, крайне заинтригованный рассказом. — Помолчать нельзя, что ли?

— Видение исчезает, — продолжал старик. — И за ним является еще одно: туземная свадьба. Венчаются смуглая девушка и спасенный ею мужчина. О нет! Церемония сорвана; юноша из местных вбегает в толпу. У него в руке длинный нож. Он бросается на несуразного мужчину и наносит ему удар в голову.

Мистер Боксер невольно коснулся рукой своего знаменитого шрама, и глаза присутствующих тут же устремились на него. Выражение лица миссис Боксер вселяло ужас, в то время как на лице миссис Джимпсон ясно читалось полное печали сдержанное ликование человека, который знал мужчин и уже не удивлялся ни одному их поступку.

— Образ тускнеет, — вновь зазвучал монотонный голос, — и другой приходит ему на смену. Тот же мужчина стоит на палубе маленького корабля. Судно называется Жим… Жил… нет-нет, «Жемчужина». Оно отходит от берега, где стоит смуглая девушка и умоляюще простирает к нему руки. Несуразный мужчина улыбается и достает из кармана фотографию молодой красавицы.

— Послушайте, — прервал его разъяренный мистер Боксер, — довольно с нас этой чепухи. Уж с меня-то точно.

— Почему-то я не удивлена, — заметила его жена, дрожа от ярости. — Иди, если хочешь, а я останусь и выслушаю все до конца.

— Сидите да помалкивайте, — настоятельно посоветовал ему мистер Томпсон, крайне впечатленный услышанным. — Он же не утверждал, будто бы это вы. Не вам же одному не посчастливилось таким на свет уродиться, в конце-то концов!

— Я вижу океанский лайнер, — произнес ясновидец, находившийся, по всей видимости, весь сеанс в некоем подобии транса. — Он держит путь из Австралии в Англию. Я ясно вижу его название: «Марстон Тауэрс». На борту тот же мужчина. Корабль прибывает в Лондон. Видение исчезает… за ним еще одно. Несуразный мужчина сидит с красивой девушкой — но не той, что на фотографии.

— И что они только в нем находят, — с завистью пробормотал мистер Томпсон. — На него ж без слез не взгля…

— Они держатся за руки, — продолжает астролог, повышая голос. — Она улыбается ему и нежно гладит его по голове. Он…

Громкий шлепок эхом разнесся по комнате, напугав всю компанию; будучи не в силах больше сдерживаться, миссис Боксер и не подумала последовать озвученному примеру, а сделала совершенно противоположное — от всего сердца замахнулась и дала мужу пощечину. Мистер Боксер в ярости вскочил на ноги, и в последовавшем смятении чародей, к большому сожалению мистера Томпсона, случайно опрокинул свою волшебную чашу.

— Я больше ничего не вижу, — объявил он, в страхе вжавшись в кресло от наступавшего на него мистера Боксера.

Миссис Джимпсон оттолкнула зятя в сторону, положила на стол скромную плату за сеанс, взяла дочь под руку и повела ее к выходу. Чета Томпсонов последовала за ними, а мистер Боксер, бросив нерешительный взгляд в сторону изобретательного мистера Сильвера, вышел последним, оказавшись позади всех. Некоторое время все шли молча, затем послышался голос весьма впечатленной миссис Томпсон, которая доложила, что если бы только на свете было больше прорицателей, то и хороших мужчин бы прибавилось.

Тем временем мистер Боксер нагнал свою жену.

— Послушай, Мэри…

— Не смей со мной разговаривать, — бросила она, теснее прижимаясь к матери, — я тебе все равно не отвечу.

Мистер Боксер горько усмехнулся.

— Вот тебе и вернулся домой, ничего не скажешь, — заметил про себя он.

Снова оказавшись позади остальных, он яростно зашагал вперед, и настроение его ничуть не улучшилось, когда он заметил, что миссис Томпсон, очевидно, твердо веря поговорке «с кем поведешься, от того и наберешься», ни на секунду не отпускает руки мужа. Четко обозначилось его положение изгоя, и он скрежетал зубами от злости, видя, как прямо держит спину добродетельная миссис Джимпсон. К моменту, когда они добрались до дома, он пребывал в состоянии безрассудства куда более отчаянного в сравнении с той оценкой, что дал ему астролог.

Он собрался было последовать за женой в дом, но она оглянулась на него с настолько искренним недоумением, что он остановился на ступеньках и потупил взор.

— Разве вы у нас что-нибудь забыли? — поинтересовалась она.

Мистер Боксер покачал головой.

— Я только хотел войти и во всем сознаться, — произнес он загадочным голосом. — А потом я уйду.

Миссис Джимпсон посторонилась, пропуская его внутрь, и мистер Томпсон, не желая оставаться в стороне, проследовал за ним вместе с несильно-то и возражавшей женой. Они уселись в ряд у стены, и мистер Боксер расположился напротив с видом провинившегося щенка, после чего вдруг зло оглядел всех с нескрываемой усмешкой.

— Ну? — нарушила молчание миссис Боксер.

— Все, о чем он говорил, — сущая правда, — нагло произнес ее муж, — дело только в том, что он и половины не рассказал. В общем счете я женился на трех смуглых девицах.

Все, кроме мистера Томпсона, содрогнулись от ужаса.

— Потом я женился на белой девушке в Австралии, — мечтательно продолжил мистер Боксер, — уж не знаю, чего старик Сильвер не увидел этого в своей чашке. Никудышный он прорицатель, вот что я вам скажу.

— И что они только в нем находят, — в изумлении прошептал мистер Томсон на ухо жене.

— И на красавице с фотографии женился? — спросила миссис Боксер дрожащим голосом.

— Да, — ответил ее муж.

— Бесстыдница! — воскликнула миссис Боксер.

— Дайте-ка подумать, — продолжал мистер Боксер — ну да, на ней я женился в Камберуэлле в тысяча восемьсот девяносто третьем году.

— В девяносто третьем! — в ужасе вскрикнула его жена. — Быть того не может, ведь ты женился на мне только в девяносто четвертом!

— Ну и что с того? — спокойно поинтересовался у нее монстр.

Бледная как смерть миссис Боксер встала с места и замерла, глядя на него полными ужаса глазами и силясь хоть что-нибудь ответить.

— Негодяй! — злобно выкрикнула миссис Джимпсон. — Я тебе никогда не доверяла.

— Да знаю я, — спокойно заметил мистер Боксер.

— Но ведь тогда ты двоеженец! — воскликнула миссис Джимпсон.

— Неоднократный, — невозмутимо добавил мистер Боксер. — У меня это своего рода хобби.

— Когда ты женился на моей дочери, первая твоя жена была жива? — спросила миссис Джимпсон.

— Была? — удивился он. — Да она и сейчас жива, упаси Господь!

Он откинулся на спинку стула и с превеликим удовольствием посмотрел на перепуганные лица людей напротив.

— Да ты… да ты за это сядешь в тюрьму! — выкрикнула миссис Джимпсон, задыхаясь. — Где живет твоя первая жена?

— Я отказываюсь отвечать на этот вопрос, — возразил ее зять.

— Еще раз тебя спрашиваю, где она живет? — повторила она.

— У прорицателя спроси, — усмехнулся мистер Боксер. — Его же представишь в суде в качестве свидетеля вместе с волшебной чашей в придачу. Уж он-то вам больше скажет, чем я.

— Я хочу знать, как ее зовут и где она живет! — не унималась миссис Джимпсон, приобнимая охваченную дрожью дочь.

— А я отказываюсь сообщить вам и то и другое, — с немалым злорадством ответил ей мистер Боксер. — Уж чего-чего, а так я себя точно не выдам; к тому же свидетельствовать против себя самого запрещено законом. Давайте открывайте дело о двоеженстве с красноглазым стариком в свидетелях.

He в силах что-либо ответить, миссис Джимпсон смерила его свирепым взглядом и наклонилась к миссис Томпсон, после чего они принялись о чем-то оживленным шепотом совещаться. Тем временем миссис Боксер подошла к мужу.

— О, Джон! — стала причитать она. — Прошу тебя, скажи, что все это неправда!

Мистер Боксер колебался.

— И что с того, пусть даже я что-то скажу? — упрямо заметил он.

— Все неправда, — не унималась жена. — Скажи, что все неправда.

— Все, что я рассказал вам, когда вернулся, правда, — медленно начал он. — А все, что я говорил сейчас, — такая же правда, как и то, что вам наплел про меня старик чародей. Верь, кому хочешь.

— Я верю тебе, Джон, — покорно ответила ему жена.

Лицо мистера Боксера прояснилось, и он притянул ее к себе на колени.

— Другое дело! — весело воскликнул он. — Пока ты веришь мне, мне все равно, что подумают люди. Пока ты веришь в меня, мне все равно, что будут говорить обо мне другие. А пока я не состарюсь, непременно узнаю, как этот старый проходимец узнал название кораблей, на которых я плавал. Кажется, кто-то ему проболтался…

Ночная вахта

— Я самый счастливый человек на свете, — мечтательно произнес мистер Фарер.

— Подожди, отец еще не пришел, — со вздохом ответила мисс Уорд.

Мистер Фарер бросил взгляд в окно, увитое причудливыми сплетениями ветвей и листьев комнатных растений, и с некоторым волнением прислушался к доносившимся звукам. Он ожидал уловить твердый, пружинистый шаг, предвещающий появление отставного сержанта-майора Уорда. И вновь обрел уверенность, когда почувствовал, как мисс Уорд сжала его руку.

— Может, лучше зажечь лампу? — спросила девушка после долгого молчания. — Где же матушка?

— В любом случае она на моей стороне, — ответил мистер Фарер.

— Бедная моя матушка, — воскликнула девушка. — Ее душа ей не принадлежит. Думаю, она закрылась в своей спальне. Она ненавидит неловкие ситуации. А здесь мы точно почувствуем себя неловко.

— И я, — отозвался юноша, слегка вздрогнув. — Но чего смущаться? Он ведь не желает, чтобы ты всю жизнь провела в одиночестве?

— Он хочет выдать меня за солдата, — ответила мисс Уорд. — Он говорит, что юноши теперь слишком мягкотелые. Он ценит лишь храбрость и силу.

Девушка встала, водрузила лампу на стол и, открыв ее стеклянную дверцу, начала искать по комнате спички. В кармане мистера Фарера лежали два коробка, но он поспешил помочь ей в поисках.

В конце концов им удалось отыскать коробок на каминной полке, и мистер Фарер положил руку на талию своей возлюбленной, чтобы помочь ей удержать равновесие, пока она зажигала лампу. Неожиданный возглас с улицы напомнил им, что они не опустили шторы, и гордый старый вояка ворвался в комнату, грозно устремляясь к дочери и ее жениху.

— Опусти шторы, — прогремел он. — Да не ты, — продолжил он, когда мистер Фарер поспешил на помощь. — И с чего бы тебе опускать мои шторы и обнимать мою дочку? А? Отвечай!

— Мы собираемся пожениться, — ответил мистер Фарер, пытаясь придать своему голосу уверенности.

Сержант-майор поднялся с места, и молодой человек мрачно наблюдал за тем, как вздымается его широкая грудь, наполняясь воздухом.

— Пожениться? — воскликнул сержант-майор, мрачно усмехаясь. — Выйти замуж за этого ручного кролика. Да ни за что. Где твоя мать? — резко обратится он к девушке.

— Наверху, — ответила та.

Ее отец громко позвал супругу, и она взволнованно отозвалась из своей комнаты. Минуту спустя миссис Уорд, бледная, вошла в гостиную.

— Хорошенькое дельце, — сурово нахмурился сержант-майор. — Стоило мне только пойти прогуляться, как этот коварный таракан уже тянет свои лапищи к талии моей дочери. Почему ты за ней не уследила? Ты знала об этом?

Его жена покачала головой в ответ.

— Такой хилый и хочет жениться на моей дочери! — злобно ухмыльнулся сержант-майор. — А? Ты что-то говорил? Что?

— Я сказал, что довольно силен для таракана, — тихо, но гордо ответил мистер Фарер.

— Прочь из моего дома, — ответил отец, как только пришел в себя. — Вон отсюда!

— Ухожу, — пристыженно ответил мистер Фарер. — Простите, если нагрубил. Я пришел к вам с серьезным разговором. Берта, то есть мисс Уорд, рассказала мне о ваших планах, но я не поверил ей. Я не думал, что вы откажете мне только потому, что я не солдат.

— Я хочу, чтобы мой зять был настоящим мужчиной, — возразил отец, — необязательно солдатом.

— Только и всего? — удивился мистер Фарер. — Вы настоящий мужчина. Я буду стараться во всем походить на вас.

— Пф, — фыркнул сержант-майор. — Я выполнил свой долг. Я участвовал в сражениях четыре раза и получил три ранения. Вот мой вклад.

— Полковник однажды сказал, что мой муж не знает слова «страх», — застенчиво произнесла миссис Уорд, — он ничего не боится.

— Кроме привидений, — мягко добавила дочь.

— Попридержи язык, дорогуша, — ответил отец, подкручивая усы. — Ни один здравомыслящий человек не боится того, чего нет.

— Однако многие верят в их существование, — возразил мистер Фарер. — Недавно я слышал, что призрак старика Смита вновь застали висящим на яблоне. Трое видели его точно!

— Чепуха, — ответил сержант-майор.

— Может быть, — ответил молодой человек. — Но готов поспорить, мистер Уорд, при всей вашей храбрости вы не осмелитесь прогуляться туда в полночь.

— Я, кажется, велел тебе покинуть мой дом! — Сержант-майор бросил на юношу злобный взгляд.

— Участие в битвах, — ответил мистер Фарер, на мгновение задержавшись у двери, — это одно дело: вы только выполняете приказ, но совсем другое — пройти две мили до заброшенного дома, чтобы увидеть призрак висельника.

— Хочешь сказать, что я трус? — рявкнул отец.

Мистер Фарер отрицательно покачал головой.

— Я ничего не хотел сказать, — заметил он, — но даже таракан временами способен делать выводы.

— Может, сам туда сходишь? — съязвил сержант-майор.

— Я не прочь, — ответил молодой человек, — и, вероятно, вы измените ваше мнение обо мне к лучшему, мистер Уорд. Если я сделаю то, чего боитесь вы.

Миссис Уорд с дочерью поспешили встать между сержант-майором и его предполагаемой жертвой. Побледневший мистер Фарер тем не менее не отступал.

— Ну что, сможете провести там ночь в полном уединении? — бросил он.

— А ты? — ответил солдат, обессиленный яростью.

— Хорошо, я буду там ночью в среду, — объявил мистер Фарер, — а в четверг приду и расскажу вам об этом.

— Что ж! — отозвался Уорд. — Но я не желаю тебя здесь видеть. И не потерплю твоего присутствия. Отправляйся в дом Смита в среду в полночь, если хочешь, а я приду и проверю в любое время с полуночи до трех.

— Не стоит бояться, — проговорил мистер Фарер. — Я защищу вас. Быть там одному совсем непросто. Но, конечно, вы можете рискнуть следующей ночью и дождаться меня, если пожелаете. Я имею в виду, пожелаете испытать мою храбрость.

— Не указывай мне, что делать, — с достоинством произнес сержант-майор. — Теперь ступай, пока я не сделал что-нибудь, о чем могу пожалеть.

Старый вояка стоял у двери, прямой как жердь, и смотрел, как молодой человек уходит прочь по дороге. За ужином он почти все время говорил о щенках и лучших способах их дрессировки.

На протяжении нескольких дней он глаз не сводил со своей дочери, но всему приходит конец. Однажды днем он попытался вздремнуть в кресле, открыв один глаз, но полное безмолвие мисс Уорд сделало свое дело. Вскоре мистер Уорд довольно похрапывал в своем кресле, и пять минут спустя девушка поспешила на поиски мистера Фарера.

— Я должна была прийти, Тед, — задыхаясь, произнесла она, — завтра уже среда. Мне нужно тебе кое-что сообщить, но я не знаю, стоит ли.

— Позволь мне решить, — с нежностью ответил мистер Фарер.

— Боюсь, что ты испугаешься, — всплеснула руками девушка. — Я не могу рассказать, но я намекну. Если ты увидишь что-то ужасное, не бойся.

Мистер Фарер погладил ее руку.

— Я боюсь только твоего отца, — мягко ответил он.

— О, — воскликнула девушка, всплеснув руками, — ты догадался!

— Догадался? — удивился мистер Фарер.

Мисс Уорд кивнула.

— Я случайно прошла мимо его двери этим утром, — тихо продолжила она. — Дверь была слегка открыта, и он стоял и примерял на себе одну из маминых ночных рубашек. Сперва я не могла понять, зачем он это делает.

Мистер Фарер присвистнул, и его лицо помрачнело.

— Он жульничает, — в конце концов произнес он. — Что ж, я буду готов.

— Он не любит признавать свои ошибки, — объяснила мисс Уорд. — Он хочет доказать, что ты трус. Иначе его бы ждало разочарование.

— Хорошо, — вновь ответил мистер Фарер. — Ты просто ангел, спустившийся мне на помощь.

— Полагаю, что отец позовет кого-нибудь еще, — улыбнулась мисс Уорд. — Прощай. Хочу вернуться домой до того, как он проснется.

По возвращении она полчаса просидела в своем кресле, прислушиваясь к дыханию отца.

— Готовлюсь к завтрашней ночи, — выпалил он, резко открыв глаза.

Его дочь кивнула.

— Это проявление силы воли, — добродушно продолжил сержант-майор. — Веллингтон мог погрузиться в сон в любой момент лишь одним усилием духа. Я такой же. Могу уснуть за пять минут.

— Очень ценный навык, — с благоговением ответила мисс Уорд. — Очень ценный.

На следующий день мистер Уорд вздремнул дважды. Второй раз он проснулся в полпервого ночи, встал и принялся потягиваться, будучи несколько не в духе. В доме все смолкло. Он взял небольшой сверток в коричневой бумаге, спрятанный за диваном, потушил лампу, надел фуражку и открыл входную дверь.

Если в доме стояла тишина, то улица и вовсе казалась мертвой. Уорд прикрыл за собой дверь и шагнул в темноту, осыпая имя, манеры и предков мистера Эдварда Фарера крепкими ругательствами, привычными в обиходе солдата.

На улице не было ни души, в окнах — ни огонька. Он миновал город, пройдя мимо последнего дома у дороги, и ступил в непроглядную тьму на аллею из живой изгороди. На вояке красовались тряпичные туфли с бесшумными резиновыми подошвами, чтобы хорошенько напугать мистера Фарера, и чем дальше он уходил, тем больше ему казалось, что рядом кишат призраки. Все истории о привидениях, которые он когда-либо читал или слышал, начали всплывать в его памяти. И впервые мысль о компании мистера Фарера показалась более привлекательной, чем одиночество.

В густом мраке Уорд едва не пропустил нужный поворот. Первые несколько ярдов ему приходилось идти на ощупь. И, все больше желая встретиться с мистером Фарером, он выпрямился и быстро и бесшумно зашагал к деревенскому дому.

Маленький ветхий домишко был окружен запущенным садом. Сержант-майор остановился прямо перед калиткой и, спрятавшись за забором, развернул свой сверток и вытряхнул из него лучшую ночную рубашку жены.

Он с трудом просунул голову в вырез, а руки — в рукава, напрасно пытаясь продеть большие ладони в изящные кружевные манжеты. После долгих усилий ему удалось продеть лишь два или три пальца, и, оставив попытки найти свою фуражку, которая упала в момент его усилий, он подошел к калитке и замер в ожидании. Тут его посетила внезапная мысль, что мистер Фарер мог не сдержать обещание.

Колени старого вояки слегка дрожали, и он тревожно прислушивался к любому шороху в доме. Он потряс калитку и, протянув руки в рубашке, замер в ожидании. Ничего не произошло. Он вновь потряс калитку и, собравшись с силами, открыл ее и проскользнул в сад. В это время огромная ветвь, лежавшая на тропинке, предусмотрительно сдвинулась в сторону, чтобы дать ему пройти.

Мистер Уорд резко остановился и, не сводя глаз с ветки, смотрел, как она скользит по траве, пока ее не поглотила тьма. Он уже и не вспоминал о своем плане напугать мистера Фаррера и, тяжело дыша, громким голосом позвал его.

Было ясно, что Фарера поблизости нет, и сержант-майор не видел никакого смысла в том, чтобы оставаться тут дольше. Очевидно, юноша струсил, и, высоко подняв седую голову и шевеля локтями, подобно крыльям мельницы, сержант-майор помчался домой, а подол ночной рубашки развевался у него за спиной.

Спустя какое-то время он перешел на медленный шаг, внимательно оглядываясь через плечо. Он был один, но тишина и одиночество угнетали его. Он вновь обернулся и, страшась увидеть что-нибудь жуткое, опять бросился бегом. Чередуя бег и ходьбу, он возвратился в город и заспешил по улице к своему дому. В этот момент с другой стороны к нему приблизился констебль Берджесс, зажег фонарь и раскрыл рот от удивления.

— Что случилось? — спросил он.

— Случилось? — изобразил удивление запыхавшийся сержант-майор, при этом стараясь придать голосу достоинства. — Ничего не случилось.

— Сначала мне показалось, будто женщина бродит во сне, — доложил констебль. — Высокая женщина.

Сержант-майор только тогда вспомнил, что на нем ночная рубашка.

— Я просто… решил прогуляться, — заявил он, тяжело дыша. — Мне стало холодно, так что я надел это.

— Вам к лицу, — сухо произнес констебль. — Но вы, солдаты, всегда отличались любовью к нарядам. Вот бы все хохотали, если бы я надел эту рубашку.

Мистер Уорд не успел вымолвить и слова, как дверь отворилась и при свете свечи он увидел удивленные лица жены и дочери.

— Джордж! — воскликнула миссис Уорд.

— Отец! — вскрикнула мисс Уорд.

Сержант-майор засеменил в дом и, очутившись в гостиной, бросился в свое кресло. Он залпом выпил виски с водой, который принесла ему Берта.

— Моя рубашка? — удивилась жена.

— Надел, чтобы напугать констебля, — ответил ее супруг.

— Ты все-таки был в доме? — спросила миссис Уорд, складывая руки на груди.

Сержант-майор понимал, что его ночная прогулка не останется незамеченной, и собрался с силами.

— Не совсем, — коротко усмехнулся он. — Как только я вышел на улицу, сразу понял, что не стоило искать этого проходимца. У него не было ни малейшего намерения туда идти. Я немного прогулялся, чтобы размяться, и вернулся обратно.

Он встал и позволил жене стащить с него ночную рубашку. Его лицо раскраснелось, волосы стояли дыбом, но взгляд был полон решимости.

В тишине домочадцы легли в постель.

Следующим утром мистер Уорд проснулся поздно и почти ничего не ел за завтраком. После обеда он спал тревожно и только во время чая обрел привычное спокойствие. Но оно было нарушено визитом полного достоинства и упреков мистера Фарера.

— Я пришел поговорить о минувшей ночи, — начал мистер Фарер, прежде чем хозяин дома успел открыть рот. — Шутки шутками, но когда вы сказали, что придете, я думал, вы сдержите свое слово.

— Сдержу слово? — повторил сержант-майор, задыхаясь от гнева.

— Я ждал вас в том пустом доме, как мы и договаривались, с полуночи до трех ночи.

— Тебя там не было! — крикнул сержант-майор.

— Почему вы так решили? — спросил молодой человек.

Сержант-майор беспомощно оглянулся на жену и дочь.

— Докажите, — продолжал мистер Фарер, чувствуя свое преимущество. — Вы сомневались в моей храбрости, а ведь я провел в доме обещанные три часа. Где были вы?

— Ты не пришел! — заявил сержант-майор. — Я знаю. Меня не проведешь! Ты струсил!

— Готов поклясться, я там был! — ответил мистер Фарер. — И все же ничего страшного. Я снова пойду туда, вы осмелитесь составить мне компанию?

— Осмелюсь? — прохрипел сержант-майор. — Осмелюсь ли я?

— Вы все правильно поняли, — повторил тот. — И если в этот раз вы не придете, весь Марчэм узнает о вашей трусости. Сегодня ночью идите и ждите меня. Если увидите то, что увидел я…

— О, Тед, — воскликнула мисс Уорд, дрожа всем телом.

— Увидел? — вздрогнув, спросил сержант-майор.

— Ничего опасного, — спокойно ответил мистер Фарер. — На самом деле весьма интересно.

— Что это было? — с жаром спросил сержант-майор.

— Это прозвучит странно, — медленно ответил мистер Фарер, — но я видел, как упавшая ветка дерева сама перемещалась по саду.

Мистер Уорд смотрел на него с открытым ртом.

— Что-нибудь еще? — похрипел он.

— Фигура в белом, — ответил мистер Фарер, — размахивала длинными руками, прыгая, словно жаба. Не думаю, что вы мне поверите, но если придете сегодня, то сами увидите. Очень интересно.

— P-разве вы совсем не испытывали страха? — пробормотала миссис Уорд.

Мистер Фарер покачал головой.

— Такое бы меня не испугало, — ответил он. — Было бы стыдно бояться подобного. Оно не причинило бы мне вреда.

— Вы видели его лицо? — взволнованно спросила миссис Уорд.

Мистер Фарер снова покачал головой.

— Какая у него фигура? — спросила дочь.

— Насколько мне удалось разглядеть, весьма хорошая, — отозвался мистер Фарер, — невысокая, но крепкая.

В голове сержант-майора начала вырисовываться картина событий.

— Ты видел что-то еще? — резко спросил он.

— Еще одного, — ответил мистер Фарер, не без удовольствия оглядывая собеседника. — Я назвал его Призрак-беглец.

— Бег… — начал было сержант-майор и резко остановился.

— Он подошел к калитке, — продолжил мистер Фарер. — Высокая ладная фигура с военной выправкой, вашего роста, мистер Уорд. В прекрасных полупрозрачных одеждах длиной до колен…

Он замолчал и замер, в легком удивлении смотря на мисс Уорд, которая сидела в кресле-качалке, безудержно покачиваясь и прикрывая рот носовым платком.

— До колен, — тихо повторил он. — Фигура медленно прошла по тропинке, остановилась на полпути и испуганно позвала меня по имени. Конечно, я удивился, но перед тем, как смог приблизиться к ней… и ее успокоить…

— Довольно, — ответил сержант-майор, резко встав в полный рост.

— Вы сами спросили, — обиженно заметил мистер Фарер.

— Знаю, — тяжело дыша, ответил сержант-майор. — Знаю, что спросил, но я больше не желаю слушать эти сказки. Лучше отведи эту хохотушку на улицу подышать свежим воздухом. Хватит с меня ее выходок.

По ту сторону

Говорят, что из всех людей моряки — самый суеверный народ. Когда твой корабль устремляется в черную бездну под властью ветра, а под ним — бесконечная водная глубина и невиданные существа, мысль о сверхъестественном приходит чаще, нежели на суше, озаренной светом газовых ламп. О море ходит много удивительных рассказов, и после одного случая, что приключился со мной, я едва ли смогу назвать дураком или трусом того, кто прикоснулся к потустороннему. Есть истории о сверхъестественном с прозаическим финалом; есть и такие, продолжение которых никогда не опубликуют.

Когда мне исполнилось пятнадцать, я ослушался воли отца, не одобрявшего мореходства и не позволявшего мне стать юнгой, и наперекор ему сбежал на маленьком крепком бриге «Стремительный», держащем курс на Ригу. И хотя судно не могло похвастаться размером, капитан оказался отличным моряком, а при попутном ветре — добрейшим человеком. Первый раз в море — всегда непростое испытание для мальчишки, но я хорошо знал, что мне нужно делать, держался рядом с крепким добродушным малым по имени Билл Смит, и вскоре другие поняли, что он не даст меня в обиду. Члены экипажа не были особенно жестоки, но, как и большинство моряков, они верили, что хорошая взбучка укрепляет дух и тело юноши. Лишь один член команды по имени Джем Дэдд казался мне негодяем. Этот мрачный человек лет сорока с желтоватым лицом обожал все сверхъестественное и еще больше любил пугать своими рассказами товарищей. Я видел, как ночью после таких историй Билл с опаской шел по палубе, когда наступала очередь его дежурства у штурвала. Крысы вызывали у Джема особый восторг, и он, как мог, препятствовал их убийству, считая душами погибших моряков. Поэтому, говорил он, крысы так часто водятся на кораблях и покидают их, если дни судна сочтены. Он свято верил в переселение душ, о котором много слышал в восточных портах. И во время его вызывающих дрожь рассказов слушателю казалось, что Дэдд точно знает о своем будущем.

Мы плыли по морю шесть или семь дней, когда произошло нечто странное. Однажды Дэдд нес ночную вахту, и Билл должен был сменить его у руля. В хорошую погоду на борту не особенно соблюдались правила, и в конце вахты дежурный останавливал штурвал и бежал по палубе, громко крича о смене рулевого. Той ночью я неожиданно проснулся и увидел, как Билл вскочил со своей койки и встал рядом со мной, потирая красные глаза.

— Дэдд рано закончил, — прошептал он, увидев, что я не сплю, — еще целый час до моей вахты.

Он ушел, и едва я повернулся на бок, радуясь тому, что еще слишком мал, чтобы нести вахту, он неслышно возвратился и сильно встряхнул меня за плечи.

— Джек, — прошептал он, — Джек!

Я приподнялся на койке и при тусклом свете лампы увидел, что он дрожит.

— Пойдем со мной на палубу, — глухо произнес Билл.

Я быстро оделся и тихо последовал за ним, вдыхая сладкий прохладный воздух. Стояла чудесная ясная ночь, и я отчаянно искал причину для беспокойства. Но ничего не было. Палуба оставалась пустой, и лишь одинокая фигура виднелась у штурвала.

— Взгляни-ка на него, — прошептал Билл, и лицо его исказилось от страха.

Я сделал несколько шагов, Билл медленно следовал за мной. Тогда я увидел, что Джем Дэдд неуклюже опирается о штурвал, крепко вцепившись в него руками.

— Да он спит, — сказал я, резко остановившись.

Билл тяжело вздохнул.

— Странный у него сон, — заметил он, — больше на оцепенение похоже. Подойди ближе.

Я крепко ухватился за рукав Билла, и мы пошли вместе. Света звезд хватало, чтобы увидеть, что лицо Дэдда совсем белое, а его тусклые черные глаза — широко открыты. Их пристальный взгляд наводил ужас.

— Дэдд, — осторожно позвал я, — Дэдд!

Он не ответил, и я, решив разбудить его, легонько ударил по сжимавшей штурвал руке и даже попытался снять ее с руля.

Он оставался неподвижным, и тогда мужество внезапно покинуло меня. Я громко вскрикнул, и мы с Биллом бросились по ступенькам в каюту и разбудили шкипера.

После мы видели, что произошло с Джемом: двое сильных моряков сняли его окоченевшие руки со штурвала, положили его на палубу и накрыли куском парусины. Остаток ночи вахту несли два матроса, с опаской косясь на очертания мертвеца и с нетерпением ожидая рассвета.

Наконец рассвело. После завтрака тело Джема зашили в мешок, и капитан прочел над ним короткую погребальную молитву — смесь псалмов из Библии умершего и отрывков заупокойной службы. Затем тело с громким всплеском упало за борт, и после нескольких минут неловкого молчания команда вернулась к своим обязанностям.

Вторую половину дня мы молчали и сторонились друг друга; всех нас охватила смесь жалости к покойнику и ужаса перед ночной вахтой.

— Штурвал проклят, — важно заявил кок. — Помяните мое слово: то, что забрало Дэдда, придет и за вами.

Коку, как и мне, не приходилось стоять у руля.

Матросы стойко держались до наступления следующей ночи, и тогда все как один согласились дежурить лишь по двое. Кок, несмотря на все его сопротивление, был вынужден присоединиться, и я согласился дежурить с Биллом, радуясь, что могу угодить своему покровителю.

Радость моя несколько поблекла с наступлением ночи. Едва, казалось, я закрыл глаза, как пришел Билл и, хорошенько встряхнув меня разок-другой, напомнил, что пришла пора заступать на вахту. Во мне еще теплилась надежда, что удастся избежать этого испытания, но она исчезла, когда Билл, всем своим видом показывавший, что ждет, помог мне одеться, и я, ужасно зевая, поплелся за ним.

Та ночь выдалась не столь ясной, как предыдущая, и воздух был холодным и влажным.

— Все тихо? — спросил Билл, сделав шаг вперед и ухватившись за штурвал.

— Так точно, — ответил Робертс, — как в могиле. — И удалился вместе со своим напарником.

Я сидел на палубе рядом с Биллом, пока он уверенным движением вел корабль по курсу. Сидеть так без дела было утомительно, и, мечтая о теплой постели, я засыпал, но мой бдительный спутник тормошил меня каждый раз, когда видел, что я клюю носом.

Должно быть, я провел так час, дрожа и зевая, когда, устав от безделья, встал и свесился за борт. Звуки бурлящей воды были такими убаюкивающими, что я начал засыпать вновь.

Я очнулся, когда услышал приглушенный крик Билла и, подбежав к нему, увидел, что он пристально и испуганно смотрит на левый борт. Когда я подошел к нему, он снял ладонь со штурвала и так сильно сжал мою руку, что я едва сдержал крик.

— Джек, — произнес он дрожащим голосом, — пока тебя не было, я видел какую-то голову за бортом.

— Тебе почудилось, — сказал я, подражая его тону.

— Почудилось, — повторил Билл, — почудилось. Взгляни сюда.

Он указал пальцем, и, кажется, мое сердце остановилось, когда я увидел человеческую голову над бортом. С мгновение она безмолвно смотрела на нас, а затем эта темная фигура, словно кошка, прыгнула на палубу и, согнувшись, встала неподалеку.

Перед моими глазами стоял туман, язык перестал слушаться, но Билл закричал нечеловеческим голосом, как никогда раньше. Его услышали на всем корабле, и команда тотчас же проснулась и прибежала на палубу.

— Что случилось? — крикнул капитан, глядя вверх.

Вместо ответа Билл указал на пришельца, и матросы, только что увидевшие его, сбились в кучку у штурвала.

— Забрался с той стороны борта, — тяжело дыша, произнес Билл, — как призрак из моря.

Капитан взял один из маленьких фонарей с нактоуза и, подняв его вверх, храбро подошел к виновнику сумятицы. В маленьком клочке света мы увидели ужасного человека с черной бородой, насквозь промокшего. Он смотрел на нас не моргая глазами, в которых отражался красный свет фонаря.

— Откуда ты появился? — спросил капитан.

Пришелец покачал головой.

— Откуда ты пришел? — повторил капитан, подойдя к нему и положив руку на его плечо.

Тогда пришелец заговорил, но очень странно и чудными словами. Мы подошли поближе, чтобы послушать, но так ничего и не поняли, несмотря на его попытки повторить сказанное.

— Да он чужак, — воскликнул Робертс.

— Черт побери, не слыхал я такого наречия, — заявил Билл. — Разве его кто разберет?

Никто его и не понимал, и после еще одной безуспешной попытки капитан привычным жестом сначала указал на незнакомца, а затем на море. Тот понял его и неуклюже изобразил, как он плывет в лодке в открытом море, швартуется у проходящего корабля и карабкается по нему на палубу. Как только мы это поняли, мы бросились к корме и, склонившись, уставились в мрак, но ночь была темной, и мы ничего не увидели.

— Ну, — сказал капитан Биллу, громко зевнув, — отведите его вниз, дайте чего-нибудь пожевать и, если в следующий раз человек попросит помощи, не поднимайте такую шумиху.

Он спустился в кубрик в сопровождении помощника. Робертс, набравшись храбрости, приблизился к пришельцу и знаком приказал ему следовать за собой. Пришелец невозмутимо двинулся за Робертсом, оставляя мокрые следы на палубе, и, натянув сухую одежду, которую мы ему дали, принялся без особого аппетита за солонину и сухари, поглядывая на нас безрадостными черными глазами.

— Похож на лунатика, — заявил кок.

— Не слишком он голоден, — ответил кто-то из матросов, — смотри, как лениво жует.

— Голоден! — передразнил Билл, который только что вернулся с вахты. — Ясно дело, что не голоден. Он вчера хорошенько поужинал.

Матросы с недоумением посмотрели на него.

— А вы не видите? — прохрипел Билл. — Не видали этих глаз раньше? Не помните, что он говорил о смерти? Это Джем Дэдд вернулся за нами. Душа Джэма Дэдда переселилась в другое тело, как он и говорил!

— Врешь! — сказал Робертс, пытаясь придать своему голосу храбрости, но поднялся и присоединился к кучке матросов, столпившихся на носу корабля, изумленно уставившись на водянистое лицо и короткую приземистую фигуру гостя. Тот закончил ужин, отодвинул тарелку и, откинувшись на ящик, глазел на пустые койки.

Робертс поймал его взгляд и кивком и жестом указал на койки. Тот встал и в полной тишине лег на ту, что раньше принадлежала Джэму Дэдду.

В ту ночь он спал в постели покойного матроса — единственный в кубрике, кто смог заснуть. Наутро он, тяжело ступая, пришел завтракать.

Капитан вызвал его на палубу после завтрака, но так ничего и не узнал. На все вопросы пришелец, как прежде, отвечал на неизвестном наречии, и, хотя матросы бывали во многих портах и знали пару-тройку фраз на разных языках, никто из них не мог его понять. В конце концов капитан махнул рукой, и какое-то время незнакомец оглядывался вокруг, не обращая на нас внимания, затем, опираясь всем телом на борт судна, долго простоял так и, должно быть, уснул.

— Он полумертвый, — прошептал Робертс.

— Замолчи! — ответил Билл. — Наверняка он провел в море неделю, а то и две и ничего не понимает. Видишь, как он смотрит на воду?

Он провел весь день на палубе под солнцем, но с наступлением ночи вернулся в тепло кубрика. Он не тронул принесенный ужин и почти не обращал на нас внимания, хотя мне казалось, что он чувствует наш страх. Следующую ночь он вновь провел в постели мертвеца и следующим утром был там же.

До обеда никто не решался к нему подойти, и затем Робертс, подталкиваемый остальными, принес ему обед. Незнакомец отмахнулся от тарелки с едой грязной, вспухшей рукой и жестом попросил воды.

Два дня он провел на корабле в безмолвии, не закрывая черных глаз и все время шевеля короткими пальцами. На третье утро Билл, переборовший страх принести воды незнакомцу, тихо заговорил с нами.

— Пойдите и посмотрите на него, — сказал он. — С ним что-то не так.

— Он умирает! — с дрожью произнес кок.

— Он не может умереть, — прямо заявил Билл.

В это время взгляд незнакомца стал более мягким и живым, и он жалобно и беспомощно смотрел на нас. Безмолвно он переводил взгляд от одного матроса к другому и после, мягко ударив себя в грудь, произнес два слова.

Мы в недоумении переглянулись, и он с жаром повторил их, снова коснувшись своей груди.

— Это его имя, — понял кок, и мы повторили вслед за пришельцем.

Он устало улыбнулся и, собрав силы, указал на что-то пальцем; пока мы пытались понять его жест, он опустил его и показал нам четыре пальца, согнув их пополам.

— Уходите, — с дрожью произнес кок. — Он накладывает на нас проклятье.

Мы отходили все дальше и дальше, пока он повторял свои движения. Затем лицо Билла прояснилось, и он сделал шаг вперед.

— Он говорит о своей жене и детях, — воскликнул он. — Это не Джем Дэдд.

На душе стало легче, когда команда собралась вокруг умирающего матроса и попыталась его подбодрить. Билл радостно кивал, чтобы дать понять незнакомцу, что он понял его жесты, и, показывая рукой, пытался узнать рост детей. Младший был очень маленьким, таким маленьким, что пришелец сжал губы и потупил взгляд.

— Бедолага! — сказал Билл. — Он хочет, чтобы мы передали его жене и детям, что с ним приключилось. Он умирал, когда забрался на борт. Как там его зовут?

Но его имя нелегко было произнести, и мы его уже не помнили.

