Александр Керенский

Прелюдия к большевизму

Alexander Kerensky

The Prelude to Bolshevizm

The Kornilov Rising

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2022

© Художественное оформление, ЗАО «Центрполиграф», 2022

* * *

Предисловие

Дорогие друзья!

Посылаю вам стенографические копии моего фундаментального исследования о мятеже Корнилова, которые удалось спасти от уничтожения, с недавно сделанными мною дополнительными примечаниями и объяснениями. Я отдаю эту рукопись в ваше распоряжение и прошу вас, если возможно, опубликовать ее, но при этом в точности, в настоящем ее виде. Это необходимо, хотя я сам вижу все ее несовершенства с литературной точки зрения. Но это не литературный труд, не «мемуары» для истории и не плод моих ограниченных творческих способностей. Это всего лишь документ, кусочек настоящей жизни, который может дать больше информации тем, кого на самом деле волнует правда о деле Корнилова, нежели целый том «мемуаров». Ибо, не навязывая кому-либо особое мнение, рукопись эта дает каждому возможность действовать в соответствии с линией следственной комиссии либо самому выполнить работу, отсортировывая наиболее важные факты о Корниловском мятеже и делая по этому поводу собственные выводы.

Мое единственное желание — позволить читателю объективно судить о событиях того времени. Мои самые последние примечания дополняют отчет, полученный следственной комиссией, теми материалами, которые могли быть отчасти забытыми или неизвестными тем, кто будет читать официальный текст моего исследования.

Разумеется, в этих примечаниях я не мог ограничиваться лишь изложением простых фактов самого дела Корнилова, узкими рамками рассказа о нем, хотя и старался воздерживаться от каких-либо отступлений от темы и, особенно, от выводов, ибо понимал, что в тот момент любой иной язык, кроме языка фактов и документов, был неуместен.

Почему? Вы знаете, как враги Февральской революции, мои враги справа и слева, воспользовались Корниловским мятежом, чтобы оклеветать меня, и как велико было число людей, чья вера ослабла из-за постоянных нападок на меня. Но я писал не для тех, кто намеренно клеветал и лгал — этих людей в чем-либо убедить невозможно, они сами прекрасно понимают, что искажают истину и глумятся над ней.

Я писал для тех, кто мало или ничего об этом не знал и кто в конечном счете поверил тому, что так высокомерно преподносилось как «правда» о деле Корнилова. Я не желаю их убеждать. Пусть они, спокойно ознакомившись с фактами и благодаря собственным размышлениям, откроют для себя истину, узнают если не всю правду о корниловском деле, то, по крайней мере, о моем отношении к нему.

Отнюдь не личный интерес побуждает меня в это ужасное время думать и писать о деле Корнилова. Нет, я видел и изучил так много людей не для того, чтобы узнать истинную цену народной любви и ненависти. В то время, когда я был на высоте и толпа склонялась предо мною, я тихо сказал своим друзьям: «Погодите, они придут и убьют меня». Так было всегда, так всегда и будет. Повторяю, не личный мотив, но общественный интерес побудил меня взяться за перо. А теперь, когда враги России и враги свободы достигли своих позорных целей, когда наша Родина лежит распростертая в грязи, обесчещенная и истерзанная, когда полное отчаяние охватило тех, у кого еще остались достоинство и совесть, — теперь тем, кто достиг своих целей, не должно быть позволено оправдывать свое Иудино преступление, лицемерно приписывая его «предательству и измене других»; память великой русской революции, которая создала новую жизнь для правды и искренности, не должна быть затенена ни малейшими сомнениями в честности тех, кто боролся за нее не на жизнь, а на смерть. Я хочу сказать еще несколько слов о генерале Корнилове. Я много чего написал против него. Но я не желаю, чтобы в моих словах обнаружили больше того, что я намеревался сказать, и поэтому я чувствую себя обязанным особенно подчеркнуть, что я никогда не сомневался в том, что он любил свою страну.

Я вижу причину его действий, которые грозили России катастрофическим переворотом, не в дурных намерениях генерала, а в недостатке понимания и в его полнейшей политической неопытности. Видя это, я много раз пытался сдержать его, вопреки подстрекательствам коварных врагов свободы или просто политических мошенников.

Мне это не удалось; человек, который по-своему страстно любил Россию, был обречен некой силой подарить победу тем, кто ненавидел и презирал ее.

А. Керенский

Р. S. Еще несколько слов о стенографической копии. Я давал свидетельские показания 8 октября 1917 года. На то, чтобы расшифровать записи с этих показаний, ушло несколько дней, и только за пять или шесть дней до 25 октября я получил их, чтобы просмотреть и подписать. Но у меня на это уже не было времени. Окончательный официальный текст моих свидетельских показаний перед следственной комиссией не был готов, когда началась большевистская смута.

Но, имея, по крайней мере, возможность просмотреть этот текст, я почувствовал себя вправе отредактировать его и поправить стиль, кое-где сократить, а в некоторых местах внести несколько дополнительных слов, разумеется не меняя значения и тона показаний. В двух местах я нашел целесообразным слегка изменить порядок записи таким образом, чтобы свести воедино отдельные фрагменты показаний по одному и тому же вопросу.

Я полагаю, что публикация официального отчета следствия полезна в качестве отображения судебного расследования над тем, кого генерал Алексеев называл «хозяин судьбы». Это позволит вспомнить то время, все еще близкое, но уже столь отдаленное, когда судебные допросы и суды чести были абсолютно свободны и независимы от власть имущих. Оживить в памяти краткую главу в истории России, когда «эти буржуазные предрассудки» в пользу непредвзятого суда еще не были поспешно затоптаны, чтобы вернуть страну к традиционному московскому периоду «Шемякина суда»[1].

Введение

После того как 19 июля 1917 года русский фронт был прорван недалеко от Тарнополя, было принято решение сместить командующего Юго-Западным фронтом генерала Гутора, а позже заменить и Верховного главнокомандующего генерала Брусилова. Выбор пал на генерала Корнилова. Временному правительству хорошо были известны как достоинства, так и недостатки Корнилова, однако в тот момент благодаря своим положительным качествам он оставался единственным подходящим кандидатом. А его недостатки, особенно стремительность действий и порыв к успеху, тогда, казалось, не предвещали никакой опасности. Более того, мнение, что он признан всеми, казалось, исключало всякую возможность конфликта. Генерал ратовал за прекращение дальнейшего наступления; он, единственный среди многих военачальников, возлагал ответственность за провал не только на одних солдат, но и на офицеров. Он с сочувствием высказывался о выборных организациях в армии, о комиссариатах и т. д. Следовательно, назначение Корнилова осуществилось по серьезным соображениям, а вовсе не из-за «безответственного влияния» премьера Керенского.

Однако сразу же после назначения Корнилова обнажились опасные черты его нрава. В телеграмме, в которой он принимал полномочия главнокомандующего, он сделал ряд заявлений относительно реформ в армии. По сути, эти реформы были в принципе одобрены и уже разрабатывались Временным правительством до назначения Корнилова; но генерал выдвинул свои требования в неприемлемой форме. Он интерпретировал свои права как Верховного главнокомандующего в еще более широком плане, чем даже великий князь Николай, и принял по отношению к Временному правительству такой непозволительный тон, что вынудил Керенского немедленно подать в отставку и выйти из Временного правительства. Тем не менее Корнилову было позволено сохранить пост главнокомандующего, отчасти из-за того, чтобы избежать перемен в Верховном главнокомандовании в столь критический момент, и отчасти оттого, что его поведение приписали влиянию авантюристов, окружавших его в Ставке. После событий начала июля 1917 года (прорыв фронта и выступление большевиков в Петрограде) Временное правительство предприняло ряд энергичных шагов, включая восстановление смертной казни на фронте, и занялось дальнейшим планированием мер по реорганизации армии. Несмотря на это, Корнилов, поддерживаемый Савинковым, развернул энергичную кампанию против Временного правительства. По прибытии в Петроград 3 августа для того, чтобы представить Временному правительству отчет о военной ситуации, Корнилов привез меморандум, в котором требовал провести ряд армейских реформ. Однако обсуждение предложенных изменений было отложено, а меморандум Корнилова вручили военному министерству для согласования с предложениями военного министра. Благодаря этому была предотвращена публикация меморандума Корнилова в его исключительно резкой и бестактной форме, что неизбежно привело бы к отставке генерала.

Между тем нападки на Временное правительство сторонников «решительных мер» продолжались. Меморандум Корнилова от 3 августа был вручен Савинкову — заместителю военного министра — для согласования его с планами военного министра. Савинков, который все время пытался проводить особую политическую линию, не учитывая указаний своего начальника, военного министра, пожелал воспользоваться этим случаем и с помощью Корнилова вынудить правительство быстро, en bloc[2], принять программу самых серьезных военных мер на фронте и в тылу, без санкции Керенского, военного министра, и даже без предварительного доклада о них военному министру.

Эта попытка, предпринятая непосредственно перед Московским государственным совещанием, не увенчалась успехом, но при этом возбудила большое волнение в политических кругах, что грозило проявиться на Московском совещании в острой форме. Правительство приняло меры для сохранения единства страны и защиты армии от возможных конфликтов. В результате Московское совещание прошло без помех. Генерал Корнилов произнес речь, которая не оправдала ожиданий экстремистов, поскольку отличалась от речи военного министра, излагавшей его программу, лишь бестактной формой и указаниями на необходимость «мер в тылу, на фронте, на железных дорогах и на фабриках».

Возрождение боеспособности армии стало задачей премьер-министра Керенского с того самого момента, когда он принял кабинет у Гучкова. Было необходимо ликвидировать тенденции армейских реформ, которые выработались в течение первых двух месяцев революции, однако в борьбе за это Керенский как военный министр не мог разрешить слишком резкие и преждевременные шаги, которые требовали безответственные сторонники «сильной власти». Такие шаги в той неуравновешенной обстановке, в которой находилась страна, могли привести лишь к отрицательному результату. После Московского совещания Савинков признал, что план реформ, набросанный военным министром, совпадал в основных чертах с его собственным планом и пожеланиями Корнилова. Он также признал, что его поведение накануне Московского совещания было нарушением дисциплины, после чего премьер-министр отозвал приказ об отставке Савинкова.

Однако опасность от деятельности этих чересчур торопливых «реформаторов» была ничтожна по сравнению с возможными трагическими последствиями тайной интриги, которая в то самое время плелась в Ставке и в других местах с целью организации насильственного coup d’etat[3]. Стоявшие за нею силы уже к моменту Московского совещания пытались приучить Россию и самого Корнилова к идее военного диктата последнего. Сведения о заговорах начали доходить до Временного правительства уже в июле 1917 года; прорыв фронта вблизи Тарнополя глубоко задел чувство национальной гордости народа. Более того, после подавленного большевистского выступления в июле многие думали, что хорошо организованное наступление на правительство наверняка увенчается успехом. Параллельно с открытой пропагандой идеи военной диктатуры продолжалась тайная деятельность. На первом этапе были созданы отдельные группы конспираторов, в которых активную роль играли некоторые военные элементы, и среди них члены Главного комитета старого Союза офицеров армии и флота. Позднее эти группы объединились, а техника заговоров усовершенствовалась. Некоторые сомнительные люди, такие как Аладин и Завойко, были приняты в ряды конспираторов; они обеспечивали связь между военными заговорщиками, гражданскими политиками и финансовыми кругами, поддерживавшими их. Таким образом, была создана настоящая организация, которая позже обрела такие определенные формы, что генерал Алексеев смог угрожать ей разоблачениями на суде над генералом Корниловым, если бы гражданские участники, оставшиеся неизвестными, не воздержались от финансовой поддержки семей арестованных конспираторов. Одновременно сторонники «сильной власти» начали зондировать позицию Керенского, однако, не встретив у него сочувствия, обратили внимание на Корнилова. «Керенский не желает быть диктатором, тогда мы ему его дадим», — говорил В. Львов (бывший член Временного правительства). Во время Государственного совещания в Москве 12–25 августа идея диктатуры Корнилова уже достаточно созрела, и подготовка к coup d’etat, предвосхищая сочувствие совещания, шла полным ходом. В Москву был вызван отряд «надежных» казаков, а кадетам — офицерам, охранявшим здание, где проходило совещание, — дали понять, что во время работы последнего возможно провозглашение диктатуры. Целый ряд организаций перед совещанием вынес угрожающие резолюции, призывавшие не допустить отставки Корнилова. Был организован торжественный въезд Корнилова в Москву; различные публичные люди «представляли» себя и свои «меморандумы». В Москве распространялся памфлет, озаглавленный «Корнилов — народный вождь».

Вопреки ожиданиям заговорщиков желание всех слоев населения объединиться вокруг сильного Временного правительства сделалось настолько очевидным на Московском совещании, что все расчеты на его сочувствие пришлось оставить. С другой стороны, приготовления заговорщиков к coup d’etat стали более интенсивными. Несколько дней спустя Аладин попытался через посредничество князя Георгия Львова получить аудиенцию у Керенского; когда это не удалось, он со своими друзьями решил использовать в этих целях В. Львова, зная, что его положение бывшего члена Временного правительства позволяло ему без затруднений получить аудиенцию у премьер-министра.

31 августа В. Львов, который был соответствующим образом подготовлен Аладиным и Добринским, отправился в Петроград, где его принял премьер-министр. Однако он сам ограничился беседой общего характера относительно необходимости укрепления власти правительства путем включения в него новых элементов, за спиной которых стояла «сила». Керенский не придал никакого значения этому визиту, поскольку в то время многие приходили к нему с беседами подобного типа. Львов вернулся в Москву и немедленно отправился в Ставку с письмом от Аладина к Завойко. Значение этой поездки Львова к Керенскому, так же как и попытки Аладина побеседовать с премьер-министром, заключалось в том, что заговорщики хотели обеспечить себе пути контакта с премьер-министром, не зависящие от обычных каналов связи между Ставкой и правительством.

В то же время Корнилов и его друзья-сторонники в Ставке вырабатывали окончательный план «военного» давления на Временное правительство. Трудно точно определить, когда Корнилов сделался сознательным участником заговора и возглавил антиправительственное движение. В первых сообщениях о заговорах имя его не упоминалось, но уже 3 августа в беседе с Керенским Корнилов говорил о военной диктатуре как о возможности, которая может стать необходимостью. На Московском государственном совещании поведение Корнилова по отношению к Временному правительству было весьма провокационным. 23 августа в Ставке Корнилов резко говорил с Савинковым о Временном правительстве; он находил сохранение у власти Керенского предосудительным, ненужным и т. д. Однако на следующий день, 24 августа (6 сентября по новому стилю), перед отъездом Савинкова в Петроград, Корнилов сказал ему, что собирается лояльно поддерживать Временное правительство; он попросил его сообщить об этом Керенскому, и ободренный Савинков уехал. В то время работа конспираторов уже шла полным ходом.

Присутствие в Ставке заместителя военного министра Савинкова с 22 по 24 августа было вызвано, кроме других соображений, необходимостью прояснить условия перевода армии Петроградского военного округа в подчинение главнокомандующего, а также условия отправки военного отряда с фронта в распоряжение Временного правительства в связи с объявлением в Петрограде военного положения, что было вызвано возникновением новой военной ситуации после падения Риги, из-за чего фронт боевых действий оказался ближе к столице. Кроме того, назрела необходимость перевода правительственных институтов в Москву из-за увеличения числа беженцев из прибалтийских провинций и по разрешению Петроградского гарнизона. Также предлагался перевод других войск Петроградского военного округа под командование генерала Корнилова из-за возможности бунтов и попыток переворота слева и справа.

Все эти соображения вынудили правительство потребовать для своих нужд хорошо дисциплинированную армию. Савинков, передавая этот приказ Временного правительства главнокомандующему, указал, что строгое условие отправки войск в распоряжение Временного правительства состоит в том, чтобы не включать кавказскую Дикую дивизию, которая, с точки зрения правительства, была ненадежной, и чтобы генерала Крымова не назначили командовать ею. Генерал Корнилов определенно пообещал Савинкову 21 августа в точности выполнить предложение Временного правительства и не посылать в Петроград ни Крымова, ни Дикую дивизию. Однако на следующий день 3-й кавалерийский корпус уже двигался в сторону Петрограда с Дикой дивизией во главе и под общим командованием генерала Крымова, получившего ясные указания от Корнилова. Позже было доказано, что генерал Крымов, который был назначен командующим одной из армий Юго-Западного фронта, чтобы отвлечь от него внимание, уже некоторое время фактически разрабатывал в Ставке план военного давления на правительство. Благодаря событиям 26 августа (8 сентября по новому стилю), о чем будет упомянуто позднее, у Временного правительства было время, чтобы принять меры; армия Крымова не дошла до Петрограда (где его ожидали местные конспиративные организации), и он совершил самоубийство. Однако роль этого союза была настолько важной в разработке заговора, что, как только Корнилов узнал о судьбе 3-го корпуса, он принял действенные меры, чтобы положить конец авантюре.

В то время как подразделение генерала Крымова приближалось к столице, заговорщики попытались «легально» взять власть, терроризируя правительство. 26 августа (8 сентября по новому стилю) В. Львов, который прибыл в Петроград из Ставки, представил ультиматум премьер-министру от имени Корнилова. Временное правительство должно было в тот же вечер передать свою власть генералу Корнилову, который образует новое правительство. Керенский и Савинков должны были немедленно, в ночь с 26 на 27 августа, выехать в Ставку, поскольку Корнилов собирался предложить им должности министров в его правительстве. Он отказывался брать на себя ответственность за их жизнь, если они останутся в Петрограде. По просьбе Керенского Львов на месте записал требования Корнилова; затем Керенский попросил Корнилова прийти на переговоры по прямому телеграфному проводу, и Корнилов сам повторил ему предложение немедленно приехать, удостоверил полномочия Львова и косвенно подтвердил все, сказанное последним. Пытаясь выиграть время, Керенский пообещал Корнилову приехать в Ставку и в то же время предпринял немедленные меры, чтобы остановить мятеж в самом начале. Тем временем после приведенного выше «доброжелательного разговора» по прямому проводу наиболее выдающиеся политические деятели из оппозиции были приглашены в Ставку; была, наконец, определена окончательная форма диктатуры и достигнуто согласие по составу правительства. Однако на следующий день, 27 августа, была получена телеграмма от премьер-министра с приказом Корнилову немедленно сдать власть и прибыть в Петроград. Корнилов проигнорировал этот приказ и подтвердил Савинкову по прямому проводу, что отказывается подчиняться правительству. В тот же день появилось обращение Керенского к народу о мятеже Корнилова и обращение Корнилова, в котором говорилось, что его «спровоцировали» совершить восстание и что он выступал против правительства, которое подчинилось «большевистскому большинству Советов» и «работало в согласии с планами германского Генерального штаба».

Так началось вооруженное выступление против правительства. Два дня, в течение которых эта попытка была остановлена, разные «миротворцы» осаждали премьер-министра, пытаясь убедить его пойти на компромисс, поскольку «реальная сила на стороне Корнилова». Но уже 29 августа стало очевидно, что вся реальная сила страны — против Корнилова, и, как было предсказано ему лично Керенским несколько ранее, Корнилов оказался в абсолютной изоляции. 13 сентября мятеж был окончательно и бескровно подавлен. Корнилова не поддерживала ни одна сколько-нибудь значительная политическая организация, он не мог опираться на силу какого-либо класса. Из-за отсутствия у него политического опыта Корнилов и те офицеры, которые были вместе с ним, ошибочно приняли за настоящую силу недовольное брюзжание «человека с улицы», раздраженного революцией, но пассивного по природе, вместе с подстрекательством разных авантюристов и обещаниями поддержки со стороны отдельных политиканов. Финансовая помощь определенной группы банков искусственно преувеличивала размеры движения.

Однако авантюра Корнилова, хотя и обреченная на провал, все же сыграла роковую роль в судьбе России, поскольку глубоко и болезненно ударила по сознанию народных масс. Это потрясение оказалось тем более сильным, что было неожиданным. Авантюра маленькой группы в воспаленном воображении масс превратилась в заговор всей буржуазии и высших сословий против демократии и рабочих масс. Большевики, которые до 13 августа были бессильны, 7 сентября стали руководителями Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов и завоевали там большинство впервые за весь период революции. Этот процесс повсеместно распространялся с быстротою молнии. Начались убийства офицеров; вновь назначаемые офицеры теряли власть. По всей стране, как в первые дни февральской революции, спонтанно появлялись организации, которые захватывали функции правительственной власти под предлогом борьбы с контрреволюцией. В солдатских и рабочих массах авторитет вождей, которые сражались против призыва «Вся власть Советам!» и защищавших идею национальной власти, основанную на воле всего народа, был подорван. Волна анархии прорвала русский фронт и захлестнула государство. Никому никогда не удастся поставить под сомнение роковую связь между 27 августа (9 сентября по новому стилю) и 25 октября (7 ноября по новому стилю) 1917 года.

Глава 1[4]

От назначения Корнилова главнокомандующим до московского государственного совещания. Реорганизация армии

Параграф 1[5]

[Следственная комиссия, специально назначенная Временным правительством по делу Корнилова, планировала свою работу, опираясь на широкую базу, которая охватывала весь период, предшествующий восстанию, с его начала 8 июля, когда генерал Корнилов был назначен главнокомандующим Юго-Западным фронтом.

Несмотря на то что, строго говоря, ни одно из событий, происшедших до августовских дней, не имело не-посредственной связи с движением генерала Корнилова 26–30 августа как предмета исследования, расширение границ судебного разбирательства позволило включить ужасные дни 3–5 июля, что имеет глубокое внутреннее значение.

Рамки действий следственной комиссии нельзя было сузить, потому что события тех июльских дней — дней первого выступления большевиков, дней тарнопольского позора — выдвинули генерала Корнилова на высший пост в армии и создали во всей России ту новую для нее атмосферу ущемленного патриотизма, который породил последующие события 26–30 августа.

Я не стану подробно задерживаться на событиях, которые предшествовали назначению генерала Корнилова на пост главнокомандующего Юго-Западным фронтом. Я думаю, что ни один русский не сможет забыть эти два дня — 18 июня и 6 июля 1917 года, этот великий порыв самопожертвования войск 18 июня и мрачную оргию разрушителей Тарнополя и Калуша.

Кто не помнит время, когда надежды на спасение и почетный мир, возродившиеся в России, были сметены двойным ударом, нанесенным русской армии германским правительством, встревоженным ее будущим? Вынеся падение канцлера Бетмана-Хольвега и либеральные тенденции в Вене после 18 июня, германские власти решили применить крайние меры, с целью предотвратить возрождение русской армии и развалить русский фронт.

Одного примера достаточно, чтобы дать представление о том, как эта работа была организована германским Генеральным штабом.

Я находился на Западном фронте недалеко от Молодечно во время большевистского «восстания» 3–5 июля. Наши войска готовились начать наступление. Посещая фронтовые траншеи, когда еще ничего не было известно о событиях в Петрограде, один из моих адъютантов взял у солдат свежий номер большевистской газеты «Товарищ», отпечатанной в Вильно германским Генеральным штабом для русских солдат. В этом номере имелась статья «Россия и наступление», датированная «Петроград, 3 июля» (20 июня по старому стилю), в которой со странным предвидением делалось следующее заявление: «В соответствии с новостями, полученными из России, наступление русских в Галиции вызвало великий гнев среди русского народа. Несметные толпы собирались во всех больших городах, чтобы протестовать против этого массового убийства русских сыновей. Негодование против Англии, которую все считают источником и причиной затягивания этой ужасной войны, растет с каждым днем. Керенский открыто объявляется предателем народа. Огромные манифестации прошли в Москве, куда были отправлены казаки, чтобы подавить беспорядки. Нынешнее положение не может продолжаться. „Русское слово“ заявляет, что в Петрограде недавно было снова введено военное положение. Огромное количество левых социалистов было арестовано за последние несколько недель. Газета добавляет, что многие лидеры крайних левых были вынуждены покинуть Петроград и уехать в глубинки России».

Естественно, почва была хорошо подготовлена для того, чтобы во фронтовых окопах соответствующим образом восприняли вести о настоящих беспорядках 3–5 июля. Они были поданы известными и широко распространенными на фронте «русскими» газетами как восстание пролетариата против правительства «предателя Керенского», который продался английским и французским капиталистам.

Такого же рода нападкам с фронта и тыла подвергались русские солдатские массы на всем протяжении фронта — от Карпат до Риги.

Прорыв немцев под Тарнополем полностью вывел из строя наше Верховное командование — было необходимо сделать все возможное, чтобы восстановить фронт, и как можно быстрее. Генерал Корнилов, в то время командующий 8-й армией, был назначен главнокомандующим Юго-Западным фронтом.

Мои показания начинаются с этого момента; начало повествования, как не имеющее особого значения, пропущено.

Генерал Гутор, чье имя упоминается в начале показаний, в мае был назначен главнокомандующим Юго-Западным фронтом. Другими фронтами командовали: генерал Клембовский (Северный фронт), генерал Деникин (Западный фронт), генерал Щербатов (Румынский фронт); генерал Брусилов был Верховным главнокомандующим, а генерал Лукомский — начальником Генерального штаба.]

Керенский. Генерал Корнилов был назначен главнокомандующим Юго-Западным фронтом при следующих обстоятельствах. Генерал Гутор погиб, и Корнилов показался мне единственным человеком на фронте, способным немедленно заменить его. Тогда казалось, что опасные тенденции его характера — слишком большая стремительность в случае успеха, не представят опасности во время отступления. До того времени, когда эта тенденция станет опасной, было еще очень далеко. Отступление могло ввести в игру все его положительные свойства: решительность, организаторский талант, инициативу и независимость. Таковы были причины для назначения его командующим Юго-Западным фронтом. Другого ничего не было. Лично я считаю эти причины вполне достаточными.

[Решимость активно использовать широкие права военного командира, смелость действовать, не боясь ответственности, не прячась за спину другого, — именно такие качества были нужны в то время. К сожалению, такие качества редко обнаруживаются среди нашего высшего армейского командования. Не стоит забывать, что активная борьба против разрушения армии, против «трусов» и «мешочников», пораженцев и прогерманцев, борьба, которая часто делала необходимой использование вооруженной силы, почти полностью лежала на плечах комиссаров военного министра и армейских комитетов.

Почти весь штат высшего командования был, так сказать, «не годен» для всех практических целей в период с мая по июнь, когда предпринимались наиболее напряженные попытки восстановить боеспособность армии на всех фронтах. И все же истинное возрождение армии невозможно было достигнуть без авторитетных вождей, признанных всей армейской массой. Следовательно, было ясно, почему любая выдающаяся личность, любой инициативный и деятельный человек находил полную поддержку военного министра и получал продвижение по службе. Так же из этого следует, почему я быстро и решительно выдвинул генерала Корнилова, несмотря на изначально «ультимативные» методы его деятельности.

Если мы вспомним военно-политическую ситуацию в начале июля 1917 года, то станет очевидным, что своими требованиями генерал Корнилов не открывал Америки, — по сути это было не совсем этичное по форме требование мер, которые были отчасти применены, а отчасти планировались Временным правительством и которые полностью отвечали образу мыслей всех ответственных либеральных и демократических кругов.

Россия была потрясена и озадачена двойным ударом — попыткой большевиков «сломать внутренний фронт» в Петрограде и фактическим прорывом фронта 11-й армии под Тарнополем. Попытка большевиков была почти немедленно подавлена. Задача остановить вторжение немцев была труднее в сто крат. Необходимы были быстрые и героические меры, и их принятие было тем более легким, поскольку вся Россия была необыкновенно единодушна в своей оценке текущих событий и относительно мер, которые следовало предпринять против объединенного врага.

«Собрание комитетов Н-ского корпуса» (как говорилось в полученной мною телеграмме) «считает возбудителей недовольства, предателей и людей, которые подстрекают других к нарушению дисциплины и неповиновению боевым приказам, недопустимыми в наших рядах. Мы требуем от всех региональных комитетов немедленно арестовывать всех таких людей и отдавать их под трибунал военных комитетов. Мы требуем, чтобы все товарищи из наших полков задерживали каждого, кто появляется в траншеях или в частях соединений, к которым он не относится; все такие индивидуумы должны представать перед полковыми комитетами для установления личности».

Докладывая мне о ситуации, возникшей после 6 июля, в совместной телеграмме, датированной 8 июля, Исполнительный комитет Совета Юго-Западного фронта и комитет 11-й армии заявил, что члены фронтовых комитетов армии и комиссары «единодушно признают, что ситуация требует принятия самых крайних мер, поскольку настоятельно нужно не останавливаться ни перед чем ради спасения революции от гибели. Сегодня, с согласия комиссариатов и комитетов, главнокомандующий Юго-Восточным фронтом и командующий 11-й армией издал приказ расстреливать дезертиров. Пусть страна узнает всю правду. Пусть содрогнется и исполнится решимостью наказать малодушных, кто предает и уничтожает Россию и революцию».

11 июля Центральный исполнительный комитет социал-революционной и социал-демократической партии, а также Центральный исполнительный комитет Советов рабочих и солдатских депутатов издали прокламацию «ко всему народу» — крестьянам, рабочим и работницам, всем Советам и комитетам, к армии. В этой прокламации ЦИК сделал следующее заявление: «Мы признаем Временное правительство как правительство, спасающее революцию. Мы признаем, что это правительство наделено полной и неограниченной властью. Пусть его приказы станут для всех законом. Любой, кто не подчинится какому-либо боевому приказу Временного правительства — предатель. Для трусов и предателей пощады не будет. Помните, что только суровая борьба принесет мир России и всем народам. Отступая, вы потеряете и землю, и свободу, вы потеряете мир. Победившие германские империалисты заставят вас снова и снова сражаться за свои интересы. Так пусть же не будет ни предателей, ни трусов среди вас. Для вас открыт лишь один путь — вперед».

13 июля «Известия Советов рабочих и солдатских депутатов» опубликовали заметку, озаглавленную: «Перед лицом неминуемой гибели». «Работа безответственных демагогов уже породила свои кровавые плоды на поле сражений. Вражда и замешательство проникли в ряды армии. А силы армии и ее боеспособность развеялись, как призрак… Армия разобщена и надломлена, недосчитывающие бойцов полки бегут от врага… Наши армии отступают; и хуже того — они бегут прочь, обезумевшие от войны. Мы трепещем за судьбу России и революции и исполнены позора. Войска, которые храбро сражались под кнутом царизма, превратились в толпу жалких трусов сейчас, когда знамя свободы развевается над нами: это бесчестье».

Словно отвечая на чувство волнения и тревоги, захватившей все демократические центры, армейские комиссариаты Юго-Западного фронта с Б. В. Савинковым во главе направили следующую телеграмму: «Мы чувствуем себя обязанными своей совести заявить, какие следует принять меры. Выбора нет: смертная казнь для тех, кто отказывается рисковать своей жизнью за родину, землю и свободу». К этому времени мой ответ на процитированную выше телеграмму от Исполнительного комитета Совета Юго-Западного фронта был уже на фронте получен: «Я полностью одобряю истинно революционное и в высшей степени правильное решение, принятое Центральным исполнительным комитетом Совета Юго-Западного фронта в этот критический момент».

На гребне великой волны патриотизма, захлестнувшей всю страну, содержание телеграммы, посланной командующим 11-й армией (генералом Балуевым), было лишь естественным выражением общего чувства. «Ознакомившись с духом армии, я в ужасе, я потрясен от того, какая опасность и позор ожидают Россию. Время не ждет. Все высшее командование и офицеры не могут сделать ничего, кроме как принести в жертву свою жизнь. Параграф 14 Декларации (то есть право расстреливать на месте) исполнять нельзя, потому что командир в одиночку противостоит сотням и тысячам вооруженных людей, склонных к побегу… Как верный сын России, посвятивший свою жизнь служению моей стране, я считаю своим долгом заявить правительству, что русская демократия и революция в опасности». Далее генерал предлагает ряд мер, вплоть до смертной казни, и добавляет: «Я утверждаю, что запрещение смертной казни в армии было ошибкой: если правительство отправляет людей умирать от вражеских пуль, почему оно дает трусам и предателям возможность сбежать?»

Солидарность мнений отчетливо подчеркивается следующими выдержками из телеграммы генерала Балуева: «Вся литература, имеющая хождение на фронте, должна быть одобрена Советом рабочих и солдатских депутатов и армейскими комитетами».

Ничего удивительного, что генерал Корнилов, так же сильно переживавший, как всякий патриот, разделял общее мнение; однако с характерной для него эксцентричностью он завершил свою знаменитую телеграмму от 11 июля, касающуюся смертной казни, следующим заявлением: «Довольно! Я заявляю, что, если правительство не подтвердит меры, предложенные мне, и таким образом лишит меня единственного средства спасти армию и использовать ее для выполнения ее истинной цели — защиты страны и свободы, я, генерал Корнилов, самовольно покину свой пост главнокомандующего».

Такова была воля страны ради собственного спасения. По-другому и быть не могло. Временное правительство не сомневалось в вероятности получения всеобщей поддержки, когда требовались решительные действия в самый критический момент.

Фронт 11-й армии был прорван к 6 июля; закон, признающий в государственной измене всех людей, виновных в подстрекательстве офицеров и солдат к неповиновению военным приказам в военное время, был издан в тот же день. Генерал Корнилов был назначен главнокомандующим Юго-Западным фронтом в ночь с 7 на 8 июля. Утром 8 июля я издал следующий приказ за номером 28: «Прочитав рапорты, представленные мне в связи с событиями на Юго-Западном фронте и в особенности из-за печальных событий, происшедших в 11-й армии, я считаю своим долгом вновь обратить внимание на безупречно отважное поведение командиров и офицерского состава, доказавших свою преданность свободе и революции, и их неизменную любовь к своей стране. Я приказываю восстановить дисциплину в армии с полным применением революционной власти, включая вооруженные силы, чтобы спасти армию. Разложение армии терпеть нельзя. Все преступные элементы, занятые письменной или устной пропагандой и подстрекательством к неповиновению и отказу выполнять боевые приказы, должны быть немедленно изгнаны из армии».

12 июля Временное правительство — от В. Н. Львова (обер-прокурор Святейшего синода; не путать с князем Львовым, прокурором, бывшим премьером) до В. М. Чернова — выпустило единодушную ноту, согласно которой предлагалось временно ввести вновь смертную казнь на фронте и учредить революционные военные трибуналы. 13 июля военный министр и министр внутренних дел обрели право закрывать газеты и журналы, «подстрекающие к неповиновению военным командирам, к мятежу и гражданской войне». Я также получил право закрывать собрания, распускать съезды и т. д. Целый ряд законов и мер был принят правительством менее чем за две недели.

Разумеется — должен снова повторить — все это становилось возможным благодаря полнейшему единодушию всех классов русского общества и благодаря доказательству глубокого понимания существующей ситуации со стороны всех правительственных, общественных и особенно демократических кругов. Это было началом отрезвления населения, быстрого роста осознания ответственности по отношению к государству, периодом неслыханного спада анархистско-большевистского влияния на массы. Задачей правительства стало укрепление этих тенденций для усиления единства общенационального фронта. В то же время правительство должно было быть крайне осмотрительным, иначе реакция против левого максимализма привела бы к максимализму справа.]

Я вспоминаю, что А. А. Брусилов (который, кстати, как все командующие офицеры и военные авторитеты, очень не доверял несколько наивной порывистости Корнилова) вначале не одобрил назначение его на пост Гутора, и я был вынужден прибегнуть к некоторому давлению, чтобы преодолеть сомнения Брусилова. Я привел Брусилову те же доводы в пользу Корнилова, которые предоставил вам.

Председатель. (Комиссия, которая допрашивала меня, состояла из следующих членов: председатель, главный военный и гражданский следователь Шабловский; назначенные члены: Колоколов, Украинцев, Раупах; избранные члены: члены Центрального исполнительного комитета Совета рабочих и солдатских депутатов Крохмал и Либер. Допрос проводился в моем кабинете в Зимнем дворце.) Относительно совещания 16 июля в Ставке. Какие взгляды высказывались на этой конференции, и не стала ли она причиной, которая впоследствии привела к тому, что Корнилов сменил Брусилова?

Керенский. Совещание 16 июля, безусловно, сыграло роль в назначении Корнилова. Должен сказать, эта конференция произвела на меня и всех моих коллег (Терещенко, Барановского и других) удручающее впечатление, совершенно удручающее. Я созвал это совещание по собственной инициативе и попросил Брусилова пригласить всех военачальников, которых он мог собрать… Имена вы знаете. Нет нужды повторять их.

Председатель. Да.

[Вот кто присутствовал на совещании в Ставке 16 июля: Керенский, премьер, военный и морской министр; Терещенко, министр иностранных дел; генерал Алексеев, прикрепленный к Временному правительству; Верховный главнокомандующий Брусилов; его начальник штаба, генерал Лукомский; генерал Клембовский, главнокомандующий Северным фронтом; генерал Деникин, главнокомандующий Западным фронтом, его начальник штаба, генерал Марков; генерал Рузский, бывший главнокомандующий Северным фронтом; главный инженер Величко, Савинков, комиссар Юго-Западного фронта, чиновники военного министерства и штаба Верховного главнокомандующего.

Совещание было созвано для чисто стратегических военных целей. Оно имело важнейшее значение для Временного правительства и в особенности для военного министра, чтобы можно было сформировать обстоятельное и беспристрастное мнение о реальной ситуации на фронте и о стратегических последствиях прорыва фронта, обрисовать план будущей военной политики и т. д. Этот последний пункт был особенно важен для министра иностранных дел, поэтому он и сопровождал меня на совещании. Мы желали услышать мнение людей с трехлетним опытом военных действий, людей, которые прошли суровую школу краха 1915 года и несчастий года 1916-го. Наблюдения, касающиеся подготовки и осуществления наступления 1917 года, наполнили меня страхом и мрачными предчувствиями. И я хотел, чтобы были определены неотложные проблемы обороны, хотя бы в общих чертах, нынешними и, возможно, будущими военачальниками. Естественно, эти страхи породили определенные сомнения относительно сохранения за генералом Брусиловым поста Верховного главнокомандующего.

Увы! Ни одного военачальника не нашлось на этом совещании, ни даже обычного военного специалиста, который знал бы современные военные стандарты. Не было никого, и не из-за недостатка способностей у тех, кто присутствовал, но, как я твердо убежден, из-за недостатка желания обнаружить это. Желание свести старые счеты затмило все остальное. Все несчастья, катастрофы, позор, ужас первых трех лет войны для них больше не существовали. Первопричину всего этого, в том числе и июльских событий в Петрограде, они склонны были видеть исключительно и единственно в революции и ее влиянии на русского солдата. Зольдау, Варшава, Ковно, Перемышль, Сан, Ковель, Митава и так далее и так далее — всего этого как будто бы не было никогда… Вино ненависти ко всему новому бросилось в эти старые мудрые головы. Россия и Временное правительство не получили ни совета, ни помощи от военачальников. С другой стороны, здесь в первый раз генерал Деникин обрисовал программу «реванша» — этой «музыки будущего» военной реакции, которая вдохновляла многих и многих сторонников корниловского движения. Некоторые пункты программы Деникина уже были представлены Временному правительству в форме требований. Так, в самом начале тарнопольского прорыва в многозначительной телеграмме, переданной через Главный комитет Союза офицеров армии и флота и адресованной Временному правительству, говорилось следующее: «Мы настаиваем на восстановлении полной власти, авторитета и дисциплинарных прав командиров всех рангов».]

Керенский. Корнилов на этом совещании не присутствовал. Он получил телеграмму из Ставки, которая, похоже, подразумевала, что его присутствие нежелательно. Я не могу вспомнить точный текст, но смысл сводился к следующему: «В свете критической ситуации на Юго-Западном фронте вы не можете приехать».

[Генерал Корнилов, упоминая об этой телеграмме в своих показаниях, говорит следующее: «Я получил телеграмму за № 5067 от Верховного главнокомандующего насчет того, что из-за положения на Юго-Западном фронте мое прибытие в Ставку считается невозможным и что меня приглашают высказать свои соображения».]

Среди этих обескураживающих мнений и предложений, высказанных присутствовавшими генералами, телеграмма Корнилова, казалось, пролила слабый луч света. Она была весьма властной, но все же в ней чувствовалось больше беспристрастного отношения к солдатской массе и командующему составу. Должен сказать, что все генералы, особенно Алексеев, Рузский и Деникин, проявили полный недостаток стратегического и политического мышления. По их мнению, настроение простых солдат было истоком всего зла. Например, один из них считал, что единственная реформа, способная отвратить солдат от дезертирства, — это введение салюта.

[Генерал, на которого я ссылаюсь в последнем предложении, — не Деникин.]

Таковы были высказываемые суждения. И на таком фоне мнение генерала Корнилова, что в нынешних бедствиях виновата не только деморализация солдат, но и давнишняя и изначальная нехватка командующего состава, и что поэтому одновременно с карательными мерами необходимо предпринимать немедленные шаги для чистки в рядах командующих органов, — такие высказывания создавали впечатление, что это человек с более глубокими и широкими взглядами на ситуацию, нежели его товарищи. Позднее мне стало понятно по стилю телеграммы, что она была составлена не им. Странно, но все назначения генерала Корнилова после того, как он стал Верховным главнокомандующим, опирались на превратные принципы. Он немедленно начал выдвигать и восстанавливать людей, придерживавшихся старых традиций. Возьмите, например, полное отстранение от должностей командного состава Юго-Западного фронта, которое произошло вскоре после того, как генерал Корнилов перевел туда генералов Деникина и Маркова. Они начали тотальное устранение всех командиров, сочувствовавших новым армейским организациям. Я был вынужден вступить в серьезный конфликт с Корниловым, который склонялся к тому, чтобы назначить на высокий пост генерала Лечицкого, офицера, совершенно неприемлемого в сложившихся новых условиях. В конце концов политика Корнилова вступила в полное противоречие с содержанием его же собственной телеграммы, представленной на совещании в Ставке 16 июля, так что я решил, что эта телеграмма была написана либо Савинковым, либо Филоненко; я не уверен, кем из этих двоих именно, но, явно, ее составил один из них.

[Постоянная тенденция генерала Корнилова назначать на посты высшего командования сторонников предреволюционных методов армейского управления и его пассивное отношение к абсолютно недопустимому поведению некоторых командиров в отношении солдат, его безразличие, мягко говоря, к кампании, затеянной некоторыми командирами и офицерами против армейских организаций, приводили меня в отчаяние. Я был совершенно озадачен, пока не понял, что у генерала Корнилова имелись две программы: одна для представления Временному правительству и другая — для повседневной практики. Например, в одном из рапортов его относительно армейских организаций, представленных Временному правительству, говорится следующее: «Несомненно, вызывает удивление, что молодые выборные органы не свернули с правильной тропы и так часто оказывались вполне соответствующими ситуации, даже в совершении высшего жертвоприношения кровью в своей доблестной военной деятельности. Комитеты, символизирующие в глазах масс существование революции, гарантируют спокойное принятие всех мер на фронте и в тылу, необходимых для спасения армии и страны». Между тем на практике фронт сражений, который был гораздо лучше организован (а именно Юго-Западный фронт), быстро развалился из-за курса, принятого генералами Деникиным и Марковым, рьяно поддерживавшим «муштровщика» генерала Селиванова и недавнего демократа, генерала Эрдели. И все же служба, которую сослужили Исполнительные комитеты Совета и комиссариаты Юго-Западного фронта в подъеме боеспособности армии и в борьбе против анархии во время прорыва, оказалась абсолютно неоценимой. Я сожалею, что был вынужден подтвердить следующую оценку политики генерала Деникина, указанную в резолюции Исполнительного комитета Совета Юго-Западного фронта: «С момента назначения генерала Деникина на пост главнокомандующего Юго-Западным фронтом штаб начал целенаправленно противостоять всем выборным армейским организациям… Явное пристрастие практиковалось в отношении командного состава. Офицеры, попирающие права, обретенные революцией, поощряются, в то время как те, что работают в контакте с выборными организациями, подвергаются преследованиям. Офицерский состав не только желает ущемлять эти права, но и на самом деле пытается восстановить телесные наказания и битье». Кстати, генерал Алексеев в своем хорошо известном письме П. Н. Милюкову приводит следующее объяснение враждебного отношения Исполнительного комитета Совета Юго-Западного фронта к Деникину и Маркову: «Комитет имеет основания урегулировать вопрос с Деникиным и Марковым, которые положили конец разворовыванию комитетом общественных денег». Я считаю своим долгом отвести эти полностью ложные обвинения. Исполнительный комитет Совета Юго-Западного фронта был одним из наиболее серьезных, самоотверженных и патриотичных армейских организаций, который после 6 июля поднял протест против «трусов» и авторитетно поддерживал правительство в его борьбе против самосуда солдат-большевиков.]

Председатель. Кстати, об этом совещании. Деникин принимал в нем участие?

Керенский. Да.

Председатель. Он показал, что его взгляды на немедленные реформы, необходимые армии, получили ваше одобрение.

Керенский. Нет. Деникин — хороший и смелый человек. Видите ли, когда я прибыл на совещание (не забывайте, что оно созывалось во время поражения, а не успеха), я сразу понял, что все затаенное возмущение против меня и нового режима готово было выплеснуться наружу. Однако Алексеев, Брусилов и Рузский, люди, больше искушенные в дипломатии, сдерживали себя, хотя и кипели от негодования, в то время как Деникин вел себя как простой прямолинейный вояка. Его речь была такова, что никто, ни при каком правительстве даже не осмелился бы так обратиться к главе правительства. Такую речь при старом режиме даже не стали бы слушать. В ней содержались личные нападки на меня… Итак, после речи Деникина, чтобы подчеркнуть, что я принимаю точку зрения о прямолинейном разговоре (который так отличался от речей, допустимых при старом режиме) и уважаю свободу мнений, а также чтобы избежать скандала (другие генералы пришли в замешательство), я встал, протянул ему руку и сказал: «Благодарю вас, генерал, за мужество и за то, что вы откровенно высказали свое мнение». Я хотел этим показать то, что ценю его поведение, но не его речь. Позднее я возражал против точки зрения Деникина и защищал свою собственную. Между тем Деникин лишь резко выразил мнение, которое молча разделяли все остальные. Немедленный роспуск всех выборных органов, уничтожение всех прав, провозглашенных в Декларации, передача всей власти и дисциплинарных прав командующим офицерам, включая восстановление военного приветствия — салюта, — такова была программа генерала Деникина. [Одним словом, это означало немедленный возврат к старому порядку в армии.] Однако даже присутствовавшие на совещании сторонники Деникина признавали, что такая полная реакция невозможна в столь короткий период.

Сам генерал Деникин в телеграмме от 27 августа № 145, обращенной к Временному правительству, по поводу освобождения Корнилова от поста главнокомандующего, ссылается на свою речь на совещании в Ставке 16 июля следующим образом: «16 июля на совещании с членами Временного правительства я заявил, что рядом актов оно разрушило и разложило армию и втоптало наши боевые знамена в грязь». Он был так твердо убежден, что ни одно правительство не стало бы терпеть такую открытую критику и нападки со стороны подчиненного, что «решил: то, что ему позволили остаться на посту главнокомандующего — знак того, что правительство признается в своем тяжком грехе…». Он так и не понял, что правительство, действуя по принципу правды и справедливости, должно и может спокойно выслушивать каждое честное и независимое мнение.

[Какая ирония судьбы! Генерал Деникин, арестованный как соучастник Корнилова на Юго-Западном фронте, был спасен от ярости обезумевших солдат членами Исполнительного комитета Совета Юго-Западного фронта и комиссарами Временного правительства. Я помню, с какими эмоциями незабвенный Н. Н. Духонин и я читали отчет о том, как горстка бравых людей сопровождала арестованных генералов Маркова, Деникина и других через весь город, сквозь толпу из тысяч солдат, жаждавших их крови; как они посадили генералов на поезд и, силой расчистив пути, в целости вывезли их из Бердичева. В высшей степени несправедливо утверждение генерала Алексеева в его письме к Милюкову, что «страсть и ненависть грубой толпы и солдатни Бердичева были искусственно возбуждены нечистоплотной и дрянной личностью господина Н. и разложившимся персоналом комитета, выказывавшего демагогические тенденции». И далее, «если бы основные агенты в Бердичеве, играющие на грубых страстях грабителей, провалили бы свою игру — военные трибуналы и казни в Бердичеве, — то у них были бы иные средства в их распоряжении, а именно линчевание оскорбленными демократами». Судьба Н. Н. Духонина дает поразительный пример того, как вожди на самом деле играют страстями толпы. Жертвы в таком случае обречены на гибель.]

Председатель. А разве это совещание не дало основание для последующей замены генерала Брусилова Корниловым?

Керенский. В некотором роде, да. В общем, у нас был весьма ограниченный выбор. По моему мнению, генерал Брусилов не мог остаться. Кроме того, он казался в полнейшей растерянности и не знал, что делать дальше, поэтому явно был не способен продолжать опираться больше на простых солдат, чем на командные органы. Между тем ситуация была такова, что события могли бы развиться с катастрофической неожиданностью, если бы не было твердой руки, способной контролировать весь фронт. Мы ожидали дальнейшего развития германского наступления. С другой стороны, я был вынужден учитывать тот факт, что назначение приверженца политики Деникина спровоцирует одновременный мятеж среди всех войск. Эти доводы решили вопрос.

Председатель. А не было ли намеков, возможно, политических соображений определенного рода, указывающих на реакционные тенденции генерала Брусилова или даже контрреволюционные стремления? Или никаких таких данных не было, ничего, кроме нерешительности и колебаний?

Керенский. Я еще раньше замечал, что до переворота в Ставке плана не было', не было стабильности; казалось, никто не предчувствует грядущие события, что все идет своим чередом. Например, я помню, озабоченность Брусилова, когда наступление не стало развиваться так быстро, как ожидалось. Я видел, что он совершенно не способен распутать ситуацию на всех фронтах, взятых как единое целое. Однако не было никаких данных о том, что Брусилов был контрреволюционер. Просто я считал невозможным для него оставаться во главе армии из-за недостатка у него определенной ориентации. На этом совещании он не высказал ни одного собственного аргумента в противовес тем, что были выражены командирами [пассивно подчинился общей тенденции].

Все это создавало такую ситуацию, что, если бы Брусилов остался, мы могли бы столкнуться с надвигающимися событиями в полной неизвестности относительно того, что нам предпринимать дальше. Мы не могли бы сказать, что бы случилось с армией, какой курс нам нужно было бы принять завтра, стоит ли нам одновременно продвигаться во всех направлениях и т. д.

[План наступления в июле 1917 года состоял из серии атак, которые следовало провести на позиции врага на всех фронтах поочередно, таким образом не давая ему сконцентрировать силы на месте атак. Успех общего наступления зависел от его быстрого развития, но в реальности все расчеты были опровергнуты с самого начала. Связь между операциями на разных фронтах оказалась затруднена, и вследствие этого наступление было сорвано. Как только состояние вещей стало очевидным, я посоветовал генералу Брусилову перед 6 июля остановить общее наступление. Но я не встретил никакой поддержки. Отдельные наступления продолжались на разных фронтах, но в них уже не было ни духа, ни смысла. Ничего не оставалось, кроме инерции движения, которая приводила к дальнейшему усугублению краха и разложению армии. Я помню, что телеграмма Корнилова от 11 июля, указывающая на необходимость «немедленно прекратить наступление на всех фронтах», сыграла важную роль в его назначении на пост Верховного главнокомандующего.]

Параграф 2

Председатель. Не состоялась ли данная беседа о совещании между Савинковым и Филоненко в железнодорожном вагоне, что объясняет наш предыдущий вопрос?

Керенский. Я не знаю, о какой беседе вы говорите. Бесед было несколько.

Председатель. Насчет замены Брусилова Корниловым.

Керенский. Я хотел бы сказать, что Савинкова следует отличать от Филоненко. Насколько я помню, на этом совещании меня сопровождал Савинков.

…О нет, он прибыл с Юго-Западного фронта [хотя это я его вызвал]. В то время он был комиссаром. Сначала я даже не знал, что Филоненко находится в Ставке. Я был знаком с деятельностью Савинкова на Юго-Западном фронте; я говорил с ним, в то время как лично с Филоненко я был едва знаком. Я в первый раз встретился с ним в Ставке. После совещания 16 июля в железнодорожном вагоне и в самом деле проводились беседы. Я не помню, присутствовал ли на них Филоненко, но не думаю, что он мог выступать так же, как Савинков.

Председатель. Вероятно, в связи с этим совещанием проходили переговоры о переменах в правительстве. Кого предлагали сделать членами кабинета министров и какие предполагались перемены?

Керенский. Я не помню всего, что происходило в поезде. Я тогда уже был премьер-министром… И я не помню, был ли в то время кризис преодолен или нет. Кажется, все это происходило до того, как был реформирован кабинет. Не могу сказать, не помню. Если кабинет был неполным, тогда переговоры имели место. Этот кризис длился долго, думаю, целый месяц, и закончился моей отставкой. Это был единственный способ заставить общественное мнение прийти к какому-то решению. И вообще, должен сказать в отношении ваших ссылок на разные переговоры, в которых я принимал участие, — дело в том, что они беспрепятственно проводились и без меня. Я никогда никому, даже младшему лейтенанту (не говоря уже о комиссаре), не препятствовал выражать свое мнение, давать советы и т. д. Однако такие переговоры редко влияют на последующие события.

[При правильно проводимом расследовании подобные вопросы относительно бесед в железнодорожном вагоне казались мне ненужными и неуместными. Но сейчас, познакомившись на досуге с разными заявлениями о деле Корнилова, я понимаю, с какой целью была сделана попытка извлечь пользу из таких переговоров и чем была вызвана необходимость более полно обсудить это дело.

Теперь я понимаю, что следственная комиссия пыталась прояснить вопрос о «безответственных влияниях» на премьер-министра. Вот некоторые из этих заявлений, затрагивающих этот вопрос и сделанных в связи с делом Корнилова, с которыми я ознакомился. Генерал Корнилов говорит, что он «открыто» заявил Савинкову, что считает «Керенского человеком слабохарактерным, на которого легко влияют другие». Савинков показывает: «По дороге я узнал от А. Ф. Керенского, что он вызвал меня с Юго-Западного фронта, имея в виду формирование нового кабинета, основанного на принципах сильной революционной власти… Между тем, после нашего прибытия в Петербург, комбинации Керенского не было суждено осуществиться. Проблема сильной революционной власти осталась нерешенной, однако генерал Корнилов был назначен Верховным главнокомандующим, Филоненко — главным комиссаром, а я заместителем военного министра». «В некотором роде, — говорит Филоненко, — мы привлекли внимание премьер-министра к настоятельной необходимости создания сильной власти, и нас энергично поддерживал М. И. Терещенко. Частично обсуждался вопрос о формировании внутреннего „военного кабинета“ из членов правительства… Эту идею, получившую полное одобрение А. Ф. Керенского, также горячо поддержал Терещенко…» И наконец, в дополнительном заявлении Савинкова был особый пункт 4 «О безответственных советчиках», в котором говорилось следующее: «Я убедился, что и Н. В. Некрасов, и М. И. Терещенко с ведома Керенского вмешиваются в дела военного департамента». Однако и Некрасов, и Терещенко являются совершенно законными членами Временного правительства и в качестве таковых имеют полное право «вмешиваться» даже без моего «ведома» во все дела любого департамента. И они не только обладали этим правом — это был их долг так поступать, ибо члены Временного правительства несут общую ответственность за действия каждого. Кроме того, В. Н. Некрасов тогда был моим заместителем, а М. И. Терещенко являлся министром иностранных дел. Обоих близко затрагивали военные проблемы. Я советовался с ними по вопросам военной политики чаще, чем с другими министрами. Только человек, весьма не искушенный в государственных делах, может в данном случае говорить о «безответственных влияниях». «Кроме этого, — продолжает Савинков, — я убедился, что A. Ф. Керенский получает советы по государственным делам от людей, не относящихся к Временному правительству. Так, полковник Барановский и командир флагманского корабля Муравьев, а также, насколько я помню, Гоц и Сенсинов давали ему советы относительно формирования нового кабинета, в то время как господа Балавинский и Вырубов обсуждали „ультиматум“ B. Н. Львова».

Балавинский и Вырубов, как мы увидим позднее, сослужили мне весьма важную службу вечером 26 августа, и ничего более. Я также затем остановлюсь на обстоятельствах, при которых полковник Барановский и капитан флагманского корабля Муравьев выражали свои взгляды. Относительно намеков на влияние на меня Гоца и Сенсинова я могу значительно расширить список «безответственных советчиков», добавив в него представителей других политических партий (c.-д., эсеров, кадетов и других)[6], с которыми я в обязательном порядке консультировался всякий раз при реформировании правительства. Я не считаю возможным сформировать серьезный кабинет, не изучив пожелания и тенденции политических партий, призванных поддерживать правительство.

Однако когда встает вопрос не о политическом соглашении для формирования коалиционного правительства, а лишь об одной из административных мер, тогда наиболее влиятельные «безответственные советчики» остаются бессильными, даже «Гоц и Сенсинов». Например, оба они решительно протестовали от имени с.-д. партии против назначения Б. В. Савинкова заместителем военного министра, и все же он был назначен, несмотря на их возражения.

«Более того, — продолжает Савинков свои разоблачения, — полковник Барановский часто выражал свои взгляды о назначении и отставке людей, относящихся к высшему командованию». Однако полковник Барановский был главой моего военного кабинета, и его обязанность состояла в том, чтобы давать мне правильную информацию и делать выводы по военным вопросам, встававшим передо мной. Более того, одно только его мнение о штате военного департамента помогало мне более тщательно изучать каждое дело. Савинков даже внес моего восемнадцатилетнего адъютанта в список «безответственных советчиков». Что ж, в данном случае он нанес мне удар, и я не в силах отвести это обвинение.

Я намеренно задержался на этих частностях, чтобы привести пример того, как пишется история и создаются легенды. События 3–5 июля в Петрограде, прорыв фронта, правительственный кризис, сложности с разными народностями (инородцами), экономические трудности, продовольственный кризис — все это создавало проблемы, которые численно сократившемуся правительству (его только что покинули кадеты) приходилось решать сразу и одновременно.

Лично на мне лежала задача справляться со всеми этими делами: почти двадцать четыре часа, растягивая их, я должен был делить свое время между высшим государственным руководством, внутренней политикой, докладами из Министерства войны и флота, а также продолжительными поездками на фронт или в Ставку. В такое время железнодорожный вагон означал отдых — передышку, когда человек мог перестать быть премьер-министром, а просто спокойно сидеть и слушать, и когда можно было позволить собеседникам вести неофициальную, непринужденную беседу, обсуждая разные темы, ибо вне поезда мои сотрудники работали, как каторжники. И вот теперь такая железнодорожная передышка обретала историческое значение, а случай преобразовал обычные разговоры компаньонов на животрепещущие темы в политическое событие, в центре которого они оказались. И когда позже Временное правительство не действовало согласно «нашему докладу», естественно, вся вина упала на других советчиков, которые играли на «слабости» премьера. Люди, желающие править, должны уметь спокойно выслушивать других и позволять им высказывать свои мысли, потому что это позволяет человеку соприкоснуться с еще неосознанными надеждами и стремлениями представителей разных социальных кругов. Разумеется, мы не освобождали себя от работы даже в поезде. Поэтому в данном случае я внимательно прислушивался ко всем заключениям Савинкова по военным вопросам и к его беглой характеристике генерала Корнилова, поскольку в будущем им обоим было суждено занять более ответственные посты.]

Параграф 3

Председатель. Каково было ваше отношение, а также отношение Временного правительства к предложению генерала Корнилова об укреплении дисциплины в армии и возвращении порядка на фронте и в тылу? А также относительно его программы и приказов после того, как он был назначен Верховным главнокомандующим?

Керенский. Ну, понимаете ли, здесь следует рассмотреть обе стороны вопроса: суть его желаний и внешние формы, в которые он их облек. По существу, предложенный им план уже отчасти был выработан Временным правительством, и ожидалось, что он будет применен на практике в соответствии с мерами правительства, которые предусматривали координацию отношений между комитетами, комиссарами и командным составом; определение их прав и обязанностей; укрепление армейской дисциплины, восстановление и укрепление авторитета офицеров и т. д. Все это уже было выработано правительством. Единственное новшество состояло в том, что предложения стали требованиями, выдвинутыми генералом Корниловым в адрес Временного правительства, что было особо подчеркнуто. Более того, он настаивал на репрессиях, например, на смертной казни, революционных трибуналах в тылу и т. д. Часть Временного правительства ратовала за полное принятие «требований» генерала Корнилова. Я лично и большинство его состава придерживались такого мнения, что требования Корнилова, как и все предложения других командующих, какой бы высокий пост они ни занимали, могли лишь служить материалом для свободного обсуждения Временным правительством. Ибо мы в принципе не могли отклониться от принятого курса действий, который состоял в постепенном введении необходимых мер, без создания при этом ненужных потрясений в армии и в стране. Что же касается формы требований Корнилова, то здесь Временное правительство, выступив единодушно, было вынуждено энергично протестовать против ультимативной манеры Корнилова, чтобы защитить права и престиж верховной власти государства.

Первый свой ультиматум генерал Корнилов представил немедленно после его назначения на пост Верховного главнокомандующего и еще до того, как он покинул Бендеры. Я отправил ему общепринятую телеграмму с поздравлением, выражая надежду, что под его командованием и т. д. Короче говоря, в тексте было то, что обычно говорится в подобных случаях. Мне казалось, что этот человек честно желает работать, и будет делать это. В ответе на мою телеграмму я сразу же и получил этот первый ультиматум. Вы знаете, дело Черемисова. Я сказал Временному правительству, что мы должны немедленно отправить в отставку Корнилова и что если мы желаем восстановить дисциплину в армии, то мы должны начать, приведя в пример Ставку главнокомандующего. Однако мое предложение не было принято, а Корнилов истолковал нашу снисходительность как признак беспомощности.

[На самом деле генерал Корнилов во время первых суток своего пребывания на посту Верховного главнокомандующего умудрился послать мне две ультимативные телеграммы, с которыми я поступил не одинаково. Я просто для себя отметил первую телеграмму. Я не стал докладывать Временному правительству, несмотря на то что в ней содержались не больше не меньше как «условия», при которых генерал Корнилов соглашался оставаться главнокомандующим. Вот текст его ультиматума: «Как солдат, обязанный показывать пример военной дисциплины, я повинуюсь приказу Временного правительства, назначающего меня на пост Верховного главнокомандующего; но теперь, будучи им и гражданином свободной России, я заявляю, что буду оставаться на этом посту столько времени, насколько, по моему убеждению, я буду полезным для моей страны и установления режима. В соответствии с вышеприведенным утверждением, заявляю, что я принимаю это назначение, но при этом выдвигаю следующие условия: 1. Я несу ответственность только перед своей совестью и всем народом. 2. Абсолютное невмешательство в мои властные приказы, включая назначения на высшие командные посты. 3. Распространение всех мер, недавно принятых на фронте на все районы в тылу, где находятся резервы армии. 4. Принятие моих предложений, обозначенных в телеграмме в адрес совещания 16 июля в Ставке…»

Сегодня, оглядываясь на события, произошедшие позже, я могу сказать, что эти «условия» производят гораздо менее наивное впечатление, чем это было 20 июля 1917 года. Тогда, если бы к ним отнеслись серьезно, официальное обсуждение ультиматума генерала Корнилова, действующего «теперь, как Верховный главнокомандующий», могло бы привести к неизбежным последствиям (см. пункты 1 и 2 условий), а именно — к отстранению генерала Корнилова с его поста с привлечением его к суду в соответствии с военным статутом. И все же, весь документ доказывал отсутствие хотя бы элементарного знания основ государственного управления в такой степени, что кажется невозможным корить этого отважного солдата, который, ничтоже сумняшеся, подписал документ, навязанный ему «случайными людьми». В то время я полностью разделял выраженное позднее мнение князя Г. Н. Трубецкого о генерале Корнилове.

«Мое общее мнение о Корнилове, — писал князь Трубецкой, — состоит в том, что он, прежде всего, солдат, неспособный ухватить сложные политические вопросы, и в качестве такового он являет собой особенно замечательный образец нашего командного состава». Вспоминаю, что, прочитав условия Корнилова, я вручил телеграмму Савинкову и Барановскому. Оба они сказали, что она не стоит внимания, а Савинков добавил, что на генерала снова оказали влияние беспринципные авантюристы, окружавшие его, и что, получив соответствующие объяснения, Корнилов осознает свою ошибку.

Если вы не будете забывать, что это были времена, когда «все и всякий» ничего, кроме «требований», не адресовал Временному правительству, когда отношение человека, требовавшего что-то, было единственно принятой формой отношений к властям; если вы поймете вполне закономерное поведение людей, опьяненных свободой после долгих лет рабства, властный стиль которых был выработан на уличных митингах и заседаниях Государственной думы (именно в такой манере вещал оратор со стороны «революционной демократии» и Главного комитета Союза офицеров), если вы будете все это держать в уме, то поймете, почему я посчитал условия генерала Корнилова простой литературой. Вдобавок к этому на фронте сложилось исключительно критическое положение, с которым надо было справиться с крайней осмотрительностью и вокруг которого шумели не из-за «политики», а из-за военного искусства; и я думаю, что каждый беспристрастный критик поймет, почему я просто запер телеграмму Корнилова в своем столе. Я не мог поступить с нею иначе.

