Эрих Мария Ремарк

Фиолетовый сон

Erich Maria Remarque

KURZPROSA UND GEDICHTE

First published in the German language

© The Estate of the Late Paulette Remarque, 1998

© Verlag Kiepenheuer & Witsch GmbH & Co. KG, Cologne/Germany, 1998

© Перевод стихов. В. Бабенко, 2020

© Перевод. Е. Зись, 2017

© Перевод. А. Анваер, 2022

© Перевод. О. Постникова, 2020

© Издание на русском языке AST Publishers, 2022

<А если ты вдруг очнешься от суеты…>

А если ты вдруг очнешься от суеты, заботы о хлебе насущном и погони за наслаждениями, потому что откуда-то до тебя дотянулось нечто удивительное, редкостное, невыразимое, бессловесное; потому что темнота прокралась тебе в сердце тысячей вопросов и сомнений, лишила тебя уверенности, поколебала покой и привычный уклад твоей жизни; если мир, красочный мир, внезапно изменился, превратившись в бледное ухмыляющееся привидение; если нравственные устои зашатались от внезапно возникших вопросов, затрагивающих смысл и цель бытия и конечные истины; если ветер одиночества завывает в твоих комнатах, а разруха и хаос обрушиваются на голову, – тогда, наверное, ты соберешь изо всех уголков памяти обрывки знаний и начнешь сравнивать и сортировать, склеивать и собирать свой мир…

В кристаллах и камнях начался темный процесс, он расщеплял их, отталкивал, сталкивал, упорядочивал и формировал, заставлял их развиваться, продолжался в листве и цветах, вспыхивал в морских огнях, мириадах инфузорий, в порхании бабочек над солнечным лугом, врывался в заботливо свитые гнезда птиц на цветущих склонах; затихал и начинался снова, достигая совершенства в создающем целые государства интеллекте муравьев и пчел, но и здесь не заканчивался, проходя все новые и новые витки, породив отряд позвоночных животных, и в последнем столкновении молекул завершился человеком, разумом, самопознанием, личностью.

В тебе вибрирует наследственность тысячелетий; в тебе – камни и звезды, пыль комет и ветер, шелест деревьев и шум прибоя, жужжание пчел и пестрота бабочек, девственность леса и торжество разума; в тебе вибрирует космос.

Но ты больше не являешься всем этим; просто все это живет в тебе. Зеленый клеточный сок растений и твоя красная кровь наполняют сосуды Вселенной, соединяя все родственными узами, но ты выделяешься среди всего живого сознанием собственного «я», оно отделяет тебя от всего сущего, словно стена. Ты больше не принадлежишь к растениям и животным, ты больше не можешь соединиться с ними, ты – одинок… Вероятно, ты – единственное существо, которое может раздумывать о себе самом и осознавать собственное «я», которое может сказать: «я», «я есть»… Но с этого и начинается твоя трагедия и мировая грусть. Потому что только через это «я» ты можешь видеть все остальное; ты уже не видишь мира, только проекцию твоего «я»; самое большее, на что ты способен, – относительное самопознание, но никогда ты не сможешь познать Абсолютную Истину. И все-таки ты, глупец, никогда не оставишь попытки найти ее.

Ты можешь вместе с великим регистратором Кантом навести порядок в каждом отсеке своего сознания и снабдить его этикеткой; ты можешь, вооружившись сетью слов и понятий, поставить ловушку непостижимому и безымянному, а потом, передумав, подняться на ледяные вершины вечных вопросов; ты можешь возвыситься до иллюзорной самообъективизации, до последнего уровня познания, который дает высокое переживание мудрых, переживание «я» в сфере чистого разума; ты можешь пройти часть пути с Конфуцием, другую – с Лао-цзы, третью – с Гаутамой[1]; но в конце концов ты обнаружишь, что остался на месте, потому что ты всегда познаешь только свой мир и никогда мир вообще. И всегда перед тобой будут маячить великие нерешенные загадки; всегда будет неподвижно смотреть на тебя каменное лицо сфинкса; потому что твой мир заключен в твоем мозгу и ты не можешь сделать даже самого маленького шага за его пределы.

Там, снаружи, – хаос… И от твоих размышлений тебя, в конце концов, разбудит шорох и прикосновение паучьих лапок: изо всех углов к тебе будет ползти безумие… И ты можешь кричать и драться, таращить глаза и неистовствовать, упрямиться и молчать – все равно там, снаружи, хаос, тайна и ночь.

Но все так же, светясь и пенясь, накатывает волна и размывает и без того рассыпающиеся стены. Все раскачивается и изгибается, все обещает и призывает, все манит – бедра, грудь и ноги, и разве волнение в крови уже не перевешивает разум, разве уже не нависает над миром гигантский призрак фаллоса, разве природа издевательски не влечет бледного мечтателя в ловушки женских прелестей, не раздирает на части его жалкий интеллект, не отбрасывает его назад в мрачную бездну инстинктов, затем снова вырывая оттуда и ставя перед вопросом: в чем разгадка тайны мироздания – в дальнейшем самопознании или в порочной сладости женского лона?..

1920–1921

Густав Зак[2]

5 декабря 1916 года при наступлении на Бухарест пал от пули, пробившей грудь, лейтенант запаса Густав Зак. С ним сошла в могилу гордая надежда немецкой литературы. Не просто надежда, но и ее осуществление. Собрание сочинений в двух томах, которое выходит сейчас в издательстве Г. Фишера в Берлине, дает полное представление о трудах этого гениального человека.

Три романа: «Беспутный студент», «Безымянный» и фрагмент «Паралич» – составляют основное ядро наследия автора. Они внутренне связаны и изображают муки познания, этого якобы преимущественного права рода человеческого, а тем самым и трагедию человека вообще. Каждая строка этих романов пронизана мукой мысли, той неизбывной мукой, которая началась, когда человек впервые пробудился от бессознательного, почти животного, существования и неосознанно задался вопросом: «Что это означает – я существую? Что такое жизнь?» Зак исследовал эту проблему, насколько было возможно, он штурмовал ее, не признавая компромиссных решений, и закончил тем, чем и должен был закончить, – параличом, безумием. Вечный вопрос о смысле жизни заканчивается безумием. Двойственность этого вечного вопроса порождает неодолимое желание найти единственный ответ. Таким ответом может быть погружение в начальное состояние, в бессознательность животного, возвращение в пурпурно-сумеречное царство инстинктов, к деревьям, облакам и животным. Это особенно ясно выражено в «Безымянном», где описывается стремление к вечному опьянению, разложению и готовности отдаться темным, непостижимым инстинктам, которые свет познания способен выхватить из вечно далекой загадки Абсолюта. Другим ответом может быть стремление вверх, к разуму, где единственное счастье – не цель и даже не стремление к ней (поскольку в конечном счете всякое познание бесцельно), а только сознание, что ты достиг самых далеких морей, покорил самые неприступные вершины, охватил взором самые безграничные просторы. Но даже если конечный пункт был достигнут, все кончится развалом, катастрофой. Такой путь мы прослеживаем в «Параличе».

Зак переживал эту внутреннюю борьбу в условиях ужасающей нужды. Он творил непризнанный и голодный. Наряду с романами он писал совершенные по форме сонеты, которые, несмотря на лаконичность, полны переживаниями, и короткие новеллы, мерцающие, словно темное божоле в хрустальных бокалах самой изысканной и утонченной формы.

Зак был вулканом. Извержением. Самой землей. Его произведения отличает беспредельная поэтическая сила. Каждое слово глубоко прочувствованно. В каждом слове – кровь, сердце, сила, огонь, огромное душевное напряжение, стремление к прорыву на высший уровень бытия, ибо бытие и есть сам человек. Пейзажи так пластичны и так самостоятельны, что с трепетом понимаешь, насколько глубока связь этого человека с природой. Язык настолько выразителен, в нем столько бурления и шторма, что ему можно только безропотно покориться. В новеллах он сверкает, как старая венецианская рапира, освещенная вечерними огнями, а в стихах извивается тончайшей филигранью. При этом он не отрицает великой линии, идущей от великого рода, потому что источник его всегда – человеческая первородность.

Зак изобразил в своих произведениях все, что только он мог показать, то есть самого себя. Выше этой вершины забраться уже невозможно. Путь, по которому он мог пойти дальше, вел из одиночества уже созданных произведений на дорогу, по которой идут многие: все художники. Но его единственная работа на этом пути, новелла «В сене», показывает, что большой талант уничтожает война.

Из произведений Зака при его жизни печатались лишь отдельные новеллы. Крупные труды отклонялись. К горлу подступает ком, когда слышишь об этом. Голод, отказы, непризнанность, самобичевание, насмешки – неужели путь художника всегда будет таким?

1920

Геррит Энгельке

За три дня до заключения мира в английском лазарете умер от ранения в бедро Геррит Энгельке, самый сильный поэт, какого дал последнему десятилетию Ганновер, а возможно, и вся наша родина. Перед нами в маленьком томике, собранном другом автора Хансом Кнайпом и носящем название «Ритмы новой Европы», – его наследие (издательство Ойгена Дидериха, Йена). Листая этот томик, читая, удивляясь, читая дальше, поражаясь, сопереживая, увлекаясь и восхищаясь, раскачиваясь вместе с автором в ритме пульсирующей крови, фабрик, горизонтов, погружаясь в его мир, с глубокой болью осознаешь: безумие войны оборвало одну из наших величайших надежд!