— Спросите его еще раз, — попросил кок, — и запишите. У кого есть перо?

Когда кок ушел за пером, Билл обратился к незнакомцу и снова спросил его имя. Затем обернулся и молча взглянул на нас: к тому времени пришелец и сам его забыл.

Посреди океана

— Никак нет, сэр, — произнес ночной сторож, присаживаясь на тумбу в конце причала и набивая рот табаком. — Нет уж, парни; я сорок лет провел в море, прежде чем взялся за эту работу, и не могу сказать, чтобы мне когда-нибудь довелось видеть подлинное, взаправдашнее привидение.

Это было разочарование, и я высказался вслух. Прежний опыт, связанный с силой предвидения Билла, заставлял меня ожидать совершенно иного.

— Все же мне приходилось встречаться с очень странными вещами, — продолжал Билл, завороженно уставившись на берег графства Суррей. — Необыкновенными вещами.

Я терпеливо ждал. Взгляд Билла, задержавшись на некоторое время на Суррее, медленно пересек реку, остановился на полпути в ожидании столкновения между буксиром с целой флотилией барж и пароходиком, а затем вернулся ко мне.

— Вы слышали байку старого капитана Харриса, как один его знакомый капитан однажды ночью получил предостережение изменить курс и благодаря этому подобрал пятерых живых людей и три скелета в шлюпке? — полюбопытствовал он.

— У этой старой истории много вариаций — заметил я, кивнув.

— Она целиком основывается на случае, который я ему однажды рассказал, — продолжил Билл. — Я вовсе не хочу обвинить капитана Харриса, что он взял чужой правдивый рассказ и испортил его; нет, у него просто плохая память. Сначала он забывает, что когда-то уже слышал эту историю, и, наконец, берет и портит ее.

Я пробормотал слова сочувствия. Честнее Харриса нет старика на свете, но его рассказы ужасно ограничены этим обстоятельством; в то время как рассказы Билла зависят только от его воображения.

— Давно это было, лет пятнадцать назад, — начал Билл, между делом засовывая кусок прессованного табака за щеку, так чтобы он не мешал говорить, — я служил тогда на Ласточке, барке, мы торговали везде, где могли достать товар. В тот раз мы направлялись из Лондона на Ямайку со сборным грузом.

Начиналось наше плавание превосходно. Нас отбуксировали из доков Святой Екатерины сюда, в Нор, и оставили на попечение сильного ветра, который буквально погнал нас вниз по каналу и далее в Атлантику. Все говорили, как удачно мы идем и как быстро достигнем места назначения, а первый помощник находился в таком прекрасном настроении, что из него веревки можно было вить. Шли мы этак беззаботно дней десять, как вдруг все изменилось. Однажды ночью я стоял у штурвала со вторым помощником, когда капитан, звали его Браун, поднялся, какой-то сконфуженный, и некоторое время глядел на нас, не говоря ни слова. Поразмыслив, он начал:

«Мистер Макмиллан, со мной случилось что-то невиданное, и я не знаю, как поступить».

«Да, сэр?» — говорит Макмиллан.

«Трижды за ночь меня разбудило нечто, крича прямо в ухо: “Курс на северо-запад!” — торжественным голосом произносит капитан. — “Курс на северо-запад!” — и только! Сначала я уж подумал, что кто-то влез в мою каюту; я обыскал ее с палкой в руке; трижды раздавался голос, но в каюте никто не прятался.

«Так ведь это сверхъестественное предупреждение», — говорит второй помощник. Его двоюродный дед обладал даром предвидения и был самым непопулярным человеком в семье, потому что всегда знал, чего ожидать, и строил свои планы в соответствии с этим.

«Вот что я думаю, — говорит капитан. — Там несколько бедолаг, потерпевших кораблекрушение. Им нужно помочь».

«Это очень рисково, — говорит Макмиллан. — Я бы советовал пригласить сюда первого помощника».

«Билл, — скомандовал капитан, — спустись и скажи мистеру Сэлмону, что у меня есть к нему дело».

Ну что же, я спустился и вызвал первого помощника, и как только объяснил ему, зачем его разыскивают, он сразу же разразился невероятно грязной руганью и ударил меня. Он выбежал на палубу прямо в штанах и носках. Это было верхом неуважения к капитану, но помощник вышел из себя и не ведал, что творит.

«Мистер Сэлмон, — серьезно начал капитан, — я только что получил самое серьезное предупреждение, и я хочу…»

«Я знаю», — хрипло ответил помощник.

«Что! Вы тоже это слышали? — воскликнул удивленный капитан. — Три раза?»

«Я слышал это от него, — ответил помощник, указывая на меня. — Это всего лишь ночной кошмар, сэр, ночной кошмар».

«Это не было сном, сэр, — ответил капитан, начиная злиться, — и если я услышу это снова, то изменю курс корабля».

Скажем, первый помощник взбесился. Он чуть не обругал капитана, но знал, что это нарушение дисциплины. Я понимал, каково ему, но знал и то, что, если помощник ничего не предпримет, ему будет еще хуже. Такой уж он был человек — все принимал близко к сердцу. Он отошел в сторону и ненадолго склонил голову над бортом. Когда он вернулся, то уже несколько успокоился.

«Вы больше не услышите этих слов, сэр, — сказал он. — Не ложитесь спать сегодня. Взбодритесь, и мы сыграем в карты, а утром вы примете хорошую крепкую дозу ревеня. Не омрачайте одно из лучших плаваний, которые у нас когда-либо были, скупясь на грошовый ревень», — почти молил он.

«Мистер Сэлмон, — возразил разгневанный капитан, — я ни в коем случае не буду бросать вызов провидению, уж тем более таким образом. Я буду спать, как обычно, а что касается вашей болтовни, — говорит капитан, доводя себя до исступления, — черт возьми, сэр, да я… да я накачаю ревенем всю команду, от первого помощника до юнги, если замечу в ком-нибудь хоть малейшее неуважение».

Так Сэлмон, теряя голову от злости, спускается вниз, за ним следует капитан, а Макмиллан приходит в такое волнение, что даже заговаривает об этом со мной. Через полчаса на палубу снова прибегает капитан.

«Мистер Макмиллан, — кричит он, — держите курс на северо-запад до дальнейших распоряжений. Я опять слышал голос, и на сей раз у меня чуть не лопнули барабанные перепонки!»

Курс корабля изменили, старик, проверив его, опять ушел спать; почти сразу после того, как пробило восемь, пришла моя смена. Меня не было на палубе, когда поднялся первый помощник, но те, кто там находился, рассказывали потом, что он принял это очень спокойно. Он не проронил ни единого слова, только сел на корму и надул щеки.

Как только рассвело, капитан вышел на палубу с биноклем. Он приказал матросам взобраться на мачту и хорошенько осмотреться, а сам все утро был как на иголках.

«Сколько мы будем идти этим курсом, сэр?» — спросил Сэлмон около десяти часов утра.

«Я еще не решил, сэр», — с важностью ответил капитан; мне же показалось, что вид у него довольно-таки безумный.

В двенадцать часов дня первый помощник начал покашливать, и каждый раз, когда он покашливал, казалось, воздействовал на капитана, выводя его из себя все больше и больше. Макмиллан уже не казался таким взбудораженным, как прошлой ночью, и я видел, что капитан, судя по всему, искал малейшего предлога, чтобы вернуться к прежнему курсу.

«Какой у вас отвратительный, неприятный кашель, мистер Сэлмон», — заметил капитан, пристально глядя на помощника.

«Да, омерзительный, надоедливый кашель, сэр, — согласился тот. — Он меня очень беспокоит. Вся эта затея — как кость в горле», — добавил он.

Капитан сглотнул и ушел, но через минуту вернулся и сказал:

«Мистер Сэлмон, мне было бы очень жаль потерять такого ценного помощника, как вы, даже для того, чтобы оказать помощь другим. Ваш кашель мне совершенно не нравится, и, если вы действительно думаете, что он появился, потому что мы изменили курс, что ж, я прикажу повернуть назад».

— Ну, помощник любезно поблагодарил капитана, и тот как раз собирался дать соответствующее распоряжение, когда один из матросов с мачты внезапно закричал:

«Эй, на корабле! Маленькая лодка по левому борту!»

Капитан дернулся, как будто в него выстрелили, и побежал вверх по такелажу со своим биноклем. Он почти сразу спустился обратно к нам; лицо его горело от волнения и радости.

«Мистер Сэлмон, — объявил он, — вон маленькая лодка с рейковым парусом посреди Атлантического океана, с несчастным на борту. Что вы теперь думаете о моем предупреждении?»

Помощник поначалу ничего не ответил, принялся смотреть в бинокль, а когда закончил, каждому из нас стало ясно, что его уважение к капитану заметно возросло.

«Это чудо, сэр, — проговорил он, — я запомню его на всю жизнь. Надо думать, что вы были выбраны свыше для этого доброго дела».

Я никогда раньше не слышал, чтобы первый помощник так разговаривал, за исключением одного раза, когда он пьяный упал за борт и застрял в грязи Темзы. Он сказал тогда, что его спасло провидение, но так как в то время, согласно таблице, начался отлив, то, по-моему, провидение было ни при чем. Он волновался не меньше других, сам сел за штурвал и направил корабль к шлюпке, а когда она приблизилась, мы спустили свою шлюпку, погрузились в нее вместе со вторым помощником и еще тремя матросами и стали грести так, чтобы выйти навстречу терпящим бедствие.

«Не обращайте внимания на лодку, нечего с ней возиться, — крикнул нам вдогонку капитан, — спасайте людей!»

— Честно скажу, что Макмиллан прекрасно управлял лодкой, и мы двигались вдоль борта настолько ловко, насколько возможно. Двое из нас опустили весла и крепко ухватились за нее, а потом увидели, что это обычная лодка, частично покрытая палубой, в проеме которой виднеются голова и плечи мужчины, крепко спящего и издающего храп, похожий на громовые раскаты.

«Бедолага, — посетовал Макмиллан, поднимаясь на ноги, — посмотрите, как он истощен».

Он схватил мужчину за ворот куртки и пояс, так как был силачом, вытащил его и закинул в нашу лодку, которая подпрыгивала на волнах вверх-вниз и скрежетала о борт другой. Спасенный открыл глаза, как раз когда Макмиллан переваливался с ним через скамейку, и, издав рев, подобный бычьему, попытался запрыгнуть обратно в свою лодку.

«Держите его! — крикнул второй помощник. — Держите его крепче! Он помешался, несчастный».

Судя по тому, как он дрался и вопил, мы думали, что помощник прав. Это был невысокий крепкий парень, твердый, как железо; он кусался, пинался и ругался изо всех сил, пока наконец мы не подставили ему подножку и не повалили на дно лодки и держали его там, пока он не утихомирился.

«Все в порядке, дружище, — объявил второй помощник, — ты в хороших руках, ты спасен».

«Будь я проклят! — воскликнул мужчина. — Что за фокусы? Где моя лодка, а? Где моя лодка?!»

Ему удалось приподнять голову, и когда он увидел, что его лодка уже метрах в ста от нашей, то стиснул зубы и поклялся, что зарежет Макмиллана, если он не прикажет ее догнать.

«Мы не можем возиться с вашей лодкой, — говорит помощник, — и так уже натерпелись, спасая вас».

«Кто, черт возьми, просил вас меня спасать? — проревел мужчина. — Вы мне за это заплатите, жалкие подонки! Если в Америке есть какие-нибудь законы, вы с ними познакомитесь!»

К этому моменту мы добрались до корабля, у которого были убраны паруса, а капитан стоял у борта, глядя на незнакомца сверху вниз с широкой, доброй улыбкой, которая чуть не довела того до бешенства.

«Добро пожаловать на борт, горемычный вы мой», — проговорил капитан, протягивая руку, как только тот поднялся на борт.

«Вы зачинщик этого безобразия?» — свирепо спросил мужчина.

«Я вас не понимаю», — проговорил капитан с достоинством, вытягиваясь во весь рост.

«Вы послали своих людей утащить меня с моей лодки, пока я спал без задних ног? — проревел он. — Черт возьми! Вы вообще меня понимаете?»

«Разумеется, — говорит капитан, — разумеется, вы не хотели, чтобы вас бросили погибать на этом маленьком суденышке. У меня было сверхъестественное предупреждение специально следовать этим курсом, чтобы забрать вас, и вот ваша благодарность?»

«Слушайте меня сюда, — говорит тот. — Меня зовут капитан Наскетт, и я совершаю рекордное путешествие из Нью-Йорка в Ливерпуль на самой маленькой лодке, которая когда-либо пересекала Атлантику. А вы разрушаете все своим проклятым вмешательством. Если вы думаете, что я позволю вам похитить меня для того, чтобы сбылись ваши идиотские предсказания, то вы ошибаетесь. Я подам на вас в суд, вот что я сделаю. Похищение людей — наказуемое деяние».

«Тогда зачем вы сюда пришли?» — спрашивает капитан.

«Пришел! — хрипит капитан Наскетт. — Пришел! Какой-то парень подкрадывается ко мне с целой лодкой подметальщиков улиц, одетых как матросы, и хватает меня, пока я сплю, а вы спрашиваете меня, зачем я сюда пришел? Вот что, на всех парусах догоняйте мою лодку, возвращайте меня обратно, и я сочту, что мы квиты. В противном случае я предъявлю вам иск судебным порядком и в придачу сделаю посмешищем на обоих континентах».

Ну, чтобы извлечь максимальную пользу из неудачной сделки, капитан поплыл за проклятой лодчонкой, и Сэлмон, полагая, что мы уже потеряли слишком много времени, принялся бранить капитана Наскетта. Оба они за словом в карман не лезли, и тому, как они друг друга поносили, мог бы поучиться всякий моряк. Каждый, кто был на борту, подобрался так близко, как только хватало духу, чтобы послушать их; должен заметить, что у капитана Наскетта получалось куда лучше. С изрядным сарказмом он говорил, будто наш корабль оборудован только для того, чтобы подбирать людей после кораблекрушения, и одновременно заявлял, что мы потерпевшие крушение отбросы общества, которых он спас. Он болтал, что каждому с первого взгляда ясно, что мы не моряки, и предположил, что Сэлмон был мясником, которого вынесло в море, когда он греб в Маргейте, чтобы укрепить икры. Он натрындел еще много чего в этом роде, пока мы преследовали его жалкую посудину; восхищался тем, как она быстра, в то время как первый помощник отвечал на его замечания, и я уверен, что наш капитан рассердился даже больше, чем Сэлмон, когда мы наконец поймали ее и вернули владельцу. До самого последнего момента проявлял он свою неблагодарность, а потом вовсе подошел к капитану Брауну и посоветовал тому зажмуриться, трижды обернуться и поймать рыбью задницу.

Я никогда раньше не видел капитана таким расстроенным, но я слышал, как в тот вечер он сказал Макмиллану, что если он когда-нибудь снова собьется с пути в погоне за судном, то только для того, чтобы потопить его. Большинство людей довольно мало рассказывают о сверхъестественных вещах, которые с ними происходят, но он был самым немногословным из всех, о ком я когда-либо слышал, и, более того, он заставил всех остальных тоже молчать об этом. Даже когда ему приходилось брать курс на северо-запад, он делал это весьма неохотно. Трудно себе представить человека более огорченного, когда впоследствии он услышал, что капитан Наскетт благополучно добрался до Ливерпуля.

Призрак Сэма

— Да, знаю, — протянул ночной сторож, сидя с остывшей трубкой во рту и задумчиво глядя на реку. — Все это я слыхал и раньше. Люди твердят мне, что не верят в призраков и смеются над ними, а я говорю — пусть поработают ночными сторожами. Пусть посидят здесь в одиночестве до утра и послушают плеск волн и свист ветра за углом. Особенно если их приятель свалился за борт и теперь повсюду на Хай-стрит висят объявления о награде за найденное тело. Уже дважды видел, как падали в воду с этой пристани, а я как раз дежурил той ночью и даже фартинга не получил в награду.

Самый скверный и ловкий призрак, который мне попадался, — это Сэм Буллет. Он работал лодочником здесь, у лестницы. Он из тех людей, кто заставит тебя платить за выпивку, а после случайно выпьет твою, когда покончит с собственной. Из тех, кто вечно забывает табакерку дома, но всегда носит большую трубку в кармане.

Однажды вечером он упал в воду с лихтера, и только его шапку и нашли. За два дня до того он поколотил старика и насквозь прокусил полицейскому палец, так что — как сказали его вдове, — может, так для него лучше. Гораздо лучше, чем в тюрьме, куда его бы упекли на полгода.

— Ему везде хорошо, — попытался утешить ее один из его товарищей.

— Но не там, где нет меня, — всхлипнула миссис Буллет, вытирая глаза тряпкой, которой пользовалась в качестве носового платка. — Он никогда и не мог представить разлуку со мной. Что он говорил напоследок?

— Только одно, — ответил один из товарищей по имени Джон Пил.

Миссис Буллет снова заплакала и стала причитать о том, каким хорошим был ее муженек:

— Семнадцать лет вместе будет на Михайлов день, — твердила она, — и ни одного недоброго слова. И ничего для меня не жалел. Ничего. Стоило только попросить.

— Что ж, он ушел в мир иной, — ответил Джон, — мы подумали, что должны прийти и сообщить вам.

— Чтобы вы передали полиции, — добавил другой.

Вот так я и узнал об этом; один полицейский поведал мне той ночью, когда я стоял за воротами, покуривая трубочку. Он не слишком-то печалился — считал, что Сэм легко отделался.

Он все ворчал и твердил мне, что нужно быть начеку, и я потушил трубку и стал бродить туда-обратно по верфи, размышляя. За месяц до этого я одолжил Сэму пятнадцать шиллингов в обмен на золотые часы и цепь, которые, как он утверждал, достались в наследство от дяди. Я так их и не надел, ведь, как он утверждал, дяде бы это не понравилось. Но я держал все добро в кармане, достал их и, рассмотрев в свете лампы, стал думать, что с ним делать.

Поначалу я хотел отнести все миссис Буллет, но позже неожиданно мысль пришла в голову: что если он завладел добром нечестным способом?

Я вновь стал бродить туда-сюда, размышляя. Ведь если это было правдой и стало бы известно, это опорочило бы его доброе имя и разбило сердце его бедной женушки. Вот так я думал и ради них решил так и поступить.

Каждый раз, когда я смотрел на мою цепочку от часов на жилете, я сразу вспоминал о Сэме. Я глядел на реку и представлял, как отлив уносит его тело. Позже, простояв на пристани в одиночестве, я почувствовал, что мне стало не по себе, и я вернулся в «Медвежью голову» и выпил еще одну пинту.

Тело так и не нашли, и я почти забыл о Сэме. Однажды вечером, когда я сидел на ящике и пытался отдышаться, чтобы вновь попробовать подмести, приятель Сэма Джон Пил пришел на верфь, чтобы поговорить со мной.

У него был весьма загадочный вид, и мне это не пришлось по душе: он все время оглядывался назад, будто кто-то шел за ним по пятам, и шептал, словно боялся, что кто-то его услышит. Он не слишком-то мне нравился, и я порадовался, что надежно спрятал часы и цепь в кармане брюк.

— Ох и напугался я, сторож, — воскликнул он.

— Ну и ну, — ответил я.

— Меня аж в дрожь бросило, — заявил он, вновь вздрогнув. — Я видел кое-что, чего люди не замечают, и не хочу увидеть это снова. Я видел Сэма!

— Хм, я думал, он утонул, — отозвался я, немного поразмыслив.

— Так оно и было, — ответил Джо. — Я имею в виду, что видел его призрак!

Он снова задрожал всем телом.

— Как он выглядел? — спокойно спросил я.

— Как Сэм, — ответил он резко.

— Когда ты его увидел? — снова спросил я.

— Прошлой ночью без четверти двенадцать, — припомнил он. — Он ждал меня у моей двери.

— И ты все время так дрожал? — спросил я.

— Еще больше, — заявил Джо, уставившись на меня, — сейчас уже лучше. Призрак велел тебе кое-что передать.

Я опустил руку в карман брюк и посмотрел на него. Затем я медленно направился к калитке.

— Он велел тебе кое-что передать, — повторил Джо, шагая рядом со мной. — «Мы всегда были друзьями, Джо, — сказал он, — ты и я. И я хочу заплатить пятнадцать шиллингов, которые взял взаймы у сторожа Билла. Я не успокоюсь, пока не отдам долг». Так что вот твои пятнадцать шиллингов, сторож.

Он опустил руку в карман, вытащил пятнадцать шиллингов и протянул мне.

— Нет-нет, — возразил я, — я не могу взять эти деньги, Джон Пил. Это неправильно. Пусть бедняга Сэм оставит их себе, а мне не надо.

— Возьми их, — ответил Джо. — Призрак обещал приходить ко мне снова и снова, пока ты их не примешь, а я этого больше не вынесу.

— Ничем не могу помочь, — ответил я.

— Ты должен их взять, — настаивал Джо, — призрак велел мне вернуть Биллу пятнадцать шиллингов и взять золотые часы и цепь на хранение.

Тогда я понял, в чем дело.

— Золотые часы и цепь, — рассмеялся я. — Ты что-то путаешь, Джо.

— Ничего я не путаю, — ответил Джо, подходя чуть ближе ко мне, когда я выходил за ворота. — Возьми свои пятнадцать шиллингов. Ты вернешь мне часы и цепь?

— Ни за что, — ответил я. — Понятия не имею, о чем ты. Будь они у меня, я бы тотчас отдал их вдове Сэма, а не тебе.

— Она здесь совсем ни при чем, — бросил Джо. — Сэм мне об этом сам говорил.

— Думаю, ты все выдумал, — возразил я. — Откуда у бедняги Сэма часы и цепь? И с чего бы ему прийти к тебе? Почему он не пришел ко мне? Ежели он думает, что они у меня, пусть и идет ко мне.

— Что ж, я иду в полицию, — ответил Джо.

— Идем вместе, — позвал я. — Гляди-ка, полицейский. Идем к нему.

Я направился к нему, но Джо держался поодаль и, выругавшись так, что любой призрак бы покраснел, дал стрекача. Я перекинулся парой слов с полицейским о погоде, а затем вернулся на пост и запер ворота.

Я подумал, что Сэм разболтал Джо о часах и цепочке до того, как оказался за бортом. Джо казался негодяем, и я понял, что с ним следует соблюдать осторожность. Кто-то мог растрепать все полицейским — но мне не было до них дела. Они как дети — все время задают вопросы, на которые у тебя нет ответа.

Той ночью на верфи я чувствовал себя не в своей тарелке, не буду лукавить. Дважды мне казалось, что кто-то стоит у меня за спиной. Второй раз я так переживал, что затянул песню, чтобы не бояться, и пел, пока трое матросов с бака «Сьюзан Эмили», пришвартованной поблизости, не пригрозили мне взбучкой. Я был рад, когда рассвело.

Пять ночей подряд я натерпелся такого страху, какого раньше и знать не знал. Впервые за долгое время ни одно судно не пришвартовалось поблизости. Ночь выдалась темная, и жутко завывал ветер. Я зажег потухшую лампу в углу пакгауза и сел отдохнуть перед тем как убрать лестницу, но случайно мельком глянул на пристань и увидел голову, торчащую с одной стороны. В свете лампы я разглядел бледное мертвое лицо призрака Сэма Буллета с жуткой ухмылкой.

Едва отдышавшись, я повернулся и бросился к воротам, словно лошадь на скачках. Я оставлял ключ в замке на всякий случай — повернул ключ, распахнул калитку, захлопнул ее перед носом призрака и, спотыкаясь, вышел на дорогу.

Я бросился к молодому полицейскому, проходившему мимо. Он был еще тем мерзавцем, жутко разозлился, но я ему безмерно обрадовался. Я обнял его так, что он не мог дышать, а затем он усадил меня на тротуар и спросил, что все это значит.

Сперва я и слова не мог вымолвить от волнения и усталости, но, когда я изложил ему всю историю, он мне не поверил.

— Призраков не существует, — заявил он. — Ты пьян.

— Он поднялся из реки и полетел за мной как ветер, — ответил я.

— Тогда почему он тебя не поймал? — недоверчиво спросил констебль, с ног до головы оглядев меня и посмотрев по сторонам. — Говори по делу.

Он подошел к воротам, просунул в них голову и через минуту шагнул внутрь и двинулся вдоль по верфи. Я бросился за ним. Это было моей обязанностью, кроме того, не очень-то хотелось оставаться одному.

Мы дважды прошли верфь вдоль и поперек. Он осветил фонарем все темные углы, заглянул в пустые бочки и ящики и затем повернулся ко мне и поднес фонарь прямо к моему лицу и покачал головой.

— Ты меня за дурака держишь, — проворчал он, — и, ей-богу, тебя бы следовало арестовать. Если еще кому-нибудь скажешь подобную чушь, точно отправишься за решетку.

Он ушел прочь, задрав нос, а я остался один-одинешенек охранять верфь с призраком. Конечно, я торчал снаружи, но временами мне казалось, что я слышу, как кто-то шевелится с другой стороны ворот, один раз так отчетливо, что я бросился в «Голову Медведя», поднял там шум и попросил бренди, чтобы отвадить хворь.

Бренди я так и не получил, да и не рассчитывал. Но хозяин немного поговорил со мной, стоя у открытого окна, и это вышло даже покруче. Несколько раз казалось, что он выпадет, и он поведал мне такое, за что у него бы точно отозвали лицензию. Когда он думал, что мы закончили, и собирался вернуться в постель, я в шутку напомнил ему, что он не так «поцеловал меня на ночь», и, не будь у него жены, двух взрослых дочерей и слуги, он так и проболтал бы со мной до рассвета.

Как я пережил остаток ночи, было для меня загадкой. Казалось, одна ночь длилась как целых двадцать, но с наступлением утра, когда матросы вернулись на судно в шесть часов, они увидели меня на привычном посту.

Я спал как дитя, когда вернулся домой, и после отбивной с луком на обед я удобно устроился, зажег трубку и попытался придумать, что делать дальше. Одно я знал точно: я не хочу провести еще одну ночь на верфи в одиночестве.

Позже я решил немного прогуляться до Кларендон Армз и подышать свежим воздухом. И только я допил свою пинту и стал прикидывать, не заказать ли еще одну, как вошел Тед Деннис и все сразу стало ясно. Он всю жизнь прослужил в армии, и до сих пор ничто не могло его напугать. Я сам видел, как он затевал драку с теми, кто был в два раза больше него, только ради веселья, а затем, задав им знатную взбучку, проставлял им пинту за свой счет. Когда я спросил, не боится ли он призраков, он так громко рассмеялся, что хозяин пришел с другого конца бара узнать, в чем дело.

Я поставил Теду пинту и после того, как он ее допил, рассказал ему обо всем. Я умолчал о часах и цепочке, ему не нужно было о них знать, и, когда мы снова вышли на улицу, я нашел себе помощника, пообещав ему девять пенсов за ночь.

— Тебе нужно составить мне компанию, только и всего. Не надо приходить раньше восьми вечера, и можешь уйти утром за час до меня.

— Что ж, — произнес Тед, — если я увижу этого призрака, он пожалеет, что появился на свет.

У меня полегчало на душе, и я вернулся домой, где за чаем моя женушка болтала о работном доме и страусах в человеческом обличье, которые бы прогнали порядочную женщину из ее собственного жилища, впусти она их.

Ровно в шесть я пришел на верфь, а без четверти семь калитка мягко отворилась и показалась уродливая голова мистера Джо Пила.

— Я хочу спасти твою жизнь, — заявил он важным голосом, — прошлой ночью, сторож, ты был на волосок от смерти.

— Ага, — ответил я беззаботно, — откуда тебе знать?

— Призрак Сэма Буллета мне поведал, — отозвался Джо. — После того как он гонялся за тобой по верфи, а ты молил о помощи, он пришел ко мне и обо всем доложил.

— Ты ему нравишься, — поддразнил его я, — интересно почему?

— Он рассвирепел, — заявил Джо, — на него страшно было взглянуть. Он велел передать, что снова придет и убьет тебя, если не отдашь ему часы и цепочку.

— Ну что ж, — ответил я, оглядываясь на трех матросов, которые курили, сидя на баке Дэйзи. — У меня собралась чудная компания на сегодня.

— Компания тебя не спасет, — отрезал Джо. — В последний раз спрашиваю: отдашь часы и цепочку или нет? Вот твои пятнадцать шиллингов.

— Нет, — ответил ему я. — Даже если бы у меня что-то было, я бы тебе ничего не отдал. И какой толк в том, чтобы отдать их призраку. Он сделан из воздуха, и карманов у него нет.

— Прекрасно, — сказал Джо, глядя на меня как на врага, — я сделал все что мог, чтобы тебя спасти, но ты не хочешь слушать. Если вновь увидишь Сэма Буллета, попрощаешься не только с часами и цепочкой, но и с жизнью.

— Ну что же, — ответил я, — сердечно тебя благодарю, но у меня есть помощник, как видишь, — человек, который хочет встретиться с призраком.

— Помощник? — с недоверием спросил Джо.

— Старый солдат, — объяснил я, — тот, кому нравятся опасности и испытания. Он хочет увидеть, что будет, если выстрелить в призрака.

— Выстрелить, — удивился Джо, — выстрелить в бедное невинное привидение. Он что, хочет на виселицу? Бедняга и так уже утонул, а вы его еще и подстрелить хотите? Вам должно быть стыдно! Сердца у вас нет!

— Если не хочет получить пулю, пусть не появляется на верфи, — ответил я. — Хотя пусть приходит, когда я не один. Я не боюсь живых, да и призраков тоже, когда кто-нибудь еще рядом. Кроме того, звук выстрела здесь всех поднимет на ноги.

— Смотри, как бы тебе не пришлось худо, — злобно процедил сквозь зубы Джо.

Он ушел прочь, скрипя зубами, и ровно в восемь часов появился Тед Деннис со своим пистолетом и помог мне охранять верфь. Безмерно радуясь, видя его за бочкой с оружием в руках, готового ловить призрака, я почти забыл о той ужасной ночи.

Призрак так и не появился тогда, и наутро Тед выглядел разочарованным, получил свои девять пенсов и ушел. Следующие две ночи были такими же, тогда Тед перестал прятаться на верфи и вместо этого дремал в кабинете.

Так прошла неделя, а за ней другая, и ни Сэм Буллет, ни Джо Пил так и не объявились. Каждое утро с натянутой улыбкой я отсчитывал Теду его девять пенсов. Я был в ужасном настроении, и хуже всего — я постоянно срывался на жену. Прежде всего она спросила меня, на что я трачу деньги, а после — на кого. В доме начался ужасный кавардак — жена разнесла один из стульев на кухне и грохнула вазу с каминной полки в гостиной, но я ей так и не ответил. Позже Тед присоединился к протестующим на верфи Смита, когда ему пообещали шиллинг за ночь.

Спустя три недели в субботу я рассердился пуще обычного, и все соседи с нашей улицы стояли у своих дверей и слушали, как моя жена меня распекает.

Я долго терпел, но сбежал, улучив минутку, когда она повернулась ко мне спиной. Пока она говорила, я размышлял, и мне стало ясно, что не следовало жертвовать собой и хранить часы и цепочку мертвеца.

Я не знал точный адрес Джо Пила, но район был мне знаком, и, заглянув в семь публичных домов, я наконец увидел человека, сидящего в одиночестве у барной стойки. Я тихо вошел и сел напротив него.

— Доброе утро, — начал я.

Джо Пил что-то проворчал в ответ.

— Выпьешь со мной? — продолжил я.

Он снова проворчал, но не так свирепо, и я принес ему две кружки с барной стойки и сел рядом с ним.

— Я тебя искал, — произнес я.

— О, — ответил он, оглядывая меня с ног до головы. — Ну, вот ты меня и нашел.

— Я хочу поговорить с тобой о призраке бедняги Сэма Буллета, — сказал ему я.

Джон Пил неожиданно опустил свою кружку на стол и бросил на меня суровый взгляд.

— Послушай, не шути со мной. Я такого не потерплю.

— Я и не пытаюсь, — ответил я, — но хочу знать: ты все еще намерен вернуть часы и цепочку?

Поначалу казалось, что он лыка не вяжет, но потом он вздохнул:

— А в чем дело?

— Скажи мне, если я отдам тебе часы и цепочку за пятнадцать шиллингов, призрак больше не появится на моей верфи? — спросил я.

— Ну конечно, — ответил он, уставившись на меня, — но ты его уже долго там не видел.

— Да и не стремлюсь, — отозвался я. — Если он жаждет вернуть часы и цепочку, дай мне пятнадцать шиллингов — и они твои.

Он посмотрел на меня так, будто не мог поверить глазам, затем опустил руку в карман брюк и достал шиллинг и четыре пенса, половину глиняной трубки и огрызок карандаша.

— Все, что у меня есть, — буркнул он. — Остальное буду должен. Надо было брать, когда предлагали.

Лишенный выбора, я взял с него обещание вернуть мне остаток, когда появятся деньги. Чтобы больше никогда не видеть призрака, я отдал ему его добро и ушел. Он проводил меня до двери и выглядел весьма озадаченным. И в то же время довольным.

У меня словно камень с души упал. Совесть твердила мне, что я поступил правильно, и, передав записку Теду Деннису, чтобы он больше не возвращался, я впервые за долгое время почувствовал радость. Когда тем вечером я пришел на верфь, она казалась совсем другим местом, и я насвистывал и улыбался, как и раньше, когда молодой полицейский проходил мимо.

— Здравствуйте, — начал он, — призрак не появлялся?

— Нет, — ответил я, выпрямляясь, — а вы не видели?

— Нет, мы его упустили.

— Упустили? — удивился я.

— Да, — кивнул он, — после того как вы прибежали с криками и бросились обнимать меня, как испуганного ребенка, он сбежал в Вальпараисо под именем А. Б. на баркасе «Король океана». Мы обнаружили это всего несколько часов спустя. Когда в следующий раз увидите призрака, прежде всего сбейте его с ног и только потом обнимайте полицейских.

Стол на троих

Разговор в кофейне зашел о видениях и призраках, и почти каждый из собеседников решил хоть немного пополнить имеющуюся информацию по этой туманной и несколько избитой теме. Мнения разнились от откровенного неверия до детской убежденности, а один из сторонников даже заявил о безбожности скептицизма, ссылаясь на Аэндорскую волшебницу, однако этот аргумент был несколько подпорчен, поскольку необъяснимым образом переплелся с преданием об Ионе.

— Раз мы заговорили об Ионе, — начал рассказчик торжественно, при этом благополучно игнорируя тот факт, что ранее отказался отвечать на несколько заданных ему животрепещущих вопросов, — послушайте хотя бы необычные истории, которые рассказывают моряки.

— Я бы вам не советовал верить ни одной из них, — произнес чисто выбритый мужчина добродушного вида, который до этого молчал. — Видите ли, когда моряк сходит на берег, он ведь что-нибудь должен рассказать, иначе его друзья будут сильно разочарованы.

— Однако широко известный факт, — уверенно перебил его первый говорящий, — что моряки весьма склонны наблюдать видения.

— Разумеется, — иронично отметил второй. — Обычно они их наблюдают вдвоем, а удар по нервной системе частенько заканчивается головной болью с утра.

— Вы сами-то никогда ничего не замечали? — поинтересовался скептик.

— Я в море с самого детства, — ответил он, — уже тридцать лет, и единственный чрезвычайный случай такого рода произошел со мной в тихой английской деревне.

— И что же это? — спросил еще один.

— Тогда я был еще молод, — ответил рассказчик, сделал затяжку из своей трубки и снисходительно взглянул на всю компанию. — Я только вернулся из Китая и, дожидаясь своих людей, надумал отправиться в деревню, чтобы наведаться к дяде и попросить его меня приютить. Когда я дошел до места, то выяснилось, что дом закрыт, а семья гостит на юге Франции. Однако, поскольку они собирались вернуться через пару дней, я решил разместиться в «Роял Джордж», весьма достойной гостинице, и там подождать их возвращения.

Первый день я провел неплохо, но под вечер меня начала тяготить скука, ведь в этом просторном старом здании я был единственным постояльцем, и следующим утром после позднего завтрака я покинул гостиницу с намерением устроить себе бодрящую дневную прогулку.

Я отправился в путь в прекрасном настроении, так как день выдался ясный и морозный, обрамленные железом дороги и подрезанные живые изгороди припорошил снег, а сама местность обладала очарованием новизны. Хоть она и была равнинной, ее покрывал густой лес, а мой путь пролегал мимо старых живописных деревушек.

Я с наслаждением перекусил хлебом и сыром, выпил пива в баре небольшой гостиницы и решил еще немного пройтись, перед тем как отправиться в обратный путь. Когда наконец я обнаружил, что зашел довольно далеко, то свернул на тропинку, перпендикулярную дороге, по которой шел, подумывая вернуться другим путем. Эта длинная тропка не петляла, но разделялась на несколько мелких, и на каждой из них тоже были развилки, которые, как я выяснил, пройдя по нескольким из них, уводили в трясину. Потом, устав от этого путешествия, я решил ориентироваться по маленькому компасу, который висел у меня на цепочке для часов, и двинуться домой напрямик.

Я сильно углубился в сторону болот, когда постепенно начал подниматься плотный туман, который уже некоторое время клубился по краям канав. Выйти из него не получалось; но благодаря своему компасу я хотя бы не ходил кругами, однако вместо этого проваливался в промерзшие канавы или спотыкался о корни в траве. Я придерживался выбранного курса, но в четыре часа, когда вдобавок к туману быстро сгустились сумерки, я был вынужден признать, что заблудился.

Теперь компас стал для меня бесполезным, и я тоскливо блуждал туда-сюда, иногда подавая голос в надежде, что меня услышит какой-нибудь проходящий мимо пастух или фермер. Наконец каким-то чудом мои ноги оказались на ухабистой дороге, которая вела через болота; я старался придерживаться этого маршрута, медленно шагая и нащупывая путь палкой. Некоторое время я шел, пока не услышал приближающиеся шаги.

Поравнявшись, мы с незнакомцем остановились. Он оказался крепко сложенным селянином; узнав о моем бедственном положении, он прошел со мной почти целую милю, показал дорогу и подробнейше объяснил, как добраться до расположенной примерно в трех милях деревни.

Я так устал, что три мили сошли бы за все десять; кроме того, чуть в стороне я смутно разглядел светящееся окно. Я указал на него, но мой спутник вздрогнул и беспокойно огляделся вокруг.

— Ничего путного там не ждите, — проговорил он торопливо.

— Почему же? — спросил я.

— Что-то там такое, сэр, — ответил он, — сам не знаю что, но в домике том раньше лесник жил, да вот только потом что-то худое случилось. Одни говорят, что бедняга энтот умом тронулся, другие — что зверь там какой-то поселился. А только что бы там ни было, лучше туда не соваться.

— Что ж, тогда я, пожалуй, пойду дальше, — сказал я. — Доброй ночи.

Он заспешил обратно, весело насвистывая, и вскоре шаги его стихли. В свою очередь я держался указанной им дороги, пока та не разделилась на три, каждая из которых для человека, незнакомого с местностью, вела прямо. Я уже замерз и устал, поэтому, передумав, не спеша зашагал назад к домику.

Поначалу все, что я мог разглядеть — это маленькое пятнышко света в окне. Я двигался в его сторону, а потом оно внезапно исчезло, и я обнаружил, что подошел к высокой изгороди. Я шел вдоль нее, пока не оказался у маленькой калитки и, осторожно открыв, не без волнения направился по длинной дорожке, которая вела к двери. Свет внутри не горел, не доносилось ни звука. Уже наполовину раскаиваясь в своем безрассудстве, я перехватил трость и легонько постучал ею по двери.

Подождал пару минут, а затем постучал снова. Моя трость еще была занесена над дверью, когда та внезапно открылась и передо мной появилась высокая костлявая старуха со свечой.

— Что вам надо? — грубо спросила она.

— Я заблудился, — вежливо сообщил я, — мне нужно добраться до Эшвилла.

— Не знаю, где это, — ответила старуха.