Дело генерала Черемисова было совсем иного рода. На этот раз я имел дело не с простой литературщиной, но с весьма решительным актом, который требовал от верховной власти немедленной негативной реакции. В своем заявлении следственной комиссии генерал Корнилов сам приводит следующее описание своего «конфликта» из-за Черемисова с Временным правительством:

«Я был назначен Верховным главнокомандующим 10 июля согласно приказу Временного правительства. Я телеграфировал ответ, указывая, на каких условиях я считаю возможным принять этот пост. Одним из условий было абсолютное невмешательство Временного правительства во все назначения на должности Верховного командования… В ответ я получил телеграмму от военного министра, который признавал мое право назначать моих соратников, а на следующий день я узнал из прессы новость о том, что генерал Черемисов без моего ведома был назначен главнокомандующим Юго-Западным фронтом. Я был вынужден телеграфировать военному министру и просить его о том, чтобы он отменил это назначение. Я предупредил его, что в противном случае сочту невозможным принять на себя Верховное командование. 20 июля я телеграфировал Савинкову, сообщая ему, что не отправлюсь в Ставку прежде, чем не получу решительного ответа на мои телеграммы».

Во-первых, одновременное назначение генералов Корнилова и Черемисова приказом Сената было произведено 18 июля, то есть до того, как Корнилов выдвинул свои условия, и, следовательно, мой ответ на телеграммы генерала Корнилова от 19 июля не имел никакого отношения к событиям 18 июля. Тогда в моем ответе не содержалось согласия на условия «невмешательства». Я лишь признавал право генерала Корнилова как Верховного главнокомандующего делать такие назначения на командные посты, поскольку это в юрисдикции Верховного главнокомандующего. Однако это право никогда не оспаривалось. Дело в том, что закон, касающийся прав Верховного главнокомандующего, который был издан для великого князя Николая Николаевича, давал ему право назначать на командные посты людей, которые должны были пройти представление как кандидаты на этот пост и получить подтверждение от верховной власти. Этот закон оставался в силе после революции, а власть соверена передавалась Временному правительству. На практике и до и после революции взаимоотношения между верховной властью и Ставкой относительно назначений на высшие командные посты основывались в каждом случае на предварительных соглашениях. Я не могу вспомнить ни одного примера, чтобы Временное правительство назначило какого-нибудь военачальника, предварительно не посоветовавшись со Ставкой, или отказало бы подтвердить назначение, сделанное последней. С другой стороны, я должен засвидетельствовать, что ни генерал Алексеев, ни генерал Брусилов ни разу не воспользовались своим правом в особо значительных случаях, предварительно не проконсультировавшись с премьером или военным министром. Естественно, что попытка генерала Корнилова столь широко интерпретировать права Верховного главнокомандующего, чтобы сделаться полностью независимым от правительства, была обречена на провал. Во времена Корнилова Временное правительство извлекало максимум пользы из своего права контролировать и окончательно утверждать все назначения и при необходимости решительно вмешивалось в деятельность Ставки. И самое главное — генерал Корнилов, несмотря на мою телеграмму, продолжал настаивать на отставке генерала Черемисова и угрожал оставить свой пост в разгар наступления противника. Приняв пост Верховного главнокомандующего 19 июля, Корнилов произвольно медлил приступить к своим обязанностям и тянул до 24 июля. Это уже была не литература, но серьезное нарушение воинского долга, который грозил стране тяжкими последствиями.

Я чувствую себя виноватым в том, что, в конце концов, не настоял на немедленной отставке Корнилова, но… В те ужасные времена фронт отчаянно нуждался в сильной личности. Кроме того, если бы при тех обстоятельствах генерал Черемисов оставался на посту главнокомандующего Юго-Западным фронтом, то это принесло бы лишь один вред. Пытаясь судить об этом «конфликте», следует помнить, что генерал Черемисов, командовавший корпусом 8-й армии, провел успешные атаки в Галиче и добавил новые лавры к славе генерала Корнилова. Во время моего посещения 8-й армии, как раз накануне наступления на Галич, генерал Корнилов хорошо отзывался о Черемисове, и у меня сложилось личное впечатление о Черемисове как о человеке, способном командовать войсками в новых, послереволюционных условиях. По мнению любого непредубежденного человека, генерал Черемисов являлся наиболее естественным преемником Корнилова на Юго-Западном фронте. И когда под давлением обстоятельств я обоих назначил 18 июля, я и понятия не имел, что тем самым создал «конфликт».

С тех пор я еженедельно стал получать ультиматумы от генерала Корнилова. И здесь я снова повторяю, что я в высшей степени решительно боролся с этими ультиматумами и против его манеры так обращаться к Временному правительству. Я сражался с начала и до конца.

Эта борьба была особенно трудна потому, что я не мог и не желал использовать излюбленный метод как правых, так и левых партий — демагогию. Вам стоит лишь открыть газеты этого периода, чтобы увидеть, какую организованную демагогическую кампанию проводила Ставка посредством специальных корреспондентов, интервью и телеграмм-заявлений, которые появлялись в прессе, прежде чем достичь кабинета премьера, — и все они отзывались эхом демагогов слева. Учитывая нешуточную игру страстей, правительство пыталось всеми средствами успокоить социальную атмосферу, поддержать авторитет Ставки как высшего военного центра в глазах демократии и держать генерала Корнилова в рамках таким образом, чтобы не создавать разногласий в армии. За время долгих недель борьбы не было ни одного примера враждебного акта, совершенного каким-либо членом правительства против Ставки. Наоборот, когда генерал Корнилов прибыл в Петроград 3 августа, я воспользовался возможностью поприветствовать его на собрании Временного правительства и проследил, чтобы об этом факте было упомянуто во всех газетах. Как раз накануне и во время Московского государственного совещания, как можно будет увидеть позднее, правительство предпринимало шаги к тому, чтобы Корнилов не скомпрометировал себя. Правительственный конфликт с Корниловым принял форму пассивного сопротивления, главной целью которого было недопущение со стороны генерала и его сторонников шагов, выходящих за рамки, очерченные Временным правительством таким образом, чтобы все попытки Корнилова использовать правительство как средство для достижения его собственных целей обернулись крахом. Временное правительство исполняло волю всего народа, выраженную в соглашении между всеми политическими партиями, которые делегировали своих представителей в него. Единственный способ заставить Временное правительство отклониться от этой общенациональной программы в интересах одной, отдельной партии заключался в свержении этого правительства. 27 августа такая попытка провалилась, однако была успешно завершена 23 октября.]

Параграф 4

Председатель. Всегда ли Корнилов адресовал свои требования по реформе в армии и в тылу лично вам или через Савинкова, и где вы всегда с ними знакомились?

Керенский. Нет. Я должен сказать, что самый критический период был в то время, когда возникла возможность воспрепятствовать проведению Московского государственного совещания (10–11 августа) уже в самом начале его созыва, когда, без моего ведома, Корнилов был вызван в Петроград. И хотя он отказался приехать [из-за тяжелой ситуации в Риге], военное министерство, то есть Савинков и Филоненко, настояли на его прибытии. Когда я услышал об этой настойчивости (приблизительно в полночь, накануне приезда Корнилова в Петроград), я направил ему следующую телеграмму: «Временное правительство не вызывало вас и не настаивает на вашем прибытии, и не несет за это ответственности ввиду стратегической ситуации». Несмотря на это, Корнилов прибыл и вручил мне меморандум [который должен был представить в тот вечер на совещании Временного правительства], который, предположительно, был выдвинут совместно Верховным главнокомандующим и военным министром. Но я не видел его раньше, прежде чем его показал мне Корнилов. Не видел его и сам Корнилов до того, как прибыл в Петроград, однако он предполагал, что я с ним знаком. Вот тут он сидел, на небольшом стуле, а я в кресле. Мне показалось, что я почти убедил его в том, что, какое бы мнение ни сложилось у кого-либо о самом меморандуме, невозможно издать документ от имени военного министра, о содержании которого я, тогдашний военный министр, ничего бы не знал. [И следовательно, до моего основательного ознакомления с ним, документ этот не мог обсуждаться Временным правительством.]

Корнилов согласился с этим, взял документ и удалился. Однако тем же вечером он вернулся, кардинально переменив мнение, и объявил, что он полностью согласен с Савинковым и Филоненко и что уже подписал меморандум.

Председатель. Следовательно, этот меморандум исходил не от него, а был, очевидно, написан Савинковым?

Керенский. Похоже, он был составлен Филоненко.

[Как станет ясно в конечном итоге, мое показание в этом пункте относится к так называемому второму рапорту генерала Корнилова. Этот документ должен был быть доставлен Временному правительству вместо первого доклада Верховного главнокомандующего, который он предполагал предъявить правительству 3 августа, однако чтение которого было отложено до одобрения его содержания военным министром. Таким образом, само происхождение второго рапорта доказывает, что даже если я и не полностью соглашался с его содержанием, то мое знание сути его было необходимым предварительным условием его представления Временному правительству. Из показаний генерала Корнилова очевидно, что его решение подписать рапорт Савинкова и Филоненко в 6 часов пополудни 10 августа было продиктовано заявлением Савинкова о том, что, «хотя меморандум фактически не был представлен А. Ф. Керенскому для его окончательного просмотра, он докладывал ему шаг за шагом о ходе его подготовки, и что в любом случае содержание рапорта было известно премьер-министру». На самом деле я был проинформирован только о первом параграфе, относившемся к «введению военных судов-трибуналов в тылу». Между тем Савинков в своих показаниях заменил конкретный термин «содержание» расплывчатым словом «сущность». «Этот меморандум, — говорит Савинков, — помимо проектов законов о комитетах и комиссариатах, содержит в себе другие предлагаемые меры: 1) учреждение революционных судов-трибуналов в тылу; 2) реставрация дисциплинарных властей командующих офицеров; 3) милитаризация железных дорог; 4) милитаризация предприятий, работающих на оборону. А. Ф. Керенский был мною до некоторой степени информирован о подготовке такого рапорта военным министерством, поскольку в ряде случаев я передавал ему содержание доклада, подчеркнув в особенности закон о военно-революционных судах-трибуналах, из-за чего рапорт приобретал решительно важное значение. Керенский не выражал свои взгляды относительно предложенных мною мер до 8 августа, когда в военном министерстве он категорически заявил мне, что ни в коем случае и ни при каких мыслимых обстоятельствах он не подпишет такой документ. После этого его заявления я сказал, что в таком случае доклад Временному правительству должен быть представлен генералом Корниловым, а я подаю прошение об отставке».

Эти показания достаточно ярко отображают отношения между заместителем военного министра и военным министром; однако необходимые комментарии осторожных слов Савинкова можно обнаружить в телеграммных переговорах между Филоненко и комиссаром Юго-Западного фронта Гобечия, 27 августа. «Вы знаете наше правило, — говорил Филоненко, — мы всегда действуем, принимая во внимание не только наших союзников, но и наших настоящих или предполагаемых врагов. Поэтому мы своевременно проинформировали премьер-министра о том факте, что я пишу рапорт, что Борис Викторович[7] находится в постоянном контакте со мной, и что генерал Корнилов полностью разделяет наши взгляды на положение дел… Премьер не счел возможным положить такой рапорт перед Временным правительством, чтобы принять его к сведению. Тогда мы предупредили его, что доклад все равно будет представлен Временному правительству тем человеком, кто имеет на это право, то есть главнокомандующим. К сожалению, премьер не оценил ни нашу искренность, ни откровенный стиль поведения, принятый нами.

…Прощаясь (Филоненко нужно было выезжать в Ставку вечером 10 августа), я заверил Савинкова, что в таком экстраординарном политическом конфликте он, разумеется, имеет право поддерживать своих сторонников».

Таким образом, на почве политической ссоры было сочтено возможным отдать приказ о присутствии генерала Корнилова, несмотря на тот факт, что «перемены в стратегической ситуации требовали его присутствия в Ставке», как, в соответствии с показаниями Савинкова, Корнилов заявил ему об этом лично, в телеграмме от 9 августа. (Это были критические дни для Риги.)

Савинков, полностью осознавая, насколько серьезным были его действия, заверил генерала Корнилова, как позднее утверждал последний, что «вызов в Петроград был сделан с ведома Временного правительства». В собственных показаниях Савинков говорит следующее: «Я вызвал генерала Корнилова в Петроград в полной уверенности, что действую в совершенном согласии с Керенским, ибо: 1) 3 августа генерал Корнилов уведомил меня, что он прибывает в Петроград, чтобы обсудить меморандум, и его заявление было встречено безо всяких возражений со стороны Керенского; 2) 7 августа генерал Корнилов телеграфировал Керенскому и не получил возражений; 3) 8 августа я изложил это дело Керенскому и также не встретил возражений. Тот факт, что Керенский отправил Корнилову телеграмму 9-го, в которой намекал, что его поездка в Петроград необязательна, и которая не застала генерала в Ставке, мне был неизвестен». Столь точно демонстрируя, что 3, 7 и 8 августа он имел веские основания для того, чтобы убедиться, что действовал в полном согласии со мной, Савинков забывает, что он сам был проинформирован лишь 9 августа об отказе генерала Корнилова прибыть в Петроград; в то же время относительно того, что Савинков не знал о моей телеграмме, посланной вдогонку за генералом Корниловым, чтобы застать последнего, то это дело вполне объяснимо: телеграмма была послана поздно вечером, после того, как я случайно узнал о несанкционированном и настойчивом приглашении Корнилова, о котором я, к сожалению, узнал не лично от Савинкова.]

Раупах. Это было 10 августа?

Керенский. Все это произошло 10 августа, а утром 11 августа Кокошкин пришел ко мне с объявлением, что он сразу же подаст в отставку, если программа генерала Корнилова не будет принята в этот день. Напряжение было велико, однако мне удалось все сгладить.

[Необходимо еще вспомнить о том исключительном накале политических страстей, под давлением которого открылось Московское совещание, чтобы осознать, какое чувство изумления охватило меня при появлении Кокошкина с его отставкой. Ибо я находился в самом эпицентре этого напряжения. Это утреннее интервью с Кокошкиным было одним из самых бурных моих политических столкновений. Но сегодня я с радостью вспоминаю о том, какое страстное пламя любви к родине пылало в глубине его души; эта любовь вскоре поглотила мученика в погребальном костре. Тогда же эта любовь позволяла нам говорить независимо от партии и ставила нас превыше каких бы то ни было партийных чувств; это был братский язык сыновей одной матери — России.

Уход одной группы министров из Временного правительства из-за Кокошкина, вероятно, мог бы сопровождаться отставкой остальных министров накануне открытия совещания по той же причине, как и в случае Кокошкина, — из-за «требований» Корнилова. Это могло сделать любое дальнейшее сохранение национального равновесия невозможным. Тем не менее правительство слишком хорошо знало о состоянии страны, чтобы рисковать и предпринять разрушительную попытку создать в правительстве «гомогенный» кабинет, и поэтому было вынуждено отложить в сторону любой вопрос, которым «большевики справа» (сторонники абсолютной власти) могли бы воспользоваться и попробовать создать (что и было подготовлено Московским совещанием) так называемую «сильную власть» и в любом случае отойти, отклониться от правительственного курса в сторону правых. Разумеется, такая попытка могла жестоко опозорить тех, кто принял бы в ней участие. А ее опасность могла бы заключаться в том факте, что это отбросило бы в сторону лидеров демократических кругов, которые на этом этапе искренне и с честью следовали за правительством. Я думаю, что Московское совещание доказало, что гипотеза о том, что народные массы могут отойти от Временного правительства, чтобы следовать более правым курсом, была опасной утопией, потому что такие мечты, неспособные привести к результатам, могут лишь вызывать раздражение в массах и усиливать их недоверие к другому сословию. В то время на Московском совещании утопистам справа указали на их соответствующее место без особых серьезных проблем. Однако никакие уроки, извлеченные из фактов и реальности, не смогли разубедить их, и они продолжали шуметь достаточно для того, чтобы сделаться удобным оружием в руках демагогов слева, стремившихся пробудить в массах зверя, который в конечном итоге разбил свою клетку и в бешенстве вырвался на волю.

Позднее, после Московского совещания, я изложил это дело перед Савинковым и убедил его не уходить в отставку. Когда показалось, что в Москве все яснее осознавали, что невозможно напасть на Временное правительство на этой почве, я решил, что не стоит далее задерживаться на последствиях эпизода, связанного с меморандумом и вызовом Корнилова.

Конечно, может показаться, что это решение было ошибочным, но я не усматривал в поступках Савинкова никаких дурных намерений и лишь видел в них крайнее проявление его воинственного темперамента. Но в любом случае его отставка не смогла бы предотвратить действия Корнилова, потому что я убежден, что события 27–29 августа были подготовлены за спиной Савинкова. Я думаю, позже для читателя будет очевидно, что это заключение правильно.]

Параграф 5

Председатель. Касались ли доклады, сделанные вам Филоненко, заговора в Ставке и на чем они основаны? Особенно в отношении Лукомского и Тихменьева?

Керенский. Я читал в газетах, что определенные свидетели придают огромное значение тому «факту», что я якобы был информирован о заговоре почти под руководством Лукомского и, тем не менее, не обратил на это внимания…

На самом деле дело обстояло совершенно иным образом. Были какие-то разговоры о Лукомском, но при следующих обстоятельствах. Через день или два после того, как Филоненко был избран комиссаром Верховного главнокомандующего, Савинков сказал мне, что Филоненко что-то «обнаружил» и что он настаивает на немедленном увольнении Лукомского. Я спросил его, откуда он об этом узнал, ведь он только что вернулся из Ставки. Тогда Филоненко пришел сюда и сказал мне: «Я не доверяю генералу Лукомскому и настаиваю на его немедленной отставке». В ответ я заметил, что не могу сделать это, потому что совершенно невозможно отстранить начальника штаба Верховного главнокомандующего, не имея на то оснований и не располагая информацией. Моя позиция будет смехотворной, и все скажут, что это самоуправство в его самой неприемлемой форме — в один день отправить в отставку человека неизвестно за что, а на другой день — сделать то же самое со следующим. До сих пор генерал Лукомский сознательно исполнял свой долг, и против него ничего не было. «Если вы снабдите меня позитивной информацией, тогда будет другое дело», — сказал я.

Шабловский. И он не представил фактов?

Керенский. Он ничего не сообщил, лишь сказал: «Я заявляю, что полностью не доверяю Лукомскому и настаиваю на его немедленной отставке». М. И. Терещенко, который в то время находился в Ставке, прибыл ко мне и сообщил, что атмосфера весьма серьезна, потому что Филоненко проводит крайне настойчивую кампанию против Лукомского. После этого я более не получал никаких данных относительно Лукомского, кроме информации, которая дошла до меня, о том, что люди в Ставке сумели сработаться лучше, чем прежде.

Шабловский. В связи с этим указанием Филоненко о недостатке данных, которые могли бы подтвердить его желание добиться отставки Лукомского, вы не объяснили Филоненко, что как комиссар Верховного командования он должен был установить хорошие отношения с начальником штаба?

Керенский. Вот как я сказал: я считаю, вообще-то говоря, что такое поведение нежелательно и что без достаточных оснований мне не должны быть сделаны подобные заявления. Я также настаиваю на том, чтобы отношения между ним, как комиссаром, прикрепленным к Верховному главнокомандующему, и начальником штаба были корректными.

Председатель. А не сказали ли вы, что в то время не подозревали, что Лукомский — контрреволюционер?

Керенский. Да. Потому что не было никаких свидетельств в пользу этого. [Назначение генерала Лукомского на пост начальника штаба состоялось одновременно с назначением генерала Брусилова, который стал главнокомандующим. Сравнительно молодой, энергичный, очень умный, превосходный специалист, с огромным опытом в административных и военных вопросах, генерал Лукомский выполнял свои обязанности как начальник штаба во время крайне сложной стадии войны самым образцовым, достойным подражания образом, тактично ограничивая сферу своей деятельности и обязанностей, и никогда не вмешивался в политику. Поэтому то, что произошло позднее — союз между Лукомским и генералом Корниловым, — для меня совершенно непостижимо. А теперь, когда я ознакомился в деталях со всем, что произошло в Ставке до 27 августа, и когда роль, которую играл там сам Филоненко, стала для меня ясна, я понимаю, почему Лукомский в последний момент оказался заодно с Корниловым. Но тогда, в конце июля, кампанию против Лукомского можно было объяснить как простую попытку освободить Ставку от человека, которому никто не доверяет (и похоже, на самом деле так оно и было). Вот характерный отрывок из заявления князя Трубецкого, который подтверждает мои предположения: «Должен сказать, что еще 24 августа, зайдя к Лукомскому после разговора с генералом Корниловым, я указал первому, что люди, окружающие Корнилова, своим влиянием приносят ему большой вред. Лукомский, полностью согласившись со мной по этому вопросу, заметил, что он всегда держался подальше от недавних политических дискуссий <…> и что он поднимал вопрос о том, пользуется ли он доверием Корнилова или нет, после чего его в общих чертах проинформировали о политических движениях». Повсюду Трубецкой поминает о том, как 27 августа Лукомский в его присутствии просил Корнилова «устроить для них беседу наедине, хотя бы на несколько минут».

Я не думаю, что попытки избавиться от Лукомского в июле были предприняты без ведома Корнилова, потому что о его желании поменять начальника штаба мне было известно, и только на Московском совещании Корнилов сказал мне, что он пришел к соглашению с Лукомским.]

Председатель. Более подробно остановитесь на отношениях с Тихменьевым. Не была ли его отставка вызвана теми же причинами, а именно не был ли он главой заговора, и не имели ли предубеждения против него какие-либо основания?

Керенский. Я должен признать, что инцидент, имеющий отношение к Тихменьеву, прошел мимо меня, как во сне. Я слышал, что Тихменьеву была послана телеграмма, чтобы вызвать его к военному министру, и, когда генерал направился к нему, его вернули назад. Все это было сделано из-за телеграммы Филоненко Савинкову, фраза из которой позже была обнаружена в записной книжке, принадлежавшей Корнилову, во время его ареста — там было что-то насчет «Коня бледного»[8]. Эта история официально до меня не дошла. Вся эта суета опиралась на тот факт, что почти немедленно после своего прибытия в Ставку Филоненко направил Савинкову кодированную телеграмму, чтобы подчеркнуть, что Тихменьев возглавляет войска против Корнилова. После Филоненко объяснял эту телеграмму тем, что именно в это время корпус 3-й армии был переброшен с юга в Ставку.

Шабловский. А разве полковник Барановский не специально ручался за Тихменьева, говоря, что до сих пор вокруг него не возникало никаких подозрений, и не послужило ли это реабилитации Тихменьева?

Керенский. Был какой-то разговор насчет Лукомского, однако история о Тихменьеве не дошла до меня. Кто-то просто упоминал, что была получена какая-то любопытная телеграмма, и содержание ее таинственно. Вероятно, я что-то путаю, но мне кажется, что так обстояло дело. [Генерал Тихменьев был главой военного транспорта в Ставке, и соответственно, приказы о транспортировке войск, направленные из штаба, были подписаны им. Однако Тихменьев мог отдать такие распоряжения после получения соответствующих приказов из Ставки. Следовательно, обязанности главы военного транспорта были чисто техническими и административными. Случай с генералом Тихменьевым вполне пустяковый, это почти фарс; он затронут следственной комиссией, очевидно, в связи с той версией, которая упорно выдвигается Филоненко и другими: имелся заговор, однако все нити его сводились к Ставке, а Керенский, будучи разубежденным Барановским, закрыл на это глаза… На самом деле недоразумение с Тихменьевым произошло потому, что в то время, когда генерал Корнилов прибыл в Ставку, корпус 3-й армии также направился туда, вызванный после событий 3–5 июля, чтобы разместиться в регионе Ставки. Фактически, получив ложные донесения о победе большевиков в Петрограде, их товарищи из Советов в Могилеве (где находилась Ставка) попытались добиться такого же результата в Ставке и предстали перед генералом Брусиловым с предложением признать их как власть. Во время обсуждения этого вопроса выяснилось, что Ставка на самом деле совершенно не защищена против такой дерзости. А вот создать, пусть даже на время, путаницу в работе Ставки могло стать весьма привлекательным делом, и не только для русских большевиков.

…Следовательно, мы с Брусиловым решили укрепить оборону Ставки. Вот и все.]

Параграф 6

Председатель. Ну тогда что вы скажете о прибытии Корнилова 3 августа, каковы причины приезда, цели и вообще всего, что тогда произошло? И Корнилов, и Савинков довольно ясно выразились на этот счет.

Керенский. 3 августа Корнилов приехал, чтобы…

Раупах. Доложить о стратегической ситуации…

Керенский. Да, да…

Председатель. Они сослались на меморандум, который Савинков написал Корнилову и передал через министра Терещенко. В этой связи Корнилов дает подробные показания; в них он говорит, что тогда ход мыслей у него полностью переменился…

Керенский. В этих показаниях он утверждает то же, что говорил я. Пожалуйста, не повторяйте все это снова.

Шабловский. Да, и Савинков вручил ему ноту… Был ли Корнилов вызван правительством, или он приехал 10 августа по приглашению Савинкова?

Керенский. Я не могу сказать, по чьей инициативе это было — правительство ли вызвало его, или он выразил желание представить рапорт? Мы обычно соблюдаем следующую процедуру: главнокомандующий приезжал к нам, чтобы лично сделать общий обзор военной ситуации и посоветоваться с Временным правительством относительно важных вопросов, касающихся фронта. В любом случае приезд Корнилова 3 августа был вполне целенаправленным. По чьей инициативе он прибыл, не важно. Он приехал, и в тот же день было созвано специальное заседание Временного правительства, на котором Корнилов представил рапорт. Этому рапорту предшествовало следующее. Корнилов привез с собой меморандум (который, разумеется, не был написан им лично, но кем-то из Ставки) такого рода, что я счел невозможным зачитать его перед Временным правительством. Рапорт выдвигал целый ряд мер, и большая часть их была вполне приемлема, но сформулирована таким образом и поддерживалась такими аргументами, что провозглашение их привело бы совершенно к противоположному результату. В любом случае они породили бы взрыв, а после опубликования меморандума стало бы невозможным оставить Корнилова главнокомандующим. И тогда я попросил заместителя военного министра организовать дело таким образом, чтобы рапорт не был прочитан перед Временным правительством. Было решено, что меморандум должен быть просмотрен вместе с военным министром (то есть со мной), чтобы сделать его приемлемым для Ставки, общественного мнения и меня; и что в определенный день генерал Корнилов должен будет докладывать лишь о стратегической ситуации в армии и о возможных событиях по ходу войны. Кстати, я не знаю, в курсе ли вы, что во втором меморандуме, представленном 10 августа, появились два совершенно новых пункта, относящихся к фабрикам и путям сообщения.

Шабловский. Которые не фигурировали в рапорте от 3 августа?

Керенский. Да. Оба этих пункта очень напоминали произведение щедринского чиновника. Как оказалось, об этом не было известно Корнилову до того, как он 10 августа приехал в Петроград. В тот день мы, то есть Некрасов, Терещенко и я, настойчиво просили Корнилова ни в коем случае не поднимать эти вопросы на Московском совещании.

В то же время мы сказали, что если он сделает эти пункты достоянием общественности, то просто разразится огромный скандал. На самом деле если бы кто-нибудь желал свержения Корнилова на Московском совещании, то было бы необходимо, чтобы он публично зачитал рапорт, и особенно два пункта, касающиеся фабрик и путей сообщения. Тогда все разом и закончилось бы.

Я хорошо помню, как Некрасов и Терещенко с великой осторожностью к чувствам генерала старались спустить его на землю, урезонить его; указывая на собственный опыт в Думе, в военно-промышленном комитете и в других общественных организациях, пытались разъяснить ему, что все предложенные им меры о возрождении тыла — милитаризация железных дорог и заводов — уже выдвигались министрами старого режима, и даже тогда были отвергнуты не только общественным мнением, но даже и официальными экспертами; что невозможно, например, приговорить инженера к смерти за какую-нибудь техническую ошибку или привязать рабочих к заводам под угрозой репрессивных мер и т. д.; и что если генерал Корнилов выдвинет проекты, извлеченные из архивов бюрократии, то это едва ли упрочит его авторитет и т. д. Однако все было тщетно. Генерал был слишком неискушенным в вопросах государственного управления и экономики; не утруждая себя размышлениями над этими вопросами, он подписал это школьное сочинение в стиле Угрюм-Бурчеева[9] и не поверил ни единому слову из тех, что говорили ему два министра. Он был убежден, что Временное правительство по той или иной причине не хочет, чтобы вся Россия узнала о его новой программе спасения страны. Более того, генерал Корнилов был настолько уверен в уникальности и важности своего рапорта, что в речи на Московском совещании даже приписал себе его авторство. («Мой рапорт был представлен Временному правительству, и этот документ без колебаний подписал заместитель военного министра Савинков, а также комиссар, прикрепленный к Верховному командованию Филоненко».)

Итак, 3 августа все получилось так, как было задумано. На заседании Временного правительства генерал Корнилов сделал доклад о стратегической ситуации, заявив, что доложит о предложенных мерах по возрождению армии во время его следующего визита. Что же касается показаний Корнилова относительно полученной им ноты от Савинкова во время заседания 3 августа, то я не знаю, о чем писал Савинков генералу Корнилову. Сейчас я не желаю решать, искренне ли интерпретировал мои слова Корнилов в отношении этого документа, однако разговор, который у нас состоялся с ним, затрагивал совсем иную тему. Он весьма подробно доложил о предложенных наступательных операциях на Юго-Западном фронте и о целом ряде других мер, а затем начал в деталях обсуждать разные технические вопросы. Я повернулся к нему и сказал: «Генерал, не нужно здесь обсуждать эти детали». Вот и все.

Шабловский. Итак, была обрисована общая стратегическая ситуация?

Керенский. Более того; он даже говорил, как я уже отметил, о приготовлениях для наступления на Юго-Западном фронте. И только после того, как я понял, что обо всем существенном уже доложено, я сказал генералу, что эти подробности здесь не нужны. Следует отметить, — члены Временного правительства могут это подтвердить, — что я всегда старался как можно короче проводить заседания Временного правительства и обычно даже безжалостно обрывал министров, как только понимал, что суть дела изложена…

Крохмал. А у вас не возникло мысли о необходимости секретности?

Керенский. У меня такой мысли не было. Просто, если бы это был член Временного правительства или близкий друг, я сказал бы: «Иван Иванович, хватит. Дело уже ясное». Я не желал…

Крохмал. Обидеть его?

Керенский. Поставить его в неловкое положение, и поэтому сказал: «Генерал, эти подробности здесь не нужны».

Шабловский. Но что же было в ноте Савинкова?

Керенский. Не знаю. Она была обращена к Корнилову.

Шабловский. J\3l, но эта нота поступила к Корнилову от Савинкова, и в своих показаниях он настаивает на этой ноте.

Керенский. Не думаю, что это могло бы случиться позднее, и это была не нота, а разговор. Я сидел рядом с Корниловым и заметил бы, если бы документ был вручен ему. Даже если бы это было сделано за моей спиной, я заметил бы, как Корнилов протягивает руку.

Шабловский. А этот эпизод вы не припоминаете?

Керенский. Я этого не помню.

[Чтобы иметь ясное представление, о какой именно ноте так упорно желала получить сведения следственная комиссия, я процитирую показания по этому вопросу Корнилова и Савинкова, которые мне известны. Говоря о заседании Временного правительства 3 августа, генерал Корнилов добавил: «Я считаю своим долгом заметить, что, когда я затрагивал вопрос о том, на каком из фронтов можно провести атаку при определенных условиях, премьер-министр, который сидел возле меня, повернулся ко мне и прошептал мне на ухо, что этот вопрос нужно решать осмотрительно. Вскоре после этого нота Савинкова была передана мне с таким же предупреждением. Я наполнился страхом и негодованием из-за того, что на Совете министров России главнокомандующий не может, не рискуя, касаться вопросов, которые он считает необходимыми, не может в интересах обороны страны проинформировать правительство! Однако к концу заседания из нескольких слов Савинкова мне стало очевидно, что это предупреждение касалось министра». О том же эпизоде Савинков говорит: «Во время заседания Временного правительства я направил Керенскому ноту, в которой содержалось примерно следующее: „Уверен ли премьер-министр, что передача генералом Корниловым секретов нашего правительства и его союзников не станет известно через `товарищей` нашим врагам?“ Более того, в конце заседания я сказал генералу Корнилову, что, к сожалению, я не уверен, что все, что говорилось на заседаниях Временного правительства, сохранялось в тайне. Разумеется, я не намеревался подозревать какого-либо министра в том, что он имеет сношения с врагом, но я знал, что некоторые члены правительства вступают в частые и дружеские связи с Советами, среди которых, в соответствии с информацией из департамента разведки, были люди, поведение которых вызывало подозрение. Кроме того, я знал, что офицер австрийской армии (Отто Бауэр) был приглашен на собрание Советов». Из этих двух показаний может показаться, что Корнилов не получал ноты от Савинкова и что я получил такую ноту от последнего, которую немедленно порвал (насколько я помню). Савинков был очень осторожен, поскольку находился в тесном контакте с департаментом военной разведки и изучал все донесения тайной службы. Так, в другой части показаний он говорит: «Завойко подозревали в том, что он принимает участие в заговоре, и в то же время департамент разведки обратил на него мое внимание по причине его отличных отношений с господином Курцем, который был выслан в Рыбинск по подозрению в шпионаже в пользу Германии».

Такова история этой ноты на заседании 3 августа. Причина того, почему следственная комиссия заинтересовалась этой историей и почему я подробно о ней рассказываю, лежит в том, что она дала генералу Корнилову основания, которые тот расценил как достаточные для позорного заявления, что «Временное правительство действует в полном согласии с планами германского Генерального штаба». Это обвинение появляется в его знаменитом первом «Обращении к народу», которое, кстати, был делом рук друга Курца — господина Завойко.]

Параграф 7

Председатель. А не посещал ли генерал (тогдашний полковник) Барановский Ставку 3–4 августа? С какой целью была предпринята эта поездка? Мы желаем получить показания насчет того, когда более определенные рапорты относительно возможного заговора начали поступать в штаб.

Керенский. Это старая история. Началась задолго до поездки Барановского.

Шабловский. Раньше 3–4 августа?

Керенский. Вы знаете, что на Московском совещании была предпринята попытка…

Шабловский. Это было позже… А 3–4 августа?

Керенский. Почему Барановский поехал в Ставку? Вероятно, в это время возник вопрос о введения смертной казни в связи с событиями в Риге.

Крохмал. Нет. Рига была взята после Московского совещания.

Раупах. Барановский выехал 3 августа?

Керенский. Да. Он отправился туда, когда необходимо было решать вопрос об отделении…

Либер. Это другая поездка; нет сомнения, что в связи с отделением территории Петрограда…

Шабловский. Это было, когда он поехал с Савинковым, 23–24 августа. Однако 3–4 августа он поехал туда по причине особых отношений, которые уже существовали между штабом и Временным правительством. Вопрос о замене главнокомандующего тогда еще не возникал?

Крохмал. Но отчего же, Корнилов находился там 3 августа. Я должен напомнить вам, что поездка Барановского состоялась после этого.

Украинцев. Полковник Барановский должен был поехать в Киев проведать свою больную мать (или отца?) и по пути остановился в Ставке.

Керенский. Да. Он поехал в Киев к больному отцу. Я хочу быть точным и боюсь положительно утверждать, просил ли я его заехать в Ставку, или он поехал туда по своему решению. Давайте предположим, что это я попросил Барановского поехать туда. Вопрос в данный момент состоит в том, чтобы прояснить, какова была позиция Союза офицеров. Должен сказать, что с 3–5 июля Союз офицеров придерживался несколько агрессивного отношения к Временному правительству и обращался к последнему с телеграммами в духе «большевизма справа». «Мы просим это», «мы требуем то», «мы протестуем» и т. д. Когда я прибыл в штаб, Новосильцев всегда встречал меня, проявляя явную оппозиционность. В отношениях между людьми часто бывает такое — особенно в политических и социальных вопросах, — когда кто-то ясно ощущает противодействие, хотя и не может дать никакого документального подтверждения этому. Напряженность атмосферы в Ставке, особенно среди Главного комитета Союза офицеров, ощущалась уже давно; а за месяц или, возможно, раньше, до всех этих событий — примерно в конце июля, я получил точную информацию о заговоре, который готовился среди офицеров и имел центры в Петрограде и в Ставке.

Шабловский. В конце июля?

Керенский. Да, возможно, еще раньше; это можно проверить следующим образом: когда вышел закон, дающий право арестовывать офицеров, которые не несли службу, и отправлять их в ссылку?

Либер. Думаю, 9 июля.

Керенский. Нет, позже. Через неделю или две до того, как этот закон был обнародован, я думал о способе организовать борьбу против заговорщиков. В конечном итоге законные меры, которые не позднее апреля месяца я, как министр юстиции, выработал для формальных целей, теперь стало необходимо применить на практике. Конечно, я информировал Временное правительство об этом новом феномене — «волне заговоров». В это время произошли аресты великих князей, но казалось, что нас намеренно навели на ложный след. Барановский направился в Ставку, чтобы расследовать, каково настроение и образ мыслей у людей на месте, и пролить свет на то, что делается в Союзе офицеров. В следующий раз, после поездки с Савинковым, он, между прочим, сказал мне по возвращении: «Сейчас атмосфера в Ставке отчаянная; они совершенно не выносят вас».

[Я считаю необходимым заострить тот факт, что поездка полковника Барановского в Ставку не была и не могла быть связана с вопросами политических расследований. Устройство заговоров в Союзе офицеров было своего рода делом контрабандным, и расследование по этому делу велось отдельно. Из гущи Главного комитета Союза офицеров набирались наиболее активные заговорщики; члены Союза в разных городах также являлись агентами конспираторов на местах; с другой стороны, они также определяли характер легальных заявлений или акций Союза. Итак, полковник Барановский был заинтересован в Союзе офицеров именно как в легитимной общественной организации — организации, в которой объект был чрезвычайно полезен и необходим, несмотря на то что в деятельности этого Главного комитета проступали черты, которые все больше и больше беспокоили меня и как премьер-министра, и как военного министра. По своей концепции и правилам Союз офицеров был профессиональной непартийной организацией. «Союз офицеров армии и флота, — как заявляется на первой странице его статуса, — это профессиональный Союз… У него нет политической платформы, и он не преследует политические цели. Каждый член Союза имеет полное право свободно формировать свои политические взгляды. Члены обязуются не вносить политическую нетерпимость в свои профессиональные отношения и в повседневную жизнь армии и флота». Это совершенно правомерное определение характера каждого профессионального союза. Разумеется, было бы абсурдно ожидать совершенно аполитичного отношения от какой бы то ни было профессиональной ассоциации в России летом 1917 года, но профессиональный союз и еще больше его управляющие никогда не вели, да и не могли вести себя как воинствующий и «нетерпимый» политический орган. Теперь же Главный комитет Союза офицеров попрал эту основу основ профессиональной организации, а также собственные правила, причем в самой радикальной манере. Правда, 25 июля предыдущего года «Вестник Главного комитета Союза офицеров армии и флота» завершил свою передовицу следующим образом: «В этой статье мы отвечаем на прошлые и будущие обвинения против Союза, относящиеся к его политической деятельности, для того чтобы мы могли указать тем, кто желает втянуть нас в политику, что Союз отказывается идти таким путем. Его миссия намного шире, а деятельность намного полезнее, ибо цели его — сделать возможным для каждого офицера русской революционной армии и флота выполнить свой долг при наиболее благоприятных условиях и с твердой верой, что Союз может оказать ему полную и организованную поддержку в его усилиях защищать интересы и величие его родины». Однако в своей концепции о «наиболее благоприятных условиях», при которых офицеры могут «исполнить свой долг», Главный комитет представил целую политическую программу и от имени целого корпуса офицеров выдвигал весьма определенные и резкие требования и делал четкие политические заявления. Для того чтобы убедиться, насколько странно Главный комитет понимал свой «профессионализм», достаточно одного взгляда на нескольких сотрудников его «Вестника»; при этом не стоит забывать, что Главный комитет занимал далеко не нейтральную позицию и часто проявлял себя довольно «нетерпимым» по отношению к самому Временному правительству.

Лучше, чем кто-либо, я, как военный министр, вместе с моими близкими соратниками знал и понимал весь ужас — моральный, профессиональный и политический — положения офицеров; лучше, чем другие, мы осознавали, что офицеры русской армии, которые после революции становились «козлами отпущения» за чужие грехи, не могут держаться вне политики. Менее, чем кто-либо, мы были бы удивлены или же разгневаны оппозицией (какой бы резкой она ни была) со стороны части офицеров, которые, не понимая всей сложности новых политических условий жизни страны, могли справедливо и вполне естественно не только жаловаться, но и негодовать по поводу правительства. Они не понимали, что означает это странное, мощное давление элементов, высвобожденных революцией и проникших в народ и частично в солдатские массы, — давление, которое напрягло до предела весь организм государства. Они не могли постичь причины кажущейся медлительности, с которой правительство оказывало отрезвляющее влияние на эти элементы, не понимали того, что любая неосмотрительная мера могла лишь заново всколыхнуть эти элементы, которые сметут все перед собой, и прежде всего всех офицеров, а вместе с ними и всю русскую армию.

В раскаленной атмосфере революции, как в знойной пустыне, многие видели перед собой мираж и в стремлении добраться до него навлекли несчастье — и не только на самих себя. То, что Главный комитет Союза офицеров собирался бежать за миражом, было крайне опасно, потому что комитет говорил от имени всего офицерского штата, называя себя «представителем офицерского корпуса». Претендуя на то, что его политическое кредо является культом всех офицеров, комитет накладывал печать на всю организацию. Это была слишком рискованная игра — все равно что шутить с огнем у порога порохового склада. Надо принять во внимание, что Главный комитет Союза находился в штабе и опирался в своей работе на сотрудничество с официальными лицами из ставок фронтов и в разных армиях; назначал собственных конфиденциальных представителей; хранил черный список офицеров, политические взгляды которых расходились со взглядами Союза; учреждал собственные следственные комиссии; выражал свое одобрение или неодобрение и т. д. Если бы мы принимали эти факты в расчет, то, с одной стороны, было бы очевидно, почему действия Главного комитета Союза носили «в высшей степени официальный» характер. С другой стороны, было бы понятно, почему ответственность за действия даже не всего Союза, а только его Главного комитета, ложилась на всех русских офицеров вместе и на каждого в отдельности.

Я приведу пример натянутых отношений между военными властями и Главным комитетом, которые преобладали прошлым летом и потребовали вмешательства военного министра. Тогда Савинков телеграфировал Корнилову следующее: «Ваши указания, обязывающие штаб обеспечить Главный комитет Союза списками офицеров-большевиков, могут привести к весьма нежелательным недоразумениям, потому что эти приказы приведут к определенному контролю Главного комитета над партийными организациями и деятельностью офицеров, а этот контроль конечно же не является функцией Главного комитета; право такого контроля может принадлежать только комиссарам и компетентным трибуналам. В свете вышеприведенных соображений я полагаю желательным отменить ваши указания». И опять же штаб пускал в обращение определенные воинственные резолюции комитета, и это понималось как официальное одобрение курса, проводимого комитетом; этот курс послужил нарастанию напряженности и без того существовавшей в отношениях между офицерами армии и рядовым составом.

Я считал это положение совершенно ненормальным, недопустимым и чреватым серьезными последствиями. Приведу пример, показывающий, какую тревогу подняла деятельность Союза среди морских офицеров, которые болезненно реагировали на малейшие колебания политической температуры. «В свете сильной агитации на обоих флотах против офицеров, вызванной деятельностью Союза, я прошу вас довести до сведения флота, что имеется информация о том, что офицеры Балтийского флота никогда не имели представителей в Главном комитете Союза в Ставке и что Черноморский флот отозвал своих представителей». Вот что телеграфировал мне начальник штаба главнокомандующего военно-морским флотом в начале августа.

Между тем, принимая во внимание, что основополагающая идея Союза — здоровая и полезная, я и мои соратники, особенно генерал Барановский, пожелали прояснить общее положение путем обмена мнениями и указать на возможные негативные результаты такого курса. Таким образом, мы пытались удержать Главный комитет от тенденций, которые были психологически понятными, однако опасными для офицерского состава в целом и, что еще более важно, роковыми для всей армии. Я помню, что дал указания, чтобы полковник Пронин, представитель Главного комитета, был приглашен ко мне лично для обсуждения этого вопроса, но, к сожалению, по некоторым причинам эта беседа так и не состоялась.

В конце июля начала поступать информация об участии влиятельной секции Главного комитета (особенно штабных офицеров) в организации заговора, и вопрос о конечной судьбе комитета сделался еще более острым. Возникла настоятельная необходимость найти какой-нибудь выход, пока не стало слишком поздно. К несчастью, лидеры комитета, и среди них бывший член 4-й императорской Думы, полковник Новосильцев (конституционный демократ), настаивал на этой опасной игре. После Московского совещания я принял решение заставить Главный комитет покинуть Ставку… Кошмар, который мы переживаем сегодня, полностью подтвердил наши опасения, показал нам, как жестоко весь корпус офицеров страдает из-за действий отдельной и малозначительной группы фантазеров и неразумных игроков. И все же, как я говорил в моем манифесте от 22 августа, «цвет армии — штат ее офицеров — прошел через великую бескровную революцию в братском союзе с солдатами, укрепляя работу тех, кто сбросил с себя позорные узы рабства. Офицеры показали, что они — плоть от плоти народа. Первые радостные дни миновали; тяжелой задачей оказалось удержать каждого человека на его посту и не дать ему опустить руки, чтобы враг не смог отобрать у него только что обретенную свободу. Офицеры оставались на своих постах, лучшая часть их, несмотря на все клеветнические слухи, поскольку они верили в здравый смысл народа, проявлявшего высочайший героизм; в некоторых объединениях клевета затрагивала почти всех офицеров. Офицерский корпус отдавал кровь на полях сражений и доказал свою веру в отечество и в революцию… История будет чтить своих героев».]

Шабловский. Какова, в частности, была информация относительно распространения заговора, об отдельных людях или, возможно, организаторах, которые могли быть в нем замешаны? Может, была просто общая информация, что кто-то вынашивал план?

Керенский. Была не только простая информация о том, что что-то вынашивается, были конкретные данные. Вы знаете, какова наша позиция сейчас. Без специальных средств расследования мы подобны слепым щенкам. Нас могут дурачить со всех сторон, а мы ничего не замечаем.

Вообще-то говоря, были собраны груды информации, и даже перед Московским совещанием я ожидал, что некое развитие событий неизбежно. Эта информация поступила в конце июля и в самом начале августа.

Шабловский. Это был военный заговор?

Керенский. Ситуация такова, что люди, о которых мы получили информацию, все находились в армии, но у них были отношения с некоторыми гражданскими элементами; у них были щедрые источники. Появилась целая серия газет — некоторые из них процветают и сейчас, — которые принялись нападать на Временное правительство и лично на меня. Все они были органами сторонников «сильной власти» — «Живое слово», «Народная газета», «Новая Русь», «Вечернее время» и другие. Естественно, я не могу в настоящий момент предоставить доказательства, которые могли бы удовлетворить цели расследования, но для меня весь план ясен.

Шабловский. Создание подходящего общественного мнения в определенных кругах посредством пропаганды в прессе?

Керенский. Да.

Шабловский. Но были ли еще какие-нибудь указания, например, какая преследовалась немедленная цель?

Керенский. Захватить власть и арестовать временное правительство. Г'ото вилась типичная контрреволюция', не массовое движение, но государственный переворот.

Шабловский. А на кого «они» могли полагаться?

Керенский. У «них» были связи со Ставкой. В то время ничто определенно не указывало на Корнилова, но были какие-то разговоры о роли, которую играли кадровые офицеры. Первый источник информации был совершенно достоверным. Он был получен не через агентов и не был, так сказать, обличительной информацией; но она исходила от высоконадежных людей, которые честно и серьезно тревожились о том, чтобы я своевременно приготовился к возможным событиям. Позже информация была получена от менее достоверных источников, но она полностью совпадала с первыми намеками. Затем мы предприняли собственные наблюдения, насколько нам позволяли средства. Естественно, это было очень трудно делать, ибо общее настроение в Ставке было настолько напряженным, что каждый человек, приезжавший туда из Центра, возбуждал раздражение и подозрение.

[В отношении заговора необходимо сделать несколько общих замечаний. Откуда пошла волна заговоров? Здесь может быть только один ответ: она зародилась в Тарнополе и 3–4 июля в Петрограде. Разгром на фронте породил чувство израненной национальной гордости, что само по себе легко привело к методам заговора, а неподчинение большевиков вскрыло непросвещенным массам, насколько далеко идущим было внутреннее крушение демократии, беспомощность революции против анархии, и как велика власть меньшинства, если ее грамотно организовать и действовать неожиданно. Тот факт, что лишь горстка казаков и несколько солдат, еще не утративших дисциплины, спасли Таврический дворец (то есть сами Советы) от разгрома, был должным образом замечен теми, кто интересуется подобными вещами. Следующая серия ошибок и, в частности, нелепый террор, дошедший почти до паники, слухи о грядущей контрреволюции, которые после 3–4 июля положительно сделались модной болезнью демократии, — из всего этого авантюристы создавали впечатление, что демократия боялась потому, что сама чувствовала свою слабость.

И тогда началось трагическое недопонимание: одна сторона потеряла веру в свою силу, что было на самом деле, в то время как другая, наслышавшись о том, что все говорят о ее власти, поверила в этот миф. Первая, одержимая паникой перед лицом «грядущей» контрреволюции, деморализовалась и таким образом внесла вклад в распространение в массах анархо-большевистского влияния; другая сторона делалась все более дерзкой в своих нападках на «революционную демократию» и таким образом раздражала людей, к величайшей радости непокорных элементов. Кроме того, среди кругов, примыкавших к правым, существовала уверенность, что народное недовольство им на руку, и вследствие этого они считали правильным возбуждать страсти в массах. Например, посмотрите, как «Народная газета» Суворина подпевала господину Бронштейну (Троцкому) и компании: «В самые первые дни, когда на улицах Петрограда появился торжественный плакат „Да здравствует Демократическая республика!“, мы говорили, что такого рода политическая кастрация России не будет пользоваться успехом, потому что здесь только великая Народная республика может быть установлена в качестве нового общественного строя — великая Социалистическая Республика». А вот эхо большевистских военных кличей, на этот раз из органа Черной сотни «Гроза»: «18 июня [когда состоялся ряд демонстраций] рабочие столицы и солдаты показали свою силу, пройдя маршем против капиталистов, чтобы закончить войну и заменить министров, выбранных из купцов и помещиков, и вместо них поставить министров из их рядов. Против них маршировали евреи, поддерживаемые капиталистами, которые выступают за продолжение войны. Рабочие и солдаты набросились на евреев, сильно избили их и разорвали их знамена».

На этой «июльской» почве «беспартийные организации» вырастали как грибы и вскоре начали формироваться в различные кружки и группы, которые собирались предпринимать практические шаги по подготовке к контрреволюции. Из разных таких же начинаний в конечном итоге образовалось серьезное ядро, работа которого планировалась по широкой шкале. Специальная пресса подготовила его появление, началась усиленная пропаганда и регистрация новых членов, в некоторых местах была создана сеть агентов, учреждены явочные места. Ценная информация, полученная мною в это время, позволила нам увидеть то, что происходило, и, по крайней мере, выявить отдельных людей и отчасти разоблачить их цели и задачи. Одно для нас было ясно: цель контрреволюции была не в восстановлении низложенной династии; следовательно, уже где-то готовилось то, что должно было сменить Временное правительство. Позднее это сделалось специальной целью определенных групп — «убрать» меня каким-нибудь способом, каким бы жестоким он ни оказался. Меня предупредили о такой возможности, когда уже тянули жребий, чтобы решить, кто вынесет приговор, и лишь авария помешала исполнению самого действа… Обдумывая каждый аспект этого подстрекательского движения, я решил, что в данном случае арест без суда и высылка видных конспираторов будет единственной подходящей мерой предосторожности (хотя в случае массового движения такая процедура бесполезна и даже вредна). Между тем наши средства расследования технически были настолько несовершенны, что мы не сумели вовремя подавить ведущие центры.

Все время между 3 июля и 27 августа можно разделить на три периода: в первый ведется работа примитивными методами по созданию отдельных маленьких групп, переходящая в процесс слияния наиболее важных из них в одну организацию; во втором периоде силы были уже организованы и изысканы средства для попытки воспользоваться Московским совещанием; третий, и последний, период представляет собой решительную попытку захватить правящую власть силой под предлогом столкновения с большевиками. Цель движения была военная диктатура.}

Параграф 8

Шабловский. Когда Корнилов был здесь 3 августа, разве вы не беседовали с ним и разве просто не размышляли на тему, как он отнесется к тому, если лично вы оставите власть? Неужели не было такой беседы, дискуссии или разговора?

Керенский. Я читал об этом и изумлялся. Где-то в его опубликованных показаниях он говорит, что «Керенский обсуждал со мной и спрашивал меня, не пора ли ему идти в отставку» — или что-то в таком роде.

Шабловский. Он говорит об этом совсем иначе.

Керенский. На самом деле (это было в моем кабинете) я заверил его, настолько убедительно, насколько сумел, что существующее коалиционное правительство — единственно возможная комбинация сил и что любой иной ход событий будет фатальным. Я сказал ему: «Что ж, допустим, я уйду, каков будет исход?» Вот что я сказал…

Шабловский. Значит, обсуждение все же было?

Керенский. Никаких размышлений по этому поводу не было. Все, что Корнилов и другие говорили по поводу того, что Временное правительство придает ему политическую ценность, — полнейший абсурд. Я и другие члены правительства делали все, что могли, чтобы удержать Корнилова от политики, ибо это было недоступно его интеллекту; он совершенно не разбирался ни в политике, ни в политическом развитии.

Председатель. Следовательно, эта беседа, если она состоялась, носила характер обсуждения или, на самом деле, консультации?

Керенский. Я сказал: «Каковы ваши цели? Вы просто задохнетесь в безвоздушном пространстве: железные дороги остановятся, телеграф не будет работать». Разговор шел в таком духе.

[Я помню, как в ответ на мой вопрос о диктатуре Корнилов задумчиво произнес: «Ну, возможно, нам придется настроиться и на это…» — «Что ж, — заметил я, — и это неминуемо приведет к новым убийствам офицеров». — «Я предвижу эту возможность, но, по крайней мере, те, кто останется в живых, возьмут солдат в руки», — решительно ответил Корнилов.]

На самом деле все мои связи с Корниловым и мое отношение к его начинаниям были хорошо известны Временному правительству и должны быть известны всем. Мне приходилось вести упорную борьбу за то, чтобы управлять единственным источником власти и предотвратить политические авантюры. Я полагаю, что это был единственный метод, которым я мог воспользоваться, — наблюдать и быть готовым. Уверен, что это был мой единственный способ, потому что я не мог действовать (так сказать, выдвинуть официальные обвинения в суде) в силу секретных данных и простой дружеской информации, которой я располагал. Тогда я в глазах общественного мнения оказался бы как человек, страдающий манией преследования. Ничего из этого не вышло бы. Но все время я был настороже и следил за малейшими изменениями, которые происходили в этих кругах.

Председатель. Тогда вернемся к этому инциденту с вызовом Корнилова. Вы утверждали в своих показаниях, что Временное правительство не вызывало Корнилова, и что вы оказались перед фактом его намерения приехать, и что, узнав об этом, вы пытались воспрепятствовать ему, послав телеграмму, которая застигла его в пути, и что после этого он приехал, а по приезде представился…

Керенский. Он прибыл, и его отношение ко мне было настолько «дружеским», что он явился ко мне с автоматами.

Украинцев. С какими автоматами? Что вы имеете в виду?

Керенский. Одна машина с автоматами ехала впереди, а вторая с автоматами ехала позади. Азиатские солдаты Корнилова внесли две сумки с автоматами и положили их в вестибюле.

Председатель. Они на самом деле принесли автоматы?

Керенский. Да!

Председатель. И оставили их там?

Керенский. Нет. После они их с собой забрали, когда уходили сами. И вновь один автомобиль с автоматами прокладывал дорогу, а другой следовал позади. Так они уезжали.

[Во время своего предыдущего приезда в Петроград Корнилов прибыл без автоматов. Следующая цитата из газеты «Русское слово» дает некоторое представление о душной атмосфере, царившей в Ставке перед Московским совещанием и визитом Корнилова в Петроград 10 августа: «Обстановка в Ставке в связи с отъездом генерала Корнилова очень напряженная, и эта нервозность нарастает отчасти из-за смутных слухов, которые приходят из Петрограда о якобы зреющем заговоре против главнокомандующего… Это объясняет, почему во время поездки генерала Корнилова были предприняты меры предосторожности… Ближе к Петрограду ощущение настороженности возрастало, хотя никакой мнимой причины для этого не было».]

О да, я забыл, что меня информировали о существовании некого политического «салона», в котором проводилась организованная кампания в пользу Корнилова и где имела место всяческая агитация и попытки сформировать общественное мнение. Но поскольку это был дамский салон, я не стану упоминать имена; это не имеет значения.

Председатель. Что ж, выходит, в ваших первых показаниях вы утверждали, что 3 августа Корнилов выдвинул свой меморандум, а позже он снова представил его, лично или через Савинкова, в переделанном виде, включив туда несколько новых пунктов относительно начала работы на фабриках.

Керенский. Нет. 10 августа он привез его мне в готовом виде. Насколько я помню, дело обстояло так: Савинков и Филоненко встретили Корнилова на вокзале и там вручили ему рапорт. Лично я думаю, что так оно и было, хотя и не настаиваю на этом. Думаю, все случилось так, как я сказал. В любом случае Корнилов приехал прямо ко мне с этим меморандумом. Слева внизу документа было оставлено место для его подписи; Савинков подписался сразу под этим местом. В самом низу документа свою подпись поставил Филоненко.

Председатель. А теперь об этих параграфах относительно железных дорог и фабрик. Когда Корнилов прибыл с этим новым рапортом, он был один или в сопровождении Савинкова?

Керенский. Он был совершенно один. Однако до этого Савинков настаивал на том, что Корнилов должен незамедлительно сделать доклад Временному правительству.

Председатель. 10 августа, когда он был вызван вами?

Керенский. Еще раньше. Я сказал на заседании кабинета министров, что, пока все мы заняты подготовкой к Московскому совещанию, заседания Временного правительства не могут предоставить ни подходящего времени, ни подходящего места для доклада, который требуется обсудить во всех деталях. Однако Савинков и Филоненко, невзирая на это, вызвали Корнилова; и все же все произошло так, как я предсказывал: доклад не был изложен перед Временным правительством 10 августа. Он был зачитан здесь, в этом кабинете, уже вечером. Я вызвал Терещенко и Некрасова, и Корнилов выложил перед нами этот документ.

Председатель. Вы выражали свои взгляды на протяжении дня. Корнилов раньше не показывал вам рапорт?

Керенский. Нет. Я просмотрел его в течение дня и заметил пункты о фабриках, мастерских и железных дорогах, что поднимало совершенно новые вопросы; более того, я уже сказал вам, что в рапорте содержались некоторые бессмысленные вещи.

Председатель. И тогда вы изложили свои возражения?

Керенский. Я сказал, что с формальной точки зрения рапорт совершенно некорректен. В конце концов, сказал я, кто такой заместитель военного министра? Он — чиновник, прикрепленный ко мне, министру; он мой ближайший сотрудник и мой представитель.

Заместитель военного министра не имеет права идти против своего начальника — министра — и тем более подписывать документы. Корнилов согласился, что делать этого нельзя. Он согласился с тем, что, поскольку я еще не видел меморандума, хотя он привез его мне, предполагая, что содержание документа мне известно, невозможно настаивать на том, чтобы меморандум был немедленно зачитан перед Временным правительством. Он также понимал, что Савинков вел себя недостаточно дисциплинированно. В течение вечера, пока Корнилов докладывал, приехал Савинков. Я был проинформирован о том, что «прибыл заместитель военного министра». Я его не принял. Савинков не присутствовал во время чтения Корниловым доклада, потому что я считал, что он уже покинул правительство. Для меня это было очевидным.

[Попытки Савинкова присутствовать на чтении рапорта Корнилова 10 августа, очевидно, предпринимались в расчете на мое «мягкосердечие», которое помешает мне отказать перед другими людьми принять его. На самом деле, как говорит сам Савинков, после моего категорического отказа 8 августа подписать меры, предложенные во втором рапорте, он отменил свою отставку, заявив, что «в таком случае рапорт Временному правительству будет представлен генералом Корниловым… Моя отставка, — продолжал он, — не была принята. Как обычно, я выполнял свою текущую работу, но больше не докладывал Керенскому». (Что было совершенно противозаконно, смею добавить.) В беседе с Корниловым 10 августа Савинков признал, что его поведение является нарушением дисциплины, однако его нельзя рассматривать как положительно наносящее вред государству. «С другой стороны, нарушение дисциплины — был единственный способ в моем распоряжении, чтобы заставить премьер-министра обратить серьезное внимание на доклад, которому я придавал исключительное значение».

Не раскрывается ли весь характер Савинкова в этом инциденте?

Это верно, что я не стал предпринимать официальных шагов в отношении письма Савинкова с просьбой об отставке, датированного 8 августа, надеясь, что он придет в чувство и не станет приводить свои «угрозы» о генерале Корнилове в исполнение. Когда генерал Корнилов прибыл и начал выдвигать идеи Савинкова, я понял, что недопустимо, чтобы последний дальше оставался на правительственной службе, и подписал его прошение об отставке. После этого, чтобы не ставить Савинкова в неловкое положение в тот день, я послал ему с Терещенко записку, чтобы он, Савинков, не приходил ко мне в тот день… («Терещенко сообщил мне, — говорит Савинков, касаясь этого вопроса, — что меня не пригласили посетить в тот день дворец».) Но как же при таких обстоятельствах Савинков мог решиться приехать ко мне в тот вечер и на какой прием он мог рассчитывать?]

Председатель. Значит, было решено, что своей бестактностью Корнилов был обязан Савинкову?

Параграф 9

Раупах. А Савинков ничего на словах не говорил вам о содержании документа?

Керенский. Это было так: он начал говорить о введении смертной казни в тылу; против чего я неизменно возражал, и на этом наш разговор обычно заканчивался. «Если вы не соглашаетесь по этому основному вопросу, — говорил Савинков, — все остальное несущественно». Итак, все другие меры, за исключением пунктов, касающихся железных дорог и фабрик, еще ранее были предложены военным министром. Совершенная ошибка, в которую впадают все вновь назначенные руководители, заключается в том, что до его прихода якобы ничего не делалось, словно он был первым, кто начал предпринимать какие-то реформы: Савинков был первым, затем Корнилов первым, теперь Верховский первый и т. д. На самом деле все материалы для моих сотрудников давно были полностью собраны и систематически переработаны в ряд мер, которые все были направлены на определенные цели [восстановить организацию и боеспособность армии].

[Став военным министром, я сразу же понял, в какую невероятную путаницу вовлек министерство Гучков своими абсурдными реформами. Мне не понадобилось слишком много времени, чтобы разобраться в этом. С первого взгляда было понятно, какую огромную работу надо провести, чтобы устранить этот беспорядок и выработать хорошо спланированные и глубокие реформы. А теперь Корнилов желал действовать радикальными мерами, способом, который мог лишь потрясти все государство.

В связи с вопросом о реформах, проведенных военным министром, я вспоминаю слова, которые я произнес на Московском совещании: «Господа, то, что многие теперь приписывают революции, было выковано силой элементов, а не сознательными действиями и злыми намерениями части темных сил революции; это очевидно из того факта, что все, что возбуждает негодование нынешних обновителей армии, было сделано до меня, без меня и их собственными руками».

На самом деле статус, определявший природу комитетов и организаций, выбранных солдатами, был санкционирован Гучковым в его знаменитом приказе № 213. Бурно обсуждавшаяся комиссия генерала Поливанова (бывшего военного министра), которая выработала декларацию прав солдат и в целом так дорого обошлась армии, существовала во время срока службы Гучкова, но как только позволила данная мне власть упразднить ее, я это сделал. Адмиралтейство также заплатило большую цену за деяния комиссии Савича (члена октябристского правого крыла в 4-й императорской Думе); в то же время В. И. Лебедев[10]вернул комиссии в какой-то степени разумность и действенность. Военный совет даже изыскал средства сократить майское содержание офицеров. А потом это образование полков однородных национальностей, совершаемое без ведома Временного правительства, — сколько трудностей мне пришлось пережить позже, сражаясь с неизбежными последствиями этого нововведения! Наконец, непостижимая ни для кого перетасовка командующих на фронте! И т. д.!

Я подписал «Декларацию прав солдата», которую получил от своих предшественников, полностью, в готовом виде, как законодательный документ. Отказ подписать ее, когда о существовании декларации было известно в самых отдаленных уголках фронта, и она фактически уже применялась, означал бы действовать в стиле «страусовой политики», то есть верить, что реальность исчезнет, если закрыть на нее глаза. Я взял на себя формальную ответственность за все это; и в то же время я категорически приказал, чтобы эта декларация рассматривалась и как ясное и открытое утверждение прав командующих офицеров в условиях боя, которые могли действовать силой оружия против неповинующихся. Таково было происхождение окончательного текста знаменитого 14 параграфа, вокруг которого большевики подняли вой в армии, обвиняя меня. Теперь настало время сказать об этом; пусть упрекнут меня в преступлении против народа будущие власти и те, кто благоговейно склоняются перед неприкосновенностью человеческой жизни!