Энгельке был маляром, художником, солдатом. Вышел из низов. Должен был сам завоевывать, сам исследовать каждый гран роста своего «я» в глубину и ширину, познать ритм Вселенной, найти свое мироощущение; он должен был сам пробиваться сквозь нагромождение традиционного, сквозь путаницу привычного, сквозь символику предшественников и неподвижную фалангу слов, – к неповторимому переживанию своего «я», которое, словно река в море, впадает в неизмеримые просторы космоса. Из каменоломни жизненных тайн его дрожащие от нарастающего экстаза руки выламывали глыбы темных первородных чувств и под ударами молота мысли и творческой воли превращали их в слова-кубы и картины-здания, поражающие мощью, смелостью и первозданностью. Тобой овладевает стремление творить, с блеском, криком и звоном оно обрушивается на тебя ураганом, круговоротом вселенского «я». Здесь нет печальной лирики прошлого, нет стремительности экзальтированного экспериментально-экспрессионистского стиха, здесь царит дух нашего времени, в этих стихах слышны свистки сирен, шум заводов, грохот трамваев, звуки прибывающих поездов; здесь присутствуют такие непоэтические вещи, как полицейский, фабрика, девочки, локомотив, гавань, доки, автомобили, небоскребы, казармы, увиденные с непосредственной гениальностью, и можно только удивляться и удивляться: неужели ничто не изменилось?.. Разве все эти вещи внезапно не приобрели мрачную отчужденную красоту, не обратились в мощный танцевальный ритм, который отовсюду обрушивается на нас с бессловесной угрозой, – ритм нашего времени? Вот что бурлит и пенится в этих стихах, признаниях, гимнах, сами названия которых уже о многом говорят: «Творчество», «Город», «Локомотив», «Фабрика», «Почтовая сумка», «Бетховен», «Бог бушует», «Всемирное колесо», «Мировой дух», «Всеобщая родина», «Всемирная весна», «В потоке и свете», «Любовь во всех ее радужных красках», так что ты снова и снова, болезненно пораженный, замираешь перед тем, что уничтожило безумие войны. Чтобы не быть голословным, привожу одно из его стихотворений, взятое наугад:

Новая гордость гражданина вселенной

Сотни улиц, всюду люди: работяги,

Полицейский, девочки, бродяги.

Поливалки трут асфальт до исступленья.

Товарняк, трамваи, колымаги

Рассекают, грохоча, людей скопленья.

Сотен улиц, звонких улиц сеть,

Им меня не одолеть!

Ведь я – все равно в центре!

Тысячи рельсовых путей,

Тысячи флагов, мачты, век скоростей,

Тысячи лодок и кораблей плывут грациозно,

Тысячи фабричных дымов всех мастей

Клубятся вокруг, надвигаются грозно.

В этом чаду легко угореть,

Задохнуться, уснуть, сомлеть,

Только не мне. Я – все равно в центре!

Океанские волны исполнены стоном.

Ледники ползут по горным склонам,

Словно белые языки.

В джунглях ветры бегут по кронам,

Полюса от тропиков далеки,

Их дыханьем Африки не согреть.

Мир велик, а по мне – как клеть,

Но я – в центре!

Этот могучий шторм земного бытия,

Этот великий гимн-планета-я:

Я – полюс, я – экватор, я – подвал и кров,

Мне тесно, я расту, дыханье затая,—

Я – средоточие, я – средостение миров![3]

1921

Ханс Йегер[4]

Его тоже не пощадила судьба. Его жизнь – голод, тюрьма, нужда и презрение. Потому что он хотел правды и говорил ее: жестокую, беспощадную правду. Его произведения – крик из бездны. В них слышен голос человека, у которого все позади, который познал жизнь, для которого ложь человеческого существования стала мукой, и он решил бросить ей вызов. Он стал крестоносцем правды, он защищал ее, какой бы ужасной она ни казалась. В своем первом крупном произведении «Из жизни богемы Христиании» он уличал общество во лжи, срывал с него покровы, как бы говоря: «Вот как вы лжете всю жизнь; вот какие вы жалкие; вот каково ваше общество; а вот ваши поэты, которые тоже лгут и тоже виновны! А вот, вот, вот – правда, холодная, голая правда!» Книга была конфискована, а Ханс Йегер приговорен к четырем месяцам тюремного заключения. Друзья уговорили его бежать в Париж. Здесь он голодал, бедствовал, мерз душой и телом, чтобы вернуться и умереть от неизлечимой болезни или жить с единственным, что еще у него оставалось, – с женщиной, которую он любил, любил безумно, болезненно. На борьбу за правду его судно вышло с сотней парусов, а домой вернулось со сломанными мачтами, разорванными парусами и тысячей пробоин. Буржуазное общество подвергло его остракизму. Его произведения не печатались. У него не было денег, чтобы купить самое необходимое. Бездомный, всеми покинутый, вернулся он во тьму вечной лжи. И тогда он понял: необходима опора, чтобы было где преклонить голову. Все свои разбитые мечты, всю потребность в счастье, всю тоску, все, что разбилось в схватке с миром, он обратил в стремление к единственной цели – завоевать женщину. Ей он вручает все, что еще осталось от его неудавшейся жизни, она становится для него священным Граалем и последним избавлением, родиной и Богом – всем. Ее руки для него – суд Божий, ее губы – жизнь, только ею он живет, только из-за нее он продолжает жить в этом бессмысленном мире, полном мучений. И оказывается обманутым! Снова обманутым. Но свобода не гибнет в столкновении с ложью, она снова оживает, потому что искатель правды благодаря обману узнал правду о ней и о себе. И, умирая, он благодарит ее за обман, благодарит женщину, «единственного истинного, стоящего человека, который встретился ему на земном пути».

Это страстное произведение о женщине, этот дневник, полный беспощадной правды, эта печальная молитва, эта потрясающая книга, полная слез и страдания, роман «Больная любовь» Ханса Йегера, вышел в издательстве Г. Кипенхойера в Потсдаме. Неумолимо жестоко и честно изображает он в этой книге день за днем два года своей жизни. Ему так важно само произведение и настолько не важен он сам, что он даже не потрудился выбрать другое имя для героя, а назвал его своим. Это не художественная литература в прямом смысле; это произведение не похоже на традиционный роман, что, вероятно, будут отмечать многие. Это – бормотание, трепет, крик, мука, рыдания, это – дрожащая, обнаженная человеческая душа, слабая и страдающая, маленькая и по-настоящему великая. Подлинная история человека, которая, несомненно, потрясет читателя. Кто еще перенес столько страданий, кто еще так любил, кто еще так беспощадно говорил правду о самом себе! Единственным желанием Йегера была публикация этого главного его труда, чтобы жизнь его не оказалась совершенно бесцельной, существование – совсем бессмысленным, борьба за правду – напрасной. Умирая, он писал: «Мысль о смерти стала моей подругой и утешительницей. Но никто не издаст моего романа, когда меня не станет. И это мучает меня сильнее, чем я могу выразить. Собственно говоря, это единственное желание, какое у меня есть: на исходе жалкой, неудавшейся жизни я хочу сказать всем: прощайте». Он не дожил до этого. Он умер одиноким, в ужасающей нужде. Как подстреленный олень, что уходит умирать в чащу. Нильс Гойер, из чьего предисловия я почерпнул некоторые сведения, называет произведения Йегера «криком распятого, который сам пригвоздил себя к кресту…».

Ханс Йегер отважился сказать всю правду. Это уничтожило его. Внешне. Но он еще найдет соратников. В будущем, которое для нас всегда надежда.

Издательство заслуживает благодарности за то, что оно дало произведениям этого человека увидеть свет. Это – поступок! Это тем более примечательно, что именно немецкое издательство прокладывает путь норвежцу. Потому что он – Человек! И поэтому – наш!

1921

Первый концерт музыкального общества

1. Август Рейс: «Летняя идиллия». Мне хотелось бы знать, что общего у этой композиции с напечатанными под названием искаженными стихами Мёрике «Я вступаю в дружелюбный городок». Если бы Мёрике писал так, мы давно уже забыли бы этого тихого, глубокого лирика. А тут – плоская консерваторская работа, в первой части скучная и педантичная, во второй немного лучше и подвижнее, но все равно – это всего лишь легкая салонная кантилена, взявшая у народной музыки только формальные признаки, но не смысл.

2. Ханс Кёсслер: Концерт-Пассакалья для скрипки с оркестром. Произведение, созданное с учетом специфического индивидуального звучания скрипки, вокруг партии которой и строится все сочинение. Оркестр большей частью только сопровождает скрипку, время от времени соперничает с ней, иногда главенствует, но в основном просто создает музыкальный фон. Сочинение обладает настроением и определенной линией, которая в некоторых местах достигает особой гармонии и ритма. Солировал Макс Менге, который благодаря хорошей технике подчеркнул певучесть скрипки и продемонстрировал масштабность трактовки.