Она уже собиралась закрыть дверь, как вдруг из комнаты в конце коридора показался мужчина и приблизился к нам. Это был огромного роста широкоплечий старик.

— Эшвилл в пятнадцати милях, — произнес он медленно.

— Если покажете мне путь до ближайшей деревни, буду вам очень благодарен, — заметил я.

Он ничего не ответил, лишь украдкой обменялся взглядом со старухой. Она жестом выразила несогласие.

— Ближайший населенный пункт в трех милях отсюда, — сказал он, повернувшись ко мне и, очевидно, пытаясь смягчить от природы грубый голос. — Если вы окажете нам честь погостить в нашем скромном жилище, я постараюсь устроить вас поудобнее, сэр.

Я засомневался. Они явно были очень странной парой, а мрачный коридор, в котором плясали тени от свечи, едва ли выглядел заманчивее, чем тьма снаружи.

— Вы очень добры, — пробормотал я нерешительно, — но…

— Заходите, — скомандовал он. — Закрой дверь, Энн.

Не успел я опомниться, как стоял внутри, а старуха, бормоча что-то себе под нос, уже закрыла за мной дверь. Со странным ощущением, будто попал в западню, я прошел за хозяином в комнату и занял предложенный стул, отогревая замерзшие пальцы у огня.

— Ужин скоро будет готов, — сказал старик, пристально меня рассматривая. — Если позволите…

Я кивнул, и он вышел из комнаты. Через минуту я услышал голоса: его и старухи, а еще, как мне показалось, третий. Не успел я полностью рассмотреть комнату, как он вернулся и вновь окинул меня странным взглядом, который я заметил ранее.

— За ужином нас будет трое, — наконец произнес он. — Мы вдвоем и мой сын.

Я снова кивнул, втайне надеясь, что этот взгляд не передался по наследству.

— Надеюсь, вы не будете возражать, если мы поужинаем в темноте? — спросил он внезапно.

— Вовсе нет, — ответил я, скрывая свое удивление как только мог, — но я бы не хотел вас утруждать. Если позволите…

Он замахал своими огромными костлявыми руками.

— Куда же мы вас отпустим, когда вы уже здесь? — спросил он с сухим смешком. — Нечасто к нам приходят гости, а сейчас, раз уж вы к нам пожаловали, останьтесь. У моего сына плохое зрение, и он не переносит свет. А, вот и Энн.

Пока он говорил, вошла старуха и, воровато поглядывая на меня, начала расстилать скатерть, пока хозяин, заняв место с другой стороны очага, сидел и молча смотрел в огонь. Когда стол был накрыт, женщина принесла пару блюд с кусками курицы и, поставив три стула, покинула комнату. Старик с минуту колебался, а затем, встав со стула, поставил перед камином большой экран и не спеша потушил свечи.

— Темно, хоть глаз выколи, — произнес он с неловкой шутливостью и, отыскав путь к двери, открыл ее. Кто-то прошел в комнату вместе с ним и, неуклюже копошась, занял место за столом, а затем голос — самый странный, что мне когда-либо доводилось слышать, нарушил тишину, которая уже становилась гнетущей.

— Холодная сегодня ночь, — медленно произнес он.

Я выразил согласие и, несмотря на отсутствие света, с аппетитом набросился за еду, поскольку днем у меня случился лишь небольшой перекус. Прием пищи в потемках сопряжен с некоторыми трудностями, а судя по поведению хозяев, они тоже не привыкли ужинать в таких условиях. Мы ели в тишине, пока в комнату, спотыкаясь, не зашла старуха с тарелкой конфет, которую она с грохотом поставила на стол и вновь удалилась.

— А вы не здешний? — снова прозвучал необычный голос.

Я ответил утвердительно и пробормотал, что мне очень повезло наткнуться на такой хороший ужин.

— Наткнуться — очень подходящее слово, — мрачно произнес голос. — Отец, ты забыл про портвейн.

— Точно. — Старик поднялся. — Отметим сегодня бутылочкой «Селебрейтед», сейчас сам принесу.

Он на ощупь отыскал выход и, закрыв за собой дверь, оставил меня наедине с невидимым соседом. Во всей этой ситуации было что-то настолько странное, что, должен признать, я испытывал беспокойство.

Хозяин, казалось, отсутствовал уже долгое время. Я слышал, как человек напротив положил вилку, и уже воображал, что вижу пару безумных глаз, сверкающих в темноте, как у кошки.

Ощущая нарастающую тревогу, я начал отодвигать стул. Он зацепился за коврик перед камином, и, пока я пытался высвободить ножку, экран с грохотом упал, и в мерцающем свете очага я увидел лицо сидящего напротив существа. Затаив дыхание, я вскочил со стула и замер, сжав кулаки. Кто это — человек или зверь? Пламя полыхнуло и успокоилось, и в красном свечении огня существо казалось еще более дьявольским, чем раньше.

Несколько мгновений мы в тишине смотрели друг на друга, затем открылась дверь и вернулся старик. Он остановился в замешательстве, когда увидел теплый свет камина, а затем подошел к столу и механически поставил на него несколько бутылок.

— Прошу прощения, — сказал я, приободренный его возвращением — я случайно опрокинул экран. С вашего позволения, я поставлю его на место.

— Не надо, — отозвался он. — Пусть все останется как есть. Хватит с нас темноты. Пора уж пролиться свету.

Он чиркнул спичкой и медленно зажег свечи. Тогда я разглядел лицо — то, что когда-то им было, — человека напротив; нечто вытянутое вроде волчьей морды, на которой сверкал в темноте единственный уцелевший глаз. Начиная догадываться о произошедшем, я испытал сильное смущение.

— Несколько лет назад мой сын обгорел в пожаре, — вздохнул старик. — С тех пор мы ведем очень уединенную жизнь. Когда вы появились у дверей, мы… — Его голос дрогнул. — Это — мой сын…

— Я думал, — простодушно сказал его сын, — что мне лучше просто не выходить к столу. Но так совпало, что сегодня мой день рождения, и отец даже слышать не хотел о том, чтобы я ужинал один. Вот мы и придумали этот дурацкий план с застольем без света. Извините, что напугал вас.

— Простите меня, — произнес я, потянулся через стол и пожал ему руку, — за то, что я так сглупил; если я и испугался вас, то только из-за темноты.

Заметив, что взгляд несчастного одинокого глаза несколько потеплел, а на щеках старика появился легкий румянец, я мысленно поблагодарил себя за последнюю фразу.

— Друзей у нас нет, — виновато протянул старик, — и искушение провести ужин в вашей компании было слишком сильным. К тому же у вас тоже, кажется, не намечалось иного развлечения.

— Любое другое доставило бы мне куда меньше удовольствия, — ответил я.

— Что ж, — сказал хозяин, приободрившись. — Теперь мы с вами уже знакомы, так что двигайте стулья поближе к огню, давайте проведем этот день рождения как полагается.

Он придвинул столик для бокалов к камину и достал коробку сигар, затем, поставив стул для жены, строго велел ей сесть и выпить со всеми. Может, беседа и не была искрометной, но разговор лился вполне оживленно, и вскоре в нашей компании уже царило веселье. Вечер пролетел так быстро, что мы едва поверили ушам, когда в тишине между фразами часы в коридоре пробили двенадцать.

— Последний тост перед сном, — объявил хозяин, бросив конец сигары в огонь и повернувшись к столику.

Мы уже произнесли несколько тостов до этого, но сейчас, когда старик встал и поднял свой бокал, в его движениях появилось нечто внушительное. Его рослая фигура, казалось, стала еще выше, голос звенел — он с гордостью смотрел на своего обезображенного сына.

— За здоровье детей, которых спас мой мальчик! — произнес он и выпил бокал до дна.

Сторож брату своему

— I —

Энтони Келлер, побледнев от потрясения, вышел, спотыкаясь, в прихожую и беззвучно закрыл за собой дверь в кабинет. Всего полчаса назад он вошел туда с Билли Уолкером, а теперь Уолкер никогда не покинет ее, если только его оттуда не вынесут.

Келлер достал карманные часы и снова убрал, так и не взглянув на них. Опустившись в кресло, он постарался унять дрожь в ногах и что-нибудь придумать. Настенные часы за закрытой дверью пробили девять. У него было десять часов; десять часов до того, как женщина, прислуживающая в его небольшом доме, выйдет утром на работу.

Десять часов! Мысли его не слушались. Нужно еще столько сделать, о стольком позаботиться. Боже! Если бы только он мог вернуть последние десять минут и прожить их по-другому. Если бы только Уолкер случайно не обмолвился о том, что не планировал сегодня приходить и что никто не знает, где он.

Он направился в дальнюю комнату, подошел к серванту и залпом выпил полбокала чистого виски. Ему показалось очевидным, что здесь все должно выглядеть обыденно. Гравюры на стенах, книга, оставленная им на столе корешком вверх — он отложил ее, чтобы пойти открыть постучавшему в дверь Уолкеру. Он до сих пор слышал стук в дверь, и…

Пустой бокал разбился у него в руке, и он простонал от резкой боли. В дверь снова постучали. Келлер на мгновение замер, дрожа мелкой дрожью, после чего вытер выступившую на ладони кровь, швырнул осколки в сторону и остановился в нерешительности. Вновь раздался стук, настолько громкий и настойчивый, что на одну лишь чудовищную секунду ему показалось, что звук может разбудить существо в соседней комнате. Наконец Келлер приблизился к двери и открыл. В прихожую зашел невысокий крепкий мужчина и шумно поздоровался.

— Я уж было подумал, что ты умер, — беззаботно произнес он. — Ну здравствуй!

— Порезался осколком стекла, — ответил ему Келлер сдавленным голосом.

— Погляди-ка, нужно перевязать, — сказал ему друг. — Есть чистый носовой платок?

Он направился в сторону двери и только собрался повернуть ручку, когда Келлер набросился на него и оттащил в сторону.

— Не там, — прохрипел он, — не там.

— Да в чем дело, черт возьми? — поинтересовался гость, глядя на него в изумлении.

К Келлеру вернулся голос.

— Там кое-кто есть, — произнес он. — Там кое-кто есть. Пойдем.

Он отвел гостя в дальнюю комнату и, сам не свой, жестом пригласил его сесть.

— Спасибо, не стоит, — сухо отказался тот. — Я просто зашел выкурить с тобой трубку. Не знал, что у тебя гость. Так или иначе, не съем же я его. Доброй ночи!

Келлер стоял, не сводя с него глаз. Его друг уставился на него в ответ, затем в его взгляде мелькнул огонек, и он лукаво улыбнулся.

— Да кто у тебя там? — спросил он, указывая большим пальцем на кабинет.

Келлер попятился.

— Ничего, — пробормотал он, — н-ничего…

— О, я, кажется, понял! — воскликнул тот. — Ну ладно. Не волнуйся, я нем как рыба. С вами, тихонями, вечно так. Ну, бывай.

Друг, посмеиваясь, в шутку толкнул Келлера локтем в бок и ушел. Тот проследил за ним, задержав дыхание, до калитки, после чего тихо закрыл дверь, запер ее на засов и вернулся в дальнюю комнату.

Он успокоил нервы, выпив еще виски, и постарался собраться с силами и приступить к выполнению стоящей перед ним задачи. Следовало побороть страх и раскаяние, преодолеть чувство ужаса, которое вызывало содержимое той комнаты, и спрятать его туда, где никто никогда не найдет. Он, Энтони Келлер, обыкновенный тихий гражданин, должен это сделать.

Ходики в соседней комнате пробили десять. Осталось девять часов. Тихо ступая, Келлер вышел через заднюю дверь, открыл ключом сарай для велосипедов и заглянул внутрь. Места хватит.

Оставив дверь сарая открытой, он вернулся к двери кабинета. Дважды он нажимал на ручку — и снова осторожно отпускал ее. А вдруг он посмотрит на Уолкера, а Уолкер повернет голову и взглянет на него в ответ? Внезапно решившись, он дернул ручку и распахнул дверь настежь.

Билли лежал тихо — молчаливый, спокойный и довольно жалкий. Страх Келлера прошел, и его сменила зависть. В конце концов, Уолкеру досталась лучшая участь: ему не была уготована жизнь, полная ужаса; не грозило бесплодное отчаяние и страх перед неизвестностью. Взглянув на его бледное лицо и размозженную голову, Келлер задумался о годах, которые ждали его впереди. А что, если не годы, а недели? Он сделал глубокий вдох, вернулся к необходимости действовать, взял Билли за плечи и потащил его, волоча ногами по земле, в сарай.

Он запер дверь и положил ключ в карман. Затем набрал в ведро воды из крана в столовой и нашел несколько полотенец. Рана на ладони все еще кровоточила, но он смотрел на нее с каким-то лукавым чувством удовлетворения. Это многое объяснит.

Келлер трудился долго, но в конце концов закончил. Он сел и задумался, а затем стал искать по комнате случайную улику, которая могла стать его погибелью.

Была уже почти полночь. Если он не хотел привлечь внимание проходящего мимо констебля, требовалось погасить или убавить свет. Он быстро выключил лампу и, дрожа от нетерпения, поднялся к себе в комнату.

О сне не могло быть и речи. Он потушил свет и, опустившись в кресло, стал ждать утра. Выпрямив спину и обхватив руками подлокотники, он напряженно сидел и прислушивался. Тихий дом полнился слабыми звуками, странными скрипами и едва заметными шорохами. Но что, если по дому бродит внезапно освободившийся дух Уолкера?

Келлер встал и зашагал по комнате, время от времени останавливаясь и прислушиваясь. Он мог поклясться, что с той стороны двери что-то скребется, а один раз он резко обернулся, когда ему показалось, что ручку кто-то нажал. Шли часы, а Келлер то садился, то вновь вставал и начинал ходить по комнате, пока вдали петух наконец не почувствовал приближение рассвета и чуть позже его крик, привычный слуху, не возвестил о начале дня.

— II —

При ярком дневном свете к Келлеру вернулось мужество, и, выбросив из головы все остальное, он думал только о том, как избежать последствий своего преступления. Он осмотрел каждый уголок в комнате и прихожей. Затем направился в сад и, обойдя сарай, убедился, что в нем нет ни одной щели или дыры, которая могла бы выдать его тайну. Он прошел по саду и огляделся. Ближайший дом находился метрах в тридцати от него, а часть сада загораживали деревья. На углу участка он выкопает неглубокую яму, а поверх нее постепенно выложит рокарий из кирпичей, камней и земли. Он начнет это дело не торопясь, и с каждым днем ему будет становиться все спокойнее. В рокарии чувствовалась солидность и постоянство, которых не могло дать ничто другое.

К моменту, когда приехала поденщица, он уже вернулся в дом и в нескольких словах рассказал ей о произошедшем накануне случае с бокалом.

— Я прибрал за… за собой, как мог, — подытожил он.

Миссис Хау кивнула.

— Я еще разок там пройдусь, пока вы будете завтракать, — заметила она. — Повезло вам, сэр, что вы не из этих, которые норовят при виде крови грохнуться в обморок.

Она принесла кофе и жареный бекон в маленькую столовую, и Келлер, делая глоток из чашки и заставляя себя немного поесть, слышал, как она принялась прибираться в кабинете. Наконец он отодвинул тарелку и, набив трубку табаком, который совершенно потерял для него аромат, сел в кресло и задумчиво закурил.

Ход его мыслей прервала миссис Хау. Она стояла в дверях в ожидании ответа на вопрос, который настолько ошеломил его, что он на мгновение потерял дар речи.

— А? — наконец произнес он.

— Ключ от сарая, — повторила женщина, удивленно глядя на него. — Вы взяли у меня пару тряпок, когда мыли велосипед.

Келлер принялся проверять карманы и судорожно думать.

— Хм, — выдал наконец Келлер, — кажется, я его где-то оставил. Сейчас поищу.

Миссис Хау кивнула.

— Что-то вы неважно выглядите, — обеспокоенно заметила она. — Похоже, вы поранились сильнее, чем думали.

Келлер натянуто улыбнулся и покачал головой, после чего служанка вышла, а он опустился обратно в кресло, пытаясь унять дрожь в ногах.

Долгое время он сидел, не двигаясь, и рассеянно слушал, как миссис Хау суетится, хлопоча по дому. Он понял, что она моет ступеньки у задней двери, после чего раздался тихий мелодичный звук, на который он не сразу обратил внимания. Звук смутно напоминал бряцанье ключей. Ключи!

Он вскочил с кресла и ринулся к двери, словно сумасшедший. Миссис Хау держала в руках связку ключей, один из которых уже вставила в замок сарая и как раз собиралась провернуть.

— Стойте! — жутким голосом крикнул ей Келлер. — СТОЙТЕ!

Он вырвал у нее ключи и, швырнув их в сторону, тупо уставился на нее. Ужас в ее глазах привел его в чувство.

— Замок заело, — пробормотал он, — замок заело. Простите. Я не хотел на вас кричать. Всю ночь не спал. Это нервное — нервное расстройство.

Лицо женщины прояснилось, и взгляд ее смягчился.

— Я утром сразу поняла, что вы сам не свой, — воскликнула она.

Служанка вернулась в дом, но ему показалось, что во взоре ее мелькнуло любопытство, когда она обернулась ему вслед. Она снова приступила к работе, но вела себя сдержанно и, когда они два или три раза встретились глазами, в смятении опускала ресницы. Наконец Келлер сообразил, что все утро ведет себя крайне необычно. Он без конца входил и выходил из дома, а в саду околачивался возле сарая.

К обеду Келлер уже успел вновь овладеть собой. Он открыл бутылку пива и, то и дело нахваливая приготовленные миссис Хау ребрышки на гриле, заговорил о ее муже и его поисках работы, что было единственным занятием мистера Хау с момента свадьбы вот уже десять лет. Взгляд служанки больше не таил в себе ужаса, но затаенный страх то и дело мелькал в ее глазах, и из-за стола она вышла с явным облегчением.

Некоторое время после обеда Келлер оставался в столовой, что само по себе было необычно. Два или три раза он порывался немного прогуляться для вида, но сарай удерживал его: Келлер не смел оставить его без охраны. С большим усилием он набрался-таки решимости и отправился на задворки сада, чтобы приступить к своему ужасному делу.

Он копал небрежно, стараясь, чтобы яма не принимала форму, которая могла бы вызвать подозрение у случайного посетителя. Земля была мягкой, и, несмотря на свою раненую руку, он довольно успешно справлялся с задачей. Тем не менее он часто прерывался, чтобы прислушаться или отойти в сторону с целью целиком увидеть сарай.

Сделав короткий перерыв на чай, он продолжил работу, пока в семь часов его не позвали на скромный ужин. Ручной труд пошел ему на пользу, и выглядел он почти как прежде. Он вскользь упомянул миссис Хау о своей дневной работе и поинтересовался, где можно приобрести лучшие растения для рокария.

После того как она прибрала со стола и ушла домой, Келлера снова охватил страх. Дом стал казаться ему жутким, а сарай — местом невыразимого ужаса. А что, если у него сдадут нервы и он так и не сможет его открыть! Целый час длились затянувшиеся сумерки, и он беспокойно ходил из стороны в сторону в ожидании темноты.

Наконец стемнело, и Келлер, борясь со своими страхами и приступами тошноты, подкатил садовую бочку к сараю и достал из кармана ключи. Подойдя к передней калитке, он посмотрел в обе стороны пустынной дороги. Затем вернулся к двери сарая, вставил ключ в замок и открыл ее. Включив фонарик, он замер, глядя на то, что положил в сарай прошлой ночью.

Вздрагивая от малейшего шума, он ухватил обитателя сарая за плечи и, вытащив его наружу, попытался поднять и засунуть в бочку. В конце концов ему это удалось, и бочка покачнулась от тяжести помещенного в нее неподвижного тела. Келлер осторожно взялся за ручки и медленно отнес смотрящего на него снизу вверх Билли в место, которое он для него приготовил.

Он долгое время не прекращал работу. Лишь после того как земля сформировалась в высокий круглый курган, а десяток-другой камней образовали первые зачатки рокария, он медленно вышел из сада, запер сарай и вернулся в дом.

Избавление от тела принесло ему определенное облегчение. Он будет жить, у него будет время раскаяться и, быть может, забыть. Он умылся на кухне, а затем, опасаясь теней наверху, задернул тяжелые непросвечивающие шторы в столовой и устроился в мягком кресле. Он пил до тех пор, пока его чувства не утихли, нервы не успокоились, ноющие конечности не расслабились, и только тогда он провалился в тяжелый сон.

— III —

Он проснулся в шесть; шатаясь, встал, отдернул шторы и выключил свет. Затем он поднялся в спальню и, разобрав постель, отправился в ванную. Холодная вода и бритье, а также смена белья пошли ему на пользу. Он открыл двери и окна, впуская потоки чистого свежего воздуха в дом. Дом, в котором ему предстояло жить и впредь, потому что он никогда не осмелится покинуть его. Другие люди могут не разделить его пристрастия к рокариям.

Для бдительной миссис Хау он, казалось, снова почти стал самим собой. Нашелся и ключ от сарая, и он с улыбкой вручил ей ее «драгоценные тряпочки». Затем он уехал на велосипеде к ближайшему в округе садовнику, чтобы заказать каменные плиты и растения.

Дни шли, и он работал в саду все более спокойно и неторопливо, а рокарий становился все больше и больше. С каждым новым камнем и растением, казалось, усиливалось чувство защищенности Келлера. Он хорошо ел и, к своему удивлению, хорошо спал, но каждое утро открывал глаза несчастным человеком.

Сад больше не был местом для тихого отдыха; дом, часть его наследия, еще год назад восхищал его, но теперь стал тюрьмой, в которой он должен отбывать пожизненное заключение. Он не смел ни продать этот дом, ни пустить туда арендаторов; новые жильцы могли решить переделать сад — и начать копать. С того самого злополучного вечера он не открыл ни одной газеты, боясь прочесть об исчезновении Билли Уолкера, и за все это время он ни разу не говорил с кем-либо из друзей.

Уолкер вел себя очень тихо: ни теней в доме, ни загадочных звуков, ни смутных очертаний в саду по ночам. Память — единственное, что мучило Келлера, и ее одной было достаточно.

И тогда ему приснился сон. Сон сумбурный и гротескный, как и большинство снов. Ему снилось, что он стоит в сумерках у рокария и вдруг ему кажется, что один из камней шевельнулся, а следом и другие. Большая плита сползла с вершины вниз, и стало очевидно, что всю эту груду земли и камня сотрясает какая-то внутренняя сила. Что-то пыталось выбраться наружу. И тут Келлер вспомнил, что там похоронили его самого и он никак не может стоять снаружи. Он должен вернуться. Билли Уолкер поместил его туда, и по какой-то неизвестной причине он боялся Уолкера. Он взял инструменты и принялся за работу. Она казалась долгой и утомительной, да еще усложнялась тем, что ему ни в коем случае нельзя было шуметь. Келлер копал и копал, но могила словно куда-то исчезла. И вдруг что-то схватило его и потянуло вниз. Вниз. Он не мог ни пошевелиться, ни закричать.

Он проснулся от собственного вопля и несколько минут лежал, не в силах унять дрожь. Слава богу, что это всего лишь сон. Комнату заливал солнечный свет, и он слышал, как внизу ходит миссис Хау. Жизнь была хороша и, возможно, еще что-то сулила ему.

Он лежал неподвижно в течение десяти минут и уже собирался подняться, когда услышал, как миссис Хау бежит наверх. Он почувствовал, что случилось неладное, прежде, чем она заколотила изо всех сил в дверь.

— Мистер Келлер! Мистер Келлер!

— Что такое? — глухо произнес он.

— Ваша рокалия! — воскликнула служанка. — Ваша прекрасная рокалия! Она пропала!

— Пропал? — вскрикнул от удивления Келлер, выпрыгнув из кровати и снимая свой халат с крючка на двери.

— Разобрана по кускам, — сказала миссис Хау, когда он открыл дверь. — Видели бы вы этот беспорядок! По всему саду разбросали, совсем уже, что ли, с ума посходили?

Он машинально сунул ноги в тапочки и сошел вниз. Выбежав в сад, он махнул женщине рукой и замер, глядя на руины рокария. И правда, везде были разбросаны камни и куски земли, но самое важное место осталось нетронутым. Кто же мог такое сделать? И, главное, зачем?

Он вспомнил о своем сне, и его тут же осенило. Не нужны были даже ноющие во всем теле мышцы в качестве напоминания. Как, впрочем, и подвиги юности, когда он еще ходил во сне. Он уже знал, кто виноват.

— Мне позвонить в полицию? — послышался голос миссис Хау.

Келлер повернулся к ней с каменным лицом.

— Нет, — медленно произнес он. — Я… Я сам с ними поговорю.

Он взял в руки лопату и приступил к восстановлению рокария. Поработав час, он пошел переодеться к завтраку. Весь остаток дня он провел за медленной и упорной работой, и к вечеру большая часть повреждений была восстановлена. Тогда он вернулся в дом, чтобы встретить долгую ночь.

Сон, лучший друг человека, стал его неумолимым врагом. Он сварил себе на газовой плите кофе и стал бороться с сонливостью, выпивая одну кружку за другой. Он читал, курил, ходил по комнате. Обрывки сна, который он успел забыть, воскресли в памяти и не собирались никуда пропадать. И все это время в глубине его сознания сохранялась уверенность в том, что он обречен.

У него оставалась только одна надежда. Он должен был на время уехать. Достаточно далеко, чтобы возвращение домой во сне стало невозможным. Есть шанс, что смена обстановки придаст ему сил и поправит расшатанные нервы. После этого можно будет сдать дом на время при условии, что сад останется таким как есть. Только так — и не иначе.

С первыми лучами солнца он вышел в сад и закончил работу. Затем вернулся в дом к завтраку, намереваясь объявить миссис Хау, что ему придется срочно уехать. Бледность его осунувшегося лица убедительно подтверждали его рассказы о расстройстве нервов и бессоннице.

— Все будет хорошо, — заверила она его. — Я попрошу, чтобы полицейские по ночам присматривали за домом. Я как раз вчера рассказала одному про хулиганов, что рокалию порушили. Пусть только попробуют вернуться, тут же их и сцапают!

Келлер дрогнул, но не подал виду. Он поднялся в спальню и собрал сумку, а уже два часа спустя ехал на поезде в Эксетер, где намеревался остановиться на ночь. Ну а потом, наверное, он отправится в Корнуолл.

Он снял комнату в гостинице и вышел на прогулку, чтобы скоротать время до обеда. Люди на улицах казались такими счастливыми, даже самые бедные! Все они были свободными и уверенными в завтрашнем дне. Они могли есть, спать и наслаждаться бесчисленными мелочами, из которых состояла жизнь. О борьбе, убийстве, о внезапной кончине они даже не задумывались.

Свет и суета столовой немного успокоили его. После одиноких ночей было приятно знать, что вокруг есть люди, что дом будет полон ими, пока он спит. Он чувствовал, что начинает новую жизнь. В будущем он станет жить там, где многолюдно.

Когда он поднялся к себе, было уже поздно, но он еще несколько минут лежал без сна. Снизу доносился едва слышный шум, и звуки чьих-то шагов в соседней комнате давали ему ощущение безопасности. Со вздохом облегчения он заснул.

Его разбудил стук; стук раздался прямо над изголовьем его кровати и тут же стих, едва он успел стряхнуть с себя сон. Он испуганно огляделся, после чего зажег свечу, лег и прислушался. Стук не повторился. Ему снился сон, но он не мог вспомнить о чем. Сон был неприятным, но весьма смутным. Да не просто неприятным — страшным. Кто-то на него кричал. Кричал!

Он со стоном упал на постель. Слабые надежды вчерашнего вечера увядали в нем. Это кричал он сам, а странный шум был голосом постояльца из соседней комнаты. Что же тот ему сказал? И что он успел услышать?

Он больше не мог уснуть. Где-то внизу раздался мерный стук настенных часов, и Келлер ворочался в постели, гадая, сколько ему еще осталось.

Наконец рассвело, и он спустился к завтраку. В этот ранний час были заняты только два столика, за одним из которых сидел дружелюбный на вид старик и с любопытством посматривал на него, отвлекаясь от приема пищи. Наконец их взгляды встретились, и старик заговорил.

— Вам лучше? — спросил он.

Губы Келлера задрожали, и он постарался улыбнуться.

— Я уж терпел, сколько мог, — продолжил тот, — а потом стал стучать. Мне показалось, что вы, быть может, в бреду. Одни и те же слова снова и снова; кажется, «убили» и «волки», «убили» и «волки». Должно быть, вы их повторили раз сто.

Келлер допил свой кофе, закурил сигарету и вернулся в комнату для отдыха. Он сделал ставку на свободу и проиграл. Узнав обратное расписание поездов, он попросил счет.

— IV —

Он вернулся в тихий дом, и в угасающем свете летнего вечера казалось, что он погрузился в величественное безмолвие. Атмосфера ужаса исчезла, и осталось лишь ощущение незыблемого покоя. Весь страх покинул его, а вместе с ним ушли боль и раскаяние. Спокойный и безмятежный, он вошел в роковую комнату и, открыв окно, сел рядом, наблюдая за чередой сотканных из полутеней картин, из которых состояла его жизнь. Что-то в ней казалось лучше, что-то хуже, но в целом это была самая обычная жизнь, пока судьба навеки не связала ее с Билли Уолкером. И теперь Келлер — живой человек, соединенный с мертвецом столь тесными узами, что ничто уже не в силах их разорвать.

Стемнело, он зажег свет и взял с полки томик стихов. Никогда прежде он не читал с таким проникновением и благодарностью. Каким-то странным образом все его чувства будто обострились и стали утонченными.

Он читал в течение часа, а затем, вернув книгу на место, медленно поднялся в спальню. Долгое время он лежал в постели, размышляя и пытаясь объяснить себе то спокойствие и безразличие, которые овладели им, но, так и не решив эту задачу, заснул.

Некоторое время ему снились сны, но приятные, счастливые. Ему казалось, что его переполняло такое чувство удовлетворения, какого он никогда раньше не знал и которое не покидало его даже тогда, когда эти сны исчезали и он снова оказывался в прежнем теле.

Однако в этот раз все было иначе. Он снова копал, но теперь уже не в состоянии исступления или ужаса.

Он копал, потому что что-то подсказывало ему, что копать — это его долг и, только копая, он сможет искупить свою вину. Его ничуть не удивило, что рядом с ним стоит Уолкер и наблюдает за ним. Не тот Уолкер, которого он знал, не окровавленный и разлагающийся Уолкер, а величественный и благородный. И на его лице было такое выражение понимания, что Келлер едва мог сдержать слезы.

Он продолжал копать с чувством товарищества, прежде ему неведомым. И вдруг без всякого предупреждения в темноте вспыхнуло солнце и свет ударил ему прямо в лицо. Это было невыносимо, и он вскрикнул, выронил из рук лопату и закрыл лицо ладонями. Свет погас, и из темноты донесся чей-то голос.

Он медленно открыл глаза и увидел в метре от себя очертания чьей-то фигуры.

— Надеюсь, я вас не напугал, сэр, — произнес голос. — Я заходил к вам несколько раз, а потом вдруг догадался, что вы делаете это во сне.

— Во сне, — повторил Келлер. — Да.

— Ну и наворотили же вы тут, — сказал констебль и добродушно усмехнулся. — Боже! Поверить только, что вы каждый день собирали его, а затем каждую ночь разбирали. Да я вам, собственно, кричал, только вы не проснулись.

Он включил фонарик, которым уже успел ослепить Келлера, и осмотрел перекопанный сад. Келлер встал рядом и замер — в ожидании.

— Как после землетрясения, — пробормотал констебль.

Он замолчал, и свет фонарика остановился на одном конкретном месте. Затем полицейский наклонился, поскреб пальцами землю и за что-то потянул. В тот же миг он резко выпрямился и направил луч света на Келлера, сунув свободную руку в карман. Он заговорил с ним холодным официальным тоном.

— Вы готовы проследовать в участок? — спросил констебль.

Келлер сделал шаг ему навстречу, подняв обе руки.

— Я готов, — тихо ответил он. — Слава богу!

Три сестры

Одним промозглым осенним вечером тридцать лет назад обитатели дома Маллетт собрались у смертного одра Урсулы Мэллоу, старшей из трех сестер в семье. Выцветший, изъеденный молью полог на старой деревянной кровати был откинут, и свет коптящей лампады падал на полное смиренья лицо старухи. Она обратила потускневший взгляд на сестер. В комнате царила тишина, изредка прерываемая всхлипываниями младшей сестры Юнис. За окном на болоте, укрытом плотным одеялом тумана, непрерывно шел дождь.

— Ничего не изменить, Табита, — задыхаясь, сказала Урсула другой сестре, поразительно на нее похожей, разве что выражение лица той было более ожесточенным и холодным. — Эту комнату запрут и никогда больше не откроют.

— Хорошо, — резко ответила Табита, — хотя не пойму, какое тебе будет до этого дело.

— Вот именно что будет, — возразила сестра с поразительной энергичностью. — Как знать, вероятно, я смогу иногда возвращаться сюда. Я столько лет прожила в этом доме и совершенно уверена, что вновь его увижу. Я вернусь. Вернусь, чтобы наблюдать за вами обеими и уберечь от невзгод.

— Какой вздор! — воскликнула Табита, которую совсем не тронула забота сестры о ее благополучии. — Твои мысли где-то далеко. Ты прекрасно знаешь, что я не верю в подобное.

Урсула вздохнула и жестом позвала Юнис, которая беззвучно плакала подле кровати, обняла ее слабыми руками и поцеловала.

— Не плачь, дорогая, — в бессилии произнесла она. — Пожалуй, так даже лучше. Жизнь одинокой женщины не имеет смысла. У нас нет ни надежды, ни желаний. У других есть счастливые мужья и дети, но мы в этом забытом месте лишь состарились. Я буду первой, но вскоре и ты последуешь за мной.

С облегчением осознавая, что ей еще только сорок, а на здоровье она никогда не жаловалась, Табита пожала плечами и слабо улыбнулась.

— Я буду первой, — повторила Урсула уже другим, странным голосом, и ее тяжелые веки медленно опустились, — но я вернусь за каждой из вас по очереди, когда придет время. Тогда я провожу вас туда, куда ухожу сейчас сама.

Как только она это произнесла, мерцающая лампа вдруг погасла, словно по мановению чьей-то руки, и в комнате воцарилась темнота. У изголовья кровати раздался странный удушливый кашель, и, когда охваченные дрожью женщины вновь зажгли свет, стало ясно, что Урсула Мэллоу отошла в мир иной.

Той ночью живые обитатели дома держались вместе. Покойная свято верила в существование призрачной грани, которая, по слухам, лежит между миром живых и мертвых, и даже невозмутимая Табита, слегка встревоженная событиями той ночи, не могла не признать, что сестра права.

Утром их страхи развеялись. Солнце украдкой заглянуло в окно и озарило измученное лицо землистого цвета, подчеркнув его благородство и хрупкость. И все, кто видел его, недоумевали, как нечто настолько спокойное и безмятежное могло вызвать страх. Несколько дней спустя тело переместили в тяжелый гроб, который в мастерской деревенского плотника давно считался лучшим из всех. Затем медленная траурная процессия, возглавляемая четырьмя носильщиками, торжественно проследовала через болота к семейному склепу в старой серой церкви, и останки Урсулы поместили рядом с прахом ее отца и матери, отправившихся в тот же самый путь тридцать лет назад.

Когда сестры медленно брели домой, Юнис поймала себя на мысли, что день странный и необычайно спокойный, простирающееся вдаль болото кажется более мрачным и неприветливым, чем обычно, а рев моря — более удручающим. У Табиты не было таких мыслей. Большая часть собственности покойной досталась Юнис, что терзало алчную душу Табиты, и сестринское чувство сострадания к умершей заглушала жадность.

— Что ты будешь делать с деньгами, Юнис? — спросила она сестру, когда они сидели за чайным столом.

— Оставлю все как есть, — медленно ответила Юнис. — На жизнь нам обеим хватает, а дивиденды я направлю в детскую больницу.

— Если бы Урсула хотела отдать их больнице, — сказала Табита низким голосом, — она бы сама это сделала. Удивительно, почему ты совсем не уважаешь ее выбор.

— Что же ты предлагаешь? — поинтересовалась Юнис.

— Хранить их, — произнесла сестра с блеском в глазах, — хранить.

Юнис покачала головой.

— Нет, — сказала она, — деньги будут переданы больным детям, но я не трону основной капитал, и, если я умру раньше тебя, он достанется тебе, а ты сможешь распорядиться им как тебе угодно.

— Ну, — прошипела Табита, с большим трудом подавляя гнев, — не думаю, что Урсула хотела бы, чтобы ты так поступала, и уж точно она не сможет спокойно лежать в гробу, пока ты соришь деньгами, которые она так усердно берегла.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросила Юнис, и губы ее побледнели. — Ты пытаешься меня запугать. Я думала, ты не веришь в такие вещи.

Табита не ответила и, избегая вопросительного взгляда сестры, придвинула стул к камину, сложила на груди худые руки и приготовилась вздремнуть.

Какое-то время жизнь в старом доме шла своим чередом. Спальня покойной, согласно ее последнему желанию, всегда оставалась запертой, и грязные окна на ее стороне резко отличались от остальных, блиставших зеркальной чистотой. Немногословная Табита стала еще более молчаливой и бродила по дому и заброшенному саду, подобно неупокоенному духу. Между ее бровями пролегла глубокая морщина, что свидетельствовало о тяжких раздумьях. С наступлением зимы, которая принесла с собой долгие темные вечера, старинный дом стал казаться еще более одиноким. Атмосфера тайны и страха витала в нем, заполняя пустые комнаты и темные коридоры. Ночная тишина прерывалась странными звуками, причиной которых вряд ли был ветер или крысы. Старуха Марта, которая сидела у себя на дальней кухне, слышала на лестнице странный шум. И однажды, когда он раздался вновь, она выбежала в коридор, и ей показалось, будто на ступенях сидит темная фигура. Тем не менее, когда она вернулась туда, надев очки и захватив свечу, там никого не оказалось. Юнис также беспокоили подобные случаи, а поскольку она страдала от сердечной болезни, здоровье ее сильно пошатнулось. Даже Табита признавала, что в доме происходит нечто странное, однако, будучи твердо уверенной в своей набожности и добродетели, не обращала на это внимания; мысли ее занимало совсем другое.

С момента кончины Урсулы все ограничения на права Табиты были сняты, и алчность полностью овладела ей. Она отказалась делить расходы на ведение хозяйства с Юнис, питалась самой простой пищей, и казалось, что ее старая служанка одета лучше, чем хозяйка. Сидя в своей спальне в полном одиночестве, это неопрятное существо с грубыми чертами упивалось своими богатствами, с недовольством вспоминая о затратах на огарок свечи, благодаря которому она могла рассмотреть их в темноте.

Однажды Юнис осмелилась упрекнуть сестру.

— Табита, почему ты не хочешь положить деньги в банк? — спросила она. — Не очень-то безопасно хранить такие огромные суммы в полупустом доме.

— Огромные суммы! — раздраженно передразнила сестру Табита. — Огромные суммы! Какая чушь! Ты прекрасно знаешь, что этих денег мне едва хватает, чтобы не протянуть ноги.

— Не стоит так искушать взломщиков, — ненавязчиво заметила сестра. — Уверена, что прошлой ночью в доме раздавались чьи-то шаги.

— Неужели? — в ужасе воскликнула Табита, схватив сестру за руку. — Я тоже что-то слышала. Мне показалось, что кто-то пробрался в спальню Урсулы. Я поднялась с постели и вышла на лестницу, чтобы проверить.

— И что же? — тихо спросила Юнис, пораженная выражением ее лица.

— Там что-то было, — медленно проговорила Табита. — Клянусь, я стояла на лестнице и прислушивалась. Что-то, шаркая, кругами передвигалось по спальне нашей сестры. Сперва мне показалось, что это кошка, но когда я поднялась в комнату Урсулы, дверь оказалась по-прежнему заперта, а кошка спала на кухне.