Да, когда я был военным министром, мой удел был постоянно урезывать и прикрывать различные «свободы», введенные при Гучкове, и мои соратники наверняка вспомнят, что я иногда говорил им: «Как странно, что „яростный“ революционер должен противостоять инициативам октябристских „столпов“ государства!» Они также вспомнят, как, подписывая какие-нибудь ограничения или запрещения, я со смехом говорил: «Дайте мне что-нибудь подписать, что будет приятнее „товарищам“, иначе они набросятся на меня!» Ах, меньше всего я хотел каким-нибудь образом оговорить Гучкова и еще меньше оправдать себя! История скажет свое слово и определит место каждого из нас. Я только хочу, чтобы в настоящее время можно было как можно больше узнать и понять. Я хочу снова, как на Московском совещании, подчеркнуть, что с момента моего прихода в военное министерство не было предпринято ни одной меры, которая могла бы подорвать власть в армии или авторитет командиров. С самого начала я вырабатывал систематический план для ревизии, кодификации и определения лимитов всех новых институтов в армии. Помимо всего этого, я считал необходимым объявить по всей армии, снизу доверху, что «вся армия, вне зависимости от ранга или положения, должна являть собой образец дисциплины, повиновения каждого начальству и всех — Верховному главнокомандующему».

Менее чем через месяц сам глава армии подал пример неповиновения по отношению к вышестоящему — высшей правительственной власти. Таким образом, было подтверждено право каждого, кто носил оружие, действовать по своему разумению. Поступок Корнилова сыграл ту же роковую роль для судьбы армии, какую сыграла контрреволюция 25 октября для всей России — он завел армию на дорогу, которая привела ее к окончательному краху.]

Председатель. Кто, кроме вас, принимал участие в совещании 10 августа?

Керенский. Терещенко, Некрасов и сам Корнилов.

Председатель. На этом совещании вы выразили свое мнение о рапорте или была ли у вас возможность сделать это?

Керенский. Нет. Я думаю, выступали только два человека, один из них — Некрасов; я же хранил молчание.

Председатель. А вы в тот день высказали то, что думали о нем (докладе)?

Керенский. Все мы говорили одно и то же: в военном разделе большинство предлагаемых пунктов были справедливые и приемлемые, однако форма — невозможна.

Председатель. Другой вопрос. В этом рапорте упоминалось ли подавление солдатских советов и комитетов в армии?

Керенский. Во втором рапорте — нет. Очевидно, ситуация настолько изменилась, что на другой день, накануне Московского совещания, военный раздел правительственной декларации был учтен Временным правительством, которое нашло возможным поставить вопрос о мерах в армии следующим образом: Временное правительство принимает суть первого рапорта Корнилова в моем представлении его. На Московском совещании мне выпала доля зачитать сформулированный мною рапорт Корнилова.

[Я помню это заседание Временного правительства накануне Московского совещания. На нем царило сильнейшее нервное напряжение. Только в то утро Кокошкин прислал письмо с просьбой об отставке, а заседание состоялось буквально через несколько часов после его отъезда в Москву. Когда речь зашла о том, что следует сказать об армии от имени целого правительства, было предложено, чтобы мы сначала заслушали рапорт главнокомандующего. По ходу чтения этого рапорта (первый, более воинствующий, но более приемлемый по существу, был без двух нелепых пунктов) шла весьма острая дискуссия. Тогда я выдвинул свой вариант пунктов программы, которые, по моему мнению, могли отвечать требованиям данного случая, — это были истинные намерения правительства, и в то же время они могли быть приемлемыми для Ставки и отвечать взглядам общественного мнения. Моя формула обеспечивала согласие министров (за исключением пункта, относящегося к смертной казни в тылу).

Вот суть решений, принятых Временным правительством 11 августа в отношении реформ в армии, какими они предстали перед Московским совещанием: «Опыт этих последних месяцев показал, что все, что было сделано случайно, иногда судорожно, порой без достаточного обдумывания, теперь требуется пересмотреть. Необходимо отрегулировать и права, и обязанности каждого человека, принадлежащего армии. То, что было сделано вначале, представляло собой поспешную и случайную структуру. Эта поспешность была неизбежна, иначе вся эта огромная масса материала развалилась бы на куски после падения деспотичной военной власти. Эта тенденция „разъединения“ была взята под контроль. А теперь подготовка к строительству предоставляет место настоящей конструкции. Все получат соответствующие места, и все будут знать свои права и обязанности… Будут учреждены комиссары, комитеты и дисциплинарные трибуналы; однако все примет форму, которая сейчас необходима армии. А мы, кто сейчас служит или раньше служил в армии, знаем, где можно провести черту и где та грань, за которой начинаются невозможное и беспорядок. Когда дойдет до предела, Временное правительство скажет: „Зашли далеко и не шагом далее“». А затем следовал уже процитированный пассаж о дисциплине.

Для того чтобы можно было понять, чем декларации Временного правительства отличались от «требований» генерала Корнилова, я процитирую отрывок из его речи, также произнесенной на Московском совещании, по поводу комитетов и комиссаров: «Я не отношусь враждебно к комитетам. Я работал с ними в качестве командующего 8-й армией и как командующий Юго-Западным фронтом. Но я прошу, чтобы их деятельность была ограничена экономическими интересами и внутренней жизнью армии, рамками, которые должны строго ограничиваться законом; они никоим образом не должны вмешиваться в сферу военных операций и избрания командующих офицеров. Я признаю, что в настоящий момент комиссары необходимы, однако этот институт будет эффективным, если персонал комитетов будет сочетать демократические взгляды с энергией и бесстрашием ответственности». Если мы примем во внимание то, что во время Московского совещания комитеты не имели законного права вмешиваться в вопросы операций на фронте, и сравним этот пассаж Корнилова с моей краткой формулой о комитетах и комиссарах, то станет очевидным, что разница между нами — только в тоне, а также в том, что Корнилов излагал вопрос в очень личной форме.

Вот что было опубликовано на тему Московского совещания от имени Савинкова 18 августа в газете «Известия», органе Центрального исполнительного комитета Советов: «Я могу утверждать, что остаюсь во главе администрации военного кабинета… и в соответствии с заявлением А. Ф. Керенского я снова могу работать в полном единстве с ним, чтобы осуществить эту программу, на которую он ссылается в разных абзацах своего обращения к Московскому совещанию и с которой я, так же как и главнокомандующий Корнилов, полностью согласен… Будет ошибкой думать (и вся информация, которая появилась в прессе по этому поводу, абсолютно ложная), что я предложил разделаться с солдатскими организациями. Ни я, ни генерал Корнилов не предлагали ничего подобного. И Керенский, и мы стоим за сохранение и укрепление солдатских организаций, однако с оговоркой, что они не имеют права изменять боевые приказы или вмешиваться в вопросы назначения и переводов командующих офицеров».

Насколько жизненно необходима была новая организация армии, систематически готовившаяся и энергично вводимая в жизнь военным министерством, станет очевидно, если мы сравним следующие факты. 28 июля Савинков от имени военного министра охарактеризовал новую ситуацию следующим образом: «С учреждением института комиссаров Верховное командование отвечает за военные операции, армейские организации (комитеты и т. д.), вверенные армейской администрацией (экономические дела и условия жизни), в то время как комиссары контролируют политическую жизнь в армии». На Московском совещании была зачитана декларация армейских комитетов, где помимо прочего говорилось, что «командующий корпус должен иметь свободу управлять военными операциями и действиями и иметь решающий голос в отношении военных приготовлений и обучения… Комиссары должны действовать как проводники революционной политики Временного правительства, представители воли революционного большинства в стране… Солдатские организации, являясь органами солдатского самоуправления, должны обладать правами и обязанностями, полностью закрепленными и подтвержденными законом». И наконец, следующие правила были опубликованы 30 марта 1918 года и приняты Советом народных комиссаров: «Солдатские комитеты должны выполнять только экономические функции; они лишаются права вмешиваться в вопросы службы или военных операций. Все политические вопросы должны решаться специально назначенными комиссарами, которые будут поддерживать контакт с комитетами». Очевидно, что вопросы, касающиеся операций на фронте, вновь будут в юрисдикции командующих офицеров, которые не будут больше назначаться путем выборов!

Таким образом, через кошмарный и безрассудный эксперимент Крыленко жалкие остатки армии вернулись к «контрреволюционному порядку корниловца Керенского»!]

Председатель. На Московском совещании вы предложили свой вариант всего корниловского рапорта, кроме вопроса о введении смертной казни в тылу?

Керенский. Да, за этим исключением, потому что на заседании Временного правительства 11 августа было принято решение в принципе признать возможность применения тех или иных мер, даже включая смертную казнь в тылу. Однако претворить их в жизнь предлагалось только после обсуждения в законодательной форме каждой конкретной меры отдельно [в соответствии с условиями времени и места].

[ «Пусть все знают, — сказал я на Московском совещании по поводу смертной казни в тылу, — что эта мера — очень мучительная. И пусть никто не отважится создавать нам неудобства в этом деле своими необусловленными требованиями. Этого мы не допустим. Мы лишь скажем: „Если все разрушения, малодушие и трусость, предательские убийства, нападения на мирных жителей, поджоги, грабежи — все это будет продолжаться, несмотря на наши предупреждения, правительство будет бороться с этим ныне предложенными мерами“». На Московском совещании я так безапелляционно говорил о смертной казни потому, что по этому вопросу Временное правительство не было единодушно «за», более того, на самом деле большинство было «против» этого метода борьбы с разрушением и разложением. С другой стороны, все правительство единодушно признавало, что вопрос о смертной казни не должен стать предметом острого политического конфликта, особенно внутри самого правительства. Лично я был решительно против восстановления смертной казни в тылу, потому что считал совершенно невозможным выносить смертные приговоры, скажем, в Москве или в Саратове, в условиях свободной политической жизни.

Убийство человека по приговору законного суда, в соответствии со всеми правилами и нормами официального ритуала казни, является великой «роскошью», которую может позволить себе лишь государство с отлаженным административным и политическим аппаратом. Если отставить в сторону все гуманитарные соображения, практическая невозможность вынесения юридически обоснованных смертных приговоров в России могла стать решающим доводом для каждого практикующего государственного деятеля. Короткий, но печальный опыт революционных военных трибуналов, на которых выносились смертные приговоры, даже на фронте, представляет весомые доказательства в поддержку этого моего мнения.

Я чувствую, что читатели этих строк в России в настоящее время будут раздражены этой добренькой сентиментальностью, или «маниловщиной»[11], и в негодовании спросят меня: «А как насчет казней по приказам комиссаров, большевистского террора?..» Да именно так; терроризм существует: казни, массовые казни, но без вынесенного приговора компетентными юридическими властями; убийства полицией, но не смертные приговоры, вынесенные законными судами; в этом-то и весь вопрос. Именно реакция большевиков доказала, что в России еще невозможно отнимать жизнь по приговору суда. Насколько я могу судить по информации, которая только что дошла до меня, господин Бронштейн (Троцкий) не осмелился, в конце концов, ввести свою гильотину, другими словами, вновь ввести смертную казнь, которая должны была исполняться с торжественностью приговора, вынесенного законным судом. В России теперь практикуют «расстрел на месте». Между тем это институт за пределами любой государственной Конституции, за пределами любой культуры, кроме варварской. Для того чтобы перевести каждого труса, который дезертировал с фронта, в привилегированного убийцу, надо сначала полностью разрушить государство… Но даже безотносительно этих соображений идея Корнилова и Филоненко ввести смертную казнь как особый вид наказания против забастовок, локаутов, дезорганизации на транспорте и подобных происшествий слишком оригинальна, чтобы ее можно было приложить к любому государству, которое в целом цивилизованно.]

Параграф 10

Председатель. А касалось ли это заседание (Временного правительства 11 августа) вопроса об участии Корнилова в Московском совещании и его обращения к нему?

Керенский. Да.

Председатель. Как отнеслось к этому Временное правительство?

Керенский. У нас была совершенно определенная точка зрения. Наша задача на Московском совещании была ясна и определенна. Наша политика, которую мы применяли всегда и везде и которая, однако, часто из-за неправильного понимания считалась признаком слабости правительства, состояла в воздержании от насильственных действий или провоцирования каких-либо взрывов. Одной из наших целей было создание такой атмосферы на Московском совещании, чтобы в случае обращения к нему Корнилова он не возбудил бы враждебное отношение к себе огромных людских масс просто потому, что нам показалось, что в это время Корнилова нельзя было кем-либо заменить. И тогда, ведомое этим соображением, Временное правительство приняло следующий план: главнокомандующий передаст адрес или рапорт сходного содержания с рапортом, который он представил нам 3 августа, то есть он будет касаться лишь положения дел на фронте, состояния армии, стратегической ситуации и т. д. Временное правительство приняло решение: особенно ограничить обращение Корнилова в этом смысле, но несмотря на это…

Председатель. Несмотря на это, несмотря на предупреждение, он действовал по-своему. А он был предупрежден уже здесь, в Петрограде?

Керенский. Если я не ошибаюсь, он был предупрежден здесь.

[Теперь я вспоминаю, что мы не могли его предупредить в Петрограде, поскольку генерал Корнилов покинул Петроград накануне собрания Временного правительства.]

После приезда Корнилова в Москву министр путей сообщения позвонил ему за день до его выступления. Затем я говорил с ним по телефону и в театре[12]. Я вновь послал за ним и сказал ему во второй раз о решении Временного правительства и настойчиво попросил его действовать соответственно. Когда в ответ он сказал мне, что будет говорить по-своему, я предупредил его, что он должен понимать, что таким образом он нарушит дисциплину. «Вы должны в любом случае показывать пример остальным, а вы говорите о нарушении дисциплины», — сказал я. В то время генерал Корнилов был твердо убежден в абсолютном бессилии правительства', он смотрел на правительство, так сказать, как на некий рудимент, на который не нужно обращать никакого внимания. Если мы, то есть Временное правительство скажет, что нужно сделать то или другое, то сделает это исключительно из страха перед ним. Полагаю, что таким в то время было настроение Корнилова и его окружения.

Либер. Позвольте мне задать вам вопрос. Вы знали, что обращение, которое Корнилов привез на Московское совещание, было написано Филоненко или, по крайней мере, Филоненко был автором части его?

Керенский. Я ничего не знал об этом.

[Позже я прочитал следующие показания Филоненко, правдивость которых конечно же — дело его совести: «Вечером 13 августа я спросил генерала Корнилова, подготовил ли он свою речь, которую намеревался произнести на заседании 14-го числа, и, когда мне сказали, что речь не готова, я предложил ему свою помощь в том, чтобы набросать ее содержание. Помимо моего желания помогать генералу Корнилову, я подумал, что это мой долг в свете ответственности, которая была возложена на меня за все акты политического характера, совершенные главнокомандующим. Такая же помощь также была предложена генералу Завойко, который был знаком с генералом Корниловым. Помощь Завойко состояла в том, что он писал под мою диктовку текст речи, который я предварительно обсудил в общих чертах с генералом Корниловым. С некоторыми дополнениями, касающимися только некоторых фактов, текст, продиктованный мною, был прочитан генералом Корниловым на совещании». Составляя речь, Филоненко, очевидно, был осведомлен об инструкциях, данных Временным правительством главнокомандующему, ибо его речь в основном согласовывалась с этими инструкциями. Поэтому все острые углы, такие как вопрос о смертной казни повсюду, а не только на фронте, были обойдены.]

Я забыл упомянуть, что, кажется, за день до его приезда в Москву Корнилов, уже знавший об отставке Савинкова, направил мне телеграмму с дороги, настаивая на сохранении Савинкова на службе. Затем я получил вторую телеграмму, в которой Корнилов заявлял, что присутствие Савинкова и Филоненко на Московском совещании имело бы чрезвычайно важное значение для него (Корнилова), поскольку они (Филоненко и Савинков) должны были поддерживать его требования или его речь — я забыл, как он точно выразился. Такого рода телеграмму я получил. Давайте примем менее категоричное выражение: «поддерживать его речь». Далее в телеграмме содержалось следующее мнение о Савинкове: хорошо известный человек, пользующийся огромным влиянием на демократию. Что-то в этом роде.

[Давая свои показания, я ошибся в одном пункте: была только одна телеграмма, упоминающая Савинкова. Вот она: «До меня дошли сведения, что <…> Савинков подал заявление об отставке. Я считаю своим долгом выразить мнение, что уход такого важного человека, как Борис Викторович (Савинков), из правительства плохо отразится на престиже правительства в стране, и особенно в этот серьезный текущий момент. Я считаю, что присутствие Савинкова и поддержка им моих взглядов необходимы в свете моей речи на Московском совещании 14 августа, потому эти взгляды имеют шанс быть единодушно принятыми, учитывая престиж большого революционного опыта Бориса Викторовича и авторитет, которым он пользуется среди широких народных масс…»]

Раупах. Позвольте мне возвратиться к вопросу о меморандуме. Был ли тот проект Корнилова представлен на рассмотрение Временному правительству с вашей подачи и вашей властью как военного министра или он был передан главнокомандующему от его имени?

Керенский. Меморандум был передан Корниловым от его имени.

Раупах. Новый проект, который обсуждался 10 августа?

Керенский. Мы (Некрасов, Терещенко и я) спросили Корнилова об этом вечером 10 августа, и он оставил меморандум правительству в своем первом варианте, от 3 августа.

Раупах. Он решил, что необходимо принести…

Председатель. Премьер-министр объяснил нам, что этот проект был новым и уже подписан.

Керенский. Подпись заместителя военного министра была поставлена на втором проекте, но последний не был зачитан перед Временным правительством.

Председатель. Этот второй проект не был прочитан?

Керенский. Этот второй проект не был принесен вовремя. А позже он исчез.

[Я помню, как был удивлен, когда на Московском совещании услышал, как Корнилов говорил, что представил свой рапорт Временному правительству, который был без колебаний подписан и Савинковым, и Филоненко. Я в недоумении услышал объявление, что этот проект, подкрепленный тремя подписями, был «представлен» Временному правительству, хотя то, что я читал с согласия генерала Корнилова на собрании Временного правительства 11 августа, было его первым меморандумом. Итак, лишь прочитав разговор на телетайпе Хьюгса между Филоненко и Гобечия, помощника комиссара Юго-Западного фронта, я узнал, что «генерал Корнилов после обсуждения общей ситуации (10 августа) уехал на вокзал и увез с собой рапорт; однако там Б. В. Савинков и я, решив, что такие важные вопросы нельзя решать в частной беседе между людьми, пусть даже занимающими ответственные посты, убедили генерала Корнилова отправить рапорт в конверте Временному правительству, что он и сделал». Однако этот «конверт» так до меня и не дошел. Этот случай представляет пример того, что у генерала Корнилова не хватало независимости в политических действиях.]

Возвращаясь в Московскому совещанию, я должен сказать, что единственное нарушение, — выходящее за пределы, коими он был ограничен, — допущенное Корниловым в его речи, касалось некой общей дискуссии о мерах, которые следовало принять в тылу. Он заметил, что в настоящее время не станет вдаваться в изучение мер, необходимых для реорганизации железнодорожного движения и промышленности.

Раупах. Он уклонился от этого вопроса?

Керенский. Мы оговорили в качестве особого условия, что он не будет упоминать железные дороги, поэтому он о них ничего не сказал.

Глава 2

Подготовка к восстанию и его начало

Параграф 11

Председатель. Стала ли информация относительно заговора доходить до вас непосредственно перед Московским совещанием или еще раньше? Разве доказательства не становились с каждым днем все больше и весомее?

Керенский. Да, все время.

Председатель. А было ли имя Корнилова упомянуто в связи с заговором?

Керенский. Имя Корнилова всплыло позже, незадолго до того, как события фактически произошли. В то время обычно появлялся офицер, которого я позднее перевел в департамент разведки. Он был немного шантажистом, однако часто посещал казачий совет (круг) и, очевидно, был хорошо информирован. Этот офицер должен был приехать и предупредить, так же как это сделал Львов, о том, что мне «грозит неминуемый крах» в связи с грядущими событиями, которые вот-вот должны были разразиться, а именно: захват власти конспираторами.

Раупах. Из партий правых или…

Керенский. Да, от правых. Несомненно, этот офицер был хорошо осведомлен, но я так и не смог разобраться, приходил ли он ко мне как разведчик или просто хотел предать других и заработать кое-что для себя. Для меня очевидно лишь одно — он был вполне au courant[13].

Председатель. А он в то время не упоминал имени Корнилова или кого-нибудь другого?

Керенский. Он не упоминал Корнилова, но назвал других, тесно связанных с последним, — Завойко и других, чьи имена я забыл, эти люди были приближенными Корнилова. Потом, как вы знаете, казачий полк был вызван в Москву на время Московского совещания…

Председатель. Это был 7-й Оренбургский казачий полк?

Керенский. Без ведома командующего Московским военным округом. В то время полк князя Долгорукого продвигался на Петроград из Финляндии, но был остановлен командующим полками, генералом Васильковским. В офицерских учебных заведениях распространялись различные слухи. Например, мы получили сообщение от московских кадетов о том, что офицер предупредил их, что во время Московского совещания будет объявлена диктатура. Я не знаю, каковы были результаты расследования по этому делу. Я не знаю, почему пришли в движение казачьи полки.

Председатель. Корнилов не знал. Наверное, это было сделано для поддержки какого-нибудь приказа.

Керенский. Возможно.

Председатель. Известно ли определенно, кто именно вызвал полк?

Керенский. Было подтверждено, что полк поспешно вызвали без ведома командующего Московским военным округом, Временного правительства и даже военного министра. Мы ничего не знали; у нас хватило времени лишь на то, чтобы остановить полк под Можайском.

Председатель. Во время Московского совещания разве не возбудил подозрения в его лояльности отказ Корнилова следовать указаниям Временного правительства? Разве правительство не заподозрило его в связи со слухами о заговоре?

Керенский. Видите ли, я должен признать, что часть Временного правительства была совершенно загипнотизирована личностью Корнилова. Разумеется, я не имею в виду, что эти члены правительства, в частности, были в контакте с ним или одобряли его поведение. Просто некоторые министры считали, что вот он — человек вне политики, честный, отважный солдат, который может организовать армию и должен сделать это [но для которого трудно найти верный тон в сложных «гражданских» делах]. Следовательно, они считали это движение безнадежной затеей беспомощного человека: конечно (говорили они), этот человек совершенно не искушен в политике, не способен сотрудничать с нами, но, как и всякий другой, он наделен чувствами гражданина! Но я и некоторые другие министры принимали во внимание поведение Корнилова. Я помню, как говорил своим близким друзьям, а также Временному правительству по своему возвращению, что я совершенно удовлетворен Московским совещанием, поскольку я смог узнать и понять все, что хотел, и узнал обо всем, «откуда, что и почему». Позднее, когда произошел Корниловский мятеж, один из конституционных демократов сказал мне: «Только сейчас мы понимаем ваше поведение на Московском совещании и ваш тон; тогда ваши угрозы, адресованные правому крылу, казались нам непонятными».

[Вот соответствующие отрывки из моей речи на Московском совещании: «…Пусть те, кто полагает, что пришло время свергнуть революционную власть штыками, еще больше поостерегутся. (Громкие аплодисменты левых.) Другие на своих митингах осмелились выступать против высшей власти Российского государства и произнесли такие слова, за которые во времена старого режима они очутились бы весьма далеко, как оскорбившие его Величество… А теперь, с помощью всего Временного правительства, я приложу такую же энергию (какая была проявлена 3, 4 и 5 июля) для того, чтобы ограничить все стремления, которые имеют тенденцию воспользоваться несчастьями России, нанести вред общественным национальным интересам; <…> и тот, кто осмелится выставить мне ультиматум в какой бы то ни было форме, будет передан мною на волю верховной власти. Еще раз я повторяю: любая попытка „большевиков наизнанку“[14] найдет в моем лице отпор».

В целом Московское совещание представляет собой весьма важный этап в установлении военной диктатуры в России. Это пролог к 27 августа. Здесь реакция русских республиканцев определенно проявила себя. И здесь особенный русский «буланжизм»[15] определенно избирает своего вождя, оцениваются силы, здесь находится отправная точка социальных кругов, которые поддерживают движение как идейно, так и материально. Кружок активных заговорщиков сильно расширяется; на Московском совещании в первый раз Россия знакомится с ее будущим диктатором — Корниловым. Круги, сочувствующие идее военной диктатуры, были настолько тщательно подготовлены и организованны, что даже 30 августа Корнилов мог еще серьезно думать о получении «поддержки», когда он объявил правительству, что лишь при условии, что последнее согласится с определенными требованиями, он предпримет немедленные шаги для усмирения тех, кто «следует за ним»; организация была настолько реальна, что после его ареста генерал Корнилов горько пожаловался на то, что его все покинули в решающий момент. Генерал Алексеев в своем письме от 12 сентября Милюкову писал, что «генералу Корнилову придется подробно описать перед судом все свои приготовления, все переговоры с разными людьми и группами, рассказать об их участии в этом деле, чтобы показать русским людям, кем были его приверженцы и почему он оказался брошенным всеми в тяжкие времена, один с несколькими офицерами» и т. д.

Даже не заглядывая «за кулисы» всех этих приготовлений и переговоров, мобилизацию и концентрацию сил можно было наблюдать на открытой сцене. Как раз перед Московским совещанием проходило множество митингов различных организаций (которые некоторыми силами рассматривались как влиятельные), и один за другим, будто подчиняясь единой команде, эти митинги принимали резолюции против устранения Корнилова. 6 августа Совет Союза казачьих войск решил «проинформировать» Временное правительство и военного министра и опубликовать во всех ежедневных газетах:

«…2) Генерал Корнилов не может быть смещен, поскольку является настоящим вождем народа, и в глазах большинства населения он — единственный генерал, способный возродить боевую силу армии и вывести страну из крайне серьезной ситуации; 3) Совет Союза казачьих войск как представитель всего русского казачества заявляет, что устранение Корнилова неизбежно внушит казакам роковую идею о тщетности всех дальнейших жертв казаков в свете того, что правительство не желает принять эффективные меры для спасения Родины; 4) Совет Союза казачьих войск полагает своим моральным долгом заявить Временному правительству и народу, что он не будет нести ответственности, как нес до настоящего времени, за ПОВЕДЕНИЕ КАЗАЧЬЕЙ АРМИИ НА ФРОНТЕ И В ТЫАУ в случае смещения генерала Корнилова; 5) Совет Союза казачьих войск ГРОМКО И РЕШИТЕАЬНО заявляет о своей полной и абсолютной преданности своему героическому вождю, генералу Лавру Георгиевичу Корнилову».

7 августа Главный комитет Союза офицеров армии и флота телеграфировал военному министру, командующим группами армий разных фронтов и командующим армиями о своем решении относительно генерала Корнилова, которое было весьма дипломатично составлено и содержало следующее: «Мы взываем ко всем честным людям и всем русским офицерам и просим их без промедления заявить о своем полнейшем доверии к нему. Мы не признаем возможности вмешательства каких-либо институтов или людей в любые акты, санкционированные правительством, и готовы помогать в выполнении всех его законных требований ДО ПОСЛЕДНЕЙ КАПЛИ КРОВИ».

Поздно ночью в тот же день и в том же месте Союз рыцарей святого Георгия принял следующую резолюцию:

«Конференция Союза рыцарей святого Георгия, рассмотрев резолюцию казачьего совета на своем специальном собрании 7 августа, единодушно решила поддержать эту резолюцию и РЕШИТЕЛЬНО объявить Временному правительству, что если оно допустит торжество клеветы и смещение генерала Корнилова, то Союз рыцарей святого Георгия немедленно призовет к оружию всех рыцарей святого Георгия для объединенных действий с казаками».

Кульминацией движения за укрепление позиции генерала Корнилова стало принятие важного решения Конференцией общественных деятелей, которая состоялась с 6 по 10 августа и на которой собрались представители прогрессивного блока 4-й Думы. Родзянко телеграфировал Корнилову следующее: «Конференция общественных деятелей, приветствуя вас, вождь русской армии, заявляет, что они (рабочие) считают все попытки подорвать ваш авторитет в армии и в России преступными и присоединяет свои голоса к голосу офицеров, рыцарей святого Георгия и казаков. В ужасный час тяжких испытаний вся мыслящая Россия взирает на вас с надеждой и верой». Вся эта кампания, как уже говорилось, была спровоцирована слухами о «возможном смещении» генерала Корнилова под давлением левых сил. На самом деле эта кампания была призывом к оружию, который объединил различные политические партии, склонявшиеся к «твердому правительству». Конференция общественных деятелей, возглавляемая Родзянко, была центром, который изучал положение в войсках, определял идейные цели растущего движения и проводил окончательные приготовления к нападению на Временное правительство на Государственном совещании в Москве. Вожди движения настолько были уверены в успехе, что некоторые как более практичные политики решили принять участие в составлении резолюции от имени Корнилова, хотя всего через три дня они морщились, когда им напоминали об этом факте.

В то же время имели место многочисленные поездки представителей разных организаций и отдельных лиц в главный штаб, равно как и совещания в разных местах Москвы и т. д. Короче говоря, готовилось нечто значительное. Если бы обстоятельства сложились благоприятно, то все дело завершилось бы демонстрационной подготовкой к самому совещанию. Отсюда и попытка иметь под рукой какую-либо реальную помощь — создать необходимую атмосферу среди кадетов офицерского училища. Как раз накануне прибытия генерала Корнилова в Москву получил широкое распространение памфлет под названием «Корнилов, народный герой» (или «Корнилов — народный вождь»), написанный в соответствующем стиле видным членом одной из военных ассоциаций. И наконец, торжественный въезд генерала Корнилова в Москву был согласован с ранее принятым планом (включая заезд в Иверскую часовню). Во время его продвижения к Москве разные люди, не имеющие никакого отношения к армии, были приняты в его салон-вагоне. Известные финансовые эксперты В. и П. «докладывали» (как утверждали московские газеты) о финансовом положении России. Пуришкевич был «представлен», Милюков «принят», разумеется, приходил Каледин и др.

Между тем Московское совещание ни в малой степени не оправдало возлагавшихся на него надежд. Не только приходилось расстаться с расчетами решающего влияния на совещание, где должна была быть провозглашена диктатура, но даже сами сжатые кулаки предварительной Конференции общественных деятелей оказались рукой, протянутой для дружеского пожатия. С самого начала планы обеих экстремистских партий — правых и левых — были сметены общим настроением участвовавших в совещании, и всеобщая забастовка, объявленная большевиками, имела не больше успеха, чем посещение Иверской.

Переоценка сил Корнилова одной партией и понимание слабости его позиции другой партией (это обстоятельство было уже упомянуто мною) стали особенно очевидными на Московском совещании. Накануне его огромное число людей, даже среди демократических масс, было заражено болезненным страхом контрреволюции и уповало на совещание, страшась, что голос страны примкнет к голосу прогрессивного блока (который в то время возродился в Москве), и подозревая меня в заигрывании с реакционерами. (В то время меня еще не признавали контрреволюционером.) С другой стороны, вожди коалиции «всех мыслящих элементов России» (цитирую Родзянко), которые готовились к нападению на правительство, под давлением их провинциальных избирателей также должны были изменить свои заранее составленные резолюции. Подводя итоги Московского совещания, орган Советов, газета «Известия», с некоторым изумлением писала в своем выпуске от 16 августа, что «все люди 3 июня[16], которые были готовы пнуть мертвого льва, испытали в дни Московского совещания чувство глубокого разочарования». Отметив единодушие, продемонстрированное представителями рабочих и крестьян, солдатами и матросами армии и флота, земствами, городами, кооперативными организациями, железнодорожниками, учителями и так далее, газета «Известия» справедливо заметила, что «демократия укрепилась благодаря Московскому совещанию. И хотя результаты совещания, казалось, похоронили все надежды на государственный переворот справа, активные сторонники диктатуры не угомонились, а, напротив, намеревались достигнуть цели другими, более решительными мерами. Когда они обнаружили, что открытая политическая борьба с Временным правительством им не под силу, они решили покончить с ним неожиданным „резким ударом“».]

Председатель. Появился ли план относительно некоторых перемен в составе правительства после Московского совещания и были ли упомянуты определенные имена в этой связи?

Керенский. Нет, шли разговоры только о необходимости воспользоваться переменами в настроении, которые возникли после инцидента Бубликова — Церетели: после речи Бубликова на Московском совещании, в которой он взывал к необходимости лояльного сотрудничества буржуазии с демократическими элементами, Церетели демонстративно пожал ему руку. Говорилось и о начале pourparlers[17] с промышленными кругами с учетом того, что они были представителями Временного правительства. Вопрос тогда заключался лишь в том, чтобы напомнить администрации государственных представителей об имущем классе — не кадетах (конституционных демократах), но Коновалове и других настоящих представителях этих классов.

Параграф 12

Председатель. А какими данными разведки вы располагали насчет действий большевиков, каким образом вы их получили и не носили ли они намеренно провокационный характер?

Керенский. Обычно мы получали информацию о действиях большевиков почти каждую неделю или две. Например, незадолго до 27 августа на собрании правительства один из министров спросил меня, знал ли я или министр внутренних дел о слухах относительно надвигающегося восстания большевиков и имеют ли эти слухи под собой серьезные основания. Тогда я ответил (и думаю, то же сказал и Скобелев), что эти слухи не имеют никакого значения.

Председатель. Какие меры предприняло бы правительство в случае, если бы ожидаемое восстание большевиков в Петрограде и в Кронштадте состоялось?

Керенский. В Кронштадте предполагалось ничего не делать. Я должен заявить, что акция большевиков не имела никакого значения. В моих показаниях на предварительном следствии я упомянул свой разговор с господином В. Львовым. Здесь указывается, что Львов заверял меня в том, что восстание большевиков неизбежно, а я ответил, что, насколько мне известно, никакой акции большевиков не предвидится. Я даже сказал ему: «Вы говорите с такой уверенностью, будто сами собираетесь принять участие в восстании».

[Теперь, после контрреволюции большевиков или (воспользовавшись более подходящим словом) после всероссийской новой «пугачевщины», которая разрушила Российское государство, и, принимая в расчет нашу замечательную способность напрочь забывать вчерашние события, очень многие из моих читателей подумают об этой части моего заявления, что, стреляя из пушек по воробьям (корниловцы), Временное правительство проигнорировало настоящую угрозу, и многие другие скажут, что Корнилов предвидел возможность восстания большевиков, в то время как Временное правительство было фатально слепо, или, по крайней мере, у него была повязка на левом глазу. Эта критика глубоко ошибочна, потому что 1) до мятежа Корнилова и во время него не существовало реальной опасности, ни даже симптомов восстания большевиков, и 2) до Корниловского мятежа большевистская угроза встречала отпор со стороны громадной демократической силы, организованной в новом местном самоуправлении — Советах и армейских комитетах, — силы, которая защищала страну и правительство от хаоса крайних левых.

Движение Корнилова готовилось как раз во время наиболее напряженной борьбы государственно и патриотически мыслящих демократов с ее анархистскими и большевистскими элементами. 8 июля резолюция Центрального исполнительного комитета Советов настоятельно подчеркивала «острые перемены в сознании масс, которые произошли из-за авантюристских политических попыток (3–5 июля) совершить вооруженное восстание против Временного правительства», подготовленных анархистскими и большевистскими элементами и другими темными силами, действовавшими под их знаменами.

18 июля тот же Центральный исполнительный комитет единодушно заявил, что «реставрация боевой способности армии является наиболее серьезной проблемой текущего момента». Я уже цитировал многие другие его прокламации и резолюции, отмеченные тем же здравым смыслом. Достаточно пробежаться по страницам «Известий», чтобы убедиться в напряженности борьбы между государственными и анархическими партиями и заметить, как классовое чувство все больше и больше подчинялось в умах демократов нуждам государства, как возрождалось стремление к работе и порядку и как сознание необходимости жертв ради страны все глубже и глубже проникало в мысли людей. Стоит вспомнить, как самоотверженно армейские организации и комиссары сражались на фронте с большевистской пропагандой, как многие из них переоценили свои безрассудные ошибки первых дней революции и освятили свою борьбу с трусами и предателями собственной кровью. Стоит только просмотреть сотни резолюций, принятых в то время батальонами, полками и дивизиями, чтобы убедиться в том, что в умах солдат быстро протекал процесс очистки и что положение командующих офицеров постепенно улучшалось. В первую очередь мы не должны забывать, что повсюду в то время большевики были в меньшинстве и играли роль безответственной оппозиции. Их жалкая попытка организовать всеобщую забастовку во время Московского совещания, запрещение независимых акций на их митингах, а с другой стороны, дерзость демократии, протянувшей дружескую руку буржуазии, — все это не сон, но настоящая реальность, в которой мы жили до 27 августа и которая позволила мне ответить на предложение отложить провозглашение закона о смертной казни до прибытия 3-го кавалерийского корпуса, который для этой цели мне был совсем не нужен.

В целом сравнение сил показало, что все попытки повторить 3–5 июля наверняка обернулись бы ПОЛНЫМ ПРОВАЛОМ. И еще меньшей была какая-либо реальная опасность существовавшему тогда режиму, которую можно было бы ожидать от попыток правых экстремистов. «БОЛЬШЕВИЗМА ПРАВЫХ» КАК ТАКОВОГО БОЯТЬСЯ НЕ СТОИЛО. Это не был пороховой склад, который при взрыве уничтожает основы всего, но спичка, которая могла попасть на склад взрывчатых веществ, и тогда… Итоги 27 августа показали, ЧТО могло за этим последовать.

Один из наиболее выдающихся лидеров партии социалистов-революционеров, печально известный из-за своей неизлечимой склонности к левому экстремизму, говоря о мятеже Корнилова на последнем съезде своей партии в ноябре 1917 года, сказал: «Благодаря внезапному нарастанию энергии в борьбе против грозящего военного заговора и контрреволюции в какой-то миг удалось воссоединить силы революционной демократии против единственной великой партии класса русских собственников, который все еще занимал неопределенную позицию, — „партии народной свободы“ (конституционные демократы). Позиция социалистической демократии и довольно пошатнувшееся влияние Советов сильно укрепились благодаря этому подъему энтузиазма и энергии. Это дало возможность Советам, которые после событий 3–5 июля и дислокации на демократическом фронте сделались более умеренными, чтобы вновь соединиться в одну линию и спровоцировать новое ДВИЖЕНИЕ ВЛЕВО. Вот почему неудивительно, что многие товарищи, и я среди них, приветствовали действия Корнилова, как шаги, которые приведут эту УМЕРЕННОСТЬ страны к ее логическому завершению, к абсурду, к военному заговору, что позволит нам воспользоваться ошибками и промахами красных для того, чтобы сгладить и устранить весь тот вред, который был нанесен ошибками и промахами левых».

Я не был среди тех, кто «приветствовал» возможность передачи Советов под влияние большевиков, но я должен заявить, что на самом деле именно 27 августа сделало возможным 25 октября. А это на самом деле великое преступление, неискупимый грех против нашей родины тех наивных мечтателей, изощренных политиков и дерзких авантюристов, которые предприняли попытку спасти Россию методами «белого генерала» (генерала на белом коне). В своем «Обращении к народу» генерал Корнилов, несмотря на все доказательства обратного, заявлял, что Временное правительство действует под давлением большевистского большинства в Советах. Верил ли в этот вымысел сам Корнилов или намеренно лгал, не имеет значения, — не было ничего подобного, чтобы Советы явственно склонялись к правым. Однако сам Корнилов оказался замечательным пророком: почти незамедлительно за его заявлением Советы повсюду были фактически захвачены большевиками.

27 августа зажженная спичка попала в пороховой склад. 1 сентября резолюция большевиков, содержащая программу государственного переворота, была представлена Центральному исполнительному комитету Советов. Вот некоторые наиболее «выдающиеся» пункты. «Вся неустойчивая политика в отношении организации власти должна быть решительно отложена; политику компромиссов нужно пресечь на корню… Экстраординарную власть и безответственность Временного правительства более терпеть невозможно. Единственное средство состоит в создании власти, составленной из представителей революционного пролетариата и крестьян, чья политика будет основываться на следующих принципах: немедленное упразднение всей частной собственности на землю, то есть помещиков; земля должна быть изъята без компенсации и т. д.; трудовой контроль над всей продукцией и распределением согласно шкале, охватывающей все государство; национализация наиболее важных отраслей промышленности… жесткое налогообложение на все большие инвестиции и собственность и конфискация военных доходов; аннулирование всех тайных договоров и немедленное предложение демократического мира всем народам. Следует немедленно узаконить следующие меры: отмена всех репрессий, направленных против трудовых классов (читайте: „большевиков“) и их организаций; упразднение смертной казни на фронте и восстановление полной свободы пропаганды и всех демократических армейских организаций…» и т. д.

На этом же собрании Центрального исполнительного комитета даже Дан протестовал против «безответственности» Временного правительства, заявив, что «власти не имеют права» принимать какие-либо репрессивные меры для подавления двух большевистских газет, которые вели клеветническую кампанию против офицеров.

Была создана Красная гвардия, и она стала развиваться столь стремительно, что уже 5 сентября в Москве был выработан ее статус. 6 сентября меньшевики и социал-революционный президиум Петроградского Совета сложили с себя полномочия, и через несколько дней вместо Гоца, Скобелева и Церетели появились Бронштейн (Троцкий), Розенфельд (Каменев) и компания…

Повсюду проявлялась настоящая мания произвольных арестов; самопровозглашенные «комитеты по подавлению контрреволюции» вырастали во всех штабах, открыто отказываясь повиноваться моим приказам о прекращении деятельности после подавления Корниловского мятежа. Так называемая «межрайонная конференция» в Петрограде 6 сентября объявила: «…обсудив приказ Керенского, мы решили не распускать революционные организации для подавления контрреволюции и информировать Центральный исполнительный комитет Советов о вышеприведенном решении». Центральный исполнительный комитет согласился с точкой зрения межрайонной конференции.

7 сентября Московский Совет в первый раз отклонил резолюцию меньшевиков, выражавшую доверие Временному правительству и содержащую обещание поддерживать его на условии исключения из него кадетов (членов конституционно-демократической партии). Совет принял большевистскую резолюцию, которая 1 сентября не прошла в Петрограде.

30 августа вновь произошли отвратительные убийства офицеров армии и флота, и я был вынужден послать на флот следующую телеграмму: «Приказываю немедленно прекратить все зверские акты насилия. Команды, совершающие подобные преступления под предлогом спасения страны и революции, на самом деле сокрушают военную мощь флота перед лицом врага, забыли свой долг, нравственное чувство и являются предателями родины. Эти контрреволюционные акты убийц и скотов навсегда покроют все балтийские команды пятном позора. Жду немедленного рапорта о том, что порядок полностью восстановлен». Положение офицеров стало по-настоящему отчаянным. Армейские организации под давлением потерявшей разум из-за агитаторов солдатни произвольно забирали власть в свои руки; многое из того, что было восстановлено с неимоверными трудностями, пришлось отбросить ради спасения, по крайней мере, каких-то остатков.

Руководимая расчетливыми демагогами безрассудная авантюра группы лиц превратилась в «контрреволюционный правительственный заговор против трудовых масс». Хуже всего, что неосмотрительное поведение нескольких выдающихся членов кадетской партии, связанных с движением Корнилова, давало возможность объявить самую влиятельную либеральную партию преступной и контрреволюционной организацией, и за эту возможность хватался каждый, кто в июле негодовал из-за попытки правых переложить вину на восстание 3–5 июля на всю партию большевиков. Смертельный удар был сознательно нанесен по самой идее общенациональной власти в то время, когда эту власть ничто, кроме анархии, не могло заменить.

В то же время обезумевшая от неудачи корниловская фракция развернула постыдную клеветническую кампанию против меня, создав легенду о «великой провокации», которая, умело направляемая писаками из «Правды» (ведущего органа большевиков), превратилась в миф о моем соучастии, о том, что я — корниловец. Это было началом хаоса. Сентябрь и октябрь наблюдали мучительную агонию революции, которой было уготовано стать агонией России… Мы склонны быстро забывать даже то, что произошло вчера. Я говорю таким забывчивым: не проклинайте только одну демократию за гибель Родины; помните: 25 октября не могло бы наступить без 27 августа.}

Параграф 13

Председатель. Было ли провозглашение военного положения, которое намеревались ввести в Петрограде, вызвано стратегическими соображениями, не связанными с движением большевиков и с вопросом организации сильной власти?

Керенский. Если бы у меня в распоряжении было достаточно времени, я бы, в соответствии со своей привычкой иметь дело с серьезными законными расследованиями политических событий, правильно воссоздал всю историю. Конечно же существовала определенная группа людей в Ставке, которые всегда стремились, какие бы события ни происходили в стране, воспользоваться ими в соответствии с их собственной определенной тенденцией. Например, сразу же после прорыва под Ригой я начал получать приказы о введении военного положения и о том, чтобы все войска Петроградского региона были переданы под начало Верховного главнокомандующего.

Крохмал. Приказы от кого?

Керенский. От Ставки, от Корнилова. Моя задача тогда была довольно трудная, потому что опять же часть Временного правительства была готова принять ЧТО УГОДНО, исходящее из Ставки. Что же до меня, то я учитывал, что фронт приближался к Петрограду и что весь регион поблизости от Петрограда мог постепенно стать тыловой линией армии. Перед тем как Протопопов представил отдельное командование для Петрограда (что имело место 10 февраля 1917 года, то есть только за несколько дней до революции), Петроградский район находился под Верховным командованием, и, следовательно, такое положение вещей изменилось только семь месяцев назад. Поэтому тогда у меня не было причин ратовать за отделение Петроградской области. Учитывая все это, я преследовал всего одну цель — сохранить независимость правительства. Я объяснил это Временному правительству, указав, что из-за критической политической ситуации невозможно для правительства полностью зависеть от Ставки, из которой оно должно было получать военные приказы. Я предложил следующее: в любом случае Петроград и его ближайшие окрестности должны быть отделены и представлять собой особую военную зону, подчиняющуюся правительству. На этом я твердо настаивал. Таким образом, Временное правительство должно было передать Ставке все необходимое для стратегических целей, в то время как Петроград как политический центр и резиденция Временного правительства должен был оставаться экстратерриториальным, то есть независимым в военном отношении от Ставки. Этот план стоил мне недельной борьбы, но, наконец, мне удалось привести членов Временного правительства к единому мнению, а также получить формальное назначение генерала Корнилова. Позже стало известно, что Корнилов думал, что задержка составит от четырех до пяти дней; условие «пока Временное правительство остается в Петрограде» он истолковал таким образом, будто Временное правительство покинет Петроград почти на другой день после провозглашения нового военного порядка. Хотя у нас не было, конечно, ни малейшего намерения так поступать, так как практически никаких мер для возможной эвакуации не предпринималось. Позднее генерал Корнилов говорил мне перед тем, как совершил самоубийство, что он приехал в Петроград, наделенный полномочиями командующего армией с приказом провозгласить осадное положение и разделить Петроград на военные сектора. Итак, мы могли оказаться в ловушке в любой момент. Следовательно, в свете образа мыслей Ставки и возможных затруднений, возникающих из-за отправки войск на фронт (что проходило не вполне гладко), а также в свете возможных эксцессов во время переезда правительственных учреждений в Москву, мы решили держать определенное количество вооруженных войск в специальном распоряжении Временного правительства, которые ни в коем случае не должны были подчиняться Верховному командованию.

Председатель. Следовательно, закон о военном положении не должен был быть введен вследствие того, что Петроград был преобразован в отдельное соединение?

Керенский. Нет. Закон о военном положении должен был быть издан, но на особом принципе, под непосредственным контролем не Ставки, а Временного правительства.

Шабловский. Было ли какое-нибудь намерение разоружить Кронштадт и каковы причины для этого? Были ли это стратегические соображения?

Керенский. Об этом не упоминалось в связи с введением закона о военном положении в Петрограде. Это старое дело — дело прошлого лета.

Либер. Официальный документ был подписан 8 августа, следовательно, какая-то связь была.

Керенский. Нет, это старая история. В Кронштадте были очень хорошие пушки, которые были нужны нам для других позиций, но Кронштадтский гарнизон не отдал их. Я думаю, что это не из-за революционного рвения, но из-за намеренной германской пропаганды, потому что Кронштадт был наводнен немецкими агентами. С самого начала революции, особенно летом, Ставка отдавала постоянные приказы о том, чтобы пушки были доставлены в распоряжение Северного фронта для некоторых новых позиций, но эти приказы всегда встречали решительное сопротивление со стороны Кронштадтского гарнизона под вымышленным предлогом предательских намерений Ставки разоружить Кронштадт.

Крохмал. По политическим причинам?

Керенский. Не только по политическим, но и с целью измены. Результат поведения кронштадтцев вылился в то, что упомянутые ранее позиции были недостаточно укреплены, и они не могли быть укреплены в ближайшем будущем. Было решено в июне или, самое позднее, в июле разоружить Кронштадтскую крепость и преобразовать Кронштадт в базу для припасов, складов и т. д.

Шабловский. А разве считалось, что крепость не имела никакой военной ценности, а берег тоже потерял какое-либо значение?

Керенский. Да, вот почему все это и было предложено — перевозка орудий и разоружение крепости. Все это мы намеревались сделать исключительно из военных и стратегических соображений.

Либер. А перевод Кронштадтского гарнизона?

Керенский. Это было естественным следствием разоружения крепости Кронштадта. Если бы крепость была нужна и имела бы какое-нибудь значение как пункт обороны, тогда, каким бы ни был дух гарнизона, правительство никогда не приказало бы его разоружить и упразднить ради политических соображений — предполагать это абсурдно; но если бы была убрана тяжелая артиллерия, тогда в таком разоружении был бы смысл. В общем, Кронштадт не имел ни военного, ни стратегического значения.

[Вопрос о Кронштадте, очевидно, поднимался из-за следующего заявления генерала Корнилова. Ссылаясь на две задачи, которые должен был выполнить генерал Крымов по прибытии его войск в Петроград, генерал Корнилов пишет, что «после выполнения его первого задания генерал Крымов должен был прислать бригаду с артиллерией в Ораниенбаум и, оказавшись там, приказать Кронштадтскому гарнизону разоружить крепость и перейти на континент. Согласие премьер-министра на разоружение крепости было получено 8 августа». Это не я «дал согласие» на разоружение крепости, но я как морской министр поднял этот вопрос и добился согласия у Временного правительства, однако я так и не согласился со способом преобразования крепости, предложенный Временным правительством… Должен сказать, что падение Риги слегка отрезвило Кронштадтский гарнизон, и, когда Корнилов доверил Крымову это «задание», моряки уже «сдавали» орудия. По ужасной иронии судьбы в прошлом феврале подозрение в измене Кронштадтского гарнизона, ощущавшееся в приказе Ставки о выводе тяжелой артиллерии, опиралось на приказ Ставки, подписанный немецким именем капитана Альтватера, который сейчас, очевидно, играет важную роль у господ «народных комиссаров», ибо был делегирован ими в качестве «эксперта» в Брест. Легенда о предательстве в Ставке настолько глубоко укоренилась в Кронштадте, что любая попытка вывезти артиллерию приводила толпу в абсолютную ярость, усиленную действиями дальновидных агитаторов.

Я должен указать, как это ни покажется странным, на то, что, судя по ужасным результатам шестимесячной деятельности революционных масс, они были готовы верить самым нелепым историям и слухам об измене и искали ее с исключительным рвением. Например, в балтийских провинциях моряки в своих ретивых поисках предателей среди местных немецких баронов превзошли все примеры подобного рода, записанные в практике агентов старого режима.]

Либер. Сократились ли фортификационные работы в Финляндии с ведома Корнилова, и было ли об этом принято решение на Московском совещании?

Керенский. Нет, об этом было решено намного раньше.

Либер. Но что насчет сведений Корнилова? Он был с этим знаком?

Керенский. Нет. Решение было принято до назначения Корнилова на пост Верховного главнокомандующего. Это может быть подтверждено протоколами собраний Временного правительства. Было решено ограничить меры по укреплению Финляндии, потому что они оказались совершенно бесполезными и нелепыми. Они были неудачными. А почему вы придаете какое-то значение этому делу?

Либер. Потому что в своем заявлении Корнилов заявляет, что прекращение работ в Финляндии было намеренным актом правительства, что сейчас привело к разрушительным последствиям.

Керенский. Чепуха!

[ «Намеренный акт» — член следственной комиссии слишком смягчил значение, которое придавал этому генерал Корнилов. «Ограничение фортификационных работ в Финляндии» генерал Корнилов считал доказательством того, что Временное правительство действовало в полном согласии с планом германского Генерального штаба. История о ноте, переданной на собрании 3 августа, была, так сказать, подготовкой к нападению. Финляндская история — это бомбардировка из 48-дюймовой пушки. Я не возмущен и не негодую: год революции слишком глубоко обнажил тайную природу людей. Я только хочу сказать всем прошлым, нынешним и будущим клеветникам, что тот, кто желает успешно порочить, должен хорошо понимать то, о чем говорит.

Насколько я могу припомнить, ограничение работ в Финляндии имело место ранней весной, и в любом случае вопрос возник во времена А. Т. Гучкова. Факты таковы, что помимо важных военных оборонительных сооружений огромное количество работ проводилось в Финляндии под прикрытием необходимости обороны. Эта работа, весьма прибыльная для тех, кто руководил ею, была необязательна для обороны страны, губительна для казны и крайне пагубна с политической точки зрения, поскольку грабежи, разбои и насилие по отношению к населению работали более эффективно, нежели любая прогерманская пропаганда. Дюжины квадратных километров леса были вырублены вокруг Гельсингфорса[18] и других городов. Бесценные леса были уничтожены бесцельно и без нужды. Долг правительства состоял в том, чтобы прекратить этот карнавал несчастий и положить конец деятельности мародеров в тылу. Нет нужды говорить, что все по-настоящему оборонительные работы в Финляндии не прекращались ни на минуту.

В общем, можно указать на целую серию предприятий и заводов, которые при старом режиме управлялись как оборонные заводы, зачастую только ради того, чтобы избежать необходимости просить Государственную думу о вотуме доверия. Это ограничение заводов в Финляндии сформировало небольшую часть миллиардов, сэкономленных от «военных расходов» Временным правительством срочным путем, главным образом благодаря настойчивости всех четырех министров финансов (Терещенко, Шингарева, Некрасова и Вернадского), без партийных различий. И все же, зачем заботиться демагогам справа или слева о скучной реальности, когда так много простаков, всегда готовых поверить в любую глупость?]

Председатель. В свете грядущего введения военного положения, ожидалась ли какая-либо оппозиция со стороны Советов, и вступало ли правительство в переговоры или советовалось с Центральным исполнительным комитетом относительно предотвращения возможного конфликта?

Керенский. Нет, переговоров не было. Вероятно, Либер также знает, что я не проводил переговоры относительно введения военного положения, никто не проводил переговоры от моего имени. У нас было достаточно представителей Советов: Авксентьев, Чернов, Скобелев. Оппозиционных заявлений ни из одного штаба не поступало. Временное правительство только желало уберечь столицу и страну от сюрпризов и экспериментов.

Шабловский. Тогда 3-й корпус, который маршировал здесь, должен был представить военную силу, отданную в распоряжение не главнокомандующего, но Временного правительства в случае опасности?

Керенский. Да.

Шабловский. Были ли какие-либо намерения использовать эти войска для подавления возможных беспорядков или не обсуждался ли этот вопрос Временным правительством?

Керенский. Определенно никогда не говорилось, для каких целей могли понадобиться войска. В общем, на случай любой опасности. Потому что правительство нуждалось в поддержке. Даже не было известно, с какой стороны их нужно будет использовать. Впрочем, я не думаю, что могла возникнуть необходимость в этих войсках. В любом случае они не должны были иметь никакого отношения ни к командующему на фронте, ни к главнокомандующему.

Шабловский. А разве войска не намеревались образовать ядро для формирования новой армии на берегу в связи с прорывом Рижского фронта?

Керенский. Вряд ли. Шел давнишний спор об образовании любой армии на побережье. Это специфически военный вопрос. Он был поднят во времена Гучкова, между Ставкой, с одной стороны, и Гучковым и Корниловым — с другой. Было много планов об организации Петроградского войска на случай, если они сочтут своим долгом защищать не только «революцию», но и подступы к Петрограду. Это старый вопрос.

Параграф 14

Крохмал. Намерения вызвать 3-й корпус возникли лишь после падения Риги?

Керенский. Да.

Крохмал. Был ли какой-нибудь разговор между вами и Савинковым насчет того, что этот корпус был вызван для возможного подавления восстания большевиков? Известно ли что-нибудь о том, что сказал о вызове этого корпуса Савинков Корнилову во время их разговора?

Керенский. Я не знаю дословно, о чем говорили Савинков с Корниловым, потому что я узнал из газет, что в Ставке говорилось многое из того, что потом ни разу не упоминалось здесь. Например, я читал, что состоялась дискуссия о возможных переменах во Временном правительстве; предлагались совершенно фантастичные имена, хотя мы и понятия не имели о том, что здесь происходило. Но вопрос о вызове войска против большевиков никогда конкретно не формулировался Временным правительством. И такого большого значения, как в Ставке, здесь большевикам не придавали. Их выступления считались простым инцидентом. В то время вообще никаких дискуссий не велось. Например, когда мы одно время думали о переезде в Москву, то собирались вызвать железнодорожный батальон, чтобы поднять эффективность Николаевской железной дороги (из Петрограда в Москву). Однако все эти эпизоды не имели последствий. Я только вспоминаю, что после возвращения Савинкова из Ставки, предположительно 25 августа, я получил первую информацию о том, что этот 3-й корпус на марше, и на самом деле это был он. Я упоминаю все это потому, что в начале эпизода многие близкие мне люди спрашивали меня, не могу ли я вспомнить, как все это зародилось и почему был отправлен 3-й корпус; и мы не можем сейчас вспомнить, как все это случилось, почему и что было — обо всем сохранилось так мало записей.

[В своем заявлении от 13 сентября Савинков дает следующие объяснения причин, которые привели к вызову 3-го кавалерийского корпуса: «По приказу премьер-министра я попросил главнокомандующего направить кавалерийский полк для того, чтобы на самом деле ввести военное положение в Петрограде. Введение военного положения в Петрограде было вызвано необходимостью подчинения Петроградского военного округа Верховному командованию в связи с недавними событиями на фронте. Проект закона о военном положении был одобрен, насколько я помню, Временным правительством, членом которого являлся Чернов. Не стоит говорить о том, что этот кавалерийский корпус, бывший в распоряжении Временного правительства, должен был защищать его от всяких антагонистических попыток, независимо от их происхождения, так же как объединенное подразделение защищало правительство от большевиков в начале июля» («Воля народа», 12 сентября). Эта формула совершенно справедлива. Вполне возможно, что Савинков, попросив Корнилова от моего имени направить войска Временному правительству, основывал это требование на возможной опасности со стороны левых.

…Что еще он мог сказать Корнилову?.. Что же до самого Савинкова, он прекрасно понимал опасность со стороны правых, что видно из его следующего заявления: «Я был удовлетворен (24 августа) заверениями Корнилова о его готовности полностью поддерживать А. Ф. Керенского. Между тем общее настроение в Ставке показалось мне в высшей степени напряженным, и я вовсе не был удивлен, когда при возвращении на поезде назад комиссар 8-й армии сказал мне о возможных попытках устроить заговор в Ставке. Он предложил мне сразу же передать всю 8-ю армию (в которой он был уверен) в распоряжение Временного правительства. Это предложение я принял с благодарностью и пообещал ему направить телеграмму в случае необходимости. Я послал эту телеграмму 27 августа, предварительно доложив о моем разговоре А. Ф. Керенскому». По возвращении из Ставки 25 августа Савинков сказал мне, что в первый день его пребывания там отношение Корнилова было довольно «непримиримым», но к концу второго дня Савинкову удалось заставить его переменить мнение. Должен сказать, что сам Савинков всегда подозревал, что персонал Ставки плетет заговор, однако исключал самого Корнилова.]

Керенский. Относительно 3-го корпуса я вспоминаю, как Савинков говорил мне по своем возвращении из Ставки, что ему удалось разубедить Корнилова от отправки сюда Дикой дивизии и назначения Крымова. Я не знаю, в курсе вы или нет, что я как раз в это время подписал приказ о назначении Крымова командовать 11-й армией. Это было сделано для большей уверенности.

Крохмал. Для чьей уверенности?

Керенский. Для моей. Как только генерал Крымов стал бы командовать 11-й армией, больше говорить было бы не о чем. Но кажется, он некоторое время оставался в Ставке, работая над диспозицией войск «в случае восстания большевиков», и затем неожиданно появился здесь. Я был крайне удивлен, когда услышал о его приезде. Я спросил его: «Кто вы?» — «Я командующий специальной армией». — «Какой?» — «Той, что назначена в Петроград».

Крохмал. И все же, не было приказа о его назначении командовать этой самой армией?

Керенский. Нет. Мой помощник, генерал Якубович, присутствовал при нашей беседе. Я спросил его: «Вы знаете что-нибудь об этом?» — «Нет, ничего не знаю, и военный министр тоже».

Председатель. У нас есть пробел в отношении генерала Крымова, поскольку мы не допрашивали его; и все же комиссия просит вас сказать, получили ли вы от него какие-нибудь разъяснения?

Керенский. У меня сохранилось яркое воспоминание обо всей сцене, и я могу описать вам ее.

Председатель. Какой информацией вы располагали относительно передвижений его полка до того, как он появился?

Керенский. Видите ли, мы отправили офицера, который прежде служил с Крымовым, чтобы он встретился с ним в Луге и объяснил ситуацию. Мы сделали это после того, как наши телеграммы, приказывавшие Крымову остановить продвижение, остались без внимания. Эта миссия удалась. Генерал Крымов прибыл сюда в сопровождении своего офицера (генерала Самарина). Когда объявили о прибытии генерала Крымова, я вышел встретить его, пригласил в свой кабинет, и затем мы побеседовали. Насколько я помню, также присутствовал генерал Якубович, помощник военного министра. Генерал Крымов начал со слов, что корпус прибыл сюда без особой цели, что его отправили в распоряжение Временного правительства, что они получили приказ защищать Временное правительство, что никто даже не мечтает выступать против правительства и что, как только недоразумения развеются, он получит приказ остановиться. Затем он добавил, что находится в распоряжении письменного приказа на этот счет. Сначала он не показал мне этот приказ, и я не имел оснований сомневаться, что обманут им. Наверное, он сомневался, стоит ли предъявлять его, но в конце концов сделал это. Приказ был совершенно ясен и точен.

Председатель. Вы были настолько любезны, что передали его мне.

Керенский. Вы это знаете… Он очень умно составлен. Я читал приказ. Я знал Крымова и всегда глубоко уважал его, как человека с умеренными взглядами, но весьма честного и порядочного. Я встал и медленно приблизился к нему. Он также встал. Он видел, что приказ произвел на меня огромное впечатление. Он подошел к этому столу; я остановился довольно близко от него и тихо сказал: «Да, генерал, я понимаю. Несомненно, вы очень умный человек. Благодарю вас». Крымов понял, что роль, которую он играл, для меня совершенно ясна. (Обращаясь к председателю.) Я сразу же послал за вами и передал его вам.

Председатель. Вы передали мне приказ.

Керенский. После этого генерал Крымов сказал мне, что он находился в Ставке, где они составили проект диспозиции и статут для объявления осадного положения в Петрограде; он добавил, что в соответствии с этим планом Петроград должен быть разделен на военные зоны. Я уверен, что он находил это положение невыносимым, потому что он, Крымов, уклонился от истины. Прежде всего, он не признал открыто свою роль в этом деле, и, во-вторых, пункт 4 приказа начинается словами: «Из сообщений Ставки и информации, полученной мною, я узнал, что в Петрограде имеют место бунты…» и т. д. Я спросил его, каковы у него основания делать такое заявление о бунтах. Он тогда был вынужден сослаться на некоего «офицера», которого он не знал, куда тот едет и зачем. Короче говоря, он не смог этого объяснить. Затем мы расстались, то есть я отпустил его, отказавшись пожать ему руку.

[Оказалось, что через час или два после того, как Крымов покинул мой кабинет, он покончил жизнь самоубийством. Не стоит думать, что я перестал уважать его, когда отказался пожать ему руку. Вовсе нет. Все поведение Крымова во время его разговора со мной, его спокойная решительность (после секундного колебания) вручить мне немедленно подтверждающий документ (приказ его полку), его благородное молчание относительно телеграмм Корнилова от 27–29 августа, его мужественное признание в том, что он верит в диктатуру, — все это дает ему неоспоримое право на высочайшую оценку даже со стороны его политических врагов. Все эти факты прекрасно характеризуют честную, мужественную и доблестную натуру этого человека. Но я, как премьер и военный министр, официальное лицо в самой официальной обстановке, не мог и не имел права признать этого генерала виновным в преступлении против государства каким-либо иным способом.