3. Густав Малер: Четвертая симфония. Потрясающая человечность трогала до глубины души. Может ли быть ирония серьезнее и печальнее, чем здесь? В муках познания, этого якобы преимущественного права человека, потрясенный великой загадкой бытия, раздираемый необъяснимостью жизни, преследуемый темнотой одиночества, разбитый тупым «нет», которое издевательски смеется в ответ на все вопросы, когда познание натыкается на свои вечные границы; подхлестываемый поисками нераздельной связи с природой и бархатно-пурпурного счастья инстинкта; подобный деревьям и животным, оторванным от своих корней; воздевающий руки в вечной мольбе, – он, человек, Густав Малер, спустился с вершин одиночества и наблюдает со странной улыбкой, как люди едят, пьют, спят, радуются; смотрит, как они плачут и смеются над своими мелкими бедами и радостями, словно и нет никакой загадки и безысходно-печальных вопросов. И этой странной улыбкой пронизана вся Четвертая симфония, в центре которой образ простого человека, бюргера, окруженный туманной дымкой печальной и серьезной авторской иронии. (Ирония не означает издевки!) Но уже в адажио мы слышим его внутренние монологи, голос его души, и вот он, просветленный страданием и болью, находит в неземных аккордах последнее счастье, собеседника, Вселенную. А в крещендо после тихой жалобы скрипок он будто воздевает руки к звездам, и восхождение к самому себе знаменует музыка глубокого звучания, полная страдания и гармонии! А этот добрый человек в заключительной части симфонии словно бы улыбается нам, покоряя наши сердца доброй печалью, как это умеют, кажется, только евреи, народ, не знающий покоя, живущий в страдании (не кидайтесь на меня, фашисты!), и дарит удивительно умиротворяющее соло сопрано. Густав Малер, раздвоенный, ты – символ нашего времени! Партию сопрано исполняла Елена Маас-Пеш, ее полнозвучный вокал был в совершенной гармонии с общим замыслом. На низких нотах ее голос приобретал легкий металлический оттенок и становился резковатым, но все-таки звучал гармонично и красиво. Особой похвалы заслуживал на этом вечере Ф. Макс Антон, именно он сделал из малеровской симфонии событие. Он сумел поставить акцент на человечности, сблизить слушателя с автором, так что можно предположить родство душ композитора и исполнителя. Останавливаться на мелочах – лишнее. Здесь было столько понимания, чувства и самоотдачи, что можно от души порадоваться: музыкальный мир Оснабрюка имеет человека, который очень серьезно относится к искусству и обладает большим мастерством.

1921

Имярек

(Гуго фон Гофмансталь «Представление о смерти богатого человека»)

Пусть даже обязанности, быт, дела и повседневные заботы со всех сторон окружают и словно стеной огораживают жизнь обычного человека, откуда-то все-таки мрачно веет великая загадка, страшная тайна жизни – смерть, полная предчувствий, все связующая и освобождающая в высоком ужасе своих пределов. Серым и померкшим предстает перед нами многое, что прежде сияло, словно золото. А то, что еле заметно брезжило, вырастает и, сияя, заполняет жизнь. Гофмансталь выразил это общечеловеческое переживание в форме средневековой католической мистерии. Но только тот, кто прикипел душой к подобным вещам, может принять форму за основное содержание, как это, очевидно, делает профессор Гамель, которому не хватает аллегорической фигуры Раскаяния. Это абсолютно неправильно и совершенно извращает то, что хотел сказать Гофмансталь. Если бы он хотел создать христианскую мистерию, то без раскаяния было бы не обойтись, так как оно – основа всего церковного учения. Но он-то хотел гораздо большего: он хотел говорить о величайшей тайне человека, о жизни и смерти и их загадочной роковой взаимосвязи. Оправдание жизни как таковой происходит не благодаря акту раскаяния, а благодаря тому, что внешние явления пробиваются к сущностным, а оттуда – через веру – к согласию с жизнью. Следует ли принять это мучительное существование, полное беспокойства и незнания, откуда и куда мы идем, или, подобно Шопенгауэру, отрицать его? Гофмансталь говорит: да, следует, несмотря на всю ничтожность, которую он так убедительно изображает, да, следует – в последнем озарении, в момент перехода индивидуума в нирвану, из-за осознания бытия как такового, которое выражается в словах: «Верую (в жизнь)» – и в этих словах находит свое оправдание.

Постановка Карла Ульрихса превосходна и в части сценографии и освещения, и в части вневременной, монументальной режиссуры. Она вместе со слаженной ансамблевой игрой придает пьесе особую убедительность. Этому в большой степени способствовал Альфред Крухен с его превосходно продуманной, пронзительной трактовкой роли Имярека, в которую он вложил столько самобытности и чувства, что не было ни одной мертвой реплики, наоборот – страстность соседствовала здесь с чувством меры, что соответствовало форме и являло собой настоящее достижение. Анни Шэфер придала чудной мелодикой своего выразительного голоса незначительной, в сущности, роли Деяний Имярека такую религиозную глубину, что благодаря этому даже форма пьесы, сама по себе вторичная, вышла на первый план и стала истиной. Любовница в исполнении Анни Керстен: актриса по-новому трактовала свою роль, и привычные эротические нюансы сублимировались здесь в девическое обаяние; удачный ход, он позволил подчеркнуть место действия – средневековую Германию. Инес Фёлькер создала два прекрасных образа: Жены Должника и Веры, играя в первой роли скорбную взволнованность, во второй – холодную торжественность. Такая же холодность и расчетливость в расстановке акцентов отмечала работу Ханса Райнгардта в роли Смерти, в то время как Вальтер Гайер-Роден прекрасно, в соответствии со средневековыми представлениями, исполнил роль Дьявола, в его трактовке чувствовалось даже влияние Мефистофеля. Меньше всего порадовал Вальдемар Хорст в роли Маммона. Разве превосходство и триумф Маммона над Имяреком нужно выражать посредством повышения голоса? Гофмансталь сам говорил мне однажды, что он представляет себе Маммона высокомерным, ироничным и саркастически насмешливым. Жозефина Хаке в роли Матери Имярека пыталась сыграть слишком многое. В ее трактовке роль кажется слишком расплывчатой и чувствительной и – поскольку ни одно слово не звучит естественно – мучительно надоедает. Нужно придерживаться основной линии!

1921

«Фауст», трагедия Гёте

Городской театр

Каждое слово – золото. Каждая фраза – кристалл. Все в целом – религия. Не пьеса. Действующие лица: человек. Центральная фигура только одна: Фауст-Мефистофель. Они едины – две стороны одной медали, одного и того же человека: Гёте. Человека. Истинная пружина действий скрыта за видимыми событиями. Фаустовское мечтательное начало, вечное стремление к познанию и истине. Откуда? Куда? Что есть жизнь? Кардинальный вопрос всякой философии. Вечные вопросы, попытки решить их всегда заканчиваются скепсисом или религиозным самообманом. И как результат этой неразрешимости – настойчивое стремление исследовать жизнь во всех ее проявлениях, чтобы – кто знает – однажды бросить якорь в тихой гавани.

То с неба лучших звезд желает он,

То на земле – всех высших наслаждений,

И в нем ничто – ни близкое, ни даль —

Не может утолить грызущую печаль[5].

Вечный поиск пути к Богу, к космосу, к началу, к истине, к себе – не важно, как это назвать… Путь остается. Путь, который ни одному человеку не суждено пройти до конца. Вопрос без ответа. Борьба без победы. Вечная борьба. По одну сторону – человек, по другую – жизнь, недостижимый Абсолют. Так боролся Иаков: «Не отпущу Тебя, пока не благословишь меня!» Но благословение запаздывает. Борьба остается. Конец: разочарование.

А в мир другой для нас дороги нет.

Слепец, кто гордо носится с мечтами…[6]

Фауст строит плотины в море. Поиски знания и истины – внутреннее действие трагедии, путеводная нить в пестрой ткани внешнего действия. Погреб Ауэрбаха, сцена с Гретхен, Вальпургиева ночь – эпизоды, проявленное действие, поверхностное действие – не есть действие…

Фауст – это религия, культ, символ. Чтобы сыграть Фауста, недостаточно актерской игры и мастерства; нужно глубоко, по-настоящему пережить это, нужно самому быть Фаустом.

Можно рассматривать «Фауста» и как театральную пьесу. А именно – как историю Гретхен. Трогательную историю девушки, которую соблазнили и покинули. Это зависит от трактовки роли Фауста. Правда, Гёте вряд ли хотел, чтобы играли так.

Режиссеру и труппе, которая привыкла неделями играть «Насильно на постой» и тому подобное, нелегко вдруг настроиться на «Фауста». Поэтому я не останавливаюсь на мелких недостатках, как, например, гротескные облака с разноцветными крылатыми ангелами, архангел Михаил, у которого в дополнение к одеянию древнего германца был кокетливый серебряный браслет (вообще необходимы ли здесь ангелы?), несколько сальный голос Господа, по-детски наивные народные сцены во время пасхальных гуляний. Все это, строго говоря, не имеет значения, – но: у нас играли театральную пьесу. А именно историю Гретхен.

Радовала роль Мефистофеля в исполнении Ойгена Линденау. Роль была продумана, прожита и потому получилась. В некоторых местах он был патетичен. Мефистофель – князь тьмы. И поэтому образ его должен быть наполнен скепсисом, то есть в нем должно быть достаточно издевки, иронии, даже шутовства, но никак не патетичности. Скепсис отрицателен. Патетика положительна.

Иоганна Мунд в роли Гретхен. Хороша. Естественна. В сцене с Валентином – превосходна. Ведь ее роль эпизодическая и не имеет большого значения в «Фаусте».

На Фаусте все держится! Почему бы в таком случае не пригласить актера из другого театра? Фауст должен быть великим потрясением. Культом. Если ему это не удается, получается – профанация.

«Когда в вас чувства нет, все это труд бесцельный…»[7]

1921

Разговоры во время «Фауста»

Театр. Звонок. Зрители толпятся в дверях лож. Пока я ищу свое место, слышу, как немного полноватая дама позади меня спрашивает:

– Музыка Вайнгартнера? А я думала, это Гуно…

Тушат свет. Пролог на небесах. Кажется, за мной сидит чета новобрачных откуда-то из деревни. Он шепчет довольно громко:

– О Господи, а это не Железный Карл?

На что она отвечает:

– Да нет, это же древние германцы. – Оба имеют в виду архангела Михаила, на котором я как раз в этот момент замечаю кокетливый серебряный браслет.

Старый господин, очевидно большой поклонник искусства, поворачивается к ним:

– Тсс!

– Чего ему надо? – спрашивает Йохен сварливо.

– Сиди тихо, – отвечает молодая, но, когда появляется Мефистофель, сама не может удержаться от восклицания: – Дьявол!

– В красном пламени, – говорит задумчиво Йохен.