— Ах, давай уедем из этого ужасного дома! — простонала Юнис.

— Что? — мрачно произнесла Табита. — Ты боишься бедной Урсулы? Почему же? Боишься собственной сестры, которая нянчила тебя, когда ты была еще ребенком, и даже теперь возвращается, чтобы присматривать за тобой во время сна?

— Ох, — воскликнула Юнис, держась за грудь. — Если бы я ее увидела, я бы умерла. Я бы подумала, что она пришла за мной, как и обещала. О Боже! Сжалься надо мной, я умираю.

Произнеся это, она пошатнулась и прежде, чем Табита смогла ее удержать, без чувств опустилась на пол.

— Принеси воды, — приказала Табита прибежавшей служанке, — Юнис упала в обморок.

Робко взглянув на нее, старуха Марта вышла и вскоре вернулась со стаканом воды, после чего принялась приводить в чувство свою горячо любимую хозяйку. Как только это было сделано, Табита удалилась в свою комнату, оставив Юнис и Марту сидеть в маленькой гостиной, с тоской смотреть на огонь в камине и переговариваться шепотом.

Старая служанка решила, что так больше продолжаться не может, и принялась уговаривать младшую хозяйку покинуть этот полупустой загадочный дом. К ее большой радости, Юнис согласилась, несмотря на все протесты сестры, и одна лишь мысль об отъезде значительно укрепила ее самочувствие и расположение духа. В Морвилле сняли небольшой, но уютный домик и для скорейшей смены обстановки сделали все необходимые приготовления.

Наступила последняя ночь в старом доме, и, казалось, все злые болотные духи и шторм объединили усилия, чтобы нанести решающий удар. Изредка, когда ветер стихал, на далеком берегу становился слышен стон моря, с которым причудливым образом переплетался безутешный звон колокола на буйке, раскачивающемся на волнах. И когда буря поднималась вновь, ее яростные порывы заглушали шум прибоя, и она бушевала по оголенным болотам и обрушивала весь свой гнев на дом у ручья. Чудные голоса свистели в дымоходах, оконные стекла дребезжали, двери хлопали, и даже занавески, казалось, жили собственной жизнью.

Юнис лежала в постели и не могла уснуть. Маленький ночник в масляном блюдце слабо освещал изъеденную червями старинную мебель, придавая теням предметов уродливые очертания. Особенно резкий порыв ветра почти лишил ее защиты, которую давал ночник, и она лежала, с ужасом прислушиваясь к скрипу и другим звукам, раздававшимся с лестницы, горько сожалея о том, что не попросила Марту остаться с ней на ночь. Тем не менее она могла сделать это сейчас. Юнис поспешно встала с кровати, подошла к огромному платяному шкафу и только протянула руку к халату, висящему на крючке, как вдруг отчетливо услышала звук шагов на лестнице. Халат выпал из ее дрожащих пальцев, сердце застучало быстрее, и она бросилась обратно в постель.

Звуки стихли, и воцарилась тишина, которую Юнис так и не решилась прервать, как бы ей этого ни хотелось. От резкого порыва ветра оконные стекла содрогнулись и свет лампы почти погас, а когда пламя перестало дрожать, она увидела, как дверь медленно приоткрылась и огромная тень чьей-то руки скользнула по бумажным обоям на стене. Юнис по-прежнему не могла вымолвить ни слова. Дверь с треском распахнулась, и в комнату вошла фигура в плаще. Когда она откинула свой покров, Юнис с неописуемым ужасом увидела перед собой покойную Урсулу с повязанным на голове платком, лицо которой исказилось в жуткой улыбке. Последним усилием воли она подняла голову в надежде, что кто-нибудь придет на помощь, и когда фигура бесшумно приблизилась к ней и опустила холодную руку на ее лоб, дух Юнис Мэллоу с диким воплем покинул тело и устремился в Вечность.

Разбуженная криком Марта прибежала в спальню и в ужасе застыла, увидев склонившуюся над кроватью фигуру. Служанка с дрожью следила за тем, как та медленно откинула капюшон и сняла платок, и тогда перед ней предстала Табита, лицо которой настолько исказилось от смеси ликования и страха, что Марта едва ее узнала.

— Кто здесь? — жутким голосом вскрикнула Табита, увидев тень старухи на стене.

— Мне показалось, я слышала чей-то крик, — сказала Марта, войдя в комнату. — Меня кто-то звал?

— Да, Юнис, — ответила та, пристально глядя на нее. — Я тоже услышала крик и поспешила на помощь. Что с ней такое? Она впала в оцепенение?

— Да, — произнесла старуха, опустившись у кровати на колени и горько всхлипывая. — В оцепенение смерти. Ах, дорогая моя, бедная моя девочка, и почему все должно было закончиться вот так! Она умерла от страха, — добавила старуха, указывая на глаза Юнис, все еще полные ужаса. — Она увидела что-то дьявольское.

Табита потупила взгляд.

— У нее всегда было больное сердце, — пробормотала она, — эта ночь ее напугала; она напугала и меня.

Выпрямившись, она встала у изголовья кровати, и Марта накрыла лицо покойной простыней.

— Сначала Урсула, потом Юнис, — проговорила Табита, глубоко вздохнув. — Мне нельзя здесь оставаться. Оденусь и дождусь утра.

В тот же миг она вышла из комнаты и, опустив голову, вернулась в свою спальню. Марта осталась у постели умершей и, осторожно опустив ей веки, упала на колени и долго и искренне молилась за душу усопшей. Охваченная горем и страхом, она оставалась в спальне, пока не услышала резкий крик Табиты, заставивший ее вскочить на ноги.

— Что? — вопросила старуха по дороге к двери.

— Где ты? — выкрикнула Табита, приободрившись.

— В спальне мисс Юнис. Вам что-нибудь нужно?

— Сейчас же спускайся! Скорее! Мне нехорошо.

Внезапно она перешла на крик.

— Ради бога, скорее! Скорее, а то я сойду с ума! В доме бродит какая-то женщина.

Старуха торопливо спустилась по темной лестнице.

— Что случилось? — воскликнула она, войдя в комнату. — Кто это? О чем это вы?

— Я ее видела, — прохрипела Табита, судорожно хватаясь за ее плечо. — Я как раз шла к тебе, когда увидела перед собой фигуру женщины, которая поднималась по лестнице. А что, что, если Урсула пришла за душой Юнис, как и обещала?

— А что, если за вашей? — странным голосом произнесла Марта, сама того не желая.

Табита страшно побледнела и упала на колени, цепляясь дрожащими руками за полы ее платья.

— Зажги свет, — закричала она в исступлении, — разожги камин, подними шум! Тьма, будь она проклята! Неужели день никогда не наступит?

— Скоро, скоро, — с трудом преодолевая отвращение, попыталась успокоить ее Марта. — Придет день, и вы посмеетесь над своими страхами.

— Я убила ее, — воскликнула несчастная. — Я убила ее, напугав. Почему она не отдала мне деньги? Ей они были не нужны. Ох! Что это там?

Марта в ужасе взглянула туда, куда указала Табита, но ничего не увидела.

— Это Урсула! — сквозь зубы произнесла Табита. — Прогони ее! Прогони!

Марта, необъяснимым образом чувствуя чье-то присутствие в комнате, сделала шаг вперед и встала перед Табитой. В тот же миг та взмахнула руками, будто пытаясь освободиться от чьей-то хватки, привстала и без единого слова упала замертво.

Окончательно лишившись самообладания, служанка с диким криком выбежала из комнаты, стремясь поскорее покинуть таинственный дом, в котором царила смерть. Ржавые засовы на огромной двери с трудом поддавались, и в ушах звенели странные голоса, пока она отчаянно пыталась отомкнуть запоры. В ее мозгу крутился водоворот мыслей. Ей чудилось, будто покойные в своих далеких спальнях зовут ее к себе, а снаружи хохочет дьявол, держа дверь и не давая ей выйти. Наконец с нечеловеческим усилием Марта отворила дверь и в одной лишь ночной рубашке бросилась в темноту холодной ночи. Путь через болото терялся во мгле, но ей удалось его отыскать. Доски, переброшенные через канавы, были скользкими и узкими, но она смогла благополучно пройти по ним, пока наконец не вошла в деревню на исцарапанных в кровь ногах и, задыхаясь от усталости, полумертвая, не опустилась на крыльцо одного из домов.

Сватовство шкипера

Глава I

В Нортфлите, на лондонской шхуне «Чайка», принадлежащей капитану Уилсону, только что закончилась погрузка цемента для Бриттлси. Заполнили каждый вершок. Высыпавшаяся из трещин серая пыль придавала бородатым лицам честных моряков жутковатый вид, который, к сожалению, совершенно не соответствовал их характеру; и даже припорошила многочисленные ингредиенты морского пирога, который готовился на обед.

Только после того, как палубы были вымыты и маленькая шхуна стала выглядеть более презентабельно, штурман задумался о собственной гигиене. Стояло прекрасное теплое майское утро, и часть груза попала в волосы моряка и осела полосами на его горячем, добродушном лице. Юнга принес на корму деревянное ведро, наполненное чистой водой, и положил на люк рядом с ним кусок желтого мыла и полотенце. Увидев эти приготовления, штурман с довольным видом улыбнулся, сбросил рубашку и, подпоясавшись подтяжками, наклонился, с большим усердием принимаясь за умывание.

Дважды ангел-служитель, который был не в том возрасте, чтобы сильно беспокоиться о собственном туалете, менял воду, прежде чем штурман остался доволен. Затем тот докрасна натер лицо и шею полотенцем и спустился в каюту, чтобы сменить одеяние.

Он снова появился на палубе только после обеда, который, ввиду отсутствия шкипера ему пришлось отведать в одиночестве. Матросы, которые тоже уже успели поесть, дымили, сидя на носу корабля, и штурман, набив свою трубку, сел поодаль и молча закурил.

— Я оставил обед для шкипера в маленькой кастрюльке, сэр, — сказал повар, высовывая голову из камбуза.

— Хорошо, — ответил штурман.

— Интересно, куда это шкипер все ходит в последнее время, — продолжал повар, не обращаясь ни к кому, но посматривая краем глаза на штурмана.

— Да, любопытно, — подтвердил штурман, который в тот момент был настроен доброжелательно.

Повар вышел из кухни и, вытирая мокрые руки о грязные парусиновые штаны, приблизился и растерянно поглядел на берег.

— Он лучший из капитанов, с которыми мне доводилось плавать, — медленно проговорил он. — А вы заметили, сэр, что он вот уже несколько рейсов сам не свой? Когда он собрался на берег, я ему говорю, что у нас на обед нынче морской пирог, а он мне: «Ладно, Джо», как будто я сказал «вареная говядина с картофаном», или «доброе утро, сэр», или что-то в том же духе!

Штурман покачал головой, выпустил облако дыма и лениво наблюдал за тем, как оно рассеивается.

— А мне вот кажется, не насчет ли нового груза он старается, — проговорил тучный старый моряк, подойдя к повару. — Поглядите, до чего он стал наряжаться! Вот-вот капитан парохода не молодцеватее будет!

— Куда там капитану парохода, Сэм! — подтвердил другой матрос, который тоже подошел ближе, обнадеженный миролюбивым видом штурмана. — Только не думаю, чтобы он за новым грузом ходил. За цемент хорошо платят.

— Да не за грузом, — послышался тонкий, но уверенный голос.

— Пошел вон! — проворчал старый Сэм. — Мелкий еще, а встреваешь в разговор старших. Еще чего не хватало!

— Куда же я пойду? И вообще, мне на корабле везде можно быть, — захорохорился юнец.

Матросы зашевелились, но слишком поздно. Чувство дисциплины, доселе дремавшее в штурмане, пробудилось, и он в ярости вскочил на ноги.

— Чтоб вас!.. — крикнул он. — Полюбуйтесь только на эту чертову команду — все до последнего тут! Пожалуйте в кают-компанию, джентльмены, не угодно ли вам рюмочку коньяку да по сигаре. Весь сброд с кубрика расселся себе тут и сплетничает о шкипере, как стайка прачек. И курят еще, так вас перетак, курят! Нет, вот шкипер вернется и пусть тогда ищет себе либо новую команду, либо нового штурмана. Хватит с меня. Да на барже порядки и то построже будут! Юнга — единственный среди вас настоящий моряк.

Он свирепо зашагал взад и вперед по палубе; повар исчез на камбузе, а два матроса засуетились у бака. Маленький виновник всей этой бури, вовсе не желавший попасть в нее сам, спрятал свою трубку в карман и оглянулся в поисках работы.

— Иди сюда! — строго приказал штурман.

Мальчик подошел.

— Что это ты сейчас болтал насчет нашего шкипера? — потребовал он объяснений.

— Я сказал, что он не за грузом ходит на берег, — ответил Генри.

— Много ты знаешь! — отрезал штурман.

Генри почесал ногу, но промолчал.

— Много ты знаешь! — повторил штурман совсем безнадежным тоном.

Генри почесал другую ногу.

— Чтобы я больше от тебя не слышал трепотни о делах твоего вышестоящего начальства, — сурово проговорил штурман. — Понял меня?

— Есть, сэр, — смиренно ответил юнга. — Конечно, не моя это забота.

— Что не твоя забота? — небрежно спросил штурман.

— Шкиперские дела…

Штурман в раздражении отвернулся и, услышав приглушенный гогот из кухни, направился туда и смотрел в глаза повару — несчастному существу, совершенно не способному сдержаться — минут пять, не меньше. За этот короткий промежуток времени он установил, что кухня — самая грязная дыра под солнцем, а повар — самый нечистоплотный человек, который когда-либо готовил еду. Поделившись своими открытиями с поваром и доведя его, вспотевшего от переживаний, до полнейшего отупения, штурман отошел и снова напустился на матросов. Когда они отвечали, он ругал их за наглость, когда молчали — за уныние; наконец, одержав над ними полную победу, он сошел вниз, а рассерженные матросы, убедившись, что он не намеревается возвращаться, подошли к Генри, чтобы найти изъян и в нем.

— Будь ты мне сыном, — проговорил Сэм, тяжело дыша, — я бы тебя отколошматил до полусмерти.

— Будь я вашим сыном, я бы утопился, — невозмутимо ответил Генри.

Отец Генри неоднократно убеждался, что отпрыск — достойный сын своей мамаши, а та славилась острым язычком на весь Уэппинг, и даже в далеком Лаймхаузе о ней слыхивали.

— Нечего искать дисциплины на судне, где шкипер пальцем тронуть юнгу не дает, — угрюмо заметил Дик. — Ему это тоже во вред.

— Пожалуйста, не беспокойтесь обо мне, друзья мои, — насмешливо-покровительственным тоном проговорил Генри. — Я прекрасно сумею сам о себе позаботиться. Разве это я пришел с берега настолько пьяным, что пытался влезть в трюм, не открыв люка? Или я купил пачку поддельных ломбардных расписок? Неужели я?..

— Вы его только послушайте, — произнес Сэм, багровея от гнева. — Пусть меня повесят, но я его…

— А не ты, так я ему задам! — зарычал Дик, для которого фальшивые расписки были больным местом.

— Юнга! — заорал штурман, высунув голову из кают-компании.

— Иду, сэр! — ответил Генри. — Прошу прощения, но мне уже пора, — вежливо добавил он. — Нам со штурманом нужно кое о чем потолковать.

— Придется мне искать другое судно, — проговорил Дик вслед маленькой юркой фигурке, сбегавшей по трапу в кают-компанию. — Никогда еще мне не приходилось служить на судне, где юнга делает все, что ему вздумается.

Сэм покачал головой и вздохнул.

— Это лучший корабль, на каком мне довелось быть, если не считать сей неприятности, — твердо добавил он.

— Что с ним будет, когда он подрастет? — спросил Дик, теряясь в необъятном множестве догадок. — Негоже так мальчишку распускать. Одна добрая порка в неделю пошла бы ему на пользу, да и нам тоже.

Тем временем объект их заботы спустился в каюту и, прислонившись к камину, ждал, когда штурману будет угодно с ним заговорить.

— Где шкипер? — спросил тот, сразу переходя к делу.

Генри обернулся и взглянул на маленькие стенные часы.

— Гуляет взад-вперед по улице в Грейвзэнде, — осторожно ответил он.

— Да у тебя, кажется, дар ясновидения, — проговорил штурман, краснея. — И зачем он там гуляет?

— Чтобы увидеть, как она выйдет.

Штурман сдержался, но уже с трудом.

— А что он сделает, когда она выйдет? — спросил он.

— Ничего, — с уверенностью ответил «ясновидящий». — А чего вы ищете? — с ноткой беспокойства в голосе поинтересовался он, когда штурман встал с сундука и, подняв крышку, принялся в нем рыться.

— Веревку, — прозвучал ответ.

— Ну зачем же вы меня спрашивали? — жалобно зачастил Генри. — Это правда. Он ничего не сделает. Он никогда ничего не делает, глядит только.

— Хочешь сказать, будто ты меня не дурачишь? — крикнул штурман, схватив Генри за шиворот.

— Идите посмотрите сами, — пискнул Генри.

Штурман выпустил мальчишку и с озадаченным выражением лица уставился на него, припомнив внезапно тысячу странностей, которые он подметил в шкипере.

— Иди приведи себя в порядок, — строго приказал он. — И помни: если окажется, что ты мне голову морочишь, то я с тебя живо шкуру сдеру.

Юнга не заставил просить себя дважды. Он вылетел на палубу и, не обращая внимания на насмешки матросов, приступил к своему туалету с тщательностью, какой у него никогда в жизни никто не подмечал.

— В чем дело, парнишка? — поинтересовался повар, которого любопытство так и разбирало.

— О чем это вы? — с полным достоинства видом спросил Генри.

— Намываешься там, и всякое такое… — простодушно сказал повар.

— А ты разве никогда не моешься, грязная свинья? — деликатно спросил Генри. — Неужто ты вздумал, что твоя стряпня тебя делает чистеньким?

Повар сжал кулаки и, не смущаясь тем, что повторяется, пробурчал Сэму что, мол, пусть его повесят, но он ему задаст.

— Мы со штурманом выйдем прогуляться, Сэм, — заметил юнга, не без труда натягивая на себя фуфайку. — Будьте повнимательней и не угодите в историю. Можешь вот коку со сковородками помочь, если тебе больше нечего делать. Только не слоняйся без дела.

С появлением штурмана Сэм замолк на полуслове и вместе с остальными стоял и молча смотрел, как тот вместе с юнгой сходит на берег. Присутствующие заметили, что Генри шагает с высоко поднятой головой, но было ли это связано с тем, в чьей компании он находился, или же с блестящим внешним видом, которого он смог добиться, — неизвестно.

— Полегче, куда ты так, — задыхаясь произнес штурман, вытирая раскрасневшееся лицо платком. — Куда ты так несешься?

— Мы можем опоздать, если не поспешим, — пояснил Генри, — и вы будете говорить, что я все врал.

Штурман больше не возражал, и они продолжали быстро шагать, пока не достигли маленькой тихой улицы на окраине Грейвзэнда.

— Вот он где! — воскликнул Генри, остановившись и указывая на фигуру мужчины, медленно прогуливавшегося в конце улочки. — Она там в школе, учительницей, что ли. Вот они выходят.

Стоило ему это сказать, как из дома в конце улицы показалась маленькая девочка с ранцем и связкой нот, возглавлявшая небольшой отряд, а за ней высыпали и другие, разбегаясь по двое и по трое в разные стороны.

— Есть хорошенькие, — заметил Генри, одобрительно поглядывая на проходивших девочек. — А вот и она идет! Уж не знаю, что в ней такого особенного.

Штурман с большим интересом разглядывал приближавшуюся барышню. Он увидел хорошенькое личико с милыми серыми глазами и ярким румянцем, вызванным, вероятно, шкипером «Чайки», который на почтительном расстоянии следовал за ней и старался изо всех сил скрыть смущение при виде неожиданно появившихся моряков.

— Здравствуй, Джим, — небрежно произнес он.

— Здравствуйте! — с деланым удивлением сказал штурман. — Кто бы мог подумать, что вы окажетесь здесь!

Шкипер, не удостаивая ответом это лицемерие, пристально глядел на Генри, пока с лица приветливо ухмылявшегося мальчика совершенно не стерлась улыбка.

— А я тут как раз прогуливался потихоньку, — проговорил шкипер, медленно повернувшись к штурману.

— Ну, тогда до скорого, — пробормотал тот, желая поскорее уйти.

Шкипер кивнул, повернулся и продолжил свою «тихую прогулку» в таком темпе, что штурману от одного его вида стало жарко.

— Ему придется приналечь, если он хочет ее догнать, — задумчиво заметил штурман.

— Он ее не догонит, — сказал Генри. — Он никогда этого не делает, а если и догонит, то лишь пройдет мимо да глянет на нее краем глаза. По вечерам он пишет ей письма, но так ни одного и не отправил.

— Откуда тебе знать? — спросил его штурман.

— Я ему через плечо заглядываю, когда ставлю посуду в шкаф, — ответил тот.

Штурман остановился и пристально посмотрел на своего юного, но подающего большие надежды спутника.

— Пожалуй, ты и через мое плечо иногда заглядываешь? — предположил он.

— Да вы же никому, кроме своей жены, не пишете, — небрежно заметил Генри. — Разве что своей матушке. По крайней мере, других писем я не видел.

— Ты скверно кончишь, приятель, — глухо проговорил штурман. — Помяни мое слово.

— Куда он их только девает, ума не приложу, — продолжал Генри, не придавая значения своему будущему. — Ей он их не отдает. Наверное, духу не хватает. Ух, до чего жарко!..

Они снова спустились к реке, и юнга нерешительно задержался у дверей маленькой пивной, приоткрытая дверь и посыпанный песком пол которой приглашали прохожего зайти.

— Ты бы справился с бутылкой имбирного пива? — спросил штурман, тоже поддавшись соблазну.

— Нет, — коротко ответил Генри. — Едва ли. Уж лучше я выпью того же, чего и вы.

Штурман ухмыльнулся и, войдя первым, заказал освежающего на двоих и подмигнул хозяину пивной, когда этот весельчак налил парню полпинты пива в литровую кружку.

— Вы бы сдули пену, сэр, — заметил трактирщик, когда Генри, мрачно заглянув в кружку, кивнул штурману и погрузил свое маленькое лицо в оловянную махину. — А то у вас все усы растреплются.

Мальчик поднял лицо и, вытирая губы тыльной стороной ладони, пристально посмотрел на обидчика.

— Если только они не порыжеют, то ничего! — спокойно ответил он. — Да и потом, едва ли от вашего пойла мне что-нибудь сделается.

Он направился к выходу, и штурман последовал за ним. Хозяин так и остался стоять, вытирая одной рукой стойку, а другой машинально поглаживая свои рыжие усы. Когда ему в голову пришел подходящий ответ, двое уже были слишком далеко, чтобы его услышать.

Глава II

Шкипер Уилсон, разгоряченный от гнева и физической нагрузки, продолжал преследование, но задержка, вызванная необходимостью сказать приятные слова своему заместителю, стала роковой для его успеха. Ему уже не раз доводилось с горечью комментировать быстроту своей «добычи», особенно в такие моменты, когда он чувствовал, что его мужество на пределе. Сегодня он только успел увидеть, как она исчезает в палисаднике небольшого дома, в дверь которого довольно энергично постучала. Она скрылась внутри как раз в тот момент, когда он подошел к воротам.

— Черт подери штурмана! — с раздражением произнес шкипер. — И юнгу, — добавил он, желая быть исключительно беспристрастным.

Он бесцельно шел медленным шагом, пока дома не закончились и дорога не превратилась в переулок, затененный высокими деревьями и окаймленный живой изгородью из боярышника. Он сделал по нему несколько шагов, а затем, нервно перебирая пальцами записку в кармане пиджака, вернулся на прежнее место.

— И все же я должен с ней увидеться и поговорить, — пробормотал он. — Была не была.

Он не спеша двинулся обратно к дому и с глухо бьющимся сердцем и першением в горле подошел к двери и тихонько в нее постучал. Стук получился настолько слабым, что спустя некоторое время он решил, что его не услышали, и снова поднял дверную колотушку. Тут дверь внезапно распахнулась, и колотушка, ненадолго задержавшись в его руке, выскользнула из пальцев и упала с грохотом, заставившим его вздрогнуть от собственной дерзости. Дверь открыла пожилая женщина с седыми волосами. Не показав виду, что испугалась, она вопросительно взглянула на него.

— Капитан Джексон дома? — спросил шкипер, совершенно растерявшись от удара колотушки.

— Кто? — переспросила старушка.

— Капитан Джексон, — повторил моряк, краснея.

— Здесь такого нет, — ответила женщина. — А вы уверены, что вам нужен именно капитан Джексон?

— Н-нет, я… я не совсем уверен, — искренне ответил Уилсон.

Пожилая женщина пристально посмотрела на него.

— Не желаете ли войти? — поинтересовалась она и, не дав ему опомниться, прошла вперед в прихожую.

Шкипер последовал за ней, чувствуя себя лисой, приглашенной в курятник. В дверях он остановился и смущенно уставился на молодую девушку, поднявшуюся ему навстречу.

— Этот джентльмен спрашивает какого-то капитана Джексона, — проговорила старушка, обращаясь к девушке. — Я думала, что он… кажется, он не вполне уверен, капитан ли Джексон ему нужен… Может быть, он принес какие-нибудь известия, — бессвязно заключила она.

— Не думаю, мама, — сказала девушка, глядя на авантюриста-мореплавателя далеко не благосклонно. — Здесь нет никакого капитана Джексона, сэр.

— А вы давно его ищете? — спросила мать.

— Много лет, — ответил шкипер, не задумываясь.

Старушка сочувственно вздохнула.

— Не присядете ли? — предложила она.

— Благодарю вас, — и шкипер уселся на краешек дивана.

— Быть может, вы не совсем верно расслышали его имя? — холодно предположила девушка.

— Кажется, его звали Джексон, — пробормотал незваный гость тихим робким голосом. — А может, Блексон или даже Снексон. Ручаться не могу.

Старая женщина поднесла руку ко лбу.

— Я подумала, что вы принесли весточку о моем бедном муже, — сказала она наконец. — Мы потеряли его несколько лет назад, и, когда вы стали расспрашивать нас о моряке, мне показалось, что вы, быть может, что-нибудь знаете…

— Пойми же, мама, этот джентльмен ищет совсем другого человека, — возразила девушка. — Ты только мешаешь ему искать капитана Джексона.

— Если он искал его столько лет, — произнесла старушка с некоторым негодованием, — то какие-нибудь несколько минут ничего не изменят.

— Конечно же нет, — ответил Уилсон, тщетно стараясь придать своему голосу твердость. — Когда вы говорите «потеряли», мэм, то имеете в виду, что он пропал без вести?

— Вот уже пять лет, — вздохнула старушка, сложив руки на коленях и покачав головой. — Как давно, говорите, вы ищете капитана Джексона?

— Семь лет, — сказал шкипер, сам удивляясь своему спокойствию.

— И вы, конечно, не утратили надежды?

— Пока буду жив, не утрачу, — ответил шкипер, пристально разглядывая ковер.

— Вот и я так, — энергично подтвердила старушка. — Какой неожиданностью, должно быть, станет встреча!

— Для них обоих, — добавила девушка.

— В мае прошлого года, двадцатого мая, исполнилось пять лет, — продолжала старушка, — пять лет с тех пор, как я в последний раз видела моего бедного мужа. Он…

— Этому джентльмену совершенно не интересно все это слушать, мама, — прервала ее девушка.

— Напротив, мне очень интересно, мэм, — с вызовом возразил шкипер. — Более того, пока я ищу бедного Джексона, кто знает, может, я и с ним встречусь.

— Ах, кто знает, кто знает! — вздохнула старушка. — Один джентльмен уже его ищет — мистер Гловер, будущий муж моей дочери.

Наступила долгая пауза. Наконец посредством сочетания всех своих запасов вежливости и христианской кротости шкипер обрел дар речи.

— Надеюсь, что он его найдет.

— Все, что человеку под силу, он делает, — продолжала старушка. — Он по профессии коммивояжер и много разъезжает по делам.

— А вы пробовали давать объявления? — спросил шкипер, что есть мочи пытаясь поддержать свой интерес на прежнем уровне.

Старушка покачала головой и в нерешительности посмотрела на дочь.

— Это бесполезно, — тихо проговорила она, — совершенно бесполезно.

— Что ж, я никоим образом не желаю вмешиваться в ваши дела, — сказал Уилсон, — но в течение года я захожу во многие порты, и если вы посчитаете, что я смогу оказаться вам полезен в поисках, то я был бы очень счастлив, очень рад принять в них участие, если только вы мне подскажете, кого нужно искать.

Старушка колебалась с видом человека, часть которого жаждет раскрыть тайну, а другая — страшится этого.

— Видите ли, мы потеряли его при довольно необычных обстоятельствах, — начала она, опять нерешительно поглядывая на дочь. — Он…

— Пожалуй, мне вовсе не обязательно знать обо всех подробностях, мэм, — учтиво прервал ее шкипер.

— Бесполезно давать какие-либо объявления, — прозвучал звонкий голос девушки, — потому что отец не умеет ни читать, ни писать. Он очень резкий и вспыльчивый, пять лет назад он одним ударом свалил человека с ног и решил, что убил его. С тех самых пор мы ничего о нем не знаем.

— Вероятно, он очень силен, — заметил шкипер.

— У него что-то было в руке, — сказала девушка, склонившись над шитьем. — Только он не причинил особого вреда. Тот человек уже на третий день вышел на работу и совсем не держит зла на отца.

— Он мог оказаться где угодно, — в задумчивости заметил шкипер.

— Скорее всего он там, где есть корабли, — произнесла старушка. — Я в этом уверена. Видите ли, он сам много лет прослужил капитаном на корабле, и, во-первых, он не может жить вдали от воды, а во-вторых, это единственное, чем он может заработать себе на жизнь, бедняга, — если только он снова не ушел в море, в чем я сомневаюсь.

— Береговая торговля, я полагаю? — спросил шкипер, взглянув на картину маслом, где несколько маленьких судов плыли по морю.

Старушка кивнула.

— Это его суда, — подтвердила она, следуя за взглядом шкипера, — только ни одному художнику не удалось запечатлеть облака так, чтобы ему угодить. Едва ли во всей Англии сыщешь человека, которому труднее было бы угодить по части облаков.

— А каков он с виду? — спросил Уилсон.

— Я принесу вам его портрет, — ответила старушка, после чего встала и вышла из комнаты.

Девушка, сидевшая возле окна с геранями, продолжала сосредоточенно шить. Шкипер, стараясь казаться непринужденным, трижды тихонько кашлянул и уже был почти готов с ней заговорить — о погоде, — когда она отвернулась к окну и стала увлеченно наблюдать за чем-то снаружи. Шкипер принялся опять разглядывать облака с неудовольствием, надо сказать, куда большим, чем сам пропавший капитан.

— Этот снимок сделан как раз перед его исчезновением. — Старушка вошла в комнату и протянула Уилсону фотографию. — Можете оставить его себе.

Шкипер пристально рассмотрел изображение крепкого мужчины лет шестидесяти с густой бородой, после чего аккуратно положил его в нагрудный карман пиджака и встал.

— А если мне суждено с ним столкнуться, — медленно произнес он, — как его фамилия?

— Гетинг, — сказала старушка, — капитан Гетинг. Если вы его встретите и скажете, что ему нечего бояться и что его жена и дочь Эннис до смерти хотят его увидеть, я никогда не смогу вас как следует отблагодарить.

— Я постараюсь, — горячо воскликнул шкипер. — До свидания!

Он пожал руку старушке и, вытянув руки по швам, нерешительно взглянул на Эннис.

— До свидания! — улыбнулась она.

Миссис Гетинг проводила его до двери.

— Если вдруг окажетесь в Грейвзэнде, капитан, не забудьте, что мы будем рады вас увидеть и узнать, как вы поживаете, — сказала она ему на прощание.

Шкипер поблагодарил ее и вышел. У ворот он остановился, чтобы украдкой взглянуть на окно, но девушка снова склонилась над шитьем, и он быстро зашагал прочь.

Когда он наконец попал на корабль и сел за остывший обед, пребывая в радостном волнении из-за того, что может что-то сделать для мисс Гетинг, он почти выпустил из виду, что она обручена с другим человеком. Вспомнив это, он отодвинул тарелку, схватился руками за голову и предался приступу глубокой меланхолии. Затем достал из нагрудного кармана фотографию и принялся пристально разглядывать ее, ища сходство между отцом и дочерью. Сходство имелось, но едва ли достаточное, чтобы оправдать тот целомудренный поцелуй, которым он наградил снимок.

— Что вы о нем думаете? — поинтересовался он, протягивая фотографию штурману, который все это время смотрел на него с любопытством.

— Это ваш друг? — осторожно спросил штурман.

— Нет.

— Ну, он мне не особенно нравится, — ответил штурман. — Откуда это у вас?

— Мне дали, — отозвался шкипер. — Он пропал без вести, и я должен найти его, если получится. Вам, думаю, тоже стоит глядеть в оба.

— А где вы будете его искать? — спросил штурман.

— Везде, — ответил шкипер. — Мне говорили, что он, скорее всего, в каком-нибудь портовом городе, и если вы проявите бдительность, то я буду у вас в долгу.

— Конечно, я постараюсь, — ответил штурман. — А чем он занимается?

— Об этом мне ничего неизвестно, — сказал шкипер, — но он уже пять лет как пропал без вести, и я обещал сделать все возможное, чтобы найти его.

— Должно быть, его друзья беспокоятся? — спросил штурман.

— Да.

— Я всегда считал, — продолжал штурман, — что женщины куда больше волнуются в подобных случаях, нежели мужчины.

— Ближе принимают к сердцу, — заметил шкипер.

— А лицо и не то чтобы дурное, если получше разглядеть, — добавил озадаченный штурман, еще пристальнее вглядываясь в портрет. — Кажется мне, что где-то я видел кого-то очень похожего — девушку, быть может, — только вот не помню, где именно.

— Бородатую женщину на ярмарке, должен полагать, — отрезал шкипер.

Разговор прервался с появлением Генри, который, заметив снимок в руках у штурмана, тотчас же принялся ставить масло в шкаф. Отменное зрение подсказало ему, что штурман держит его вверх ногами, а хорошая сообразительность — как использовать это с выгодой для себя. По этой причине он, убирая со стола, старательно отводил взгляд, попутно сделав в воображаемой бухгалтерской книжечке, которую он со скрупулезной тщательностью вел как раз ради таких случаев, запись в строке дебета на счет штурмана.

— Юнга, — внезапно позвал его капитан.

— Да, сэр, — откликнулся Генри.

— Думается мне, что ты сообразительный малый, — сказал шкипер. — Возьми-ка вон тот снимок.

Лицо Генри засияло от радости. Он с усмешкой посмотрел на штурмана, взял у него снимок и внимательно выслушал те же инструкции, какие только что были даны штурману.

— Можешь отнести снимок на бак и показать его команде, — подытожил капитан.

— Команде? — в изумлении повторил Генри.

— Да, команде. Я что, неясно выражаюсь? — удивился шкипер.

— Вполне ясно, сэр, — подтвердил юнга, — но они ведь только запутают дело, сэр. Это же толстый Сэм, и кок, и Дик!

— Делай, что тебе велено! — раздраженно рявкнул шкипер.

— Так точно, сэр, — ответил Генри, — но они ведь только завалят меня расспросами, мол, кто это, да зачем он вам понадобился…

— Покажи его, — отрезал шкипер, — и передай, что первый, кто его найдет, получит пару соверенов.

Юнга взял снимок, еще раз хорошенько его рассмотрел, намереваясь взять фору в погоне за богатством, и понес его на бак. Как оказалось, толстый Сэм видел именно этого человека два дня тому назад в Попларе; кок знал его черты лица не хуже, чем черты лица своей матери, ну а Дик и вовсе доложил, что пожилой мужчина на фотографии вот уже много лет является уважаемым жителем Плимута. Генри вернулся к шкиперу и, снабдив его полученной информацией, робко предложил, не поискать ли для начала в Грейвзэнде.

В полночь подняли якорь и бесшумно поплыли вниз по реке. Грейвзэнд затих; лишь уличные фонари окружали спящий город, когда «Чайка» кралась мимо.

Большой пароход впереди дал лоцманской лодке предупредительный сигнал и, сбавив скорость, когда маленькое судно отчалило от берега ему навстречу, своевременно отвлек шкипера от его меланхолии, расположившись поперек прямо перед носом его корабля. К моменту, когда капитан окончательно оправился от данного потрясения и выпил чашку кофе, приготовленную на камбузе, Грейвзэнд скрылся за поворотом и начались добровольные поиски.

Глава III

До Бриттлси они добрались за четыре дня, в течение которых шкипер, подверженный легкой меланхолии, оставил все дела в основном на штурмана. С этого момента меланхолия стала заразной, а когда энергичный штурман конфисковал концертину Сэма, недовольство подняло свою уродливую голову над баком и принялось нелестно отзываться о штурмане, когда того не оказывалось рядом.

К наступлению сумерек парусник вошел в устье небольшой реки, на которой стоит старинный городок Бриттлси. Дневные дела были закончены. Несколько рыбаков с трубками во рту отдыхали на набережной, а из открытых дверей небольшой таверны напротив доносились звуки веселья, которые каким-то таинственным образом напоминали экипажу о его миссии найти капитана Гетинга. Даже самые оптимистичные вряд ли рассчитывали обнаружить его с первого раза, но, как сказал Сэм, чем раньше они начнут, тем лучше. Ведь кто знает, может, Гетинг сидит в этом самом трактире и ждет, когда за ним пожалуют.

Чуть позже все сошли на берег и заглянули в трактир, но безуспешно. Они застали лишь довольно вспыльчивого старика, который, встретив пристальный взгляд повара, сварливо поинтересовался, не потерял ли тот чего-нибудь, потому что если так и есть и кок думает, что старикан сидит на его потере, то не будет ли повар так добр сообщить ему об этом. Кок ответил в подходящих выражениях, и они двинулись вниз по набережной к следующей таверне. Здесь дела у них пошли не лучше, а Дик заявил, что пиво тут еще паршивей, чем в предыдущей, и что никто из жителей города не стал бы здесь тратить деньги. Так они снова продолжили свои поиски, но едва обошли половину харчевен, как все они закрылись.

— Прям целый романс, — глухо проговорил Сэм, когда его вытолкнули из последнего заведения и за его спиной безнадежно прогремел засов. — Ну и куда теперь?

— Назад на корабль, — ответил Дик. — Идем.

— Вот н-найду его, потом п-пойду, — торжественно проговорил Сэм и стряхнул с плеча руку Дика.

— Сегодня ты его уже не найдешь, Сэм, — раздраженно заметил кок.

— Эт-то еще п-почему? — удивился Сэм и посмотрел на него стеклянными глазами. — Мы ж п-пошли его искать!

— Потому что темно, вот почему, — сказал повар.

Сэм пренебрежительно захохотал.

— Да идем же! — повторил Дик и снова ухватил его за руку.

— Пойду н-найду кап-капитана, капитана… н-найду, — не унимался Сэм. — Без н-него не вернусь…

Он пошел нестройным шагом по дороге, а два его друга, которым простые правила морской жизни не позволяли оставить товарища в таком состоянии, побрели за ним, ворча и ругаясь. Около получаса они следовали по тихим улочкам городка. Дик с трудом сдерживал нетерпение, когда дородный моряк время от времени наклонялся и тщательно осматривал пороги дверей и другие подходящие места, где мог бы скрываться пропавший человек. Наконец он остановился перед маленьким домиком, сделал несколько шагов, вернулся и вдруг решительно направился прямо к крыльцу.

— Держи его, кок! — заорал Дик, обхватив того за пояс.

Кок обхватил Сэма за шею, и двое мужчин, тяжело дыша, оттащили его от двери.

— Сейчас же идем на борт, старый ты дурак! — крикнул Дик, теряя самообладание. — Хватит уже с нас твоих шуток.