Кстати, генерал Крымов был одним из тех высших офицеров русской армии, которые зимой, предшествовавшей революции 27 февраля, вместе с частью «имущих классов» планировал и готовил свержение Николая II.

История с маршем 3-го корпуса, ведомого генералом Крымовым на Петроград, проливает яркий свет на вопрос, был ли мятеж Корнилова «недоразумением», вызванным моей «провокацией», как это сформулировано в обращении Корнилова к народу, или это было предумышленное преступление. Я должен записать несколько фактов, которые смогут разрешить этот вопрос, хотя не стану делать из этого каких-либо выводов.

21 августа Савинков, заместитель военного министра, прибыл в Ставку и доложил главнокомандующему о предложении премьера передать подразделение корпуса в распоряжение Временного правительства на строгих условиях, что Крымов не должен возглавлять подразделение и что с ним не должна быть направлена Дикая дивизия.

24 августа Савинков уехал из штаба, заручившись (в соответствии с его заявлением) согласием генерала Корнилова «отправить кавалерийский полк, не назначать генерала Крымова его командующим и заменить Дикую дивизию регулярной кавалерийской дивизией».

Но, во-первых, генерал Крымов, только что назначенный командующим 11-й армией Временным правительством обычным путем, то есть по рекомендации главнокомандующего, оказывается в штабе, как «выбранный» командовать Петроградской армией, и именно в то время завершал изучение планов не только «обороны» Петрограда от немцев, но также и его оккупации. Во-вторых, не только кавалерийский полк оставался под началом генерала Крымова, но и, насколько я помню, точно 24 августа по специальному приказу Корнилова Крымов также был поставлен командовать Дикой дивизией. В-третьих, Дикая дивизия не только не была заменена регулярной кавалерией, но и возглавила продвижение на Петроград. И наконец, в-четвертых, подразделение отнюдь не было передано в распоряжение Временного правительства и выступало для выполнения «двух задач», вверенных генералу Крымову генералом Корниловым.

25 августа Савинков вернулся в Петроград и проинформировал меня о «согласии» генерала Корнилова принять мои условия; в то же время войска уже приближались к Петрограду, но это были не те войска, которые имели на это право. 26 августа Корнилов подписал приказ об образовании Петроградской армии, приказ, который под предлогом его преждевременности не был передан войскам, и Временное правительство также не было информировано о нем. Почему это произошло именно 26 августа? Наверняка должна быть какая-то определенная причина того факта, что в самый день своего отъезда для присоединения к войскам генералу Крымову было доверено следующее задание: «После того как от меня (генерала Корнилова) или из местных источников станет известно о начале восстания большевиков, немедленно выступайте на Петроград, оккупируйте город, разоружите все дивизии Петроградского гарнизона, примкнувшие к восстанию, разоружите население и разгоните Советы». Все это случилось вечером, накануне 26 августа, то есть перед моим разговором с В. Н. Львовым и с генералом Корниловым по прямому проводу, когда якобы имела место «огромная провокация». 27 августа в 2:40 утра генерал Корнилов, еще не знающий о своей отставке, отправил телеграмму заместителю военного министра, начинающуюся следующими словами: «Концентрация полков в окрестностях Петрограда будет завершена к вечеру 27 августа…»

Таким образом, он заставил Временное правительство поверить, что это подразделение должно было поступить в распоряжение Временного правительства без Крымова и Дикой дивизии. В то же время нас с Савинковым с нетерпением «ждали в штабе» 28 августа, и конечно же не позднее. Не напрасно В. Н. Львов уговаривал меня не ехать туда. И какова должна была быть позиция Временного правительства, если бы оно, следуя той же телеграмме, провозгласило введение военного положения в Петрограде 28 августа, а затем столкнулось бы с войсками Крымова, которые должны были выполнять свою собственную задачу? Не объявили ли бы потом, что само Временное правительство действует под влиянием «большевистского большинства в Советах», как это вскоре и случилось (27 августа). Если бы это было так, произошли бы перемены в поведении штаба после вечера 26 августа, после моего разговора с Корниловым по прямому проводу. Никаких изменений не произошло.

«То, что генерал Крымов не выполнил доверенную ему задачу», Корнилов объяснял тем фактом, что «связь с ним была затруднена, и он не мог получить моих (Корнилова) инструкций. Никаких специальных мер для установления моей связи с ним предпринято не было, потому что полки уже продвигались к Петрограду по приказу Временного правительства, и я не мог предвидеть, что само правительство прикажет ограничить средства связи между полками и штабом». Другими словами, генерал Корнилов полагал, что перед лицом команд, отданных через В. Н. Львова, и после нашего «разговора» по прямому проводу я все еще буду пребывать в счастливой уверенности, что связи между «предложениями» штаба и продвижением 3-го корпуса нет.

29 августа генерал Корнилов отдал приказ генералу Крымову продолжать движение на Петроград и «в случае, если связь опять прервется, действовать в соответствии с обстоятельствами и по моим первоначальным указаниям».

Однако это был не первый приказ с 27 августа. Утром 29 августа генерал Крымов уже издал собственный приказ за № 128, который он позднее лично вручил мне. Вот наиболее характерные пункты приказа:

«1. Я получил следующие телеграммы от премьер-министра и главнокомандующего:

(Здесь он цитирует текст моего распоряжения об отстранении генерала Корнилова и о причинах этого, а также текст заявления генерала Корнилова о его открытом выступлении против Временного правительства.)

3…Получив телеграмму господина Керенского, я запросил главнокомандующего Северным фронтом о дальнейших приказах. Генерал К-ский в ответе указал, что в эти тяжелые времена все главнокомандующие признают генерала Корнилова единственным Верховным главнокомандующим, каждый приказ которого действителен. Более того, казаки (следует напомнить, что 3-й армейский корпус был казачий) давно решили, что генерал Корнилов не может быть смещен, и я это объявляю здесь главным руководством.

4. Сегодня я услышал от штаба Верховного главнокомандующего и из Петрограда, что в городе разразились бунты. Голод распространился из-за безрассудных действий людей, которые, впав в панику при виде своих же войск, вступающих в Петроград, разрушили железную дорогу и таким образом остановили поставку продовольствия в город. А кто эти войска, которых так испугались? Это были те, кто поклялся быть верным новому режиму, те, кто на Московском государственном совещании заявили о своей вере в республиканский порядок, как наиболее подходящий России» и т. д.

Этот «порядок» вряд ли нуждается в объяснении. Я думаю, каждый теперь поймет, почему генерал Крымов не сразу передал мне этот приказ. И разве этот приказ не напоминает о поведении Каледина на Московском государственном совещании и о шумной кампании в пользу «не-устранимости» Корнилова, о чем я уже упоминал выше.

До какой степени марш генерала Крымова на Петроград был предвкушаем и насколько серьезны были надежды, возлагавшиеся на него, можно понять из того факта, что штаб до самого конца не мог примириться с тем, что произошло на самом деле. 1 сентября генерал Лукомский говорил по телетайпу Хьюгса с генералом Алексеевым, который тогда находился в Витебске, уже по пути в Могилев: «Для меня, получившего определенный ответ от генерала Корнилова, весьма желательно, чтобы вы объяснили, что происходит с Крымовым».

Даже сам Корнилов признает, что только в тот момент, «когда я узнал из разговора по прямому проводу о смерти генерала Крымова, я предпринял меры, чтобы урегулировать свой конфликт с премьер-министром Керенским бескровным и безболезненным путем, поскольку в этом были заинтересованы страна и армия».

Таковы факты. Один из них я хотел бы подчеркнуть. Как премьер-министр я предложил, чтобы подразделение войск было направлено в распоряжение Временного правительства на определенных условиях. Это предложение не было выдвинуто Корниловым, поэтому марш Крымова невозможно представить как результат «соглашения» с правительством.

И здесь возникает уместный вопрос, почему его войска двинулись маршем на Петроград еще раньше вечера 26 августа.]

Параграф 15

Крохмал. Решался ли вопрос о привлечении дополнительных войск Временным правительством или на тайной конференции каких-либо его членов?

Керенский. Я думаю, вопрос был решен путем разговоров. Обычно на собраниях Временного правительства отдельные министры ставили передо мною вопросы, например, об общем положении или о том, имеется ли в распоряжении Временного правительства достаточно сил, на которые оно может положиться, или каковы отношения между отдельными родами войск, каково состояние того или иного военного корпуса и т. д.

Крохмал. Не на официальных собраниях?

Керенский. У нас проводились разного рода собрания — деловые, политические, частные. Я всегда старался доложить Временному правительству об общей политической ситуации, чтобы оно было постоянно хорошо информировано. В то время возник вопрос о необходимости обеспечения достаточной силы, которой командовало бы правительство, чтобы оно могло сохранять порядок в столь сложных обстоятельствах. Я помню, что нам также приходилось заниматься серьезным вопросом в связи с притоком беженцев из балтийских провинций. Я помню, господин Шабловский, ваш доклад по этому вопросу в связи с состоянием дел на балтийских железнодорожных путях, который я тогда представил на рассмотрение Временному правительству. Тогда велась активная пропаганда среди войск, находящихся на линии отступления к Петрограду. В целом атмосфера была весьма напряженной. Вдобавок к этому назревал неизбежный конфликт между мною и Ставкой, который, я уверен, должен был бы возникнуть, раньше или позже. И я думаю, вы признаете, что было достаточно причин, чтобы тревожиться по поводу положения в Петрограде.

Крохмал. А вы помните, когда Временным правительством был решен вопрос о переводе войск и кто из членов правительства при этом присутствовал?

Керенский. Нет, не помню. Я даже думаю, что могу с уверенностью утверждать, что мы вовсе не обсуждали, какой полк призвать, — 3-й, 5-й или 12-й. Был просто задан вопрос: «Вы достаточно защищены?» И военный министр (или министр внутренних дел) ответил: «Необходимые шаги предприняты» или «все будет организовано».

Крохмал. Вы помните, ставился ли перед Временным правительством вопрос о необходимости привлечения войск в связи с возможным или ожидаемым восстанием большевиков?

Керенский. Нет, не помню.

Крохмал. А разве Савинков не говорил с вами об этом?

Керенский. Возможно. Этот вопрос обсуждался.

Крохмал. Однако речь определенно не заходила, когда было решено привлечь войска?

Керенский. Будет неверно утверждать, что наше внимание было главным образом направлено в эту сторону, что мы ожидали большевистского переворота. Наше внимание, лично мое внимание, было направлено на разные вопросы. Вы помните, как раз в это время некоторые великие князья были арестованы, проводились всевозможные дознания. После Московского государственного совещания для меня стало совершенно ясно, что следующий удар придет справа, а не слева.

Председатель. Поехал ли Савинков в штаб, зная инструкции правительства, в соответствии с ними или по собственной инициативе?

Керенский. И то и другое. Понимаете, он организовал конференцию всех комиссаров в штабе 24 августа (о чем я даже не знал или забыл), чтобы обсудить разные предложения реформ; в то же время было необходимо прийти к решению по многим срочным вопросам, например, об Офицерском союзе, об отправке войск и т. д. Что же касается вопроса об обнародовании закона о смертной казни, за исключением Петроградской области, то его также нужно было решать, и я попросил Барановского поехать с Савинковым, чтобы военным делам было уделено больше внимания. [Помню, что в этой самой комнате я встречался с Савинковым, двумя моими коллегами (Якубовичем и Тумановым) и с Барановским. Мы занимались определением области, которую следовало исключить из юрисдикции главнокомандующего после того, как Петроградский район будет передан под юрисдикцию Ставки. Тогда же было решено, что Барановский также поедет в Ставку.]

Председатель. Что было вам доложено, и знали ли вы, что Савинков брал с собой Миронова, и какова была цель этого?

Керенский. Нет, я не знаю о Миронове. Я помню, что через день после его отъезда я хотел, чтобы Миронов организовал так, чтобы за передвижениями отдельных людей велось наблюдение. Я послал за Мироновым. Мне сказали, что он поехал в Ставку с Савинковым.

[В то время Н. Д. Миронов возглавлял департамент контрразведки при Генеральном штабе Петроградского военного округа. Его прибытие в Ставку с Савинковым вызвало значительную тревогу и чрезвычайное раздражение.

«Я знаю, — возбужденно сказал Савинкову Корнилов, — Керенский хочет арестовать ценного офицера… Он отправил с вами Миронова, этого профессора санскрита. Я знаю, что Миронов замешан в политическом шпионаже. Он приехал сюда, чтобы следить за нами…»

«Миронов приехал с моего разрешения, — ответил Савинков. — Керенский даже не знал, что он едет со мной…»

«Все равно, я предупреждаю вас, если Миронов осмелится арестовать здесь кого-нибудь, я прикажу его застрелить моим текинцам (солдаты-азиаты)».

«Он не может никого арестовать без моего приказа», — заметил Савинков.

Это красноречивый отрывок из разговора Савинкова с Корниловым 24 августа. Тревогу, вызванную приездом в Ставку Миронова, быть может, легче понять в свете того факта, что Савинков намеревался предпринять решительные меры против Главного комитета Союза офицеров и политического отдела штаба в связи с полученной информацией о заговоре.]

Председатель. Какой рапорт о своей поездке в штаб представил Савинков?

Керенский. Не слишком подробный. Он сказал мне помимо прочего, что в первый день (23 августа) Корнилов принял чрезвычайно возбужденный и непримиримый тон в отношении меня. И только после долгих переговоров Савинкову удалось смягчить эту враждебность, и после его отъезда сам Корнилов или его представитель — не помню кто — позвонил Савинкову и попросил его передать мне, что Корнилов желает сотрудничать со мной и что он предан мне.

В то же время Барановский, который также возвратился, сказал мне, как я уже упоминал, что атмосфера в штабе была невыносима, что «даже невозможно там упоминать ваше имя», что «практически никакая работа не делается», потому что за всеми столами невозможно ничего услышать, кроме политических дискуссий.

[Я должен здесь упомянуть, что один из наиболее неожиданных аспектов политики Корнилова состоял в том, что с момента его назначения Верховным главнокомандующим все вопросы — военные, стратегические или касающиеся фронта — полностью перестали интересовать штаб. То, что было главным предметом моих обсуждений с Алексеевым и Брусиловым, теперь отошло на задний план. Я помню, как по нескольким поводам я выражал удивление таким увлечением политикой, когда такие вопросы вообще не должны были обсуждаться.]

Председатель. Говорил ли вам Савинков о своем предложении не объявлять введение военного положения в Петрограде до того, как к городу подойдет 3-й корпус?

Керенский. Да, говорил. Но я подчеркнул, что не придаю какого-либо значения продвижению полка, что я считаю задержку совершенно излишней, что меры эти необходимы в свете изменившихся обстоятельств и что введение военного положения должно быть обнародовано, не дожидаясь новых войск. Итак, вы видите, я не согласился с Савинковым. Правительство не обсуждало, в частности, этот вопрос.

Председатель. А он доложил только вам лично?

Керенский. Насколько я помню, ни одного доклада не было сделано правительству по этому вопросу, если не считать заявления об общих результатах его поездки в штаб.

Председатель. А разве тогда не намеревались послать Терещенко с миссией в штаб и с какой целью?

Керенский. О какой миссии вы говорите?

Председатель. О той, что последовала сразу после возвращения Савинкова. Какова была причина этого?

Керенский. Он посетил штаб в июле и привез новости, что Филоненко интриговал против Лукомского.

Либер. А что насчет его визита перед поездкой В. Львова?

Керенский. О да. Он поехал в Ставку по своим делам и, возможно, захотел лично обсудить общую ситуацию. По-моему, в то время Маклаков должен был поехать туда — в то время назначение его послом в Париж находилось на рассмотрении.

Председатель. Значит, не было связи между визитом Терещенко и миссией Савинкова?

Керенский. Я думаю, что это несущественно. В то время это не занимало моего внимания. [Но сейчас я могу сказать определенно, что это не имело никакого отношения к миссии Савинкова.]

Раупах. Могу ли я спросить, возражал ли сам Барановский против того, чтобы сопровождать Савинкова в Ставку?

Керенский. Он поехал как глава военного кабинета, главным образом для того, чтобы расследовать вопрос (об исключении территории Петрограда из подчинения Ставке) с военной точки зрения, и он только присутствовал на собрании, на котором этот вопрос обсуждался.

Раупах. Значит ли это, что он получил инструкции насчет исключения Петрограда?

Керенский. Военные власти всегда были против исключения Петрограда, равно как и Якубович и князь Туманов на собрании в моем кабинете, о котором я уже упоминал. Однако по своим соображениям я желал разъяснить военный аспект этого вопроса Корнилову, и, поскольку все здесь были более или менее единодушны, Барановский был отправлен в Ставку, чтобы защищать мою точку зрения.

Параграф 16

Шабловский. Когда вы в первый раз обсуждали со Львовым вопрос реорганизации и укрепления правительства, кто инициировал дискуссию и каковы были конкретные предложения, сделанные В. Львовым?

Керенский. Я не проводил с ним такой дискуссии.

Шабловский. Какие конкретные предложения он сделал?

Керенский. Среди бесконечного потока людей, приходивших ко мне со всякого рода серьезными предложениями или «планами», полезными советами и праздными разговорами (при этом каждый был убежден, что истинная причина всех бедствий в том, что я не прислушался к нему), приходил и В. Львов. Он особенно не распространялся о своих «планах» или о переменах во Временном правительстве, однако пытался убедить меня, что «моя песенка спета», что у меня нигде нет поддержки, потому что сейчас «меня ненавидят правые» и что я «утратил влияние» у демократов из-за моих решительных репрессивных мер против большевиков и преследования их, что я и мое Временное правительство «потеряли почву под ногами», что необходимо найти поддержку, что он может помочь, что кабинет нуждается в переменах и что в него следует включить элементы еще более умеренные, чем кадеты. Поскольку все это произошло вскоре после Московского совещания, я решил, что это естественно — прийти и высказать свое мнение. Я отвечал ему общими фразами, что я — убежденный приверженец коалиционного правительства и т. д. Сейчас я не помню подробности нашего разговора, но суть его была в том, что В. Львов пытался показать, что у меня «нет поддержки», в то время как у него что-то или кто-то был за спиной. Он все время повторял: «Мы можем сделать это. Мы можем сделать то». Я спросил его, кто эти «мы», что он может сделать и от чьего имени говорит? На эти вопросы он ответил: «Я не имею права говорить вам. Я лишь уполномочен спросить вас, желаете ли вы вступать в дискуссию». Я понял из того, что он говорил, что он пришел по поручению какой-то определенной группы. В этом сомнений быть не могло. Он неоднократно намекал, что только что откуда-то приехал и что должен вернуться в этот же день, но «прежде чем я уеду, я должен получить от вас ответ». Он подчеркнул следующее: «Меня проинструктировали спросить вас, желаете ли вы или нет включать новые элементы во Временное правительство, и обсудить с вами этот вопрос». Я ответил: «Прежде чем я дам вам ответ, я должен знать, с кем я имею дело, кто те люди, которых вы представляете, и что они хотят». — «Это общественные люди». — «Общественные люди бывают разные», — заметил я. И наконец я сказал: «Что ж, предположим, у меня нет поддержки, что вы можете предложить, каковы на самом деле силы, на которые вы опираетесь? Я могу представить, из кого состоит ваша группа и кто эти публичные люди». И тогда он намекнул на то, что я ошибаюсь, что «их» поддерживают значительные силы, которые никто не может себе позволить игнорировать.

Такой разговор состоялся у меня со В. Львовым. Разумеется, я не дал ему ни инструкций, ни полномочий. Я считаю, что он, говоря (в Ставке) в мою пользу, «расширил» свои полномочия, потому что я ничего ему не обещал. Я прямо сказал ему: «Прежде чем я дам вам какой-либо ответ, вы должны мне сказать, с кем я имею дело».

Шабловский. А он сказал, что не уполномочен говорить вам?

Керенский. Да, и это больше всего меня озадачило. В дебрях информации, которую я получал относительно планируемых линий поведения различных групп, эта секретность привлекла мое внимание. Я давно знал Львова: я понимал, что он зашел ко мне не для того, чтобы просто поболтать. Он говорил, что желает мне добра, что моя личность интересует его, что он не хочет моего падения и т. д.

Шабловский. Поскольку он не сказал, откуда пришел, потому что не был уполномочен сделать это, не предположили ли вы, что именно он наделен такой властью?

Керенский. Я не говорил «власть». Я сказал: «Прежде чем я выскажу свое мнение, я должен знать, с кем я имею дело и от чьего имени вы говорите».

Шабловский. Как он закончил разговор?

Керенский. Он этого не сделал. Он спросил: «Вы будете вести переговоры, если я скажу вам?» Я ответил: «Скажите мне более определенно, что вы хотите узнать от меня и почему». Он сказал: «До свидания» — и удалился. Так все закончилось. Ставка даже не упоминалась.

Шабловский. Вы ожидали, что он придет снова после этого разговора с более ясными и определенными предложениями, или вы решили, что дело закончено?

Керенский. Я подумал, что дело именно так и закончится. Вообще-то говоря, я не придавал никакого значения этому, но некоторые детали, и особенно поведение В. Львова, привлекли мое внимание. Я подозревал, что он ссылался на группу Родзянко, группу «людей, которые были» и у которых тогда был свой штаб в Москве. Не следует забывать, что это было время всякого рода праздных разговоров и происков. Даже в июне — июле иногда ко мне приходили люди с разными предложениями относительно «правильной организации» правительства. Мне даже делали прямые предложения о введении диктатуры. Такие предложения позволяли мне легче следить за людьми из окружения Корнилова, потому что они были из тех, кто раньше пытался добиться моего благосклонного внимания.

Шабловский. Не вносил ли Львов предложение включить в правительство только те элементы справа, на чью поддержку он мог бы опереться, или он предлагал укрепить правительство, заручившись поддержкой более широких масс? Или он предлагал какую-то реальную силу, имея целью укрепление правительства?

Керенский. Когда он пришел ко мне в первый раз, мы говорили о включении новых элементов, чтобы расширить границы влияния Временного правительства, а когда я спросил его: «Кто может повысить авторитет правительства, какой смысл назначать двух или более министров?» — он ответил с улыбкой: «О да, быть может, вы ошибаетесь; за нами есть силы». — «Какие силы?» — «Вы их не знаете, но они есть». Это особенно произвело на меня впечатление. Казалось, что Львов что-то знает: он говорил не от себя.

Шабловский. Вы говорили со своими коллегами, Зарудным или Некрасовым, или еще с кем-нибудь о предложениях Львова как о привлекательных, и проинструктировали ли вы кого-нибудь выяснить, кто стоит за его спиной и кто ответственен за эти предложения?

Керенский. Не помню… Нет, на самом деле таких инструкция я не давал.

Шабловский. А вы вообще упоминали об этом деле?

Параграф 17

Керенский. Не могу сказать вам. По-моему, я просто невзначай упомянул в беседе с одним из моих коллег, что Львов разговаривал со мной, но я не могу сейчас об этом с уверенностью говорить, потому что я не придал слишком большого значения его визиту. Я должен сказать, что во время своего второго визита, 26 августа, он совершенно изменил поведение. Он усиленно пытался устроить со мной интервью. Я помню, что у меня не было ни времени, ни желания его видеть, особенно потому, что он был ожесточен, когда покинул Временное правительство. Полагаю, он тогда сказал Терещенко: «Керенский — c’est mon ennemi mortel»[19]. Когда он пришел во второй раз, я встретил его следующими словами: «Вы снова пришли поговорить о включении новых элементов во Временное правительство?» (Я не уверен, в каких именно выражениях это было сказано, но смысл таков.) Он ответил: «Нет, я пришел обсудить совершенно другой вопрос; ситуация полностью изменилась». На этот раз он никоим образом не упоминал о необходимости включения новых элементов во Временное правительство или о расширении границ поддержки его. Он без обиняков сказал мне, что пришел предупредить меня, что мое положение весьма опасно, что я под колпаком', что в ближайшем будущем произойдет восстание большевиков, и тогда правительство не получит никакой поддержки; что никто не возьмется гарантировать мою жизнь и т. д. Когда он увидел, что все это не произвело на меня впечатления и что я воспринял это как шутку — «Ничего не сделаешь, такова судьба», — он резко оборвал разговор. А потом, очевидно весьма разволновавшись, добавил: «Я должен сделать вам формальное предложение». — «От кого?» — «От Корнилова». Когда я выслушал весь этот бред, мне показалось, что либо он сошел с ума, либо случилось нечто весьма серьезное. Те, кто был рядом со мной, могут подтвердить, как сильно я был расстроен. Когда Львов покинул мой кабинет, ко мне зашел В. В. Вырубов. Я показал ему только что составленный документ и сказал: «Вот к чему мы пришли, таково состояние дел».

[Должен принести извинения за неизбежные повторения, но я считаю необходимым воспроизвести события вечера 26 августа как можно точнее. На самом деле меня подвергли перекрестному допросу по определенным частным эпизодам этого дела, природа которого в достаточной мере была знакома следственной комиссии, но которую, возможно, трудно уловить читателю.

Вечер 26 августа имеет исключительное значение. Благодаря приходу Львова стало возможным, если использовать образное выражение Некрасова — «взорвать уже подготовленную мину за два дня до того, как это было назначено» (то есть 28 августа), и именно из-за событий того вечера генерал Корнилов говорил о «великой провокации» и обо всех его последователях, которые проводили против меня и определенной части Временного правительства в высшей степени ожесточенную кампанию.

Итак, примерно в шесть часов 26 августа В. Н. Львов прибыл в мой официальный кабинет и после долгого разговора насчет «колпака» надо мной и его тревоге о «спасении» меня, многословно заявил, что генерал Корнилов объявил мне (Керенскому) через него (Львова), что никакой помощи Временному правительству в его борьбе с большевиками оказано не будет и что, в частности, Корнилов не отвечает за мою жизнь в любом месте, кроме штаба; что Временному правительству не позволено будет дольше оставаться у власти; что генерал Корнилов настаивает на том, чтобы я подстрекал Временное правительство передать власть в этот самый день ему, Корнилову, и, при условии образования им нового кабинета, передать управление текущими делами помощникам министров, а также обнародовать закон о смертной казни по всей России. Что касается меня и Савинкова, нам настойчиво советовали в ту же ночь отправиться в штаб, где нас ждут министерские портфели: для Савинкова должность военного министра, а для меня — министра юстиции.

К этому Львов добавил, что последнее условие — так сказать, наш отъезд в штаб и остальное — будет мне передано приватно и не должно быть раскрыто на заседании Временного правительства.

Это сообщение было для меня совершенным сюрпризом, и особенно тот факт, что оно исходило из уст Львова, потому что его имя перед этим никогда не упоминалось ни в одном из рапортов или заявлений, касающихся заговора, которые я имел в своем распоряжении.

Вначале я рассмеялся. «Не шутите, В.Н.», — сказал я. «Сейчас не время для шуток; положение очень серьезное», — ответил Львов, и с крайним волнением и явно искренне он начал уговаривать меня спасать свою жизнь. Для этого, конечно, был «один путь — согласиться на требования Корнилова». Он был вне себя.

Я быстро зашагал взад-вперед по своему большому кабинету, пытаясь понять, прочувствовать, каково истинное значение прихода Львова и его слов. Я вспомнил, что он говорил во время своего первого визита насчет «реальной силы», и сравнивал это с настроем, который существовал против меня в штабе, со всеми рапортами о зреющем заговоре, который, несомненно, был связан со штабом. И как только я справился с первым удивлением, или, скорее, шоком, я решил еще раз проверить Львова, удостовериться в его заявлениях, а потом действовать — действовать немедленно и решительно. Моя голова заработала. Я скорее чувствовал, чем понимал, всю крайнюю серьезность положения, если… если только слова Львова, хотя бы отдаленно, соответствовали реальности!

Немного успокоившись, я намеренно сделал вид, что больше не сомневаюсь и не колеблюсь и что лично я решил согласиться. При этом я начал объяснять Львову, что не могу передать такое сообщение Временному правительству, не имея доказательств. Он убеждал меня, что каждое слово, произнесенное им, — правда. Наконец, я попросил его записать все пункты Корнилова. Готовность, уверенность и быстрота, с которой Львов согласился на это и записал предложения Корнилова, полностью уверили меня, что Львов не только вполне информирован, но и не сомневается в реализации этого плана.

Вот текст записки, составленный Львовым.

«Генерал Корнилов предлагает:

1. В Петрограде должно быть введено военное положение.

2. Все военные и гражданские власти должны быть переданы в руки Верховного главнокомандующего.

3. Все министры, не исключая премьера, должны уйти в отставку, а временная исполнительная власть должна быть передана помощникам министров до образования кабинета Верховного главнокомандующего.

В. Львов Петроград, 26 августа 1917 года».

Как только он начал писать, развеялись мои последние сомнения. У меня было лишь одно желание, один всепоглощающий импульс: сдержать безумие этого начального этапа, не дать ему времени разгореться и предотвратить возможное выступление его сторонников в самом Петрограде. Все, что случилось раньше, — деятельность разных организаций, волнения вокруг совещания в Москве, кампания в прессе, рапорты о заговорах, поведение отдельных политиков, серия ультиматумов, направленных мне из Генерального штаба, визит Аладина к князю Г. Е. Львову, недавняя телеграмма Корнилова в поддержку невероятных требований железнодорожников, настойчивость в вопросе передачи Петроградской армии Генеральному штабу, — все это мгновенно словно осветилось яркой вспышкой и составилось в четкую картину. Двойная игра была налицо.

Разумеется, я не мог быть уверен в каждом пункте, но я видел все с необыкновенной ясностью.

В те мгновения, пока Львов писал, мой мозг напряженно работал. Было необходимо немедленно вскрыть и доказать формальную связь между Львовым и Корниловым, чтобы Временное правительство могло принять решительные меры уже в тот же самый вечер. Было очень важно заставить Львова раскрыться, для этого нужно было, чтобы он повторил в присутствии третьего человека весь свой разговор со мной. Я чувствовал, что должен действовать таким, а не иным способом… Тем временем Львов закончил писать и, передавая мне документ, сказал: «Это очень хорошо; теперь все закончится мирно. Люди там думают, что очень важно, чтобы власть Временного правительства была бы передана легально. Ну а что до вас, — заключил он, — вы поедете в Генеральный штаб?»

Не знаю почему, но этот вопрос нанес мне удар, заставил насторожиться, и я почти невольно ответил: «Разумеется, нет. Неужели вы и в самом деле думаете, что я могу быть министром юстиции при Корнилове?»

И тут случилось нечто странное.

Львов вскочил. Лицо его прояснилось, и он воскликнул: «Вы правы! Вы правы! Не ездите туда. Там для вас расставлена ловушка; он вас арестует. Уезжайте куда-нибудь далеко. Но вы должны уехать из Петрограда. Они ненавидят вас».

Затем мы «решили», что Корнилов должен узнать из телеграммы о моей отставке и что мне не следует ехать в Генеральный штаб. «А что случится, В.Н., — сказал я, — если вы ошибаетесь или если они практически сыграли с вами шутку? В каком положении тогда вы окажетесь? Вы понимаете, то, что вы написали, весьма серьезно».

Львов начал энергично доказывать, что это не ошибка, что это в самом деле весьма серьезное дело и что «генерал Корнилов никогда не возьмет назад своих слов».

В этот момент мне в голову пришла мысль, что я могу получить подтверждение непосредственно от Корнилова по прямой телеграфной линии. Львов подпрыгнул от такого предложения, и мы договорились, что встретимся в восемь часов в доме военного министра, чтобы поговорить с Корниловым по прямому телеграфу.

Львов пришел ко мне в начале шестого, а когда ушел, было, насколько я помню, начало восьмого. Почти час оставался до нашей встречи в доме военного министра. Выходя от меня, Львов столкнулся в дверях кабинета с В. В. Вырубовым, который шел ко мне. После того как я ознакомил его со всем случившимся и попросил его остаться со мной, я послал своего адъютанта организовать прямую линию и вызвать ко мне во дворец к девяти часам вечера главного помощника командира военного округа, капитана Козьмина.

В восемь вечера я отправился с Вырубовым на телеграф. Все было готово. Корнилов ждал на другом конце линии. Львова еще не было. Мы пытались дозвониться ему домой, но никто не отвечал. Корнилов ждал у телеграфа двадцать — двадцать пять минут. Я решил говорить один, поскольку характер разговора предполагал, что безразлично, один я или мы оба находились у провода; тема была согласована заранее. Я должен признаться, что, очевидно, и Вырубов, и я все еще надеялись, что генерал Корнилов спросит в полном удивлении: «Ас кем я должен сотрудничать? С каким Львовым?» Однако надежды не оправдались. Вот полный разговор, записанный печатной машиной Хьюгса.

РАЗГОВОР НА ПЕЧАТНОЙ МАШИНЕ ХЬЮГСА ПРЕМЬЕР-МИНИСТРА (КЕРЕНСКОГО) С ГЛАВНОКОМАНДУЮЩИМ (ГЕНЕРАЛОМ КОРНИЛОВЫМ) Курсив и цифры частично мои

«Добрый день, генерал. В. Н. Львов и Керенский у аппарата. Мы просим вас подтвердить заявление, что Керенский должен действовать в соответствии с сообщением, сделанным ему В. Н. Львовым».

«Добрый день, Александр Федорович, добрый день, В.Н. Снова подтверждая предписание, которое я дал В.Н. о нынешней ситуации в стране и в армии, как это кажется мне, я вновь заявляю, что события прошедших дней и те, которые, как я вижу, приближаются, настоятельно требуют принятия определенного решения в наиболее кратчайшее возможное время».

«Я, В.Н., спрашиваю: нужно ли действовать согласно определенному решению, о котором вы просили меня передать в личной беседе с Керенским, поскольку он колеблется относительно полного доверия ко мне без вашего личного подтверждения».

«Да, я подтверждаю, что я просил вас передать Александру Федоровичу мое настоятельное требование, чтобы он прибыл в Могилев».

«Я, Александр Федорович, понимаю ваш ответ как подтверждение слов, переданных мне В.Н. Сделать это сегодня и начать отсюда невозможно. Я надеюсь начать завтра. Савинкову нужно ехать?»

«Я настоятельно требую, чтобы Борис Викторович приехал с вами. Все, что я сказал В.Н., относится в равной степени к Савинкову. Я прошу вас честно не откладывать свой отъезд позже, чем на завтра. Поверьте, лишь то, что я признаю ответственность момента, побуждает меня настаивать на моей просьбе».

«Должны ли мы приехать только в случае мятежа, о котором ходят слухи, или в любом случае?»

«В любом случае».

«Всего хорошего. Скоро увидимся».

«Всего хорошего».

Приведенный выше разговор — классический образец «кодированного» разговора, в котором тот, кто отвечает, с полуслова понимает того, кто спрашивает, потому что предмет разговора известен им обоим. Например, возьмите первый и второй ответы, «Подтверждаю снова» и так далее, где все, что озадачивает постороннего, понятно посвященным, которые знают настоящий смысл диалога. Здесь нет ни одного наводящего вопроса, тем не менее ответы были именно ожидаемыми. Они находились в точном соответствии с сообщением, переданным мне В. Н. Львовым, особенно второй и третий вопросы.

Этот разговор принес больше, чем от него ожидалось; он не только подтвердил, что В. Львов был наделен полномочиями говорить непосредственно от имени Корнилова, но и подтвердил точность, с которой Львов передал мне слова Корнилова…

А теперь необходимо было подкрепить это свидетельство повторением его в присутствии третьего лица моего «частного» разговора со Львовым.

Мы вернулись назад, в Зимний дворец. По пути произошла сцена, которая упоминается в показаниях позднее. По моем возвращении в кабинет разговор со Львовым был повторен. С. А. Балавинский, который в то время присутствовал в моем кабинете, написал о нем на следующий день, 27 августа, и представил его во время допроса среди прочих свидетельств.

«Я был в кабинете Керенского и хотел уходить в свете его приближающегося разговора со Львовым, однако Керенский попросил меня остаться, и я находился в комнате на всем протяжении беседы. Керенский привез два документа. В самом начале Керенский прочитал Львову телеграфную ленту из Генерального штаба, на которой был зафиксирован разговор Корнилова и Керенского, эта та самая лента, которую вы выложили передо мной (была показана лента, представленная на допросе Керенским), и Львов подтвердил точность разговора, записанного на ленте.

Тогда А. Ф. Керенский прочитал вслух Львову те записи, сделанные почерком Львова, которые вы сейчас мне показываете, и тот подтвердил точность этих записей, заверив, что каждое предложение в этих записях было сделано лично Корниловым. Далее В. Н. Львов сказал, что общее мнение людей и всех офицеров в Генеральном штабе настолько сильно настроено против Керенского и Временного правительства, что генерал Корнилов не может отвечать за личную безопасность Керенского в любом месте России, и поэтому необходимо, чтобы А. Ф. Керенский и Савинков поехали в Генеральный штаб, а Львов дал Керенскому дружеский совет принять и выполнить условия генерала Корнилова. Советуя Керенскому выполнить требования Корнилова, В. Н. Львов сказал, что генерал Корнилов предложил в формируемом им кабинете портфель министра юстиции Керенскому, в то время как Савинков должен был стать военным министром и, как мне кажется, министром военно-морского флота.

В разговоре со Львовым Керенский несколько раз возвращался к одному и тому же вопросу: в соответствии с точной информацией, которую он получил, 27 августа не должно было быть большевистского мятежа; тогда каковы были мотивы и причина, которая заставила генерала Корнилова говорить, что Керенскому и Савинкову необходимо прибыть в Генеральный штаб? Однако на эти вопросы Львов ответа не дал. В своем разговоре Львов упомянул, что он не спал четыре ночи, что чувствует себя очень усталым, и попросил Керенского быстро принять решение.

Я не знал до этого, с кем Керенский, который только что возвратился, собирался говорить, и, когда я присутствовал при разговоре между Керенским и Львовым, последний меня не видел»[20].

После этого разговора, который состоялся около десяти часов вечера, В. Львов был арестован… Расплата началась.]

Параграф 18

А теперь вернемся к вопросу: было ли у меня право после всего, что случилось 26 августа, между пятью и десятью вечера, объявить народу:

«26 августа генерал Корнилов отправил В. Львова, члена Думы, с приказом передать ему (Корнилову) всю гражданскую и военную власть Временного правительства, так, чтобы он мог собственным тайным образом сформировать новое правительство для управления страной. Этот Львов, член Думы, был наделен полномочиями сделать такое предложение, которое позднее было подтверждено генералом Корниловым в его разговоре со мной по прямому проводу».

Или «телеграмма премьер-министра во всей ее первой части была ложью», как осмелился заявить Корнилов русскому народу? Или, наконец, все это — «взаимное непонимание», если процитировать робкое выражение осторожных сторонников Корнилова?

Корнилов сам не отрицает, что направил В. Львова, члена Думы, что-то сказать мне, и, разговаривая 27 августа около пяти вечера по прямой линии с Савинковым, Корнилов, среди прочего, сказал: «Вчера вечером, когда я разговаривал с премьером по телеграфу, я подтвердил ему, что просил Львова связаться с ним, и я был вполне доволен, что премьер, убежденный в серьезности положения страны и желающий работать в полном согласии со мной, решил сегодня же поехать в Генеральный штаб, чтобы здесь прийти к какому-нибудь определенному решению».

Правда, позднее, давая показания следственной комиссии, генерал Корнилов утверждал, что он «только подтвердил свою просьбу Керенскому прибыть в Генеральный штаб». Однако достаточно взглянуть на текст сообщения на ленте, чтобы понять, что перед тем, как подтвердить необходимость моего приезда в Могилев, генерал Корнилов (пункт 1) уже ответил категорическим подтверждением на вопрос: должен ли я действовать согласно заявлению Львова?

Кроме этого, характер второго вопроса и ответ на него генерала Корнилова в отношении его дальнейших слов: «все, что сказал Львов, в равной степени относится к Б. В. Савинкову», — несомненно, показывали, что Корнилов прекрасно понимал, почему «А. Ф. Керенский колеблется полностью довериться нам», понимал, что имелось в виду не только под словом «начало», но и под выражением: «сделать это сегодня» невозможно, и т. д.

Одним словом, весь текст телеграфной ленты не оставлял сомнений в том, что генерал Корнилов не осмелился сказать правду следственной комиссии. И если генерал говорил, что только подтвердил свое приглашение мне приехать в Генеральный штаб, то почему это приглашение последовало «после того разговора», поясняет князь Трубецкой: «Вздох облегчения вырвался из груди Корнилова, и на мой вопрос: „Тогда Временное правительство согласится с вами во всем?“ — он ответил: „Да“». Почему?

Так что это не было «ложью», когда я заявил, что это было сродни «приказу» передать полную власть Временного правительства генералу Корнилову и что Львов прибыл ко мне именно с этой миссией. «События требуют вполне определенного решения в наикратчайший срок», — сказал Корнилов по прямой линии. Более того, на следующий день в разговоре с Савинковым на эту же тему Корнилов сказал: «После вашего отъезда[21] я получил два тревожных сообщения о состоянии дел на фронте и в тылу (и я могу добавить, что Крымов тогда на самом деле двигался к Петрограду). Я сказал Львову, что глубоко убежден, что единственное решение можно найти в установлении диктатуры и во введении военного положения и смертной казни по всей стране. Я попросил В. Львова сказать Керенскому и вам, что считаю абсолютно необходимым, чтобы вы и Керенский разделили власть в правительстве. Я попросил его передать мою настоятельную просьбу о вашем приезде в Генеральный штаб, чтобы мы могли принять какое-нибудь определенное решение, и добавил к этому, что в свете точной информации, которой я располагаю о восстании большевиков в Петрограде, считаю положение крайне серьезным и, в частности, полагаю, что ваше и Керенского присутствие в Петрограде весьма опасно для вас обоих, и по этой причине я предлагаю вам прибыть в Генеральный штаб, гарантируя своим честным словом вашу абсолютную безопасность». Разве не более чем очевидно, что услуги Львова полностью совпадают с фактическим замыслом генерала Корнилова, а «опасения» Львова за мою жизнь — с обещаниями «безопасности» со стороны генерала? Почему, однако, должен главнокомандующий давать «слово чести», что премьер-министр, глава государства, останется в живых, если прибудет в Генеральный штаб главнокомандующего по приглашению последнего?

То, что произошло в штабе после разговора, еще раз подтвердило, что Львов не следовал игре своего воображения, когда обращался ко мне, чтобы я немедленно выполнил приказ («в наиболее кратчайший срок», в соответствии с сообщением генерала Корнилова по машине Хьюгса).

«Главнокомандующий, — продолжает свои показания князь Трубецкой, — утверждал, что он в принципе пришел к полному пониманию с премьер-министром, и отдает приказ, подтверждающий отправку в Петроград необходимых войск. В то же время он направил телеграммы ряду видных политических деятелей, приглашая их прибыть в свой штаб, чтобы обсудить возникшую ситуацию, и с тем, чтобы побудить их вместе с некоторыми членами Временного правительства (Керенским и Савинковым) сформировать новый кабинет, который, по словам Корнилова, должен будет выработать строго демократическую программу, консолидирующую свободу людей и имеющую своей главной чертой решение аграрного вопроса». Я должен добавить, что уже примерно за две недели до 26 августа некий профессор из Москвы прибыл в штаб для «разговора» по аграрному вопросу, и к 26 августа уже был составлен полный проект аграрного закона или манифеста.

Следовательно, мне кажется, что во время Московского совещания генерал Корнилов уже интересовался не только обсуждением финансовых и международных вопросов и проводил переговоры не только с железнодорожниками.

Таким образом, картина совершенно ясна: 28 августа в штабе должны были собраться вместе с главнокомандующим «старейшины нации», премьер-министр с военным министром, который «согласился» вручить власть генералу Корнилову, в то время как в Петрограде находились бы войска Крымова, а «большевистское большинство» Советов оказывало бы давление на «обезглавленное» Временное правительство…

Временное правительство, таким образом, «лояльно» прекратило бы свое существование.

Генерал Алексеев, прекрасно информированный о намерениях конспираторов, в одном конфиденциальном письме к Милюкову утверждает, что движение Корнилова «было направлено исключительно против людей, которые один за другим примкнули к правительству, а затем быстро покинули его», то есть против Временного правительства того периода, и признает, что именно для этой цели д-й кавалерийский корпус двигался на Петроград.

До какой степени накануне 26 августа все было подготовлено и организовано в штабе, можно понять из следующего характерного разговора Корнилова с тем же князем Трубецким: «На мой вопрос, почему Корнилов настаивает на участии Керенского и Савинкова в кабинете (следовательно, были те, кто не настаивал!), я получил ответ: „Новое правительство будет вынуждено в силу обстоятельств принять некоторые строгие меры, и я желаю, чтобы эти меры не оказались бы более строгими, чем требуется“». Это заявление не грешит скромностью и достаточно откровенно.

Я думаю, что никто из посвященных и тех, кто интересовался делом Корнилова, не станет отрицать, что намерения группы Корнилова по отношению к Временному правительству должны были подчиниться воле диктатора; никакого «непонимания» в отношении Временного правительства в целом в штабе не существовало. 28 августа роковой вопрос должен был быть урегулирован, и для этой цели войска двигались на Петроград; Львов на самом деле явился вольной или невольной причиной того, что мина, которая через два дня должна была взорвать Временное правительство, сработала до назначенного срока.

Параграф 19

Сами участники восстания не отрицали и не отрицают своих намерений в отношении Временного правительства, даже если объявляют, что слова премьер-министра — «абсолютная ложь». Надо очень внимательно читать первые строки воззвания или манифеста главнокомандующего к «народу России», чтобы понять их истинное значение и оценить мастерство автора воззвания — Завойко. Вот эти строки: «Телеграмма № 4163 премьер-министра — абсолютная ложь во всей первой части; это не я посылал члена Думы В. Львова во Временное правительство, но Львов прибыл ко мне как посол премьер-министра, что может подтвердить Аладин, другой член Думы. Была совершена вопиющая провокация, которая поставила на кон судьбу страны». Как можно понять истинное значение этих строк, если сравнить их с моей телеграммой № 4163? Там премьер-министр заявляет: «1) Львов прибыл ко мне по поручению Корнилова; 2) он призвал Временное правительство передать власть Корнилову; 3) Корнилов подтвердил, что дал Львову необходимые полномочия». «Все это абсолютная ложь», — отвечает своим манифестом Корнилов в расчете на то, что даже недалекий читатель из всего этого может сделать вывод: 1) Львов вовсе не приезжал к Керенскому; 2) он не передавал никаких требований Временному правительству; 3) Корнилов не был расположен наделять Львова должной властью. Более того, бесхитростный читатель должен был бы понять, что не только ничего подобного не было, но что якобы все было как раз наоборот: Львов был послом Керенского, который прибыл к Корнилову. Таково, несомненно, прямое значение той части воззвания Корнилова, которое было передано в ночь с 27 на 28 августа по всем железным дорогам «всем людям, облеченным властью», и «железнодорожным комитетам». Эти слова ясно разоблачают намерения захватить врасплох всех тех, в чьей груди, говоря словами самого заявления, «бьется русское сердце и кто верит в Бога и в храмы», так, чтобы у них не было бы времени понять и узнать истину.

Однако этот откровенно демагогический текст, адаптированный для хождения в массах, имел иное, подлинное значение, которое мог бы понять только думающий или хорошо информированный читатель: «Да, я (Корнилов) отдавал приказы Временному правительству, я этого не отрицаю; но я отдавал эти приказы с ведома премьер-министра. Это он сначала отправил Львова ко мне, чтобы тот провел со мной переговоры; это Керенский „провоцировал“ меня». Таков был истинный смысл.

И тогда началась вакханалия лжи: Керенский неискренен и предал Корнилова — это клевета правых. Керенский — «корниловец», контрреволюционер, он собирался предать демократию — ложь со стороны левых, к сожалению, не только одних большевистских демагогов. «Участие Керенского вне всякого сомнения» — так генерал Алексеев как бы подвел итоги этому разноголосому хору. Следовательно, в чем бы я ни участвовал, все равно это оставалось бы преступлением', было бы еще на одного преступника больше. Но каковы доказательства моего участия? Есть «безусловное» доказательство — вызов 3-го кавалерийского корпуса (о чем уже упоминалось) в связи с определенными действиями и заявлениями Савинкова, поведение в штабе Филоненко (о нем я упомяну позднее) и, наконец, миссия Львова.

Мне кажется, что все приведенное выше в достаточной мере демонстрирует абсурдность этого неуклюжего вымысла заговорщиков. В спешке они проглядели даже самое простое соображение: предположим, что на самом деле через Савинкова и Филоненко я вступил в соглашение с Корниловым, тогда почему я должен был в последний момент «ввести в дело» постороннего (В. Львова), который перестал быть членом Временного правительства и не был моим другом?

Как же в таком случае получилось, что вечером 26 августа В. Н. Львов оказался в моей комнате? Вот как это произошло: Львов, приехав, чтобы принять участие в Московском совещании, встретился в гостинице «Националь» (где был московский штаб Завойко и Аладина) со старым другом, неким Добринским, членом Исполнительного комитета Союза рыцарей святого Георгия, боевого товарища и сослуживца Крымова, который в то время часто посещал штаб. Добринский представил Львова Аладину, и оба они до какой-то степени посвятили Львова в свои планы. В то время (сразу после Московского совещания) продолжились лихорадочные приготовления, и срочно требовался человек для выполнения специального задания: ухитриться связать меня, минуя обычные каналы связи, со штабом (через Савинкова или Барановского). Аладин знал по собственному опыту, что люди, подобные ему, не имеют шансов быть принятыми мною лично. Попытка того же Аладина добиться беседы со мной через посредника провалилась. Незадолго до прибытия В. Н. Львова Аладин просил князя Г. Е. Львова получить мое согласие увидеться с ним (Аладиным) по вопросу исключительной важности; князь отказал Аладину в его просьбе. Тем не менее, покидая князя Львова, Аладин предусмотрительно упомянул, что много дней (я не помню сколько) он будет ждать решения в гостинице «Националь», и по ходу разговора с князем Аладин подчеркнул, что он прибыл из штаба. Однако Аладин не получил моего послания, и поэтому был делегирован В. Н. Львов, который как член Думы и бывший член Временного правительства, естественно, имел право быть принятым мною.

Следующие подробности уместны и весьма интересны. 17 августа вернулся из Могилева Добринский и, как заметил Аладин, «представил» В. Н. Львова Аладину, и Львов там же и тогда же сообщил Аладину, что он собирается ехать в Петроград к Керенскому и как его «личный друг» будет настаивать на необходимости образования министерства, которое будет пользоваться всеобщим доверием. 21 августа В. Н. Львов выехал из Москвы, чтобы встретиться со мной; 23 августа он возвращается в Москву. В той же гостинице «Националь» в присутствии Добринского Львов информирует Аладина, что Керенский «согласился» вступить в переговоры со штабом. Заявление Львова перед его отъездом в Петроград, чтобы встретиться со мной (как об этом упомянул тот же Аладин), едва ли согласуется с тем, что он говорил о штабе после того, как увидел меня. Однако для Аладина это безразлично. В тот же день, 23 августа, Львов и Добринский вдвоем поспешили в Ставку с письмом от Аладина к Завойко.

Аладин 24 августа прибывает в Ставку. Вечером того же дня генерал Корнилов принимает Львова. Вначале они говорят с глазу на глаз, но позднее в присутствии «старшего офицера Завойко я (показывал генерал Корнилов) подтвердил Львову существенные пункты моих заявлений». После интервью с Корниловым Львов большую часть ночи проводит с Завойко, Аладиным, Родионовым (если я правильно помню, автор «Нашей вины») и остальными.

26 августа Львов спешит в Петроград и чуть ли не с поезда направляется в мою приемную. Следует телеграмма из Ставки: «Зимний дворец, Керенскому для Львова». Увы! Эта телеграмма пришла, когда Львов уже был арестован.

Так, с 21 августа (день, когда он был «представлен» Аладину) Львов не жалел себя и не отдыхал. Поэтому не без причины в разговоре со мной он пожаловался, что не спал четыре ночи подряд. Разве не был странным этот «мой» посол? Он ездил не от меня, но ко мне — один раз из Москвы, направленный Аладиным и Добринским, другой раз из Могилева, где проводил время в компании с Корниловым, Завойко и опять же с Корниловым и Аладиным.

После этого кто может засвидетельствовать лучше, чем Аладин, перед теми, «кто верит в Бога и в храмы», что вымысел о том, что Львов был «моим» послом, — «полная ложь»?

Я взял на себя труд привести подробности телодвижений Львова в течение тех решающих дней, вместе с поясняющими отрывками из воспоминаний людей, которые были сами этим делом озабочены. Какова была позиция Львова в этой толпе и до какой степени он был посвящен в их планы, я еще не сумел установить. Между тем представляется, что он не был одним из главных заговорщиков, но был одним из тех, кого его начальники использовали для выполнения поручений, к которым они были пригодны.

Заявление стороннего наблюдателя, князя Трубецкого, прекрасно иллюстрирует мои подозрения. «Когда я услышал, что В. Львов посетил Корнилова, я спросил одного адъютанта: „Знает ли Корнилов, что Львов не слишком умный человек?“ Адъютант улыбнулся и сказал: „Все знают это, но генерал Корнилов сказал, что в любом случае он способен доставить данное ему послание, и, более того, до недавнего времени он был членом кабинета Керенского“». «Он способен доставить данное ему послание» — вот цена Львова, как полагали в Ставке. Соответственно с ним и обращались. Вначале его послали ко мне с приказами, а когда игра провалилась, предложение «от меня к Корнилову» вложили в уста Львова: «Корнилов должен принять диктатуру, которая будет провозглашена нынешним Временным правительством» (слова генерала Корнилова, сказанные им Савинкову 27 августа и переданные по аппарату Хьюгса). И здесь мы снова видим полное совпадение с версией Львова о том, что на самом деле сказал генерал Корнилов: вечером 26 августа Львов настаивал на важности «законной» передачи власти. И что особенно важно, эти слова Корнилова, переданные по аппарату Хьюгса, полностью подтверждают основополагающий второй пункт из письменного ультиматума Львова.

Сам Львов после серии сумбурных полуправдивых или не совсем лживых заявлений подтвердил в своих последних показаниях (которые полностью направлены против меня), что я якобы дал ему поручение. При этом он признал, что он не должен был принимать никаких предложений от моего имени, но должен был выяснить желания других — желания определенных политических групп, включая ту, что действовала в Ставке.

Следует сказать, что позднее, давая показания перед следственной комиссией, генерал Корнилов, который к этому времени знал, что третий человек слышал мой явно приватный разговор со Львовым, брал инициативу относительно диктатуры на себя.

«В. Львов сказал мне от имени Керенского, что если он продолжит занимать кабинет, то это лишит правительство необходимой силы и твердости, поэтому, сказал Львов, Керенский готовится к тому, чтобы покинуть Временное правительство. Если же Керенский может рассчитывать на поддержку, то он останется. По этому поводу я, кратко обрисовав общее положение дел в стране и в армии, заявил, что единственный способ исправить тяжелое положение дел, как я глубоко убежден, — это диктатура и немедленное введение закона о смертной казни по всей России… (Сравните с пунктом 1 ответа Корнилова по аппарату Хьюгса 26 августа.) Я заявлял, что лично не гонюсь за властью и готов немедленно подчиниться человеку, которого сделают диктатором. Львов утверждал, что такое решение не невозможно; что в свете общей сложной ситуации в стране Временное правительство, в нынешнем его состоянии, само по себе придет к решению о необходимости назначения диктатора, и вполне возможно, что я буду избран принять это назначение». Какая перемена, слава Богу!

История об отправке мною посланника в Ставку с крайне униженной просьбой «прийти и править нами» — это просто отчаянная попытка людей, потерявших голову после того, как их поймали с поличным и которые теперь пытались спрятаться за спиной других, замести свои следы, которые не слишком-то разборчивы в средствах. К сожалению, это далеко не единственная попытка такого рода. В тот самый день, когда было опубликовано обращение, содержащее абсолютную ложь о «великой провокации», генерал Лукомский отправил мне телеграмму (№ 6406), в которой писал inter alia[22], что генерал Корнилов принял «окончательное решение». И после «прибытия

Савинкова и Львова, которые сделали от вашего имени предложение генералу Корнилову на этот счет и в соответствии с вашим предложением, он отдал окончательные приказы, которые теперь слишком поздно отменить». Прочитав телеграмму, Савинков немедленно вручил мне письменное заявление. Это заявление было сразу же передано мною Временному правительству, а оттуда послано председателю следственной комиссии, поэтому я цитирую его по памяти. «Ознакомившись со ссылками на меня, содержащимися в телеграмме генерала Лукомского, № 6406, датированной 27 августа, я заявляю, что это клевета. Никаких политических заявлений генералу Корнилову от вашего имени не было сделано и не могло быть сделано мною». Подписано: САВИНКОВ, 27 августа 1917 года. Савинков был в ярости из-за этой клеветы и выразил свой гнев по прямому проводу генералу Корнилову, повторив, что слова генерала Лукомского, касающиеся его, Савинкова, — клевета. На это был немедленно дан один возможный ответ, что телеграмма Лукомского относилась только к тому, что сказал Савинков в присутствии генерала Лукомского, генерала Романовского и полковника Барановского, когда отправлялись войска в распоряжение Временного правительства и провозглашался закон о смертной казни.

На этот раз попытка вновь провалилась. Следует сожалеть о том, что разговор со Львовым происходил либо без присутствия кого-то еще, либо в присутствии такого «свидетеля», как Завойко. И соответственно крайне трудно установить здесь истину. Не случайно генерал Лукомский упомянул вместе Львова и Савинкова. Они оба встречались со мной 22 августа в Петрограде. Оба уехали из столицы в тот же вечер — Львов в Москву, а Савинков в Могилев; они оба были в Могилеве 24 августа: Савинков уезжал, а Львов только прибыл. Можно спросить: почему я должен был выбрать для «заговора» окружной путь через Москву и через Львова и игнорировать более прямые и удобные средства связи через Савинкова, тем более что он мог гораздо легче и незаметнее для посторонних лиц или третьих партий провести строго секретный разговор с глазу на глаз с Корниловым?

Параграф 20

Председатель. 26 августа, когда здесь появился Львов, он сначала доложил о себе через кого-то или пришел неожиданно? И далее, дошла ли до вас какая-нибудь информация о том, что Львов распространяет по городу невероятные слухи?

Керенский. К моему сожалению, я узнал об этом позже, когда Львов уже ушел от меня. До прихода Львова у меня находился Верховный комиссар Туркестана с весьма важным докладом. Как только он ушел от меня, вошел Львов… Кто мне сказал? Кто-то из моих людей сказал, что видели Львова в крайне возбужденном состоянии… О да, другой человек, который говорил со Львовым как раз перед тем, как я встретился с ним, позднее говорил мне, что не только на улице, но и здесь, в Зимнем дворце, Львов выражался весьма крепкими словами. Сейчас не могу вспомнить, кто мне об этом говорил.

Председатель. Ну, тогда о докладе Львова. Как он представил его? Какие мотивы выдвигал? Связывал ли он его с каким-либо из своих предыдущих визитов к вам или говорил о нем, будто это было совершенно новое, другое дело?

Керенский. Так и было. Это был совершенно другой человек. Прошлое было стерто, все как есть.

Председатель. Значит, этот эпизод совершенно не связан с тем, что ему предшествовало…

Керенский. Да. Я уже говорил, что встретил его словами: «Вот вы опять пришли сюда со своим делом», а он ответил: «Нет, обстоятельства изменились» — или что-то в таком роде. В то время существовала лишь одна тема для разговора. Я должен передать свой кабинет и уйти. Никто не упоминал о каком-либо «вливании новой крови» во Временное правительство или о каком-либо «расширении» его базы… Я остаюсь твердо убежден, и в то время выразил свою уверенность в том, что это был, вероятно, единственный вечер, когда Львов был искренен, и, понимая, что грядет, он искренне желал спасти меня. Совесть ли заставила его заговорить, или он испугался, значения не имеет. Я отчасти получил подтверждение в этом после нашей беседы в автомобиле (когда мы ехали с телеграфной станции в Зимний дворец), когда в присутствии В. В. Вырубова я намеренно сказал Львову, что «я переменил мнение и поеду в Ставку». Я сказал это, чтобы проверить его. После этого он сильно разволновался и, положив руку на сердце, с мольбой сказал: «Да упасет вас Господь от этого. Ради бога, не ездите в Ставку; вы погибнете там».

[Когда 30 августа, находясь под арестом, Львов узнал о полном провале Корниловского мятежа, он отправил мне записку:

«Поздравляю вас от глубины души. Я рад, что спас вас от рук Корнилова. Ваш В. Н. Львов.

30 августа».

Я передал эту записку председателю Следственной комиссии и пишу по памяти, но я вполне уверен в ее общем смысле.]

Председатель. Он говорил вам о каких-нибудь подробностях, почему и как… или он просто выдвинул вам ультиматум?

Керенский. Ультиматум. Он сказал: «Меня проинструктировал генерал Корнилов».

Председатель. А он говорил вам о деталях, была ли у него какая-то информация?

Керенский. Нет, он лишь перечислил пункты. Очевидно, он на самом деле очень хорошо их знал, ибо перечне-лил правильно и устно, и письменно: провозглашение закона о смертной казни, передача власти и отставка и пункт 4 (только для меня и Савинкова): немедленный отъезд в Ставку. Вот почему я хотел зафиксировать пункт 4, который не появился на бумаге, но на ленте машины Хьюгса. С моей точки зрения, самые решительные слова из нашего разговора, записанные машиной Хьюгса, содержались в моем вопросе: «Савинков тоже нужен?» Львов сказал мне, что Корнилов в равной степени настаивал на немедленном прибытии и меня, и Савинкова. Вот почему я задал вопрос, касается ли предложение немедленно прибыть в Ставку только меня или нас обоих с Савинковым. Категорическое подтверждение — «Савинков тоже», и последующее заявление, что лишь «чувство ответственности» вынуждает его «так настойчиво требовать», сделало для меня совершенно ясным, что Львов был au courant[23] всего дела.

Председатель. Вырубов видел эту записку?

Керенский. Я вручил ее ему и сказал: «Прочтите».

Председатель. Какое впечатление она произвела на Вырубова?

Керенский. Он спросил: «Что делать?» Я рассказал ему, какие шаги предпринимаю. Позже вечером Львов был арестован.

Председатель. Значит, Львова в то время там не было?

Керенский. Львов вышел, а Вырубов вошел. Я попросил Вырубова прибыть точно к восьми часам вечера на телеграф в доме военного министра. После были приглашены туда Балавинский и Козьмин, заместитель командующего Петроградским военным округом. Словом, я сделал все приготовления, необходимые для того, чтобы должным образом установить «факт».

Раупах. Значит, Львов выдвинул эти пункты не как мнение Корнилова, не как совет, но как просьбу, как ультиматум?

Керенский. Вопрос о мнениях не стоял; это был приказ, ультиматум. Дальнейший пункт сообщения, переданного по ленте Хьюгса, которому я придаю особенно важное значение, являлся ответом на мой вопрос, желателен ли наш приезд только в случае, если большевики начнут движение. Когда я говорил со Львовым, то пытался выяснить, необходима ли была наша поездка только в случае опасности, исходящей от большевиков, или же любом случае. Я хотел выяснить, на самом ли деле они опасались большевиков, или это было просто предлогом. Я несколько раз задавал этот вопрос Львову: «Все это требуется, если большевики на самом деле выступят, или я должен ехать в любом случае, большевики или не большевики?» Последовал ответ: «Это все равно». Я задал тот же вопрос Корнилову. Не помню, что было на ленте.

Раупах. «Необходимо ли мне приехать…

Керенский.…только в случае восстания большевиков или в любом случае?». Ответ: «В любом случае». Так оба человека, Корнилов и Львов, находясь в сотнях миль друг от друга и не зная, кто из них что говорит, дали одинаковый ответ на один и тот же вопрос. И тогда в третий раз, когда мы со Львовым возвращались с прямой линии, я задал тот же вопрос в присутствии Балавинского.

Председатель. Львову?

Керенский. Да. Должен ли я ехать только в случае выступления большевиков или в любом случае. Я сам наверняка знал, что 27 августа никакого выступления большевиков не будет.

Председатель. Итак, вы решили арестовать Львова после вашего разговора с Корниловым и в связи с той неминуемой поездкой?

Керенский. Нет, в связи с моей растущей уверенностью, что этот человек — часть чего-то или знает что-то, и что он говорит правду. Несколько раз, особенно во время первого разговора со мной, он употреблял множественное число — «мы».

Председатель. Тогда кому и в какой связи вы рассказали об этом эпизоде со Львовым и о вашем разговоре с Корниловым?

Крохмал. Я хотел бы спросить, как был получен этот документ.

Керенский. О, он был получен совершенно просто. Я уже упоминал о нем во время первого допроса. Львов утверждал все это устно и категорически потребовал от меня согласия. Наконец я сказал ему: «Вы сами понимаете, Владимир Николаевич, что если я предстану перед Временным правительством с заявлением подобного рода, мне все равно никто не поверит, но все подумают, что я сошел с ума, или сначала отправят кого-либо, чтобы выяснить и убедиться, делал ли Корнилов мне такое предложение, и я окажусь в дурацком положении. Какое право я имею выдвигать такие предложения перед Временным правительством? Я знаю вас и доверяю вам, но я не могу говорить без доказательств». — «Нет, я вам гарантирую это». — «Если вы гарантируете, то, пожалуйста, запишите это». — «С удовольствием, потому что, как вы знаете, я никогда не говорю неправду». И тогда он все это записал.