Старый театрал снова шипит:

– Ш-ш-ш!

– Осел, – бурчит Йохен.

Спустя какое-то время позади нас появляется, шурша платьем, величественная дама, естественно, через полчаса после начала; она вынуждает всех встать и пробирается к своему месту, которое, тоже естественно, оказывается в середине ряда. Йохен не встает, а только немного отодвигает колени в сторону. В следующее мгновение он со страшным криком вскакивает, потому что дама, вероятно, отдавила ему ногу. Сиденье кресла использует этот момент, чтобы коварно захлопнуться у него за спиной, так что когда он, скрипя зубами, бледный от боли, пытается сесть, то оказывается на полу. И подумайте только: дама, которой Йохен обязан этим артистическим падением, та самая дама, которая наступила ему на ногу, имеет наглость возмущенно прошептать ему:

– Тсс!

– Глупая гусыня, – бурчит в ярости Йохен.

Пролог окончен.

Новобрачные оживленно обсуждают последние состязания по стрельбе. Дама рядом со мной беседует с подругой:

– Вы говорите, семьдесят пфеннигов? А я еще вчера заплатила марку десять.

– Да, семьдесят пфеннигов, если вы сами заберете. Иначе – восемьдесят. Я запасла шестьдесят штук. Так на зиму будет хоть немного яиц.

Первый акт. Фауст в кабинете.

Минхен (так зовут новобрачную), взволнованная фейерверком при появлении Духа Земли, рассказывает историю про привидения. Когда Фауст поднимает хрустальную чашу с ядом, Йохен задушевно произносит:

– Твое здоровье, если это коньяк.

Пожилой господин, очень злобно:

– Ш-ш-ш!

Смена декораций.

Передо мной разговаривают две дамы.

– Ох уж эта фрау Биммерманн! Вы только посмотрите, сколько на ней бриллиантов. Это же безвкусно!

– А как утянулась-то! А жир со всех сторон выпирает.

Рядом сидят два господина.

– Большой шлем без двух у ходящего первым?

– Выиграл. С шестью козырями и тузом червей.

Справа от меня:

– Недавно он даже привез полкило масла.

– Вы хотите сказать: маргарина.

– Нет, масла, сливочного масла, хорошего, жирного крестьянского масла.

– Говорят, в окрестностях его нет уже три недели.

Погреб Ауэрбаха.

Оба мужчины передо мной с удовольствием и очень бодро отбивают такт.

– Настоящая немецкая атмосфера, – говорит один. Йохен замечает:

– Гуляют. Сейчас подерутся.

Минхен во время песни про блоху истерически хохочет. Старый господин:

– Тсс!

Снова дают свет.

Прерванные разговоры продолжаются.

– А вы не можете дать мне адрес этого крестьянина?

– Ох, он обслуживает только старых клиентов.

– Но если ему хорошо заплатят…

– Ну вот, я хожу трефовым валетом, потом пиковым, бью даму королем червей и вытаскиваю туза…

– Я точно видела, Йохен, что на ярмарке ты был с Триной.

– Это неправда…

– Правда…

– Неправда…

– Правда.

– Неправда, – и так далее.

– А ее муж, как он усох. Стал совсем хилым и маленьким. Как ребенок.

– А она все толстеет. Все-таки видно, откуда они.

Кухня ведьмы.

Йохен и Минхен развлекаются вовсю.

– Как раньше в Мюнстере, в зоологическом саду, – смеется Минхен в восторге.

– А ведьма выглядит в точности как мамаша Бюшеля, – зло хохочет Йохен.

Старый господин шипит:

– Ш-ш-ш!

– Верблюд, – говорит Йохен с явным возмущением.

Когда Фауст в первый раз заговаривает с Гретхен, Минхен, удовлетворенная триумфом женщины, говорит:

– Не вышло…

Но Йохен, чувствуя, что в его лице оскорбили весь род мужской, возражает:

– Глупая баба, – и делает поистине гениальное философское замечание: – Поначалу они все так. Но это только притворство.

* * *

– И что только они о себе воображают! Еще шесть лет назад она была всего лишь простой швеей. А он – помощником продавца. Этот спекулянт, этот индеец с плоскостопием!

– Я не понимаю, почему вы не хотите дать адрес этого крестьянина.

– Господи, да ведь каждый бережет его для себя.

– Это странно.

Закончилась сцена, когда Гретхен находит украшения.

– Йохен, ты ведь хотел подарить мне сережки, что лежат в витрине у Шнайдера…

Йохен, очевидно, ничего не слышит, он внимательно изучает программку.

– Йохен! – Она с силой толкает его в бок.

– Слышишь, – читает он, делая вид, что ничего не слышал. – Мемфис… Мефи… сто…

– Ах ты! – резко обрывает его Минхен. – Двести!

Потрясающий монолог Гретхен перед статуей Mater dolorosa.

Я смотрел «Фауста» в балаганах и на первоклассных сценах. И всегда эти слова одинаково потрясали меня. А Иоганна Мунд играет так искренне, с такой болью, что продолжаешь сидеть как завороженный даже после того, как занавес опустился.

– Теперь ему, наверное, придется платить алименты, – говорит Йохен убежденно, как человек, знающий жизнь.

– Бог мой, может, они еще поженятся.

– Никогда! – возражает Йохен уверенно.

– Но тогда закажите мне хотя бы килограмм. Понимаете, я хотела бы испечь пирог на день рождения. Килограмма было бы достаточно…

– Потом я играю шлем с двумя… не набираю очков…

– Ну?

– Дружище, мне не повезло. Я выиграл всего шестьдесят монет.

После очень сильной сцены в соборе, когда Гретхен падает в обморок, зрители начинают штурмовать гардероб. Только когда гардеробщицы объясняют штурмующим, что еще не конец, что будет что-то еще, те снова успокаиваются.

Сцена в тюрьме. Конец. Выходя из зала, еще под впечатлением от трагедии, я слышу:

– И почему она была такой глупой?

– Если он ее все-таки соблазнил…

– Если бы вы сразу вытянули козырного туза, а потом сыграли бы маленькой червовой, то… Одну пику и…

– Вы делаете тесто на дрожжах или с пекарским порошком?

– Смотря какое тесто… Если…

– Посмотрите только на эти надутые рожи. Дочка-то настоящая уродина. Боже, моя дочь намного красивее.

– А видите вон там женщину…

Врать не буду, я видел там и несколько внимательных глаз. Несколько душ, которые очистились от мусора повседневности под влиянием поэзии Гёте. Там был белокурый юноша; его глаза блестели, он вышел как пьяный. Не сказав ни слова. Да-да.

1921

Зарисовки с ярмарки

I

А вы уже знаете человека, который играет на губной гармошке? Когда он покачивает головой и отводит в сторону правую ногу, все радостно пугаются, потому что вдруг начинает звучать целый оркестр. В руках он держит губную гармошку, локтями бьет в литавры, прикрепленные на спине, ступней (спасибо солдатской выучке!) ударяет по тарелкам, на голове у него шлем кирасира с конским хвостом и трезвонящим металлофоном; и при всем этом у него такое серьезное выражение лица, словно он Наполеон после битвы под Лейпцигом или тот самый кожевник, у которого уплыли кожи; похожее выражение лица было недавно и у меня, когда кто-то сказал мне, что мой роман очень хорош. (Это был господин, явно обделенный интеллектом.)

Где бы ни появился этот человек со своим переносным оркестром, везде собирается толпа. Заключаются пари, как долго он может выдержать, учитывая, что литавры, вероятно, тяжелые. Все с восторгом ждут того момента, когда он потрясет головой и покачает ногой, потому что тогда все и начинается. Дети от радости выпускают в воздух воздушные шары, пожилые дамы укоризненно качают головами, гимназисты говорят «замечательно»; из окон у Бланка свешиваются, словно хихикающие гирлянды, девицы, какая-то женщина говорит с состраданием: «Бедняга!», а мой друг, студент Майер, шепчет мне, что он решил поменять профессию и заняться чем-нибудь в этом роде.

Если бы главный дирижер городского оркестра Антон вышел на улицу со своими музыкантами и они сыграли бы великолепный мечтательный медленный пассаж из симфонии си минор Шуберта, или что-нибудь хрустально-чистое из Моцарта, или что-то милое из папаши Гайдна, вряд ли был бы такой аншлаг. А если бы при этом оркестр собирал деньги, то вряд ли бы он собрал столько же, сколько этот человек с губной гармошкой. Ну так ведь оркестр только и умеет играть что Моцарта, Бетховена и Вагнера и всякое такое, а вот одновременно держать в руках губную гармошку, бить локтями в литавры, ногой – по тарелке, головой тренькать на металлофоне да еще собирать деньги и двигать ушами…

II

К восьми утра в среду я уже двенадцать раз слышал «Оковы сброшены, и ты свободен», девять раз «Голубую Адриатику» и восемь раз «Лизхен, Лизхен…».

К десяти утра: уже девяносто шесть раз «Оковы сброшены», восемьдесят три раза «Голубую Адриатику» и семьдесят восемь раз «Лизхен, Лизхен…».

К шести часам: 487 раз «Оковы…» (216 раз на шарманке на колесиках, 201 раз на шарманке с деревянной подставкой, 36 раз на так называемой «шарманке капиталистов», то есть свежевыкрашенной шарманке на колесиках, на которой стоит клетка с двумя волнистыми попугайчиками). После этого я прекратил считать.