— Отп-пусти, — пробормотал Сэм, отбиваясь.

— Тогда оставь колотушку в покое, — предупредил его Дик.

— Он вон там! — воскликнул Сэм, многозначительно кивая в сторону дома.

— А ну вернись, старый ты дурак! — повторил Дик. — Тебе нельзя пить ничего крепче молока.

— Слушай, кок, под-держи-ка пиджак! — вдруг попросил Сэм с подозрительной настойчивостью.

— Не глупи, Сэм! — взмолился кок.

— Подержи мой пиджак, — надменно повторил Сэм.

— Ты сам прекрасно знаешь, что никакого пиджака на тебе нет, — упрашивал его повар. — Разве ты не видишь, что это фуфайка? Ты, может, и пьян, но не настолько же!

— Ладно, подержи меня, пока я ее снимаю, — вразумившись, предложил Сэм.

И, вопреки собственному здравому смыслу, повар стал поддерживать упитанного моряка, пока тот раздевался; Дик дождался, когда предмет одежды — к слову, довольно тесный — не оказался у Сэма на голове, и тогда, оттолкнув кока, он схватил свою жертву и стал медленно раскручивать ее посреди мостовой.

— Трижды покрутись на месте и лови, кого сможешь, — безжалостно приговаривал он. — Ну ладно, садись.

Он опустил Сэма на мостовую и в сопровождении кока зашагал прочь, оставив приятеля на произвол судьбы. Оглянувшись в последний раз, они увидели, как тучный, крепкий моряк, запутавшись в фуфайке, совершает судорожные движения загадочной природы в попытке высвободиться, изъясняясь в выражениях, которые даже сквозь толстую ткань указанного выше предмета одежды не утратили своей исключительной точности и выразительности. Наконец он высвободился, со злостью бросил фуфайку на землю, поднял ее и, держа под мышкой, зигзагами направился обратно к кораблю.

На следующее утро он не совсем ясно представлял себе, что произошло вчера вечером, но, смутно припоминая нанесенную ему обиду, обращался с Диком и коком подчеркнуто холодно вплоть до момента, когда на палубе закипела работа. Выгрузка цемента сильно изматывает, и тучный моряк охотно смягчился, когда повар позвал его в камбуз и угостил чашкой холодного кофе, оставшегося на следующее утро после шкиперского завтрака.

Кок вымыл чашки и, предпочтя кухонной жаре пыльную палубу, уселся там чистить картошку. Такая работа особенно располагает к размышлениям. Задумчиво глядя на берег, он мысленно вернулся к капитану Гетингу и лучшему способу его найти. Ясно было, что снимок должен сыграть важную роль в поисках, поэтому повар, загоревшись новой идеей, оставил картофель и спустился за фотографией. Найдя ее на полке в каюте шкипера, он прошел по палубе и ступил на берег.

От первых трех человек, с которыми он заговорил, кок не получил никаких сведений. Все они с интересом рассматривали фото, высказывали о нем свое мнение, по большей части неблагосклонное, но единогласно признавали, что в Бриттлси никого похожего нет. Он уж совсем было решил бросить эту неблагодарную работу и вернуться на судно, когда увидел старого рыбака, который стоял, облокотившись о фонарный столб.

— Славный выдался день, дружище, — проговорил повар.

Старик учтиво вынул изо рта короткую глиняную трубку, кивнул, снова сжал трубку зубами и продолжил смотреть на море.

— Видели вы когда-нибудь человека вроде вот этого? — спросил кок, протягивая ему портрет.

Старик снова терпеливо вынул трубку и, взяв снимок, внимательно его осмотрел.

— Удивительно, чего только сегодня не придумают, — дрожащим голосом проговорил он. — Ничего такого не делали, когда мы с тобой были мальчишками.

— Да, с тех пор многое изобрели, — невольно согласился повар.

— Вот раньше все больше маслом писали, — задумчиво продолжал старик, — или карандашами.

— А вы когда-нибудь видели кого-нибудь похожего? — нетерпеливо спросил повар.

— Ну, видел, конечно. Как раз собирался тебе сказать, — проворчал старик. — Дай-ка припомню, как там его звали?

— Я не знаю, — соврал повар.

— Вот бы я услышал, тогда бы вспомнил, — медленно проговорил старик. — Ага, точно! Уже вспомнил!

Он радостно похлопал себя по голове и подмигнул повару подслеповатыми, блестящими глазами.

— Память-то у меня еще о-го-го, прямо как прежде, — самодовольно продолжал он. — Вот, случается, вылетит из головы, а потом вспоминаю. И матушка моя такой была, а ведь она дожила до девяноста трех лет!

— Боже! — перебил его встревоженный кок. — Как его зовут-то?

Старик замолчал.

— Черт бы побрал, — сказал он с взволнованным видом. — Вот я его и забыл… Да вот все равно припомню… само всплывет.

Кок минут десять ждал чуда, но так ничего и не дождался.

— А не Гетинг ли? — наконец спросил он.

— Нет, — ответил старик. — Да ты не торопись… Я уж припомню…

— Когда? — сердито спросил повар.

— Может, минут через пять, а может, и через месяц, — уверенно ответил старик, — но уж точно припомню.

Он взял портрет из рук погрустневшего кока и попытался с его помощью оживить свою память.

— Джон Данн — вот как его звать! — внезапно воскликнул он. — Джон Данн!

— Где он живет? — нетерпеливо спросил повар.

— В Хоулборне, — ответил старик, — это маленькое местечко в семи милях отсюда.

— А вы уверены, что это тот самый? — дрожащим голосом спросил кок.

— Уверен, — твердо проговорил тот. — Приехал сюда пять лет тому назад, а потом разругался с хозяином гостиницы и уехал в Хоулборн.

Повар, весь красный, поглядел на шхуну. Там, в облаке белой пыли, шла разгрузка, и пока его отсутствие оставалось как будто бы незамеченным.

— Если захотят есть, — пробормотал он, ссылаясь на людей, бегающих по палубе, — то им самим придется изготовить себе обед, вот и все! Не выпьешь ли со мной кружечку, старина?

Старик, не колеблясь, согласился и, попользовавшись от щедрот кока, провел его через весь город, указывая дорогу в Хоулборн, и, убедившись, что тот на правильном пути, вернулся к своему излюбленному месту у фонарного столба.

Кок шагал, насвистывая, и с удовольствием думал о том, как расстроятся остальные члены экипажа, когда узнают о его удаче. На протяжении трех миль он упорно шел вперед, пока скромная вывеска, торчавшая между несколькими высокими вязами, не привлекла его внимание. В стороне от дороги он увидел небольшой трактир, у крыльца которого на деревянном табурете сидел дородный хозяин и ждал посетителей.

Повар мгновение колебался, а затем неспешно подошел, сел на табурет, стоявший напротив, и заказал пинту.

Трактирщик поднялся, тяжелым, неторопливым шагом вошел в дом, чтобы выполнить заказ, и вернулся с пенящейся кружкой.

— Снимите пену, — вежливо попросил кок.

Толстяк кивнул и исполнил его просьбу.

— Не выпьете ли со мной кружечку? — сказал кок, заглянув внутрь таверны, когда хозяин подал ему кружку. — Эту можете оставить себе, — прибавил он.

Толстяк принес еще кружку пива и, со вздохом усаживаясь на прежнее место, настроился на беседу.

— Гуляете на природе? — спросил он.

Повар кивнул.

— Не только ради удовольствия, — важно заметил он. — Я тут по делу.

— Да, вот такие, как вы, и загребают денежки, — вздохнул хозяин. — А я за весь день только и продал эти две кружки. Далеко идете?

— В Хоулборн, — ответил тот.

— Знаете там кого? — спросил хозяин таверны.

— Ну, не совсем, — признался кок. — Не сказать, чтоб я с ним был знаком. Меня интересует человек по фамилии Данн.

— Вы немногого от него добьетесь, — подойдя к ним, заявила хозяйка. — Он человек замкнутый, ей-богу.

Кок прищурил глаза и с понимающим видом улыбнулся.

— Какой-то он больно загадочный, — продолжала хозяйка. — Никто не знает, кто он и откуда взялся, а сам он никому ничего не говорит. Когда человек так себя ведет, будьте уверены, тут дело нечисто… По крайней мере, я уверена.

— Еще и сварлив в придачу, — заметил хозяин.

— Ну, — протянул повар, — со мной-то он будет повежливее!

— Вы что-то о нем знаете? — спросила хозяйка.

— Немного, — ответил кок.

Хозяин дома обратился к своей жене, которая с готовностью и покорностью наклонила к нему ухо, и кок отчетливо уловил произнесенное шепотом слово: «шпик».

Хозяйка, бросив любопытный взгляд на кока, удалилась, чтобы обслужить пару извозчиков, которые остановились у двери. Разговор стал общим, и было очевидно, что извозчики разделяют чувства хозяина и его жены по отношению к мистеру Данну. К повару они отнеслись с благоговением и, с почтительной робостью угостив его пинтой пива, предложили подвезти его до Хоулборна.

— Уж лучше я пешком, — сказал повар, поглядев на повозки. — Хочу спокойно дойти до места, осмотреться, а уж потом взяться за дело.

Он посидел там некоторое время, отдыхая и пытаясь по возможности избегать хитрых вопросов хозяйки. Первыми уехали извозчики, скрипя и подпрыгивая на ухабах по пути в Хоулборн, и кок, скромно перекусив бутербродами с сыром и выкурив трубку, снова отправился в дорогу.

— Глянь, как идет, — сказал хозяин своей жене, и они оба посмотрели коку вслед.

— Ага! — согласилась она.

— Прям ищейка, — выразительно продолжал хозяин, — только взгляни на него. Я сразу понял, кто он такой, стоило лишь его увидеть.

Кок продолжал свой путь, не обращая внимания на восхищение, вызванное его манерой передвижения. Он начал думать, что слишком разоткровенничался. Тем не менее он не сообщил многого, а если людям нравится ошибаться, что ж, это их дело.

В таком настроении он вошел в Хоулборн, деревушку, состоящую из небольшой улицы, трактира и церкви. В конце улицы перед маленьким аккуратным домиком с ухоженным палисадником собралась кучка людей.

— Что-то случилось, — сказал про себя повар, рассматривая жителей деревни с тем же интересом, что и они его. — Где живет мистер Данн, мальчик?

— Вон там, сэр, — ответил мальчик, указывая на дом, у которого стояли люди. — Вы тот самый сыщик?

— Нет, — отрезал повар.

Он направился к дому и открыл маленькую калитку. В толпе поднялось нешуточное волнение, стоило ему подойти к двери и постучать.

— Войдите, — прорычал кто-то басом.

Повар вошел и осторожно прикрыл за собой дверь. Он оказался в маленькой гостиной, единственным обитателем которой был весьма неприветливый старик, сидевший в мягком кресле с раскрытой газетой в руках.

— Что вам нужно? — спросил он, поднимая глаза.

— Мне нужно видеть мистера Данна, — взволнованно ответил кок.

— Я мистер Данн, — выжидающе произнес тот.

У кока сжалось сердце, ведь, если не считать бороды, мистер Данн был не больше похож на человека со снимка, чем он сам.

— Я мистер Данн, — повторил старик, свирепо глядя на него из-под густых бровей.

Кок слабо улыбнулся. Он пытался что-то придумать, но под взглядом старика все мысли вылетели у него из головы.

— Правда? — произнес он наконец.

— Я слышал, что вы меня искали, — продолжал старик, постепенно переходя с повышенных тонов на настоящий рев. — Кажется, вся деревня уже в курсе, а теперь, когда вы меня нашли, какого черта вам от меня нужно?

— Я боюсь, что вышло недоразумение, — пролепетал повар.

— Ха! — усмехнулся старик. — Недоразумение? Хорош сыщик, ничего не скажешь! Но я найду на вас управу. Я подам на вас в суд и вас посадят в тюрьму!

— Все это просто недоразумение, — повторил повар. — Никакой я не сыщик.

— Идите за мной, — проговорил старик, вставая.

Повар прошел за ним в маленькую комнату.

— Значит, вы не сыщик? — спросил старик и жестом велел ему сесть. — Полагаю, вам известно, что, выдавая себя за сыщика, вы совершаете серьезное преступление? Будьте добры, посидите здесь, пока я не приведу полицейского.

Кок ответил, что ему бы этого не хотелось.

— Ну вот, — произнес старик со злобной ухмылкой, — а я-то думал, что вы обрадуетесь.

Он подошел к двери и громко позвал:

— Роджер!

Не успел ошеломленный кок «Чайки» прийти в чувство, как на лестнице раздался топот и в комнату беспрепятственно вошел бульдог. Это был прекрасный породистый зверь, и у него имелась по меньшей мере дюжина достоинств, заслуживающих внимания и восхищения, но все, что заметил кок, — это отличные зубы.

— Стереги его, Роджер, — приказал старик, снимая с полки шляпу. — Не дай ему уйти.

Зверь с пониманием прорычал и уселся в полуметре от повара, принявшись с любопытством его разглядывать.

— Мне правда очень-очень жаль… — пролепетал кок. — Прошу вас, не уходите, сэр, не оставляйте меня одного с этой собакой!

— Он не тронет вас, пока вы сидите смирно, — ответил старик.

У повара голова шла кругом. Он стал подбирать слова в надежде польстить старику.

— Я бы предпочел, чтобы вы остались, — пробормотал он. — Ей-богу, предпочел бы. Я не знаю ни одного человека, который бы мне настолько понравился с первого взгляда.

— Избавьте меня от вашей отъявленной наглости, — сурово заметил тот. — Стереги его, Роджер!

Роджер зарычал со всей жизнерадостностью пса, который нашел работу по душе, и его хозяин, еще раз предупредив повара о том, что произойдет, если тот встанет с кресла, вышел из комнаты, закрыв за собой дверь. Кок услышал, как за ним захлопнулась калитка, и наступила тишина, если не принимать во внимание тяжелое дыхание Роджера.

Некоторое время человек и собака сидели, молча глядя друг на друга, затем повар, облизнув пересохшие губы, издал примирительное чириканье. Роджер ответил глубоким рыком и, поднявшись на ноги, выразительно зевнул.

— Бедный Роджер! — произнес кок дрожащим голосом. — Бедный дружок Роджи! Хороший песик!

Хороший песик подошел поближе и стал внимательно разглядывать дрожавшие от страха ноги повара.

— Кошка! — вдруг в озарении воскликнул повар, указывая на дверь. — К-кошка! Фас, дружок, фас!

— Г-р-р… — грозно зарычал Роджер в ответ. Дрожащие конечности, как ни странно, обладали для него большей притягательностью, и, подойдя еще ближе, он принялся их громко обнюхивать.

В полнейшем смятении повар беспомощно взглянул на кочергу рядом с камином, после чего осторожно убрал руку за спину и достал из-за пояса свой охотничий нож. Доведенный до отчаяния, кок резко выбросил руку вперед и ударил ножом пса, а прежде, чем тот успел оправиться, вытащил нож и снова вонзил его. Пес издал сдавленный рык и, борясь до конца, попытался ухватить кока за ногу, но промахнулся. Ослабев, он повалился на пол, дернулся раз или два и испустил дух.

Все произошло так быстро, что повар, машинально вытирая нож о скатерть, сперва не только не отдал себе отчета в том, насколько мерзким было совершенное им преступление, но даже мысленно похвалил себя за проявленную в отчаянный момент храбрость. А когда понял, что помимо преступления, за которое вспыльчивый мистер Данн уже сейчас ищет помощи у закона, ему придется отвечать за мертвого бульдога и испорченный ковер, он решил тотчас же удалиться. Прошел к заднему входу и, спрятав нож, незаметно прокрался через сад и перелез через забор. Оставив за спиной место убийства бедного Роджера, он с сожалением вздохнул и бросился бежать.

Он пересек два поля и вышел на дорогу, тяжело дыша и время от времени оборачиваясь. Путь вел в гору, но кок не сбавлял хода, пока не добрался до вершины холма, и лишь тогда, задыхаясь, упал на траву в стороне от дороги, повернувшись лицом к Хоулборну. Через пять минут он вскочил и продолжил побег, так как из деревни на дорогу высыпало несколько фигур, которые тут же пустились за ним в погоню.

Некоторое время кок держался дороги, после чего, осознав, что часть его преследователей могла воспользоваться повозкой, продрался сквозь живую изгородь и помчался полями. Ноги его подкашивались, и он стал чаще спотыкаться, по причине чего сменил бег на ходьбу, но ни на миг не остановился, пока окончательно не уверился, что ушел от преследования.

Глава IV

Оказавшись на некоторое время в безопасности, преследуемый, однако, воспоминаниями о совершенных им злодеяниях, кок сперва вымыл в корыте лицо и руки, а потом стер следы преступления со своего ножа. Затем он снова резво зашагал вперед, пока не вышел на другую дорогу, и, попросив подвезти его на проезжавшей мимо повозке, лег во весь рост на груз соломы и принялся беспокойно оглядывать окружающую местность. Миль через шесть повозка остановилась перед уютным фермерским домиком, и повар, отдав извозчику две из немногих оставшихся у него монет, пошел своей дорогой, петляя, чтобы сбить погоню, в лабиринте маленьких переулков, сворачивая направо или налево, как ему вздумается, пока ночь не застала его усталым и голодным на окраине небольшой деревушки.

Осознавая силу телеграфа, по которому, без сомнения, уже сообщили во все концы о его опасном преступлении, кок прятался за живой изгородью, пока свет не погас сначала в гостиной, а затем и в спальнях наверху. Тогда он с величайшей осторожностью огляделся в поисках пристанища. Наконец в полумиле от деревни он наткнулся на два отдельно стоящих домика, в саду одного из которых стоял деревянный сарай — вполне подходящее, как ему показалось, укрытие. Убедившись, что все обитатели дома уже спят, он вошел в сад и на цыпочках прокрался к сараю, справился с засовом и открыл дверь. Внутри царила кромешная тьма и тишина, только что-то подозрительно зашуршало. Послышались нотки тревоги и возмущения. Повар споткнулся о камень и избежал падения, ухватившись за насест, который тут же с громкими и отчаянными призывами о помощи покинуло с десяток птиц. В тот же миг сарай наполнился звуками хлопающих крыльев и криками взволнованных кур, которые метались у него под ногами. Повар бросился к выходу, где попал прямо в руки мужчины, прибежавшего из дома на шум.

— Я поймал его, Полли! — выкрикнул он, огрев повара палкой. — Поймал!

Он нанес ему еще один удар и уже замахнулся, чтобы сделать третий, когда кок, обезумев от боли, бросился на своего обидчика и сбил его с ног. Тот мигом поднялся и вместе с женой, задержавшейся, чтобы надеть нижнюю фланелевую юбку и принять благообразный вид, повалил кока на землю и придавил коленом. Из соседнего дома вышел человек, который сперва хладнокровно отыскал на поваре незанятое место и поставил на него колено и лишь затем спросил, в чем дело.

— Кур ловил, — задыхаясь, ответил хозяин сарая. — Хорошо, что я услышал.

— Да не ловил я ваших кур. Откуда мне было знать, что там куры! — прохрипел кок.

— Запри его! — по-дружески посоветовал сосед.

— Сейчас запру, — ответил ему хозяин. — Хватит дергаться, воришка!

— Встаньте, — почти шепотом произнес повар, — мне нечем дышать!

— Веди его в дом, свяжи на ночь, а наутро отведем его в Уинтон, в полицию, — сказал сосед. — Отчаянный тип.

Отказав коку в возможности идти самостоятельно, они отнесли его на кухню, где женщина, оставив его на мгновение, торопливо зажгла свечу. Затем она открыла ящик и, к ужасу повара, достала по крайней мере метров тридцать бельевой веревки.

— Лучше всего будет привязать его к стулу, — заметил сосед. — Помню, мне дед рассказывал, как они однажды проучили так разбойника с большой дороги.

— Пожалуй, что так, — согласилась женщина. — Ему на стуле и сподручней будет, пусть он того и не заслужил.

— Дед говорил, что привязал того разбойника к стулу, а потом еще и палкой его по голове огрел, — сказал сосед, задумчиво смотря на повара.

— Ох уж и свирепые тогда были нравы, — заметил кок, прежде чем кто-либо заговорил.

— Ну дык, чтоб помалкивал, — добавил сосед, слегка смущенный молчанием остальных.

— Думаю, и так сойдет, — решил хозяин сарая, тщательно ощупывая путы пленника. — Заходи завтра утром, Петтит, одолжим тележку и свезем его в Уинтон. Наверняка за ним еще чего накопилось.

— Вот уж точно, — согласился Петтит, и повар вздрогнул. — Ну, доброй ночи!

Он ушел к себе, а супруги, еще раз тщательно осмотрев повара и предупредив его о последствиях любой попытки к бегству, задули свечу и вернулись к прерванному сну.

Долгое время несчастный повар сидел в состоянии мрачной апатии, дивясь тому, с какой легкостью он перешел от одного преступления к другому, и пытаясь прикинуть, сколько ему грозит за оба. У очага запел сверчок, пискнула пробежавшая мимо мышь. Совершенно обессилев от усталости и неприятностей, повар заснул.

Он внезапно проснулся среди ночи, стараясь слезть со своей койки на пол и попрыгать на одной ноге, чтобы унять судорогу. Осознав, в каком положении находится, он изо всех сил попытался приподняться и выпрямить пострадавшую конечность. Наконец ему каким-то образом удалось встать на обе ноги, после чего он, приняв облик человекоподобной улитки, стал медленно перемещаться по кухне. Сначала он думал только о судороге, но, когда она прошла, у него мелькнула дикая мысль о бегстве. Согнувшись под тяжестью стула, он подошел к выходу, и после нескольких попыток ему удалось наконец ухватить задвижку зубами и открыть дверь. В течение следующих пяти минут он проделал путь от входной двери до калитки, которая, к счастью, была открыта, и вышел на дорогу.

Все это стоило повару немалых усилий, и он снова уселся на свой переносной стул и принялся подсчитывать свои шансы. От страха у него выросли крылья, правда, довольно примитивного устройства, и стоило ему убедиться, что его никто слышит, как он встал спиной к ближайшему дереву и изо всех сил начал колотить стулом об ствол.

Таким образом ему удалось отбить одну заднюю ножку, и когда он снова захотел сесть, ему пришлось проявить такие чудеса равновесия, что ему позавидовал бы любой бывалый канатоходец.

До самого утра этот преследуемый законом человек мучительно тащился с колченогим стулом вперед, а взошедшее солнце застало его сидящим посреди дороги и предающим анафеме капитана Гетинга и все, что с ним связано. Его испугал звук быстро приближающихся шагов, и, не имея возможности повернуть голову, он с трудом поднялся на ноги и повернулся всем телом.

Новоприбывший резко остановился и, с изумлением глядя на странное сочетание человека и трехногого стула перед собой, в замешательстве попятился. На небольшом расстоянии он принял повара за любителя природы, непринужденно общающегося с ней; теперь же он не мог понять, чудовище перед ним или наваждение.

— Здорово, дружище, — измученным голосом поприветствовал его кок.

— Здравствуйте, — ответил ему человек, все еще отступая.

— Полагаю, — сказал повар, пытаясь приветливо улыбнуться, — вы удивились, обнаружив тут меня?

— Ничего подобного я прежде и не видывал, — сдержанно заметил он.

— Оно и понятно, что нет, — согласился кок. — Во всей Англии мне одному такое под силу.

Путник ответил, что с трудом в это верит.

— Я делаю это на спор, — сообщил ему повар.

— А-а-а, — произнес тот, прояснившись в лице, — на спор. А я было подумал, что вы с ума сошли. На что спорили?

— На пятьдесят фунтов, — ответил кок. — Я проделал этот путь из самого Лондона.

— Будь я проклят! — воскликнул мужчина. — Чего только не придумают! И далеко еще?

— До Оаквилля, — ответил повар, припоминая, что слышал о таком месте во время своих странствий. — По крайней мере, туда я шел, да только, похоже, для меня это слишком. Не окажете мне услугу, перережете веревку?

— Нет, что вы, — произнес тот с укоризной, — не думайте сдаваться. До него всего-то семнадцать миль осталось.

— Увы, я вынужден сдаться, — с грустной улыбкой ответил кок.

— Не унывайте, — приободрил его путник. — Потерпите маленько, сами потом дивиться будете, как чуть было не проиграли.

— Режьте веревку, — выпалил кок, дрожа от нетерпения. — За проделанный путь я уже заработал сорок фунтов. Перережете веревку, и я пришлю вам десять из них.

Мужчина заколебался: врожденная любовь к азарту боролась в нем с жадностью.

— Все-таки у меня семья, — пробормотал он наконец в свое оправдание, достал складной нож и, удерживая повара одной рукой, другой разрезал его путы.

— Благослови тебя Господь, дружище! — поблагодарил его кок, бросил стул на землю и попытался выпрямить свою согнутую спину.

— Меня зовут Джек Томпсон, — представился его благодетель. — Джек Томпсон из Уинчгейта, так меня и найдете.

— Я вам все двенадцать фунтов отправлю, — пообещал благодарный кок, — а стул можете оставить себе.

Он пожал ему руку и, освободившись от своей ноши, снова отправился в путь, в то время как его наивный соучастник, взваливший на плечи стул без одной ноги, встретился по дороге назад с его истинным владельцем и выслушал от него пару суровых истин о своих умственных способностях.

Не зная, какая ему дана фора, повар, несмотря на голод и усталость, рванул вперед со всей скоростью, на какую был способен. Через час пути он решился спросить дорогу у юного пахаря и выпросил у него небольшую, очень небольшую часть завтрака. С вершины следующего холма он увидел море и, стараясь не упускать из виду этого друга своей юности, направился в сторону Бриттлси. В полдень он выклянчил в домике егеря немного провизии и с новыми силами продолжил путь, а в десять вечера, пошатываясь, добрался до причала Бриттлси и с опаской прошмыгнул на корабль. На палубе никого не оказалось, но в кубрике горел свет, и, осторожно глянув вниз, кок стал спускаться. Генри, игравший с Сэмом в шашки, в испуге поднял голову и опрокинул доску.

— Господи помилуй, кашевар ты наш! — воскликнул Сэм. — Где ж тебя носило?

Повар выпрямился, смущенно улыбаясь, и махнул рукой на все четыре стороны.

— То тут, то там, — устало сообщил он.

— Загулял небось, — с укором заметил Сэм.

— Загулял! — с выражением повторил кок. — Загулял!

Задыхаясь от переизбытка чувств, он оставил бесплодные попытки выразить их словами и, не обращая внимания на расспросы Сэма, улегся на свою койку и уснул крепким сном.

Глава V

На следующий день в четыре часа утра они отправились в путь. Повара разбудили в половине четвертого и попросили помочь. Без четверти четыре его растолкали снова, а без десяти минут и вовсе стащили с койки, попытавшись воззвать к его чувству долга. Стоило им уйти, как повар, не открывая глаз, улегся обратно в койку, и, хотя его стягивали на пол еще дважды, он оба раза брел назад в том же сомнамбулическом состоянии и снова засыпал.

Когда он наконец проснулся, «Чайка» уже была милях в тридцати от Бриттлси и неслась под порывами сильного ветра. Штурман такой ветер любил, и выражение его лица хранило безмятежность и спокойствие, пока он не заметил сгорбившуюся фигуру повара, который пытался незаметно проскочить на бак.

— Кок, — заревел он, — а ну иди сюда, чертов бездельник! Где тебя носило?

— Я попал в беду, сэр, — робко ответил повар. — Вы не поверите, через что мне пришлось пройти, чтоб оказать шкиперу услугу.

— Со мной такой трюк не пройдет, — угрожающе рявкнул на него штурман. — Где ты пропадал? А ну говори!

Повар, все еще слабый после своих злоключений, прислонился к сходням и начал свой рассказ, сопровождая его выразительной жестикуляцией. Постепенно дыхание штурмана становилось все более глубоким и частым, лицо его побагровело, и он даже чуть было не сбился с курса. Польщенный проявлениями сопереживания, кок не умолкал.

— Все, хватит, — наконец рявкнул штурман.

— Но я еще до самого скверного не дошел, сэр… — возразил повар.

— Если мне еще хоть секунду придется выслушивать твое вранье, я сломаю тебе шею, — резко оборвал его штурман. — Ты два дня пьянствовал, вот тебе и весь сказ.

— Я говорю вам сущую правду, сэр, — серьезно возразил повар.

— Погоди еще, вот выйдет шкипер, — сказал штурман и погрозил ему кулаком. — Если бы не штурвал, я бы сам с тобою разобрался, приятель.

К немалому возмущению повара, шкипер согласился с мнением штурмана относительно его истории и самым безжалостным образом вычел двухдневный заработок из его жалования. В кубрике ему повезло не больше: вся команда искренне восхищалась его способностям выдумывать басни, переходя в своем восторге все мыслимые границы.

Их неверие стало для него источником большого огорчения. Он представлял себя в роли сорвиголовы, а к своим обязанностям приступил с невозмутимым видом, который люди, знающие толк в таких делах, приняли за последствия попойки.

Они миновали Нортфлит по пути в Ротерхайт, где нужно было сдать небольшой груз. Каждый раз, когда мимо проходила патрульная лодка, поведение повара вызывало всеобщее презрительное осуждение. Перед тем как сойти на берег, он долго колебался, а когда наконец решился, то вышел с видом независимым, словно какие-нибудь Дик Турпин[2] и Робер Макэр[3] вместе взятые.

Когда корабль снова добрался до Нортфлита, занималось сырое, безрадостное утро. Ночью прошел сильный дождь, и черные тучи все еще висели низко над рекой. Грузиться предстояло только на следующий день, и после ужина Генри и помощник обменялись сочувственными улыбками, когда шкипер, взяв фуражку, сошел на берег.

Капитан отправился в Грейвзэнд и, не обращая внимания на непрекращающийся дождь, праздно шатался, заглядывая в витрины магазинов. Ему пришла в голову романтическая мысль, что он может встретить там Эннис Гетинг. В школе были каникулы, и Эннис вполне могла гулять сейчас по Грейвзэнду под проливным дождем. Около четырех часов, промокнув насквозь, шкипер убедился в ошибочности этой идеи и, пропустив стаканчик в ближайшей таверне, в унынии повернул обратно, чтобы вернуться на корабль. Немного пройдя по дороге, он посторонился, пропуская какую-то девушку, и по привычке бросил взгляд под ее зонтик. Затем он виновато попятился, когда вдруг встретился взглядом с мисс Гетинг. Она почти остановилась.

— Добрый вечер, — смущенно пробормотал шкипер.

— Добрый вечер, — ответила она.

— Скверная погода, — заметил шкипер, держась на почтительном расстоянии.

— Отвратительная, — согласилась мисс Гетинг. — Фу!

— Но не сказать, что она мне совсем уж не нравится, — признался шкипер.

— Вы, наверное, очень промокли, — заметила мисс Гетинг. — Полагаю, вы хотели зайти к маме?

— Да, я так и думал сделать, — радостно соврал шкипер.

— Ну а я решила пройтись немного по магазинам, — отозвалась она. — До свидания!

Она приветливо кивнула ему, и шкипер, приподняв фуражку, повернулся на каблуках и отправился с визитом к ней домой. Он несколько раз обернулся ей вслед, но мисс Гетинг, которая разбиралась в мужчинах больше, чем шкипер в женщинах, решила не следовать его примеру.

Через четверть часа бодрой ходьбы он оказался у дома и, осторожно постучав, стал стряхивать капли дождя с фуражки. Ему открыл незнакомый мужчина и, не снимая задвижки, вопросительно посмотрел на него.

— Миссис Гетинг дома? — спросил шкипер.

— Нет, в данный момент ее еще нет, — ответил незнакомец.

— Я подожду ее внутри, если позволите, — проговорил шкипер, поддавшись внезапному порыву.

Незнакомец замер на миг в нерешительности, а затем посторонился, чтобы пропустить его, закрыл дверь, и они вместе вошли в маленькую гостиную. Шкипер со смелостью, удивившей его самого, сел без приглашения в кресло и стал вытирать брюки носовым платком.

— Боюсь, что миссис Гетинг будет нескоро, — наконец произнес незнакомец.

— Ничего, я немного подожду, — ответил шкипер, который просидел бы тут с удовольствием хоть целую неделю.

Он вытер усы и бородку носовым платком и разгладил их пальцами. Незнакомец с неприязнью следил за этими манипуляциями и с некоторым беспокойством разглядывал моряка.

— Оставлять сообщение миссис Гетинг, полагаю, вы не станете, — заметил он минут через пятнадцать.

Шкипер покачал головой и в свою очередь окинул взглядом незнакомца. Это был довольно симпатичный молодой человек с напомаженными темными усами, в светлом шелковом галстуке, приколотом огромной булавкой. Полы его фрака свисали до колен, а светло-коричневые туфли привлекали внимание к его слишком маленьким ногам.

Прошло еще с четверть часа.

— Сыро сегодня, — проговорил шкипер, пытаясь как-то возобновить разговор.

Собеседник согласился и заметил, что очень может быть, что из-за сырости миссис Гетинг сильно задержится, после чего разговор снова завял, пока звук торопливых шагов снаружи и поворот ключа в замке не заставили обоих поднять глаза.

— Вот и она, — мягко заметил шкипер.

Молодой человек ничего не ответил, решив, очевидно, что появление мисс Гетинг — достаточное тому опровержение. Он тоже не был настроен на разговор.

— А что, мамы нет? — удивленно спросила мисс Гетинг, входя. — Как мило, что вы согласились подождать, капитан!

— Что вы, мне не сложно, — ответил шкипер, которому вовсе не казалось, что его стоит за это благодарить.

Она пожала молодому человеку руку и улыбнулась капитану.

— Мы с вами уже виделись, — проговорила она. — Очень мило, что вы подождали маму. Наверное, вы очень промокли. А это мистер Гловер… капитан Уилсон.

Оба джентльмена обменялись взглядами, и шкипер с унынием в сердце почувствовал себя лишним. Мисс Гетинг отправилась снять шляпу и плащ и вернулась, приветливо улыбаясь, после чего разговор перешел на общие темы, причем оба мужчины передавали свои скудные мысли через мисс Гетинг, как через телефонный аппарат.

— Половина шестого, — вдруг спохватилась мисс Гетинг. — Вам в шесть тридцать нужно на поезд, мистер Гловер?

— Необходимо, — огорчился тот. — Дела, сами понимаете, — смиренно добавил он.

— Выпьете чаю перед отъездом? — спросила Эннис.

Она стояла перед мистером Гловером, произнося эти слова, и шкипер, все больше и больше чувствуя себя лишним, встал и пробормотал, что ему пора идти. Его изумление, когда милое личико мисс Гетинг исказилось в предостерегающей гримасе и она покачала головой, было столь велико, что мистер Гловер даже обернулся, чтобы узнать, в чем же дело.

— Не хотите ли тоже чаю, капитан? — с вежливой улыбкой предложила мисс Гетинг.

— Спасибо, — ответил шкипер, снова усаживаясь на место. Мысли его путались, и он молчал, в то время как девушка ловко накрыла на стол и села напротив.

— Прямо-таки настоящее чаепитие, — весело заметила она. — Вам один кусочек сахару, мистер Гловер?

— Два, — обиженным голосом ответил тот.

Она вопросительно посмотрела на шкипера, держа на весу щипчики.

— Пожалуйста, положите сами, — смущенно проговорил шкипер.

Мистер Гловер презрительно улыбнулся и слегка поднял брови. Мисс Гетинг положила один кусок и передала чашку капитану.

— Иногда я кладу один кусок, иногда два или три, — проговорил тот, стараясь сгладить свою глупость. — Я не привередлив.

— У вас, вероятно, очень легкий характер, — снисходительно заметила мисс Гетинг.

— А я полагаю, что просто нет своего мнения, — резко бросил мистер Гловер.

— Зато о других вещах оно у меня есть, — ответил шкипер в таком тоне, что мистер Гловер нахмурился, очевидно, гадая, что тот подразумевает под «другими вещами». Ни один из них не был расположен к беседе, и чаепитие прошло бы в мрачном безмолвии, если бы не хозяйка. В десять минут седьмого мистер Гловер с большой неохотой поднялся и объявил, что ему нужно идти.

— Дождь уже почти прошел, — подбодрила мисс Гетинг.

Мистер Гловер вышел в прихожую, взял шляпу и зонтик и простился с Эннис, пожав ей руку. Затем он вернулся и посмотрел на шкипера.

— Нам с вами не по пути? — спросил он как можно более учтиво.

— Эм… нет, — ответил шкипер.

Мистер Гловер с треском нахлобучил шляпу, наградил шкипера на прощание едва заметным кивком, последовал за мисс Гетинг к двери и вышел.

— Надеюсь, он успеет на свой поезд, — заметил шкипер, следя вместе с мисс Гетинг в окно за лихорадочной поспешностью мистера Гловера.

— Надеюсь, — согласилась она.

— Мне очень жаль, я не застал дома вашу матушку, — произнес он после затянувшейся паузы.

— Да, боюсь, что вам было очень скучно, — ответила девушка.

Шкипер устало вздохнул и задался вопросом, является ли мистер Гловер таким же любителем глупых замечаний, каким оказался он.

— А ему далеко ехать? — спросил он о Гловере.

— В Лондон, — коротко ответила Эннис.

Она все еще стояла у окна и смотрела на дорогу с выражением, похожим на обеспокоенность.

— Ну, мне пора идти, — объявил шкипер, решив, что дольше оставаться невежливо.

Он встал, и Эннис медленно проследовала за ним в прихожую.

— Жаль, что у меня нет зонтика, чтобы вам одолжить, — сказала она, оглядываясь по сторонам.

— О, что вы, это нестрашно, — возразил шкипер. — Я почти просох.

— Просохли? — И Эннис положила свою маленькую ручку на его рукав. — Боже, да вы насквозь мокрый! — с огорчением воскликнула она. — И как я могла допустить, чтобы все это время вы сидели вот так!

— Рукав хуже всего, — заметил шкипер, пользуясь счастливым случаем. — А здесь все в порядке, — и он провел рукой по кителю.

— Это хорошо, — вежливо заметила Эннис.

— Ох, но тут — не совсем, — добавил шкипер и выжал отворот.

Эннис слегка дотронулась до кителя.

— Вы совершенно промокли, — строго заметила она. — Нельзя было сидеть в такой мокрой одежде. Погодите немного, я принесу вам отцовский бушлат.

Она легко взбежала по ступенькам и вернулась с толстым длинным бушлатом.

— Так вы не промокнете, — заверила она, когда шкипер после недолгих уговоров стал наконец надевать его. Эннис помогла ему облачиться и с удовлетворением филантропа проследила, чтобы он застегнул все пуговицы. Потом открыла дверь.

— Вы передадите привет вашей матушке? — спросил шкипер.

— Конечно. Она расстроится, что вас не застала. А вы долго здесь пробудете?

— Дня три.

Эннис задумалась.

— Завтра она уходит, — неуверенно произнесла она.

— Послезавтра я буду в городе по делам, — ответил шкипер. — Я, может статься, к вам загляну, если вам это не доставит неудобства. До свидания!

Он смущенно пожал ей руку, переживая о том, не слишком ли далеко он зашел. Дверь за ним закрылась, и он засунул руки в карманы капитана Гетинга и в глубоком раздумье отправился на судно. Постепенно связи между отдельными событиями становились для него все более ясными, и вскоре шкипер начал думать вслух.

— Встретив меня на улице, она знала, что матери нет дома. И знала, что там тот парень. Можно было бы подумать, что… между ними вышла размолвка, — вдруг с горечью произнес он, — а кокетничала она со мной, чтоб ему досадить. Завтра, когда матушки снова не будет, он обязательно явится.

Шкипер вернулся на корабль крайне удрученным, после чего велел унести чай, которым его хотел побаловать услужливый Генри, переоделся и сел покурить.

— Ну и промокли же вы, — заметил штурман. — Где это вы бушлат раздобыли?

— Друг одолжил, — ответил шкипер. — Помните капитана Гетинга, которого я приказал отыскать?