Раупах. Это было до разговора по телеграфу?

Керенский. Да. Я показал эти пункты Вырубову, а затем уехал, чтобы выйти на связь с Корниловым по прямому проводу.

Раупах. Львова с вами не было?

Керенский. Он опоздал, но приехал. Когда мы спускались по лестнице, он поднимался навстречу. Поэтому я потом зачитал ему весь разговор по ленте, чтобы он мог подтвердить его.

Раупах. Разговор велся от вашего имени или от имени Львова?

Керенский. Он сказал мне, что, возможно, немного опоздает, но поскольку Корнилов уже около двадцати минут находился у телеграфного аппарата, я больше не хотел ждать и задавал вопросы, якобы от нас обоих.

Раупах. А почему вы сочли необходимым говорить от имени вас обоих? Какова была причина этого? Может, было удобнее вести разговор с Корниловым таким образом?

Керенский. Потому что Львов пришел ко мне от имени Корнилова. Он сказал, что действовал по указаниям Корнилова. Поэтому и было устроено так, что мы вместе вели разговор. Когда мы спускались вниз, Львов подошел и спросил: «Ну, Александр Федорович, я оказался настоящим другом? Я не обманул вас». — «Не обманули», — ответил я.

Раупах. Это было после разговора с Корниловым?

Керенский. Да. И после этого мы вместе приехали сюда.

Раупах. Здесь, в присутствии Балавинского…

Керенский. Здесь, в присутствии Балавинского, Львов повторил все существенные пункты нашего разговора в течение дня. И больше значения я придал не отдельным словам Львова, но тому факту, что я должен пригласить кого-нибудь. Чтобы тот смог засвидетельствовать возбужденное состояние Львова и подтвердить, что тот считает дело исключительно важным.

Колоколов. А Львов знал, что присутствует Балавинский?

Керенский. Нет.

[Только сейчас, вспоминая всю кампанию, которая проводилась против меня обоими крайними крылами, которые наживали себе капитал на деле Корнилова, я могу оценить огромное значение того факта, что 26 августа в водовороте событий я сумел понять необходимость как-то подстраховать и защитить себя. Могу представить, что могло бы произойти, если б мой разговор со Львовым, который он считал совершенно «приватным», не был бы услышан живым, хотя и невольным свидетелем, хорошо известным публичным человеком.]

Глава 3

Ликвидация восстания. Роли различных персонажей

Параграф 21

Председатель. Кому и в какой последовательности вы передали предложение Львова и разговор с Корниловым по телеграфу; и после того как вы прочитали ленту и записку, были ли какие-то возражения со стороны ваших коллег?

Керенский. Все было так: мы возвратились из аппаратной, состоялся второй разговор со Львовым, затем я приказал его арестовать. К этому времени мы объединились, насколько я помню, с Некрасовым, Вырубовым, Балавинским; я не уверен, был ли там Терещенко. За столом было занято несколько стульев, но не могу точно сказать, кто там присутствовал. Савинков пришел позже.

Председатель. Ни один из этих господ, ознакомившись с лентой, не возразил вам по этому вопросу?

Керенский. Я вспоминаю, что Савинков предложил немедленно переговорить с Корниловым по прямому проводу.

[Я также хорошо помню, что тогда отказал в просьбе Савинкову. Я отказался потому, что, по мнению Савинкова, долг Временного правительства состоял в том, чтобы использовать любое средство для мирного решения «конфликта», который должен остаться неизвестным. Сам я полагал, что это не «конфликт» между двумя равными партиями, но преступление; его непременно нужно было урегулировать мирными средствами; однако не переговорами с виновным генералом, но волей Временного правительства, которому главнокомандующий, потерявший доверие, должен немедленно подчиниться. С того момента, как разговор с Корниловым убедил меня в его плане, никто и ничто не смогло бы заставить меня изменить эту точку зрения.

Мысль о том, что Львов «устраивает вокруг этого суету» и что все это дело — «недоразумение», сделалась популярной на следующий день — 27 августа. Савинков сам сообщил Филоненко по прямому проводу утром 27-го: «Мне очень жаль говорить вам, что вы плохо информированы: генерал Корнилов подтвердил заявление своего посланника в разговоре с А.Ф. по аппарату Хьюгса. Решение сейчас принято». И вечером 26-го Савинков предложил направить на фронт телеграмму в особое соединение, которое он считал достаточно «надежным», чтоб выступить с маршем на Ставку. Информация, которая прибыла из Ставки ночью 26–27 августа, только усилила нашу тревогу. Примерно в час ночи Филоненко отправил довольно путаное сообщение по аппарату Хьюгса своим «шифрованным» языком о том, что высоты (Корнилов) меняют руки; что отважные генералы собираются нападать; что между Геркулесовыми столбами (Керенским и Корниловым) должен состояться танец; что некоторые великие люди должны встретиться в Ставке и так далее; из всего этого послания можно было сделать один определенный вывод: в Ставке что-то происходит. То, что происходило, теперь можно описать следующим образом: в зависимости от результатов миссии Львова Корнилов в своем кабинете обсуждал окончательное решение о форме диктатуры. Были изучены два плана; согласно одному, Корнилов должен был быть единственным диктатором, и Совет министров должен был подчиняться ему; согласно другому — создавался Совет национальной обороны с Корниловым во главе, в то время как Совет министров должен был получать инструкции от Совета национальной обороны. Второй план был одобрен, а диктатура одного человека отвергнута. Кем? Господами Завойко, Аладиным и Филоненко. Честь отказа от диктатуры одного человека была приписана Филоненко!

Урегулировав с помощью «высококвалифицированных» советчиков форму правительства, Корнилов в той же компании составил список своего кабинета, обсудив детали программы. Наконец, получив сообщение о моем «согласии» сдать Временное правительство без борьбы, Корнилов «со вздохом облегчения» поспешно направил телеграммы своим фаворитам — Милюкову, Родзянко, Маклакову и другим, чтобы они немедленно прибыли в Ставку «в свете опасного состояния дел». Таково было «недоразумение» относительно того, что происходило в Ставке.

Тем не менее на следующий день, 27 августа, после разговора Савинкова с Корниловым около шести часов вечера, по Петрограду распространилась версия о том, что Львов просто «создал вокруг этого суету» и что возникло «недоразумение». Эта версия нашла много энергичных сторонников. Тот же Савинков, настаивая на том, чтобы Филоненко уехал из Ставки, говорил ему на следующее утро: «Поверьте мне, я лучше информирован, чем вы, вы не знали о многих вещах так же, как я, когда в последний раз находился в Ставке». Однако после своего разговора с Корниловым Савинков прибывает около восьми вечера в Зимний дворец и настаивает на необходимости «попытаться разобраться в недоразумении и вступить в переговоры с генералом Корниловым». Несмотря на тот факт, что в ходе этого разговора Корнилов заявлял, что отказался дать команду, он признал, что отправил Львова, чтобы тот сделал заявление о диктатуре. Вместе с тем он сказал, что это заявление было якобы ответом на мое предложение. Что же это было за «недоразумение», которое сделало желательным переговоры? Главнокомандующий всех действующих полевых армий, который сообщает правительству о немедленном провозглашении своей диктатуры, ни одним правительством ни на минуту не может быть оставлен во главе армий. В то же время генерал, который при таких обстоятельствах отказывается уйти со своего поста, явно совершает тяжелейшее преступление против государства. Для тех, кто сейчас буквально воспринимает слова Корнилова и, соответственно, считает меня сообщником, я скажу, что любые переговоры должны были проводиться не со мной, но с Временным правительством, у которого следовало просить ордер на мой арест.

Те, кто полагает, что генералом Корниловым была совершена bona fide[24] ошибка, могли придерживаться такого мнения до момента, пока Корнилову дали ясно понять, что Львов не имел никаких поручений от меня к генералу Корнилову и не мог иметь их.

В любом случае, если до 27 августа было возможно поверить, что генерал Корнилов совершает настоящую ошибку, то невозможно отрицать, что поступок его был преступлением. И следовательно, любые переговоры Временного правительства с действующим преступно человеком были бы вне закона. Следует признать, что были причины снисходительно обойтись с ним на том основании, что его «ошибка» была совершена при смягчающих обстоятельствах. Это была единственная причина, почему я счел для себя возможным выслушать Савинкова и других, выступавших в пользу переговоров 27 августа, ибо я понял это так, что они признают настоящую ошибку Корнилова. Я предложил, чтобы они сами «вели переговоры» с генералом Корниловым, то есть я попросил их использовать все их влияние на генерала, чтобы побудить его подчиниться Временному правительству пока не поздно, пока его действия не привели к слишком серьезным последствиям лично для него и помимо всего для государства. Однако я считал недопустимым позволить проведение каких бы то ни было pourparlers[25] между Корниловым и Временным правительством. Я не мог даже позволить какой-либо задержки в принятии необходимых мер в отношении генерала Корнилова. По моему мнению, лишь немедленные и решительные действия могли воспрепятствовать дальнейшему развитию событий и спасти Россию от кровопролития.

Очевидно, те, кто искренне верил, что все беды были вызваны тем, что Львов ввел в заблуждение Корнилова, склонялись к переговорам только до утра 27 августа, то есть до того дня, когда была опубликована прокламация Корнилова о «великой провокации» и «миссии Львова». С этого момента исчезли все возможные сомнения: опасные намерения были налицо, стало ясно, что любая возможность переговоров исчезла. Когда Савинков к утру 28 августа узнал о том, что Корнилов отказался расстаться с властью, арестовал Филоненко и направил Дикую дивизию в вагоне для кавалерийских войск, назначив Крымова командовать ею, то есть нарушил свое обещание, то даже он, Савинков, понял, что при «таких обстоятельствах» невозможно вступать в переговоры с генералом Корниловым. На следующий день, 29 августа, Савинков, как военный губернатор Петрограда, издал воззвание к жителям столиц, которое начиналось словами: «В опасный час, когда враг прорвался через наш фронт и когда пала Рига, генерал Корнилов попытался дискредитировать Временное правительство и революцию и примкнул к рядам врагов».]

Керенский. В ту ночь, когда я зачитывал Временному правительству оба документа (лента разговора с Корниловым и «пункты» Львова), один за другим, насколько я помню, никаких возражений не возникло.

Председатель. Значит, после этого собрание было назначено в ночь с 26 на 27 августа, когда…

Керенский. Собрание Временного правительства уже предварительно было назначено на эту ночь. На встрече я доложил обо всех обстоятельствах довольно подробно — о визите Львова и всех последующих событиях. Затем я сделал предложение… Мое предложение сводилось к тому, чтобы генерал Корнилов передал власть, и больше ни к чему другому.

Параграф 22

Председатель. А разве вы не предлагали другим министрам или министры не предлагали вам, что в свете обстоятельств, в свете очевидного переворота вам нужно предоставить особую власть — неограниченную власть, чтобы сражаться с контрреволюцией?

Керенский. Да. Хотя точных слов я не помню. Не думаю, что я сказал именно так, но я указал, что необходимо, чтобы у меня была определенная свобода действий. По моему мнению, это было обязательно.

Председатель. Следовательно, Временное правительство уже в ночь с 26 на 27 августа имело дело с проблемой восстания, о котором мы сейчас говорим?

Керенский. Я не помню, упоминалось ли слово «восстание». Мы в общих чертах говорили о крайне серьезной ситуации, о явных фактах несоблюдения субординации Корниловым, о попытке сбросить Временное правительство.

Я забыл сказать, почему «они» желали, чтобы я поехал в Ставку. Львов несколько раз говорил, что они считали крайне важным, чтобы имела место законная передача власти, чтобы не было захвата власти, но чтобы было официальное решение Временного правительства передать ее. «Они», похоже, особенно подчеркивали это. Львов, по крайней мере, три раза заострил внимание на этом пункте и настойчиво повторял, что они придают крайне важное значение тому, чтобы Временное правительство решило передать власть и чтобы все было сделано в совершенно законной форме.

Раупах. Скажите нам, пожалуйста, а не была ли сдача портфелей министрами на заседании той ночью вызвана попыткой предоставить вам больше власти, чтобы сражаться с восстанием?

Керенский. Положение было такое сложное! Взаимоотношения внутри Временного правительства уже были довольно напряженные, в то время как сейчас, при вновь возникших обстоятельствах, необходимые шаги едва ли можно было предпринять поспешно. Правительству не хватало сплоченности и солидарности. Больше всего смущала «полярность» Кокошкина и Чернова. Эти два элемента едва ли могли действовать совместно или даже оставаться рядом в такой момент.

[Границы власти, полученной мною у Временного правительства накануне 27 августа для подавления мятежа Корнилова, были сформулированы в моем послании к народу, изданном в тот же день, 27 августа: «Временное правительство находит необходимым ради спасения страны и республиканского порядка наделить меня властью принять срочные и решительные меры, чтобы погубить в зародыше любые попытки захватить высшую власть в государстве и права, завоеванные революцией для своих граждан. Я принимаю все необходимые меры для сохранения порядка и свободы в стране». Этот текст подтверждает, что в ночь накануне 1Л августа я не получил «всей полноты власти», но лишь определил силы для решения определенной проблемы, а именно: быстрой и наименее болезненной «ликвидации» корниловского движения. Если тогда, после почти мгновенного подавления восстания, наступил бы период «квинквирата» — правления, состоящего из пяти человек (так называемого директората), то такая форма правительства меньше всего соответствовала бы моему желанию, при том, что такая концентрация власти, какая сложилась 27 августа, казалась мне совершенно необходимой. Вступая в борьбу с заговором, направляемым волею одного человека, государство должно противостоять этой воли властью, способной к быстрым и решительным действиям. Ни один коллегиальный орган не может выступать как такая власть, и тем более если он представляет собой коалицию.

Удар, нанесенный Корниловым, был нацелен на само соединение сил, которые правили страной, на Временное правительство, и не мог не укрепить центробежные элементы внутри оного. Временное правительство переживало такой же кризис, как в период 3–5 июля; единственная разница состояла в той роли, которую играли политические партии (правые и левые), — роль эта теперь стала противоположной по сравнению с прежними. Борьба с Корниловым должна была вестись во имя всего народа и с его участием. А правительство должно было действовать только как общая власть народа, не примыкая к правому крылу для соглашения с восставшими и не склоняясь к левому крылу для сражения с целыми группами и классами населения под предлогом подавления контрреволюции. Насколько мы можем судить, Временное правительство выполнило свою задачу концентрации власти. В любом случае оно не пролило ни капли крови и не позволило принести ни одной лишней жертвы, не отступило ни на один шаг от клятвенных обещаний править во имя общих интересов всего государства.

Таков был мой точный ответ на риторический вопрос, заданный мне 5 сентября на демократической конференции Д. Г. Церетели: «Когда в момент броска Корнилова для того, чтобы иметь развязанными руки против него, того, кто двигался на революционный Петроград с диктатурой, глава правительства почувствовал необходимость (но только в этом особом случае) противопоставить Корнилову революционную власть одного человека, был ли он прав или нет?» На этот вопрос сам Церетели немедленно ответил, что, по его мнению, «он был не прав». Он думает, что «фактически только союз всей демократии в тот момент, безраздельный союз правительства и всех его представителей в демократии мог на самом деле спасти революцию».

Но если они спасли ее, что тогда было неправильно? Почему тогда Церетели не только говорил обо мне, что «во время его правления он совершал ошибки», но также и счел возможным заявить: «Пусть демократия сама обвиняет себя, если на такой высоте ее представитель повернет голову и свернет шею». (Смех.) Каким образом «поворот моей головы» мог стать очевидным? Разве я сам склонялся к тому, чтобы между 27 и 30 августа броситься в руки экстремистов и развернуть, при поддержке Советов, кампанию против всей России, жившей вне Советов, подтверждая таким образом полноту своей власти путем ужасов гражданской войны? Или заключалось ли это в том, что, оставаясь представителем всей демократии, всей свободной и преданной свободе России, я не появился в ночь накануне 28 августа перед Центральным исполнительным комитетом Советов рабочих и солдатских депутатов, чтобы «безраздельно соединиться» только с одной частью демократии, пусть даже весьма влиятельной? Разве не ясно каждому, что, если бы моя голова действительно пошла бы кругом, я смог бы восстановить в России тиранию на два месяца раньше (чем она пришла на самом деле) на этом самом Центральном исполнительном комитете в ночь перед 28 августа, прикрываясь паролем: «Вся власть Советам»? Или, вероятно, поворот моей головы проявился бы в том факте, что на следующий день после бескровного разрешения Корниловского мятежа я настоял на возобновлении работы Временного правительства как целого. Но мне помешали выполнить мое желание лишь помехи извне, которые вынудили меня сдерживаться три недели, стиснув зубы при виде того, как государство разрушается, а революция гибнет, просто из-за того, что победа всей России, о которой все думали, была полностью и исключительно приписана Совету рабочих и солдатских депутатов. А они (воображаемые победители!) все время готовились к тому, чтобы диктовать свои условия России и правительству! Нет, вино победы не бросилось мне в голову; хотя, если хотите, голова у меня действительно шла кругом, но только из-за моего осознания того, что, несмотря на все искушения, я оставался трезвым до последнего, хотя и в полном одиночестве. Я был одинок с самого начала восстания, когда из-за поведения Милюкова и газеты «Речь» левые начали охоту на всю партию конституционных демократов, а «Известия» Центрального исполнительного комитета требовали устранения представителей этой партии из правительства. Тогда я был единственным, кто сказал, в чем позже Церетели тщетно пытался убедить демократическую конференцию: «Нельзя подходить к политическим течениям с критериями уголовного кодекса». И «когда вам говорят, что вы должны определить степень участия отдельных людей или организаций и что участие обязывает вас отстранить от политической деятельности целую политическую партию, состоящую из чужеродных элементов, значит, говоря политическим языком, проблема поставлена неправильно».]

Раупах. Выходит, что с того момента, когда вам были переданы портфели, вы решили, что полнота власти принадлежит вам?

Керенский. Нет, я так не считал, и поэтому отказался принять отставку. Проблема просто состояла в том, чтобы создать такие условия, которые позволили бы действовать быстро и решительно и сделали бы возможным в случае необходимости совершить перегруппировку внутри Временного правительства. Это привело к тому, что отношения с некоторыми кадетами среди министров стали несколько напряженными. Впрочем, определенные соответствующие различия в наших и их отношениях к событиям говорили сами за себя. Большинство министров продолжали выполнять свои функции, и в конечном итоге все они вносили вклад в подавление восстания. Только очень маленькая группа министров, два человека, не более, подняла вопрос об отставке достаточно формально и решительно устранилась от всяческих контактов с Временным правительством. Они подчеркивали, что больше не являются министрами. Я постоянно пытался внушить им, что они сами подали в отставку, поскольку я не принял отставку членов Временного правительства.

[Чернов тогда тоже немедленно подал в отставку и вышел из состава Временного правительства, однако он энергично участвовал в подавлении восстания; он проехал по всем позициям вокруг Петрограда и издал свое воззвание в «Сельском министре», который в то время сделался известным органом. В настоящее время, когда в России или, скорее, в Московии «рыцари разоблачений и казней» рвут и мечут, я считаю своим долгом подчеркнуть тот факт, что поведение тех двух министров-кадетов ни в коем случае не было типичным. Другие министры — конституционные демократы — остались с большинством Временного правительства. Еще меньше выводов можно сделать из поведения двух членов правительства относительно настроений всей кадетской партии в то время. Нам надо смотреть на факты и помнить, что случилось с 3 по 5 июля. Тогда все было то же самое, но vice versa[26]. Попытка восстания тогда также происходила с участием элементов, враждебных коалиции, только тогда это были левые элементы. Тогда также было необходимо принимать быстрые и решительные меры, и тогда тоже были колеблющиеся, но на противоположном крыле Временного правительства. Эти колебания продолжались до раскатов грома, которые гремели под Калушем и Тарнополем, но не достигли Петрограда. Теперь, как и тогда, никто не одобрил «способ действий»: в обоих случаях была полная солидарность по этому вопросу между обоими крылами Временного правительства.

В обоих случаях вопрос заключался лишь в способе борьбы с мятежниками, то есть нужно ли действовать решительно или искать пути к примирению. Подобно тому как 3–5 июля для людей, которые были совершенно незнакомы с социал-максималистским менталитетом, простые колебания в необходимости решительных мер казались преступлением. И так же после 26–30 августа «предателями революции» были названы те, которых оскорбляли, называя людьми, слишком приблизившимися к чувствам «корниловцев», или теми, кто слишком хорошо понимал мотивы деятельности последних. Обе эти партии, в свою очередь, не смогли «разглядеть леса за деревьями»; увлекшись личными чувствами, они проглядели государство, ту страшную опасность, которая в равной степени таилась в большевизме и в корниловщине. В обоих случаях позиция членов правительства, которые прекрасно понимали мотивы преступных движений, была тем более сложной, потому что внутри их партий, и левых и правых, максимализм уже нашел весьма действенный отклик. Давайте вспомним Камкова или Мартова в дни с 3 по 5 июля и Милюкова или Струве в дни корниловского движения.

Недостаток остроты на краях составлял как силу, так и слабость коалиционного правительства; он составлял силу столько времени, пока государственная сознательность преобладала над классовыми и групповыми интересами, но стала слабостью, когда сознательность эта исчезла.

Возвращаясь к министрам-кадетам, которые раньше, во время и после корниловщины, находились во Временном правительстве, я чувствую себя обязанным засвидетельствовать злонамеренные попытки опорочить таких чистых людей, как Карташев, Ольденбург, Кишкин и других, обвиняя их в том, что они интриговали или пытались устроить заговор против демократии. Если эти убежденные радикалы представляли русскую буржуазию как члены кадетской партии, то самая мудрая часть их, по словам самого Церетели, «понимала, что в этот момент авантюра Корнилова не означала подтверждения принципов, выдвинутых Корниловым, но „полное разрушение страны“». Кадетская партия также повторила ошибку некоторых ее членов: после 27–29 августа Милюков вскоре уехал «отдохнуть» в Крым, в то время как я, премьер-министр, до самого открытия Временного совета республики, ведя переговоры с кадетской партией, был вынужден иметь дело главным образом с довольно проницательным, дальновидным, настоящим государственным деятелем В. Д. Набоковым.]

Раупах. Я ставлю вопрос относительно вашей власти потому, что отстранение главнокомандующего могло быть возможным лишь по приказу правительства.

Керенский. Это было сделано до отставки министров.

Раупах. Значит, был указ, решение правительства снять с Корнилова полномочия?

Керенский. Это было немедленное решение.

Председатель. А оно существует в письменном виде?

Керенский. Не знаю, существует ли оно в письменном виде, поскольку заседание было весьма бурным.

Раупах. Значит, отстранение было не вашим личным волеизъявлением, но решением правительства?

Керенский. Конечно. Я только не могу сказать, было ли это решение записано где-либо. На заседании присутствовали главный секретарь Временного правительства и чиновники из бюро, которые позднее внесли все решения в журнал. Я только помню, что мой порыв был обращен на просьбу к Корнилову немедленно оставить свой пост. Таково мое заявление.

Раупах. Вы помните, как была составлена телеграмма? От вашего имени или от имени Временного правительства?

Керенский. Телеграмма была составлена впопыхах.

Раупах. А она не вошла в журнал исходящих документов?

Керенский. Она была составлена очень поспешно. Надо не забывать об обстоятельствах той ночи.

Раупах. Но она должна существовать. Она была передана по прямому проводу. Она должна быть здесь; но мы не смогли найти ее там.

Керенский. Что вы имеете в виду под «там»?

Раупах. В Ставке. Ее и не должны были там найти.

Керенский. Что вы имеете в виду «ее и не должны были там найти»!

Шабловский. Оказалось, что она пропала. Ее забрал Корнилов; ее привезли в Ставку; использовали как доказательство, однако там ее так и не обнаружили. Мы не получили ее оригинал.

Раупах. Значит, отстранение Корнилова не было вашим личным актом, но решением Временного правительства? Это очень важно.

Керенский. Меня подвигло на это одобрение Временного правительства, прежде чем прошения об отставке министров были вручены мне. В этом не следует сомневаться. Я сделал подробный доклад, вместе с вытекающими из этого выводами.

[Следственная комиссия так подробно вникала в вопрос о времени отстранения генерала Корнилова и обстоятельств, при которых телеграмма об этом была ему направлена, потому, что по ходу следствия формальные недостатки телеграммы, упомянутой в одном из пунктов моего допроса, были расценены как один из серьезных мотивов отказа Корнилова сложить с себя полномочия. Эти недостатки были следующие: 1) отсутствие серийного номера; 2) простая подпись «Керенский» без добавления моего статуса; 3) отсутствие каких-либо ссылок на решение Временного правительства. Но если генерал Корнилов на самом деле испытывал какие-либо серьезные сомнения в подлинности этой телеграммы или в том, что я обладал властью послать ее, то он мог и должен был, прежде всего, немедленно обратиться к следствию, чтобы удостовериться в подлинности ее; и во-вторых, его скептицизм каким-нибудь образом отразился бы в разговоре с Савинковым по аппарату Хьюгса 27 августа. Но конечно, он ничем не показал, что не уверен. Среди других мотивов отказаться сдать полномочия, которые были записаны машиной Хьюгса, не упоминается о формальных дефектах телеграммы. Только в одном из показаний Корнилова, известных мне, он, кстати, говорит: «Утром 27 августа я получил телеграмму, подписанную „Керенский“, но без номера, в которой содержалось указание, чтобы я передал свой пост Лукомскому». Вот и все!

Филоненко, если можно верить его показаниям по этому делу, утверждает, что это именно он вызвал у генерала Корнилова сомнения относительно аутентичности телеграммы и что именно он признал ее подлинность 27 августа в разговоре с Савинковым. Другими словами, из версии Филоненко следует, что устранение всяческих сомнений в подлинности телеграммы не оказало ни малейшего влияния на дальнейшее поведение Корнилова. Генерал Лукомский также ни на минуту не сомневался в подлинности моей телеграммы, потому что без вопросов отправил мне ответную телеграмму с обоснованным отказом взять на себя командование вместо генерала Корнилова.

Я намеренно объясняю этот незначительный эпизод с телеграммой с такими доскональными подробностями, чтобы показать, насколько дотошно и внимательно следственная комиссия проверяла каждое указание в пользу генерала Корнилова и жаждала установить мельчайший факт, который мог бы подтвердить мотив, оправдывающий поведение генерала Корнилова. Насколько отличалась деятельность следственной комиссии, образованной лично мною, от попытки «спрятать под замком признания в суде и в могиле правду, цели движения и участие членов Временного правительства в этом деле»! Но именно такова была цель, которую приписывает генерал Алексеев «невидимым участникам (Корниловского мятежа), которые выступали как хозяева судьбы и руководители следствия».

Разве весь характер деталей моего расследования не доказывает настоящую независимость следственной комиссии, что позволило следователям так пристально и порой даже придирчиво расследовать действия «хозяев судьбы»? Инсинуации Алексеева лишь подтверждают одну вещь: то, что общество, образованное судопроизводством Щегловитова, лишь заслуживает трибунала а 1а[27] Стучки[28].

Параграф 23

Шабловский. Что произошло в хронологическом порядке после того, как вы отправили первую телеграмму; какие возражения возникли в свете обращения к населению премьер-министра от 1Л августа, которое было тогда составлено?

Керенский. Я думаю, тогда возник вопрос о желательности задержки этой телеграммы, и, по-моему, она и была задержана. Но о какой телеграмме вы говорите?

Шабловский. О сообщении от вашего имени от 27 августа. (Один из членов комиссии передает данную телеграмму Керенскому.)

[Я помню, что отправка по телеграфу этой телеграммы, которую я адресовал населению, была задержана, но не из-за мотивов, на которых настаивали люди, предложившие задержать ее. Эти люди беспокоились о том, чтобы отложить обнародование «конфликта» между Временным правительством и генералом Корниловым, чтобы не потерять возможность найти «компромисс» и урегулировать недоразумение мирными путями, на основе «взаимных уступок». Как я уже объяснял, я не мог согласиться на это, и мое согласие было еще менее возможным, поскольку ближе к вечеру 27 августа, особенно в течение ночи, большинство переговорщиков настаивали на компромиссе, не предполагая настоящую ошибку Корнилова (которая к тому времени была полностью опровергнута фактами), но на почве «трезвого расчета реальных сил». К тому времени генерал Корнилов уже находился в партии войны, которая мобилизовала свои силы.

Среди публики в основном царило убеждение, что активные действия генерала Корнилова против Временного правительства начались не после того, как он ознакомился с моим телеграфным обращением к населению от 28 августа, а после того, как по телеграфу всем железным дорогам было передано запрещение выполнять какие-либо приказы «бывшего» Верховного главнокомандующего, то есть Корнилова. Это ошибочное убеждение усиленно поддерживают корниловцы. На самом деле сам Корнилов, когда говорит, что только 28 августа он «принял решение открыто выступить и выдавить Временное правительство силой», пытается представить свое движение как следствие того, что Временное правительство «28 августа объявило его предателем родины».

На самом деле мое обращение не сыграло никакой роли в решении Корнилова предпринять выступление. Это ясно даже из реплики, записанной генералом Корниловым в день 28 августа, со ссылкой на копию моей телеграммы, адресованной генералу Клембовскому, о которой было доложено Корнилову. Генерал Корнилов написал на копии этой телеграммы следующее: «Я прошу генерала Клембовского дать мне немедленно знать о его решении, поскольку на почве его вчерашней телеграммы (то есть от 27 августа) я уже принял определенное решение, отмена которого вызовет небывалые конвульсии в армии и в стране». В тот же день (27 августа) эшелоны Крымова начали пробиваться вперед, поэтому возникла необходимость снять рельсы, чтобы удержать его войска. 27 августа сообщения генерала Корнилова с фронтом были завершены, и был послан приказ командующим отдаленными округами, чтобы они отныне и далее подчинялись Корнилову. Я знаю по крайней мере об одной такой телеграмме, которая была направлена командующему Московским военным округом. Генерал Деникин уже отправлял в тот день Временному правительству свою лаконичную, но понятную телеграмму за № 145, которая начиналась словами: «Я солдат и не могу играть в прятки», и он предпринял на месте ряд недвусмысленных мер. Короче говоря, 27 августа мобилизация войск для операций на широком фронте интенсивнее всего проводилась в Ставке. Поэтому ночью 27 августа, пока переговорщики осаждали меня в Зимнем дворце, в Ставке уже было принято безоговорочное решение «вынудить Временное правительство убрать из своих рядов тех министров, которые, согласно моей (Корнилова) информации, являются предателями родины, и, во-вторых, реорганизовать само правительство таким образом, чтобы обеспечить для страны сильную и твердую власть. Для оказания давления на Временное правительство я решил использовать 3-й кавалерийский корпус генерала Крымова, приказав ему продолжать концентрацию по направлению к Петрограду». Это представляет собой весьма ценное признание генерала Корнилова.

Между тем он думает, что все поверят его солдатскому слову чести и что никто даже не усомнится в том, что только после того, как правительство оскорбило его, Корнилов вдруг принял решение открыто выступить; между тем проект его знаменитого «Обращения к народу» фактически уже был готов 27 августа, а мое обращение, вероятно, лишь ускорило его обнародование, с уместными изменениями в начале текста[29].

ОБРАЩЕНИЕ К НАРОДУ

«Я настоящим объявляю:

26 августа генерал Корнилов направил ко мне члена Государственной думы В. Н. Львова с приказом передачи Временным правительством всей полноты гражданской и военной власти в личное ведение Корнилова в свете образования НОВОГО ПРАВИТЕЛЬСТВА для управления страной. Подлинность полномочий депутата Львова делать мне такое предложение была позднее подтверждена генералом Корниловым в его разговоре со мной по прямому проводу. Понимая в предъявлении таких требований, адресованных Временному правительству в моем лице, желание некоторых кругов русского общества воспользоваться тяжелым положением государства в целях установления в стране государственной власти в противовес завоеваниям революции, Временное правительство находит безотлагательным:

наделить меня ради спасения НАШЕЙ страны, свободы и республиканского порядка властью принимать быстрые и решительные меры для искоренения какой бы то ни было попытки покушения на верховную власть в государстве и на права, которые граждане завоевали революцией.

Я принимаю все необходимые меры, чтобы защитить свободу и порядок в стране, и население будет информировано должным образом о подобных мерах.

В то же время я приказываю:

1. Генералу Корнилову сдать пост Верховного главнокомандующего и передать его генералу Клембовскому, командующему армиями Северного фронта, который преграждает путь на Петроград; генерал Клембовский должен временно занять пост Верховного главнокомандующего, пока он остается в Пскове.

2. Объявить город и район Петрограда находящимися на военном положении и распространить действия этого положения на местности, попадающие под его юрисдикцию.

Я призываю всех граждан сохранять полное спокойствие и соблюдать порядок, который так необходим для спасения страны. Я призываю все ранги армии и флота со спокойствием и самоотречением исполнять свой долг по защите страны от внешнего врага.

А. Ф. Керенский,

премьер-министр, военный и морской министр 27 августа 1917 года».

ВОЗЗВАНИЕ ВЕРХОВНОГО ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО

«Телеграмма премьера за № 4163 во всей ее первой части — полная ложь: это не я направил депутата Владимира Львова во Временное правительство, но он прибыл ко мне как посланник премьера. Депутат Алексей Аладин может засвидетельствовать это.

Таким образом, имеет место грандиозная провокация, которая ставит под риск судьбу ОТЕЧЕСТВА.

Русские люди!

Великая родина наша умирает. Час ее кончины близок. Вынужденный выступить открыто, я, генерал Корнилов, заявляю, что Временное правительство под давлением большевистского большинства Советов действует в полном согласии с планами германского Генерального штаба, в то время как вражеские войска высаживаются на берегах Риги; оно убивает армию и сотрясает основы страны.

Тяжелое сознание неминуемой гибели страны повелевает мне в эти грозные минуты призвать всех русских людей к спасению умирающей родины. Все, у кого бьется в груди русское сердце, все, кто верит в Бога, в храмы, — молите Господа Бога о явлении величайшего чуда, спасения родимой земли. Я, генерал Корнилов, сын казака-крестьянина, заявляю каждому, что мне ничего не надо, кроме сохранения великой России, и клянусь довести народ — путем победы над врагом — до Учредительного собрания, на котором он сам решит свои судьбы и выберет порядок своей новой государственной жизни.

Я не могу заставить себя отдать Россию в руки ее наследственному врагу, германской расе, и обратить русский народ в рабов германцев, но предпочту умереть на поле чести и сражения, лишь бы не видеть позор и бесчестие Русской Земли.

Русские люди, жизнь вашей страны в ваших руках!

Генерал Корнилов

27 августа 1917 года».

Моя телеграмма, которую хотели остановить миротворцы, была далека от того, чтобы «провоцировать» что-либо, в ней даже предлагалась существенная помощь Ставке тем, чтобы ей давалась возможность и дальше заметать следы. Определенное решение Корнилова, отмена которого, по его словам, «повлечет за собой громадные конвульсии в армии и в стране», было принято сначала, в то время как отказ подчиниться командованию последовал вслед за ним. Такова была реальная последовательность событий.

Только быстрые и решительные меры могли спасти страну, и они спасли ее тогда «от страшных и жестоких конвульсий». Я тем более не мог принять никакого промедления, поскольку с вечера 26 августа мне стало ясно, что нам придется иметь дело с событиями, которые разворачивались согласно ранее продуманному плану, и что, рассчитывая взять Временное правительство врасплох, заговорщики также позаботились о возможности иного поворота событий. Необходимо было также принять в расчет возможность неожиданности удара со стороны тех элементов, которые были готовы выступить в разных местностях, включая Петроград, с намерением образовать из них сражающиеся корпуса; мы располагали информацией о них. К этому можно добавить, что поездами, идущими из Могилева к Петрограду, которые были остановлены на путях 1Л и 28 августа, следовали группы людей, которые намеревались отличиться в Петрограде своей активной поддержкой Ставки.]

Параграф 24

Председатель. А были ли возражения против отправки телеграммы 27 августа?

Керенский. Возражения были. Настаивали, чтобы дело окончилось компромиссом. Это говорилось теми, кто впоследствии наиболее ярко выражал точку зрения Милюкова, который зашел ко мне, чтобы высказать свои соображения, и заявил, что я должен понять реальные силы, которые лежат на стороне Корнилова.

До тех пор пока не стало окончательно ясно, что мои предсказания были правильными и что Корнилов окажется в полном «вакууме», — до самого последнего момента оставалось большое количество сторонников политики компромисса, или, правильнее говоря, сдачи позиции Корнилову.

[Визит Милюкова в мой кабинет состоялся днем 28 августа.

В этой связи генерал Алексеев говорит в своих показаниях следующее: «Казалось весьма вероятным, что в этом деле генерал Корнилов действовал в соглашении с несколькими членами Временного правительства и что не только в течение последних дней августа — с 26-го по 28-е — это соглашение было нарушено, а в промежутке произошло некоторое недоразумение. Милюков и я снова обратились к премьер-министру 28 августа в три часа дня, чтобы попытаться убедить его отправить в Могилев нескольких членов правительства вместе с Милюковым, чтобы прояснить обстановку и достичь тем самым соглашения; или, по крайней мере, продолжить переговоры по аппарату Хьюгса. Однако в этом нам было решительно отказано». Я должен упомянуть, что, находясь в моем кабинете, генерал Алексеев все время хранил молчание, если не считать нескольких слов о положении на фронте в отсутствии командования, что имело место. Поэтому я смутно понимал причину его присутствия во время моего разговора с Милюковым. В любом случае до меня не дошло, что 28 августа в три часа дня передо мной сидели не просто сторонники, но соучастники, которые пришли ко мне с определенной встречи, как я об этом узнал позднее. Вряд ли нужно говорить, что на мотивы необходимости продолжения переговоров, которые изложены в приведенном выше показании генерала Алексеева, Милюков в нашем с ним разговоре даже не намекал; ибо, если бы он это сделал, у него не было бы возможности довести разговор со мною до конца.

Милюков рассуждал об интересах государства, о «патриотизме выступления генерала Корнилова», который ошибался единственно в своих методах. Наконец, в качестве ultima ratio[30] он выдвинул причину, которая казалась ему наиболее убедительной и эффективной, а именно, что реальная сила лежит на стороне Корнилова. На какие реальные силы рассчитывали в Ставке и на чем они основывали свою уверенность в широкой поддержке и успехе «открытого выступления против Временного правительства», можно понять из следующей дипломатической телеграммы за № 262 князя Трубецкого, получившего полномочия от генерала Корнилова, которая была отправлена утром 28 августа министру иностранных дел. Я пишу об этой телеграмме как о посланной по поручению Корнилова потому, что перед отправкой ее в Петроград князь Трубецкой показал ее генералу Корнилову, а тот, ознакомившись с текстом, сказал: «Отправьте ее». Вот текст этой телеграммы, которой мне стал известен только сейчас:

«При трезвой оценке положения следует признать, что весь командующий персонал, подавляющее большинство офицеров, и лучшая часть армии на фронте пойдет за генералом Корниловым. В тылу на ее стороне будет стоять все казачество, большинство военных школ, равно как лучшие части войск. К их физической силе нужно добавить превосходство военной организации над слабостью правительственных органов, моральное сочувствие всех несоциалистических элементов населения, постоянно растущее недовольство существующим порядком среди низших классов и среди большинства народных и городских масс, которые одурманены во всех отношениях, и равнодушие, которое повинуется лишь удару хлыста. Бесчисленное множество тех, кто были социалистами в марте, без колебаний немедленно перейдут на их сторону. С другой стороны, последние события на фронте и в тылу, особенно в Казани, продемонстрировали с безошибочной ясностью картину полного банкротства нынешнего порядка вещей и неизбежность катастрофы, если немедленно не разразится кризис.

Это соображение кажется решающим для генерала Корнилова, который понимает, что только решительностью можно остановить Россию на краю пропасти, в которую она иначе скатится. Нечего и говорить, что Корнилов готовит триумф кайзеру, когда германским войскам не придется ничего преодолевать, кроме наших широких просторов. Теперь зависит от людей, смогут ли они на полдороге остановить неминуемый кризис, сделав его, таким образом, безболезненным и сохранив реальные гарантии народной свободы, или если они возьмут на себя, путем оппозиции, ответственность за новые бесчисленные бедствия. Я убежден, что лишь немедленное прибытие сюда премьера, заместителя военного министра и вас, для установления совместно с Верховным главнокомандующим основ сильной власти, поможет отвратить грозную опасность гражданской войны».

Разве эта телеграмма еще раз не подтверждает, что мои срочные меры против выступления генерала Корнилова имели достаточные основания?

Насколько я помню, я ответил, что скорее умру, чем подчинюсь правым аргументам силы. Я добавил, что был поражен сделанным мне, премьеру, предложением, чтобы я продолжил переговоры после того, как генерал Корнилов осмелился заявить, что члены Временного правительства — агенты германского Генерального штаба. Да, я был очень зол. Я чувствовал особый гнев из-за полнейшего равнодушия Милюкова по отношению к этой, мягко говоря, совершенно недопустимой выходке Корнилова, хотя среди членов Временного правительства кое-кто был ближайшим политическим другом Милюкова. Даже князь Трубецкой, испытывавший на себе сильное давление в атмосфере Ставки, упоминает, что, когда 28 августа он ознакомился с содержанием «Обращения к народу» (приказ Корнилова № 1), он был «настолько изумлен им, что даже усомнился в его подлинности», и ему стало ясно, что «авантюристы подсунули генералу Корнилову документ, который тот подписал, не ознакомившись с ним должным образом». Текст документа ясно дал понять Трубецкому, что примирение невозможно.

Я также помню, что по ходу того разговора указал Милюкову на то, что мое отношение к выступлению Корнилова не отличается от отношения к большевикам в июле; что с точки зрения власти в государстве положение в обоих случаях точно такое же и что правительство столкнулось с аналогичной попыткой захватить власть силой и т. д. Я помню, как отстаивал Милюков, исходя из различий в мотивах преступления (относительно различий в мотивах я и сам этого не отрицал, как не отрицаю и сейчас), необходимость иного отношения со стороны правительства к самому преступлению. Таким образом, передо мною оказалась инверсия Мартова в июле. На самом деле передовицы в газете «Речь» (ведущий орган социал-демократов) в это время перекликались с передовицами «Новой жизни» (орган меньшевиков-интернационалистов) в период большевистского выступления.

Я уже упоминал, что отдельные выдающиеся либералы своим поведением в корниловские дни давали обильный материал большевистским и околобольшевистским демагогам. В рядах демократии началось окончательное наступление на единственную национальную идею, которая могла спасти государство от политической смерти, — на идею единственной универсальной национальной власти. Некоторые начали нападать открыто, другие — трусливо, прячась за паролем «коалиция без кадетов», хотя они прекрасно понимали, что этот пароль практически означал отрицание коалиции, поскольку все, что было прогрессивным, но не демократичным, включая промышленную аристократию Москвы, тогда объединилось вокруг конституционно-демократической партии.

После выступления Корнилова правительство осталось одиноким в своем стремлении вновь объединить «представителей всех тех элементов, которые ставили вечные и общие интересы страны выше временных и частных интересов отдельных партий или классов». Правительство в своем послании к населению от 1 сентября, в котором оно провозгласило Россию республикой, объявило это стремление безотлагательной задачей. «Вечное и универсальное» было забыто всеми партиями и классами во имя «временного и частного»; и среди демократии, и среди буржуазии непримиримое, но активное меньшинство быстро захватывало влияние и власть. Если, однако, можно понять большевиков, которые, выпустив на волю темные животные инстинкты народной массы, хотели захватить и использовать для собственных целей эти по-настоящему гигантские силы, то «реалистическая» политика непримиримого крыла буржуазных интеллектуалов, которые поставили своей целью освободить государство от гнета всей «революционной демократии», не имея при этом в распоряжении никакой реальной силы, может озадачить кого угодно. Поистине, Бог лишает разума тех, кого хочет наказать. Но, наказывая себя, эти «трезвые» элементы страны сильно помогли анархистам-большевикам ввергнуть Россию в пропасть.]

Керенский. Помимо попыток достичь компромисса, в это время имел место настоящий исход из страны, которая, как известно, была обречена на гибель. На самом деле однажды ночью я ходил по Зимнему дворцу почти один не потому, что я не хотел сотрудничать с кем-нибудь еще, но просто потому, что вокруг создалась такая атмосфера, что считалось более благоразумным держаться подальше от такой болотистой почвы.

[Следует признать, Милюков выбрал весьма подходящий момент, чтобы доказать мне, что реальная сила находится на стороне Корнилова. День 28 августа был временем величайших колебаний и громадных сомнений в силе противников Корнилова, а также великой нервозности в гуще самой демократии. Затянувшееся предложение самой «контрреволюции» побудило многих преувеличить силу приверженцев «республиканской реакции» в стране. Сбитые с толку шумным провалом «корниловской революции», многие люди жестоко ошиблись в самом Милюкове. Я никогда не забуду долгие болезненные часы того понедельника и, особенно, в ночь на вторник. Какому давлению я подвергался все время и старался сопротивляться, в то же время понимая растущую озадаченность вокруг меня! Эта петроградская атмосфера полнейшей моральной депрессии делалась еще более невыносимой от осознания, что на фронте нет главнокомандующего, в стране происходят эксцессы, а дислокация транспорта в любой момент может привести к необратимым последствиям в до сих пор с трудом восстанавливающемся механизме государства. Во время тех томительных болезненных дней я был обременен поистине нечеловеческой ответственностью! Я вспоминаю с чувством удовлетворения, что я не склонился под этим бременем. И также я с благодарностью вспоминаю тех людей, которые по-человечески поддерживали меня. И только на следующий день, 29 августа, могучая реакция против сумасбродной попытки конспираторов проявилась по всей стране. Я уже говорил, и должен еще раз подчеркнуть, что заслуга в победе над Корниловым ни при каких обстоятельствах не должна быть приписана исключительно Советам. Движение Корнилова было бескровно уничтожено в первые же минуты лишь благодаря энтузиазму и единству всей страны, которая устремилась к национальной демократической власти. Это единство охватило неизмеримо большие слои населения, чем в то время охватывали круги Советов. Новые муниципальные органы и местные органы управления — земства тогда играли громадную роль в народном движении. Сотни и сотни телеграмм из всех уголков России ясно говорили о том, что в это время «объединение всех жизненных сил страны» не было пустым звуком. Не следует забывать, что именно в то время шел здоровый процесс падения политического значения Советов в государстве. Этому процессу помешала корниловщина, которая обратила Советы в цитадели большевиков. Не следует забывать и то, что правительство принимало все свои решения и издавало приказы до того, как стало известно о самом факте корниловского выступления. Легенда о том, что правительство приняло меры против Корнилова лишь под давлением Центрального исполнительного комитета Советов рабочих и солдатских депутатов, абсолютно противоречит фактам. Проглядывая газеты того периода, я наткнулся в выпуске «Известий» Центрального исполнительного комитета рабочих и солдатских депутатов от 27 августа на характерную маленькую статью, озаглавленную «Ночь тревоги», которая поразительно ясно показывает, насколько далеки были даже самые информированные жители Петрограда от понимания реальных событий утра 27 августа, наполненного непрерывными и тревожными заседаниями министров и консультациями премьера с военными властями. Все сводилось лишь к ожиданиям уличных демонстраций по поводу прошествия шести месяцев после начала революции. Газета, о которой идет речь, завершает свое описание той тревожной ночи сообщением, что «по данным опроса, большевики и другие организации сделали категорические заявления о том, что они не готовились и не планировали каких-либо выступлений. Такие же заявления были сделаны всеми демократическими организациями». На самом деле день 27 августа в Петрограде прошел совершенно спокойно, не было заметно ни намека на восстание большевиков, которое с такой уверенностью предрекал В. Н. Львов. Автор этой небольшой заметки ни малейшего понятия не имел, насколько он близок к истине, сообщая, что «некоторые предположения о возможности такого движения были спровоцированы организациями правых». 28 августа был самым тяжелым днем из-за царившей вокруг неуверенности, в то время как вечером 29-го уже стало возможным издать следующее правительственное коммюнике: «Мятежная попытка генерала Корнилова и горстки авантюристов, которые собрались вокруг него, оказалась полностью изолированной от действующей армии и флота. Только маленькие подразделения, которые двинулись на Петроград по приказу генерала Корнилова, все еще пребывают в заблуждении, однако дальнейшее продвижение этих эшелонов было остановлено, а связи между ними прерваны. Отовсюду из провинций прибывают рапорты, подтверждающие полную лояльность войск и населения Временному правительству, в то же время все общественные организации присылают декларации о своем решении поддерживать правительство». 20 августа Зимний дворец опять был полон народа и оживлен, а те, кто рассчитывал на баланс сил, оставили свои сомнения. Генерал Алексеев вечером уехал в Ставку, но уже 1 сентября Временному правительству пришлось признать: «Неповиновение генерала Корнилова подавлено, однако волнение, внесенное им в ряды армии и в страну, велико. Вновь появилась еще большая опасность, угрожающая судьбе страны и ее свободе. Временное правительство считает своей главной задачей восстановить порядок в государстве и боеспособность армии». В своем выпуске от 3 сентября «Известия» Центрального исполнительного комитета Советов рабочих и солдатских депутатов в своей заметке под названием «Не разрушайте армию» поставили прямой вопрос: «Разве неправедные поступки и убийства, опозорившие имя русского солдата, спасли Россию от заговора Корнилова? Нет; Россия была спасена чем-то совершенно другим». Если в какой-нибудь газете нейтральной страны был бы задан вопрос германскому правительству, не собирается ли оно воздвигнуть на Зигаллее в Берлине монумент победителю России — Ленину? — то я весьма серьезно могу заявить, что большевики должны воздвигнуть на одной из площадей прежней России обелиск Корнилову с надписью: «In hoc signo vinces»[31].]

Председатель. А у вас не было разговора в отношении создавшегося положения с Терещенко, Дутовым, Карауловым и Савинковым?

Керенский. Эти разговоры не имели никакого отношения к моей телеграмме от 27 августа. Насколько я помню, Дутов и казаки прибыли ночью того дня.

Председатель. Так и было.

Керенский. Они прибыли с намеком, что хотели бы поехать в Ставку в качестве посредников, чтобы попытаться наладить отношения с Корниловым. Я повторил, что дам им требуемое разрешение. Однако на следующий день, 28 августа, со стороны Корнилова последовал не только открытый акт неповиновения, но и заявление о том, что мы — Временное правительство — германские агенты. Я отказал дать разрешение казакам отправиться в Ставку, сказав, что при создавшихся условиях никакое посредничество или поездки для улаживания дел невозможны, поскольку проблема перешла в совершенно иную стадию. Казаки были сильно возбуждены и сожалели о том, что я сначала позволил им выехать в Ставку, а потом отменил разрешение. Я все время отвечал им, что в этот промежуток времени положение изменилось коренным образом.

[В целом в августе поведение Совета казачьих войск было довольно провокационным; в те дни его члены и особенно председатель с трудом удерживались от того, чтобы не выплеснуть наружу свои истинные мнения и намерения. Мне пришлось говорить с ними довольно резко, тем более что я мог противопоставить их политическим заявлениям нрав казаков на фронте, которые после того, как Советом казачьих войск была выдвинута резолюция о возможности смещения Корнилова, возражали против политики Совета. Когда позднее, 29 и 30 августа, одна депутация за другой прибывала ко мне из объединений 3-го казачьего полка, я в первый раз получил возможность убедиться в необычайном преувеличении идеи о каком-то особом союзе между высшими и низшими чинами в казачестве. Я смог еще раз в этом убедиться через мой собственный опыт в Гатчине. Когда туда прибыла делегация Совета казачьих войск и начала, помимо прочего, действовать против меня, как «предателя» Корнилова, казаки не имели успеха среди рядовых и младших офицеров полка, но, напротив, обнаружилась благодатная почва для большевиков-пропагандистов, которые также агитировали против меня, но сосредотачивали свое внимание на совершенно других вопросах. В конце концов, после того как большевики решили «доставить» меня Дыбенко, они намеревались заодно арестовать и своих же офицеров. Следовательно, я ничуть не удивился, когда до меня дошли печальные новости о сражении на Дону против московских большевиков.]

Раупах. А как насчет предложения Якубовича, Туманова, Савинкова и Лебедева пойти на компромисс?

Керенский. Я не помню никакого разговора с Якубовичем и Тумановым. Что же до Савинкова, с ним состоялся разговор о том, чтобы предоставить возможность обговорить этот вопрос со Ставкой по прямому проводу, уже вечером 26 августа.

Раупах. Но после этого разве он не говорил, что это еще возможно?

Керенский. Ему дали возможность говорить по прямому проводу, что он и делал на протяжении всего дня. Однако, когда пришла телеграмма Лукомского, о которой вы, вероятно, помните, и Савинков прочитал ее, он сделал мне заявление насчет того, что ссылка на него — клевета и что он никогда не проводил и не мог проводить переговоры от моего имени. Он сделал такое же заявление Корнилову по прямому проводу.

Раупах. Не послужил ли тот разговор причиной того, что Савинков указал, что была некая возможность…

Керенский. Это было той ночью.

Раупах. После разговора по прямой линии?

Керенский. Возможно. Я не помню.

Раупах. Я особенно желаю прояснить вопрос относительно всех упомянутых людей.

Керенский. Это были люди разного рода; их следует разделить на две группы. Что касается казаков, они просто беспокоились о том, чтобы вовремя добраться до Ставки. Я не сомневаюсь, что среди таковых находились люди, которые, как, например, Милюков, были убеждены, что победа будет за Корниловым, а не на стороне революции.

Раупах. На стороне «реальных сил»?

Керенский. Как я раньше говорил, всех этих людей нельзя сваливать в одну кучу. Что до Якубовича и Туманова, я не помню, чтобы говорил с ними. Вероятно, они тоже говорили со мной, но эта беседа, наверное, была настолько несущественна, что я ничего о ней не помню. Я знаю одно: когда я спросил, как так получилось, что я не видел ни Туманова, ни Якубовича, мне кто-то сказал, я точно помню, что все это дело так сильно подействовало на Туманова, что он находится в крайне подавленном состоянии. Я думаю, что Якубович пришел позже, и, если не ошибаюсь, я попросил его пригласить несколько человек, чтобы помочь организовать оборону. Между тем я отчетливо помню предложение Савинкова говорить по прямому проводу 27 августа и потом визит Милюкова 29-го. Впоследствии на собрании Временного правительства, когда мы обсуждали этот вопрос, я думаю, уже накануне разрешения кризиса, часть Временного правительства высказалась за необходимость компромисса в свете «корреляции сил» и необходимости избежать волнений. Некоторые возражали, что это неминуемо укрепит позиции большевиков. Проводились разные разговоры, но в другой связи — в связи с оценкой корреляции сил. Я стоял на определенной позиции, что не существует двух партий, но только Временное правительство и генерал, нарушивший свой долг.

Была еще группа лиц, выражавшая часть общественного мнения, которые считали, что существуют две партии с равными правами бороться за власть; вести друг с другом, так сказать, мирные переговоры и призывать к посредничеству. Я придерживался мнения, что такой курс нанесет решающий удар идее революционной власти и объединению, которое она учредила с начала революции. Следовательно, я не мог принять точку зрения о двух лагерях, ведших переговоры через посредников, принимая во внимание, что нарушу клятву, встав на такой курс.

Раупах. А не было предложения провести переговоры в свете возможности такого непонимания?

Керенский. Савинков внес такое предложение вечером 26-го.

Раупах. После разговора на телеграфе. А как насчет Терещенко и Лебедева?

Керенский. Я не помню таких вещей в отношении Лебедева, скорее, наоборот… Лебедев очень подозревал Филоненко в участии в этом деле; а уход Филоненко был, справедливости ради говоря, вызван передачей Лебедевым некого разговора, который имел место в штабе в ночь, когда Филоненко прибыл из Ставки. Что же до Терещенко, то он одно время действительно выступал за соглашение. На самом деле он даже сказал на одном собрании Временного правительства, что дело должно быть урегулировано таким образом, что и Керенский, и Корнилов должны быть устранены, и таким образом, обе партии будут умиротворены взаимной жертвой.

Шабловский. Кто разработал проект воззвания к региональным комиссарам в провинции: на нем была ваша подпись?

Крохмал. Простите, кто составил сообщение от 27 августа?

Керенский. Не помню.

Шабловский. А обращение к провинциальным комиссарам?

Керенский. Я не могу и об этом сказать.

Шабловский. Нас интересует участие Некрасова; разве оно не было составлено им?

Керенский. Что вы имеете в виду под «участием Некрасова»? Он ни в чем особенно не участвовал.

Шабловский. Мы спрашиваем об этом на основании газетного абзаца, в котором говорится, что Временное правительство было готово воздержаться от отправки телеграммы, объявляющей о заговоре, но Некрасов поторопился и отправил ее вопреки мнению правительства и таким образом поставил последнее перед свершившимся фактом.

Керенский. Я не помню. Я припоминаю, что телеграмму, отправленную по беспроводному телеграфу, задержали просто потому, что мы считали, что не должны чрезмерно будоражить общественное мнение и чувства.

[Роль Некрасова! Это одно из самых злонамеренных измышлений в деле Корнилова. В показаниях почти каждого расположенного к Корнилову свидетеля можно найти некоторые ссылки на участие Некрасова — этакого злого гения премьера, «который легко поддается постороннему влиянию». Здесь Некрасов составляет, без ведома правительства, телеграмму, «которая делает все дальнейшие переговоры невозможными»; там он приказывает по собственной инициативе снять рельсы по дороге к подразделению Корнилова; потом выдвигается в качестве безответственного советчика и т. д. Я сам читал в одной из прокорниловских газет, как Некрасов «разрушил возможность соглашения между Керенским и Корниловым». Пассажи в таком стиле появляются постоянно. Разумеется, все это чистейшие выдумки, и сам Некрасов был совершенно прав, когда доказал, что все руководящие указания исходили от меня и что ничто важное не могло быть предпринято без меня. И все же нет дыма без огня: Некрасов на самом деле многое сделал для того, чтобы как можно быстрее покончить с движением генерала Корнилова. Этого корниловцы не смогли простить ему! Они мстят Некрасову потому, что он как заместитель премьер-министра, так сказать, мой ближайший помощник в верховном управлении государством, выполнял в те тревожные дни общей неуверенности свои обязанности в высшей степени сознательно и на редкость энергично. Они отомстили ему за то, что он помогал мне. Я оставляю в стороне соображение, что даже как простой гражданин Некрасов должен был внести вклад в быстрое подавление восстания, даже помимо его непосредственных обязанностей. Корниловцы, наверное, некоторым образом смягчили бы свое отношение к нему, если бы знали, что был час, когда рядом с собой я не видел даже Некрасова!

Но почему роль Некрасова, который ускорил подавление неповиновения, должна так сильно интересовать следственную комиссию, для меня не совсем ясно. Я не желаю признавать, что любая энергичная деятельность в подавлении мятежа должна интересовать некоторых членов следственной комиссии больше, чем сам мятеж.

Бессовестную травлю, начатую в разных корниловских публикациях против всех тех, кто привел Корнилова к коллапсу, можно увидеть из самого способа, которым «Новое время» от 10 октября сообщало о моем допросе следственной комиссией, изначальные подробности которого сейчас предстают перед глазами читателя. Процитирую несколько характерных выдержек из версии «Нового времени». После вступительных замечаний насчет того, что «А. Ф. Керенский часто сам принимал участие в допросах свидетелей» (что является абсолютной ложью), эта газета следующим образом пишет о моих показаниях:

«Сначала он дал краткие разъяснения, в сжатой форме передавая весь ход своих переговоров с генералом Корниловым. Эти разъяснения между тем вызвали ряд дополнительных вопросов. Один из членов следственной комиссии проявил интерес в вопросе, наделил ли премьер-министр В. Н. Львова полномочиями вести переговоры со Ставкой? А. Ф. Керенский ответил утвердительно (?!). Также премьер подтвердил (?!), что Львов не присутствовал на переговорах по аппарату Хьюгса 26 августа, и объявил, что в свете важности этого вопроса для государства он прибег к такому трюку (?). Керенскому задали ряд вопросов о причине отставки нескольких министров и о давлении (?), оказываемом на премьера в этом деле его бывшим заместителем Некрасовым. В целом следственная комиссия сосредоточила свое внимание главным образом на роли Некрасова. Премьера спросили, кто был автором хорошо известного воззвания А. Ф. Керенского к народу относительно выступления генерала Корнилова, которого описывали как негодяя (?), предателя (?) и изменника (?). А. Ф. Керенский утверждал, что автором этой телеграммы был Н. В. Некрасов (?!). Один член следственной комиссии подробно допросил (?) о вмешательстве Некрасова в чисто военные вопросы и о давлении, которое он оказывал на решение вопросов о созыве членов Верховного командования армии».

Такая смесь извращения правды и неприкрытой лжи была предложена читателю в качестве отчета о моем допросе. Для того чтобы глубоко оценить редакторскую работу «Нового времени» и аналогичных газет, следует помнить, что, пользуясь преимуществами надежных источников, корниловские газеты имели в распоряжении все документы следственной комиссии почти в день их составления. К сожалению, я слишком поздно узнал о том, кто обеспечивал их такими источниками.]

Председатель. А что насчет Крымова и подразделения 3-го корпуса? Были ли отданы приказы остановить его, разрушить дороги и т. д.? Было ли это вызвано некоторыми документами или лишь предположением, что под всем этим мало оснований? Совершил ли Крымов какой-нибудь акт открытого неповиновения приказам штаба?

Керенский. Как я уже говорил, Крымов участвовал в мятеже, к которому присоединился вместе с маленькой группой офицеров, с вполне определенными намерениями. Я припоминаю небольшой инцидент: когда Крымов застрелился, офицер, имени которого я не помню, думаю, это был Багратуни, заметил: «Теперь все следы уничтожены». Крымов не выносил приказа остановить продвижение и продолжал идти вперед.

Шабловский. Если такие приказы были отданы, значит, они были сделаны на основании некоторых документов?

Керенский. Да, были сообщения о нахождении объединений, о которых идет речь. Главную роль в этом случае сыграли железнодорожники, которые докладывали о малейших передвижениях.

Параграф 25

Шабловский. А о чем конкретно доложил Филоненко по прибытии из Ставки?

Керенский. Приезд Филоненко в Петроград был не до конца понятен мне. Я не знаю настоящей причины его приезда. Он ни о чем мне не докладывал, пока я сам не вызвал его в Зимний дворец. Ночью я послал его в районный штаб. Как только Филоненко появился там, Савинков намекнул мне, что он желал бы получить его в качестве ближайшего помощника по обороне Петрограда. Я возразил, но в конечном итоге согласился на это, поскольку я решил, что главный распорядитель операции может выбирать себе в помощники кого угодно под свою ответственность. Однако на следующий день стало известно, что Филоненко проводил весьма неуместные переговоры с генералом Корниловым. Тогда я вызвал его сюда, и он признался в характере разговора, который между ними состоялся. Между тем Савинков начал делать ряд смягчающих комментариев. Должен сказать, что Савинков — весьма доверчивый человек, и если он когда-нибудь в кого-то поверит, то долгое время не замечает в этом человеке никаких недостатков. Вот что рассказал мне Филоненко: Корнилов спросил у него, не будут ли ему препятствовать, если он объявит себя диктатором. Филоненко ответил, что он против личной диктатуры, и отказался поддерживать Корнилова. Тогда последний предложил ему «коллективную» диктатуру, которая будет состоять из Корнилова, Керенского, Филоненко и Савинкова. На это Филоненко ответил, что он готов примкнуть к такой комбинации.

Я решил, что этот разговор недопустим сам по себе, не говоря уже о том факте, что любой может предположить, что Филоненко имеет какие-то причины, чтобы говорить так, поскольку он является представителем правительства у Верховного главнокомандующего. Следовательно, я нашел, что невозможно дольше задерживать его на службе. Сначала я даже хотел арестовать Филоненко, но позднее отозвал приказ ввиду позиции, которую по этому вопросу занял Савинков. Я решил, что это можно сделать позже с таким же успехом, и ограничился пока тем, что приказал ему немедленно освободить свой пост.

[Филоненко прибыл в Петроград из Ставки в ночь на 28 августа. Рано утром 29-го ко мне зашел В. Т. Лебедев (бывший заместитель министра морского флота, которого я 28 августа назначил помощником генерал-губернатора Петрограда). Он казался сильно встревоженным и сказал мне, что вместе с полковником Багратуни (начальником штаба Петроградского военного округа) слышал, как Филоненко в разговоре с Савинковым использовал совершенно недопустимые фразы. Я приказал арестовать Филоненко. Вскоре после этого мне позвонил Савинков и попросил меня либо арестовать его вместе с Филоненко, либо допросить обвинителей Филоненко в присутствии нас обоих. Тогда я распорядился, чтобы Лебедева, Багратуни и Филоненко вызвали в мой кабинет, где все они появились примерно в 11 утра. Продолжение, которое я процитирую, — из самого точного рапорта, сделанного В. Т. Лебедевым в газете «Воля народа» № 145:

«А. Ф. Керенский обратился к нам следующим образом: „Я собрал вас вместе, господа, по следующей причине: В. Т. Лебедев сказал мне, что в его докладе Б. В. Савинкову М. М. Филоненко использовал следующую фразу: `Но я продолжал защищать наш план: Корнилов и Керенский как два столпа диктатуры`. Вы это подтверждаете, полковник Багратуни?“

„Да, я подтверждаю это“, — ответил полковник Багратуни.