Я объявляю приз для людей, которые еще не знают задушевную народную песню «Оковы сброшены». Для мужчин призом будет старая шляпа (довоенного производства), цвет – серовато-зеленовато-коричневато-желтовато-фиолетовый, модель – мягкая шляпа с широкими полями и элегантными дырочками, проеденными молью и мышами, с большой, красиво обтрепанной лентой. Генеалогическое древо шляпы прилагается. Это шляпа очень хороших кровей, с материнской стороны она происходит от знаменитого головного убора Вильгельма Телля (посмотрите на шляпу там, на столбе, и т. д.). Отец неизвестен. Фридрих Великий был избран в этой шляпе. Музей предлагал за нее четыреста марок как за памятник старины. Очень подходит к черному сюртуку. Если еще надеть красный галстук (завязывается сзади), желтые военные сапоги и воротник а-ля Шиллер (короткий апаш), получится элегантный кавалер (скорее простофиля, чем Лир, как говорит мой дядя). Кроме того, в придачу я даю «Золотую книгу хороших манер». Правда, я могу дать ее только на время, потому что она мне и самому постоянно нужна.

В качестве приза для дам предлагаю корсет пятьдесят восьмого размера, на шнуровке. С вышитыми фигурками героев легенд и охотничьими сценками. Я гарантирую, что он никому не будет мал. Это – наследство моей покойной тетушки. Кроме него – вязаный ридикюль, который можно использовать еще и как сумку под картошку, и искусственную челюсть в хорошем состоянии (кому рассвет люб, тому злато на зуб, а иногда – фарфор и цемент на пломбы). Призы можно увидеть в моей богемной мансарде. Право на участие в конкурсе получает любой, кто сможет доказать, что еще ни разу не слышал «Оковы сброшены».

III

А уж на самой ярмарке! Музыки сколько угодно. Особое впечатление создается, если встать в конце площадки между тремя каруселями. Тогда можно слышать с одной карусели «Отец наш небесный», с другой – «Дочь Сиона, радуйся», а с третьей – «Продадим мы бабушкин домишко»; и все это одновременно в одном «роскошном» аккорде. Очень рекомендуется будущим музыкантам. Дисгармония еще более гениальная, чем у Арнольда Шёнберга[8] и Франца Шрекера[9]. А еще дневная и ночная карусели. Это, бесспорно, воспитательный и развлекательный центр для элегантной молодежи от двенадцати до шестнадцати лет. Господа кавалеры в коротких штанишках гордо, надвинув шапки и вооружившись метлами, несутся по кругу. По ним и не скажешь, что большинство уже третий год сидит в одном классе. А барышни! Они смеются и щебечут, встряхивая косами, они трещат и болтают, стреляют глазами из-под своих гимназических шапочек и уже флиртуют так невинно весело и естественно, что, невольно покачивая головой, вспоминаешь поговорку: «Хочешь достигнуть мастерства – учись с младых ногтей!»

IV

Возле чуть расстроенной шарманки под манящим шатром в красно-белый горошек стоят три человека. Хорошо сохранившаяся, почти молодая женщина лет пятидесяти, вес – около центнера (довоенный товар), рядом с ней – сильно иссохший мужчина, которому явно не хватает того, что у нее в избытке, в зеленой (когда-то черной) мягкой шляпе с широкими полями и редкой порослью вокруг широко разинутого рта – по свидетельству очевидцев, это вовсе не перья испуганной курицы, а вид усов (гибрид грубошерстной и курчавой немецкой охотничьей собаки). Судя по едким замечаниям, которыми женщина время от времени одаривает певца, иссохший мужчина – ее муж. Рядом еще один молодой человек, самая замечательная деталь его туалета – узел на галстуке. И эти трое поют! Поют! В этом шатре муз в красно-белый горошек восторженную публику обучают самым прекрасным старым задушевным немецким песням. Наблюдая за тем, как здесь возрождается и возвеличивается немецкое народное песенное творчество, невольно воодушевляешься. Скоро над площадью разносится пение уже сотни глоток: «В нас течет горячая кровь», и «Сегодня я и моя подружка», и «На карнавале думает каждый: повеселись хоть раз в году»… Что по сравнению с этим Шуберт и Хуго Вольф?[10] Пустое место! Эти парни не написали даже ни одного приличного вальса-бостона, не говоря уж о настоящем «знай-наших»-фокстроте (мой дядя называет его «трясучкой»).

V

Сегодня идет дождь. Жаль. Из-за дождя настоящий разрисованный индеец, работающий в восточном балагане, не показывается гуляющей публике. Потому что дождь может смыть с него краску. Но вон той энергичного вида даме в зеленой байковой кофте дождь не мешает. Она продолжает говорить. Она продолжает раздавать свои вещи. Это фантастика. Покупаешь тяжелую позолоченную цепочку для часов (настоящая термомагнитоэлектрогальванопластика) за пять марок и получаешь в придачу брошку, лучший подарок для сестры или дочери, а еще – булавку для галстука (можно носить и на блузке), браслет (прекрасный подарок для конфирманток), мундштук, портмоне, кровать, маленький автомат, сонник, дрессированную собаку, а незамужним дамам старше 40 лет предлагается напрокат мужчина для практических занятий по книге «Как правильно целоваться».

VI

Вся жизнь – ярмарка. Со времен Ведекинда[11] подобные речи сильно обесценились. И тем не менее это так. Много трезвона, а в результате оказывается, что ничего и не было. Точно как на ярмарке. Или: жизнь – карусель. Думаешь, что мчишься вперед, а в результате оказываешься на том же самом месте.

В заключение еще две картинки. Бедная работница подала десять марок слепому и сказала:

– Вместо того чтобы попусту транжирить деньги, лучше бы эти ребята раздали их калекам…

А у одного седовласого господина при виде калек возле городского театра по лицу потекли слезы, он отвернулся и сказал своей спутнице:

– Я не могу проходить мимо этих людей на ярмарке. Как можно веселиться, когда видишь такое…

1921

Природа и культура

I

В кристаллах и горных породах веками происходили темные неведомые процессы, эти процессы сталкивали камни, раскалывали их, упорядочивали и создали – по таинственным законам – образы, которые сегодня вызывают изумление, восторг и благоговение, там, где Геккель[12] сделал достоянием всеобщего знания чудо известковых радиолярий, глубоководного ила и солевых кристаллов.

Но слепое движение природы не остановилось на этом, оно продолжилось, проявившись в сказочном морском свечении мириад инфузорий, развернулось ослепительной сладостью нежной красоты сияющих цветов, бабочками вспорхнуло над солнечными лугами, внезапно раскрылось материнской любовью гнездовых птиц на цветущих склонах, сделало поворот и вернулось на старую тропу, обрело божественность в чудесном разуме общественных муравьев и пчел, но, не достигнув и здесь конечной цели, снова сделало поворот и неудержимо пошло дальше, становясь все светлее и зорче; оно миновало ствол позвоночных, чтобы наконец в последнем толчке, вырвавшись из тьмы в образе человека, словно в сказке, открыть глаза к осознанию своей самости и «я»!

Человек – единственное существо, способное сказать «я» и «я есмь». В нем одном природа проснулась к самопознанию.

Человек – единственное существо, способное задуматься о самом себе и осознать свою самость как «я».

Здесь начинается трагедия и одновременно рождается величие рода человеческого.

II

Внутри нас колышется массивное наследие тысячелетий; в нас колышутся камни и звезды, пыль комет и снежные заносы, шум древесной листвы и морского прибоя, жужжание пчел и пестрота бабочек, буйство девственных лесов и духовный экстаз; в нас колышется и вибрирует Вселенная. В часы душевного напряжения, в минуты священного «Ом» индусов, последнего исполнения отчуждения, к нам является чувство, что и сами мы суть колыхания мировой души, что и мы колышемся во Вселенной, подобно кустам и деревьям, облакам и ветру, травам и зверям.

Однако это не безграничное, вечно длящееся одинокое и послушное колыхание, как у камней, растений и зверей. Что-то внутри нас мешает нам, камень за камнем строит внутри нас нечто независимое и самостоятельное; строит, строит неустанно, рушит, снова строит, и вот это нечто становится великим и необъятным, огромным, оно растет до тех пор, пока не возникает мир, противостоящий миру внешнему: «Я».

И точно так же, как в том, другом мире творящая воля природы вечно и неутомимо дает знать о себе в становлении и гибели, в самой жизни, так и в этот мир «я» упало семя творящей силы, и семя это растет и растет. И по тем же законам органического единства, по которым в природе возникает жизнь, возникает в «я» своя жизнь: искусство и его произведения.

III

Оба великих полюса: «Природа и я» и их эманации: «Жизнь и искусство» отнюдь не разделены враждебностью, находясь в теснейшей связи друг с другом. Без природы и жизни «я» и искусство немыслимы. Те поистине мистические часы, когда «я», охваченное вселенской любовью, сливается воедино с природой, те часы глубочайшей жертвенности, именно они суть часы зачатия творческих идей, которые затем, по неизведанным законам, обретают форму, чтобы в конце концов родиться на свет в краткий миг озарения. Но и тогда еще остаются они лишь только идеями, расплывчатыми или угловатыми, как небрежно оббитые камни, ясно указывающими направление или пребывающими пока еще в неопределенности; но они уже здесь и их становление, их воплощение становится неудержимым.

В то время как именно такие часы зачатия редки в жизни «я», неутомимое восприятие, мелькание форм, членение и упорядочение проявлений бытия – это процесс, никогда не прекращающийся в «я», процесс, начинающийся с первым криком ребенка и прекращающийся только с последним вздохом умирающего. Плодом этого процесса является картина мира, мировоззрение. В своей самой звонкой и чистейшей форме: человеческое. Но это лишь питательная среда для творческой идеи, среда, которая нужна, чтобы идея стала произведением.