— Помню-помню, — охотно подтвердил штурман.

— Пусть команда знает, что награда увеличена до пяти фунтов, — распорядился шкипер, делая глубокую затяжку из трубки.

— Уж если награду до пяти фунтов поднять, то кока вздернут за убийство или еще чего похуже, — заметил Генри. — От команды помощи не дождешься, сэр, ей-богу не дождешься.

Шкипер не соизволил на это ответить, и его распоряжение было передано на бак, где тут же воцарилось несказанное оживление.

— Теперь и я попытаю удачу, — торжественно объявил Дик. — Пять фунтов на дороге не валяются!

— Надеюсь, с тобой удача обойдется лучше, чем со мной, — с чувством добавил повар.

— Нам что надо-то, — оживился толстяк Сэм, — штуку такую, как у этих, в столице… как ее, стало быть, там…

— Кэб, что ли? — предположил повар.

— Да какой, к черту, кэб! — рассердился Сэм. — Такая, куда много людей входят, вот.

— Трамвай? — окончательно растерялся кок. — Да только ведь на нем далеко не уедешь, Сэм.

— Если б меня кто спросил, я б ответил, что дурак ты дураком, — нетерпеливо бросил Сэм. — Ну, куда люди деньги кладут.

Теряясь в догадках, повар начал было «автома…», но Генри пихнул его в бок, и тот замолк.

— Да на что ты намекаешь? — спросил Дик. — Чего бы просто не взять да и сказать?

— А того, что я слово запамятовал, — сердито буркнул Сэм. — Когда соберется много людей и у каждого своя доля.

— Синдикат, что ли? — спросил Дик.

— Он самый! — с облегчением вздохнул Сэм.

— Ну и чего в нем такого? — спросил Дик.

— А того, — начал Сэм, — что создадим синдикат и поделим деньги, когда найдем капитана. Подумай, Дик, вот ведь будет досадно: ты только его, голубчика, выследишь, а я приду и сцапаю его у тебя прямо из-под носа, например…

— Только попробуй, — произнес Дик угрюмо.

— А хорошо ты придумал, Сэм, — произнес повар. — Я с тобой.

— И тебе бы к нам, Дик, — предложил Сэм.

— Ну нет, — ответил Дик, — мне все пять фунтов нужны.

— Ты пойми, мы все против тебя будем: и я, и кок, и юнга, — взволновался Сэм.

— Эй! — вставил Генри. — Ты не думай, что я с вами. Еще чего!

— Ну и ладно, — ответил Сэм. — Стало быть, как его там, Дик?

— Синдикат, — подсказал тот.

— Синдикат, — повторил Сэм. — Я и кок. Пожмем руки, кок!

Таким неформальным образом создалась «Компания поисков капитана Гетинга», и участники синдиката, думая, что у них есть преимущество, стали держаться в стороне от товарищей и проводить тайные совещания в отдаленных уголках. Они истратили целый шиллинг на популярный детективный роман под названием «По следу», и в их жизнь был привнесен элемент приключения, который значительно ее скрасил.

Весь следующий день шкипер ожесточенно работал на погрузке шхуны и проявил просто лихорадочную энергию в послеобеденные часы, когда мысленно представлял себе своего соперника с Эннис наедине. После чая у бедного шкипера наступила реакция, и, вовремя оказавшись рядом, участливый штурман постепенно узнал все из первых уст. Генри, не выдавая себя ничем, кроме молчания, тоже обо всем узнал.

— Хорошо, что шхуна принадлежит вам, — заметил штурман. — Вы можете отправиться куда угодно. А если вы найдете отца, она, может, и бросит того парня.

— Не в этом цель моих поисков, — возразил шкипер. — Я просто хочу найти его, чтобы ей угодить.

На следующий день после обеда он сошел на берег, сопровождаемый украдкой брошенными взглядами членов экипажа, которые уже успели что-то услышать от Генри. Предварительно он подровнял в парикмахерской бороду, а потом отправился к миссис Гетинг.

Она оказалась дома и очень ему обрадовалась, а узнав, что его команда тоже ищет ее мужа, дала ему вторую фотографию пропавшего капитана.

— Мисс Гетинг здорова? — спросил капитан, приняв ее приглашение выпить чашку чаю и увидев, что она накрывает только на двоих.

— О, да, она уехала в Лондон, — прощебетала миссис Гетинг. — У нее там друзья.

«Мистер Гловер», — мрачно догадался шкипер.

— Я вчера встретил тут одного из друзей, — произнес он вслух.

— Ах, да, мистера Гловера, — подтвердила старушка. — Хорошая у него должность. Он очень милый, не правда ли?

— Замечательный, — нерешительно пробормотал шкипер.

— Ради нее он готов на все, — воскликнула любящая мать. — Как это трогательно, что он так о ней заботится.

— И скоро свадьба? — уточнил капитан.

Он знал, что со стороны почти постороннего человека это бестактный вопрос, однако ничего не смог с собой поделать.

— Когда найдется мой муж, — с грустью вздохнула старушка. — Она не хочет выходить замуж в отсутствие отца.

Шкипер откинулся в кресле и, отодвинув тарелку, задумался над только что услышанным. Поначалу это показалось ему отличной причиной для того, чтобы не искать капитана Гетинга, но едва эта мысль пришла ему в голову, как он отбросил ее как недостойную и твердо решил сделать все, что в его силах. Целый час он сидел, слушая несколько скучноватые рассказы старушки, а затем, так и не дождавшись возвращения Эннис, распрощался и вернулся на корабль.

Глава VI

К большому облегчению повара, «Чайка» держала курс в Коклмаут, маленький порт на западном побережье, с остановкой в Баймауте. Он объявил Сэму, что у него от сердца отлегло, ясно этим подчеркнув, что в синдикате должны по крайней мере поверить в правдивость его истории. Они проводили большую часть времени в камбузе, где в тайне от жадных до денег коллег, которые могли их подслушать, за чисткой картошки и мытьем сковородок созревали их планы. Роман «По следу» оказался на редкость толковым, и они почерпнули оттуда множество ценных сведений, пусть их и немало беспокоил тот факт, что Генри добрался до этой книжки раньше них и даже отметил карандашом наиболее поучительные места.

Синдикатчики первыми ступили на берег вечером прибытия в Баймаут. В ходе обсуждений они пришли к выводу, что единственное место, где отставной моряк мог бы проводить вечера, это трактир, поэтому они решили тщательно обыскать их все.

— Самое скверное, — заметил Сэм, когда они оказались в городе, — это выпивка. Стоит мне выпить пять-шесть пинт, и все вокруг становятся похожими на капитана Гетинга.

— А мы ничего пить и не будем, — возразил повар. — Мы сделаем, как тот парень из книжки. У тебя найдется полшиллинга?

— Зачем? — осторожно осведомился Сэм.

— Трудовые расходы, — произнес повар, смакуя каждый слог.

— Значит, с каждого по три пенса? — уточнил Сэм и взглянул на него с подозрением.

— По полшиллинга, — возразил повар. — Ну, как думаешь, что мы будем делать?

— Сорить деньгами, — с опаской предположил Сэм, неохотно достав мелочь из кармана и протянув ее повару. — Где твои?

Кок показал ему монету, и Сэм, чья вера в человеческую природу была сильно подорвана после прочтения упомянутого детективного романа, опробовал ее на зуб.

— Мы не можем просто так ходить по пабам и ничего не пить, — заметил повар. — Вот и будем продавать шнурки, как тот парень из книжки. Понял теперь?

— Может, сначала попробуем что подешевле? — проворчал Сэм. — Следы там искать или подслушивать кого. Вот вечно ты денег не жалеешь.

Повар молча смерил его взглядом, полным презрения. Сэм сначала заупрямился, потом стал ругаться и в конце концов потребовал свои деньги назад.

— Не валяй дурака! — резко бросил повар. — Предоставь все мне.

— Ага, чтоб меня потом к стулу этими самыми шнурками привязали, — раздраженно ответил моряк.

Сделав вид, что он этого не слышал, кок огляделся в поисках сапожной лавки, заметил одну поблизости, после чего направился прямиком туда и купил на весь шиллинг шнурков. Сэм с недовольным видом следовал за ним.

— А мне что говорить? — угрюмо спросил он, когда они остановились у одного из пабов, и кок принялся развешивать на руке с полдесятка шнурков.

— Не надо ничего говорить, — ответил повар. — Заходишь и протягиваешь людям шнурки. Если кто предложит выпить, — соглашайся.

— Ну, спасибо на добром слове, — проницательно заметил Сэм.

— Ты обойди все кабаки по эту сторону Хай-стрит, а я пойду с другой, — распорядился кок. — И знаешь что, будь поприветливее, может, заработаешь кучу денег.

Еще раз предупредив на прощание по поводу выпивки, повар развернулся и отправился в путь. Дородный моряк, испытывая сильное отвращение к этой работе, взял в руки шнурки и направился в сторону небольшой, но шумной таверны на соседней улице. У Сэма екнуло сердце, когда он вошел в переполненный паб и согласно указаниям повара стал протягивать шнурки посетителям. Большинство из них ничего не заметили, и единственным, кто ему что-то сказал, был красноносый сержант морской пехоты, который, поставив стакан на стойку, оторопело уставился на дюжину шнурков, ползущих по его красному рукаву. Когда он установил связь этих шнурков с Сэмом, он сделал ему несколько грубых и злых замечаний, не содержащих и намека на угощение.

В следующем пабе Сэм встретил благодетеля, который скупил у него весь товар. Толстый матрос совсем не ожидал такой доброты и стоял, нелепо уставившись на него и бормоча проклятья.

— Ничего, ничего, — добродушно ответил благодетель. — Можете меня не благодарить.

Сэм с легкостью послушался его и, молча удалившись, побрел в ближайшую сапожную лавку, чтобы купить еще шнурков. Наученный горьким опытом, он положил часть нового запаса в карман и, держа в руке несколько пар, вошел в следующую таверну.

Заведение было переполнено, но он протиснулся внутрь и, предлагая свой товар, внимательно огляделся по сторонам в поисках хотя бы намека на местоположение капитана Гетинга.

— Убирайся! — крикнула ему симпатичная служанка и кивнула в сторону выхода, едва его заметив.

— Уже иду, мисс, — ответил ей Сэм и покраснел от стыда. До сих пор служанки обращались с ним довольно приветливо, а в кабаках, где о нем были уже наслышаны, даже говорили ему «сэр».

— Что, дружище, плохи дела? — спросил кто-то, когда он уже собирался уходить.

— Голодуха, сэр, — ответил Сэм, который никогда не беспокоился о том, что о нем подумают.

— Присаживайтесь! — предложил ему новый товарищ и кивнул служанке, которая по-прежнему смотрела на моряка с некоторой враждебностью.

Сэм сел, радуясь про себя, что запрещение пить не распространяется на угощение. Его благодетель подошел к стойке и сделал заказ. Глаза Сэма светились теплотой и благодарностью, когда его новый друг вернулся с пинтой эля и половиной буханки хлеба.

— Держи, старина, — ухмыльнулся тот, протянув ему хлеб. — Если что, я еще закажу.

Он сел напротив и, отхлебывая из оловянной кружки, с доброй улыбкой наблюдал за тем, как ест «изголодавшийся» матрос. Он с удивлением отметил, что умирающие с голоду сначала грызут корочку, а потом принимаются жевать маленькие, очень маленькие кусочки мякиша, и сделал вывод, что они на подсознательном уровне избегают переедания.

В течение нескольких минут Сэм, уставившись одним глазом на кружку эля, а другим — на дверь, силился играть свою роль. Потом он встал и, бормоча какие-то слова благодарности, сказал, что отнесет этот хлеб жене и детям.

— Да не беспокойтесь вы о жене с детьми, — проговорил благодетель, ставя на стол пустую кружку. — Ешьте, я вам с собой еще пару буханок дам.

— Душа полна, кусок не лезет в горло, — пролепетал Сэм, незаметно делая шаг в сторону двери.

— Это он про свой живот, — послышался вдруг строгий голос молодого человека, так хорошо знакомого несчастному моряку.

Он резко обернулся и увидел лицо Генри, выглядывающее из-за перегородки, а рядом с ним — ухмыляющуюся физиономию Дика.

— Он был сегодня у нас на корабле в обед, — продолжал юный мучитель, перекинув через перегородку руку и показывая пальцем на Сэма, который растерянно сжался на стуле. — Мы накормили его замечательным обедом, а он потом возьми да и уйди втихую в одежде одного из наших ребят.

— Истинная правда, товарищи, — подтвердил восхищенный Дик, кивая посетителям.

— Обобрал нашего приятеля, Сэма, — продолжал Генри, — самого доброго друга, который когда-либо жил на свете.

— Парень что надо, — вставил Дик.

— Он высокого роста и хорош собой, — продолжал Генри, — а этот парень сидит в его одежде.

Посетители пристально смотрели на Сэма, а тот сидел, разинув рот, и слушал эти весьма красноречивые, но довольно несвоевременные комплименты. В каждой толпе обязательно найдется несколько человек, самопровозглашенная миссия которых — исправлять всякое зло, и один из таких тотчас же предложил вернуть одежду ее законному владельцу. Предложение было принято с восторгом, и незадачливого моряка окружило с десяток человек.

— Господа, только не здесь, — торопливо попросила служанка.

Они высыпали на улицу, таща за собой Сэма, и крепкий моряк так отчаянно отбивался, что чуть не сбил с ног трех солдат, проходивших мимо. На его беду, все трое оказались ирландцами, и для подавления последовавшего нарушения общественного порядка потребовались силы трех полицейских и одного сторожа. С радостью воспользовавшись возможностью улизнуть, Сэм застал только начало драки и, охваченный бурным негодованием, не останавливался до тех пор, пока не оказался за несколько кварталов от места своего позора.

У него не было намерения нарушать уговор с поваром, но он выпил пинту, рассудив, что обстоятельства его оправдывают. Он немного побродил по улице, размышляя, стоит продолжать поиски или вернуться на шхуну. Некоторое время он бродил без всякой цели, а потом, решив не поддаваться на дерзкие выходки Дика и юнги, остановился перед высококлассной таверной и вошел внутрь. Двое или трое хорошо одетых мужчин, которые выгодно отличались от того вульгарного общества, которое он только что покинул, покачали головами, но не рассердились, и он уже собирался уходить, когда вошел чернобородый здоровяк.

— Скверная работа, — заметил тот, глядя на шнурки.

— Да, сэр, — покорно согласился Сэм.

— Но вид у вас такой, будто дела идут в гору, — строго заметил он.

— Это только кажется, сэр, — грустно покачал головой Сэм, направляясь к двери.

— Выпиваете, наверное, — предположил бородач.

— Нет, сэр, — ответил Сэм.

— А когда вы в последний раз ели? — продолжал тот.

— Вчера утром, — брякнул Сэм, нащупывая кончиком языка остатки мякиша на зубах.

— Будете что-нибудь?

Сэм улыбнулся в ответ и сел в предвкушении на стул. Его новый друг заказал кружку пива, и моряк вытер рот тыльной стороной ладони, приготовившись благодарить. Но кровь застыла у него в жилах, а челюсть отвисла, когда здоровяк протянул ему полбуханки хлеба.

— Держи, дружище, — ласково произнес он. — Ешь скорей.

Сэм взял хлеб и попытался сунуть его в карман, повторяя старую басню о том, что отнесет его домой детям, и поднялся, намереваясь уйти.

— Ешь, я тебе с собой еще две буханки дам, отнесешь домой, — пообещал благодетель.

Хлеб выпал из дрожащих рук Сэма на пол. Кто-то поднял его и, вытерев о пальто, снова подал Сэму.

— Ну же, — подбодрил бородач, отхлебнув пива. — Ешь.

— Хочу сперва накормить детей, — надломленным голосом произнес Сэм.

— Ешь хлеб, или я позову полицейского, и тебя арестуют, — ответил бородач, повышая голос. — Да ты просто жулик! Где твое разрешение на торговлю?

В состоянии, граничащем с безумием, Сэм откусил кусок и попытался его проглотить. Он взял бутылку с водой, отпил глоток и за пять минут съел почти столько же.

— Ешь! — строго произнес бородач.

— Не буду! — рассердился вдруг Сэм. — Чтоб мне пусто было!

Бородач встал и подошел к двери.

— Зайдите-ка сюда на минуточку, констебль, — безмятежно позвал он.

Дверь внезапно отворилась, и Сэм, все еще держа кусок хлеба, увидел Дика и Генри. Они посмотрели на него, грустно качая головами. Бородач опустился на стул и разразился взрывом хохота, когда Сэм сообразил, что стал жертвой заговора, после чего швырнул хлебом в юнгу и бросился к выходу. Обезумев от негодования, он твердо решил больше никогда не иметь дела со шнурками и, выйдя на улицу, выбросил их куда подальше.

— Эй, Сэм! — окликнули его с той стороны улицы. — Есть успехи?

Сэм в ответ только покачал головой.

— Да ты пьян, — предположил повар, подойдя к нему.

— Еще чего, — бросил Сэм.

Вдруг у него мелькнула нехорошая мысль, и он взял повара за локоть.

— Послушай, кок, вон там есть пивная, — сказал он дрожащим голосом, — и там сидит старик, в котором я что-то не уверен. Может, глянешь на него?

— Какая пивная? — спросил наивный повар.

Преисполненный радости, Сэм повел кока к месту своих злоключений и, дождавшись, когда тот войдет, стал подслушивать под дверью.

— И чего они там шепчутся? — сердито проворчал он, когда до него донеслись неразборчивые обрывки фраз.

Как он ни старался, он ничего не мог расслышать и в нетерпении уже хотел было приоткрыть дверь и заглянуть внутрь, как вдруг раздался дикий взрыв хохота. За ним последовал еще один, а потом еще, и вскоре безудержное веселье охватило весь бар. Физиономия Сэма расплылась в блаженной улыбке, когда он представил себе, что происходит внутри.

— Хватит, — повышался слабый голос повара.

Снова раздался взрыв смеха, и Сэм довольно ухмыльнулся.

— Да вы меня уморите! — задыхаясь, бросил повар.

— И все-таки тебе легче, чем мне, — все же с большим удовольствием заметил Сэм.

Раскаты смеха усилились, и Сэм с изумлением услышал, что и повар присоединился к ним. Он совершенно растерялся. Вдруг голос повара отчетливо произнес:

— Бедный старина Сэм! Что угодно бы дал, чтобы это увидеть!

Слушатель внезапно напрягся и, затаив дыхание, на цыпочках двинулся по улице. В ушах по-прежнему звенели отзвуки глупого веселья в баре. В голове все завертелось, но по мере того, как он яростно шел вперед, в его сознании вырисовывались две определенные цели — сперва уничтожить синдикат, а потом и повара. С этими мыслями он снова поднялся на борт и, войдя в одинокий кубрик, забрался на койку и забылся сном — настолько крепким, что остальные, вернувшись через час, не могли его разбудить, пока Генри в качестве последнего средства не бросил в него буханкой хлеба. После такого не спал уже никто, и каждый побаивался за собственную шкуру.

Глава VII

В Баймауте поиски продолжились без помощи Сэма. Все оставшееся время он почти не сходил с корабля, предпочитая спокойно курить трубку на борту, а не встречаться на берегу с какими-то весельчаками, желающими купить шнурки. От разговора с Диком и юнгой он и вовсе отказался, и, только когда они достигли Коклмаута, он соизволил взять трубку с табаком из поварского ящика.

Коклмаут — тихое уютное местечко на побережье Уэльса. Когда в крошечную гавань заходит большой корабль, жители спускаются посмотреть на него, а шкиперы маленьких судов выскакивают из кают и кричат, чтобы узнать, куда он идет. И даже когда они уже видят, что его пришвартовали и тянут на буксирах в док, они не успокаиваются, а навязчиво развешивают кранцы[4] со всех сторон своих кораблей, готовясь к худшему.

— Здесь мы его не отыщем, кок, — заявил Сэм вечером после прибытия, когда синдикат сидел на палубе и задумчиво смотрел на редкие огни, появившиеся в сгустившихся сумерках. — Бестолковое местечко.

— Ну а я и вовсе не слишком надеюсь, что нам удастся его найти, — согласился повар.

— Не опасался бы я, что его Дик найдет, — со злобой пробормотал Сэм, — или юнга, я бы просто бросил это дело, кок.

— Если кто его и разыщет, так это сам шкипер, — понизив голос, сказал кок, когда Уилсон прошел мимо них на берег. — Отправится в полицейский участок с фотографией и у них разузнает. Ну и какие после этого у нас шансы?

Сэм долго качал головой и ничего не говорил, а потом вместе с коком сошел на берег и допился до безнадежного пессимизма. В таком состоянии он тотчас всех простил и, почувствовав себя очень скверно, немедленно оставил завещание, заключалось которое всего-навсего в передаче Дику ножа, а Генри — семипенсовой монеты. То, с каким трудом он отменил его на следующее утро, стало яркой иллюстрацией того, насколько низко может пасть несчастный человек.

Но чудесный, ясный день немного улучшил его настроение, особенно после завтрака. Настойчивый звон надтреснутого колокола в маленькой церквушке из кирпича и две девушки с молитвенниками, прошедшие по набережной, а следом за ними — двое молодых людей с пустыми руками — все это напомнило ему, что сегодня воскресенье.

Шкипер, который старался выработать новые привычки, повиновался зову колокола. Штурман совершил полезную для здоровья прогулку в три мили, а команда сидела на палубе, наблюдая за приготовлениями повара к обеду и время от времени оказывая ему мало-мальскую помощь. Лишь наскоро пообедав, они облачились в воскресную одежду и сошли на берег.

Дик шагал первым, предусмотрительно захватив с собой фотографию, которую выдали для всеобщего пользования. Сначала он зашел в город, но закрытые лавки и пустынные улицы подействовали на его удручающе, и, засунув руки в карманы, он направился обратно в сторону гавани. Здесь он вступил в разговор с пожилым человеком степенного вида, и после небольшой светской беседы, начавшейся с погоды и закончившейся табаком, он достал фотографию и затронул тему капитана Гетинга.

— Пожалуй, я видел человека, очень похожего на него, — произнес его новый знакомый, хорошенько рассмотрев снимок.

— Где? — тут же спросил Дик.

— Не скажу, чтобы это был тот самый, — медленно продолжал тот, возвращая карточку. — Но если это не он, то его брат.

— Где же? — нетерпеливо повторил Дик.

— Что ж, даже не знаю, стоит ли вмешиваться, — ответил старик, — не мое это дело.

— Может, вот такой кругляш поможет… — начал Дик.

— Поможет! — улыбнулся старик, пряча монетку в карман. — Он живет у бухты Пиготта, — с выражением произнес он.

— И где это находится? — спросил Дик.

Мужчина повернулся в сторону заросшего пустыря и указал на расположенную за ним тропу береговой охраны, которая вела к вершинам скал.

— Идите по этой дороге все прямо и прямо, — велел он.

— Далеко? — спросил Дик.

— Да знаете, кому далеко, кому не очень, — тоном оракула произнес старик. — Ну, скажем, миль шесть.

Дик заметил, что лучше, если бы мили три.

— Ну, тогда чуть меньше шести, — снисходительно улыбнулся старик. — Что ж, хорошего вам дня!

— И вам всего хорошего! — поблагодарил его Дик и стал продираться прямиком сквозь заросли к дорожке.

К несчастью для него, Сэм и повар, которые просто вышли спокойно прогуляться и вовсе не собирались заниматься поисками капитана Гетинга и прочими глупостями, издали наблюдали этот разговор. Поспешив, они нагнали степенного вида старика и путем перекрестных расспросов выведали у него причину столь поспешного ухода Дика.

— А где это? — спросил Сэм.

— Вы идите за ним следом. — Старик указал на фигуру человека, который медленно поднимался по скале. — И попадете туда с ним одновременно.

Забыта была спокойная прогулка, и оба на почтительном расстоянии последовали за ничего не подозревающим товарищем. День выдался жаркий, и тропинка, которая то шла через вершину скалы, то сползала по ее краю, очевидно, ускользала от внимания местного совета графства. Вокруг не было ни души, и единственное, что попалось на глаза приятелям, — это пара овец, которые спокойно щипали траву и разбежались при их приближении, да несколько чаек, парящих у них над головами.

— Нужно туда попасть раньше него, — проговорил Сэм, осторожно ступая по труднопроходимому участку тропы.

— Он нас увидит, если мы рванем по берегу, — возразил повар.

— По этим камням не побегаешь, — заметил Сэм. — Да и стоит ли туда тащиться, только чтобы посмотреть, как он отыщет капитана?

— Подождем удобного случая, — предложил кок.

Сэм что-то проворчал в ответ.

— А как он выпадет, тут же им и воспользуемся, — продолжал кок, стараясь не обращать внимания на его ворчание.

Они продолжали идти, хотя Сэм горько жаловался на жару и непрестанно вытирал пот со лба.

— Смотри, он спускается к берегу, — вдруг заметил кок. — Поднажми, Сэм, и мы его обгоним.

Толстый моряк старался в меру своих сил и, дойдя до места, где исчез Дик, тут же рухнул, задыхаясь, в траву. Внезапный возглас кока поднял его на ноги.

— Давай скорее, Сэм, — воскликнул он. — Смотри, он собрался искупаться.

Его товарищ приблизился к краю скалы и посмотрел вниз. Прямо у подножья виднелась сброшенная в кучу одежда, а Дик шагал по песку к воде.

— Давай скорее, — нетерпеливо повторил кок. — У нас теперь фора.

— Вот бы я посмеялся, если бы кто-нибудь украл у него одежду, — протянул Сэм, глядя на эти предметы гардероба с явным намерением отомстить.

— Нам от этого было бы только лучше, — заметил повар. — Мы бы тогда спокойно осмотрелись в поисках этой бухты Пиготта.

Он взглянул на Сэма и прочел в его взгляде страшное намерение.

— Нет, нет! — поспешно возразил он.

— Да не украсть, кок, — заманчиво продолжал Сэм, — только спрятать под камнями. Я подброшу монетку.

С минуту кок упорно боролся с искушением.

— Да ведь это просто шутка, кок, — весело добавил Сэм. — Дик сам первый бы расхохотался, будь это чужая одежда.

Он подбросил пенни в воздух и, ловко прикрыв рукой, протянул его повару.

— Орел, — пролепетал тот.

— Решка! — обрадовался Сэм. — Давай скорее, кок!

Повар беспрекословно спустился и наспех переложил одежду, не преминув бросить тревожный взгляд на море, после чего вскарабкался обратно на утес и присоединился к своему ликующему сообщнику. Они молча двинулись в путь, держась на некотором расстоянии от края обрыва.

— Поделом ему, — спустя некоторое время выдал кок. — Не пожелал он, значит, вступать в синдикат.

— Пожадничал и захотел взять все себе, — строго заметил Сэм.

— Может, это послужит ему уроком, — елейно ответил повар. — Я запомнил приметы места, вдруг он не найдет. Не все бы так сделали.

Еще час они шли, не останавливаясь, пока наконец совершенно случайно не наткнулись на маленькую рыбацкую деревушку, расположенную в крошечной бухте. Два или три небольших судна стояли на якоре у каменного причала, вдоль которого несколько ребятишек, наряженных в чопорную воскресную одежду, размеренно шагали взад и вперед.

— Должно быть, это здесь, — решил Сэм. — Гляди в оба, кок.

— Как называется это местечко, дружище? — спросил Сэм и в ожидании уставился на бывалого моряка, проходившего мимо.

— Каменный берег, — ответил тот.

У Сэма вытянулось лицо.

— А сколько тогда до бухты Пиготта? — спросил он.

— До чего? — спросил старик и даже вынул трубку изо рта от изумления.

— До бухты Пиготта, — повторил Сэм.

— Только не говорите мне, что ищете бухту Пиготта, — ответил старик.

— Это почему? — отрезал Сэм.

Вместо ответа старик хлопнул себя по ноге и, переложив трубку во рту, рассмеялся тонким старческим смехом.

— Да прекратите вы наконец смеяться, — с достоинством заметил повар.

— А я не смеюсь, — ответил старик, вынув изо рта трубку, и рассмеялся в полную силу. — Они ищут бухту Пиготта, Джо, — крикнул он, обращаясь к одному из подошедших рыбаков.

— Вот так штука! — отозвался Джо, засияв от удовольствия. — Вы издалека?

— Из Коклмаута, — ответил Сэм как ни в чем не бывало. — Хватит уже смеяться, в чем наконец дело?

— Да ведь такого места и нет, — протянул старик. — Просто в наших местах есть такая поговорка, вот и все.

— Такая — что? — растерянно спросил Сэм.

— Поговорка такая, — объяснил тот, переглядываясь с остальными.

— Не понимаю вас, — обиделся повар. — Как это бухта может быть поговоркой?

— Понимаете, это название пошло от одного здешнего человека, которого звали капитан Пиготт, — медленно стал рассказывать один из рыбаков. — Чудной он был парень, и как-то раз он слегка съехал с курса. Где ж это было, неужто в Южной Америке, Дэн?

— Да будто бы там, — ответил тот.

— Он решил, что открыл новый остров, — продолжал рыбак, — высадился на берег, водрузил британский флаг и назвал его в свою честь бухтой Пиготта. По крайней мере, так рассказывали его матросы, когда вернулись домой. С тех пор, когда кто-то немного не в себе, мы говорим, что он бухту Пиготта ищет. Такая вот у нас поговорка.

Закончив, рыбак снова расхохотался, и Сэм, с сожалением отметив, что силы тому не занимать, развернулся и пошел догонять повара, который уже начал взбираться на скалу. Наверху они остановились и оглянулись: жители Каменного берега все еще смеялись.

Движимые общей мыслью о личной безопасности, они шагали подальше от берега, предпочитая пройти пару лишних миль, лишь бы не столкнуться с Диком. Разговор не клеился, и они угрюмо плелись по пыльной дороге с пересохшими губами и ноющими ногами.

В семь часов они вернулись на «Чайку» и, приветствуя Генри, который был за главного, добрым словом и учтивой любезностью уговорили его приготовить им чаю.

— А где Дик? — как бы между делом поинтересовался Сэм.

— Не видал его с самого обеда, — ответил юнга. — Я думал, не с вами ли он.

Сэм покачал головой, допил чай и, выйдя на палубу вместе с поваром, предался всем прелестям спокойного отдыха. Утомившись после трудного дня, они до девяти часов почти не двигались с места, а потом, бросив прощальный взгляд в ту сторону, откуда мог прийти Дик, спустились в кубрик и легли спать.

Они оставили лампу гореть, и читавший книгу Генри был им весьма благодарен. Когда в городе часы пробили десять, они обменялись встревоженными взглядами, очевидно, переживая за Дика. В тепле и уюте им вдруг пришло в голову, что они, быть может, поступили немного эгоистично. Полчаса спустя Генри испуганно обернулся, когда на палубу будто бы плюхнулось что-то мягкое, после чего послышалось, как кто-то спускается по трапу в кубрик. В следующий миг испуг Генри сменился возмущением, и он принялся причитать с таким укором в голосе, словно был не юным моряком, а престарелым ханжой.

— Дик! — пронзительно вопил он. — Дик!

— Заткнись! — рявкнул ему Дик и бросился на койку, тяжело дыша. — Боже мой, ну и денек!

— Я тебе удивляюсь, — строго заметил Генри, стаскивая с коек несколько одеял и прикрывая ими обессиленного матроса. — Дик, где же твоя скромность?

— Скажешь еще хоть слово и я проломлю тебе твою паршивую башку! — гневно прошипел Дик. — Не было бы у меня скромности, я бы вернулся еще днем. Ох, ну и денек, ну и денек!

— А где твоя одежда? — спросил Генри.

— А черт ее знает! — огрызнулся тот. — Я оставил ее на берегу и пошел искупаться, а когда вернулся, она исчезла. Я с трех часов дня сидел на этих проклятых холодных камнях — и ни одной живой души! Первый раз пошел искать капитана Гетинга и, уж конечно, в последний раз.

— Ага, вот ты куда ходил! — воскликнул Генри. — Говорил же я вам, ребята, вляпаетесь вы с этим делом в историю!

— Что-то ты, вижу, чертовски много знаешь для твоих-то лет, — проворчал Дик. — И запомни, чтоб Сэму и повару об этом ни слова.

— Почему это? — спросил Генри.

— Потому что я так хочу, — свирепо огрызнулся Дик. — Вот и все!

— Может, они уже знают, — спокойно ответил Генри. — Кажется, Сэм все слышит сквозь сон.

Дик встал и подошел к их койкам, настороженно вглядываясь в лица своих спящих товарищей. Еще раз предупредив Генри, что если тот ослушается, то будет жестоко наказан, Дик повалился на койку и забылся сном. Весь следующий день он держал все в тайне, но когда во вторник утром он проснулся и нашел свою одежду на палубе в грязной оберточной бумаге, изумление его выдало. Он рассказал обо всем Сэму и повару и проникся большим уважением к обоим, когда увидел, что они вовсе над ним не смеются. Никто из них даже не улыбнулся, не проявил особого сочувствия; они слушали апатично и, как только он закончил, сразу же заснули там, где и сидели, — и такое представление они повторяли при каждом удобном случае в течение всего дня.

Глава VIII

«Чайка» простояла в Коклмауте еще три дня, и за это время Дик, пройдя двенадцать миль, узнал все что можно о бухте Пиготта. Вторая неудача могла подействовать на него весьма серьезно, но как раз перед сном ему пришла в голову блестящая мысль, подтверждающая, что нет худа без добра, и он спокойно уснул.

— Я тут подумал, Сэм, — сказал он утром, — что нехорошо было с моей стороны не вступить в синдикат. Следовало мне к вам присоединиться.

— Да делай ты что хочешь, — ответил Сэм.

— Но лучше поздно, чем никогда, — продолжал Дик, обращаясь к подошедшему к ним повару. — Я собираюсь вам показать, как найти капитана Гетинга.

Повар изобразил удивленную благодарность.

— Я знаю наверняка, что он живет в месте под названием бухта Пиготта, маленькой деревушке вверх по побережью, — продолжал Дик. — Если вы, ребята, захотите сегодня вечером прогуляться, то найдете его и получите по две монеты каждый, ну а мне оставите одну.

— О-о-о! — только и мог произнести Сэм, совершенно ошеломленный подобной наглостью.

— Но ведь это будет нечестно по отношению к тебе, Дик, — вмешался повар. — Мы не хотим тебя обидеть. Пять фунтов — твои.

— Они мне не нужны, — искренно произнес Дик. — Я хочу наказать себя за жадность. Если вы оба пойдете туда и найдете его, то сделаете мне одолжение.

— Что ж, ладно, тогда мы пойдем, — с притворной радостью заявил повар.

— У Дика сердце что надо, кок, — заметил Сэм. — Пожалуй, нам стоит отправиться прямо после чая.

— Дай пожму тебе руку, Дик! — горячо предложил повар.

— И я, — присоединился Сэм, когда кок отпустил лапищу Дика. — Хороший ты парень, Дик, без обиняков.

— Вот это верно, — любезно подтвердил кок.

— Мы выйдем сразу после чая, если ты достанешь нам флаг, Дик, — произнес Сэм.

— Флаг? — изумился Дик, — какой флаг?

— Как это какой, британский, — объяснил Сэм, глядя на него с простодушным удивлением. — Какой же смысл идти в бухту Пиготта без флага, верно? Разве ты не знал, Дик? А сам говоришь, что ходил туда вечером!

Он спокойно стоял, ожидая ответа, и сделал удивленное лицо, когда Дик свирепо затопал по трапу вниз. Сэм даже притворился, будто думает, что Дик пошел вниз за флагом, и, осторожно просунув голову в люк, крикнул, что если он не найдет флага, то сойдет и пара купальных трусов. Впрочем, от последней любезности он охотно отказался, когда встретился с Диком за ужином.

Когда они снова вернулись в Нортфлит, весь интерес к поискам исчез. С одной стороны, взрослым было не особенно приятно подвергаться непрестанному издевательству со стороны Генри, а с другой — если рассуждать здраво, то все прекрасно понимали, что успех подобного дела крайне маловероятен. В кают-компании тоже царил пессимизм, и главным его источником служил штурман.

— В этом нет никакого смысла, — убеждал он, споря со шкипером о положении дел. — Глупо надеяться его найти. Послушайтесь моего совета, лучше уж вам продолжить спокойно совершать торговые рейсы отсюда в Бритлси — вот чем надо заниматься.

— Не буду, — упрямо ответил шкипер.

— Ведь это жестоко, — возразил штурман, — охотиться за стариками только потому, что у них седые бороды и годы уже не те. Кроме того, кто-нибудь из команды обязательно рано или поздно вляпается в историю.

— Говорите, сколько хотите, меня все равно не переубедить, — ответил шкипер, совмещая разговор с умыванием.

— Ну вот опять, — продолжал штурман. — Опять вы прихорашиваетесь. Ради кого? Чужой девушки. Как ни крути, а все сводится именно к этому.

— Когда мне понадобится ваш совет, — объявил шкипер, который постарался скрыть свое смущение тем, что начал энергично вытираться, — я вас об этом попрошу.

Он молча оделся, сошел на берег и, оглядевшись по сторонам, направился к Грейвзэнду. Единственным проблеском света в его нынешнем окружении было школьное расписание, и он благословлял точность, с которой учительский коллектив выходил из школы в четыре часа.

Однако сегодня его радость оказалась несколько преждевременной, потому что дети уже давно разбежались по домам, а Эннис Гетинг все не появлялась. Он ходил взад и вперед по дороге в недоумении. Половина четвертого, пять. Он дождался шести часов, что вызвало повышенный интерес у разных дам, которые украдкой наблюдали за ним из окон своих гостиных, и как раз собирался уходить в четверть седьмого, когда увидел, что она идет ему навстречу.

— Вы вернулись! — сказала она, и они пожали друг другу руки.

— Только что, — подтвердил он.

— Ничего не узнали о моем отце? — спросила Эннис.

— Увы, ничего, — ответил шкипер. — А вы сегодня что-то поздно.

— Пожалуй.

— У вас усталый вид, — нежно проговорил шкипер.

— Правда? — удивилась она. — А я совсем не устала. Я просто осталась пить чай у мисс Граттан. Мамы нет дома, так что я не торопилась.

— И сейчас нет? — спросил шкипер.

Мисс Гетинг энергично кивнула и, дойдя к этому моменту до конца дороги, остановилась.

— Я пока не хочу возвращаться, — объявила она, глядя в сторону дома. — Собираюсь немного погулять.

— Надеюсь, прогулка будет приятной, — произнес Уилсон после небольшой паузы, во время которой он несмело обдумывал, стоит ли ему предложить проводить ее. — До свидания. — Он протянул руку.

— До свидания, — сказала Эннис. — Если вы захотите зайти и подождать маму, уверена, она будет очень рада вас видеть.

— А дома есть кто-нибудь, кто впустил бы меня? — спросил Уилсон.

— Мистер Гловер, наверное, дома, — заметила Эннис, пристально глядя на дорогу.

— Я… я лучше зайду в другой раз, — растерялся Уилсон. — Но мне кажется, что…

— Что вам кажется? — спросила она.

— Ничего, — ответил он. — Я… А, вы… вы далеко идете гулять?

— Не особенно, — ответила она. — А что?

— Вы, вероятно, предпочитаете идти одна?

— Мне все равно, — ответила Эннис. — Можете пойти со мной, если хотите.

Они вместе свернули за угол и некоторое время шли молча.

— А что вы хотели только что сказать? — спросила Эннис, когда еще вот-вот и молчание бы стало в тягость.

— Когда? — опешил Уилсон.

— Когда я говорила, что мистер Гловер у нас дома, вы произнесли, что вам кажется… — Она повернулась и посмотрела на него взглядом, смысл которого он тщетно попытался расшифровать.

— Ну, мне могло бы показаться, — вдруг в отчаянии заговорил он, — что вы захотите поскорее пойти домой.

— Я не понимаю вас, — холодно прервала Эннис. — По-моему, вы не очень-то вежливы.