„А вы, М. М. Филоненко?“

„Да, я сделал такое замечание“.

Затем М. Филоненко рассказал, что после прибытия В. Н. Львова он обсуждал с Корниловым план диктатуры в форме Совета обороны, составленного из следующих людей: генерал Корнилов, А. Ф. Керенский, Савинков и он. Он обсуждал этот план, чтобы противодействовать вероятности единоличной диктатуры Корнилова, которая в противном случае стала бы неизбежной. Премьер был совершенно ошеломлен таким признанием.

„Как могли вы, верховный комиссар Временного правительства, вести такие переговоры с Корниловым! Кто уполномочил вас делать это? Генерал Корнилов теперь и в самом деле может сказать, что его косвенно ввели в заблуждение“.

Филоненко пытался доказать, что он выдвинул свой план в противовес планам заговорщиков; что нельзя было терять время и, наконец, что этот разговор велся в духе частных отношений и личной дружбы.

„Для генерала Корнилова вы были верховным комиссаром, и этот ваш разговор был разговором между верховным комиссаром и Верховным главнокомандующим. Вы появились перед генералом Корниловым как представитель Временного правительства, которое, между прочим, не уполномочивало вас делать какие-либо заявления“.

Когда Савинков и Филоненко указали, что по сути такой же план Совета обороны был предложен Временным правительством, А. Ф. Керенский ответил: „Никогда, никогда! Поднимался и рассматривался вопрос об образовании Совета обороны (скорее, военный кабинет, а не Совет обороны) внутри самого Временного правительства, для сосредоточения в его руках обороны всей страны, по примеру Англии. Но никогда никому не приходило в голову, что генерал Корнилов, подчиненный Временному правительству, может вообще войти в этот Совет. Между тем вы, будучи комиссаром Временного правительства, обсуждали с генералом Корниловым без ведома правительства планы директората, в который должны были войти три человека, не являющиеся членами Временного правительства: вы сами, Б. В. Савинков и генерал Корнилов. А один человек, который представляет собой часть Временного правительства, а именно я, ничего об этом не знал!“

В результате разговора А. Ф. Керенский сказал, что он рассматривает действия М. М. Филоненко как, мягко говоря, бестактные и что он считает невозможным для последнего продолжать какую-либо политическую работу.

Я со своей стороны заявил, что не считаю поведение М. М. Филоненко в Ставке преступным.

Филоненко согласился подчиниться решению А. Ф. Керенского и отказаться от любого участия в политической жизни страны; в то же время Савинков защищал правильность поведения Филоненко и пытался пояснить его признание таким образом, что А. Ф. Керенский несколько раз поправлял его словами:

„Мы, все трое — я, В. Т. Лебедев и полковник Багратуни, — слышали, что говорил Филоненко. Он сказал нечто совсем другое“.

Поскольку Савинков продолжал настаивать на том, что действия Филоненко были правильны, и выражал солидарность с ним, премьер предложил передать все это дело Временному правительству, что, впрочем, Филоненко отклонил, заявив, что он предпочитает подчиниться решению А. Ф. Керенского».

Ближе к вечеру того же дня Филоненко был официально отправлен в отставку. Как я указывал ранее, поведение Филоненко в Ставке используется как одно из трех доказательств моего тайного сговора с Корниловым. Правда, генерал Алексеев прямо сказал, что вопрос о выступлении Корнилова обсуждался с Керенским через Савинкова и Филоненко. Я уже говорил о Савинкове, к которому мне все еще приходится возвращаться; но когда дело касается Филоненко, я думаю, что сцена в моем кабинете служит достаточно убедительным доказательством того, что у меня через Филоненко никаких обсуждений не было, и я больше не буду касаться этого вопроса.

Между тем признание Филоненко очень важно самом по себе, поскольку совпадает с соответствующими показаниями генерала Корнилова и с его хьюгсограммой от 27 августа. Если добавить их к свидетельствам Трубецкого, Лукомского и некоторых других, то можно получить точную картину изменений, которые претерпел план диктатуры в штабе, а также свидетельство того, по чьей инициативе вообще был поднят этот вопрос. Разговор Корнилова с Филоненко о диктатуре состоялся 26 августа. Заявление, касающееся диктатуры, однако, было сделано Корниловым В. Н. Львову 24-го. В тот день Савинкову было дано фиктивное согласие не посылать Крымова с Дикой дивизией в Петроград, и в то же день эта дивизия по специальному приказу и с генералом Крымовым во главе двинулась на Петроград. В соответствии с признанием самого генерала Корнилова в разговоре со Львовым, он объявил о необходимости введения диктатуры по собственной инициативе. О прибытии Львова в Ставку и отъезде из нее Филоненко позже узнал от Завойко и Аладина, которые нанесли ему визит. Из телеграфного разговора от 27 августа по аппарату Хьюгса и из соответствующих показаний Корнилова и Филоненко можно установить, что вплоть до самого вечера 26 августа предполагалось введение единоличной диктатуры Корнилова. В показаниях не было данных ни подтверждающих, ни опровергающих участие Филоненко в каких-либо консультациях по вопросу о диктатуре до вечера 26 августа. Нет никаких указаний и на то, что Филоненко внезапно изменил свою точку зрения на этот вопрос, когда он 26 августа поддержал коллективную диктатуру. Следовательно, Филоненко нельзя признать инициатором введения индивидуальной диктатуры, безотносительно его роли в Ставке. Я думаю, что можно убедиться в полном соответствии с фактами, что вопрос о диктатуре был поднят независимо от Филоненко и что позиция этого вопроса в Ставке не была известна ему в полной мере. К сожалению, консультации генерала Корнилова с Крымовым и другими военными участниками заговора, похоже, до сих пор совсем не разъяснены следствием. В то же время я убежден, что практическая часть этого рискованного предприятия точно обсуждалась с таким умным человеком, как Крымов, и что среди заговорщиков, вероятно, можно найти настоящего инициатора этого дела. Опираясь на материалы, известные мне, я считаю, что самым активным сторонником в Ставке, если не инициатором идеи индивидуальной диктатуры, нужно признать самого Корнилова.

Все обстоятельства последних консультаций о диктатуре, проведенных 26 августа, похоже, указывают на то, что Филоненко, вероятно, сказал правду, когда в моем кабинете утверждал, что только после того, как он оказался перед фактом неизбежного провозглашения единоличной диктатуры Корнилова, он выдвинул контрпредложение о коллективной диктатуре как о меньшем зле. Он говорил правду. В любом случае следствие твердо установило, что этот план возник 26 августа на совещании между Корниловым, Завойко, Аладиным и Филоненко; и исходя из всех данных дела Корнилова, версия Филоненко — единственная из тех, что мне удалось найти, которая дает объяснение этого неожиданного изменения плана действий. Но даже рассказ Филоненко не открывает те мотивы, которые вынудили генерала Корнилова согласиться на такие изменения в форме диктатуры. Не ясно, убедил ли на самом деле Филоненко Корнилова, что его план более целесообразен, или, нуждаясь в тот вечер по той или иной причине в согласии Филоненко, генерал Корнилов лишь на время сделал вид, что Филоненко его убедил. Я скорее предположил бы последнее, потому что едва ли возможно вообразить, что генерал Корнилов не понимал всей абсурдности такого квартета диктаторов, состоящего из Корнилова, Керенского, Савинкова и Филоненко! Я просто думаю, что в тот вечер Корнилов не особенно интересовался формой диктатуры, поскольку он понимал или, по крайней мере, чувствовал, что в день после государственного переворота окончательное решение будет принадлежать ему — тому, кто останется у власти.

Что же до степени участия в заговоре самого Филоненко, то я скорее склонен думать, что он, так же как, например, Лукомский, был втянут в дело в самый последний момент; его поставили перед фактом, и он повязал себя своей хвастливой болтливостью. Впрочем, вполне возможно, что тщательное судебное расследование могло бы раскрыть, что Филоненко был глубоко замешан в заговоре. В любом случае очень трудно выяснить роль Филоненко в Ставке, потому что, с одной стороны, поведение его весьма скользкое, а с другой стороны, отношение к нему в Ставке было весьма изменчивым. То он persona grata у Корнилова, то его едва терпят рядом с ним, то его приказывают арестовать, а то ему дают специальный поезд, чтобы он выехал в Петроград. Как утверждают свидетели, он то нападал на меня, то уверял, что без меня невозможно ни одно правительство. То он настаивал на отставке Лукомского, то обсуждал вместе с ним и Корниловым состав будущего кабинета, в котором требовал для себя пост министра иностранных дел, и лишь на худой конец «соглашался» выступать как министр внутренних дел. Насколько я помню, Лукомский писал, что во всех своих отношениях с Корниловым Филоненко проявлял полное согласие со всеми планами генерала и часто говорил, что идет с ним рука об руку, и в то же время Филоненко в Ставке «не доверяли».

Даже об аресте Филоненко существуют две версии. В соответствии с одной, он сам попросил, чтобы его арестовали, поскольку «как представитель Временного правительства он должен быть на его стороне, хотя он всем сердцем симпатизирует Корнилову». Согласно другой версии, «заметив полную перемену в Филоненко и принимая в расчет обстоятельства, генерал Корнилов объявил, что он задерживает его в Ставке». Что же происходило? Утром 27-го, получив мою телеграмму об отставке Корнилова, в кабинете последнего собрались Лукомский, Завойко, Аладин и Филоненко. Они обсуждали создавшееся положение, когда в ходе разговора Филоненко заявил, что ему нужно выехать в Петроград, куда он был вызван. Завершив разговор, Корнилов и Лукомский покинули кабинет и вместе вышли. Сразу же после этого из кабинета в вестибюль вышел Завойко и сообщил присутствующим, что «Филоненко только что попросил, чтобы его арестовали». С другой стороны, Лукомский при встрече с Трубецким сказал ему, что «с Филоненко взяли слово не покидать это место». Сам Филоненко положительно утверждает, что это не он попросил, чтобы его арестовали, но что он был задержан Корниловым, и это произошло во время утреннего разговора в кабинете Корнилова. То, что Лукомский подтверждает слова Филоненко, свидетельствует о том, что версия последнего более правдоподобна.

Ну так что же заставило Завойко представить Филоненко в образе унтер-офицерской вдовы из гоголевского «Ревизора», которая, как сказал местный губернатор, сама себя высекла? Почему роль Филоненко в Ставке кажется такой скользкой и изменчивой? Почему, послав 27 августа из Ставки в Петроград телеграмму о необходимости сохранения за Корниловым поста Верховного главнокомандующего и о том, чтобы прийти с ним к соглашению, Филоненко, добравшись до Петрограда, издал воинственную прокламацию против Корнилова? Из-за нехватки достаточных улик я не могу дать определенного ответа. В любом случае поведение Филоненко в Ставке как комиссара Временного правительства настоятельно требует судебного расследования, и я не чувствую никакого раскаяния из-за того, что хотел арестовать его.]

Шабловский. Продвижение Филоненко по службе происходило благодаря его личным качествам или он просто был протеже Савинкова?

Керенский. До того как Савинков повстречался с ним во время отступления и операций на Юго-Западном фронте, Савинков очень мало знал его. По крайней мере, я помню, что перед тем, как его назначили в армию, Филоненко представил меня Савинкову, и в то же время Савинков позднее сказал мне, что он очень плохо его знал. Филоненко был одним из тех молодых военных, которые много сделали для организации в армии комиссариатов и для отправки на фронт комиссаров, которые действовали там не только путем убеждений, но и лично участвовали в сражениях. Это были «комиссары личного примера». Он сам проявил огромное мужество в операциях 8-й армии во время наступления и выходов из боя. Очевидно, там, на фронте, Савинков и Филоненко подружились. Позднее, когда назначение Корнилова сделалось неизбежным, в свете его «странностей» я захотел назначить Савинкова в качестве верховного комиссара при нем. Дальше этого я не пошел. Однако Савинков сказал, что будет более правильно назначить комиссаром Филоненко, поскольку последний привык к манерам Корнилова, с которым он работал. Я видел Филоненко один или два раза в Петрограде, весной, а также, когда провел день в секторе 8-й армии, но вряд ли когда-либо разговаривал с ним. Я также видел его в Ставке и в поезде, после совещания 16 июля. Тогда комиссар должен был получить свое первое назначение к Верховному главнокомандующему для того, чтобы помимо прочего быть всегда уверенным в правильности политического курса в Ставке, учитывая особенности характера генерала Корнилова. Я пожелал, чтобы Савинков, которого сначала предназначали на должность верховного комиссара, контролировал и руководил этой общественной и политической работой. Когда Савинков был назначен заместителем военного министра, вопрос о личности комиссара при Верховном главнокомандующем сделался для меня безразличным, поскольку управление политической работой в Ставке оставалось в руках Савинкова.

Параграф 26

Шабловский. В показаниях Савинкова на нас произвело впечатление, как он поддерживал Филоненко. Он даже отождествлял себя с ним. Когда вы захотели отстранить Филоненко, Савинков чуть ли не подал в отставку вместе с ним.

Керенский. Да, я сказал Савинкову: «Я полностью доверяю вам; я думаю, что вы, наверное, совершили ошибки, но я ничуть не сомневаюсь, что вы преданы революции, и в то же время я совсем не знаю Филоненко». И в этом случае также в полной мере проявилась особая черта Савинкова — стоять до конца за людей, «преданных ему». Каждый раз он ставил вопрос о Филоненко так, словно это касалось его собственной персоны. Когда я предложил Филоненко немедленно прекратить исполнять свои служебные обязанности, Савинков поставил вопрос о собственной отставке, так что мне пришлось отложить на некоторое время официальную отставку Филоненко (поскольку я не хотел терять Савинкова). Однако я считал невозможным оставить Филоненко на службе, и Савинков почти немедленно подал в отставку. Он категорически заявил мне, что не желает больше служить со мной, так как он не одобряет нового назначения Верховского и Вердеревского и абсолютно настаивает на отставке.

[В отношении признания Филоненко может возникнуть неловкий вопрос: почему, когда Филоненко говорил о «нашем плане», то есть не только о своем плане, но и о плане Савинкова, я захотел арестовать одного Филоненко и ему одному сказал, чтобы он подал в отставку? Я должен ответить прямо: потому что я был совершенно уверен, что Савинков не играл никакой роли в заговоре, и я истолковал эти слова Филоненко как простую попытку оправдать перед Савинковым свое участие в недопустимых и преступных переговорах. В то же время я видел упорную и безнадежную попытку Савинкова в моем кабинете вложить в уста Филоненко такие слова, которые последний никогда не произносил; это было страстное желание спасти Филоненко.

То, что Савинков наверняка не был посвящен в заговор в Ставке, можно вычислить из следующих фактов: прежде всего, даже 23 и 24 августа он проводил в Ставке борьбу с Главным комитетом Союза офицеров и с политическим отделом Ставки (во главе которого стоял член того же Главного комитета Союза офицеров, капитан С.), то есть с двумя организациями, многие члены которых были активными участниками событий; во-вторых, генерал Корнилов лично обманул Савинкова в вопросе о Крымове и Кавказской дивизии (насколько я помню, даже само присутствие Крымова в Ставке оставалось не известным Савинкову); в-третьих, даже в самый критический момент, после телеграммы Лукомского в ответ на предложения Львова и Савинкова и после прямого заявления последнего, что ссылка на него является клеветой, Корнилов не только не сделал никакого возражения, но и был вынужден молча принять это. В-четвертых, Савинков никогда не был в тесных взаимоотношениях с Завойко и Аладиным и не мог вообще выносить первого, который смотрел на него с большим подозрением и избегал его, — даже как-то раз Савинков добился его временной высылки; в-пятых, Савинков сам подозревал и пытался разоблачить в Ставке заговор, хотя и сдерживался относительно самого Корнилова, которого считал патриотом и «чуждым политике»; в-шестых, с 27 по 30 августа Савинков ни на миг не сомневался, на чьей стороне он должен стоять.

Для того чтобы проиллюстрировать характер взаимоотношений Корнилова и Савинкова и моей собственной роли в их взаимоотношениях, процитирую несколько выдержек из разговора Савинкова с Корниловым, записанного самим Савинковым:

«Лавр Георгиевич, — сказал Савинков Корнилову 23 августа, — я хотел бы поговорить с вами наедине (при этих словах Лукомский и Филоненко встали и вышли из комнаты). Вот какое дело: телеграммы, недавно полученные министерством и подписанные разными людьми, относящимися к штату Ставки, откровенно скажу вам, внушают мне тревогу. Эти телеграммы часто затрагивают вопросы политического характера, и в недопустимом тоне. Я уже говорил вам, что уверен, что вы лояльно поддержите Временное правительство и не пойдете против него. Но я не могу сказать того же про ваш штаб.

Корнилов. Должен сказать вам, что я больше не доверяю Керенскому и Временному правительству. Последнее не имеет силы, чтобы опираться на твердую власть, которая одна только может спасти страну. Что же до Керенского, он не только слабый и нерешительный, но даже неискренний. Он незаслуженно оскорбил меня (на Московском совещании). Более того, он проводил переговоры за моей спиной с Черемисовым и хотел назначить его Верховным главнокомандующим. (Ничего подобного не было. — А. К.).

Савинков. Мне кажется, что в вопросе о государстве нет места личным обидам. Что же до Керенского, я не могу разделить ваше мнение о нем. Я знаю Керенского.

Корнилов. Состав правительства должен быть изменен.

Савинков. Насколько я знаю, Керенский того же мнения.

Корнилов. Необходимо, чтобы Керенский не вмешивался в дела.

Савинков. Сейчас это невозможно, даже если бы было необходимо.

Корнилов. Необходимо, чтобы Алексеев, Плеханов и Аргунов вошли бы в правительство.

Савинков. Это более необходимо, чем замена советских социалистов несоветскими социалистами. Вы это имеете в виду?

Корнилов. Да; Советы доказали свою непрактичность и неспособность защищать страну.

Савинков. Все это дело будущего. Вы недовольны правительством; обговорите это с Керенским. В любом случае вы должны признать, что без Керенского во главе ни одно правительство немыслимо.

Корнилов. Я не войду в правительство. Разумеется, вы правы, что без Керенского во главе ни одно правительство немыслимо. Но Керенский нерешителен, он колеблется, он обещает и не выполняет своих обещаний.

Савинков. Это неверно. Позвольте мне сообщить вам, что в течение шести дней, которые прошли с Московского совещания, на котором Керенский заявил, что принимает методы твердой власти, военный министр сделал многое, а именно…»

Этот разговор состоялся 23 августа. Вот некоторые выдержки из разговора, состоявшегося на следующий день:

Корнилов. Очень хорошо, я не назначу Крымова.

Савинков. Александр Федорович (Керенский) хотел бы, чтобы вы назначили генерала Д.

Корнилов. Александр Федорович имеет право возразить против любого назначения, однако он не может давать мне указания, кого назначить.

Савинков. Александр Федорович не указывает вам, он лишь просит.

Корнилов. Я назначу генерала Д. начальником штаба.

Савинков. А что насчет туземной дивизии?

Корнилов. Я заменю ее регулярной кавалерией.

Савинков. Премного благодарен. Александр Федорович поручил мне попросить вас передать в его распоряжение полковника Пронина (заместитель председателя Главного комитета Союза офицеров).

Корнилов. Пронина? Для чего? Понимаю. Это скрытый арест. Я не позволю Пронину ехать. Предоставьте мне доказательства, и я сам арестую Пронина.

Савинков. Очень хорошо. Я именно так доложу об этом Александру Федоровичу.

Корнилов. Конечно.

(Далее следует разговор о Миронове, который я уже цитировал.)

Савинков. Вы позволите мне, Лавр Георгиевич, вернуться к вчерашнему разговору? Каково ваше отношение к Временному правительству?

Корнилов. Передайте Александру Федоровичу, что я всячески поддержу его, ибо этого требует благо отечества.

Савинков. Лавр Георгиевич! Я счастлив слышать эти слова. Я никогда не сомневался в вас. Я передам Александру Федоровичу то, что вы сейчас сказали.

После этого разговора Савинков, ободренный и уверенный в отношении Корнилова, в три часа утра уезжает в Петроград. Однако несколько часов спустя после его отъезда имел место прием В. Н. Львова, которому было сделано знаменитое заявление для передачи мне… Таковы были «искренность и правдивость» Корнилова даже в его отношениях с Савинковым! Пытаясь как-то объяснить Савинкову двойственность своего поведения, Корнилов в разговоре с ним по прямой линии 1Л августа сказал: «После вашего отъезда я получил тревожные новости о положении дел на фронте и в тылу». И это в течение трех-четырех часов, которые прошли между отъездом Савинкова от Корнилова и приходом в его кабинет Львова! Предположим, что так все и было. Но, когда генерал Корнилов перечисляет свежие тревожные новости (которые, кстати, не содержали ничего нового), он не упоминает никаких особых известий, которые получил за те часы из Петрограда. Тогда почему он, по крайней мере, не предупредил Савинкова лично, на вокзале, что в силу «точной информации» из Петрограда он считает положение «чрезвычайно угрожающим» и присутствие меня или Савинкова в Петрограде «весьма опасным» для нас обоих?

Почему тогда, вслед за последним в высшей степени дружеским разговором с Савинковым, Корнилов счел необходимым не только передать такие тревожные новости через человека, который случайно зашел к нему, но и даже «гарантировать» через него полную «безопасность» нашего пребывания в Ставке? Самый мудрый человек не смог бы разгадать загадочное поведение Корнилова; тот же Савинков считал, что в лице Корнилова имел дело с искренним и честным солдатом, «чуждым политике». Но для любого, кто беспристрастно ищет истину, этот день 24 августа проливает более яркий свет на события, чем целая кипа документов: пока Корнилов «искренно» беседовал с Савинковым, он в то же время не обговаривал, а делал свое дело с Крымовым, Завойко и другими посвященными людьми.

Савинков на самом деле виноват, но не в заговоре с Корниловым. Его вина состоит в том, что, пребывая в абсолютном неведении о характере и истинных намерениях Корнилова, он невольно помогал ему в его борьбе за власть тем, что выдвигал Корнилова как политическую силу, наделенную правами, близкими к правам членов правительства. Он также виновен в том, что, находясь в Ставке, превысил свои полномочия, и в том, что, помимо действий в качестве моего ближайшего помощника, он предпринимал особые политические шаги по собственной инициативе. Он виновен в том, что, будучи недостаточно информированным в отношении общего положения дел в государстве и будучи неспособным после длительной заграничной ссылки разобраться в сложных политических отношениях и настоящем настроении масс, он самоуверенно начал проводить свою собственную политику, не принимая в расчет опыт и планы даже тех, кто, выдвинув его на исключительно ответственный пост, взял на себя формальную ответственность за всю его деятельность в качестве государственного деятеля.

Но какой бы ни была моя личная оценка такого поведения со стороны Савинкова, я должен решительно возразить против заявления, сделанного со ссылкой на него на четвертой конференции социалистической революционной партии В. М. Черновым 28 ноября прошлого года насчет того, что в деле Корнилова «более чем двусмысленная, можно сказать, предательская роль выпала на долю человека, который когда-то был членом партии социалистов-революционеров». Дело Корнилова не предоставляет никаких данных для декларации подобного рода. Выдвигать такое, более чем неосторожное, обвинение особенно непростительно в то время, когда Россия в прошлом ноябре пережила оргию кровожадных инстинктов!

Именно потому, что я знал, что Савинков не был замешан в заговоре, мне никогда не приходило в голову отстранить Савинкова вместе с Филоненко. Между тем Савинков сам с особым упорством настаивал принять сторону Филоненко, и после утра 29 августа я понял, что он просто ищет предлог для того, чтобы уйти в отставку. Такой предлог он нашел в «недостаточной корректности по отношению к нему» (этого я здесь касаться не буду, поскольку вопрос этот — чисто личный) и в назначении Верховского и Вердеревского соответственно военным и морским министрами.

Против последней причины его отставки в принципе я не выдвинул никаких возражений, ибо теперь я могу признать, что негативное отношение Савинкова к этим назначениям было объяснимо, поскольку результаты, ожидаемые от назначения на мое место «настоящих» военных, никоим образом не оправдались. Впрочем, следует признать, что между Верховским и Вердеревским существовала значительная разница. Умный и весьма дипломатичный Вердеревский прекрасно понимал положение, созданное корниловщиной, и хотел спасти все, что еще можно было спасти. Он считал своей главной задачей защитить морских офицеров от дальнейших линчеваний и окончательного истребления. Это объясняет его излишний оппортунизм в его отношении к организациям моряков. Но, «отбивая» каким-то образом натиск матросов и низших офицеров, Вердеревский целиком посвятил себя задаче по разработке и приготовлению ряда важных мер, направленных на попытку в течение зимы восстановить боеспособность морского флота. Генерал Верховский, с другой стороны, не только совсем не мог справиться с ситуацией, но даже и не мог постичь ее. Его поймали в сети левые политические игроки, и он быстро поплыл без парусов и руля навстречу катастрофе. Можно вполне обоснованно вменить мне в вину, что я назначил Верховского на пост военного министра, и я принимаю этот упрек. Это было самое неудачное из всех назначений. Тем не менее (не для того, чтобы оправдать себя, но просто как факт) я должен сказать, что перед тем, как получить назначение на должность военного министра, Верховский казался совершенно другим человеком. Я не стану говорить о его деятельности в Севастополе и еще раньше, но даже 27 августа в телеграмме Корнилову он выражал свою солидарность с сутью мер Корнилова и лишь протестовал против способа его действий: «Можно и должно сменить политику, но нельзя подрывать последние силы людей в то время, когда фронт прорван». По прибытии в Петроград после своего назначения Верховский всем представлялся как «корниловец». Кроме того, из-за некоторой неопределенности в поведении других кандидатов мне буквально не из кого было выбирать, в то время как и справа, и слева выражалось неожиданное желание видеть на посту военного министра военного.]

Параграф 27

Шабловский. Располагало ли правительство какими-либо данными, когда привлекало Корнилова, Лукомского, Кислякова, Деникина и Маркова к суду: чем-то, чего нет у нас, какой-нибудь информацией, которую мы проглядели? Мы только что провели следствие в Петрограде, допросили отдельных людей, но правительство, наверное, располагает чем-то, о чем мы не знаем?

Керенский. Насколько я знаю, все, кто проявлял активность после формального отстранения Корнилова от командования, были привлечены к суду. Генерал Кисляков продолжал отдавать приказы. Лукомский… ну, я думаю, его позиция ясна, в то время как история Деникина и Маркова вам известна.

Шабловский. Никаких специальных рапортов не было?

Керенский. Наоборот, телеграмма и поведение Лукомского были для меня сюрпризом. Я не думал, что Лукомский пойдет таким путем. Даже сейчас я считаю возможным, что Лукомский присоединился бы последним. В конце концов, средоточие дела, несомненно, заключается в Завойко, Аладине и компании.

Раупах. Каковы фактические данные, свидетельствующие об их участии в мятеже?

Керенский. Вы сейчас переходите к вопросу об определении преступления, которое они совершили. Мы считаем, что открытое неповиновение Корнилова главе верховной власти и его отказ сдать свои полномочия вместе с призывами и приказами войскам, которые он издавал, составляли «мятеж», в то время как его сторонники и участники предстают как «подстрекатели мятежа». Вина всегда определяется действиями главного преступника. Не знаю, какими иными методами ее можно определить.

Раупах. Степенью участия Кислякова, Лукомского, Деникина и Маркова?

Керенский. На самом деле каждый может подумать, что, когда Временное правительство применяет меры преследования, оно само кажется мятежной организацией! Но это зависит от точки зрения. Что касается меня, я не сомневаюсь, что генерал, который позволяет себе называть Временное правительство «агентами германского штаба» и объявляет, что он может составить новое правительство, — мятежник! Я не понимаю, в чем заключается неправильность определения.

Раупах. Я не возражаю против определения; но были ли какие-нибудь улики против Деникина, Лукомского, Кислякова, Маркова и других?

Керенский. Они продолжали сотрудничать с мятежным генералом, этих фактов вполне достаточно. Когда генералу Лукомскому приказывают занять пост Верховного главнокомандующего, что он по закону обязан сделать, и арестовать Корнилова в случае сопротивления, он заявляет, что не может сделать этого, потому что он на стороне Корнилова. Разве этого недостаточно?

Председатель. А теперь о Новосильцеве (председатель Главного комитета Союза офицеров). Кто проводил его арест; были ли рапорты, касающиеся действий Новосильцева во время его ареста?

Керенский. Новосильцев был арестован по местной инициативе.

Председатель. Он был председателем Главного комитета; значит, он отсутствовал в Ставке?

Керенский. Он в то время как раз уехал.

Председатель. Похоже, что существовал ордер отсюда на его арест.

Керенский. Я думаю, что, если бы такой ордер был, он носил бы административный характер. Правительство, премьер и министр внутренних дел имеют право арестовать любого, если они сочтут это нужным.

Председатель. Я только хотел спросить об информации; может, вы располагаете таковой?

Керенский. Точной информацией? Нет. Лично я убежден (при условиях нашей детективной системы, вероятно, это будет невозможно доказать), что часть Союза офицеров и особенно ее Главный комитет очень тесно связаны со всеми попытками, включая и эту. Я уже говорил о приготовлениях, которые были сделаны здесь, в Петрограде, и в которых приняла участие часть офицеров Союза. Я не стану упоминать, как можно определить так называемые «легальные» телеграммы, которые все до одной были подписаны Новосильцевым. Как он вел себя во время этого дела? Если бы он не уехал, то думаю… Он мог бы остаться на службе! Предположим, например, что де Семитер должен был появиться здесь после того, как он спрятался, когда его хотели арестовать, что до некоторой степени подтверждало подозрения; предположим, ему пришлось бы появиться сейчас, то он был бы арестован в своем кабинете наилучшим образом; поскольку он — офицер Генерального штаба, то правительство конечно же не способно было выказать ничего, кроме «открытой пристрастности и произвольности».

[В соответствии с достоверной информацией, де Семитер был одним из главных агентов заговора в Петрограде. Там через его руки проходили те люди, которых присылали из Ставки и с фронтов в столицу «в целях сотрудничества». Он держал одну из тайных явочных квартир, где заговорщики «докладывали». В тот момент, когда на его квартиру с обыском прибыли компетентные власти, чтобы арестовать его, он удрал в Финляндию. К сожалению, техническая сторона заговора, подготовка движения, осталась, насколько мне известно, полностью проигнорированной следственной комиссией. Вот почему личности Завойко, Аладина и подобных людей в этом деле стали чрезмерно выдающимися. Лишь эпизод с Крымовым слегка приподнимает завесу с технической стороны дела. Этот пробел можно объяснить не только великой сплоченностью тех milieu[32], которые руководили военной и технической стороной заговора, но также и тем фактом, что под влиянием «контратак» («провокаций», «недоразумений» и т. д.), проводимых в прессе (в соответствии с германским правилом — «нападение — лучшая оборона»), внимание следственной комиссии было главным образом сосредоточено на тех сторонах дела, к которым в то время общественное мнение проявляло особый интерес. Между тем возможность проникновения по еще свежим следам в лабораторию заговора исчезла. Ссылаясь на де Семитера, в качестве ответа на вопрос о Новосильцеве, я хотел подчеркнуть, что не сомневаюсь в участии Новосильцева в движении Корнилова, и в то же время указать следственной комиссии, какие веские основания мы считали абсолютно необходимыми, прежде чем применить меры по административному приказу.

Говоря в целом, можно заметить из текста стенограммы, что в этом пункте допроса я говорил несколько раздраженным тоном. Я признаю, что меня выводила из терпения чрезмерная беспристрастность некоторых членов комиссии, которая уже принимала форму открытой тенденции не находить ничего преступного в деятельности людей, которых преследовали за участие в Корниловском мятеже. В подобном настроении части комиссии я усмотрел нарушение почти единственного указания, которое я дал следственной комиссии в начале ее работы: «Проводить допрос, не поддаваясь каким-либо внешним влияниям». Я думаю, что характер моего допроса (даже ради собственного достоинства самой комиссии) не должен был позволять ее отдельным членам обнаруживать в своих вопросах следы влияния общественного мнения, которое было прокорниловским.

Я дал еще два указания следственной комиссии. В моей телеграмме от 2 сентября за № 8887, адресованной председателю комиссии, в которой я писал о недопустимости «влияний», я инструктировал его проводить следствие «в самой энергичной манере и закончить его в кратчайший срок». Третье и последнее указание было дано мною председателю комиссии устно: насчет того, чтобы следственная комиссия, имея дело с военными элементами, ограничила свою работу расследованием, насколько это возможно, виновности главных участников. Эти последние две инструкции я дал потому, что считал необходимым парализовать в кратчайший срок влияние на армию того, что, вероятно, было самым ужасным последствием корниловщины. Я имею в виду возрождение внутри армии взаимного недоверия солдат и младших офицерских чинов, всего офицерского корпуса.]

Параграф 28

Председатель. Возвращаясь к газетным абзацам: у нас нет показаний Алексеева, хотя газеты упоминали приказ, отданный полковнику Короткову взять Могилев. Кто отдал такой приказ?

Керенский. Да, это было так: мой план, который благополучно был завершен, состоял в урегулировании эпизода с Корниловым как можно быстрее, мирным путем и без эксцессов. Мы вызвали генерала Алексеева, который предпринял эту в высшей степени трудную миссию. Но точно в это же время мы были осаждены рядом…

Председатель. Приказов?

Керенский. Не только приказов, но и информацией, которая позднее оказалась отчасти выдуманной, например, что Могилев окружен крепостями; артиллерия и пушки размещены в позиции на склонах Губернаторского холма и в саду губернатора. Более того, никому не подчиняющиеся подразделения войск якобы повсюду начали бунтовать и потянулись к Могилеву, чтобы подавить Корнилова. В конце концов Московский военный округ…

Председатель. Кстати о движении этого эшелона.

Керенский. Командующий Московским военным округом, даже после того как генерал Алексеев уехал в Ставку, в высшей степени категорически настаивал на том, чтобы ему позволили немедленно двинуть смешанное подразделение пехоты, артиллерии и кавалерии в сторону Могилева. Когда же подразделение Короткова по собственной инициативе появилось в Орше, я отправил полковнику Короткову телеграмму о том, чтобы он подготовился и организовал наступление, но при этом чтобы действовал только в согласии с Алексеевым. Таким образом, всему была придана определенная форма.

Председатель. Значит, все это движение отдельных соединений и особенно то, что было организовано Московским военным округом, должным образом подчинялось Временному правительству?

Керенский. В некоторых аспектах нам приходилось действовать осторожно. Лично я не особенно верил во всю эту информацию, но в любом случае необходимо было принимать в расчет всяческие слухи. Предположим, мы не предприняли бы никаких мер, а после эти слухи обернулись бы правдой, — тогда я наверняка оказался бы «предателем и контрреволюционером». Единственное, что оказалось правдой, — было положение осады, объявленное в Могилеве, и что там наблюдалось довольно серьезное проявление террора. Корнилов открыто заявил, что каждый, кто пойдет против него, будет застрелен. Строго говоря, это заявление спасло всех участников восстания, поскольку каждый из них теперь мог утверждать, что он действовал в условиях террора, созданного в Могилеве Корниловым.

[Мирное разрешение восстания Корнилова в Ставке — одно из воспоминаний, которое дает мне огромное моральное удовлетворение. В самом начале революции теперь становилось необходимым любой ценой защищать жизнь отдельных людей от дикости линчевания, и я делал это. После некоторых колебаний я настоял на принятии генералом Алексеевым поста начальника штаба Верховного командования. Несмотря на все раздражение по поводу Алексеева в широких демократических кругах, невзирая на его упорный личный отказ, в течение сорока восьми часов, пока не проявилось реальное соотношение сил, я продолжал настаивать на том, чтобы он принял эту должность. Мне было понятно, что только Алексеев, благодаря своим связям в Ставке и своему безграничному влиянию среди высших военных кругов, сможет успешно выполнить задачу по безболезненной передаче командования в новые руки из рук Корнилова. Если я точно помню, Алексеев был вызван рано утром 27 августа. В ту ночь он был уже в Петрограде, и до утра 30 августа он не давал решительного ответа на сделанное ему предложение — принять должность начальника штаба. Между тем время шло; вопрос о Верховном командовании так и оставался неясным в Ставке; в самом сердце армии все еще оставался Корнилов, продолжавший издавать технические приказы. Все это приводило к огромной нервозности среди масс, которые еще не оправились от чувства паники, охватившей их. На этой почве настроение начать «самим по себе», чтобы «покончить» с Корниловым, быстро росло с каждым часом, поскольку власти также не могли «убрать его» из Ставки или находились с ним в «сговоре»! Положение становилось поистине серьезным, поскольку, не говоря уже о соображениях гуманности и чести, было невозможно позволить малейшее вмешательство и еще меньше — расшатывание работы Ставки. Промедление, с одной стороны, и нервное упорство, с другой, становились совершенно невыносимыми! Тогда мне пришлось прибегнуть к приказам в форме ультиматума по отношению к медлившим и в то же время сдерживать нервных добровольцев, которые готовы были броситься, чтобы «продавить» Корнилова. Процитирую хьюгсограмму, отправленную 1 сентября начальником моего военного кабинета Барановским в Ставку, которая точно описывает состояние дел в то время:

«А. Ф. Керенский установил для генерала Алексеева срок два часа, которые истекают в 7:10 вечера, но ответа до сих пор нет. Главнокомандующий (то есть Керенский) приказывает, чтобы генерал Корнилов и его сообщники были бы немедленно арестованы, поскольку любое дальнейшее промедление будет угрожать бесчисленными бедствиями. Демократия взволнована сверх меры и постоянно угрожает взорваться; последствия этого предвидеть нетрудно. Такой взрыв в форме движения со стороны Советов и большеви-ков ожидается не только в Петрограде, но также в Москве и в других городах; в Омске командующий войсками был арестован, и власть его передана Советам. Обстоятельства таковы, что дольше медлить невозможно; альтернатива либо в опоздании и крушении всей работы по спасению страны, либо в немедленных и решительных действиях и аресте людей, на которых вам указано. Тогда борьба еще будет возможна. Другой альтернативы нет; А. Ф. Керенский ожидает, что мудрость государственного человека подскажет решение генералу Алексееву и что он немедленно к нему придет: арестовать Корнилова и его сообщников. Я жду у аппарата вполне определенного и единственно возможного ответа о том, что люди, участвовавшие в мятеже, арестованы. Вы должны понимать накал политических движений, которые возникли из-за обвинения правительства в бездействии и попустительстве. Говорить больше невозможно. Необходимо принять решение и действовать»

Немного позднее пришел ответ от самого генерала Алексеева: «Около 10 часов вечера генерал Корнилов и другие арестованы».

В то же время генерал Верховский, уже военный министр, попросил меня и почти настоял на получении разрешения направить целую военную экспедицию в Ставку и послал Алексееву следующую телеграмму:

«Сегодня я выступаю в Ставку с большим вооруженным подразделением, чтобы положить конец этой насмешке над здравым смыслом, которая все еще имеет место. Корнилов и другие (чьи имена следуют) должны быть немедленно арестованы; такова цель моей поездки, которую я считаю совершенно безотлагательной».

Излишнюю нервозность и агрессивность тона Верховского, вероятно, можно отчасти объяснить переговорами, состоявшимися 24 августа в Ставке, а также телеграммой за № 6457, которую он получил 27 августа от генерала Корнилова. Вот она: «В настоящий угрожающий момент во избежание гражданской войны и чтобы не допустить кровопролития на улицах Москвы, я приказываю вам подчиниться мне и отныне выполнять мои приказы».

В ответ на повторяющиеся запросы Верховского, а также запросы полковника Короткова я присоединялся к их «готовности», но призывал не выступать без моего разрешения. И лишь с великими усилиями, используя все мое влияние и упорство, я сумел избежать возможных осложнений в Ставке. Разумеется, в показаниях генерала Алексеева все это усилия добровольцев прорваться в Ставку преобразовались в некую «злую волю», которая хотела любой ценой «бросить войска на Могилев». Нетрудно догадаться, где генерал Алексеев искал источник этой «злой воли»! Ну, это не важно. Как бы то ни было, генерал Алексеев выполнил задачу разобраться с делами в Ставке, которая была ему доверена. Затянувшееся сотрудничество было невозможно для нас обоих. Алексеев предложил свою отставку, которую я принял без возражений.

Тем временем я не могу не вспомнить, что генерала Корнилова постоянно охраняли все время, что он находился в Быховской тюрьме, не только солдаты, но и его личный эскорт текинцев — тех самых, вооруженных автоматами, с которыми он пришел ко мне в Зимний дворец. Такая двойная охрана была назначена председателем следственной комиссии не только для того, чтобы воспрепятствовать побегу Корнилова, но также и для того, чтобы помешать солдатам предать его суду Линча. Я хорошо помню, как меня злобно атаковала за это пресса левых и как будущий сообщник дикого линчевания Н. Н. Духонина генерал Бонч-Бруевич появился передо мной во главе депутации от местных Советов с требованием «убрать текинцев из Быхова», поскольку революционный гарнизон не доверяет им, и также потребовал усилить охрану Корнилова. Я возмутился таким поведением со стороны генерала русской армии, который в прошлом был одним из наиболее преданных слуг царизма, и хотел убрать его из Ставки. И в то же время я вспоминаю, как честный Духонин ходатайствовал за него. Такова судьба!]

Параграф 29

Председатель. У меня больше нет общих вопросов. Может, какие-нибудь вопросы есть у моих коллег?

Колоколов. У меня есть вопросы.

Керенский. Я хотел бы снабдить мои показания общими выводами. Я думаю, для следственной комиссии окажется очень сложным и, вероятно, невозможным установить фактический ход событий и самих людей, которые принимали участие в организации движения Корнилова. Это на самом деле отчасти вина администрации и нашего правительства, что из-за отсутствия департамента расследований мы не можем обеспечить вас такими материалами, которые мог бы предоставить вам старый режим. Мы не можем представить их. Но лично я нисколько не сомневаюсь, что за спиной Корнилова стояла весьма определенная группа людей, не только объединенных подготовкой спланированного заговора, но и обладавших также большими финансовыми средствами и положением, позволявшим им забирать суммы денег из банков. Я ничуть в этом не сомневаюсь.

[Знаменитое письмо генерала Алексеева к Милюкову от 12 сентября, которое было опубликовано 12 декабря 1917 года в газете «Известия» Центрального исполнительного комитета Советов рабочих и солдатских депутатов № 249, преобразовало это субъективное мое убеждение, которое никого не связывало, в очевидный факт, который никто не сможет отрицать. Главная цель письма генерала Алексеева состояла в том, чтобы привлечь внимание «честной прессы» к ужасному положению «явных участников заговора», которые были арестованы в связи с делом Корнилова и которых «невидимые участники заговора», «хозяева судьбы» и «кукловоды следствия» хотели отдать на суд самому примитивному из всех трибуналов — революционному трибуналу, который неизбежно вынес бы смертный приговор. Цель таких злонамеренных действий со стороны «хозяев судьбы» генерал объясняет очень просто: «Преступление Корнилова не было тайной для членов правительства. Вопрос обсуждался с Савинковым и Филоненко и через них — с Керенским. Только примитивный революционный военный суд мог замять участие этих людей в предварительных переговорах и соглашениях. Савинкову уже пришлось признаться об этом в прессе… Участие Керенского неоспоримо».

Прежде всего, генерал Алексеев должен был начать не простым утверждением, но доказательством этого самого «через них с Керенским», поскольку до настоящего момента никто в мире, кроме генерала Алексеева, ничего не знает об этом «через». Во-вторых, ни до ни после 12 сентября Савинков не «признавался» в прессе, что он виновен в заговоре, но просто ссылался на эти фактические переговоры и соглашения, которые нарушил Корнилов и которые не имеют никакого отношения к движению Корнилова. На каком основании генерал Алексеев строит свое предположение о моем «неоспоримом» участии? На передвижении 3-го кавалерийского корпуса, возглавляемого Крымовым; на телеграмме Корнилова за № 6394, посланной Савинкову в ночь на 27 августа в 2:30 утра, о введении смертной казни в Петрограде; и наконец, на телеграмме Лукомского за № 6406, в которой говорится о предложении, сделанном «от моего имени» генералу Корнилову Савинковым и Львовым. Вот и все. Для любого, кто ознакомился бы с этими моими показаниями и с моими объяснениями того же, думаю, должно быть ясно, что совершенно невозможно доказать этими свидетельствами мое участие в заговоре, если только кто-то не пожелает намеренно ложно истолковать факты. Генерал Алексеев не мог игнорировать ни рассказ о корпусе Крымова, ни подлинное значение телеграммы Лукомского и, наконец, истинные причины вызова войск в распоряжение Временного правительства, поскольку все документы, требуемые для установления правды, были ему доступны, так как он являлся начальником штаба Верховного главнокомандующего. В любом случае в начале сентября, когда он разрабатывал свое конфиденциальное разоблачение, у него была возможность получить любое объяснение, которое могло ему потребоваться, и от председателя следственной комиссии, и от меня лично.

Как он говорит, «невидимые участники желали уничтожить очевидных», которых те, кто все знал, обязаны были спасти. Кто они? Вот как об этом пишет Алексеев:

«Дело Корнилова не было актом горстки авантюристов; оно поддерживалось сочувствием и помощью больших кругов среди наших интеллектуалов… Вы, Павел Николаевич (Милюков), знаете до некоторой степени, что определенные круги нашей публики не только знали обо всем и не только сочувствовали идее, но и помогали Корнилову по мере своих возможностей… У меня другая просьба; я не обращаюсь к господам В., П. и другим. Семьи заключенных офицеров начинают голодать… Я настоятельно требую, чтобы им пришли на помощь. Наверняка они не собираются бросить на произвол судьбы и заставить голодать семьи тех, с кем они были связаны общностью идей и приготовлений. Я убедительно прошу вас взять эту работу на себя и дать мне знать о результатах. В этом деле мы, офицеры, больше всего заинтересованы».

Весь смысл письма Алексеева по-прежнему не содержит в себе каких-либо серьезных указаний на участие кого-либо в заговоре Корнилова, особенно если принять во внимание крайнее злоупотребление фактами генералом Алексеевым. Между тем эта «просьба» — оказать помощь и немедленно начать кампанию в пользу обвиненных в колонках «честной прессы» — сопровождалась добавлением, роковым для тех, кого он имел в виду: «В этом случае (то есть если просьба Алексеева не будет немедленно выполнена. — А. К.) генерал Корнилов будет вынужден полностью разоблачить перед судом все приготовления, все переговоры с людьми и органами, а также их участие, чтобы показать русским людям, с которыми он работал, каковы истинные цели, которые он преследовал, и как в критический момент, покинутый всеми, он появился с небольшой группой офицеров перед поспешно созванным трибуналом… В этом суть моего обращения к вам».

Не обладая никакими весомыми доказательствами, даже шантажисты не сопровождают свои призывы к помощи такими недвусмысленными намеками разоблачения! Я не стану касаться моральной стороны такого способа обращения, особенно поскольку генерал Алексеев, очевидно, был лучше знаком с milieu, к которым обращался, чем я. В любом случае в газете «Речь» от 13 декабря 1917 года автор передовой статьи придерживался мнения, что письмо Алексеева не содержит ничего компрометирующего и что «оно отражает необыкновенную чистоту и благородство его автора». На самом деле существуют разные понятия о благородстве и чистоте! Автор передовицы, конечно, торопится согласиться с «совершенно правильной точкой зрения Алексеева на двойственную позицию Керенского» в деле Корнилова. Я не стану следовать методам политической войны ни Алексеева, ни печатного органа Милюкова. Я еще раз повторю, что письмо Алексеева, которое сыграло такую фатальную роль в судьбе участников и организаторов корниловского движения, ни при каких обстоятельствах нельзя использовать как инструмент борьбы целых партий и групп населения.]

Параграф 30

Либер. Только один вопрос, Александр Федорович. Когда правительство собиралось ввести военное положение в Петрограде, оно не считало, что это может встретить оппозицию или в любом случае резко негативное отношение со стороны Советов, и если так, не собиралось ли оно принять какие-либо меры предосторожности?

Керенский. Могу сказать, что если внутри правительства о большевиках говорили, то о Советах разговоров не было, ибо в то время они были далеки от большевиков. Не говорили и о Центральном исполнительном комитете Советов.

Либер. Я должен сказать определенно, что в соответствии со свидетельствами Савинкова это соображение сыграло огромную роль. Он положительно утверждает, что ожидали оппозиции именно со стороны Советов, и если такое предположение можно принять во внимание, тогда присутствие полка также могло быть целесообразным в такой опасной обстановке. Нам очень важно установить, обсуждало ли Временное правительство такую возможность или нет.

[Для того чтобы прояснить, что это была за оппозиция со стороны Советов, на которую ссылается Савинков, я процитирую соответствующий отрывок из показаний, составленных генералом Корниловым, Лукомским и Романовским, «О пребывании заместителя военного министра в Могилеве в течение 23 и 24 августа». Эти показания были набросаны после 27 августа и, следовательно, в условиях, когда слова Савинкова могли быть особенно близки к намерениям Ставки. В соответствии с этими показаниями Савинков сказал Корнилову: «Вы, конечно, знаете, что приблизительно 28 или 29 августа в Петрограде ожидается выступление большевиков. Публикация ваших приказов, переданных через Временное правительство, разумеется, послужит импульсом для большевиков начать восстание, если по той или иной причине им придется отложить его. Несмотря на то что мы имеем в своем распоряжении достаточно войск, мы все равно не можем рассчитывать на них, тем более что мы на самом деле не знаем, каково будет отношение Советов рабочих и солдатских депутатов к новому закону. Советы могут также оказаться против правительства, и в таком случае мы не сможем рассчитывать на наши войска. Если, помимо большевиков, члены Советов рабочих и солдатских депутатов также поднимутся, то нам придется действовать и против них тоже».

Даже из приведенного выше expose[33] слов Савинкова ясно, что он говорил о Советах лишь предположительно, с учетом их отношения к будущему закону, который в то время обсуждался Временным правительством. Однако, понимая, что внутри Временного правительства были представители Центрального исполнительного комитета Советов рабочих и солдатских депутатов, можно увидеть, что даже такая гипотетическая вероятность была невозможна, поскольку либо военный закон должен был быть принят в форме, приемлемой для всей коалиции и, следовательно, для Советов, либо коалиционное правительство прекратило бы существование до принятия закона.

Когда Савинкову довелось узнать об этих показаниях, которые были составлены post factum и в его отсутствие, он сделал следующие заметки на тексте оных: «Я никогда не употреблял таких слов, как „требования генерала Корнилова“; никогда мне не приходило в голову, что Советы рабочих и солдатских депутатов наверняка будут выступать против Временного правительства, если возникнут беспорядки. Я настаивал на аргументах, что 3-й кавалерийский корпус, который я просил у главнокомандующего по просьбе премьера, должен быть передан в распоряжение Временного правительства, чтобы защищать правительство от любых враждебных действий, не важно, с какой стороны. Если бы в период восстания большевиков Советы рабочих и солдатских депутатов оказались бы большевистскими, тогда 3-й кавалерийский корпус использовали бы также и против Советов».]

Керенский. Вы поймете по составу правительства, что не могли проходить какие-либо переговоры ни о Центральном исполнительном комитете Советов рабочих и солдатских депутатов, ни о самих Советах как таковых. Я даже не собирался вводить закон о введении военного положения в таких формах, которые могли быть одиозными для общественного мнения в целом. И наконец, если бы какие-либо переговоры о большевиках на самом деле происходили (как вы знаете, циркулировали слухи о возможности повторения событий 3–5 июля), то предполагалось бы, что большевики стояли бы на одной стороне, в то время как вся страна стояла бы на другой (против них).

Параграф 31

Колоколов. Позвольте мне задать вопрос. Вы говорили, господин Керенский, что нет никаких свидетельств такого характера, которые могли бы установить с полнейшей точностью существование заговора; и все же, есть ли у вас какие-нибудь основания, проверка которых могла быть необходимой для следственной комиссии?

Керенский. Я могу лишь предложить вам, чтобы вы спросили М. Е. Терещенко, министра иностранных дел, помнит ли он разговор, который повторил мне. В нем Завойко говорил о средствах, которые были «у них» в распоряжении для свержения правительства.

[Во время моих скитаний после 25 октября я встретил человека, который сказал мне, что он наверняка знал о подобных переговорах, которые в начале прошлого года вел Завойко.]

Между тем я должен сказать, что в настоящее время вообще очень трудно передавать информацию. С самого момента революции люди почти перестали отличать правительство в нашем лице от отдельных индивидуумов: любая информация, которой мы обладали как компетентные члены правительства, очень быстро становилась достоянием человека с улицы и превращалась в средство сведения личных счетов или в требования доказательств со стороны заинтересованных людей и т. д. Учитывая, что заговор был организован группой военных, офицеров, мы располагали весьма точной информацией и следили за его участниками, насколько нам было доступно. События Корниловского мятежа показали, что кое-что мы знали. Более того, часть Совета союза казачьих войск также обладала большой долей «информации». Я тоже не сомневаюсь на этот счет; но опять же, есть вещи, доказать которые невозможно. Однако по многим соображениям в настоящее время нежелательно проводить расследование в этом направлении (среди военных); и все это по той простой причине, что его результаты окажутся плохой компенсацией неизбежных последствий, судя по нынешнему настроению масс. Мы не желаем, и я лично открещиваюсь от того, чтобы предоставить новые поводы для вражды между разными группами населения, поскольку группа, как таковая, не отвечает за поступки отдельных людей.

Колоколов. На каком основании вы арестовали Львова?

Керенский. Для меня было вполне ясно из всего разговора, что он знает намного больше, чем говорит. Я принял это за предупреждение меня в последний момент о том, что мне грозит опасность, либо потому, что он просто испугался, либо потому, что в нем заговорила совесть. В конце концов он от меня не получал ничего, кроме хорошего отношения. Однако настроение, с которым он вышел из Временного правительства, указывало на возможность того, что он пойдет против меня. И опять же, как насчет Аладина? Я не уверен, что вы знаете о визите Аладина к князю Г. Е. Львову в Москве. Как раз перед тем, как мне позвонил В. Н. Львов, Вырубов сообщил мне по поручению князя Г. Е. Львова, что Аладин звонил князю, которому вполне серьезно заявил: «Пусть Керенский не забывает, что отныне не должно быть никаких изменений во Временном правительстве без согласия Ставки». На князя это произвело впечатление. Теперь в отношении аграрной реформы. Я знал, что они заняты подготовкой аграрного манифеста или закона; я забыл имя этого профессора из Москвы.

Председатель. Я-в.

Керенский. Все это подтверждает, что приготовления про должались.

Украинцев. Возвращаюсь к вашему утверждению, что по вопросу о конспирации у вас был «целый рулон» информации из двух источников, один из которых достоверный, в то время как другой ненадежный. Не могли бы вы предоставить их нам? Это помогло бы нам разобраться в заговоре.

Керенский. Нет. Я могу повторить, что одна часть информации пришла от агентов, а другая — из контрразведки. Есть еще и третий источник, и, следовательно, четвертый. Я все передал офицеру из отдела разведки. Хотя, как его фамилия? Ах да — В-ин. Он также пришел предупредить меня, что мне угрожает неминуемая…

Украинцев. Это не был ли тот же офицер, который проникал в казацкие круги, а затем разоблачил Завойко?

Керенский. Да. Неблагоприятные слухи о Завойко дошли до нас задолго до событий. Вообще он был человеком с весьма странным прошлым. Его роль, которую он играл в Ставке, была довольно невразумительной. И все же это был человек, который оказывал огромное влияние на генерала Корнилова. Савинкову как-то раз удалось убрать его с Юго-Западного фронта, поскольку уже в то время влияние Завойко было губительным. Однако он позже вернулся и, более того, присоединился к Аладину.

[О своих отношениях с Завойко генерал Корнилов приводит следующие свидетельства:

«Я познакомился с В. С. Завойко в апреле прошлого года в Петрограде. В соответствии с информацией, которой я располагал, он несколько лет назад был предводителем дворянства в Хайзинском округе, в правительстве Подолии. Он работал на нефтяных скважинах около Баку и, как он говорил мне, занимался разведкой минеральных ресурсов в Туркестане и Западной Сибири. В мае он прибыл в Черновцы и, примкнув добровольцем к Дагестанскому кавалерийскому полку, остался в штабе армии моим личным ординарцем. Он в совершенстве владеет пером. Следовательно, я доверил ему разработку тех приказов и документов, которые требовали особой энергичности и художественного стиля».

Мне приходилось не единожды обращаться к «Обращению к народу», которое является великолепным образцом не только художественного стиля, но также и делом лукавых рук Завойко. Из всех обстоятельств видно, что позиция Завойко в кругах, близких к Корнилову, не имела никакого отношения к его скромным функциям ординарца. Его прошлое финансиста, очевидно, создавало Завойко положение, благодаря которому он содействовал привлечению тех средств в Ставку, о которых могли получать информацию В. и П. Последние упоминаются в письме генерала Алексеева. Кроме того, он имел дело с редакторами нескольких газет и листовок, которые так усиленно травили меня на всем протяжении лета и славили генерала Корнилова. Завойко — одна из самых одиозных и отвратительных фигур среди конспираторов; трудно понять, в чем заключалась тайна его влияния на Корнилова.]

Параграф 32

Украинцев. Вы говорили среди прочего, что вам делали предложение стать диктатором и что вы позже встречались с некоторыми людьми среди тех, кем был окружен Корнилов. Кто были эти люди?

Керенский. Разговоры такого рода возникали в тех же казацких кругах. Тогда некоторые публичные люди…

Украинцев. Это означает, что вы можете указать на круги, но не на отдельных людей?

Керенский. Я не стану утруждать себя и указывать на них.

Крохмал. Но это не имело формы официального предложения? Может, это было, так сказать, советом по своей природе?

Керенский. Они обращались ко мне следующим образом: «Если вы согласитесь, то мы…» и т. д. Но это всегда падало на бесплодную почву. Давайте оставим их в покое!

Украинцев. В этом случае сами предложения не носили характер конкретных препозиций?

Керенский. Нет; когда это «общественное мнение» разочаровалось во мне как возможном организаторе и главном работнике по изменению состава правительства в направлении «сильной власти», они начали искать другого «человека». Я считаю, что стремление найти такого человека было сильным. Даже 26 августа В. Львов так выражался в разговоре с одним из своих друзей: «Если он не согласится быть диктатором, тогда мы дадим его ему\»

Либер. Вам докладывали, что по вопросу, на который вы ссылаетесь и который затем обсуждали, Керенский, Савинков и Корнилов назывались в качестве кандидатов?

Керенский. Да. Вообще-то они чувствовали почву под ногами. После моего отказа некоторые из них подумали, что лучшее, что я могу сделать, — это «убраться», «не вмешиваться» и «не путать карты». Хотя они сами предсказывали, что за моей отставкой последует период большевистского насилия, но, тем не менее, надеялись, что это даст им возможность в конечном итоге восторжествовать. Корнилов просто был неудачным исполнителем планов других людей, ибо для того, чтобы установить настоящую диктатуру в России, человеку нужно обладать не только «львиным сердцем», но также и некоторыми интеллектуальными качествами, которые не всякому даны и не так часто встречаются.

[Личные качества генерала Корнилова делали все его попытки установить в России личную диктатуру слишком наивными и бессмысленными — она не могла бы рассчитывать хотя бы на мгновенный успех. Но даже любая другая авантюра, задуманная более серьезно и выполненная более разумно, неминуемо пришла бы к такому же финалу, после более или менее продолжительного периода борьбы, либо она сама в конце концов разрушила бы государство и открыла ворота немцам, что фактически и произошло через два месяца после мятежа Корнилова руками анархистов-большевиков, политически более опытных. Трагедия положения России в конце лета 1917 года заключается именно в том, что страна не достигла еще политической зрелости, что могло бы предоставить возможность ее ведущим политическим кругам реализоваться до самого конца и разработать лишь одну систему организации государственной власти. Такая власть еще могла бы остановить угрожающий процесс гибели государства, начавшийся вместе с мировой войной. Я имею в виду систему коалиций между всеми политическими партиями (которые держались идеи сохранения государства) для того, чтобы создать общее национальное правительство. Состояние экономического организма и технического аппарата государства сделало невозможным управлять страной во время войны путем усиления какого-либо меньшинства, что всегда и неизменно сокращает применение политического террора, как единственного средства удержания в подчинении большинства. Суровая реальность, которая настоятельно показала всем сознательным и ответственным элементам страны единственный способ спасения государства — путем подчинения всех интересов и требований разных классов и слоев населения нуждам государства, — волей-неволей объединила все эти элементы вокруг Временного правительства. Любое меньшинство, которое настраивалось на борьбу с правительством, обязательно в конечном итоге оказалось бы в союзе либо с доморощенной реакцией, либо с ее разновидностью. Мы видели, какие двусмысленные элементы, как в политическом, так и в социальном смысле, окружали Корнилова. Совсем недавно мы видели нечто худшее: мы стали свидетелями того, как «коммунисты» спасли прусское юнкерство, которому они отдали в рабство — и политическое, и экономическое — русские трудящиеся массы!

К сожалению, ведущие политические круги, которые не могли не признать, что коалиция необходима, не поддержали ее активно и честно. Они скорее испугались взять на себя политическую ответственность за формальный коллапс этой системы, хотя тайно ждали «спасителя», причем одни ждали его справа, а другие — слева. В своей «безрадостной любви» к коалиции они мечтали о «разлуке без печали». Они все время ждали момента, когда я, наконец, «уйду», а сами не позволяли мне уйти, поскольку боялись ответственности. Но, задерживая меня, они хотели, чтобы пришел кто-нибудь другой и сбросил меня, в надежде воспользоваться еще чьим-то преступлением ради их собственных политических интересов. С 24 октября до 1 ноября я наблюдал такое трепетное ожидание среди моих «друзей» слева, и то же самое я замечал в корниловские дни среди некоторых «приверженцев коалиции» справа. Те, кто обвиняет меня в том, что я вовремя не «ушел» и что я каким-то образом стоял кое у кого на дороге, должны запомнить раз и навсегда, что я никогда не искал власти и не держался за нее. Я только имел дело с узурпаторами и авантюристами. Политически ответственные круги, далекие от того, чтобы встретить препятствия с моей стороны, если бы пожелали сформировать правительство без меня, получили бы от меня неоднократные предложения так и сделать. Даже за месяц до восстания большевиков на секретном совещании бюро Центрального исполнительного комитета Советов рабочих и солдатских депутатов совместно с президиумом демократической конференции и представителями всех социалистических партий, включая большевиков, я поднял вопрос об отношении всех присутствующих к правительству. Тогда я заявил, что, со своей стороны, я буду делать все возможное для безболезненного и быстрого перевода государства к новой системе правления, если присутствующие на собрании возьмут на себя ответственность за роспуск коалиции с имущими классами и укажут на человека, желающего принять на себя задачу формирования вновь составленного Временного правительства, ибо я лично не могу надлежащим образом выполнить эту задачу. Однако собрание не оказалось достаточно решительным и смелым, чтобы взять ответственность за все последствия создания «однородного правительства». На последней конференции социалистической революционной партии один из членов ее Центрального комитета так поставил вопрос:

«Если принять во внимание беспомощное положение, в котором оказалась демократия (после демократической конференции), то станет ясно, что у нее не было силы для организации правительства каким-либо иным способом, кроме как вручить его Керенскому. Из этого можно сделать следующий вывод: необходимо принести жертву вере масс, что можно было сделать все, хотя на самом деле невозможно все сделать. И все же эта жертва была нужна. И соответственно мы принесли в жертву Керенского, который смирился с тем, чтобы стать жертвой, прекрасно понимая, что для него предначертано».

Между тем это не было жертвоприношением, но сознательным исполнением своего долга до самого конца. Я понимал, что никто не желал добровольно поддерживать эту форму правительства, каковой единственно возможно было удержать государство от развала. Но я не мог ради спасения собственной шкуры столкнуться на полдороге с примитивной силой и своей отставкой приблизить взрыв, пусть даже на один день. Более того, в моем сердце все еще теплится надежда, что демократия окажется способной преодолеть в себе эти темные и жестокие силы!]

Параграф 33

Украинцев. Описывая разговор с В. Львовым, вы упомянули, что он сделал предложение в форме ультиматума; но вы разве не заметили, что в письменном рапорте он заменил фразу «генерал Корнилов требует» на «генерал Корнилов предлагает» 1

Если бы я заметил это, я должен был сказать ему: «Запишите именно так, как вы это сказали». Но я просто свернул бумагу и положил ее в карман.

[Строго говоря, в любом случае нет разницы между «Корнилов требует» или «предлагает». Предложение может носить характер ультиматума, к тому же оно часто является просто деликатной формой требования или приказа. Я сам имел обыкновение писать: «Предлагаю сделать то-то и то-то».]