Те законы, по которым из идеи возникает произведение, уже не лежат целиком погребенные во тьму. Пусть ее первооснова, как и первооснова всех вещей, недоступна человеку, но многие ее проявления вырываются к яркому свету познания и осознаются. Она, идея, оформляется разными именами: стиль, законы композиции, пространственное членение, ведение линий и так далее; точно познается воздействие; говорят о влиянии контраста, распределении масс, органичном строении, воздействии плоскости, принципах дополнительности, Ренессансе, классицизме, импрессионизме, экспрессионизме и прочем.

Вот здесь-то и начинается развилка. Произведение искусства, хотя и связано идеей и материалом с природой, но не является имитацией природы. Если, собственно, в идее на первый план в большей степени выступает в человеке универсальная тяга к творчеству, то индивидуальное творчество начинается с оформления идеи. Надо еще раз подчеркнуть, что в каждой идее уже с самого начала содержится ее форма, ибо для каждой завершенной и совершенной идеи существует только одна форма. Если ее удается достичь и воплотить, то произведение переживает века. «Илиада» и «Одиссея», «Дон Кихот», «Божественная комедия», «Фауст», художественные произведения Эллады, фрески Рафаэля, статуи Микеланджело, Кельнский собор, Акрополь, египетские храмы.

Научное определение, фиксация, членение и классификация искусства по его внешним приметам, то есть разделение на классицизм, романтизм, реализм, натурализм, экспрессионизм – умолчим о кубизме, футуризме и дадаизме, – вызывает у знающих людей искренний хохот. Только бравые профессора, взявшие искусство в наследственную аренду и воображающие, что могут его дозированно преподавать, ремесленники от искусства в худшем смысле этого слова и фантасты могут всерьез воспринимать эту рубрикацию, без которой их дела будут плохи. Следует проявлять глубокое недоверие к художнику, который верит в это разделение и принимает его всерьез: ибо такой художник принимает форму за нечто внешнее и тем самым отторгает себя от сущности. Это заметно и по нашим временам, коим известно немало «измов». И несмотря на это обилие, сейчас появляется очень-очень мало настоящих произведений искусства. Надо, конечно, признать, что единообразие нашей эпохи, сходные переживания, сходная духовная и душевная структура, сходное мировоззрение, сходное отношение к природе, сходная позиция в отношении к жизни создают известное сходство и единообразие творческих идей и тем самым порождают соответствующие формы, совокупность которых объединяют понятием стиля. Это обобщение, однако, всегда проводилось лишь позднейшими поколениями, в то время как сегодня для начала подыскивают подходящее слово и внешнее проявление, а после этого по привычной программе задают направление.

Но значение имеет только одно: совершенная гармония содержания и формы.

IV

Хотя природа в час зимнего заката, в лунную июньскую ночь, в образе серых деревьев во время октябрьского листопада, в прозрачной голубизне сентябрьских дней со светлой игрой цветов засыпающего леса, в нежных переливах мартовских вечеров, в бронзовом загаре пастухов выжженной солнцем Кампании, в фигурах словно вросших в землю коренастых крестьян Нижней Саксонии часто потрясает впечатлением гармонии, но эти образы лишь очень редко могут без всякой обработки стать произведениями искусства. Наоборот, многое из того, что прекрасно в природе, может в произведении искусства не произвести такого же впечатления. Это чувствует и любитель, когда, глядя, например, на ослепительно красивый закат, говорит: «Если кто-нибудь так нарисует, ему никто не поверит», причем слово «поверит» лишь в очень приблизительной мере намекает на сказанное выше. Каждый человек связан с природой своими индивидуальными чувствами и поэтому способен ее чувственно переживать. У творческого человека к этому добавляется еще и творческое начало, форма. Он не только смотрит, он видит.

Он видит в единичностях не только единичное, но и всеобщее. Дерево для него не отдельное дерево, а архетип дерева в его исконном значении в платоновской идее. В слезах женщины, оплакивающей сына, видит он материнскую скорбь, в стремительном движении боксера на ринге – силу. В погруженной в грезы молоденькой девушке – невинность цветка, в объятии двух людей видит он любовь.

Все случайное, мешающее, то, что часто присутствует в природе, устраняется или гармонично встраивается в образ и подчиняется идее, все существенное выдвигается на передний план, и, при необходимости, добавляется что-то новое. Природа – это материал, из которого возникает произведение искусства, как из глины в руках скульптора возникает фигура. Ничто не говорит против природы, но все говорится за нее.

Для наглядности я продемонстрирую три скульптуры венского профессора Антона Грата, вместе с которыми представлены фотографии моделей[13]. Из них становится отчетливо ясно, что простая имитация природы в том виде, в каком она выглядит на фотографии, не создаст произведение искусства, хотя нельзя отрицать, что и фотография производит некоторое эстетическое воздействие.

Возьмем для примера скульптуру «Даная» и модель. Мы сразу видим, что вся поза скульптуры намного более закрыта, ибо все линии сильнее стянуты; ноги, беспокойно вытянутые у модели, в скульптуре подтянуты к линиям торса и руки. Не слишком красивая грудь становится упругой девичьей грудью; опорная рука смоделирована мягче, в особенности же наружная линия, которая плавно продолжается в линию волос, чем удачно подчеркивается покорность. Кокетливо разведенные пальцы левой руки модели в скульптуре сведены вместе; контур всей руки приобрел мягкую кривизну, идущую от кисти к лицу, чтобы затем продолжиться в волосы и в правую руку. У модели эти линии изломаны. Колени скульптуры несколько более открыты, тело отличается большей полнотой, что, как ни странно, делает его более девическим – почка набухла и готова раскрыться цветком, фигура полна готовности и ожидания, подчеркнутых отклоненным назад лицом.

У модели «Европы» в глаза снова бросается вялая грудь, некрасиво согнутая рука, грубая линия переброшенной через бедро ноги и скучающе-кокетливое выражение лица. Насколько же живо вылеплена нога скульптуры с ее округлой полнотой, насколько пластично положение правой руки, которая под прямым углом опирается на бедро, образуя красивую параллель с другой рукой и ногой. Изгиб поясницы отсутствует. Грудь стала более тугой; лицо и линия шеи изменены. В то время как поза модели выглядит искусственно, скульптура в той же позе выглядит невероятно естественно.

В скульптуре «Восторг» поза тела изменена очень сильно. В скульптуру привнесено нечто вибрирующее, некий неслышный ритм, рвущийся вверх по линиям бедер из вдвое согнутых в коленях ног, чтобы затем возвыситься до трезвучия рук и головы женщины, у которой от радости перехватило дыхание. Надо обратить внимание на вскинутые кисти рук, на плавное течение их линий, одушевленность головы, которые все вместе дают ощущение только что счастливо отзвучавшего восторга. Надо сопоставить живость неодушевленного камня с бездушностью живой модели, чтобы почувствовать, какая пропасть их разделяет.

Всем моделям недостает цельности, окрыленности, жизни, убедительности, извлеченных скульптурами из случайностей природного живого образца.

1922

Китч

Это слово произносят, сморщив нос гармошкой, выпятив нижнюю губу или по-отечески грозя указательным пальцем, но всегда с возвышающим говорящего презрением, свойственным понимающим и оценивающим людям: китч.

В целом оно означает неприятие, подчеркнутое презрение с оттенком насмешки, причем приклеивается это определение обычно к явлениям чужеродным и часто бумерангом возвращается к незадачливому критику.

Обычно его применяют в двух случаях: первый – когда рассуждают по-деловому серьезно, и в заключение, словно предавая анафеме, выносят окончательный уничтожающий приговор; второй – когда, улыбаясь, как в нирване, и добродушно осознавая глупость и фиглярство этого мира, небрежно констатируют факт и снова обращаются к более достойным предметам.

Снобы боятся выдать себя. Они изобрели объективную критику, уверяя, что эстетика сродни химии, а дух можно стилизовать. Подобно сторожевым псам, сидят они у пограничных рвов, которые сами и вырыли, отделяют чистых овечек искусства от грязных баранов китча и выжигают на них клеймо – потому что без этого, может статься, они и сами не сумеют отличить одно от другого. Правда, они забывают, что без баранов овцы не приносят ягнят. Но верный народ благочестиво вторит им; в цене чистое понимание искусства и хорошее духовное воспитание. Тому, кто придает значение воспитанию, обычно есть что скрывать. А скрывается в основном то, что выросло само, плохонькое, но заложенное в человеке с самого начала. Отрицание этого приводит к обычным последствиям: худосочным страстям, малокровным чувствам, подавленным инстинктам.

Лошади, которые вечно ходят в упряжи, перестают чувствовать степь; если их отпустить на свободу, они к вечеру все равно вернутся к своим яслям. Дух, который вечно кормят чистотой и ясностью, становится слабым или заболевает авитаминозом. Тот, кто обладает глубоким знанием искусства, любит китч, потому что он в глубинных взаимосвязях искусства обнаруживает таинственную непоколебимость и единство инстинктов.

Только тот, кто пытается самоутвердиться в том, что еще не признано, кто способен посмеяться над собой, только он сможет постичь искусство и с легкостью жонглировать всеми его понятиями.

Не существует объективной шкалы ценностей. Кто может утверждать, что его восхищение головкой Нефертити выше чувств, которые испытывает, например, прачка перед олеографией с изображением освещенного лунным светом пейзажа и ветряной мельницы? Все определяет только интенсивность чувства. Отрицание – прекращение восприятия. Чем ограниченнее выбор, тем одностороннее человек, его делающий. Но кто по доброй воле захочет есть только жаркое и отказаться от закуски и сладкого?