— Прошу меня простить, — промямлил Уилсон. — Мне, право, очень жаль…

Снова последовало долгое молчание, во время которого они повернули с большой дороги на тропинку. Тропинка была очень узкая, и Эннис шла впереди.

— Я бы отдал все, чтобы найти вашего отца, — честно признался Уилсон.

— Ах, как я хотела бы, чтобы вы его нашли, — воскликнула Эннис, оглянувшись на него через плечо.

— Кажется, мистер Гловер делает все, что в его силах, — продолжал Уилсон.

— Я хочу видеть отца! — с внезапной горячностью произнесла Эннис. — Страшно хочу, но лучше бы уж кто-нибудь другой нашел его, а не мистер Гловер!

— Но ведь вы выйдете замуж, когда его найдут? — выдал совершенно ошеломленный Уилсон.

— Если мистер Гловер найдет его, — тихо подтвердила Эннис.

— Неужели вы хотите сказать… — В волнении шкипер схватил девушку за руку, и она не противилась. — Неужели вы хотите сказать, что вы выйдете замуж за этого Гловера, только если он найдет вашего отца?

— Да, — пожала плечами Эннис, — таков уговор. Мать так переживала, и я подумала, что все это не так уж и важно, если мы сможем найти моего отца. Поэтому я дала слово.

— А если вдруг его найдет кто-нибудь другой? — замялся Уилсон, с безжалостным пренебрежением ступая прямо по растущим посевам.

— В таком случае, — весело улыбнулась Эннис, — я не выйду замуж. Вы это хотели сказать?

— Нет, не совсем… — пробормотал Уилсон. — Я хотел сказать, что…

— Смотрите! — вдруг перебила его Эннис, остановилась и протянула руку. — Какой отсюда чудесный вид на реку, не правда ли?

— Замечательный! — воскликнул Уилсон.

— Я люблю здесь гулять, — добавила Эннис.

Уилсон решил это запомнить.

— Особенно когда мистер Гловер у вас дома, — опрометчиво добавил он.

— Мистер Гловер был очень мил, — серьезно заметила Эннис. — Он очень добр по отношению к маме, и ему через многое пришлось пройти в поисках отца.

— Что ж, надеюсь, он его не найдет, — брякнул Уилсон.

Эннис обернулась и пристально посмотрела на него.

— Очень любезно с вашей стороны, — холодно заметила она.

— Я сам хочу его найти, — заявил Уилсон, пристально глядя на реку, — и вы знаете почему.

— Мне пора домой, — проговорила Эннис, не пытаясь опровергнуть последнее утверждение.

Уилсон почувствовал, что храбрость покидает его, и попытался намекнуть на то, что не решался произнести.

— Я хотел бы, чтобы вы вели себя со мной как с мистером Гловером, — нервно отметил он.

— С удовольствием! — быстро ответила Эннис.

Ее губы невольно задрожали, а в глазах мелькнул огонек.

— Я полюбил вас с первого дня, как только увидел, — выпалил Уилсон с внезапной горячностью.

Совершенно не готовая к подобному выпаду, мисс Гетинг не знала, как его парировать. Ситуацией вдруг завладела не она, и, смущенно краснея, Эннис отвернулась, не находя, что ответить.

— Я целыми днями ходил по улице возле школы, потому что вы были там, — продолжал Уилсон. — Порой я спрашивал себя, почему ученики этого не замечают?

Мисс Гетинг обернулась, и он увидел, что щеки у нее стали пунцовыми.

— Если вам приятно будет знать, все они заметили, — сердито возразила она. — Одну девочку мне даже пришлось три дня оставлять после уроков, чтобы внушить ей, что молчание — золото.

— Ничего не могу с собой поделать, — пробормотал Уилсон. — Придется вам весь класс оставлять после уроков, все равно я не разлюблю эту улицу. А что она болтала?

— Не пора ли нам вернуться? — строго ответила Эннис, повернула и молча пошла за Уилсоном.

Ни один из них не промолвил и слова, пока они снова не вышли на дорогу. Уилсон остановился и прямо, честно поглядел в глаза Эннис. Сперва мисс Гетинг стойко держалась, но потом сдалась и опустила глаза.

— Вы будете относиться к нам одинаково? — тихо спросил Уилсон.

— Нет, — ответила Эннис.

Она робко подняла на него взгляд и улыбнулась. Его как будто осенило, и, схватив ее за руку, он попытался притянуть ее к себе.

— Нет, — повторила Эннис, резко отпрянув, — это было бы нехорошо.

Уилсон испугался, что зашел слишком далеко, и трусость снова взяла над ним верх.

— Что было бы нехорошо? — неловко спросил он с невинным видом. Крохотная, но зловещая искорка сверкнула в глазах Эннис, и он сразу понял, какого она мнения о его притворстве.

— Прошу меня простить, — смиренно пробормотал он.

— За что? — в свою очередь спросила мисс Гетинг с невинным видом.

Уилсон, которому уже успели надоесть эти недомолвки, в искусстве которых он ничего не смыслил, снова попытался сказать прямо.

— За то, что попытался поцеловать вас, а затем притворился, что не понимаю, о чем вы, когда вы мне отказали, — признался он.

— Капитан Уилсон! — воскликнула мисс Гетинг, задыхаясь. — Я… я не понимаю, о чем вы.

— Нет, понимаете, — спокойно возразил Уилсон.

В глазах мисс Гетинг снова мелькнула зловещая искорка, но она тут же закусила губу и отвернулась, чувствуя, что не в силах быть с перешедшим все мыслимые границы капитаном строгой, как он того заслуживает.

— Полагаю, вы впервые говорите девушке подобные вещи, — сказала она наконец.

— Да, — просто ответил Уилсон.

— Вам нужна практика, — пренебрежительно бросила мисс Гетинг.

— Именно этого я и хочу, — горячо подтвердил Уилсон.

Он снова попытался приблизиться к ней, но она остановила его взглядом.

— Только не с девушкой, которая почти обручена с другим человеком, — сказала она, ласково глядя на него. — Это неправильно.

— А он знает, как обстоит дело? — сказал Уилсон, намекая, конечно же, на отсутствующего Гловера.

Мисс Гетинг кивнула.

— Что ж, тогда в этом нет ничего неправильного, — решил Уилсон.

— Я так не считаю, — возразила Эннис и протянула ему руку. — Я хочу с вами проститься, — строго произнесла она. — Мы не увидимся, пока мой отец не будет найден. Если его найдет мистер Гловер, мы и вовсе никогда больше не увидимся. Прощайте.

Шкипер взял ее за руку и, сам удивляясь своей храбрости, притянул девушку к себе. Она слегка сопротивлялась, но он нагнулся и не без ее содействия поцеловал краешек ее шляпы. Тогда Эннис вырвалась и легко побежала по лужайке, остановилась у поворота, помахала шкиперу рукой и исчезла. Шкипер помахал ей в ответ и бросил дерзкий взгляд на коня, который все это время наблюдал за всем происходящим из-за изгороди, после чего отправился обратно в Нортфлит, чтобы призвать свою павшую духом команду возобновить поиски с новой силой.

Глава IX

К большому удивлению и огорчению шкипера, Эннис сдержала свое слово. Конечно, она не могла помешать ему встречать ее у школы, когда шхуна стояла в Нортфлите, — а если и пыталась, то все ее попытки разбивались о его непоколебимое и невозмутимое упрямство. Она умело справлялась с этим непослушанием, беря с собой домой ученицу, а когда и этого оказывалось недостаточно, пополняла их число. В тот день, когда Эннис появилась на дороге с четырьмя маленькими девочками, шкипер сопровождал ее в последний раз. Он мог идти только впереди или сзади; разговор был сугубо формальным, а выражение лиц не по годам умных учениц — в высшей степени взрослым.

Поиски продолжались все лето. Матросы «Чайки» вызывали в различных портах немало разговоров, расхаживая с таким видом, будто они что-то потеряли. Через некоторое время у каждого из них появилась какая-то отрешенность во взгляде, а в глазах повара, который вдобавок рискнул вложить в это дело некоторый капитал, возникло даже смирение.

В начале сентября они оказались в Айронбридже, небольшом городке на восточном побережье, расположенном на реке Леббен. Как обычно, расспросы шкипера ничего не выявили. Айронбридж был невзрачным местечком, в котором совершенно нечего скрывать; но день выдался прекрасный, и Генри, которому крайне не нравилось помогать при разгрузке, получил разрешение сойти на берег, чтобы купить несколько мелочей для повара и осмотреться.

Он беспечно зашагал по дороге, бросив через плечо взгляд на облако пыли, висевшее над «Чайкой». Его нога еще не ступала по этой земле, и он жаждал приключений.

В самом городке нашлось мало интересного. До появления железных дорог это был процветающий порт с богатой торговлей; теперь его улицы сделались сонными, а пристани пустынными. Кроме «Чайки», единственным судном на реке оказался крошечный баркас, который разгружали двое мужчин с помощью корзины на шкиве и ручной тележки.

Тишина подействовала и на Генри, который после скромной полпинты пива раскурил трубку и, засунув руки в карманы, зашагал по узкой Хай-стрит. Короткая прогулка привела его к белым ограждениям заброшенной рыночной площади. Здесь город заканчивался, уступая место нескольким большим домам, которые стояли особняком.

«Нет, Лондон получше, — подумал Генри, остановившись у высокой кирпичной стены и глядя на фруктовые деревья позади нее. — Городок-то, кажется, вымер!»

Он вскарабкался на стену и тихонько присвистнул. Взрослое послевкусие полпинты не смогло полностью заглушить в нем ребяческую страсть к яблокам. Он был скрыт от дома деревьями и сам почти не заметил, как спрыгнул в сад и стал набивать карманы сочными плодами.

Вокруг стояла такая тишина, что он решился на авантюру. Подражая тайным повадкам горячо им любимых краснокожих индейцев, насколько позволяли ему два или три килограмма яблок, он подкрался к большой закрытой беседке и заглянул через дверь внутрь. Там стояли только стол и две грубые скамейки. Еще раз осмотревшись, он вошел, уселся на скамейку и надкусил яблоко.

Вскоре он был вынужден осознать всю опасность своего положения, когда на дорожке послышались шаги, звук которых становился все громче и громче по мере приближения к беседке. Ловко и бесшумно, как заправский охотник, Генри юркнул под стол.

— Сиди тут, негодная девчонка! — произнес женский голос. — Останешься здесь, пока не выучишь все реки наизусть!

Кого-то втолкнули в беседку, дверь захлопнулась, а в замке повернули ключ. Шаги стали удаляться, и смущенный храбрец понял, что попал в совершенно нелепое положение, что его жизнь, ни много ни мало, зависит от того, насколько громко закричит девочка, когда его увидит.

— Ну и пусть! — произнес упорный голосок. — Не хочу учить реки, не хочу, не хочу!

Обладательница голоса сидела на столе и сердито ворчала. В напряжении душевных мук, вызванных его положением, Генри допустил просчет и, поворачиваясь, сильно ударился головой о стол.

— Ай! — вскрикнула девочка наверху.

— Не бойся, — произнес Генри, застенчиво выглядывая из-под стола, — я тебя не трону.

— Ого! — воскликнула девочка с трепетом. — Мальчик!

Генри встал и почтительно уселся поодаль, смущенно закашлявшись, когда увидел, что взгляд девочки направлен прямо на его карманы.

— А что это у тебя в карманах? — поинтересовалась она.

— Яблоки, — тихо ответил Генри. — Я их в городе купил.

Девочка протянула руку и, взяв два яблока, внимательно их рассмотрела.

— Ты испорченный, нехороший мальчишка! — серьезно заявила она и откусила кусок яблока. — Вот мисс Димчерч тебе задаст, когда придет!

— Что за мисс Димчерч? — спросил Генри из простительного любопытства.

— Директриса, — ответила девочка.

— Здесь школа? — спросил Генри.

Девочка только кивнула — рот у нее был занят яблоком.

— А мужчины есть? — с деланым безразличием спросил Генри.

Девочка покачала головой.

— Ты единственный мальчик, которого я когда-либо здесь видела, — весело сообщила она. — Вот мисс Димчерч тебе задаст!

Сбросив с себя оковы страха, Генри откинулся назад и уверенно улыбнулся.

— Я старой девы не боюсь, — спокойно заметил он, после чего достал трубку и стал набивать ее табаком.

Глаза девочки заблестели от восхищения.

— Вот бы я тоже была мальчиком, — жалобно протянула она. — Тогда бы и я не обращала на нее внимания. А ты что, юнга?

— Матрос, — поправил Генри. — Да!

— Матросы мне нравятся, — дружелюбно сказала девочка. — Хочешь, откуси кусок от моего яблока!

— Спасибо, не надо, — торопливо проговорил Генри, — у меня тут чистое есть.

Девочка подняла голову и взглянула на него с надменным видом, но обнаружив, что он на нее не смотрит, снова принялась за яблоко.

— А как тебя зовут? — спросила она.

— Энери Хаткинс, — ответил юноша, вспомнив, сколько раз его просили правильно выговаривать букву «х» в школе. — А тебя?

— Гертруда Урсула Флоренс Гаркорт, — выпрямившись, проговорила девочка. — Не нравится мне фамилия Аткинс.

— Не нравится? — спросил Генри, стараясь не показать обиды. — А мне вот не нравится ни Гертруда, ни Урсула, ни Флоренс. А уж Гаркорт и подавно.

Мисс Гаркорт отодвинулась и забарабанила пальцами по столу.

— А мне все равно, что тебе нравится, — хмыкнула она.

— Мне нравится Герти, — с видом знатока произнес Генри, глядя на маленькое, красное от гнева личико. — По-моему, очень красивое имя.

— Так меня всегда и называют, — небрежно бросила мисс Гаркорт. — А ваш корабль плавает по морю?

— Да, — брякнул мальчик. Однажды их занесло в море, чем он и успокоил свою совесть.

— А сколько раз, — спросила Гертруда Урсула Флоренс Гаркорт, пододвигаясь обратно, — вы дрались с пиратами?

Она совершенно не оставляла ему выхода. Если бы она спросила его, дрался ли он с пиратами вообще, он честно ответил бы «нет», пусть ему и трудно далось бы это слово, когда на него смотрят взволнованные синие глаза, полные любопытства.

— Я забыл, шесть раз или семь, — соврал Генри Аткинс, — кажется, только шесть.

— Расскажи про них все! — попросила мисс Гаркорт, не в силах усидеть на месте от волнения.

Генри откусил яблоко и начал рассказывать, мысленно похвалив себя за интерес к захватывающему чтиву, из которого он и черпал материал для вдохновения. Он сражался с вражескими кораблями так, как ни одному адмиралу даже и не снилось, а уж тем более пиратам, которые неизменно становились жертвой самых изобретательных методов и средств, и добродетель торжествовала над пороком. Мисс Гаркорт слушала, затаив дыхание, и с восторженным ужасом сжимала его руку своими маленькими и не слишком чистыми пальчиками или с облегчением разжимала их по мере того, как шло повествование.

— Но ведь ты сам никогда не убивал человека? — спросила она, когда он окончил рассказ. В ее голосе послышалась легкая нотка недоверия, которое Генри счел абсолютно незаслуженным после всего, через что ему пришлось пройти.

— Точно не могу сказать, — коротко отрезал он. — В пылу с-х-ватки, — на этот раз он правильно произнес этот звук, — в пылу с-х-ватки никогда нельзя знать наверняка.

— Конечно же нельзя, — подтвердила мисс Гаркорт, раскаиваясь в своем недоверии. — Ты такой храбрый!

Генри покраснел.

— А ты уже офицер? — поинтересовалась мисс Гаркорт.

— Не совсем, — проговорил Генри, вдруг почему-то жалея об этом.

— Если ты поспешишь и станешь офицером, я выйду за тебя замуж, когда вырасту, — объявила мисс Гаркорт, мило улыбаясь. — Если захочешь, конечно.

— Я бы очень хотел, — мечтательно произнес Генри. — Я говорил неправду, когда сказал, что мне не нравится твое имя.

— Нечего тогда было врать, — строго, но без злости заметила мисс Гаркорт. — Терпеть не могу врунов.

Бедный Генри почувствовал жестокие угрызения совести, но, сообразив, что до свадьбы он успеет покаяться, снова повеселел. «Реки Европы» упали на пол и были окончательно позабыты, когда топот ног и шум голосов в саду не напомнил детям о положении, в котором они находятся.

— Перемена, — кивнула девочка, подняла книжку и отсела от Генри на самый дальний край скамьи. — Темза, Сена, Дунай, Рейн.

За дверью послышались чьи-то твердые шаги, и в замке повернулся ключ. Дверь распахнулась, и, заглянув внутрь, мисс Димчерч вскрикнула и в изумлении отпрянула назад. Тридцать девочек позади нее заметили это, но не поняли, в чем дело, и с нетерпением ждали возможности в этом разобраться.

— Мисс Гаркорт! — страшным голосом произнесла директриса.

— Да, мэм, — ответила мисс Гаркорт и подняла глаза, заложив пальцем книгу, чтобы не потерять страницу.

— Как вы смеете быть здесь с этим человеком? — потребовала та объяснений.

— Я не виновата, — как можно более жалобно ответила мисс Гаркорт. — Вы меня заперли, а он уже сидел тут.

— Почему вы меня не позвали? — спросила мисс Димчерч.

— Я не знала, что он здесь. Он прятался под столом, — возразила мисс Гаркорт.

Мисс Димчерч повернулась и бросила страшный взгляд на Генри, который, в растерянности сжимая в руке потухшую трубку, неуверенно поднял на нее глаза, раздумывая, сможет ли проскочить мимо нее. Мисс Гаркорт с затаенным дыханием следила за грозой пиратов, будучи уверенной в том, что сейчас произойдет что-то невероятное.

— Он крал мои яблоки! — трагически произнесла мисс Димчерч. — Где учительница гимнастики?

Учительница гимнастики, рослая красивая девушка, стояла за ее спиной.

— Уберите этого отвратительного мальчишку, мисс О’Брайен, — приказала директриса.

— Не волнуйтесь, мэм, — произнес Генри, стараясь говорить спокойно, — я уйду. Отойдите. Я женщинам зла не желаю.

— Выпроводите его, — повторила директриса.

Мисс О’Брайен, довольная возможностью продемонстрировать свои способности, вошла и, расправив плечи, замерла перед незваным гостем примерно в той же позе, в какой Генри видел барменов, когда те собирались вышвырнуть Сэма.

— Послушайте, — взмолился он, побледнев. — Вы это бросьте. Я не хочу вас обижать.

Он положил трубку в карман и поднялся, тогда учительница гимнастики подхватила его своими ловкими сильными руками и взвалила себе на плечо. Ее хватка была как сталь, и несчастный Генри в ужасе слушал хор голосов восхищенных девочек, когда его пленительница легко шагала с ним по саду, отмечая путь яблоками, которые выкатывались из его карманов и падали на землю.

— Я буду брыкаться, — свирепо прошептал Генри, совершенно забывая, что она держит его за обе ноги, когда вдруг увидел бледное, растерянное личико Гертруды У. Ф. Гаркорт.

— Брыкайся на здоровье, — ласково ответила мисс О’Брайен и, подняв его на вытянутых руках вместо штанги, проделала несколько гимнастических упражнений в назидание своим ученицам.

— Если ты еще здесь покажешься, негодный мальчишка, я отдам тебя полисмену, — строго произнесла мисс Димчерч, замыкавшая шествие. — Девочки, открывайте ворота!

Ворота распахнулись, и Генри, полумертвый от стыда, был вышвырнут на дорогу прямо под ноги повару, которого послали найти его.

— Ты чего, Энери? — поразился кок, отступая перед невероятным зрелищем. — Чего это ты тут делал?

— Он крал мои яблоки, — строго заявила мисс Димчерч, — и если я его еще раз здесь поймаю, то велю выпороть!

— Правильно, мэм! Надеюсь, он никому не навредил, — поддакнул повар, абсолютно неспособный понять весь ужас положения Генри.

Мисс Димчерч захлопнула ворота и оставила матросов на дороге. Повар развернулся и пошел обратно в город в сопровождении совершенно павшего духом Генри.

— Яблоко будешь, кок? — спросил вдруг юнга, протягивая ему одно. — Самое лучшее приберег, специально для тебя.

— Нет, спасибо, — буркнул повар.

— Оно тебя не укусит, — обиделся Генри.

— Да, но я его тоже не укушу, — гордо отказался кок.

Они молча продолжали идти, пока на базарной площади Генри вдруг не остановился перед вывеской таверны «Рука фермера».

— Заходи, пивком тебя угощу, дружище, — любезно предложил Генри.

— Нет уж, спасибочки, — снова отказался повар. — Бестолку это все, Энери, ты меня не проведешь.

— Чего это ты? — вспыхнул юнга.

— Сам знаешь, — таинственно проговорил повар.

— Не знаю, — нахмурился Генри.

— Да то, что я ни в жизнь не упущу возможность все рассказать остальным, пусть даже ты мне шесть пинт проставишь, — весело сказал кок. — Ты ж не глупый парень, Энери, да и я не дурак.

— Спасибо, что сказал, — фыркнул Генри, — а то по твоей толстой глупой роже и не понять.

Повар снисходительно улыбнулся и, поднявшись на борт, предоставил своему юному подопечному возможность самостоятельно объяснить шкиперу причину своего отсутствия, однако все его попытки были окончательно сорваны совершенно ребяческим поведением повара, который расположился на другом конце судна и взял на себя роль мисс О’Брайен, а роль Генри отдал пробковому кранцу, и, когда кранец начинал капризничать, что случалось по любому поводу, кок задавал ему энергичную порку и завывал при этом тоненьким голоском, очевидно думая, что в точности подражает Генри. После трех выходов повара на «бис» явился шкипер проведать, в чем дело, и вернулся с такой широкой ухмылкой, что чувствительный Генри чуть не навлек на себя порку еще и за самое дерзкое нарушение субординации.

Глава X

Два дня спустя они отправились в следующий рейс из Айронбриджа в Стаурвич. «Чайка» медленно плыла по залитой лунным светом реке, все больше и больше удаляясь от пробкового кранца, выброшенного кем-то за борт.

В Генри произошла большая перемена, и на смену его беспечной болтовне, которой он обычно развлекал экипаж, пришла гордая сдержанность. В своем воображении он выдавал мисс О’Брайен замуж за страшного силача с жестоким характером деспота, в то время как объяснения, которые он приводил мисс Гаркорт, были слишком изобретательны и пространны, чтобы уложиться в рамки одной главы. И эти грезы, пусть он и знал, что они напрасны, становились желанным облегчением среди той пошлости и грубости, что окружали его на корабле.

Пережитые страдания заставили его взглянуть на вещи под другим углом, и теперь он с грустью и нежностью следил за делами шкипера. При каждой удобной возможности он читал вслух, выговаривая букву «х» с таким придыханием, что у него болело горло. Его старания распространялись и на разговорную речь, пока шкипер наконец прямо не объявил ему, что если Генри не перестанет фыркать ему в лицо, то он надерет ему уши.

Восходящее солнце уже заливало алым колокольню городской церкви, когда судно миновало мол и бросило якорь в гавани Стаурвича. Узкие, пропахшие рыбой улочки, ведущие в порт, были совсем еще пусты, за исключением одного переулка, по которому сонные пассажиры спускались по двое и по трое, чтобы успеть на пароход. Он уже покачивался на волнах, задевая бревна причала, и выпускал из сдвоенных труб густые клубы дыма в чистый утренний воздух.

Пока «Чайка», экипаж которой был не совсем уверен, куда ему встать на якорь, заходила в гавань, город начал постепенно просыпаться. Похожие на моряков мужчины в мешковатых штанах и обтягивающих фуфайках медленно выходили на набережную и задумчиво смотрели на воду или же яростно кричали на других мужчин, которые садились в маленькие лодки, чтобы вычерпать из них воду ржавыми банками. После долгих выкриков и противоречивых советов «Чайка» наконец добилась от пары зевак точных сведений о дне и благополучно встала на якорь.

Груз — очень небольшой — был выгружен к трем часам дня, и команда, заменив люки и приведя себя в порядок, вместе сошла на берег. Генри тоже получил приглашение — которое он холодно отклонил — пойти с ними.

Шкипер уже отправился на берег, и юнга, некоторое время терпевший остроты штурмана, конечно, на тему яблок, тоже решил уйти.

Некоторое время он бесцельно бродил по городу, засунув руки в карманы. Сезон подходил к концу, но несколько отдыхающих прогуливались по площади или осторожно пробирались вдоль унылого мола, чтобы в полной мере насладиться морским воздухом. Безучастно наблюдая за этими и другими интересными объектами на морском берегу, мальчик брел дальше, пока не оказался у расположенного неподалеку курортного городка Оверкорт.

Площадь заканчивалась двумя лестницами, одна из которых вела на пляж, а другая — к дороге и скалам. Для людей, которым не было дела ни до того, ни до другого, предусмотрительные местные власти поставили длинную скамейку, и Генри расположился на ней, со снисходительностью старшего поколения наблюдая за ребяческими забавами детей внизу. Он сидел так уже некоторое время, как вдруг его взгляд привлек один старик, который шел по пляжу к лестнице. Дойдя до подножия мола, он скрылся из виду, но вскоре над поручнем показалась его жилистая рука, а за ней суконная кепка, и Генри с внезапным интересом отметил про себя, что лицо старика сильно напоминает лицо человека с затертой фотографии, которая лежит у них в кубрике.

Не подозревая о диком волнении, которое охватило мальчугана, старик присел рядом, чтобы отдышаться.

— Нет ли у вас… как, стало быть, ее… ну… спички? — дрожащим голосом произнес Генри, тщетно пытаясь говорить спокойно.

— Молод ты еще, чтобы курить, — ответил старик, повернувшись и посмотрев на него.

В любое другое время, с любым другим человеком, Генри ответил бы на это грубостью, но чрезвычайная важность исхода разговора, который зависел от его вежливости, сдержала его.

— Я нахожу, что курение успокаивает, — заявил он со всей серьезностью, — когда я выматываюсь или тревожусь.

Старик посмотрел на него с нескрываемым удивлением, и мрачная улыбка мелькнула в уголках его губ, заросших седой щетиной.

— Если бы ты был моим сыном, — резко бросил он, вытаскивая большим и указательным пальцами из кармана жилета потертую шведскую спичку, — знаешь, что бы я с тобой сделал?

— Заставили бы бросить? — с улыбкой осмелился спросить Генри.

— Именно так, — проговорил старик и поднялся.

— А сколько вам было, когда вы начали курить? — спросил юнга.

— Примерно твоего возраста, наверное, — медленно произнес старик. — Только я был гораздо крупнее твоего. Такому коротышке, как ты, курить вообще не положено.

Генри натянуто улыбнулся, успокаивая себя тем, что пять фунтов того стоят.

— Не хотите ли трубочку? — спросил он, протягивая ему свой вычурный кисет.

— Чтоб тебя! — вдруг слабо огрызнулся старик. — Если мне нужен будет твой табак, я сам у тебя попрошу.

— Не обижайтесь, — поспешно сказал юнга. — Не обижайтесь, пожалуйста! Просто я дешево его купил, а наши ребята говорят, что меня надули. Вот и хотел, чтобы вы посмотрели.

Старик мгновение колебался, а затем вновь уселся рядом с ним, принял предложенный мешочек и критически понюхал содержимое. Затем он достал из кармана маленькую черную глиняную трубочку и медленно наполнил ее.

— Курится как следует, — отметил он, сделав несколько затяжек.

Он откинулся назад и, полузакрыв глаза, предался пороку с наслаждением старого курильщика, для которого трубка — редкая роскошь, а Генри с большим интересом рассматривал его потрепанную одежду и сильно поношенные сапоги.

— Не местный? — любезно поинтересовался старик.

— Со шхуны «Чайка», что в гавани. — Генри махнул рукой в сторону Стаурвича, видневшегося вдалеке.

— Ага, — кивнул старик и продолжил молча курить.

— Мы тут пробудем несколько дней, — продолжал Генри, краем глаза наблюдая за стариком, — потом назад.

— В Лондон? — спросил старик.

— В Нортфлит, — небрежно ответил Генри. — Мы оттуда пришли.

Лицо старика слегка дернулось, и он выпустил большое облако дыма.

— А ты живешь там?

— Нет, в Уэппинге. Но Нортфлит я тоже хорошо знаю. И Грейвзэнд. Вы там бывали?

— Никогда, — с чувством произнес старик, — никогда.

— По-моему, неплохое местечко, — разошелся Генри. — Мне он нравится больше, чем Уэппинг. Мы оттуда вот уже скоро год как ходим. Шкиперу нашему оно тоже нравится. Он неровно дышит к одной девушке, которая там в школе учительницей.

— В какой школе? — спросил старик.

Юнга усмехнулся.

— Ну да что вам рассказывать, раз вы там не бывали, — охотно ответил Генри. — Это школа для девочек.

— Я раньше знал человека, который там жил, — медленно и осторожно проговорил старик. — А как ее зовут?

— Позабыл, — выдал юнга и зевнул.

Разговор не клеился, и двое сидели, безучастно наблюдая за последними детьми, медленно бредущими по песку в сторону дома. Солнце село, и воздух стал прохладным.

— Ну, я пошел домой, — объявил старик. — Доброй ночи, приятель.

— И вам доброй ночи, — ответил воспитанный Генри.

Он наблюдал за крепкой фигурой старика, когда тот медленно поднимался по ступеням, и, дав ему немного отойти, осторожно последовал за ним. Он шел за ним по лестнице и вдоль обрыва, а фигура впереди не останавливалась, пока не достигла маленького двора у конюшни; затем, не обращая внимания на юркую тень, которая теперь была совсем рядом, он толкнул дверь маленького грязного дома и вошел внутрь. Тень подкралась и остановилась в нерешительности, а затем, внимательно осмотрев место, бесшумно и быстро скрылась.

Тень помчалась, пританцовывая на ходу, по самой короткой дороге в Сторвик и, вприпрыжку влетев на шхуну, подбежала к повару сзади и что есть мочи хлопнула его по спине. Прежде чем тот успел обернуться, Генри подскочил к Сэму и, охватив, насколько мог, обеими руками талию доблестного моряка, тщетно пытался сдвинуть его с места и пуститься с ним в дикий пляс.

— Рехнулся, что ли, — сердито буркнул Сэм, стряхнув с себя юнгу и смерив его недовольным взглядом. — Ты чего, паренек?

— Ничего! — восторженно крикнул Генри. — Все хорошо!

— Еще яблок отыскал? — с ехидной улыбкой спросил повар.

— Каких еще яблок, — горячо запротестовал Генри. — У вас в голове больше одной мысли за раз не помещается. Где шкипер? Я должен сообщить ему что-то важное… от чего он сам, быть может, затанцует.

— А что? — в один голос спросили Сэм и кок, даже побледнев.

— Да не волнуйтесь вы так, — протянул Генри и предостерегающе поднял руку. — Тебе, Сэм, это вредно потому, что ты толстый, а у кока голова очень слабая. Скоро сами все узнаете.

Он прошел на корму, оставив их беспокойно переговариваться о причине своего ликования, и, поспешно спустившись по трапу, шумно ворвался в каюту и оглядел шкипера и штурмана с улыбкой, которая, по его замыслу, должна была сама говорить за себя. Оба удивленно переглянулись, а шкипер, явно не в духе, привстал с места.

— Ты где болтался, негодный мальчишка? — строго спросил он.

— Да так, осматривался, — сказал Генри, еще больше улыбаясь при мысли о перемене, которая произойдет в шкипере, когда он сообщит ему новость.

— Вот уже второй раз ты так пропадаешь, — свирепо рявкнул шкипер. — Уж не устроить ли тебе хорошую взбучку, чтоб ты на всю жизнь запомнил!

— Ладно, — произнес слегка обескураженный Генри. — Когда…

— А ну не перебивай, поганый бездельник, — строго крикнул шкипер. — Марш спать!

— Я хотел… — начал Генри, пораженный этим приказом.

— Спать! — повторил шкипер, вставая.

— Спать? — переспросил Генри, и лицо его вытянулось. — Спать в семь часов?

— Ну уж я тебе покажу, — пригрозил шкипер и оглянулся на только что спустившегося повара. — Кок!

— Да, сэр, — бодро ответил повар.

— Уложи этого мальчишку в кровать, — приказал он, — и немедленно!

— Есть, сэр! — произнес повар с ухмылкой. — Пойдем, Энери.

С надменной миной, которая при других обстоятельствах могла бы произвести немалое впечатление, бедный Генри последовал за коком, бросив последний умоляющий взгляд на шкипера.

— Надо его спать уложить, — сообщил повар Сэму и Дику, которые стояли рядом. — Озорничает он.

— А кто велел? — живо спросил Дик.

— Шкипер, — ответил повар. — Он велел нам уложить его в кроватку.

— Не беспокойтесь, — сухо проговорил Генри, — я сам лягу.

— Какое же это беспокойство? — елейно заметил Сэм.

— Это удовольствие! — искренно подтвердил Дик.

У трапа Генри остановился и с непринужденным видом, именно что видом, зевнул и оглядел ночной город.

— Пора баиньки, — укоризненно бросил Сэм и, схватив его своими толстыми ручищами, поднял и передал ногами вперед повару, за что тот и поплатился.

— Надо бы его выкупать сначала, — проговорил Сэм, взяв руководство на себя. — Понедельник же сегодня, надо ему надеть чистую ночную рубашечку.

— А постелька его готова? — заботливо осведомился повар.

— Постелька в порядке, — доложил Дик и похлопал по одеялу.

— Уж мы его сегодня купать не будем, — рассудил Сэм, обвязывая себе вокруг пояса полотенце вместо передника. — Слишком это долго. Ну, Энери, иди ко мне на ручки!

При всяческом содействии остальных он усадил мальчика себе на колени и, несмотря на его отчаянное брыкание, стал раздевать ко сну. По настойчивой просьбе повара он сперва снял со своей жертвы сапоги, после чего Дик заметил, что просто удивительно, до чего стало легче с ним справляться. Потом они вымыли мальчику лицо мылом и губкой и уложили его на койку, почтительно ухмыляясь штурману, когда тот, просунув голову в люк, довольным взглядом охватил всю сцену.

— Что, юнга спит? — спросил он нарочито строгим тоном, увидев, как Генри брыкается руками и ногами, пытаясь задеть своих мучителей.

— Спит, как ангелочек, сэр! — почтительно доложил Сэм. — Не хотите ли спуститься и посмотреть, сэр?

— Бог с ним! — ухмыльнулся штурман.

Он ушел, и Генри не оставалось ничего другого, как закрыть глаза и отвечать полным молчанием на насмешки членов команды. С тех пор как он поступил на шхуну, его, по строгому приказанию шкипера, освободили от всякого рода наказаний, и этим преимуществом он вовсю пользовался. Теперь же его положение сильно пошатнулось, и он лежал, скрежеща зубами при мысли о том издевательстве, которому его подвергли.

Глава XI

Генри твердо решил оставить свое открытие в тайне. Это было, конечно роскошью, но он намеревался побаловать себя и спустя месяцы, а может, и годы рассказать-таки шкиперу, как много он потерял из-за своей чрезмерной жестокости. Немного успокоенный этой мыслью, он уснул.

Его решимость не ослабла, когда он проснулся, однако она уменьшалась с каждым часом. Шкипер, совершенно забывший о вчерашнем, после поспешных указаний повару так и лучился добродушием, и Генри успел раз пятьдесят сказать себе за утро, что пять фунтов — это пять фунтов. К десяти часам Генри больше не мог сдерживаться и, ощущая важность своей миссии, подошел к ничего не подозревавшему шкиперу.

Не успел он открыть рот, как заметил, что на набережной поднялось какое-то оживление. Присмотревшись получше, он понял, что повар, отправившийся за овощами, на полном ходу приближается к кораблю. Судя по всему, он находился в состоянии сильного волнения и с одинаковым безразличием расталкивал прохожих и ронял кочаны капусты по пути.

— Что, черт возьми, случилось с коком? — удивился шкипер.

Все бросили работу и уставились на приближающуюся фигуру.

— В чем дело? — резко спросил шкипер, когда повар с размаху перепрыгнул на палубу, подскочил к нему и что-то прошипел ему в ухо. — Чего? — не сразу понял шкипер.

Повар схватился за грудь и стал откашливаться.

— Капитан Гетинг! — выдохнул он наконец, с трудом переводя дух. — Там, за… углом.

Взволнованный не меньше, чем повар, шкипер спрыгнул на берег и поспешил с ним по набережной, яростно отталкивая респектабельных граждан, которые пытались задержать повара и спросить его, что происходит.

— Должно быть, ты ошибся, — заметил шкипер, когда они дошли до маленькой улочки. — Да не беги ты так. Толпа еще соберется.

— Уж если это не он, то точно его брат-близнец, — сказал кок. — Ага, вот он где! Это он!

Он указал на вчерашнего знакомого Генри, который, сунув руки в карманы, вяло прогуливался по другой стороне дороги.

— Иди обратно, — торопливо велел шкипер. — А лучше беги, может, эти любопытные истуканы увяжутся следом.

Повар повиновался, и зеваки, решив, что из двух моряков этот куда интереснее, отправились за ним в погоню. Шкипер перешел дорогу и стал осторожно приближаться к своей добыче.

Он прошел мимо и, оглянувшись, украдкой посмотрел на незнакомца. Сходство не оставляло сомнений, и несколько секунд он продолжал идти дальше, сомневаясь, как поступить. Затем он остановился и, обернувшись, подождал, пока старик подойдет к нему.

— Добрый день, — любезно поздоровался шкипер.

— Добрый день, — ответил старик и замедлил шаг.

— Я в некотором затруднении, — произнес шкипер и рассмеялся. — Мне надо кое-что передать одному местному жителю, а я его не могу найти. Может быть, вы мне сумеете помочь?

— Как его зовут? — спросил старик.

— Капитан Гетинг, — ответил шкипер.

Старик вздрогнул, и лицо его страшно побледнело.

— Не слыхал о таком, — сердито проворчал он и попытался пройти мимо.

— Никто здесь о нем не слыхал, — сказал шкипер, шагая рядом. — В этом-то и затруднение.

Он ждал ответа, но его не последовало. Старик с отрешенным лицом торопливо шел вперед.

— Он, кажется, скрывается, — продолжал шкипер. — Если он вам когда-нибудь попадется, вы ему, пожалуйста, передайте, что его жена и дочь Эннис ждут его вот уже пять лет и что он совершенно напрасно затеял всю эту историю из-за человека, который цел и невредим, как я. Прощайте!

Старик резко остановился и, взяв протянутую руку шкипера, глубоко вздохнул.

— Сказать ему… что тот… человек… жив? — дрожащим голосом произнес он.

— Именно так, — тихо произнес шкипер и отвернулся, увидев, как передернулось лицо старика.

Какое-то время они оба молчали, затем шкипер снова заговорил:

— Если я привезу вас домой, я женюсь на вашей дочери Эннис.

Он положил руку на плечо старика, и тот молча пошел вместе с ним.

Они медленно направились обратно к гавани. Молодой моряк говорил, а старый слушал. У почты шкипер внезапно остановился.

— Не послать ли нам телеграмму? — спросил он.

— Думаю, — с чувством произнес старик, входя за ним следом, — это будет очень кстати.

Он стоял, внимательно наблюдая, как шкипер рвет один бланк за другим и задумчиво грызет кончик привязанного к столу карандаша в поисках вдохновения. Будучи человеком безграмотным, капитан Гетинг с большим сочувствием относился ко всякому, кто переживал муки литературного творчества, и некоторое время с почтительным молчанием следил за попытками шкипера. Однако когда пятый бланк был скомкан и брошен на пол, он забеспокоился.

— Не знаю, как написать, — виноватым тоном проговорил шкипер. — Понимаете, не хочется, чтобы звучало как гром среди ясного неба.

— Ага! — хмыкнул старик и принялся наблюдать за тем, как шкипер, которого осенила внезапная мысль, склонился над столом, выводя на бланке послание.