Украинцев. Вы обратили внимание только на эти пункты?

Керенский. Да, а затем я положил бумагу в карман. Сами обстоятельства разговора для меня были убедительны. На самом деле я даже не мог предположить в то время, что общественное мнение когда-нибудь сочтет уместным сделать меня кем-то вроде соучастника заговора Корнилова или каким-то довольно неразумным или сомнительным, двуличным персонажем. Если бы я мог предвидеть нечто подобное, я, наверное, устроил бы что-нибудь совершенно другое именно в тот вечер. Но в любом случае я считаю, что я сделал все необходимое, чтобы пресечь попытку в зародыше и как можно быстрее.

Украинцев. Располагали ли вы какой-либо информацией насчет того, что генерал Корнилов точно поручил 3-му корпусу атаковать Временное правительство, или такая атака понималась лишь как нападение на Петроград?

Керенский. Нет, я понимал ее с позиции, которую занимал Крымов, а также исходя из факта, что в противоположность принятому решению Дикая дивизия уже находилась на пути к Петрограду. Все их расчеты были основаны на Дикой дивизии. Мне кажется, что Львов просто подорвал все дело изнутри. Наверное, он проболтался за день или два раньше, чем должен был это сделать (или сказал больше, чем нужно, и в другом тоне, чем должно было). Если бы отряду Крымова удалось прибыть сюда, то оказалось бы совсем непросто избавиться от него, понимая, что в таком случае здесь в игру вступят те силы, которые ждали, как будут развиваться события, то есть посланники, которые собрались в Петрограде, и те группы, которые были организованы для оказания помощи с тыла в нужный момент.

Украинцев. А у вас сложилось впечатление от доклада Савинкова по реформам в армии, что им придавалось большее значение с общей политической точки зрения, чем чисто военным?

Керенский. 10 августа я принял отставку Савинкова, потому что счел его доклад неосмотрительным поступком со стороны человека, которого я сам выдвинул на ответственный пост. Я был поставлен перед свершившимся фактом.

В то же время очевидно, что Савинков хотел любой ценой объединить меня с Корниловым. Мне кажется, что Савинков и Филоненко воспользовались преимуществом своих позиций во всем этом деле. Савинков никогда не стремился разделаться с Временным правительством или со мной. Такого плана у него и в помине не было. Но он вообразил, что он умнее всех, хотя на самом деле нашлись люди, которые перехитрили его. Он был лишь инструментом, подготовленным для того, чтобы выполнить свою часть работы, которая проводилась вокруг Корнилова.

[В своих показаниях Савинков подтвердил мое предположение, сказав: «Несмотря на то что я был свидетелем постоянно растущего напряжения отношений, я не оставлял надежду, что, работая вместе, А. Ф. Керенский и генерал Корнилов сумеют реализовать твердое революционное правительство, и я пытался изо всех сил добиться сближения между А. Ф. Керенским и генералом Корниловым».]

Украинцев. Еще вопрос, касающийся переговоров, состоявшихся по возвращении из Ставки после совещании от 16 июля. Разве Филоненко не предложил образовать специальный военный кабинет внутри Временного правительства?

Керенский. Этого я не помню. Я не разговаривал с ним об этом. Я помню разговор, который состоялся здесь 29 августа. Как я уже говорил, Филоненко на самом деле пытался с помощью Савинкова перевести разговор, состоявшийся в Ставке о диктатуре, в такое русло, чтобы можно было представить, что он имеет отношение к теме, которую также обсуждали во Временном правительстве, а именно — военный кабинет. Но один разговор был далек от другого, как небо и земля, и ничего общего между ними не было. Нужно быть идиотом или притворяться им, чтобы серьезно предположить, что Временное правительство либо я когда-либо могли думать о Филоненко как о возможном члене Временного правительства. Это абсурдное, нелепое предположение! Здесь видна лишь неуклюжая попытка выпутаться из дурацкого положения. Я еще раз повторяю, что Филоненко на самом деле проводил переговоры с Корниловым, но они не имели никакого отношения к «военному кабинету».

Председатель. Разрешите поблагодарить вас, господин Керенский, за ваши показания.

[Если кто-нибудь прочитает мои свидетельские показания до конца, то поймет, какой волей и какой степенью веры в окончательное торжество истины должен был обладать человек, чтобы молча выносить ту яростную травлю, которая продолжалась долгое время. Безмолвно смотреть, как яд сомнения все глубже проникает в самую гущу народа, постепенно ухудшая мои отношения с ним; видеть, как даже самые сознательные круги демократии не способны постичь причины молчания правительства, которое они ошибочно принимали за подтверждение «разоблачений», производивших впечатление убедительных «внешних свидетельских показаний». (Я цитирую резолюцию Бюро Центрального исполнительного комитета Советов рабочих и солдатских депутатов от 12 сентября.)

Поднял ли кто голос в защиту людей, за которыми непристойно охотились, просто потому, что, исполняя свой долг по отношению к государству и к общественности, они хранили молчание, связанные тайной следствия, которую бесстыдно нарушали другие? Только сейчас я получил возможность сказать свое слово.

Кажется, слишком поздно. Дело сделано.

Слова, которые я произнес на Московском совещании, оказались пророческими: «Если люди окажутся недостаточно умными и сознательными, то Русское государство погибнет, его зальет волна разрушения, развала и предательства».

А люди, недавно рожденные для свободы, столь великой в прошлом, но теперь обманутой и униженной, пляшут и корчат рожи в отвратительном дурацком колпаке перед своим жестоким хозяином из Берлина.

И все же не отчаивайтесь! Не проклинайте народные массы; не покидайте их. Идите к народу со словами суровой правды; пробуждайте его дремлющую совесть, и скорее, чем вы думаете, мужество его проснется и разожжет священное пламя его любви в Родине и Свободе!]

Керенский и Корнилов. Ответ

Я должен начать свои заметки к статьям господина Уилкокса «Керенский и Корнилов» в сентябрьском и октябрьском выпусках «Fortnightly Review» с краткого вступления, которое вызвано некоторыми заключительными словами автора. На странице 517 он говорит: «Правда, что цепь показаний еще не завершена. Еще не заслушан один из главных свидетелей — Керенский. До сих пор он удерживался от публикации своей версии этого дела, но, делая это, он оставил без опровержения утверждения его собственных коллег и агентов, сурово оспаривающих его постоянство, стабильность и последовательность, если не сказать больше! Вероятно, теперь он заговорит и восполнит серьезный пробел, который до сих пор остается в деле Корнилова». Этот единственный серьезный пробел давно уже заполнен; моя версия дела Корнилова опубликована в России в июне этого года. Сразу после моего прибытия в Англию я предпринял шаги, чтобы подготовить английский перевод моей книги о деле Корнилова, и если эта английская версия до сих пор не увидела свет, то лишь потому, что серьезные препятствия преградили ей дорогу, что едва ли можно было ожидать в свободной Англии. Однако эта английская версия должна появиться в ближайшем будущем, и это обстоятельство позволяет мне сделать замечания по поводу статей господина Уилкокса достаточно короткими и лишенными подробной аргументации.

Я не думаю, что у меня есть необходимость объяснять, почему я молчал все время, пока находился у власти, и перед большевистским coup de main[34] устранил возможность приведения генерала Корнилова под суд. Главнокомандующий русской армией совершает тяжкое преступление против государства в самый пик войны; он пытается вынудить правительство силой оружия «принять его программу», то есть открыто пытается предпринять вооруженное восстание против правительственной власти своей страны. После провала этой попытки Временное правительство назначает специальную следственную комиссию, чтобы расследовать обстоятельства дела и отдать под суд генерала, преступившего свой долг, равно как и его сообщников. Было ли возможно для меня, премьер-министра Временного правительства и главного свидетеля по этому делу, разглашать тайну предварительного законного расследования и объявлять перед судом мое собственное мнение и мои показания по мятежу? Разумеется, нет; молчание до суда — это элементарный долг всех свидетелей, и получилось, что каждый свидетель по делу Корнилова вел себя так, словно он не был заинтересован в сокрытии правды дела. Но помимо этой последней части свидетелей были и обвиняемые, и те, кто слишком тесно сотрудничал с ними, и, наконец, соучастники генерала Корнилова, которые остались на свободе, вне поля зрения следствия. Некоторые эти группы людей, замешанных в деле Корнилова, организовали кампанию в прессе, систематически подстраивая общественное мнение под собственные цели. Для этого они несколько раз публиковали отрывки из материалов следствия, благоприятные для них, делали широкие заявления от имени обвиняемых и свидетелей, у которых были основания бояться, что они тоже станут обвиняемыми; порой они даже прибегали к фальсификации. Если я правильно помню, председатель Чрезвычайной следственной комиссии по делу Корнилова дважды предупреждал общественное мнение о необходимости воздерживаться от осуждений и заявлений по делу до суда. Между тем более чем пристрастная кампания в прессе продолжалась. Однако правительство не стало прибегать к репрессалиям по отношению к этим органам прессы, которые так грубо оскорбляли молодую свободу слова в России. Правительство считало, что общественный и независимый суд будет лучшим ответом на эту кампанию клеветы и что этот суд лучше, чем любые репрессии, научит необходимости правильно использовать свободу печати. Однако анархия, захлестнувшая Россию, разрушила возможность легального суда по делу Корнилова. Поэтому предубежденные и лживые сведения, которые печатали в российской прессе, стали на некоторое время единственным источником информации о деле Корнилова как в России, так и в остальной Европе.

Я делаю эти вводные замечания для того, чтобы показать, откуда возникли измышления, циркулировавшие во всех направлениях в качестве «правды» об обстоятельствах корниловского выступления. Чтобы подчеркнуть это, я обращаю внимание на главные неточности господина Уилкокса, но при этом я ни в коем случае не желаю хоть как-то усомниться в добрых намерениях их заблуждающегося автора.

Между тем следует признать, что под влиянием предвзятых материалов, которыми располагал господин Уилкокс, последний сильно склонился на сторону своего героя, Корнилова, — до такой степени, что иногда готов даже «исправлять» факты, если они не соответствовали его схеме событий. Это выказывает его расположение к генералу Корнилову; но об этом я скажу позже.

Господин Уилкокс начинает свою статью словами: «Открытое столкновение Керенского с Корниловым (так странно он называет мятеж генерала Корнилова против Временного правительства) было последним поворотным пунктом русской революции». С этим я полностью согласен. Я также согласен с тем, что «с того момента триумф большевизма и скатывание России в первобытный хаос стало неизбежным. Брестские договоры, со всем, что они означали для союзников, последовали как само собой разумеющееся, и, вероятно, по этой причине ни одно событие не оказало такого решительного влияния на ход войны, как ссора между Керенским и Корниловым». Господин Уилкокс продолжает: «Следовательно, для нас очень важно понять истинное значение этого инцидента и уметь справедливо распределить ответственность за губительные последствия, вызванные им».

Вся статья господина Уилкокса на самом деле — не что иное, как попытка понять «истинное значение событий», чтобы справедливо распределить ответственность. Разумеется, истинное значение событий, согласно версии господина Уилкокса, неминуемо приведет к полной реабилитации генерала Корнилова, а вся ответственность за разрушительные последствия «заслуженно» ляжет на его оппонентов, и главным образом на меня. По-другому и быть не может: если используются данные, собранные с заранее определенной целью, людьми, заинтересованными в сокрытии правды, истину отыскать невозможно.

Но я пишу сейчас не для того, чтобы установить истину; моя задача гораздо скромнее. Я лишь желаю показать на нескольких примерах полнейшую неточность информации, в которой господин Уилкокс находит «истинное значение этого инцидента». Если мне удастся показать это, то наружу выйдет полнейшее противоречие между событиями, изложенными господином Уилкоксом, и тем, что происходило на самом деле; и если эти противоречия будут установлены, то любые выводы «о справедливом распределении ответственности» на основе исторического исследования господина Уилкокса станут совершенно невозможными. Так, комментируя статьи господина Уилкокса, я принимаю на себя, прямо скажем, нелегкую задачу.

Обращаясь к фактам, я должен сказать, что совершенно невозможно не только иметь дело с оными, но даже отметить все расхождения в фактах, которыми наполнены статьи. Ибо тогда мне пришлось бы написать целый ряд статей. Поэтому я упомяну только о самых главных фактах.

Первая статья в сентябрьском выпуске носит ознакомительный характер. На самом деле в ней приводятся факты, которые очень мало связаны с историей корниловского заговора. В ней господин Уилкокс пишет об обстоятельствах знакомства Савинкова с генералом Корниловым, об их службе на Юго-Западном фронте, о реформаторской деятельности Савинкова и Корнилова и о судьбе их меморандумов. Все эти факты предшествовали мятежу лишь с точки зрения времени, но не имели внешней связи, с чем бы то ни было. Реформистская деятельность Корнилова и Савинкова и конспиративная работа Корнилова, Завойко, Крымова и других являются двумя совершенно разными процессами, лишь параллельными по времени. Чтобы понять это, достаточно сказать, что Савинков не только не был соучастником заговора, но и, как это будет видно позднее, был обманут конспираторами в самый критический момент. Между тем история знакомства Савинкова с Филоненко и Корниловым на Юго-Западном фронте, их взаимоотношения, назначение Корнилова главнокомандующим, его поездка в Петроград с меморандумом Временному правительству, короче говоря, все, что случилось до Московского государственного совещания, имело огромное психологическое значение. В своем изложении господин Уилкокс постоянно заверяет читателя, что все хорошее, что было сделано в русской армии летом прошлого года, все инициативы по введению реформ, все попытки улучшить боеспособность русских войск и спасти фронт от гибели полностью исходили от Савинкова и Филоненко. И главным образом от Корнилова и его партии. С другой стороны, все события, которые служили чем-то вроде пролога к трагической истории 8–12 сентября, послужили тому, чтобы создать в умах читателей убеждение, что Керенский и его друзья все время тормозили великие предприятия реформаторов. Керенский же все время колебался, так сказать, между добром и злом и только после Московского совещания пожелал вступить на тропу добра, то есть перейти на сторону партии Корнилова. Увы! Только для того, чтобы еще раз и окончательно предать эту партию своей, мягко говоря, слабостью и в конечном итоге провалить задачу спасения страны.

К сожалению, недостаток места мешает мне проанализировать вводную часть работы господина Уилкокса и показать факт за фактом, что его истолкование не соответствует действительности. Господин Уилкокс искусственно связывает свою первую статью с событиями 6–12 сентября следующей фразой:

«Когда Керенский возвратился в Петроград 30 августа с Московского совещания, он проницательно примкнул к корниловской партии, ибо просил Савинкова продолжать службу в качестве действующего военного министра и отклонил требование последнего об отставке комиссара Ставки Филоненко. Он также признал, что в принципе был согласен с рекомендациями Корнилова и проинструктировал Савинкова проверить все обстоятельства, объединявшие их, и окончательно подготовить для передачи кабинету».

Я начну анализ статей господина Уилкокса с этого. Это правда, что после Московского совещания я изменил свои указания об отставке Савинкова и проинструктировал его завершить приготовления к смене военного министра, и вовсе не потому, что я «проницательно перешел» на сторону партии Корнилова, но совершенно по другим мотивам. 31 августа, то есть немедленно после Московского совещания, Савинков сделал следующее заявление в прессе: «Я могу информировать вас, что остаюсь во главе военного кабинета, и согласно инструкциям Керенского я снова могу работать в полном согласии с ним, чтобы воплотить в жизнь программу, которую он обозначил в некоторых отрывках своей речи на Московском совещании и с которыми я и главнокомандующий генерал Корнилов полностью согласны… Будет ошибкой полагать, что я предложил помешать армейским организациям выполнять свои функции, а известия насчет этого, появившиеся в прессе, абсолютно неверны… Ни я, ни генерал Корнилов никогда не предлагали ничего подобного. Как и А. Ф. Керенский, мы стоим за сохранение и укрепление армейских организаций». Из этого заявления ясно, что Савинков оставался на своем посту после Московского совещания только потому, что он пообещал впредь работать в полном согласии со мной. Итак, после Московского совещания не только я не перешел на сторону партии Корнилова, но и дороги Корнилова и Савинкова также совершенно разошлись. Савинков вернулся к своей работе в министерстве, где он полностью закончил подготовку проектов армейских реформ, которые были поручены военному кабинету согласно моим указаниям задолго до того, как Савинков занял свой пост там, и до того, как Корнилов был назначен главнокомандующим. Савинков направился в Ставку 3 сентября с этими проектами на конференцию, которая была организована представителями военного кабинета со штабом главнокомандующего, комиссарами на фронте и представителями выборных армейских организаций. Между тем главнокомандующий и его партия, то есть группа заговорщиков, к которым Савинков никогда не принадлежал, упорно занимались подготовкой своего мятежа. И получилось так, что дальнейшие решительные шаги, которые, как пишет господин Уилкокс, были предприняты мною через два дня после возвращения с Московского совещания и в том же направлении, то есть в сторону корниловской партии, на самом деле были непосредственно нацелены на ликвидацию усилившегося антиправительственного движения и отчасти были вызваны необходимостью защищать столицу и Временное правительство от всяческих сюрпризов справа и слева.

Мне не нужно здесь говорить, как уже в начале года в определенных кругах русского общества возникла идея о сильной власти, и как постепенно образовалась и распространилась тенденция в пользу военной диктатуры, и как на этой основе постепенно учреждались конспиративные организации, цель которых заключалась в насильственном установлении этого режима в России. Я лишь упомяну, что во время Московского совещания это конспиративное движение созрело настолько, что его организаторы даже стали подумывать об объявлении диктатуры в дни проведения Московского совещания. Благодаря самообладанию огромного большинства его участников этот план был отвергнут, и этим людям пришлось сосредоточить всю их энергию для подготовки настоящего coup d’etat[35] в соответствии со всеми правилами конспирации. Главный центр этого заговора находился в Ставке. Вот почему я проинструктировал Савинкова, когда он отправился на конференцию относительно реформ в армии, «ликвидировать», как пишет господин Уилкокс, политический отдел в штабе главнокомандующего и Главный комитет Союза офицеров; намерение заключалось не в полной ликвидации последнего, но лишь перенесении его из Могилева в другой город. Господин Уилкокс правильно понял две первые инструкции, данные Савинкову; однако он придал им значение, которого они не имели.

Остальные два указания, которые, по словам господина Уилкокса, исходили от меня, он излагает совершенно неточно:

«Савинков утверждает, что ему было поручено министром-президентом:…3) получить согласие Корнилова об образовании определенного военного округа из Петрограда и его ближайших окрестностей, чтобы можно было объявить в этой отдельной области военное положение.

На самом деле после взятия Риги Корнилов сам настаивал, чтобы Временное правительство ввело в Петрограде смертную казнь и затем передало все войска Петроградского военного округа, включая Петроградский гарнизон, в исключительное подчинение Ставке. Правительство понимало необходимость передачи под командование главнокомандующего войск Петроградского военного округа в свете отдаленности тыла армии от столицы после взятия Риги. Однако правительство не могло согласиться с требованиями передать в подчинение главнокомандующему войск Петрограда и его ближайших окрестностей. Естественно, что Временное правительство, как любое правительство, не могло оставаться в своей резиденции, особенно в такое смутное время войны и революции, не имея никаких войск, которые могли бы защищать его и находиться исключительно в его подчинении. Глава военного ведомства вместе с главой моего военного кабинета должны были лишь выработать в Ставке технические условия для временного исключения Петрограда и его пригородов из состава Петроградского военного округа. И 4) попросить направить в столицу кавалерийский корпус, чтобы помочь правительству укрепить здесь свою новую политику и, в частности, подавить восстание большевиков, которое, в соответствии с рапортами контрразведки, должно было состояться немедленно вместе с высадкой германцев и восстанием в Финляндии».

Ничего подобного! Настоящий мотив для вызова кавалерийского корпуса был опубликован в прессе Савинковым: «Я попросил главнокомандующего прислать кавалерийский корпус по требованию премьер-министра, чтобы в действительности ввести закон о смертной казни в Петрограде. Это было вызвано стратегической необходимоетью подчинить Петроградский военный округ главнокомандующему в свете последних событий на фронте. План объявления военного положения в Петрограде был одобрен Временным правительством». Очевидно, что этот кавалерийский корпус, поскольку должен был поступить в распоряжение Временного правительства, нужен был для защиты последнего от попыток свергнуть его, с какой бы стороны они ни последовали, как, например, соединенные силы защищали Временное правительство в начале июля от попыток большевиков.

Таким образом, из четырех «решительных шагов» в сторону корниловской партии два были направлены непосредственно против его партии, а два других были вызваны, как я уже сказал, необходимостью защищать Временное правительство от всевозможных нападок справа и слева. Господин Уилкокс не стал бы так извращать значение моих указаний Савинкову, если бы он не имел дело с материалами, собранными корниловцами, или, по крайней мере, мог бы рассматривать их критически. Но все же на странице 503 у нашего автора есть абзац, который, несомненно, может заставить читателя усомниться в его беспристрастности и искренности его желания постичь истинный смысл событий. Цитируя переговоры вокруг моих указаний, которые имели место между Корниловым и Савинковым в присутствии генералов Лукомского, Барановского и Романовского, господин Уилкокс по собственному разумению добавляет следующее:

«В плане, очерченном таким образом, лишь один пункт был результатом независимой инициативы Савинкова: это просьба, чтобы кавалерийский корпус не подчинялся Крымову. Также под свою ответственность Савинков настаивал, чтобы Дикая дивизия, состоявшая из наполовину цивилизованных представителей племен, не была включена в отправляемые в Петроград войска».

Да, несомненно, у господина Уилкокса был в распоряжении текст частной беседы Корнилова с Савинковым, из которого ясно, что Савинков говорил о генерале Крымове и о Дикой дивизии не по своей «независимой инициативе» и «под своей ответственностью», но исключительно по моим указаниям. Даже если господин Уилкокс не держал перед глазами текста разговора Корнилова с Савинковым, ему не нужно было говорить о «независимой инициативе» Савинкова, поскольку он нигде не нашел бы ни одного свидетельства такой инициативы в опубликованных материалах о деле Корнилова. Этот пассаж — результат его собственного «независимого созидания».

Но для чего господин Уилкокс сделал это? Какое значение имеет это измышление для объяснения «истинного смысла» событий? Я могу ответить, что оно имеет большое значение, потому что это измышление — попытка скрыть одну из главных улик против генерала Корнилова. Мы должны также отметить фразу, которая идет вслед за этим пассажем:

«Он утверждает, что Корнилов обещал выполнить обе эти просьбы, что, впрочем, ему сделать не удалось».

На самом деле это «пустяки», на которые не стоит обращать внимания! Вероятно, читатель статей господина Уилкокса просто пропустил эту фразу «обещал выполнить», но «ему это не удалось». Тем не менее это обещание и невыполнение имели громадное значение для всей истории отправки кавалерийского корпуса в Петроград, что, в свою очередь, является одним из главных эпизодов дела, без правильного объяснения которого совершенно невозможно понять смысл событий 8–12 сентября.

Мое «согласие» с Корниловым, главным образом, подтверждается вызовом этого корпуса якобы для того, чтобы использовать его в совместной деятельности с Корниловым в Петрограде. И опять же, мое «предательство» Корнилова и его партии также, главным образом, показано через мой «неожиданный» приказ остановить продвижение кавалерийского корпуса, вызванного в Петроград самим правительством в соглашении с главнокомандующим.

Это верно, что правительство, желая защитить себя от всех неожиданностей, пожелало получить в собственное и полное распоряжение свежую и хорошо дисциплинированную военную силу. Имея основания не доверять генералу Крымову и командирам Дикой дивизии и, более того, считая, что эта дивизия недостаточно дисциплинированна, чтобы нести службу в городе, я попросил Савинкова предупредить генерала Корнилова от меня лично, что в войско, посылаемое в распоряжение Временного правительства, не нужно включать Дикую дивизию и что генерал Крымов не должен быть назначен командующим этого корпуса. Понимая, что эти два ограничения были абсолютно необходимыми условиями для отправки войск в Петроград, Савинков дважды говорил об этом генералу Корнилову. Получив его обещание строго выполнить оба моих указания, Савинков, «полностью удовлетворенный», как говорит сам господин Уилкокс, вернулся в Петроград и сразу же, 7 сентября, он сообщил мне об этом деле, а также о лояльном отношении к нему генерала Корнилова. Генерал Корнилов не только не пообещал мне не посылать Крымова в Петроград, но по его предложению генерал Крымов был назначен Временным правительством командовать 11-й армией Юго-Западного фронта. Однако в то же время, когда Корнилов обещал Савинкову не посылать Крымова в Петроград, генерал Крымов в Ставке разрабатывал план оккупации Петрограда и введения в нем осадного положения. Более того, он был назначен командующим Петроградской армией без ведома Временного правительства и выехал в Петроград с кавалерийским корпусом, во главе которого он поставил Дикую дивизию.

Крымов выехал в Петроград не для того, чтобы поступить в распоряжение Временного правительства, но получить особые инструкции от генерала Корнилова. 7–9 сентября к Петрограду подошли не те силы, что были вызваны правительством, а под видом таковых прибыли войска генерала Крымова с враждебными по отношению к правительству целями. Когда вечером 9 сентября эти войска подошли к Петрограду достаточно близко, ко мне пришел В. Львов с ультиматумом от генерала Корнилова. Теперь, я думаю, читатель поймет, почему господину Уилкоксу или тем, кто подстрекал его, пришлось выдумывать басню про «независимую инициативу» Савинкова. Вся история восстания генерала Корнилова останется темной и трудной для понимания до тех пор, пока не будут объяснены обстоятельства отправки кавалерийского корпуса в Петроград. Следует сказать, что сам генерал Корнилов не скрывал своих намерений использовать силу оружия против Временного правительства. Так, господин Уилкокс сам говорит:

«В армейских приказах, которые он отдавал в Могилеве 10 и 11 сентября и которые Временное правительство запретило дальше применять, а также в заявлении, подготовленном им для судебной комиссии, Корнилов дает весьма исчерпывающее объяснение мотивов, согласно которым он отказался сложить с себя Верховное командование и попытался вынудить правительство силой оружия претворить в жизнь свою программу».

На странице 515 находим:

«Чувствуя, что „дальнейшие колебания окажутся фатальными“, Корнилов, заручившись поддержкой большинства других командующих генералов, решил использовать 3-й кавалерийский корпус, чтобы вынудить правительство…»

По версии заговорщиков, а вслед за ними и господина Уилкокса, решение использовать 3-й кавалерийский корпус «внезапно» пришло в голову генералу Корнилову, когда он уверился в том, что Керенский пытался нарушить свое соглашение с ним и что правительство вновь попало под влияние «большевистского большинства в Советах».

По той же версии это неожиданное решение пришло в голову генералу Корнилову только 10 сентября, после того как он получил в Ставке текст моего обращения к населению от 9 сентября, когда я, кажется, объявил Корнилова «предателем». Сам генерал Корнилов дает то же объяснение в одном из своих показаний. Однако его объяснение не выдерживает критики. 6 сентября Крымов в Ставке уже работал над своим планом приближения к Петрограду. 7 сентября войска Крымова под видом правительственных войск уже двигались на Петроград. 8–9 сентября имели место и завершились переговоры генерала Крымова с генералами на фронте, которые заверили его «в поддержке другими командующими генералами». 9 сентября генерал Корнилов направил предложение командирам военных дивизий в тылу выполнять приказы только от него, и в тот же день, 9 сентября, силы генерала Крымова выступили с маршем на Петроград. И наконец, уже вечером 8 сентября в Ставке состоялось последнее совещание о форме диктатуры (в ней принимали участие генерал Корнилов, Аладин, Завойко и Филоненко); Корнилов телеграммой пригласил некоторых выдающихся политиков немедленно прибыть в Ставку, чтобы обсудить «государственные вопросы» исключительной важности, то есть учредить новое правительство, привязанное к диктатуре.

Из этой краткой хронологии ясно, какие энергичные приготовления велись до момента прихода генерала Крымова в Петроград. Меры, которые я одновременно принял (ночью 10 сентября) против дальнейшего приближения генерала Крымова, привели к полному провалу авантюры. «Как только Корнилов понял, что экспедиция Крымова потерпела крах, он сделал все, что было в его силах, чтобы предотвратить гражданскую войну», — говорит господин Уилкокс и таким образом фактически признает значение сил генерала Крымова в событиях 8–12 сентября. Мне очень жаль, что пришлось так подробно останавливаться на выдумках господина Уилкокса о «независимой инициативе» Савинкова в эпизоде с отправкой кавалерийского корпуса «в распоряжение правительства». Каждый, кто читал статьи, которые я обсуждаю, и кто познакомился с моими замечаниями о них, поймет, как важно установить подлинные факты, связанные с именем генерала Крымова. Факты, которые благодаря «независимым» измышлениям господина Уилкокса, до сих пор остаются неизвестными читателям его статей. Эти факты опровергают возможность связать вызов войск с соглашением какого-либо рода, которое я якобы сделал партии Корнилова, и в то же время, несомненно, доказывают реальность весьма определенной формы деятельности генерала Корнилова и его партии.

Однако господин Уилкокс пишет, главным образом, об интимной, так сказать, стороне моих отношений с генералом Корниловым и его партией через (моего «друга») В. Львова, которому я дал «секретные» указания провести переговоры в Ставке.

«Львов — человек, известный своими заурядными талантами, и роль, которую он доверил себе, на основании личной близкой дружбы с Керенским, сводилась к роли простого посланника, но эффект его вмешательства всколыхнул политический мир, как землетрясение».

В первую очередь никакой «близкой дружбы» между нами не было, да и вообще мы с В. Львовым не были друзьями и не находились в тесных отношениях. На самом деле не было не только дружбы, но после вынужденного ухода В. Львова из Временного правительства в июле прошлого года он питал крайне враждебные чувства ко мне. Он никогда не скрывал этого и даже заявил, что «Kerensky, c’est mon ennemi mortel»[36]. A 8 сентября поздно вечером он сказал одному из своих друзей в состоянии крайнего волнения: «Керенский не хотел быть диктатором, тогда мы его ему дадим». И во-вторых, В. Львов никогда не был моим «посланником».

«Можно утверждать, что Керенский в своем свидетельстве перед следственной комиссией признал, что Львов направился в Ставку по его просьбе», — пишет господин Уилкокс. Ничего подобного не было! Наоборот, давая показания следственной комиссии, я заявил, что даже слово «Ставка» не упоминалось во время моего первого разговора с В. Львовым 4 сентября; что я никогда не посылал его с какими-либо инструкциями и что весь эпизод состоял главным образом в том, что В. Львов, как многие другие в то время, говорил о слабости Временного правительства и предложил мне укрепить власть путем включения во Временное правительство новых элементов, которые обладали бы реальной силой в стране. Этот разговор состоялся сразу же после Московского совещания, когда был поднят вопрос о тесном союзе между демократическими и привилегированными классами, и, следовательно, эта тема разговора была вполне естественная со стороны В. Львова, тем более что именно в это время в Москве проходила политическая конференция группы публичных людей, с которыми В. Львов был тесно связан в Думе. Я могу спросить, как господин Уилкокс может подтвердить, что я признал на следствии то, что я никогда не говорил и что не зафиксировано в стенографическом отчете моего допроса, который должен быть опубликован в Англии? На этот раз господин Уилкокс не виноват в «независимой инициативе». Он лишь воспроизвел фразу из фальсифицированных выводов моего допроса, которые корниловцы опубликовали в прессе вместо моих истинных показаний, которые оказались у них в руках. Помимо этой неудачной ссылки на меня, господин Уилкокс добавляет, что Аладин и Добринский — обвиняемые по делу Корнилова — заявили, что, по словам В. Львова: «Керенский наделил его властью провести переговоры в Ставке по поводу образования нового правительства». Он сказал, что «Керенский желал, чтобы переговоры были бы тайными, поскольку он боялся, что на его жизнь может быть сделано покушение со стороны поддерживающих его партий, в случае если что-либо просочится раньше, чем будет достигнут определенный результат». Однако Львов, несмотря на все свое «болезненное состояние», ни в одном из своих показаний никак не подтверждает этот вздор. Кстати, господин Уилкокс так слепо следует своим излюбленным источникам информации, что порой попадает в совершенно комичные ситуации. Объясняя болезненным состоянием «путаные и сбивчивые» заявления В. Львова, господин Уилкокс, без всякой попытки критически отнестись к этому, повторяет слова Львова о том, «как его здоровье было разрушено, а память повреждена в результате месячного одиночного заключения в комнате вдовствующей царицы в Зимнем дворце, когда его сон постоянно нарушал Керенский, выводивший в соседней комнате оперные рулады».

Господин Уилкокс мог бы догадаться, что даже если бы я захотел нанести вред драгоценному здоровью Львова своими ариями, то, выполняя огромную работу, которая занимала меня двадцать четыре часа в сутки и вынуждала меня весь день быть с людьми, я не мог бы проводить все ночи в соседней комнате с Львовым, распевая там «оперные рулады». Я заверяю господина Уилкокса, что если бы пожелал разрушить здоровье Львова таким образом, то поместил бы в его комнате десять больших барабанов. В самом деле, должен же быть предел человеческому легковерию!

Господин Уилкокс, наверное, не стал бы ссылаться на Аладина или Добринского, если бы отнесся к этому делу более серьезно. В таком случае он понял бы, что эти два джентльмена вместе с Завойко и были организаторами поездки Львова ко мне — сначала на разведку 4 сентября, а затем 8 сентября, когда он представил мне тайный ультиматум Корнилова. Вопрос в том, что, когда заговор достаточно созрел, когда войска и подразделение Крымова могли в любой день вступить в Петроград, организаторы всей авантюры должны были найти средство проникнуть ко мне с помощью бывшего экс-премьер-министра, князя Г. Е. Львова, который, однако, отказался им в этом помочь. При этом князь Г. Е. Львов счел, что будет лучше проинформировать меня о факте, вызвавшем его немалое удивление: когда Аладин получил отказ князя, то уходя весьма многозначительно попросил его сообщить мне, премьер-министру, что отныне никакие изменения в составе Временного правительства не должны производиться без согласования со Ставкой. Аладин и компания после этой неудачи решили использовать В. Львова, правильно рассчитав, что он, как член Думы и бывший член Временного правительства, в любое время может легко встретиться со мной. Таким образом, 3 сентября, после совещания с Аладиным и Добринским в Москве, В. Львов приехал в Петроград, и сразу же, 4 сентября, у него состоялся разговор со мной. 5 сентября он снова был в Москве и опять встретился с Аладиным и Добринским. В тот же день он уехал в Могилев с Добринским и с письмом Аладина к Завойко. 6 сентября он добрался до Ставки, где в компании с все тем же Добринским или Завойко, вечером, смог переговорить с генералом Корниловым. Во время этой беседы, в конце которой также присутствовал Завойко, Львов получил инструкции от главнокомандующего. С первым же поездом после интервью с генералом Корниловым В. Львов прибыл в Петроград, а 8 сентября приехал ко мне прямо с вокзала с «предложением» генерала Корнилова. Эта спешка вполне понятна, если вспомнить, что в это время корпус генерала Крымова был уже совсем близко от Петрограда.

Но давайте представим на миг, что я отправил Львова с инструкциями к генералу Корнилову. С какими инструкциями? На этот вопрос невозможно получить никакого прямого и вразумительного ответа от людей из партии Корнилова. Господин Уилкокс ссылается на заявление генерала Корнилова в его показаниях следственной комиссии: Львов, приехавший от моего (Керенского) имени, лишь пытался все узнать, но что он сам (Корнилов) в ответ на эти вопросы заговорил о необходимости диктатуры в той или иной форме. Между тем 9 сентября Корнилов вновь сказал Савинкову по прямому проводу, что Львов прибыл к нему якобы с предложением от премьер-министра «принять диктатуру и объявить об этом факте через нынешнее Временное правительство».

В. Львов заявлял во всех своих показаниях, что он ничего не предлагал от моего имени, но в показании, о котором упоминает господин Уилкокс, В. Львов фактически объявляет, что Корнилов не передавал ему «никакого ультиматума» и то, что происходило между ними, было «простой беседой», по ходу которой обсуждались различные пожелания насчет укрепления правительства.

И все же того же 8 сентября сам Львов подтвердил в присутствии свидетеля, что предложения, которые он сделал в письменной форме, исходили непосредственно от генерала Корнилова. Когда эта несогласованность между двумя партиями всплыла в разговоре? Почему генерал Корнилов доложил о том же разговоре с Львовым совершенно по-другому? Почему он со временем стал отрицать свое собственное заявление, что будто бы я сам предложил ему через Львова устроить государственный переворот против себя?

Это дело можно легко объяснить. Ни те, кто посылал Львова ко мне, ни сам Львов не знали до недавнего времени, что мой разговор с Львовым 8 сентября, который, предположительно, должен был проходить между нами двоими, на самом деле был услышан третьим человеком, о чем Львов не знал. Этот человек, помощник директора департамента милиции, дал следующие показания на juge d’instruction[37] 9 сентября, через день после разговора Львова со мной. «Я оказался в кабинете Керенского и собирался выйти из него ввиду разговора, который тот должен был провести с Львовым. Однако Керенский попросил меня остаться, и я остался в комнате на все время разговора. Керенский принес с собой два документа: сначала он вслух зачитал Львову телеграфную ленту по прямому проводу из Ставки, в которой содержался разговор Керенского с генералом Корниловым, — ту самую, что вы сейчас показываете мне. И Львов подтвердил правильность разговора, переданного по ленте. Затем Керенский вслух прочитал Львову его собственную ноту, которую вы мне сейчас показываете, и Львов также подтвердил правильность этого документа, заявив, что все, что было предложено в ноте, исходило от генерала Корнилова… Далее Львов сказал, что общественность и все в Ставке так настроены против Керенского и Временного правительства, что генерал Корнилов не может поручиться за личную безопасность Керенского в любом месте России, и поэтому поездка Керенского и Савинкова в Ставку необходима; Львов со своей стороны дал Керенскому „добрый совет“ принять и выполнить условия Корнилова. Советуя Керенскому выполнить требования Корнилова, Львов сказал, что генерал Корнилов предлагает в новом кабинете министров, который он формировал, Керенскому пост министра юстиции, а Савинкову — военного и, думаю, морского министра».

8 сентября генерал Корнилов еще не знал об этих показаниях свидетеля, но впоследствии он узнал о них, и этим объясняется перемена. Но вот оригинальный текст документа, который господин Уилкокс так презрительно называет «некоторые дополнительные соображения»:

«Генерал Корнилов предлагает: 1) ввести в Петрограде военное положение; 2) передать всю военную и гражданскую власть в руки главнокомандующего; 3) отставку всех министров, включая самого премьер-министра, и временную передачу контроля над министрами их помощникам до учреждения нового кабинета главнокомандующего. (Подписано) В. Львов, Петроград, 26 августа (8 сентября) 1917 г.».

Таким образом, если бы господин Уилкокс использовал все эти материалы, а не только свидетельства, хитро подтасованные заговорщиками, то он мог бы убедиться, что Львов «не просто взял на заметку некоторые дополнительные соображения», а в точности записал предложения генерала Корнилова, и что я не вырвал у него документ, а свернул его и положил в карман, но не для того, чтобы не дать Львову возможность ознакомиться с тем, что он сам написал; наоборот, я прочитал ему его документ, и он подтвердил правильность последнего. Львов был арестован не сразу после того, как он изложил на бумаге предложения Корнилова, а только после того, как их подтвердил по прямому проводу сам генерал Корнилов.

Я посоветовал бы читателю сейчас вновь перечитать мой разговор с генералом Корниловым от 8 сентября по прямому проводу и сравнить его с «дополнительными соображениями» Львова и с приведенным выше заявлением, сделанным нашим свидетелем, который присутствовал при разговоре. И тогда каждый увидит, что у меня были веские основания после всех этих разговоров сделать выводы, что Львов выступал в качестве полномочного посла генерала Корнилова и что сам генерал Корнилов в достаточной степени подтвердил то, что мне сказал Львов: «Вчера вечером во время моего разговора с премьер-министром по прямому проводу я подтвердил ему то, что передал через Львова», — сказал генерал Корнилов Савинкову по прямому проводу 9 сентября.

Даже господин Уилкокс соглашается с тем, что «министр-президент спросил о подтверждении сообщения Львова и получил его, но ни один из говоривших не указал, что это было за сообщение; кроме как в том пункте, где речь шла о поездке в Ставку».

В разговоре со мной по прямому проводу генерал Корнилов отвечал на вопросы, заданные в конспиративной манере, как мог ответить лишь человек, который точно понимал суть этих вопросов, между тем как для посторонних они показались бы загадочными. Кто-то может спросить: почему господин Уилкокс не счел необходимым дать своим читателям текст «дополнительных соображений» Львова? Почему он спрятал в карман ключик к моему «таинственному» разговору с генералом Корниловым? Кстати, на странице 508 господин Уилкокс говорит, что В. Львов не присутствовал у аппарата во время моего разговора с генералом Корниловым, что он не знал, какому оскорблению подвергается его имя, и что позднее он протестовал против свободы, с которой премьер-министр обращался с его именем. Из приведенного выше свидетельства человека, присутствовавшего при моем втором разговоре с Львовым, когда у меня в руках была лента с записью моего разговора с генералом Корниловым, ясно, что Львов не только не увидел никакого «оскорбления», но, напротив, подтвердил разговор. То есть он признал, что в разговоре с генералом Корниловым я не преступил те пределы, которые были предварительно оговорены между мною и Львовым. Я должен был вести переговоры с генералом Корниловым по прямому проводу без Львова только потому, что последний прибыл почти на час позже, чем мы договаривались, и нельзя было заставлять генерала Корнилова дольше ждать у аппарата.

«Перед следственной комиссией, — продолжает господин Уилкокс, — Керенский ответил, что в свете тяжелого положения он чувствовал себя обязанным использовать эту уловку для того, чтобы побудить генерала Корнилова говорить более свободно, чем он мог бы сделать в другом случае».

Я никогда не говорил ничего подобного следственной комиссии; я сказал лишь то, что только что повторил. Господин Уилкокс стал жертвой фальсификации моих показаний, о которых я уже говорил. Молчание господина Уилкокса о документе Львова служило той же цели, как и его прямой вымысел в отношении «независимой инициативы» Савинкова. Из-за этого умалчивания о документе Львова события вечера 8 сентября, которые послужили началом формальной ликвидации авантюры Корнилова, остаются для читателей господина Уилкокса непонятными и смутными. А господин Уилкокс, следуя своим источникам, может объяснить ликвидацию мятежа как трагическое недоразумение, вызванное необъяснимым вмешательством моего «посланника» В. Львова. По мнению Уилкокса, все попытки безболезненно устранить это недоразумение оказались тщетными, поскольку премьер-министр под влиянием злонамеренного советчика Некрасова и Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов после некоторых колебаний отказался протянуть руку примирения генералу Корнилову, и «к вечеру 10 сентября разрыв между Корниловым и Керенским был полный и окончательный».

На самом деле приезд Львова и ответы, данные мне генералом Корниловым по прямому проводу вечером 8 сентября в связи с приближением кавалерийского корпуса к Петрограду, сделали для меня ситуацию предельно ясной. Принимая во внимание все предшествовавшие события и всю серьезность информации о подготовке заговора, которой мы располагали, я не сомневался, что лишь решительными и быстрыми мерами можно в самом начале потушить разрушительный пожар и спасти страну от мятежа, к которому стремились подвести ее недальновидные политики и дерзкие авантюристы.

Ночью 9 сентября Временное правительство наделило меня особыми властными полномочиями для ликвидации мятежа. Я немедленно принял решительные меры, чтобы предотвратить дальнейшее продвижение войск генерала Крымова на Петроград, предложил правительству отстранить генерала Корнилова с его поста и вызвать его в Петроград и т. д. Господин Уилкокс заявляет, что я в ночь на 8 сентября получил «полную власть», то есть что я фактически стал диктатором и, следовательно, «Керенский должен нести всю полноту ответственности за все, что было сделано от имени правительства в те дни. В частности, его назначение главнокомандующим должно было быть делом его рук, а не решением кабинета, как об этом было официально объявлено».

Ответственность за все, что в те дни делало Временное правительство, лежит на мне, и я вполне готов нести ее. Между тем 9 сентября я не просил для себя полной власти и не получил ее. Мне дали власть только для того, чтобы «принять быстрые и решительные меры и в корне пресечь все попытки напасть на суверенную власть в стране и на гражданские права, завоеванные революцией» — так было указано в моем официальном обращении к населению. Поэтому то, что я взял на себя обязанности главнокомандующего, не было «делом моих рук», но общим решением членов Временного правительства, вызванным особыми обстоятельствами, говорить о которых у нас нет ни времени, ни места.

Я думаю, что в достаточной мере прояснил недостаточную связь между представлениями господина Уилкокса и реальными событиями, которые происходили в России между 4 и 14 сентября. Я лишь вкратце затрону некоторые другие противоречия, значение которых достаточно ясно само по себе.

«В течение 9 сентября, — говорит господин Уилкокс, — Керенский не предпринимал абсолютно никаких непоправимых шагов, но в ночь на 10 сентября, когда генерал Алексеев, которого Керенский попросил взять на себя Верховное командование, узнал на квартире Керенского в Зимнем дворце о документах по делу Корнилова, Керенский, очевидно, принял Исполнительный комитет Петроградского Совета. Мы не знаем, что произошло между Керенским и комитетом», — продолжает господин Уилкокс. Однако он довольно прозрачно намекает на враждебную и бескомпромиссную позицию Петроградского Совета по отношению к Керенскому, говоря, что его решения «воздействовали на него разрушительно» и вынудили его опубликовать прокламацию, в которой к деятельности Корнилова впервые было применено слово «измена». Не только господин Уилкокс не знает, что произошло между мною и Советами в ночь на 10 сентября, — об этом не знает никто в мире. Потому, что никакого совещания между мною и Исполнительным комитетом Петроградского Совета не было не только в ночь на 19 сентября, но и за все время, пока шла ликвидация Корниловского мятежа. Не очевидно, но абсолютно верно, что господин Уилкокс или его вдохновители сознательно желали придать своим предположениям вид реального факта.

Поскольку в обращении к народу фигурировало слово «измена», внушенное, стало быть, Советами, «Керенский признавал, — говорит господин Уилкокс, — что эта прокламация была делом рук министра финансов Некрасова и была послана по железнодорожным путям без ведома министра-президента», и якобы текст обращения оказался для меня полной неожиданностью.

Я не признавал ничего подобного. И здесь господин Уилкокс вновь руководствуется сфабрикованными показаниями. Текст моего обращения к народу от 9 сентября с первого до последнего слова был просмотрен мною совместно с министром финансов Некрасовым. В этом обращении нет слова «измена» или объявления Корнилова предателем. Вот соответствующее место в этой прокламации: «Учитывая, что в предъявлении этих требований [Корнилова] Временному правительству в моем лице выражено желание определенных кругов русского общества воспользоваться серьезностью положения в стране и установить в государстве правительство, которое не будет противоречить завоеваниям революции, Временное правительство считает необходимым…» Далее следует список мер, предпринятых правительством, и призывы к гражданам сохранять спокойствие. И все.

Господин Уилкокс вновь возвращается к вопросу «о разрушительном влиянии» на меня Советов и прозрачно намекает на то, почему я отказал Милюкову и генералу Алексееву в просьбе позволить им вмешаться в мой конфликт с генералом Корниловым и попытаться привести противоборствующие стороны к компромиссу:

«Богданов, один из главных чиновников Советов, хвастался на собрании, что политический отдел Петроградского Совета, услышав о посредничестве Милюкова и генерала Алексеева, действовал со всей энергией и предотвратил всяческие соглашения между Корниловым и правительством».

Возможно, Богданов и хвастался, хотя я никогда раньше ничего не слышал и не читал об этом. Однако Советы не могли иметь никакого влияния на мой отказ позволить Алексееву и Милюкову вмешаться, как бы им этого ни хотелось, по той простой причине, что, когда я услышал о просьбе Милюкова и Алексеева, я отказал им сразу же, решительно и категорично. «В то же время Советы сами узурпировали многие функции правительства», — пишет Уилкокс. И в самом деле, восстание Корнилова, возбудив в массах психологию полнейшего недоверия к властям, воскресило в Советах большевизм и его тенденцию узурпировать функции правительства, однако это произошло гораздо позже, и правительство все время боролось против этих попыток. Ликвидация мятежа генерала Корнилова проводилась Временным правительством настолько независимо от всех влияний, что именно со стороны советских кругов я впервые услышал упреки за то, что в те трудные дни я не пожелал опереться на Советы и советские организации. Один из наиболее выдающихся демократических лидеров и мой личный друг фактически публично упрекнул меня за это, сказав, что у меня «голову снесло» властью.

В конце своего исследования господин Уилкокс говорит, что генерал Корнилов «хотел эмансипировать ее [власть] от противоправного и парализующего влияния Советов. В конце концов это влияние разрушило Россию, и защита Корниловым правительства была последней надеждой остановить процесс разрушения».

Это вполне соответствует первым словам обращения Корнилова от 9 сентября, в котором он объявляет войну правительству: «Вынужденный выступить открыто, я, генерал Корнилов, заявляю, что Временное правительство под давлением большевистского большинства Советов…» Это явная ложь, поскольку перед восстанием Корнилова политическое влияние Советов было меньше, чем в любое другое время революции. Летом начали действовать органы местного самоуправления, созданные на основе всеобщего избирательного права; возбуждение первых месяцев революции спадало, а Советы теряли свое исключительное значение в жизни масс. Эта здоровая и нормальная эволюция приветствовалась в прессе наиболее активными членами Центрального исполнительного комитета самих Советов. Нелепая попытка генерала Корнилова форсировать события привела к кризису, уничтожившему весь интенсивный полугодовой труд по созданию национальной машины, и опять бросила массы в хаос анархии и разрухи. Через неделю после Корниловского мятежа Советы были захвачены большевиками. И тогда повсюду возникло большевистское большинство, и под лозунгом «Вся власть Советам!» начался роковой конфликт разнузданных масс с государственностью и порядком в России.

Авантюра Корнилова была прологом к большевистскому государственному перевороту. Если бы не 9 сентября, не было бы и 7 ноября.

Однако сам Корнилов по-своему глубоко любил Россию, и не легкомыслие, но недостаток знания и политического опыта толкнули его на губительную тропу, куда увлекли его определенные безответственные группы финансовых дельцов и политических авантюристов. Завойко, Аладин и компания была лишь случайными людьми с двусмысленным прошлым; за их спиной стояли влиятельные анонимы, которые в решительный момент спаслись, но бросили Корнилова.

Разрешите в заключение привести довольно длинную цитату из письма генерала Алексеева, написанного 12 сентября 1917 года и обращенного к вновь оперившемуся германофилу Милюкову; оно проливает яркий свет на экран восстания Корнилова:

«Дело Корнилова не было делом группы авантюристов, и вы знаете до известной степени, что определенные круги нашего общества не только все знали об этом, не только симпатизировали идее, но помогали Корнилову насколько могли… У меня есть еще один вопрос: я не знаю адресов Вышеградского, Путилова[38] и остальных. Семьи заключенных в тюрьму офицеров начинают голодать, и я настаиваю, чтобы они пришли им на помощь. Наверняка они не бросят их на произвол судьбы и не позволят голодать семьям тех, с кем они были связаны общими узами идеи и подготовки… В таком случае [то есть если это требование не будет немедленно удовлетворено] генерал Корнилов будет вынужден подробно заявить перед судом весь план приготовлений, все переговоры с людьми и группами и их участие, чтобы показать русскому народу, с кем он работал, какие настоящие цели преследовал и как, покинутый всеми в момент нужды, он вынужден предстать перед импровизированным судом с небольшим числом офицеров».

Комментарии излишни.

Словарь имен и названий

Авксентьев — лидер партии социалистов-революционеров. В 1905 году был членом Петроградского Совета рабочих депутатов. Был арестован администрацией Витте в ноябре того же года вместе с другими членами Совета и выслан в Сибирь, откуда ему удалось бежать за границу. До амнистии 1917 года Авксеньтев жил за границей, главным образом во Франции, и принимал активное участие в жизни социал-революционных центров и в партийной прессе. Незадолго до войны Авксентьев со своими друзьями основал газету «Почин», орган социал-революционного ревизионизма, в которой подчеркивал необходимость приведения социалистических принципов в согласие с идеями государства и народности; он также боролся против международного экстремизма в своей партии. Во время войны Авксентьев вместе с Плехановым и другими русскими социалистами, поддерживавшими национальную оборону, начал издавать газету «Призыв», носившую острый провоенный и антигерманский характер, в которой подчеркивалось влияние освободительного эффекта войны на Россию и неизбежность падения автократии. По возвращении в Россию весной 1917 года Авксентьев стал одним из выдающихся представителей того крыла партии социалистов-революционеров, которое поддерживало национальную оборону и национальные интересы. Председатель Всероссийского совета крестьянских депутатов. В июле Авксентьев стал членом Временного правительства как представитель крестьянских организаций. Он получил портфель министра внутренних дел и в этой должности пребывал до начала сентября. В октябре 1917 года избран председателем Предпарламента. Пылкий патриот и защитник национальной обороны, Авксентьев был яростным врагом большевизма; неудивительно, что после своей победы большевики повсюду искали его и, когда, наконец, нашли его в Петрограде, заключили в тюрьму Петропавловской крепости. Авксентьев был избран в Учредительное собрание несколькими избирательными округами.

Аладин — член (от правительства Симбирска) 1-й Думы. Принадлежал к Трудовой партии. Обрел популярность и известность через свои речи в Думе. Накануне роспуска 1-й Думы Аладин поехал в Англию как член делегации, направленной Думой, для передачи ее послания с выражением сочувствия британскому парламенту, а когда Дума была распущена, он остался в Англии. Его последующая деятельность носила такой характер, что она изменила отношение к Аладину его политических товарищей, и он вскоре утратил свой престиж и даже оценку, которую ранее имел среди русских демократических и интеллектуальных кругов. В течение последних лет своего жительства в Англии он даже сделался лондонским корреспондентом газеты «Новое время». Аладин был формально исключен из списка Трудовой партии. Летом 1917 года Аладин вернулся в Россию.

Алексеев — генерал, профессор Академии Генерального штаба. Один из высочайших военных авторитетов в Европе. Играл выдающуюся роль в Русско-японской войне. Во время первого периода настоящей войны под командованием великого князя Николая Николаевича в качестве главнокомандующего генерал Алексеев руководил операциями Северо-Западного фронта и отличился организаторскими способностями и мастерством, с которым ему удалось вывести свои войска из критического положения. После тяжелой ситуации 1915 года, когда великий князь Николай был освобожден с поста Верховного главнокомандующего, генерал Алексеев принял Верховное командование с полномочиями начальника штаба номинального главнокомандующего — царя Николая II. В решающий момент революции Алексеев оказал поддержку Думе и вместе с другими генералами посоветовал царю отречься от престола в соответствии с требованиями Думы. Временное правительство назначило Алексеева главнокомандующим, и он занимал эту должность до конца мая 1917 года. Сразу же после восстания Корнилова Алексеев ненадолго возобновил свою военную деятельность с полномочиями начальника штаба у главнокомандующего Корнилова; однако он оставался на своем посту только две недели, а затем его место занял генерал Духонин.

Альтватер — контр-адмирал. В 1916 году Альтватер, тогда еще капитан, служил в штабе морского флота в Ставке царя. В 1917 году был приписан к командующему группой армий Северного фронта. После большевистского государственного переворота Альтватер стал служить при большевистском правительстве и участвовал в качестве «эксперта» во время переговоров в Брест-Литовске. После этой акции Альтватер продолжал сотрудничать с Троцким.

Багратион — князь, боевой генерал. Летом 1917 года и во время восстания Корнилова он командовал кавказской туземной дивизией (Дикой дивизией).

Багратуни — генерал, офицер Генерального штаба; принимал участие в войне. С начала лета 1917 года до большевистского государственного переворота он был начальником штаба Петроградского военного округа.

Баку — город в Закавказье, на берегу Каспийского моря; центр исключительно богатых нефтяных скважин.

Балавинский — адвокат. Известный в Москве общественный деятель. Много лет принимал участие в революционном движении. Принадлежал к партии социалистов-революционеров и преследовался полицией. Во время войны много работал в общественных организациях при Временном правительстве. Был приглашен Министерством внутренних дел выступать в качестве ответственного директора организации местных административных и полицейских служб.

Балуев — генерал, офицер Генерального штаба. Летом 1914 года командовал специальной армией на Юго-Западном (Галицийском) фронте. Позже был назначен командующим Западным фронтом, и на этой должности находился до большевистского государственного переворота.

Барановский — генерал, офицер Генерального штаба. Боевой генерал. Сражался во многих битвах в Карпатах и Восточной Пруссии. В 1916 году Барановский активно работал в Ставке Генерального штаба главнокомандующего. Когда Керенский стал военным министром, Барановский был вызван им в Петроград и назначен начальником военного кабинета министров. В сентябре 1917 года Барановский сменил этот пост на должность начальника интендантской службы Северного фронта. После восстания большевиков был арестован в Пскове и заключен в Петропавловскую крепость, в которой провел несколько месяцев.

Бердичев — город, после отступления из Галиции был резиденцией Генерального штаба Юго-Восточного фронта.

Бернадский — профессор, специалист по финансовым вопросам. Принимал участие в освободительном движении 1905 года. Один из основателей Радикально-демократической партии, которая начала расти после революции и стремилась сорганизовать республиканские и демократические, хотя и не социалистические, элементы русского городского населения. В июле 1917 года Вернадский был назначен заместителем Некрасова, министра финансов; в сентябре, после восстания Корнилова, стал членом Временного правительства как министр финансов. После большевистского государственного переворота Вернадский был арестован и заключен в Петропавловскую крепость.

Бонч-Бруевич — генерал, офицер Генерального штаба. Тесно сотрудничал с генералом Рузским. После отставки последнего он оставался начальником штаба Северного фронта до начала сентября. Брат писателя Бонч-Бруевича (выдающегося большевика и близкого соратника Ленина). После большевистского государственного переворота генерал, до тех пор пылкий слуга царизма, сумел приспособиться к «коммунистическому» правительству. Генерал Бонч-Бруевич вместе с Троцким, Крыленко и другими большевистскими военными авторитетами приложил руку ко многим недостойным деяниям большевиков.

Брусилов — генерал, один из наиболее блистательных боевых командующих русской армии; знаменит благодаря своему блистательному наступлению в Галиции в 1916 году, которое не только оказалось серьезным ударом по австрийской армии на русском фронте, но и спасло итальянскую армию от (до тех пор) успешного наступления австро-германцев. Несмотря на то что Брусилов далеко не был равен Алексееву по военным знаниям и теоретической квалификации на своем высоком посту, он был наделен неоценимыми качествами армейского вождя: инициативой, смелостью и талантом поднимать боевой дух солдат. После поражений 1915 года Брусилов начал сочувствовать либеральному движению, поддерживал общественные организации в их работе на фронтах и накануне революции был в контакте с представителями оппозиционных групп в Думе. Когда разразилась революция, Брусилов открыто и без колебаний встал на сторону народа и таким образом сохранил значительную протяженность Юго-Западного фронта (Галицию) от анархии и распада. В мае 1917 года Временное правительство по инициативе Керенского (который тогда принял портфель военного министра) назначило Брусилова главнокомандующим. Под его руководством русская революционная армия предприняла наступление 1 июля 1917 года. Оно столкнулось с серьезным препятствием ближе к концу этого месяца, и генерал Брусилов, уставший и изможденный, был освобожден Временным правительством от Верховного командования, которое было доверено, по инициативе А. Ф. Керенского, генералу Корнилову. Во время обстрела Москвы большевиками Брусилов был серьезно ранен осколком шрапнели, влетевшим в его комнату, и ему пришлось ампутировать ногу.

Бубликов — заметный человек в бизнесе. Закончил Институт путей сообщения. Был членом 4-й Думы. Когда разразилась революция, Бубликов по приказу думского комитета занял с отрядом Министерство путей сообщения и центральный железнодорожный телеграф и таким образом ускорил «выдувание» старого режима.

Быков — небольшой городок недалеко от Могилева, где находилась Ставка Генерального штаба. Этот город был выбран для заключения генерала Корнилова и его соучастников, где они содержались до суда. В первые дни после большевистского переворота Корнилов и его друзья бежали из Быкова на Дон.

Васильковский — генерал, казак, принимал участие в войне. После июльского восстания большевиков был назначен командующим войсками Петроградского военного округа.

Величко — генерал, профессор военной инженерии; известный специалист. В 1917 году Величко возглавлял все инженерные войска и организации на фронте.

Вердеревский — контр-адмирал, блестящий морской офицер. Сначала служил на Черном море, затем на Балтике. После японской войны Вердеревский принимал активное участие в работе по воссозданию и реорганизации Балтийского флота; был членом штаба адмирала Эссена. За несколько месяцев до войны вышел в отставку по собственной инициативе. После объявления войны Вердеревский вернулся на Балтийский флот, где его поставили командовать сначала крейсером, а затем первой крейсерской эскадрой, а после — дивизией подводных лодок, состоявшей из британских субмарин на русской службе. В момент начала революции Вердеревский находился в Ревеле, где была сконцентрирована значительная часть Балтийского флота; в те дни он руководил событиями на флоте и сделал многое для того, чтобы установить порядок и мирные отношения между офицерами и рядовыми. Министр флота Гучков назначил его начальником штаба Балтийского флота; позднее, в мае 1917 года, был назначен тогдашним морским министром, Керенским, командующим Балтийским флотом. Вердеревский занимал этот пост во время первого восстания большевиков (в июле 1917 года). Под давлением моряков, симпатизировавших большевикам, он отказался выполнять приказы Временного правительства и послать усмирительный эскадрон на Неву для борьбы с мятежниками. Временное правительство приказало Вердеревскому прибыть в Петроград, где он был арестован и предан суду за государственную измену. Проводившееся судебное расследование немедленно установило, что настоящим мотивом Вердеревского в его акте открытого неповиновения по отношению к правительству было его желание спасти офицеров Балтийского флота от линчевания матросами, а также стремление восстановить до какой-то степени боеспособность флота. Когда все обстоятельства дела прояснились, следствие против Вердеревского было немедленно прекращено. После восстания Корнилова Вердеревский был назначен морским министром.

Верховский — генерал, молодой офицер Генерального штаба. Перед революцией 1905 года, обучаясь в Пажеском корпусе Его Императорского Величества, был направлен в армию как частное лицо из-за его сочувствия к освободительному движению. Он принимал участие в Русско-японской войне и был награжден солдатским Георгиевским крестом. После Февральской революции Верховский участвовал в организации Центрального исполнительного комитета Черноморского флота — выборного органа, в котором матросы работали в согласии с офицерами, благодаря чему долгое время сохранялись дисциплина, организация и боеспособность Черноморского флота. В мае 1917 года Верховский получил звание полковника, и ему поручили командовать боевым сектором на фронте. В тот же месяц он был назначен командиром Московского военного округа, где оставался до восстания Корнилова, после которого был назначен военным министром. Незадолго до большевистского государственного переворота Верховский, не уполномоченный Временным правительством, объявил на армейской и флотской комиссии Совета республики, что необходимо немедленно заключить мир. За это заявление он был фактически освобожден от обязанностей министра, и ему было приказано немедленно покинуть Петроград и отправиться «в отпуск».

Вырубов В. В. — бывший офицер. Активно работал в земстве. Один из ближайших соратников князя Львова по организации Всероссийского союза земств. Умеренный либерал, но активный приверженец самодержавия и династии. Играл важную роль в освободительном движении последних лет. Во время войны Вырубов почти все время оставался на фронте как представитель Всероссийского союза земств. Он глубоко изучил нужды и условия армейской жизни. Когда Керенский был главнокомандующим, Вырубов получил назначение помощника начальника штаба, первого по гражданским вопросам.

Гобечия — член социал-революционной партии; много лет жил во Франции как политический беженец. После Февральской революции вернулся в Россию и отправился на фронт в качестве первого заместителя Савинкова, комиссаром 7-й армии.

Гоц А. — выдающийся член партии эсеров и член Центрального комитета этой партии. Во время старого режима был членом террористической организации партии социалистов-революционеров. Принадлежал к тому крылу партии социалистов-революционеров, которые явно выступали за национальную оборону. Поддерживал идею коалиционного правительства. После революции Гоц вернулся в Россию из Сибири, где он нес наказание в виде каторжных работ.

Гутор — генерал, командовал армией на Юго-Западном фронте при Брусилове. Весной 1917 года, когда Брусилов был назначен главнокомандующим, Гутор, по рекомендации последнего, был уполномочен командовать Юго-Западным (Галицийским) фронтом, и на этом посту он оставался до начала июльского наступления. После прорыва немцев при Тарнополе Гутор был отстранен от командования по причинам, которые уже объяснялись выше, и его место занял генерал Корнилов.