Тончайшие нюансы открываются, когда не замечаешь никаких пограничных столбов. Какое наслаждение – самозабвенно отдаться китчу, чтобы после еще осознаннее балансировать на канате знания; какая благодать – выкупаться в самой низкопробной сентиментальности, чтобы еще тоньше прочувствовать разнообразие изысканных оттенков формы! О, этот освежающий душ равнодушной банальности, невольный накопитель и отстойник сточных вод для орошения, создающего плодородную почву! Какое бодрящее чувство – вынырнуть из варварских лесов китча и снова отдаться во власть таинственных законов и неизбежного ритма искусства. Кто захотел бы лишиться этого источника молодости, этого молодого вина, предтечи благородных вин, которое постоянно, словно шаловливый чертенок, разрушает общеизвестные истины; кто захотел бы лишить себя этого испытания целостностью, этого сильнодействующего (в умелых руках) лекарства против склероза искусства – китча!

Великая Гедвига Куртс-Малер[14], я завидую тебе; завидую твоей кроличьей плодовитости, ведь над твоими произведениями пролито гораздо больше настоящих и искренних слез, чем над «Фаустом» Гёте.

1920–1925

Карусель около кладбища Св. Николая

Когда я выглядываю из окна, я вижу под устремленными ввысь, покрытыми нежной весенней листвой деревьями выщербленные серые и черные надгробия кладбища Cв. Николая – словно немое memento mori под сказочным майским солнцем. Мимо них со звоном проезжают трамваи, грохочут автомобили, куда-то спешат люди. Но, тихие и серьезные, стоят в городском шуме и сутолоке старинные надгробия и словно говорят: «Наша жизнь длится шестьдесят, если повезет – семьдесят лет; и вся она – труд и страдания. О человек, опомнись…» Однако вот уже несколько недель эту немую проповедь заглушает другая песня, которую празднично и шумно выводит по воскресеньям карусель, установленная на площади позади кладбища. Теперь, когда я вечерами сижу у окна и веду с надгробиями немую беседу, в нее врывается эта крикливая песня, лезет в душу, шумит, звенит в ушах, пока мысли, словно отпущенные на волю птицы, не улетают в поисках более спокойного места.

В какой странной близости друг к другу они оказались, эти две противоположности: кладбище, настойчивое напоминание о бренности бытия, и карусель, символ смеющейся легкомысленной жажды жизни…

Визжа и вскрикивая от радости, летит ребятня в разноцветных гондолах и на позолоченных лошадках, полная сил, шума и радости бытия, словно сама жизнь. Они кружатся, прорезая воздух, все быстрее и быстрее, а когда музыка умолкает и карусель останавливается, они оказываются на том же самом месте, откуда начинался полет… А разве в жизни не так же?.. Куда-то спешишь, торопишься, гонишься за чем-то, несешься, веришь, надеешься, думаешь, что чего-то добился, – а в конце оказывается, будто катался на карусели: не сдвинулся с места ни на йоту; и конец всегда один и тот же: шаг из праздничного шума в тишину кладбища.

Жизнь и смерть – какая загадочная близость; та же, что у карусели и кладбища Св. Николая?

В наступающем вечере темнеют старые надгробия. Их проповедь, их немое memento не грозное, просто серьезное. Кажется, они хотят пробудить нас от сна легкомыслия, отвлечь от мелочей, словно повторяют слова Силезиуса[15]: «Человек, не изменяй себе», словно все время напоминают: используй время, стремись, твори, пока еще день, добивайся человечности и гуманности, оставь спешку, жадность, беспокойство, деньги, зависть; задумайся о себе и пойми, что все остальное – второстепенно и, когда день угаснет, останется вечная, неизбежная участь человека – гроб и земля, так что лучше оставить о себе память в людских сердцах, а не кучу банкнот… потому что ты продолжаешь жить, пока о тебе думают…

Они учат хорошему, эти старые надгробия.

1922

Фиолетовый сон

Словно глухой призрачный шум висит в ночи над мерцающими огнями большого города осенняя смерть, темный водоворот; она, как вампир, высасывает теплую жизнь, как смерч, подбрасывает и заглатывает листья, поджидает у окон и все время однотонно гудит и жужжит, будто мощная динамо-машина, до тех пор, пока не начнутся град и снег, которые похоронят под собой весь мир.

Но прежде чем снежный ветер вопьется белыми холодными зубами в дрожащие леса и накинет саван на улицы и крыши, случается, что время замедляет бег и необратимая гибель на мгновение, как по волшебству, превращается в фиолетовый сон.

Он дважды в год приходит в мир. Первый раз в самом начале весны, когда родниковая вода начинает бурлить и пробиваться на поверхность льда, еще сковывающего берега ручья. Этот сон продолжается несколько дней, красивее всего он в Скандинавии, а в долине Сконе[16] достигает совершенства. Поэты часто воспевали его в своих стихах.

Но лишь избранные узнают его, когда он во второй раз проносится над миром в ноябре. Когда после затяжных дождей уже обнаженные кроны деревьев снова устремляются в золотые небеса и наступающая ночь до рассвета выжимает по капле последние темные тучи, день просыпается на фоне пасмурного неба, а теплый влажный воздух приобретает легкий перламутрово-серый оттенок, который бледное солнце осторожно перекрашивает в нежно-лиловый. В лужах отражается блекло-голубое небо, в котором тают последние облачка. Мокрые стволы деревьев в тени по-прежнему чернильно-черные, но солнечные блики окрашивают их в светло-коричневый, мох по краям становится желтым, а в трещинах и складках, на сучках и ветках – повсюду нежный фиолетовый отсвет, переходящий от матового голубовато-серого оттенка в туманный лиловый, и вдруг начинаешь напряженно прислушиваться к щебетанью воробьев, словно ждешь: вот сейчас дрозд заведет свою нежную светлую песню, и в изумлении протираешь глаза: «Да… Что это… неужели… весна?»

Этот фиолетовый весенний сон в ноябре длится всего час. Потом он либо растворяется в серебряном воздухе осеннего дня, либо оттесняется вновь появившимися тучами и глухим призрачным шумом, который снова поджидает у окон и однотонно гудит по ночам, пока не начнутся град и снег и не похоронят под собой весь мир.

1922

Натюрморт

На моем письменном столе стоит череп. Темный, пожелтевший, нескольких зубов не хватает, нижняя челюсть в плохом состоянии. То есть это не салонный ухоженный череп, полированный, с безупречными зубами, а, так сказать, совершенно обычный череп. Но зато у него в разбитых глазницах и покрытой желтыми пятнами черепной коробке осталось еще что-то неуловимо яростное и стремительное – дух смерти.

Напротив него стоит бюст Эхнатона, декадансного, немного извращенного египетского фараона, который любил солнце и юношеподобных отроковиц. Любил так сильно, что написал гимн солнцу. Почему же он не воспел свою возлюбленную, спросите вы, разве она, узкобедрая, не была ему ближе солнца? Не была в его бурлящей крови невыразимой страстью, по ту сторону слов и чувств? Разве сочинять не означает высказывать свои эмоции? Он чувствовал ее, но не мог это выразить.

Ведь думать и тогда было рискованно, мысли и тогда высказывать не отваживались. В то время мыслили инстинктами, а не ассоциациями. Мышление было опасной страстью, это доказывает самоубийство Эмпедокла, схожего мыслителя; мышление не было синекурой, ему нельзя было научиться за восемь семестров. Да и профессоров философии тогда не было.

Между черепом и бюстом стоит коричневая глиняная ваза из Микен. С цветами, крокусами, ветвями персиков. Их несет стройная женщина.

Что, вы все ждете от меня пошлой проповеди о взаимосвязи всего со всем, слегка приправленной разговорами о возрождении, о всемирно-исторических перспективах или сентиментальных и пикантных, словно паштет с трюфелями, рассуждений о неизбежности смерти с жизнерадостным выводом-десертом: мы-то еще пока…

Чего вы хотите? Я ведь сказал вам уже гораздо больше: череп и бюст. И цветы. И человек перед ними…

1923

О стиле нашего времени

Всякая великая эпоха имела и свой великий стиль, единым законам которого более или менее строго подчинялись все творения. Устремленная в небо готика создала соборы и монастыри, которые, как, например, Кёльнский собор, еще и сегодня кажутся построенными на века; бьющая ключом радость жизни, свойственная Ренессансу, породила богатые дворцы и гордые дома, каких много в Хильдесхейме; роскошные барочные здания в Дрездене возвещают о последовавшем за Ренессансом причудливом стиле; Сансуси дает почувствовать рококо и возврат к классическому ампиру; и только наше время до недавних пор не находило единого стиля.

Мы довольствовались более или менее безвкусными мелочами, сплетенными по старым образцам, занимались подражательством, изобрели ужасный стиль модерн, но никак не могли попасть в дух времени, пока наконец намек на него не забрезжил в современном функциональном стиле.

Романтизм умер. Мы еще любим давно знакомый звук почтового рожка, слегка грустим, вспоминая о золотых днях юности и ушедшем времени грез; мы еще можем вместе с Эйхендорфом[17] чувствовать волшебство тихой лунной ночи, звуков плещущейся в колодце воды, любовного шепота среди клумб и цветников; мы переносимся вместе со Штормом[18] и Раабе[19] в маленький город, в котором жизнь течет спокойно и безмятежно, – еще живут в мансардах поэты и утонченные оригиналы, которые мирно покуривают свои трубки, завернувшись в шлафроки, поливают фуксии и ухаживают за кактусами; все еще сохранились озаренные миром и ясностью живописные уголки во дворах и старых домах. Но все это создано прошлым, это – отзвук, не настоящее, все это уже не определяет стиля нашего времени.

Наше время стало лихорадочнее и торопливее. Преобладает меркантильность. Правда, в часе по-прежнему шестьдесят минут, а в минуте шестьдесят секунд; но время ценится несравненно выше, чем раньше. Никогда оно не было так дорого, как сегодня; никогда жизнь не была такой дисциплинированной, как теперь. Типичная фраза для современного человека: «У меня нет времени».