— Получилось? — с облегчением спросил он.

— Ну как вам такое? — спросил шкипер и прочел вслух. — «Ваш отец шлет вам обеим сердечный привет».

— Прекрасно! — пробормотал капитан Гетинг.

— И не слишком внезапно, — заметил шкипер. — Тут не говорится, что я вас отыскал, ничего конкретного, только намеки. Я доволен.

— И правильно, — согласился капитан Гетинг, которому в тот момент было легко угодить. — Боже мой, как они будут рады, бедняжки! Мне стыдно им на глаза показаться.

— Глупости! — уверил воодушевленный шкипер и весело хлопнул его по плечу. — Что вам сейчас надо, так это выпить чего покрепче.

Он повел капитана в соседний бар, и вскоре команда шхуны, которая все это время бросала на берег тревожные и любопытные взгляды, увидела приближавшуюся пару. Оба моряка в честь такого события курили большие сигары, а капитан Гетинг, прежде чем подняться на борт, остановился и в теплых выражениях отозвался о внешнем виде «Чайки».

Матросы отложили работу и с замиранием сердца смотрели на поднимающихся на палубу капитанов. На лице кока играла благодушная улыбка собственника, в то время как Генри стоически скрывал свои душевные муки под видом внешнего спокойствия.

— Вот он, — объявил шкипер и положил руку на плечо повара, — вот человек, который нашел вас, капитан. Самый умный и славный малый, с каким я когда-либо ходил в море!

Покраснев от похвалы, но чувствуя, что вполне ее заслужил, повар энергично пожал капитану Гетингу руку. Уже раз изменив морским традициям субординации, Гетинг пожал руки всем присутствующим, закончив на стоявшем поодаль Генри.

— Да я же видел раньше этого паренька, — удивленно протянул старик. — Мы с ним вчера болтали. Я сегодня затем и пришел, чтобы его снова отыскать.

— Чтоб меня повесили! — в изумлении воскликнул шкипер. — Обычно же он соображает что надо. Ты куда вчера глаза девал, Генри?

В агонии унижения и гнева, видя радость на лицах членов команды, юнга не удостоил шкипера ответом. По знаку шкипера кок спустился с ним в каюту и, вернувшись, был встречен торопливыми расспросами товарищей. В ответ он похлопал себя по карману, сунул внутрь руку и вытащил пять золотых монет. Сперва звучали одни поздравления, после чего Сэм слегка кашлянул и пронзительно свистнул.

— Ну что, жалко тебе, что не вступил в синдикат, Дик? — смело спросил он.

— Чего? — спросил повар, спеша спрятать деньги.

— Я его спрашиваю, жалко ли ему, что не вступил в синдикат, — повторил Сэм, стараясь говорить спокойно.

Повар вскинул руку и с мольбой оглядел присутствующих, призывая их засвидетельствовать эту ужасную попытку разбойничьего нападения.

— Нечего на меня глядеть, — сказал Сэм. — Два с полтиной, все, что мне от тебя надо, и лучше давай их сейчас, пока не потерял.

Тогда кок обрел дар речи и, обращаясь к благодарной аудитории, состоявшей из Дика и Генри, произнес пламенный спич в защиту корыстных интересов и священных прав собственности. Никогда в жизни он не говорил так свободно и так изобретательно, а когда он закончил речь благородным пассажем о правах личности, в котором назвал Сэма толстым пройдохой, он почувствовал, что его дело выиграно.

— Два с полтиной, — повторил Сэм, не сводя с него своего сердитого взгляда.

Повар провел по пересохшим губам языком и снова пустил его в ход.

— Два с полтиной, — не сдавался Сэм. — Уж не знаю, что ты сделаешь со своей половиной, а я отдам полфунта Дику.

— Почему же ты не отдаешь Сэму его деньги? — горячо воскликнул Дик.

— Потому, что синдикат провалился, — ответил кок. — Синдикат оставался синдикатом, только пока мы оба его искали. А если синдикат…

— Хватит уже! — нетерпеливо перебил его Дик. — Отдай парню его деньги. Все слышали, что вы с ним были на паях. Мне за тебя стыдно, кок, не знал, что ты на такое горазд.

Все решилось простым делением, причем Дик получил полфунта от Сэма и поспешил намекнуть повару о том, что может оказать ему ту же услугу. Однако повар оказался глух и нем ко всяким просьбам и, категорически отказавшись пойти на берег чего-нибудь выпить, ушел дуться в камбуз.

В обед от Эннис пришла телеграмма, а на следующее утро — письмо, которое шкипер прочел счастливому отцу вслух. Он читал его несколько отрывисто, опуская предложения и фразы, которые, по его мнению, утомили бы старика или, что более вероятно, вызвали бы у него ненужный шкиперу интерес. После этого все занялись погрузкой, и капитан Гетинг, переодевшись в рубашку и штаны, вызвался помогать.

К пяти часам трюм был загружен и люки закрыты. Внизу в кают-компании оба капитана и штурман сидели за обильным чаепитием.

— Снимемся часа в три? — спросил штурман.

Шкипер кивнул.

— Да, снимемся около трех, — повторил он, — и прямиком в Нортфлит. Всех матросов позову на свадьбу, а вы, Джим, будете шафером.

— А Генри — маленьким пажом, в белых атласных штанишках; он будет поддерживать невесте шлейф, — произнес штурман и фыркнул, мысленно представив себе эту картину.

Все рассмеялись — кроме Генри, который как раз принес кипяток и с едва скрываемой усмешкой наблюдал за этой похабной сценой.

Через полчаса шкипер и штурман ушли на берег, чтобы заняться делами, оставив старика мирно курить в каюте. Экипаж, уладив свои разногласия, уже отправился в паб угощать друг друга пивом, оставив Генри за главного.

— Ты будешь ждать нас на корабле, юнга, — распорядился шкипер, сходя на набережную.

— Есть, сэр, — уныло ответил Генри.

Двое мужчин пошли вдоль берега и завернули на Хай-стрит, где шкипер добродушно пожал плечами, увидев за приоткрытой дверью таверны, как его команда принимается за дело. В данных обстоятельствах это стало для них примером для подражания, и в следующем трактире штурман, поступившись ради случая своими привычками, выпил портвейна вместо любимого виски. По этой же причине он спрятал трубку в карман, взял предложенную сигару и последовал за начальником на выход.

— Есть тут хороший портной? — спросил шкипер, оглядываясь вокруг.

— Зачем? — удивился штурман.

— Хочу достать капитану Гетингу пару вещей. Не может же он в таком виде показаться семье.

— Отчего же вы не взяли его с собой? — спросил штурман. — Как теперь быть с меркой?

— Он бы и слушать не стал, — ответил шкипер, останавливаясь в глубоком раздумье перед витриной с тремя восковыми фигурами. — Больно гордый уж он человек. И все же если я куплю одежду и принесу на борт, он едва ли откажется ее надеть.

Они вошли в лавку и попросили показать мужские костюмы. По совету штурмана шкипер вытребовал еще пару. Затем, снова получив совет, он осведомился, весь ли это ассортимент, и, получив утвердительный ответ, принялся снова перебирать все костюмы. Было очень трудно подобрать одежду человеку, которого нет рядом, однако они вдвоем честно перемерили все пиджаки, пока штурман не уронил в рукав одного из них горящую сигару, которую выудил гораздо позже, чем того хотел бы портной. Наконец шкипер совершенно потерял терпение и потребовал, чтобы они взяли этот костюм.

— И отлично, — заявил штурман, когда они вышли из лавки со свертком. — Задета только подкладка. Он мне, собственно, с самого начала больше всего приглянулся.

— Так чего же вы сразу не сказали? — удивился шкипер.

— Вышло дешевле, — подмигнул штурман. — Готов поспорить, что если бы мы сразу на нем остановились, то продавец бы взял с нас на полфунта больше.

Уже совсем стемнело, и после того, как они купили фуражку и еще кое-что из мелочей, штурман решил, что стоит зайти в таверну за добавкой.

— Спешить нам некуда, — заявил он, с некоторым облегчением складывая покупки на стол. — Ну, капитан, чем будем травиться на этот раз?

Глава XII

В допотопные времена, еще до изобретения телеграфа и прочих изысков науки, капитан Гетинг спокойно бы сидел на борту «Чайки», а потом его без лишних хлопот доставили бы к любящим родным. Так или иначе, телеграмма, которой так обрадовался капитан Уилсон, попала в руки миссис Гетинг как раз в тот момент, когда мистер Гловер, просидевший в ее гостиной весь день и старательно выслушивающий ее скучные разговоры, собирался уходить. На него телеграмма произвела не меньшее впечатление, чем на хозяйку дома, и он ушел на вокзал, охваченный яростью в сочетании с ревностью. Всю дорогу он раздумывал, как бы урвать у своего конкурента доставшуюся награду, и, когда поезд подошел к Фенчерч-стрит, у него уже был готов самый коварный из планов, когда-либо приходивших в голову человеку, большая часть жизни которого протекала в безупречном обществе дамских чулок. Полчаса спустя он уже сидел в плохо меблированной комнате своего приятеля в маленьком доме на Уолворт-стрит.

— Вы должны сделать мне одолжение, Тиллотсон, — обратился он к нечесаному обитателю комнаты.

— С удовольствием, — ответил мистер Тиллотсон, засунув руки в карманы и устроившись поближе к печке, украшенной красными бумажными розами. — Если смогу, конечно.

— Это изрядное одолжение, — продолжал Гловер.

Мистер Тиллотсон с довольно унылым видом сообщил, что это доставит ему еще больше радости.

— О таком я могу попросить только вас, — заливался соловьем коварный Гловер. — Если все пройдет благополучно, я куплю вам у Литхэма и Робертса то, о чем вы меня просили.

— Тогда все пройдет в лучшем виде, — повеселел мистер Тиллотсон. — Если вы не торопитесь и горничная еще не ушла, я попрошу ее принести нам чего-нибудь выпить.

— Полагаю, мне лучше изложить все по порядку, — начал Гловер, когда наконец все «если» успешно разрешились и он угостился из маленькой плоской бутылочки виски. — Я буду краток.

Он закурил трубку и, погрузившись в свой рассказ, изложил его без единой заминки.

— Деловой вы человек, Гловер, — восхитился его друг, когда тот замолчал. — А я-то все думал, отчего вы в последнее время неизменно с иголочки одеты. Впрочем, вы всегда отличались чувством стиля, — глубокомысленно добавил он.

— Я считаю, что нужно держать свои дела при себе, — заметил Гловер.

— И этот лодочник нашел старикашку, — повторил Тиллотсон слова Гловера. — Не знаю, что тут можно сделать, Гловер.

— Я хочу увезти его, — объяснил тот. — Раз я его не нашел, пусть никто не найдет, и вы должны мне помочь.

— Поехать в Стаурвич, связать его, засунуть в мешок и утопить, что ли? — Тиллотсон старался оправдать репутацию остряка, признанную за ним некоторыми знакомыми барышнями.

— Вы можете выехать завтра? — нетерпеливо спросил Гловер.

— Я свободен, как птица в небе, — мрачно ответил Тиллотсон. — Разве что мне никто не бросает хлебных крошек.

— Стало быть, я могу на вас рассчитывать, — заключил Гловер. — Я так и полагал. Мы с вами уже давно знакомы, Тиллотсон. В затруднительной ситуации нет ничего лучше старого друга.

Мистер Тиллотсон скромно согласился.

— А вы не забудете насчет Литхэма и Робертса? — добавил он.

— Разумеется, нет, — заверил его Гловер. — Видите ли, мне не стоит показываться на глаза старику. А я хочу, чтобы вы поехали со мной в Стаурвич и привезли этого человека в Лондон. А уж там я сам его найду, к примеру, на улице, совершенно случайно, разумеется.

— Я не совсем понимаю, как это можно сделать, — нахмурился Тиллотсон.

— Давайте встретимся завтра утром на станции Ватерлоо в десять минут девятого, — предложил Гловер, допивая виски. — Так или иначе, мы попытаемся.

Он пожал другу руку и, следуя за ним по деревянной лестнице, обронил что-то насчет того, что стоит встать пораньше, и ушел в свою контору, чтобы приготовиться к завтрашнему дню.

Утром он пришел на станцию и сел в вагон первым, а мистер Тиллотсон явился с той чрезвычайной пунктуальностью, которая дает человеку возможность запрыгнуть в поезд прежде, чем тот разовьет полную скорость.

— Я уж боялся, что не успею, — с чувством собственного удовлетворения произнес мистер Тиллотсон, опускаясь на сиденье. — И вагон для курящих! Лучшего я и желать не мог, появись тут даже в семь часов.

Его друг что-то проворчал и, поскольку в купе кроме них никого не было, тотчас же приступил к обсуждению практической составляющей плана.

— Если бы он умел читать, мы послали бы ему на корабль письмо, — рассуждал Тиллотсон, сдвигая шляпу на затылок. — Подумать только, что человек его лет не умеет читать!

— Он моряк старой школы, — заметил Гловер.

— Странное, однако, учебное заведение, — усмехнулся Тиллотсон. — Что ж, полагаю, придется подождать, пока он не выйдет прогуляться.

Они приехали в Стаурвич около полудня, и Гловер, опасливо оглядываясь, нет ли поблизости Уилсона, медленно направился со своим другом к набережной, где оставил его высматривать «Чайку», а сам снял номер в «Королевском дельфине» — маленькой гостинице с эркером, позволяющим смотреть на гавань.

— Вон оно стоит. — Тиллотсон поднялся с другом по лестнице и подвел его к окну. — То маленькое суденышко. Видите старика, который работает с остальными?

Мистер Гловер, который направил на шхуну дешевый бинокль, ахнул от удивления.

— Это точно он! Что нам теперь делать?

По предложению Тиллотсона они пообедали, и все послеобеденное время Гловер курил, пока его приятель шатался по набережной. После чаю нетерпение взяло верх над осторожностью, и, надвинув шляпу на лоб, он тоже вышел из гостиницы. В пятидесяти ярдах перед «Чайкой» торчал столб, и Гловер вместе с другом прислонились к нему, внимательно разглядывая палубу шхуны.

— Вон трое из них идут на берег, — вдруг произнес Тиллотсон. — Глядите!

Затаив дыхание, они следили за тем, как экипаж медленно удаляется, и подобрались поближе с приближением сумерек.

— Вон, вон этот Уилсон! — прошептал Гловер. — Не смотрите туда!

— Зачем же вы мне его показываете? — рассудительно заметил Тиллотсон.

— Он и еще один ступили на берег, — взволнованно продолжал Гловер. — Штурман, наверное. Это ваш шанс. Уведите старика, и я вас щедро отблагодарю, честью клянусь.

— «Щедро» — это насколько? — поинтересовался Тиллотсон, у которого сердце билось куда медленнее, чем у его друга.

— На пять фунтов, если увезете его в Лондон, — пообещал Гловер. — Идите же. Я побуду здесь.

Выяснив деловые отношения, Тиллотсон направился к шхуне, подкручивая на ходу свои жиденькие усики. На палубе был только один мальчуган.

— А капитан Гетинг на борту, старина? — как можно более дружелюбно спросил Тиллотсон.

— Кажется, внизу в каюте. — Генри указал большим пальцем на трап.

— Я бы хотел с ним повидаться.

— Не имею ничего против, — ответил Генри.

Восхищенный таким успехом, Тиллотсон поднялся на палубу и беспечно огляделся.

— Он мой старый друг, — доверительно сообщил он. — А что это вы курите?

— Махорку, — прозвучал ответ.

— Попробуйте сигарку, — предложил Тиллотсон, доставая конверт с тремя сигарами. — Довольно неплохие, смею заметить.

Обрадованный Генри взял одну и, похрустев сперва ею над ухом, понюхал ее со знанием дела, в то время как мистер Тиллотсон не торопясь спускался в каюту.

На столе стоял поднос с остатками чаепития, а во главе сидел старик, сложив перед собой руки.

— Добрый вечер, — проговорил мистер Тиллотсон, останавливаясь у дверей и вглядываясь в темноту, чтобы убедиться, что больше никого нет. — Вы совсем один?

— Совсем, — повторил капитан Гетинг, поднимая глаза и гадая, кто бы это мог быть.

— Тут слишком темно, и мне вас не разглядеть, — таинственным шепотом продолжал Тиллотсон. — Вы капитан Гетинг, так ведь?

— Да, это я, — беспокойно ответил капитан.

— Направляетесь в Нортфлит? — снова шепотом спросил его мистер Тиллотсон.

— Что вам нужно? — резко спросил капитан, приподнимаясь.

— Вы уверены, что все пройдет благополучно? — спросил Тиллотсон.

— Чего вам надо? — повторил старик. — Говорите прямо!

— Я думаю, что вам лучше бежать, — торопливо прошептал Тиллотсон. — За вас назначена большая награда, и капитан Уилсон хочет ее получить. Сами знаете, то, что вы сделали, вам просто так с рук не сойдет.

Капитан Гетинг опустился в кресло и закрыл лицо руками.

— Я все равно вернусь, — запинаясь, произнес он. — Уилсон говорил, что он жив, что все это было ошибкой. Если он мне лгал ценой моей старой шеи, пусть ее получит.

— А что будет с вашей женой и дочерью? — Тиллотсон почувствовал отвращение к своей задаче. — Я прочел вчера в газете, что Уилсон вас поймал. Он пошел на берег переговорить с полицией.

— Он сегодня утром получил письмо от моей дочки… — растерянно пробормотал старик.

— Это он вам сказал, что письмо от нее, — возразил Тиллотсон. — Собирайте вещи, мы уходим.

Взволнованный ролью, которую играл, он наклонился вперед и вцепился в руку старика. Капитан Гетинг послушно встал, снял с гвоздя свою потрепанную фуражку и молча последовал за ним наверх.

— Мы пойдем выпить, — сообщил Тиллотсон юнге. — Вернемся минут через десять.

— Ладно, — весело проговорил Генри, — жаль только, что мне с вами нельзя.

Тиллотсон беззаботно рассмеялся и, сойдя на набережную, зашагал рядом с молчаливым стариком. Сначала капитан шел довольно вяло, но по мере удаления от корабля в нем просыпались все чувства загнанного зверя, и он так сильно захотел поскорее скрыться, что о лучшем Тиллотсон и мечтать не мог.

— Куда мы?.. — спросил Гетинг, когда они подошли к железнодорожной станции. — Я поездом не поеду.

— В Лондон, — ответил Тиллотсон. — Там легче всего будет скрыться.

— Я не поеду поездом, — упрямо повторил старик.

— Почему? — удивился Тиллотсон.

— Когда они вернутся на корабль и увидят, что я сбежал, они отправят в Лондон телеграмму. Не хочу я попасть в ловушку, словно крыса.

— И что же вы тогда будете делать? — спросил потрясенный Тиллотсон.

— Не знаю, — ответил старик. — Пойду пешком, наверное. Сейчас темно, до рассвета мы могли бы отмахать миль двадцать.

— Да, могли бы, — согласился Тиллотсон, у которого не было никакого желания совершать подобного рода ночное странствие, — но не станем.

— Тогда пустите меня одного, — взмолился старик.

Тиллотсон покачал головой.

— Вас обязательно заметят, если будете бродяжничать за чертой города, — заверил он. — Теперь позвольте мне решить, как будет лучше. Поедем на поезде.

— Не поеду, — настаивал Гетинг. — Вы были очень любезны, в высшей степени любезны, что предупредили меня. Позвольте мне уйти самому.

Тиллотсон покачал головой и бросил небрежный взгляд в сторону Гловера, который замер в нескольких шагах позади.

— Если бы вы только доверились мне! — Тиллотсон напустил на себя серьезный вид. — В Лондоне будет безопаснее всего.

Капитан Гетинг задумался.

— В полумиле вверх по реке стоит шхуна, которая отчалит сегодня в час ночи, — проговорил он медленно. — Я на ней пару раз работал, и шкипер возьмет нас с собой, если вы ему заплатите. Он знает меня под фамилией Строуд.

— Подождите меня здесь пару минут, мне нужно забрать со станции свой чемодан, — велел Тиллотсон, желая посовещаться со своим шефом.

— Подожду под навесом вверх по дороге, — согласился капитан Гетинг.

— Вы только не убегайте, — настойчиво произнес Тиллотсон. — Если не поездом, наверное, лучше всего будет сесть на шхуну.

Он бросился к станции и, быстро переговорив с Гловером, поспешил вернуться к арке. Гетинг стоял в тени, сунув руки в карманы, и терпеливо ждал.

— Все в порядке, — подбодрил его Тиллотсон, — отправимся по воде. Полагаю, вы знаете дорогу к шхуне.

Они осторожно вернулись к берегу, где капитан Гетинг, не доходя до гавани, свернул налево и повел Тиллотсона по маленьким улочкам мимо жилых домиков и лавок торговцев. Место было не совсем подходящее для вечерних прогулок, и Генри, который начал беспокоиться из-за их отсутствия, отправился их искать и, встретив на углу, с удивлением последовал за ними.

Его удивление возросло, когда они ушли в сторону от домов навстречу прохладному воздуху, дующему с реки. Дорога была темной и неровной, и он шел осторожно, держа беглецов в поле зрения, пока на маленькой полуразрушенной пристани они не остановились и, негромко посовещавшись, не поднялись на борт стоявшей неподалеку шхуны. На палубе никого не оказалось, но в каюте горел свет, и после минутного колебания они спустились туда.

Прошел час или два, и маленький наблюдатель, устроившийся за грудой порожняка, дрожал от холода. Он не подозревал об обмене любезностями в каюте, в результате которых шкипер «Озорного» взял на борт нескольких пассажиров, вполне согласных поступиться питанием и проживанием и готовых заплатить, и боялся покинуть свой пост. Пролетел еще час. Несколько моряков прошли мимо его укрытия и, поднявшись на борт, спустились в кубрик. Пробило одиннадцать, и через несколько минут свет в каюте погас.

Юнга наблюдал еще с четверть часа, но на шхуне по-прежнему было темно и тихо. Тогда он бесшумно прокрался на борт и заглянул в каюту. Оттуда доносился громкий храп. Бесшумно спустившись на берег, Генри со всех ног бросился обратно к «Чайке».

Глава XIII

Уилсон и штурман вернулись к кораблю, нагруженные покупками, и, сбросив их на палубу, поднялись на борт сами более медленным и удобным способом.

— Наверное, наши ребята еще на берегу, — предположил штурман, оглядываясь. — В хорошей кондиции они будут при отправке. Полагаю, юнга внизу с капитаном.

— Спуститесь-ка вниз и пришлите его сюда, — велел шкипер. — Деликатная это работенка, вручить мужчине одежду. Не хочу, чтобы кто-то околачивался поблизости.

— А там нет огня, — заметил штурман, глядя на люк.

Он спустился и на ощупь прошел в каюту.

— В темноте всё сидите? — весело спросил он.

Ответа не последовало. Он пошарил в темноте в поисках спичек и, найдя их, зажег свет и огляделся. Каюта была пуста. Он открыл дверь в спальню и заглянул внутрь; там тоже никого не обнаружилось.

— Должно быть, они с юнгой пошли прогуляться, — тревожно произнес шкипер, когда штурман вернулся и сообщил ему об этом.

Шкипер взял сверток с одеждой и сошел вниз со штурманом. Оба уселись и молча закурили.

— Девять часов, — наконец сказал штурман, когда маленькие часы тихонько прозвонили. — Надеюсь, этот проклятый мальчишка не замышляет чего? Он был в чертовски скверном настроении последние несколько дней.

— Не представляю, что он мог учудить, — задумчиво произнес шкипер, нахмурившись.

— А мне кажется, что он сманил старика, — продолжал штурман. — Схожу на берег и посмотрю, не видно ли кого-нибудь из них.

Он взял свою фуражку из шкафчика и был таков. Прошел час, и шкипер, охваченный сильным беспокойством, поднялся на палубу.

Магазины уже закрылись, и, за исключением уличных фонарей, город был погружен во тьму, а улицы безмолвны, если не считать случайных прохожих. Два или три моряка вышли на набережную и поднялись на борт парохода, стоявшего на соседнем причале. Какая-то женщина неуверенно поглядывала на различные суда, отступая назад, когда мимо нее проходил моряк. Приблизившись к пароходу, она остановилась и с тем же сомнением посмотрела на палубу. Шкипер подошел к борту и, напрягая глаза сквозь мрак, взглянул на женщину.

— Это «Чайка»? — спросил звонкий девичий голос.

— Эннис! — закричал ошеломленный шкипер. — Эннис!

Он взбежал по трапу и, ступив на набережную, схватил девушку за руку. Затем он, не встретив сопротивления, притянул ее к себе и уже собирался обхватить за талию, когда вспомнил о своем положении и неловко отпрянул.

— Пожалуйте на борт, — ласково пригласил он.

Он перебрался с набережной на трап и, молча протянув ей руку, помог подняться на палубу.

— Где мой отец? — нетерпеливо спросила Эннис.

Уилсон промолчал.

— Где он? — повторила она.

Уилсон покачал головой.

— Не знаю, — мрачно отозвался он, — не знаю. Он был здесь час или два назад. Он тут со вчерашнего дня.

Задыхаясь, она схватила его за руку.

— Где он сейчас? Что вы с ним сделали?

Уилсон рассказал ей все, что знал, и, закончив, с тревогой наблюдал, как она отстранилась и принялась постукивать каблуком по палубе.

На набережной зазвучал плохо спетый хор, восполнявший силой недостаток гармонии, и, постепенно приближаясь, остановился у «Чайки», собираясь с духом для заключительного рева. Финал с большим выражением исполнили кок и Дик, а Сэм, разгоряченный своими возлияниями, пустился перед ними в безумный пляс.

— Тише там! — строго крикнул шкипер, когда Эннис вздрогнула.

— Та-точно, сэр! — торжественно икнул Дик. — Я за ними при-глядываю. Эй, Сэм, ты с-час се шею сло-маешь!

Услышав это предупреждение, Сэм покачнулся на краю причала и, сделав двойной маневр на самом краю, чтобы показать, что он полностью владеет своими ногами, упал на трап и скатился вниз. За ним последовали Дик и кок, оба пьяные и оба необыкновенно торжественные.

— Марш в кубрик! — резко крикнул шкипер.

— Та-точно, сэр, — покачиваясь, произнес Дик. — Па-дем, Сэм, мы тут лиш-шние.

— Это все твои чертовы танцы, Сэм! — жалобно заметил кок, большой ценитель красоты.

— Да уберетесь вы наконец? — заорал взбешенный шкипер, толкая повара. — Простите, пожалуйста, — обратился он к Эннис, когда те исчезли. — Все сегодня летит кувырком.

— Ничего страшного, — холодно ответила она. — Спокойной ночи!

— Куда вы идете? — спросил Уилсон.

— Искать гостиницу, — вздохнула Эннис. — Вечером нет обратного поезда.

— Останьтесь в каюте, — умоляюще проговорил он. — Мы со штурманом уйдем в кубрик.

— Нет, благодарю вас, — ответила Эннис.

Она подошла к трапу и с помощью шкипера снова спустилась на берег. В этот момент подошел штурман и с любопытством уставился на нее.

— Это мисс Гетинг, — медленно проговорил шкипер. — Новостей никаких?

— Никаких, — мрачно ответил штурман. — Они исчезли, как дым.

— А вы уверены, — спросила Эннис, обращаясь к штурману, — что это был мой отец?

Штурман взглянул на шкипера и сдвинул фуражку на затылок.

— У нас нет никаких оснований сомневаться, — коротко ответил он. — Для меня самого все это весьма загадочно. Поехать домой на поезде он не мог, потому что у него нет денег.

— Не может быть, чтобы это был мой отец, — протянула Эннис. — Кто-то вас обманул. Спокойной ночи! Я завтра утром еще вернусь, а сейчас уже поздно.

— Куда вы пойдете? — спросил штурман.

— Она идет искать гостиницу, — ответил за девушку шкипер.

— Уже ночь, — нерешительно сказал штурман. — Да и гостиниц здесь нормальных нет. Почему бы не отвести ее к той женщине, у которой жил ее отец? Вы говорили, что она вроде как вполне порядочная.

— Дом очень уж скверный… — начал шкипер.

— Сойдет, — смело объявила Эннис. — Раз уж мой отец счел его для себя подходящим, то и мне грех жаловаться. Ну а если это не мой отец, то я смогу что-нибудь о нем разузнать. Далеко этот дом?

— Мили две, — ответил штурман.

— Если идти, то сейчас же, — решил шкипер и даже сделал шаг вперед, подавая пример.

— А может быть, и вы с нами пойдете? — попросила Эннис штурмана.

Штурману было нелегко отказаться, но дружба перевесила.

— Нет, думаю, мне пора спать, — брякнул он и сам покраснел от своей невежливости. — Я устал.

Он неловко приподнял фуражку и поднялся на борт. Эннис задрала голову и пошла со шкипером.

— Мне очень жаль, что штурман не захотел пойти, — сухо сказал тот.

После этого они молча направились дальше по тихой дороге, и мисс Гетинг инстинктивно поняла, что мужчина рядом с ней обладает темпераментом, равным по меньшей мере дюжине ее собственных. Это заставило ее подойти к нему чуть ближе, и один раз ее рука чуть коснулась его руки. Шкипер сунул руки в карманы пиджака.

Они подошли к прежнему жилищу таинственного капитана Гетинга, не вымолвив за весь проделанный путь ни единого слова. Двор не очень-то радовал глаз днем, а ночью выглядел и того хуже. Половину входа загораживал остов списанной извозчичьей кареты, а из конуры вылез ретривер и злобно залаял.

— Вот дом, — указал Уилсон. — Пятый номер. В чем дело?

Мисс Гетинг несколько раз приложила к губам платок, совершенно не нуждаясь в этом, а затем промокнула им глазам, весьма в этом нуждавшиеся.

— Я устала, — тихо проговорила она, — устала и расстроена.

Постояв минуту в нерешительности, пока Уилсон соображал, что ему делать, она вдруг гордо отвернулась и быстро постучала в дверь дома номер пять. Дверь через некоторое время открыла весьма скудно одетая женщина в туфлях. Выслушав объяснения, она провела мисс Гетинг в комнату ее отца и, выпроводив шкипера, довольно сердито пожелала ему доброй ночи и захлопнула дверь.

Шкипер самым быстрым шагом, на какой только был способен, поспешил назад к шхуне, и голова у него пошла кругом от событий этого вечера, а приблизившись к пристани, он пустился бежать, неловко подражая маленькой фигурке, рванувшей ему навстречу.

— Ax ты маленький бездельник! — задыхаясь, крикнул он, схватив мальчика за шиворот, когда они столкнулись у шхуны.

— Ладно, — кивнул Генри, — пусть будет по-вашему.

— Киньте его за борт, — посоветовал штурман, стоявший на палубе.

Генри бросил на этого фанатика презрительный взгляд, к счастью, скрытый во тьме, и с видом человека, которому есть что рассказать, начал с начала и стал медленно наращивать темп для достижения нужного эффекта. Затем оба слушателя резко указали ему на целесообразность краткости и точного изложения, при этом в них ярко проявилась такая женская черта, как стремление сперва прочесть последнюю страницу и узнать, чем же все закончилось.

— Ничего не понимаю, — проговорил шкипер, когда Генри в угоду слушателям испортил свой рассказ. — Он чего-то испугался, что ли. Ладно, пойдем за ним.

— Они снимаются около часу, — припомнил штурман. — А если он не захочет идти, что вы будете делать? В конце концов, может, это вовсе не ее отец! Чертовски неприятное дело, скажу я вам.

— Я не знаю, что делать, — в замешательстве пробормотал шкипер. — Не знаю, что лучше.

— Пусть это и не мое дело, — вставил Генри, молча слушавший их разговор. — Но я знаю, что бы сделал я.

Оба с нетерпением повернулись к нему.

— Я, может, и бездельник, — продолжал Генри, наслаждаясь триумфом своих способностей, — наверное, так. Можно приказать ораве ухмыляющихся идиотов уложить меня в постель. Можно…

— Что бы ты сделал, Генри? — совсем тихо спросил шкипер.

— Сходил бы за мисс Гетинг, конечно, — ответил юнга, — и привел бы ее к нему на корабль. Все бы и уладилось.

— Ей-богу, мальчишка прав, — сказал штурман, — успеем ли?

Но шкипер уже помчался в город.

— Хороший ты парень, Генри, — похвалил его штурман. — А теперь отправляйся назад следить за «Озорным», а как только они снимутся с якоря, беги сюда и дай нам знать. Ну а если они отплывут раньше, чем он вернется, я их окликну, и мы выясним, что все это могло бы значить.

Тем временем шкипер то бегом, то рысью добрался до Оверкорта и тяжело дыша остановился у дома номер пять. Его жители крепко спали, и он стал с ожесточением колотить в дверь.

— Кто там? Чего надо? — послышался визгливый голос.

Открылось окно, и из него показалась голова женщины.

— Я должен видеть юную леди, которую недавно привел сюда, — задыхаясь, выдал шкипер. — Скорей!

— Что, в такой поздний час? — изумилась хозяйка. — Будьте же благоразумны, молодой человек, пусть даже вы влюблены.

— Дело важное, — нетерпеливо бросил шкипер.

— А мне вы не можете сообщить? — спросила хозяйка, чувствуя, что в ее положении вполне можно удовлетворить свое любопытство.

— Скажите ей, что я получил сведения о ее отце, — с трудом сдерживаясь, ответил шкипер.

Голова исчезла, и окно закрылось. Спустя время, которое нетерпеливому человеку могло показаться длиною в час, шкипер услышал в коридоре шаги, дверь открылась, и перед ним предстала Эннис.

Перекинувшись парой слов, они снова зашагали вместе по дороге, и Эннис слушала его рассказ на ходу. Это был долгий путь, она устала, но отказалась от руки своего спутника с решимостью, которая показывала, что Эннис еще помнит их предыдущее путешествие. Когда они приблизились к «Чайке», у шкипера упало сердце, потому что штурман, который ждал их, выбежал навстречу.

— Все без толку, — с сочувствием сказал он. — Они уже в пути. Может, стоит окликнуть их, когда они будут проплывать мимо?

Шкипер, бесцеремонно оставив Эннис на набережной, вскочил на палубу и взволнованно стал вглядываться в темноту. В слабом свете звезд он еле различил небольшое судно, которое медленно приближалось к ним.

— Зажгите фонари, Джим, и скорее зовите команду! — крикнул шкипер штурману.

— Зачем? — в изумлении произнес тот.

— Подать сигнал, — взволнованно объяснил шкипер. — Генри, помоги мне с люками.

Он и юнга опустились на пол и стали открывать люки, а штурман зажег фонарь и рванул будить команду. «Озорной» был уже ярдах в двадцати позади них.

— Эй, шхуна! На корабле! — заревел Уилсон, внезапно бросившись к бакборту.

— Алло! — ответил хриплый голос.

— Нагрузка полная? — крикнул шкипер «Чайки».

— Нет, — выкрикнули в ответ.

— Бросайте якорь и пришвартовывайтесь к нам, — крикнул шкипер. — Мне здесь еще неделю стоять, а в Лондон надо поскорее доставить дюжину бочек с сельдью.

«Озорной» шел с ними бок о бок, и шкипер затаил дыхание в ожидании ответа.

— Это займет полчаса, не больше, — взволнованно прибавил шкипер.

Скрип якорного троса прозвучал музыкой для его ушей, и, едва веря в успех своего плана, он увидел, как команда стала спускать только что поднятые паруса. Через десять минут «Озорной» терся бортом о «Чайку».

На «Чайке» все люки были открыты, и фонарь, покачивающийся в трюме, бросал тусклые блики на заспанные лица команды. Штурман на баке давал Эннис шепотом какие-то указания.

— Поживее, — приказал шкипер «Озорного». — Я пока поставлю их на палубу.

Он засуетился у бакборта, отдавая приказания, и с любопытством заглядывался на Эннис, которая стояла рядом и следила за происходящим.

— Какой красивый корабль! — сказала она. — Можно мне к вам на палубу?

— Всегда пожалуйста, если, конечно, не будете мешать, — последовал ответ.

Приняв это официальное разрешение, Эннис ступила на борт и тихо обошла палубу. У каюты она остановилась и огляделась. Все были заняты; дрожа от волнения, она колебалась мгновение, а затем спустилась в темную каюту.

— Капитан, это вы? — послышался голос. — Чего мы стоим?

Эннис не ответила.

— Кто это? — прозвучал голос снова.

— Тише! — шепнула Эннис.

— Так, ладно! — резко произнес мистер Тиллотсон. — В чем дело?

Эннис колебалась, ожидая услышать другой голос, но тщетно. Ей показалось, что она слышит дыхание другого человека, но не более того.

— Отец! — вскрикнула она вдруг. — Это я, Эннис! Где ты?

В глубине каюты раздался громкий крик, и сквозь мрак она увидела, как кто-то поднялся и бросился ей навстречу. Кто-то крепко ее обнял и прижал ее нежное личико к длинной жесткой бороде. Смеясь и плача, она обхватила руками его шею и с дрожью прижалась к нему.

— Ну, будет, будет, девочка моя, — наконец произнес капитан Гетинг.

— Мы только чудом остановили вас, — всхлипывая, проговорила Эннис. — Тут рядом стоит «Чайка», и зачем только ты пытался убежать!

— Я и сам не знаю, — устало проговорил капитан Гетинг.

— Ты же понимаешь, что я не стала бы подвергать тебя опасности, — нежно проговорила Эннис. — Надевай пальто, и пойдем со мной.

Не говоря ни слова, капитан Гетинг сделал то, что ему было велено. Он остановился на полпути, будто желая что-то сказать Тиллотсону, а затем, передумав, последовал за дочерью на палубу.

— Я с вами не поеду, капитан, — объявил он, когда хозяин «Озорного» прошел мимо, катя бочку с сельдью.

— Ну ладно, — коротко ответил тот, — только денег обратно вы не получите.

Пристыженный капитан Гетинг, все еще крепко держа дочь за руку, взошел на палубу «Чайки» и пожал руку ее шкиперу. Когда он стал рассказывать все, что с ним произошло, Уилсон выразил горячее желание пойти на то судно и поглядеть на Тиллотсона, однако Эннис была категорически против, очевидно, находясь в сомнениях относительно личности этого джентльмена. Забрав бочки с сельдью, «Озорной» отчалил, пожелав «Чайке» доброй ночи. Команда «Чайки» наблюдала за ним, пока они не подняли якорь, а затем, по настойчивому предложению Генри, который руководил сценой, спустилась в кубрик.

— Теперь вы довольны? — тихо спросил Уилсон девушку, когда капитан Гетинг с мудростью старца медленно ушел вниз.

— Вполне, — мягко шепнула Эннис.

— А я нет, — многозначительно ответил Уилсон.

Мисс Гетинг улыбнулась и, облокотясь о борт, с некоторым интересом рассматривала темные воды и спящий город. Она не пошевелилась, когда Уилсон подошел к ней вплотную, и не сопротивлялась, когда он взял ее руку.

— А я не доволен — пока что, — повторил Уилсон и поднес руку Эннис к губам.

Его взгляд привлекли два фонаря, которые горели чересчур ярко, и он подошел, снял их и потушил. Вдруг раздался чей-то приглушенный смех, и он обернулся — но поздно: Эннис Гетинг уже сбежала вниз.

Примечания

1

Дурак с болваном — карточная игра, в которой принимает участие «несуществующий игрок». — Прим. ред.

2

Ричард (Дик) Турпин (1705–1739) — знаменитый английский разбойник.

3

Робер Макэр — вымышленный персонаж, мошенник, герой множества произведений французской литературы.

4

Кранец — прокладка между судном и пристанью для амортизации и защиты борта.

Content

Уильям Уаймарк Джейкобс

Обезьянья лапка

Джерри Бандлер

Дом упокоения

Исчезнувший корабль

Колодец

Кораблекрушение

Ночная вахта

По ту сторону

Посреди океана

Призрак Сэма

Стол на троих

Сторож брату своему

Три сестры

Сватовство шкипера

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Примечания