Гучков А. Т. — представитель богатых московских купеческих кругов старых устоев. Один из наиболее выдающихся консерваторов-общественников Москвы. Во время Русско-японской войны был представителем Красного Креста на фронте. Сражался добровольцем в южноафриканской войне на стороне буров в качестве добровольца. Во время освободительного движения 1905–1906 годов Гучков встал во главе буржуазных элементов, которые противодействовали этому движению. На муниципальных и земских конгрессах он всегда боролся с влиянием кадетской партии. Был решительным противником любого самоуправления малых народов России. Он даже возражал против автономии Польши и одобрял враждебную политику Столыпина в отношении Финляндии. Гучков основатель и лидер партии октябристов. Гучков одобрял все реакционные меры правительства в 1905 году, и своим авторитетом и авторитетом своей партии поддерживал роспуск 2-й Думы и незаконные ограничения избирательных прав народа, введенные Столыпиным 3 июня 1907 года. После государственного переворота Гучков вместе со своей партией вошел в состав 3-й Думы, где он был лидером большинства почти все время существования Думы, а одно время был ее спикером. Он также боролся против генералов типа Сухомлинова и против безответственного и губительного вмешательства великих князей в военные дела. Гучков организовал группу военных, которые сплотились вокруг него, и вследствие чего он получил у царя прозвище Младотурок. Во внутренней политике Гучков энергично поддерживал курс Столыпина, в котором видел сильное орудие для установления в России очень умеренной, строго буржуазной конституционной монархии. Постоянно растущее безответственное влияние аристократии и придворных кругов в правительстве, которое быстро переродилось в откровенно автократический режим, раболепство самого Столыпина подвигло весьма осмотрительного и хитрого Гучкова к концу работы 3-й Думы к тому, что он начал произносить речи оппозиционной направленности с постоянно нарастающей частотой. Проиграв выборы в 4-ю Думу среди московских избирателей, Гучков стал членом Государственного совета по торгово-промышленной курии. Режим Распутина, Сухомлинова и Штюрмера примирил Гучкова с политическими тенденциями, против которых он раньше недолгое время выступал, если не привело его ближе к ним. Во время войны, стоя во главе военно-промышленного комитета, Гучков вступал в контакт даже с определенными лейбористскими кругами. Во время поездок на фронт Гучков укреплял свои старые связи и устанавливал новые среди кругов высшего командования, и эти связи оказались исключительно полезными в свете хорошо спланированного и расчетливого государственного переворота. Разразившаяся революция внесла смятение в эту игру, но вначале не отклонила Гучкова, который, несмотря на свой открытый монархизм, вошел в первое Временное правительство, естественно, как военный министр. Такова была элементарная сила давления солдатских масс в начале революции, что уделом Гучкова, консерватора и сторонника строжайшей дисциплины, стало санкционирование мер, результатом которых явилось разрушение этой самой дисциплины. Суд казался для него слишком сильной мерой, и, предвидя, каковы будут результаты его собственных декретов, проницательный и ловкий Гучков вовремя оставил свой опасный пост.

Дан (Турбин) — лидер социал-демократической партии (меньшевиков), публицист, медик. Во время войны был выслан в Восточную Сибирь «административным путем», то есть без суда и следствия. С первых дней революции был одним из вождей Петроградского Совета. После отъезда Чхеидзе на Кавказ Дан выступал как председатель Центрального исполнительного комитета Советов. Вместе с большинством своей партии (меньшевиков) Дан признавал необходимость продолжения войны и участия социалистических партий в «буржуазном» правительстве, хотя лично он далеко не горячо поддерживал эти принципы.

Де Семитер — полковник Генерального штаба. Участвовал в заговоре офицеров (подробности в книге).

Дикая дивизия — Кавказская кавалерийская дивизия, образованная братом царя, великим князем Михаилом, из представителей мусульманских кавказских племен, которые были освобождены от воинской повинности. Эта дивизия состояла из исключительно смелых, но совершенно нецивилизованных горцев; ею командовали офицеры, отобранные великим князем. Среди этих офицеров было много гвардейцев и молодых людей, принадлежавших к аристократическим фамилиям. Дивизия считалась совершенно «свободной от заразы» революционной пропаганды и поэтому особенно подходящей для выполнения плана заговорщиков. Дивизия отличилась в войне благодаря исключительной смелости своих кавалерийских атак на врага и довольно простыми манерами общения с мирным населением.

Долгорукий — князь, генерал; участвовал в войне. В августе 1917 года командовал армейским корпусом в Финляндии.

Дутов — казак, председатель Всероссийского союза казачьих войск. Проводил агрессивную кампанию против сторонника Временного правительства — атамана Оренбургского казачества. Принимал участие в организации движения войск против Временного правительства.

Духонин — генерал, один из наиболее блистательных среди младших офицеров Генерального штаба. Принимал весьма активное и важное участие в планировании и выполнении Брусиловского прорыва в Галиции в 1916 году. В 1917 году Духонин, тогда начальник штаба Юго-Западного фронта, организовал июльское наступление. Был наделен необыкновенными организаторскими способностями. Близко знал условия жизни простых солдат, понимал их образ мыслей и таким образом умел быть на дружеской ноге с солдатами, в то же время решительно защищая и охраняя авторитет и достоинство начальника. Вскоре после того, как Керенский стал главнокомандующим, Духонин был назначен начальником его штаба. Затем продолжил вместе с генералом Дидрихом (который позднее командовал Чехословацким корпусом в России) вырабатывать план реорганизации русской армии, чтобы к весне 1918 года повысить ее боеспособность. Большевистское восстание положило конец этой его работе в самом начале; что же до самого генерала Духонина, то он принял мученическую смерть в самый момент его отъезда из Ставки после того, как она была захвачена большевиками. Он был растерзан разъяренной толпой матросов-большевиков в присутствии большевистских «военных властей» — во главе с Крыленко, который, не вмешиваясь, наблюдал за расправой.

Дыбенко — матрос Балтийского флота. Выдающийся агент Ленина и Троцкого в Хельсинки. После восстания большевиков назначен народным комиссаром флота. Среди большевистских агентов этот невежественный демагог был известен своей наглостью и жестокостью. После Брест-Литовского мира он поссорился с Троцким и развернул против него демагогическую кампанию на флоте. Большевистские власти обвинили его в присвоении общественных денег.

Завойко — очерк характеристики Завойко можно найти в тексте этой книги.

Зарудный — сын известного деятеля судебных реформ при императоре Александре II. Выдающийся юрист, Зарудный подал в отставку с судейской должности в знак протеста против реакционной политики судов и стал работать вне суда, где вскоре приобрел широкую известность. Замечательный оратор, Зарудный в 1904 году разъезжал по всей России, чтобы защищать в гражданских и военных судах сотни политических преступников, то есть активных противников самодержавия. Благодаря своей энергии он спас многих из них от виселицы или тюремного заключения и каторги; разоблачал преступления «правосудия» по Щегловитову. Сразу же после революции 1917 года Керенский пригласил Зарудного на пост первого помощника министра юстиции. Зарудному было доверено руководить юридической службой в министерстве. Он подготовил ряд реформ в духе благородных традиций реформаторов-юристов 60-х годов, среди которых его отец занимал достойное место. Летом 1917 года Зарудный стал министром юстиции и на этой должности оставался до сентября 1917 года.

Зензинов В. — известный революционный журналист. Ведущий член Центрального комитета социалистической революционной партии, сторонник терроризма во времена старого режима. Принадлежал к тому крылу партии эсеров, которое твердо стояло за национальную оборону («оборонцы»). Поддерживал идею коалиционного правительства, основанного на кооперации либеральных, демократических и социалистических партий. Вскоре после революции Зензинов вернулся из Русского Устья, небольшой сибирской деревеньки к северу от Полярного круга на берегу Северного Ледовитого океана, где пять лет провел в ссылке.

Зольдау — город в Восточной Пруссии, возле которого проходил отряд генерала Самсонова и откуда русские войска начали беспорядочное отступление осенью 1914 года.

Иверская — особо почитаемая икона Иверской Богоматери, которая хранилась в Москве в специальной часовне возле одних из ворот Кремля. Для царей во время посещения Москвы было традицией посещать эту часовню по пути во дворец, чтобы помолиться перед иконой.

Каледин — генерал, казак; играл важную роль во время войны. После того как Временное правительство вернуло казакам старые права на самоуправление, которых их лишила автократия, Каледин был избран первым атаманом донского казачества, то есть главой исполнительной власти на территории реки Дон, населенной казаками. В соответствии со старым казачьим законом каждый округ управлялся кругом, неким выборным органом с административными и законодательными функциями, которые на определенный период назначал всех официальных лиц во главе с атаманом. Вступив в эту должность, генерал Каледин стал поддерживать широкую автономию казачьей территории и приобрел среди казачества огромную популярность. На Московском государственном совещании (созванном Временным правительством, чтобы представители нации могли обсудить критическое положение на фронте и в стране) Каледин от имени всего русского казачества объявил, что последнее выступает за республиканскую форму правления. После большевистской контрреволюции Каледин встал во главе антибольшевистского движения на Дону. Каледин не недооценивал элементарную силу анархистской волны, которая вынесла на поверхность всю солдатскую массу и даже распространилась на беднейшие слои казачества; следовательно, он действовал весьма осмотрительно, избегая столкновения с большевиками, поскольку тогда считал это преждевременным. Это дало толчок к возникновению конфликта между Калединым и другими вождями движения. В феврале 1918 года Каледин застрелился.

Каменев (Розенфельд) — выдающийся социал-демократ большевистского крыла, пропагандист и публицист. Много лет тесно сотрудничал с Лениным. Во время войны вел пропаганду с позиции Ленина в русских рабочих кругах и возглавлял большевистскую группу в Думе четвертого созыва. В начале 1915 года Каменев вместе с пятью большевиками — членами Думы — был арестован и осужден за пораженческую пропаганду и за участие в социал-демократической партии. Давая свидетельские показания, Каменев заявил, что ни в коем случае не разделяет программу Ленина в связи с войной. Вместе с большевиками-депутатами он был выслан в Сибирь. После амнистии 1917 года он вернулся в Петроград, а по возвращении Ленина в Россию сделался его ревностным соратником. Он всегда действовал очень осторожно и двусмысленно. После большевистского государственного переворота он некоторое время был одним из народных комиссаров, то есть министром ленинского правительства, а также председателем Центрального исполнительного комитета Советов. Между тем со своей обычной осторожностью Каменев вскоре предпочел принять дипломатическую миссию за границей. Он был назначен послом в Вену, но по дороге туда попал в руки финской Белой гвардии и заключен в тюрьму. Первая делегация в Брест-Литовск включала Каменева, но он предпочел избежать участия во второй.

Камков (Кац) — социалист-революционер. Преследовался царским правительством за революционную работу. В самом начале своей деятельности сбежал за границу и много лет провел как политический беженец. Закончил университет в Германии; затем учился в Париже. Во время войны примкнул к крайнему интернационалистическому крылу партии социалистов-революционеров. Некоторое время в Швейцарии издавал маленькую газету для русских пленных в Германии. Возвратившись в Россию после амнистии, Камков стал лидером крайне интернационалистической группы «непримиримых» в своей партии. Это крыло партии социалистов-революционеров на практике было весьма близко к большевикам и, по сути, боролось за диктатуру пролетариата и трудового крестьянства, а также за преобразование войны народов в социальную классовую войну. Теоретическое различие между левым крылом и центром партии эсеров вскоре привело к настоящему расколу. Даже перед большевистским государственным переворотом левые социалисты-революционеры повсюду поддерживали большевиков; после победы Ленина они открыто примкнули к движению большевиков. Исключенный из рядов партии эсеров на ее съезде в ноябре 1917 года, Камков и его друзья заявили, что они образуют отдельную партию «левых социалистов-революционеров», и направили своих представителей в Совет народных комиссаров, то есть в правительство Ленина. Это сотрудничество с большевиками прекратилось после Брест-Литов-ского мирного договора, поскольку большинство левых лидеров эсеров, включая Камкова, не видели способа признать этот договор и разделить с большевиками его позор. В соответствии с последней информацией, еще не подтвержденной, Камков пал жертвой большевистского террора за то, что участвовал в организации убийства графа Мирбаха в Москве.

Караулов — казак Терского района. Закончил Петроградский университет. Был членом 4-й Думы, известен деятельностью в местных и общественных казачьих организациях. Когда Временное правительство вернуло казакам право на самоуправление, Караулов был избран атаманом (главой) Терского казачества. После большевистского переворота Караулов был убит во время схватки с восставшими кавказскими горцами.

Карташев — сын уральского крестьянина; исключительно одаренный религиозно-философский мыслитель. Глубоко и искренне веруя в православное христианство, он стремился при старом режиме к полному освобождению церкви от опеки государства, потому что последнее «убивало душу» церкви и превращало ее в нечто вроде политической организации. Профессор теологической академии в Петрограде, он был уволен из-за его религиозно-демократических убеждений. Вместе с хорошо известным писателем Мережковским и некоторыми другими деятелями, боровшимися за возрождение церкви, Карташев основал в Петрограде Общество религиозной философии. Там он часто выступал в защиту крестьян перед русской интеллигенцией и смело заявлял о раболепстве синодальной церкви, указывая на необходимость уничтожить автократию, которая губила и разрушала церковь и отлучала от нее народные массы. Из-за того, что он жаждал возрождения церкви, этот замечательный религиозный мыслитель был вынужден примкнуть к активным врагам автократического режима. Поддерживая отделение церкви от государства ради полной свободы первой, Карташев вошел во Временное правительство после того, как оставил должность обер-прокурора Святейшего синода[39] и стал первым министром культов в июле 1917-го. В августе этого года Карташев от имени Временного правительства открыл Всероссийский Церковный Собор в Москве, целью которого было установить вполне независимую новую и свободную конституцию православной церкви в России. Во время большевистского государственного переворота Карташев был арестован и заключен в Петропавловскую крепость.

Кисляков — генерал, военный инженер. Был помощником министра путей сообщения. Прикрепленный к Генеральному штабу, отвечал за все вопросы, связанные с транспортом для военных целей. Арестован вместе с генералом Корниловым.

Кишкин — врач, представитель медицинской профессии. Выдающийся член либеральной оппозиции. Лидер московских левых кадетов. Принимал участие в муниципальной работе в Москве. Во время войны был одним из основателей Всероссийского союза земств и, несмотря на оппозицию правительству, сослужил неоценимую службу русской армии, организовав санитарный отдел и снабдив армию одеждой и хорошим питанием. В своей борьбе против автократии Кишкин всегда стремился к объединению всех либеральных, демократических и социалистических партий для борьбы с общим врагом. Во время первых дней революции деятельность Кишкина в Москве имела очень важное значение, поскольку он объединил все революционные силы для общих целей. Старый режим в Москве был низвергнут совершенно безболезненно и бескровно. Затем Кишкин был назначен комиссаром Временного правительства в Москве. Он оставался на этом посту до сентября 1917 года, когда ему предложили портфель министра социального обеспечения, который он принял. Кишкин всегда пользовался полным доверием широких кругов российского общества из-за своего лояльного характера и неустанной демократической деятельности. Во время большевистского государственного переворота был арестован на заседании кабинета и заключен в Петропавловскую крепость.

Клембовский — генерал, командовал Северным фронтом летом 1917 года. После восстания Корнилова Клембовский был освобожден от командования; место его занял генерал Черемисов.

Ковель — город, захваченный австро-германцами в 1915 году. Попытки, предпринятые в 1916 году отвоевать этот важный стратегический центр, были непродуманны и поэтому безуспешными. Они стоили русской армии огромных жертв.

Ковно — первоклассная крепость недалеко от Вильно. Была захвачена немцами вместе со всей ее артиллерией и громадными складами припасов и амуниции из-за преступного пренебрежения Верховного командования. Губернатор крепости, оставивший Ковно в самый критический момент, был осужден и отправлен на каторгу.

Кокошкин — ученый-историк, авторитет в области общественного закона и публицист. Выдающийся московский политик, принадлежал к оппозиции. Один из основателей и лидеров конституционно-демократической партии (кадетов) — самой важной либеральной партии в России. Кокошкин был избран в 1-ю Думу, а когда последняя была распущена, он подписал выборгский манифест (призывающий нацию отказаться поставлять рекрутов, платить налоги и т. д.). За эту акцию он был осужден на тюремное заключение и лишен гражданских прав. Кокошкин был постоянным членом Центрального комитета партии конституционных демократов. В самом начале революции Кокошкин, как авторитет по конституционному праву, был приглашен Временным правительством председательствовать в Чрезвычайной законодательной комиссии, работавшей при этом правительстве. Позже он председательствовал в комиссии, которой было поручено выработать избирательный закон Учредительного собрания. В июле 1917 года Кокошкин был приглашен Керенским (по рекомендации конституционно-демократической партии) войти в коалиционный кабинет, в котором Кокошкин получил портфель государственного контролера, он оставался на этом посту до Корниловского мятежа. Был избран в Учредительное собрание, а в декабре 1917 года приехал в Петроград из Москвы. На 11 декабря по новому стилю вначале была назначена Временным правительством дата открытия Учредительного собрания. Там же Кокошкин был арестован большевиками (во время его визита к графине Паниной) и заключен в Петропавловскую крепость. Он был слабого телосложения и страдал туберкулезом, а в заключении его здоровье начало быстро ухудшаться. Его друзьям удалось перевести его в частный санаторий (вместе с Шингаревым). Там, в ту самую ночь, когда он туда приехал, накануне Учредительного собрания, Кокошкин был злодейски убит в своей постели разъяренными красногвардейцами. Таков был трагический конец этого человека, чьи знания, беспристрастность и энергия послужили к созданию самого совершенного и справедливого избирательного закона Российского Учредительного собрания.

Колоколов — гражданский судья. Член (назначенный правительством) следственной комиссии по делу Корнилова.

Коновалов — один из наиболее видных московских фабрикантов, хорошо известный в Москве либеральный деятель. Был членом 4-й Думы, где принадлежал к прогрессивной группе, и в последние годы принимал активное участие в освободительном движении. Как политик Коновалов стремился создать единый широкий фронт оппозиции правительству, объединить либеральные, демократические и социалистические партии для совместного наступления на автократию. После поражения русских армий в 1915 году Коновалов принимал участие в организации государственного переворота, который готовился в то время. Коновалов был членом первой администрации Временного правительства, где занимал пост министра торговли и промышленности. В июне 1917 года Коновалов подал в отставку, но в сентябре вновь занял этот пост при последней администрации Временного правительства, в котором он также был вице-президентом Совета министров. Во время большевистского государственного переворота Коновалов был арестован на совещании кабинета и долгое время провел в заключении в Петропавловской крепости.

Корнилов — генерал, казак, офицер Генерального штаба, боевой офицер исключительной храбрости. Будучи молодым офицером, Корнилов предпринял крайне опасное путешествие в Афганистан в целях разведки. Во время войны он сделался известным благодаря своему побегу из лагеря военнопленных в Австрии. Его дальнейшая деятельность описана в этой книге. Как сообщают надежные источники, Корнилов был убит во время борьбы с большевиками.

Коротков — полковник, боевой офицер. Член Исполнительного комитета групп армий Западного фронта. Во время восстания Корнилова Коротков с отрядом войск двинулся на Ставку.

Кронштадт — город-крепость в Финском заливе. Построенный Петром Великим для защиты подступов к Петербургу, Кронштадт утратил былое стратегическое значение. В царские времена в Кронштадте размещались дисциплинарные батальоны Балтийского флота, куда отправлялись для исправления и наказания наихудшие матросы со всех команд. Там также находились гарнизон, доки, мастерские и т. д. В 1906 году Кронштадский гарнизон ответил на роспуск 1-й Думы безуспешным восстанием. Когда началась революция в 1917 году, в Кронштадте были совершены самые отвратительные акты насилия над офицерами — это сделали, главным образом, несшие наказание матросы дисциплинарных отрядов. Командующий Кронштадтом был разорван на куски, многие офицеры убиты, другие брошены в военные тюрьмы и содержались в условиях еще более жестоких, чем те, в которых пребывали в таких же тюрьмах матросы до революции. Ярость мести моряков за прошлое была такова, что ни первый министр флота во Временном правительстве А. Т. Гучков, ни военные судебные власти ничего не смоги сделать для того, чтобы облегчить участь своих офицеров. Ситуация изменилась лишь благодаря вмешательству кабинета, и особенно Керенского. Матросы позволили особой комиссии, направленной Керенским, расследовать положение офицеров и постепенно освободить их, а затем вывезти из Кронштадта. Нездоровое прошлое Кронштадта, концентрация там злонамеренных элементов во флоте, политических полицейских агентов и немецких шпионов — все это сделало Кронштадт особенно легкой добычей разлагающей большевистской пропаганды.

Крохмал — адвокат, видный член социал-демократической партии, избран Центральным исполнительным комитетом Советов рабочих и солдатских депутатов заседать в следственной комиссии по делу Корнилова.

Крыленко — рядовой, активный член партии большевиков. В 1905 году Крыленко, тогда студент Петербургского университета, попал под подозрение из-за партийной пропаганды и обрел широкую известность как влиятельный оратор (под прозвищем Товарищ Абрам). Его судили за участие в петроградской социал-демократической организации. Позднее Крыленко окончил университет и поступил на гражданскую службу в провинции. После революции 1917 года Крыленко был избран сначала членом, а затем председателем Исполнительного комитета 11-й армии на Галицийском фронте, где вел энергичную пропаганду в пользу большевизма и против наступления. После восстания большевиков в Петрограде в июле 1917 года Крыленко был арестован военными властями, но затем был освобожден органами правосудия, поскольку свидетельства против него были признаны недостаточно убедительными. Был назначен главнокомандующим в первые дни большевистской контрреволюции и с отрядом матросов и красногвардейцев захватил Генеральный штаб; начальник Генерального штаба генерал Духонин был злодейски убит на железнодорожной станции прямо на глазах не пожелавшего вмешаться Крыленко. Перед заключением мира в Брест-Литовске Крыленко окончательно развалил русскую армию своим недостойным и предательским приказом, обязывавшим каждое соединение на фронте заключать сепаратное перемирие с врагом. Этот приказ был полностью использован германским штабом. В критический момент переговоров в Брест-Литовске Крыленко, не дожидаясь определенной информации об их результате, приказал провести демобилизацию армии и таким образом оставил Россию полностью на милость центральных властей, а германский штаб превратил в бесспорного хозяина большевистского правительства.

Крымов — генерал, боевой офицер. Подробности полностью приведены в этой книге.

Кузьмин — капитан русской армии. Закончил курс инженеров. Принимал участие в Русско-японской войне. Во время революционного движения 1905 года Кузьмин встал во главе восставшего гарнизона в Красноярске (в Сибири) и революционных муниципальных властей. Он был приговорен к смерти (заочно) карательной экспедицией генерала Ренненкампфа. Бежал из России и жил сначала в Париже, а затем на горе Афон. Позднее добровольно вернулся в Россию, сдался властям и был приговорен военным трибуналом к длительному отбыванию каторги. По возвращении в Петроград после революции Кузьмин в мае 1917 года был назначен заместителем командующего войсками Петроградского военного округа. Благодаря своей репутации революционера Кузьмин пользовался огромной моральной властью среди солдат и успешно сражался против большевистских тенденций в армии.

Лебедев — социалист-революционер при старом режиме. Организовывал и принимал участие в революционном движении среди войск. Подвергаемый преследованию за свою деятельность, Лебедев был вынужден бежать за границу и долгое время жил во Франции. После объявления войны Лебедев сражался в рядах французской армии, а когда офицерам французской армии, которые отличились на войне, была дарована амнистия, он вернулся в Россию. После отстранения Гучкова с поста морского министра новый морской министр (Керенский) назначил Лебедева председателем комиссии по ревизии морского закона. В этой должности он с успехом противостоял излишним требованиям моряков, что оказалось слишком трудной задачей для предыдущего председателя этой комиссии, правого октябриста Савича. Позже, наделенный полномочиями управлять морским министерством, Лебедев вел активную борьбу против пораженческой пропаганды, которую развернули большевики среди матросов, посещая для этой цели корабли Балтийского флота. Пламенный патриот и горячий сторонник национальной обороны, Лебедев был вынужден после большевистской революции скрываться, поскольку его разыскивали разнузданные банды матросов-большевиков.

Лечицкий — боевой генерал старой закалки. После революции счел невозможным служить в армии при новых условиях.

Либер — выдающийся социал-демократ (меньшевик). В период Временного правительства Либер был одним из наиболее активных членов президиума Центрального исполнительного комитета Совета рабочих и солдатских депутатов. Член (избранный Центральным исполнительным комитетом Советов рабочих и солдатских депутатов) следственной комиссии по делу Корнилова.

Луга — провинциальный городок на полпути от Пскова к Петрограду на Варшавской железной дороге.

Лукомский — генерал, офицер Генерального штаба; профессор военной академии. Сделал блистательную военную карьеру и сравнительно молодым человеком был назначен заместителем военного министра, генерала Поливанова. Когда место последнего занял Сухомлинов, Лукомский отправился в армию в качестве командира дивизии, участвовал с ней в ряде сражений, особенно отличился во время трудных операций в Карпатах. Его двойной опыт как администратора и боевого генерала делал его наиболее подходящей кандидатурой для занятия высших постов в армии, и в мае 1917 года Лукомский был назначен начальником штаба Верховного главнокомандующего Брусилова. На этом посту он оставался до своего ареста в связи с восстанием Корнилова.

Львов В. Н. — крупный землевладелец. Был членом 3-й и 4-й Думы. Принадлежал к партии правых. В 4-й Думе был членом так называемого центра — небольшой группы, состоявшей главным образом из консервативных помещиков, и занимал промежуточную позицию между октябристами и националистами. Когда во время войны в Думе было сформировано новое консервативно-либеральное большинство под названием «Прогрессивный блок», группа центра образовала его правое крыло. Львов представлял эту группу в первом Временном правительстве, где ему вручили портфель обер-прокурора Святейшего синода православной церкви, поскольку он считался в Думе специалистом по церковным вопросам. В июле 1917 года Львов вышел из Временного правительства и оставил должность обер-прокурора, поскольку считалось, что она противоречит принципу автономии православной церкви, и была ненавистна церкви из-за исторических традиций этой должности.

Львов Г. А. — князь, хорошо известный земский деятель. Был членом 1-й Думы. Ветеран либерально-конституционного движения земств. Был членом знаменитой делегации земств и городов в 1905 году, представившей царю Николаю II обращение, в котором указывалось на необходимость учреждения конституционного правительства. Замечательный организатор, Львов создал в начале войны Всероссийский союз городов и оказал неоценимую помощь русской армии, создав образцовую систему санитарных организаций и снабжая армию продуктами питания, одеждой и амуницией. Все лучшие элементы земства собирались вокруг Львова, а Союз, который он возглавлял, играл исключительно важную роль в объединении во время войны противников царизма на борьбу с ним. Когда старый режим был сброшен, князь Львов оказался единственным человеком, чья кандидатура на пост премьера не встретила возражений, поскольку и либеральные, и демократические круги признавали его огромные заслуги перед государством и давали лично ему самую высокую оценку. После выступления большевиков в июле 1917 года Львов покинул Временное правительство, в котором занимал должность премьер-министра и одновременно министра внутренних дел.

Маклаков — московский адвокат, влиятельный политический и судебный оратор, один из наиболее выдающихся либеральных политиков. В 1904 году, когда определенные политические преступления были выведены из-под юрисдикции административных властей и должны были быть переданы специальным судам и таким образом так называемые «политические дела» были возобновлены в России, Маклаков с несколькими своими коллегами организовал Московскую группу Совета по защите политических преступников. Маклаков был членом кадетской партии и занимал там позицию в правом крыле. Был членом 2-й, 3-й и 4-й Думы. Во время войны Маклаков сочувствовал государственному перевороту, который готовился в то время. В первые дни революции, до образования Временного правительства, Исполнительный комитет Думы назначил Маклакова комиссаром Министерства юстиции. Летом 1917 года Маклаков был назначен послом Временного правительства во Франции.

Марков — генерал. Один из самых молодых генералов, работавших в Генеральном штабе. Близкий соратник и советник генерала Деникина и постоянный начальник штаба последнего. Его отношение к выборным армейским организациям способствовало созданию натянутых отношений между этими органами и генералом Деникиным. Марков помогал готовить движение Корнилова на Юго-Западном фронте.

Мартов (Цедербаум) — один из старейших социал-демократических лидеров в России; публицист. Много лет работал в ведущих партийных органах; при старом режиме жил главным образом за границей как политический беженец. После раскола Российской социал-демократической партии на большевиков (под руководством Ленина) и меньшевиков Мартов взял на себя лидерство последних. Во время войны Мартов не разделял экстремистского отношения Ленина к войне, но и не примыкал к «оборонцам», поддерживавшим идею национальной обороны; он был наиболее значительным представителем так называемой «интернационалистской» точки зрения, которую можно квалифицировать как некую недоброжелательную нейтральность по отношению к войне. Вернувшись в Россию, Мартов вместе с небольшой группой единомышленников стал выражать в своих статьях враждебное отношение к Временному правительству и к национальному демократическому движению «оборонцев». Во время первого периода русской революции Мартов, на практике держась обособленно от линии Ленина, оказывал большевизму теоретическую и моральную поддержку, в основном через газету «Новая жизнь», издаваемую известным русским писателем Максимом Горьким. После большевистского государственного переворота Мартов сделался ожесточенным противником Ленина, Троцкого и компании, которых он объявил величайшими и самыми опасными врагами пролетариата и всей демократии.

Милюков — ученый, историк; бывший лектор Московского университета, автор хорошо известных трудов — «Русское государство при Петре Великом», «Очерки по русской культуре» и др. Один из основателей и лидеров конституционно-демократической партии. Член 3-й и 4-й Думы. Играл выдающуюся роль в освободительном движении, которое происходило в России в последние двадцать лет. Активно участвовал в Февральской революции (1917 года), вначале как член Исполнительного комитета, выбранного Думой для управления политической жизнью, затем как министр иностранных дел в первом Временном правительстве. Пробыв в этой должности почти два месяца, Милюков, сторонник жесткой тактики в военных вопросах, не согласился с мнением, высказываемым большинством членов Временного правительства относительно целей русской иностранной политики, и в начале мая 1917 года подал в отставку. С того времени Милюков находится в оппозиции к правительству.

Миронов — ученый, специалист по санскриту и журналист, социалист-революционер. Принимал участие в освободительном движении 1905–1906 годов. Долго жил в Париже как политический беженец. По возвращении в Россию работал в Академии наук. Весной 1917 года, после революции, Миронов поступил в распоряжение военного министерства, чтобы работать в контрразведке. Он возглавлял отдел контрразведки штаба Петроградского военного округа и специализировался на вопросах влияния немцев на партию большевиков.

Митава (Митау) — столица Курляндии. Захвачена немцами в начале войны. Зимой 1916 года в направлении Митавы русскими было предпринято наступление, которое, впрочем, было плохо организовано и поэтому не достигло цели.

Могилев — административный центр провинции. Был резиденцией Генерального штаба с лета 1915 года до контрреволюции большевиков. В этом городе был убит генерал Духонин.

Можайск — провинциальный город недалеко от Москвы.

Муравьев — морской офицер, участник войны. Муравьев был капитаном флагманского судна, работал у морского министра Керенского.

Набоков В.Д. — сын министра юстиции при Александре II; крупный землевладелец; специалист по уголовному праву. Читал лекции по уголовному праву в привилегированной школе права до начала освободительного движения 1905–1906 годов. В этом движении участвовал в качестве публициста и видного члена конституционно-демократической партии. Набоков был членом 1-й Думы. Осужден на три месяца заключения, а также лишен политических прав за то, что подписал Выборгский манифест (который призывал нацию отказаться платить налоги и деньги правительству из-за разгона Думы). До этого Набоков был лишен своего ранга в суде за то, что публиковал антиправительственные статьи, и особенно за ту, в которой он протестовал против еврейских погромов в Кишиневе в 1903 году. После революции Набоков был назначен директором канцелярии во Временном правительстве, членом специальной комиссии по законам, прикрепленной к правительству; ему было поручено докладывать о делах на Кавказе. Позднее был назначен членом Сената.

Некрасов — окончил Институт путей сообщения. Член 3-й и 4-й Думы от Томска (Сибирь). Был лидером левого крыла кадетов, находящегося в оппозиции к правому крылу, возглавляемому Милюковым. Его политическая деятельность началась с избрания в Думу, в которой Некрасов вскоре занял место среди наиболее активных членов оппозиции. Он много работал, пытаясь создать коалицию разных групп оппозиции (либералы, демократы, социалисты). Такую коалицию Некрасов вместе со своими политическими единомышленниками считал весьма важным подготовительным шагом в борьбе за то, чтобы вырвать власть у старого режима. Когда была объявлена война, Некрасов временно оставил политику и отправился на фронт в качестве председателя «Земгора», объединенного комитета Земского союза и Союза городов, чтобы организовать на фронте госпитали, центры снабжения, бани и т. д.

После катастрофических военных поражений 1915 года, когда преступная деятельность придворной камарильи (Распутин и другие) стала особенно очевидной, Некрасов возобновил свою политическую деятельность, приняв активное участие в работе организаций, готовивших государственный переворот. Спонтанный бунт народных масс в марте 1917 года положил конец этой работе. Вместо организованного государственного переворота выплеснулась народная революция, которая на некоторое время превратила Думу в национальный революционный центр. Правительство, созданное этим центром, естественно, назначило Некрасова министром путей сообщения. В течение первых четырех месяцев революции Некрасов (и еще несколько человек) представлял в правительстве партию кадетов. В начале июля Некрасов отправился в Киев как член государственной делегации для урегулирования украинского вопроса. Поскольку его взгляды на эту проблему оказались несовместимыми с мнением других кадетов — членов правительства, Некрасов оставил и свою партию, и правительство, но вскоре после этого вновь вошел в состав кабинета как беспартийный политик. Он получил портфель министра финансов, а также был назначен вице-президентом Совета министров. После восстания Корнилова Некрасов отправился в Финляндию в качестве генерал-губернатора и находился там во время большевистского переворота.

Новосильцев — крупный землевладелец, политик, работал в земстве. Кадет (конституционный демократ), правый. Был членом 4-й Думы, однако оставил свое место задолго до истечения его мандата. После объявления войны Новосильцев был призван в армию как офицер-резервист. Сначала он находился на фронте, затем был переведен в Генеральный штаб, где принимал видное участие в организации Союза офицеров армии и флота. Был председателем Главного комитета этого Союза. После восстания Корнилова был арестован правительством.

Ольденбург — член и постоянный секретарь Академии наук в Петрограде; авторитетный специалист в санскрите и буддизме. Член Центрального комитета конституционно-демократической партии. Несмотря на то что был блестящим ученым, Ольденбург никогда не ограничивался сферой чисто академических интересов; с молодого возраста он принимал активное участие в освободительном движении и многое делал для улучшения образования русских людей. В июле 1917 года Ольденбург был приглашен во Временное правительство в качестве министра образования.

Омск — административный центр степного района Западной Сибири.

Ораниенбаум — маленький город на берегу Финского залива, напротив острова Котлин, где находится Кронштадт. Резиденция императора.

Поливанов — генерал, очень способный офицер Генерального штаба. Некоторое время (в период 3-й Думы) был помощником военного министра. Принадлежал к офицерским кругам, примыкавшим к Гучкову. Вместе с последним вел борьбу против Сухомлинова и его камарильи. После разгрома русских армий в 1915 году и падения Сухомлинова Поливанов был назначен военным министром; он пытался заставить русское общество пойти на уступки в его усилиях оказать помощь армии, хотя это встречало сопротивление со стороны большинства правительства. Поливанов также пытался наладить сотрудничество с Думой. Короче говоря, его политика была до определенной степени прогрессивной. Он недолго занимал пост военного министра из-за расхождения по многим вопросам с постоянно растущей реакцией правительственных кругов. После революции Гучков, тогдашний военный министр, назначил Поливанова председателем Чрезвычайной комиссии, учрежденной военным министерством для того, чтобы пересмотреть военный кодекс и привести его в соответствие с новыми революционными условиями. Эта комиссия, известная как «поливановская» и запомнившаяся своими разрушительными результатами, была составлена отчасти из военных чиновников, назначенных министерством, и частично из делегатов солдатских организаций и представителей Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. Под влиянием общей атмосферы в первый период революционного возбуждения комиссия неосмотрительно зашла слишком далеко, отвечая на желания и требования солдат и представителей Советов, которые хотели радикально модифицировать всю армейскую дисциплину и отношения между офицерским корпусом и рядовыми. Когда в мае Керенский стал военным министром, он прекратил работу этой комиссии и начал постепенно выправлять неуклюжее наследие, оставленное ее реформаторской деятельностью.

Пронин — полковник. Офицер Генерального штаба. В 1917 году служил в Ставке Верховного главнокомандующего. Был вице-председателем Главного комитета Союза офицеров армии и флота (подробности в книге).

Протопопов — последний министр внутренних дел при царизме. Крупный помещик в правительстве Симбирска, мануфактурщик, поставлявший ткань для армии. В 1916 году был избран предводителем дворянства в своей провинции. Отставной офицер. Был членом 3-й Думы и заместителем спикера 4-й Думы. Протопопов принадлежал к октябристской партии и всегда выказывал довольно прогрессивные тенденции. Он пытался быть в хороших отношениях с умеренными и даже крайне оппозиционными группами в Думе и в то ж время сохранял весьма дружеские отношения с бюрократическими кругами. Когда была создана следственная комиссия для расследования преступного поведения военного министра Сухомлинова, Протопопов стал представителем Думы в этой комиссии, избранный и назначенный правительством. Во время войны Протопопов сблизился с распутинскими кругами и стал пользоваться покровительством Распутина. В сентябре 1916 года Протопопов был назначен министром внутренних дел по рекомендации приверженцев Распутина и при настойчивой поддержке царицы. Став министром внутренних дел, в то время когда все русское общество, Дума и даже его собственная партия вели ожесточенную борьбу против распадающегося царизма, Протопопов вскоре забыл о своем «либерализме» и сделался послушным инструментом в руках придворной камарильи. Он быстро сделался одним из самых ненавистных людей в России. После убийства Распутина Протопопов пытался сохранить свое положение, заверяя царицу и ее приближенных, что Распутин находился в мистической связи с ним и что в нем даже возродился дух Распутина. Когда началась революция, Протопопов, едва сумев избежать линчевания, появился в Думе и добровольно сдался революционным властям. Протопопов был расстрелян большевиками.

Пугачева движение (пугачевщина) — в конце XVIII века, во время правления Екатерины Великой, на Урале и в окрестностях Волги разразилось спонтанное и исключительно мощное крестьянское восстание. Стремясь отомстить своим угнетателям — помещикам, крестьянские массы повсюду убивали своих хозяев, сжигали их имения и уничтожали собственность дворян. Во главе бунтовщиков стоял невежественный казак Емельян Пугачев, провозгласивший себя императором Петром III (муж Екатерины Великой, лишенный ею трона, а затем задушенный одним из ее любовников). Яростные анархистские движения масс в России стали часто называть «пугачевщиной» по имени вожака крестьянского восстания.

Пуришкевич — воинствующий реакционер. Во времена Плеве находился на гражданской службе в должности чиновника для особых поручений. Публицист. В 1905 году помог создать Черную сотню. Яростный антисемит. Участвовал в Союзе объединенного дворянства и Союзе русского народа. Позднее создал Союз Михаила Архангела, субсидируемый правительством. Пуришкевич специализировался на систематических нападках на университеты и на публичных людей, выдающихся деятелей народного образования. Был членом 2-й, 3-й и 4-й Думы, где приобрел дурную славу за свое невыносимое и скандальное поведение. Некоторое время Пуришкевич пользовался исключительным покровительством высших правительственных кругов, когда он и его Союз с провинциальными ответвлениями играл роль в добровольной полицейской организации, буквально терроризировавшей людей шпионажем и разоблачениями. Пуришкевич проводил ожесточенную кампанию против всех нерусских национальностей и культов в империи.

В 4-й Думе после объявления войны Пуришкевич прекратил свою деструктивную и антиобщественную публичную деятельность и проявил значительную энергию, работая в Красном Кресте. Под давлением ужасов режима Распутина Пуришкевич, хотя и был монархистом, начал выступать против режима и в конце концов принял участие в убийстве Григория Распутина.

Раупах — полковник, военный адвокат; член (назначенный правительством) следственной комиссии по делу Корнилова.

Родзянко — крупный землевладелец. Много раз избирался предводителем дворянства провинций, где находились его поместья. Во время освободительного движения 1905 года примкнул к реакционным силам бюрократии и дворянства. Во время работы 1-й Думы был избран дворянством в Государственный совет (верхняя палата). Был членом Союза дворян, который требовал роспуска 1-й Думы и добился этого, а также руководил реакционной политикой Столыпина. В период реакции, наступивший после разгона 1-й Думы, Родзянко стоял во главе своего провинциального правительства и поддерживал кампанию реакционного дворянства против земств и всех завоеваний освободительного движения 1905 года. После реформ избирательного права в Думу, незаконно введенных Столыпиным, когда искусственно было создано реакционное большинство посредством системы выборов в стиле курии, Родзянко был выдвинут в 3-ю Думу землевладельческой курией правительства Екатеринослава (Украина). Там он вошел в состав октябристской партии, возглавлявшейся Гучковым. Эта партия образовала вместе с националистической группой большинство в 3-й Государственной думе. Русские люди хорошо помнят деятельность этого большинства, направленную на уничтожение всех культурных и конституционных завоеваний 1905–1906 годов; преследование нерусских национальностей империи (финнов, поляков, евреев и т. д.) и, наконец, Земельный закон, противоречивший интересам громадного большинства русского крестьянства. Во время последних лет работы Думы Родзянко был избран спикером. Он был переизбран в 4-ю Думу, в которой также был спикером на протяжении всех пяти лет ее существования; вместе с большинством этой думы Родзянко продемонстрировал быструю эволюцию влево. Режим Распутина перетянул даже самых преданных сторонников царизма в лагерь оппозиции. Преступная антипатриотическая деятельность придворной камарильи во время войны не только смягчала страх революции в умах таких людей, как Родзянко, но и на самом деле убеждала их, что революция возможна, — нет, просто неизбежна. Зимой 1916 года Родзянко даже имел некоторое отношение к подготовке государственного переворота. Итак, революция не захватила врасплох этого бывшего реакционера; после недолгих колебаний Родзянко днем 27 февраля 1917 года явно примкнул к движению, взял на себя должность председателя Исполнительного комитета Думы и направил царю Николаю знаменитую телеграмму, в которой побуждал его отречься. Родзянко также был членом делегации к великому князю Михаилу, которая представила последнему то же требование (об отставке). Будучи выведен из кабинета Временного правительства, Родзянко остался после революции спикером Думы. Поскольку значение и авторитет Думы быстро падали, Родзянко еще больше отошел в тень и с тех пор не играл никакой позитивной роли в событиях. После июля 1917 года Родзянко открыто перешел в оппозицию к Временному правительству и снова прошел быструю эволюцию — на этот раз слева направо. Политическая история Родзянко интересна потому, что его можно считать типичным представителем своего класса.

Романовский — генерал, офицер Генерального штаба. В 1917 году был генерал-квартирмейстером в Ставке главнокомандующего. Арестован вместе с генералом Корниловым.

Рузский — генерал. Играл значительную роль в войне, в начале которой он участвовал в первом наступлении на Галицию; после командовал Северной армией. Некоторое время Рузский был весьма популярен в широких кругах русского общества.

Савинков — один из наиболее выдающихся революционеров, член партии социалистов-революционеров. Сторонник терроризма, Савинков организовывал и принимал участие в самых громких политических убийствах в России (Плеве, великий князь Сергей Александрович и др.). Много лет провел за границей как политический беженец и в этот период написал несколько романов из жизни революционеров, которые пользовались громадным успехом. По возвращении в Россию после революции Савинков отправился на Галицийский фронт как комиссар 7-й армии; на этот пост он был назначен военным министром Керенским по рекомендации Центрального исполнительного комитета Советов. Там Савинков вел напряженную борьбу против большевистских тенденций и, рискуя жизнью, восстановил дисциплину в некоторых наиболее распущенных полках. Своей деятельностью Савинков внес существенный вклад в наступление 1 июля 1917 года под Брежани.

Когда Керенский ознакомился на месте с работой Савинкова, он назначил его первым комиссаром военного министерства, прикрепленным к командующему группой армий Юго-Западного фронта, и таким образом создал новую должность с весьма широкими полномочиями. Деятельность Савинкова после этого назначения описана в самой книге.

Савич — член 3-й и 4-й Думы, октябрист, один из ближайших соратников Гучкова. В Думе считался специалистом по вопросам, связанным с флотом. Некоторое время был председателем армейской и флотской комиссии Думы. После революции военный и морской министр (Гучков) образовал в своем министерстве комиссию, подобную комиссии Поливанова (см. выше) в военном министерстве, и назначил Савича ее председателем.

Самарии — генерал, офицер Генерального штаба и боевой офицер. Принимал участие в войне. Некоторое время был начальником штаба генерала Корнилова. При Керенском, военном министре, Самарин занимал должность помощника начальника военного кабинета министерства; позже был назначен командовать войсками Иркутского военного округа в Сибири.

Сан — река в Восточной Галиции. Там в 1915 году германская армия генерала Маккензена осуществила знаменитый прорыв, когда русские войска, у которых не хватало снаряжения и почти полностью отсутствовала артиллерия (из-за преступной политики военного министра Сухомлинова и др.), подверглись прочесывающему ураганному огню и были вынуждены поспешно отступить из Галиции. Вскоре после этого отступления последовало падение Варшавы, новый захват австрийцами первоклассной крепости Перемышль, взятой русскими ценой невероятных жертв.

Селиванов — боевой генерал. Во время июльского наступления командовал армейским корпусом, затем армией на Галицийском фронте.

Скобелев — потомок крестьян-раскольников (молокан), которые в прошлом были депортированы на Кавказ. Сын важного бакинского торговца. Получил образование в Венском политехническом институте. Социал-демократ (меньшевик), Скобелев еще молодым человеком был избран в 4-ю Думу русским населением Закавказья. Примкнув к социал-демократической группе в Думе, Скобелев своими частыми речами и острыми вопросами по важным событиям обрел широкую известность. Скобелев не оставался в рамках партийной деятельности, принимал участие в общей оппозиции и в революционном движении, не боясь сотрудничества с буржуазией. С самых первых дней революции Скобелев принимал в ней самое непосредственное участие и, когда был образован Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов, был избран его вице-председателем. В Советах Скобелев всегда энергично поддерживал необходимость национальной обороны и сотрудничества революционной демократии с либеральной буржуазией, если это требовалось для спасения страны и революции. В мае Скобелев стал членом первого коалиционного Временного правительства как глава вновь созданного Министерства труда и на этой должности оставался до Корниловского мятежа.

Струве — профессор, ученый-экономист, публицист и философ. Сотрудничал с Плехановым и Лениным. Струве был одним из наиболее рьяных последователей марксизма и являлся авторитетом в области марксистских доктрин в России. Он написал первый манифест, выдвигавший программу русской социально-демократической партии, и активно способствовал первым успехам этой партии и среди интеллигенции, и среди рабочих кругов. Позднее утратил веру в философские и политические идеи марксизма и покинул социал-демократическую партию. Затем Струве играл выдающуюся роль в идеалистическом (неокантианском) движении, которое в то время формировалось среди значительной части русской интеллигенции. В то же время в политике он примкнул к либералам. Перед освободительным движением 1905 года Струве поехал в Штутгарт, где редактировал русскую газету «Освобождение», посвященную пропаганде против царизма и в пользу парламентской конституции в России. Несмотря на все меры, предпринятые царской полицией, это периодическое издание в огромном количестве привозили в Россию агенты Союза освобождения — широкой либерально-демократической организации, возникшей в России в конце XIX века для проведения борьбы против царизма. Этот Союз поглотил и организовал все несоциалистические элементы среди интеллигенции, земских и муниципальных рабочих, ученых и писателей. Едва ли в России найдется хотя бы один выдающийся человек, который не был бы некоторое время членом этого общества. Газета, издаваемая Струве за границей, была тайным органом общества. В 1905 году после знаменитого Манифеста от 17 октября, когда в России стала возможной открытая политическая деятельность, Союз освобождения распался на части — главная масса его образовала кадетскую партию, правое крыло примкнуло к партии октябристов, а ее демократические элементы рассеялись среди разных социалистических партий. Вернувшись после 17 октября в Россию, Струве стал выдающимся конституционным демократом и членом Центрального комитета этой партии. Был избран во 2-ю Думу от Петрограда. В своей эволюции от социал-демократии к либерализму Струве добрался до правого крыла конституционно-демократической партии, прошел через него и стал работать с политическими элементами, занимавшими позицию еще более правую; их можно охарактеризовать как либералов-консерваторов. Будучи ревностным сторонником идеи централизма, Струве довольно враждебно относился к центробежным стремлениям нерусских национальностей. После революции 1917 года Милюков, тогдашний министр иностранных дел, поставил Струве во главе вновь образованного экономического департамента Министерства иностранных дел. Он также вел активную работу в Высшем экономическом совете, прикрепленном к Временному правительству, а позже стал членом Временного совета республики (временный парламент). Перед октябрьскими событиями 1917 года Струве был лидером монархистского движения в России.

Стучка — латышский адвокат, яростный большевик. После большевистского государственного переворота Стучка принимал весьма активное участие в разрушении русской юридической системы. Абсурдные и варварские «суды», учрежденные при большевиках, получили в России презрительное название Стучкины суды.

Чарнополь — город в Восточной Галиции. Неподалеку от него австро-германским войскам 19 июля 1917 года, в самый момент большевистского восстания в Петрограде, удалось прорваться через русский фронт, после чего российская армия была вынуждена эвакуироваться из Галиции. Это отступление носило такой характер, который напоминал многие эпизоды катастрофического отступления русской армии при старом режиме, в 1915 году.

Терещенко — принадлежал к известной и очень богатой русской семье сахарозаводчиков. Человек с независимыми средствами, Терещенко с начала войны полностью посвятил себя работе в общественных организациях на фронте; был одним из создателей военно-промышленного комитета, который после поражений 1915 года взял на себя инициативу заново экипировать русскую армию. Работая на фронте и в его общественных органах, Терещенко пришел к определенному мнению о необходимости государственного переворота. Его широкие социальные связи, включавшие и военные круги, позволили Терещенко делать значительную работу в этом направлении. Когда начало формироваться Временное правительство, князь Львов, председатель Всероссийского союза земств, который сам был выдвинут на пост премьер-министра, предложил (вместе с несколькими другими людьми) Терещенко возглавить Министерство финансов. Так Терещенко стал членом первого революционного правительства, в котором он был единственным человеком, которого никогда раньше не избирали в законодательную палату. После того как Милюков вышел из правительства, Терещенко принял портфель министра иностранных дел, и на этой должности он проработал до большевистского государственного переворота. Большевики арестовали Терещенко во время заседания кабинета и заключили его в Петропавловскую крепость, где он провел несколько месяцев.

Троцкий (Бронштейн) — хорошо известный социал-демократ; пропагандист и публицист. Замечательный оратор-демагог. Во время революции 1905 года был членом Петроградского Совета рабочих депутатов, который тогда впервые был образован. Троцкий был среди тех рабочих лидеров, которые внесли большой вклад в поражение первой русской революции своими экстремистскими лозунгами и непримиримостью. Будучи арестован вместе с другими членами Совета по приказу правительства графа Витте, Троцкий был приговорен к депортации в Сибирь, откуда ему удалось бежать и скрыться за границу. До 1917 года Троцкий жил в разных европейских центрах и принимал значительное участие в русском социал-демократическом движении, в котором стоял за промежуточный курс между меньшевиками и большевиками. Во время войны Троцкий примкнул к воинствующим социалистам-пацифистам и проявлял особую враждебность к Англии. Революция 1917 года застала его в Америке, откуда в апреле он вернулся в Россию через Англию и Швецию. Пользуясь полной свободой, которая царила в этих странах, Троцкий, прекрасно понимавший, что ему благоразумнее всего держаться в тени до подходящего момента, вел вместе с Аениным упорную и в высшей степени беспринципную борьбу за власть. Неудачное восстание Корнилова воодушевило рабочих и солдат, увело их от поддержки социалистов-революционеров и правительства меньшевиков и бросило в руки большевиков и анархистов; таким образом, Троцкому открылась дорога к креслу председателя Петроградского Совета. После этого Троцкий начал открыто выступать за вооруженное восстание и дезорганизацию обороны страны. Самая характерная черта этого человека и людей подобного типа заключалась в том, что, готовя диктатуру и роспуск Учредительного собрания, большевистские демагоги с Троцким и Лениным во главе выставляли в качестве боевого клича требование немедленного созыва такого собрания, чему якобы сопротивлялось Временное правительство; аналогично разрушение русской военной мощи велось во имя «революционной организации рабочих и солдат — защитников Петрограда», которую Временное правительство начало эвакуировать, чтобы (как это преподносили большевики) подчинить ее немцам.

С председательством в Петроградском Совете начинается новый период деятельности Троцкого, тесно связанный с предательской работой Ленина и его соратников.

Трубецкой Г. Н. — князь, дипломат, поддерживал активную политику на Балканах. Был русским министром в Сербии, затем директором ближневосточного департамента Министерства иностранных дел. Один из ближайших соратников Милюкова в период, когда последний был министром иностранных дел. Позднее, когда эта должность была передана М. И. Терещенко, Трубецкой возглавил дипломатический отдел, прикрепленный к Генеральному штабу, и оставил этот пост после восстания Корнилова.

Туманов — князь, офицер Генерального штаба. С самых первых дней революции Туманов сделал доклад в Думе вместе с несколькими другими офицерами и поступил в распоряжение народа для борьбы с самодержавием. Был членом военной комиссии Думы, которая во время переходного периода революционных дней играла роль высшей военной власти и восстановила порядок в Петроградском гарнизоне. Был помощником военного министра Керенского в период работы в этом министерстве. Во время контрреволюции большевиков Туманов был злодейски растерзан на улице, а тело его брошено в Екатерининский канал.

Украинцев — полковник, военный адвокат, член (назначенный правительством) следственной комиссии по делу Корнилова.

Церетели — один из лидеров социал-демократической партии (меньшевиков). Благодаря своим речам во 2-й Думе в 1907 году приобрел широкую известность. Эта Дума, прожив несколько месяцев, была распущена Столыпиным, и по приказу правительства вся ее социал-демократическая фракция была предана суду по ложному обвинению в организации вооруженного мятежа в войсках. Вместе с несколькими своими товарищами Церетели был приговорен императорским судом к высылке в Сибирь, на каторгу; был освобожден и вернулся в Россию только после амнистии, провозглашенной Временным правительством. По прибытии в Петроград в апреле 1917 года Церетели стал одним из популярных вождей русской демократии и руководящих лидеров Советов. Весьма решительный защитник необходимости продолжения войны ради национальной обороны, он честно поддерживал идею коалиционного правительства, основанную на сотрудничестве либеральной, демократической и социалистической партий. В мае 1917 года Церетели стал членом первого коалиционного кабинета в качестве министра почты и телеграфа, а позже министра внутренних дел. В начале августа Церетели оставил эту должность, потому что для него было в высшей степени необходимо сконцентрировать усилия на руководстве как Петроградским, так и Центральным Советом, а также на борьбе против большевистской агитации.

Черемисов — генерал, профессор военной академии. Один из наиболее способных офицеров русской армии, который, однако, не пользовался общим доверием в штабных кругах из-за своей несколько нерешительной линии поведения. В критический момент восстания большевиков Черемисов, находившийся в то время в Пскове (к юго-востоку от Петрограда) в должности командующего Северным фронтом, занял пассивную позицию и таким образом способствовал, вероятно, сам того не желая, успеху переворота.

Чернов — один из основателей социалистической революционной партии, председатель ее Центрального комитета, публицист. В качестве политического беженца провел много лет за границей, во Франции и особенно в Швейцарии. Вернувшись в Россию после революции, он стал (в мае 1917 года) членом Временного правительства в качестве министра сельского хозяйства и на этой должности оставался до Корниловского мятежа. В это время он присоединился к оппозиции, требуя образования однородного социалистического правительства. Перед большевистским государственным переворотом Чернов проводил персональную кампанию против Керенского, пытаясь под толкнуть свою партию к тому, чтобы она пришла к соглашению с большевиками и заняла некую двойственную позицию по отношению к вопросу продолжения войны.

Черновцы — столица австрийской провинции Буковина.

Шабловский — военно-флотский прокурор, генерал. Председатель Чрезвычайной следственной комиссии по делу Корнилова. При царизме Шабловский был выдающимся адвокатом, специализировавшемся на защите (главным образом в балтийских провинциях) людей, которые преследовались царским правительством из-за их революционной и политической деятельности.

Шингарев — представитель медицинской профессии. Был известен в земствах как врач и как советник земств. Публицист. Окончив университет, Шингарев оставил университетскую карьеру и поселился в деревне, чтобы вести дела с крестьянами. Много лет Шингарев принимал участие в земском и освободительном движениях. Он был членом 2-й, 3-й и 4-й Думы, членом кадетской партии, вице-председателем ее думской группы и членом Центрального комитета партии. В 3-й Думе он специализировался на финансовых вопросах. В 4-й Думе также много работал в армейской и флотской комиссиях, а позже стал ее председателем. Он был популярным спикером думы. После революции Шингарев стал министром сельского хозяйства, а затем министром финансов. В начале июля вышел из правительства вместе с другими представителями своей партии из-за разногласий с правительством по украинскому вопросу. При Шингареве — министре сельского хозяйства — были заложены основы радикальных аграрных реформ. Избранный в Учредительное собрание в ноябре 1917 года, Шингарев поспешил приехать в Петроград к дате, назначенной Временным правительством для созыва собрания, — то есть к 28 ноября. Накануне этого дня Шингарев вместе с Кокошкиным (см. выше) был арестован большевиками и заключен в Петропавловскую крепость. Переведенный в частный санаторий за день до роспуска Учредительного собрания, больной Шингарев был злодейски убит в постели большевистской охраной.

Щегловитов — выдающийся реакционный политик последних лет царизма. Адвокат и хорошо известный специалист уголовного права. До 1906 года Щегловитов всегда подчеркивал свои либеральные идеи и независимость от государственного влияния. Когда (в конце 90-х и в начале 1900-х годов) Щегловитов был обер-прокурором Уголовного кассационного суда в Сенате, он даже приобрел прозвище Красный прокурор из-за своих дерзких выступлений в защиту законных судов и судебного статуса. В этот период Щегловитов (вместе с наиболее выдающимися юристами, стоявшими в оппозиции к правительству), писал статьи для юридического обозрения «Закон», которое проводило энергичную борьбу против автократии.

Щегловитов был назначен министром юстиции во время 1-й Думы, перед роспуском последней Думы он старался сохранить дружеские отношения с ее кадетским большинством. Роспуск Думы и решительная победа столыпинской реакции разом преобразовала Красного прокурора в одного из самых мрачных героев последних десяти дет царизма. Щегловитов буквально «сжег все, что раньше любил, и возлюбил все, что раньше сжигал». Как все ренегаты, Щегловитов пытался заставить людей забыть свои старые грехи; так, он не знал никаких границ, высмеивая справедливость и гуманность. Будучи одним из немногих умных министров, разбирающихся в государственных делах среди многих невежественных высших сановников старого режима, Щегловитов стал источником идей и вдохновения для правительственной реакции; он разумно придавал политический и цивилизованный вид самым разнузданным выходкам Черной сотни. Он защищал убийц, нанятых реакционерами, от юридического преследования; закрывал глаза на тот факт, что при допросах политических преступников применялись пытки; под его руководством судебные власти фабриковали фальшивые документы, чтобы состряпать свидетельства против врагов самодержавия. Он охотился за независимой прессой и за всеми нерусскими национальностями, населявшими империю, и, прежде всего, за евреями, поляками и финнами. Самое высшее «судебное» достижение этого ренегата-юриста — это когда он использовал варварские средневековые судебные процедуры, которые ввел для фальсификации улик против Бейлиса, еврея, осужденного за якобы совершенное им ритуальное убийство христианского мальчика. Щегловитов фактически преуспел в разрушении правосудия в судах царской России и таким образом, вероятно, больше других внес вклад в падение царизма. Однако, несмотря на все эти усилия, этот бывший либерал всегда оставался под некоторым подозрением со стороны столпов придворной реакции, и поэтому мечта Щегловитова — стать премьер-министром — так и не была реализована. В 1916 году он покинул Министерство юстиции и был назначен председателем Государственного совета. Он первым из царских сановников был задержан (в первый день революции, в своем доме, группой граждан), доставлен в Думу и передан в руки Керенского, который арестовал его именем революционной власти. Щегловитов был расстрелян большевиками.

Эрдели — генерал, образцовый гвардейский офицер. Во время третьего года войны командовал армией на Юго-Западном фронте. Типичный представитель высшей военной бюрократии, который сумел приспособиться на некоторое время к новому положению дел в армии. После революции и до августа 1917 года Эрдели считался одним из либеральных генералов и другом выборных солдатских организаций. Между тем после назначения генерала Деникина на пост командующего Юго-Западным фронтом Эрдели резко изменил свою политику и примкнул к военной реакции.

Якубович — генерал, молодой офицер Генерального штаба. Принимал участие в Русско-японской войне, главным образом в обороне Порт-Артура. В самый критический момент революции Якубович вместе с несколькими другими офицерами Генерального штаба отдал себя в распоряжение революционного комитета Думы, чтобы сражаться за свободу. Якубович был назначен членом военной комиссии Думы, целью которой было руководство местным гарнизоном и урегулирование вопросов, имеющих отношение к военным делам, до тех пор, пока не будет полностью возобновлена нормальная деятельность военного министерства и местных военных институтов. Когда Керенский стал военным министром, Якубович был назначен помощником военного министра, и на этом посту он оставался до контрреволюции большевиков.

Примечания

1

Именем князя Дмитрия Шемяки из Галича (1423–1453) называют в России бесчестный, продажный, корыстный суд.

2

Вкупе (фр.).

3

Государственный переворот

4

Все даты в этом разделе книги, если иначе не оговаривается, — приведены по старому стилю.

5

Квадратные скобки обозначают объяснения и дополнения, сделанные А. Ф. Керенским к стенографическому отчету следствия. Все слова курсивом выделены А. Ф. Керенским.

6

К.-Д — конституционные демократы; с.-р. — социалисты-революционеры; с.-д. — социал-демократы.

7

Обращение к Савинкову в соответствии с русской традицией называть человека собственным именем с добавлением имени его отца.

8

«Конь бледный» — хорошо известный роман Б. В. Савинкова.

9

Угрюм-Бурчеев — персонаж из «Истории одного города» М. Е. Салтыкова-Щедрина.

10

Лебедев В. И. — социалист-революционер, позднее недолго занимавший пост морского министра.

11

От фамилии Манилов, смехотворно-сентиментального персонажа «Мертвых душ» Н. В. Гоголя.

12

Большой театр, где состоялось Московское государственное совещание.

13

В курсе дела (фр.).

14

Это выражение использовалось, так же как «правые большевики», для обозначения людей, прибегавших к методам большевиков в консервативных целях.

15

От имени Жоржа Буланже, французского генерала, который в 1887–1889 годах возглавил шовинистическое движение. (Примеч. пер.)

16

Те, кто поддерживал государственный переворот 3 июня 1907 года, когда Столыпин лишил гражданских избирательных прав большое количество людей.

17

Переговоры (фр.).

18

Гельсингфорс — прежнее название Хельсинки. (Примеч. пер.)

19

Мой смертельный враг (фр.).

20

Это одно из наиболее важных свидетельских показаний по делу Корнилова, и, будучи чуть ли не первым, оно не было напечатано ни в одной из сонма газет, которые заполняли колонки «правдой» об этом деле.

21

Между отъездом Савинкова из Генерального штаба и визитом Львова к Корнилову прошло пять или шесть часов.

22

Между строк (лат.).

23

В курсе (рфрР).

24

Настоящая (лат.).

25

Переговоры (фр.).

26

Наоборот (лат.).

27

В стиле (фр.).

28

Стучка — министр юстиции при большевиках.

29

Ниже следуют тексты этих двух документов, на которые я так часто ссылаюсь.

30

Последний довод (лат.).

31

Под этим знаменем победишь (лат.).

32

Круги (фр.).

33

Изложение (фр.).

34

Путч (фр.).

35

Государственный переворот (фр.).

36

Керенский — мой смертельный враг (фр.).

37

Следственный суд (фр.).

38

Хорошо известные русские финансисты, стоявшие во главе определенной группы банков.

39

При старом режиме государственный чиновник, наделенный широкими полномочиями контролировать церковь.

Content

Александр Керенский
Прелюдия к большевизму

Предисловие

Введение

Глава 1 От назначения Корнилова главнокомандующим до московского государственного совещания. Реорганизация армии

Параграф 1

Параграф 2

Параграф 3

Параграф 4

Параграф 5

Параграф 6

Параграф 7

Параграф 8

Параграф 9

Параграф 10

Глава 2 Подготовка к восстанию и его начало

Параграф 11

Параграф 12

Параграф 13

Параграф 14

Параграф 15

Параграф 16

Параграф 17

Параграф 18

Параграф 19

Параграф 20

Глава 3 Ликвидация восстания. Роли различных персонажей

Параграф 21

Параграф 22

Параграф 23

Параграф 24

Параграф 25

Параграф 26

Параграф 27

Параграф 28

Параграф 29

Параграф 30

Параграф 31

Параграф 32

Параграф 33

Керенский и Корнилов. Ответ

Словарь имен и названий

Примечания