Если раньше день был лишь звеном в цепи спокойно протекающих месяцев, то сегодня он до отказа набит событиями, которых когда-то хватило бы на целый месяц.

Большая часть современной техники основывается на стремлении создать предпосылки для этой изнуряющей, захватывающей борьбы за существование. В основном можно выделить две группы: во-первых, техника, облегчающая борьбу за существование, во-вторых, техника, экономящая время.

Вся транспортная промышленность и техника базируются на последней проблеме. На смену почтовому дилижансу пришла железная дорога, потом – автомобиль. Если раньше требовалось определенное время, чтобы добраться из одного места в другое, а расписание поездов и класс поезда представляли собой некоторые препятствия, то с превращением автомобиля в современное транспортное средство не стало уже и этого.

Разумеется, невозможно при той напряженной деятельности, что царит повсеместно, воспринимать какое-то явление, дело, вообще жизнь с такой же широтой и основательностью, со всеми деталями и подробностями, как раньше. Сегодня больше, чем когда-либо, воспринимают только самое главное, только суть, на остальное нет времени. И развитие способности распознавать везде самое главное является ныне основным требованием для каждого, кто хочет продвинуться вперед. Второстепенное больше не нужно; коротко и ясно выделяется главное, а затем на человека надвигается уже новое событие.

Сжатость, самые экономные выразительные средства, концентрация на самом важном – вот основные моменты для стиля нашего времени. Раньше строили соборы и дворцы, сегодня – магазины и фабрики. Мы живем в эпоху машин.

Когда повсюду начали грохотать станки, выросли заводы, запылали доменные печи и задымили трубы, некоторые чувствительные души объявили траур по умирающей поэзии. Они были не правы, потому что как раз эти непоэтичные вещи обнаружили странное обаяние; волнующий ритм исходил от стука молотков, грохота машин, завывания моторов, от кажущихся голыми фасадов фабрик – ритм нашего времени.

Выразительны линия и плоскость, а не украшения и мишура. Характерны в этом отношении здания, построенные Петером Беренсом[20]; выдающимся образцом нового стиля стало административное здание фирмы «Континенталь»[21]. Благородная архитектоника: большие, спокойные плоскости, прорезанные окнами. Массивные, тяжелые бронзовые фигуры у входа, роскошный, но строгий большой зал приемов. Само здание построено только в функциональных целях, но как раз поэтому идеально и чрезвычайно удобно. Большие помещения, наполненные воздухом, снабжены всеми средствами современной гигиены, повсюду только строгие линии, ничего ненужного, никакой лепнины, никаких пышных орнаментов; и поэтому все спокойно, гармонично, целесообразно и прекрасно.

Особенно заметно выражается современный стиль в автомобилестроении. От первых опытов очень быстро перешли к более простым линиям, отказавшись от всяких чрезмерных украшений. Массивные автомобили все больше и больше вытеснялись приземистыми, и те в конце концов полностью завоевали рынок. Взлетающая вверх линия обвода, протянувшаяся от радиатора через капот и заканчивающаяся вертикальной линией кузова, – подчеркнутая прямизна этих очертаний оттенена элегантной изогнутой линией переднего крыла, подножки и заднего крыла, что создает ощущение гармоничного равновесия.

Длинный, вытянутый автомобиль, силуэт которого до предела функционален и элегантен, имеет в самом крайнем случае одно украшение – сочный, яркий цвет; но образ действительно элегантного, стильного автомобиля немыслим без черно-белых «кордовых» шин фирмы «Континенталь», произведенных с учетом функциональности и длительности использования, только они и придают автомобилю настоящий шик. Потрясающе, как благодаря им автомобиль выигрывает внешне.

Но еще большее изумление вызывает высокое качество этих шин: автомобиль, снабженный безусловно надежными «контикордами», несется на огромной скорости по самым трудным дорогам, а водитель невозмутимо, словно отлитый из бронзы, уверенно держит руку на руле, он одет в практичный, гармонирующий по цвету с машиной костюм (чрезвычайно удобный и очень современного силуэта, выпускаемый фирмой «Континенталь»); деревья и телеграфные столбы бешено проносятся мимо, колеса словно пожирают километры шоссе, и эта безопасная гонка, от которой получаешь ни с чем не сравнимое наслаждение, заставляет радоваться жизни.

В наше время жизнь уже невозможна без грузовых автомобилей. Резко подчеркнутая горизонталь дна кузова уравновешивает вертикали передней части. Сегодня благодаря применению массивных шин «Континенталь-эластик» и крупногабаритных пневматических шин «Континенталь» грузовик получил новые перспективы развития.

Вершина функциональности, вибрирующая, нервная взаимосвязь стали и резины – мотоцикл. Он – воплощение стремительности нашей эпохи; сгусток невероятной энергии. Быстросъемные мотоциклетные покрышки «Континенталь» позволяют развивать на этих породистых скакунах захватывающую дух скорость: они предохраняют от скольжения и обеспечивают максимальное сцепление с грунтом.

Если вы водите, нецелесообразно носить обычный костюм; кроме того, человек в визитке с развевающимися полами, мчащийся на своем заправленном бензином коне, действительно выглядит странно. Для автомобильной езды хороша специальная одежда «Континенталь», производимая для самых разных случаев: от тончайших пылезащитных костюмов до очень плотных кожаных курток. Опьянение скоростью, это хорошо знакомое всем водителям чувство, когда ты пригибаешься к рулю, а мир буквально летит тебе навстречу, острее других ощущает мотоциклист.

Преодоление времени – эта проблема сейчас больше, чем когда-либо, выходит на передний план, и поэтому транспорт играет ныне более важную роль, чем прежде. Автомобильная выставка, прошедшая в Берлине в этом году, дает полное представление о современном уровне развития автомобилестроения, последних достижениях и новациях. Она показывает и ретроспективу, и перспективу. А еще она демонстрирует, что век техники и транспорта вовсе не лишен романтики, как полагают отсталые умы. Скорее это век работы и моторов. Но в работе есть своя поэзия, а машины вполне могут быть романтичны, моторы стучат в ритме времени; и наш жестко сколоченный век нарастающей энергии, нервного напряжения, фабричных труб, заводов, гигантских вокзалов, экспрессов, автомобилей имеет своеобразную, строгую красоту и мрачную фантастичность, он тоже обрел свой собственный стиль и единые выразительные средства. Это доказывает Берлинская автомобильная выставка 1923 года.

1923

Реклама и продавцы

Уже давно доказано, что товар благодаря рекламе становится не дороже, а, наоборот, дешевле. Дилетанты считают, что затраты на рекламу прибавляются к издержкам производства и делают товар дороже, в их суждении верна только предпосылка, а вывод ошибочен. Целенаправленная реклама всегда рождает повышенный спрос, а следовательно, и повышенный оборот. Благодаря этому накладные расходы предприятий торговли и торговые издержки распределяются на большее количество товара и издержки производства снижаются.

Реклама не только знакомит потребителя с товаром и его преимуществами и представляет его в наиболее выгодном свете, она выражает не только интересы производителей и потребителей, но распространяется также и на торговые организации, которые играют роль посредников между теми и другими.

Для длительной, широкомасштабной рекламы необходимо, чтобы рекламируемый продукт имел высокое качество, иначе ее придется рано или поздно свернуть, поскольку качество является первым и основным условием существования любого предприятия. Людям не удастся долго морочить голову, товар обязательно проверят на деле, и, если результаты проверки окажутся неудовлетворительными, это сразу вызовет подозрения. Если же продукция предприятия известна уже на протяжении десятилетий и пользуется спросом во всем мире, то это и для дилетанта служит доказательством качества товара.

Продавцу намного легче торговать хорошо зарекомендовавшим себя, уже испробованным товаром, чем неизвестным. Хорошая реклама повышает торговый оборот, поэтому продавец кровно заинтересован в любом новом рекламном начинании, и ему следовало бы поддерживать рекламу всеми силами, потому что каждый успех производителя – это одновременно и его успех.

Не только оборот, но и репутация продавца выигрывает от того, что он торгует товарами давно известного крупного предприятия. Любой продавец колониальных товаров будет стремиться торговать только самым качественным товаром; любая лавка, торгующая маслом, реализует только хорошее, свежее масло. Потому что психологически мы идентифицируем предметы и людей. Собака, которую побили, боится не только побоев, но и того, кто ее побил. Так же и люди. Отрицательное отношение к чему-либо непроизвольно переносится на того, от кого мы это получили. Если ты купил где-то плохой материал, прогорклое масло, шины низкого качества, ты наверняка скажешь себе: «Туда я больше не пойду».

С другой стороны, продукт с хорошей репутацией переносит доверие публики и на продавца. А если отличное качество продукта к тому же постоянно подтверждается бесчисленными публичными испытаниями, например, качество шин подтверждается на гонках, пробегах на дальность и т. п., а результаты этих испытаний благодаря целенаправленной рекламе известны всему миру, то и хорошая репутация и успех фирм, занимающихся реализацией этого продукта, не заставят себя долго ждать. А что означает пользоваться доверием публики, наверняка знает и по достоинству ценит любой коммерсант. Широкомасштабная рекламная деятельность дает продавцу еще одно преимущество: он становится известным. Основным законом психологии является закон ассоциации понятий: одинаковые или схожие понятия ассоциируются и вызывают друг друга. При длительной торговле каким-либо товаром имя продавца ассоциируется у покупателя с названием товара. И в дальнейшем, когда покупатель читает название товара в газете, на рекламной тумбе, на улице и т. д., оно сразу вызывает в его подсознании имя продавца или представителя фирмы, они словно сами всплывают в памяти. Успех тот же, как если бы продавец разослал клиентам рекламные проспекты или рекламные письма. При проведении широкомасштабной рекламы клиент очень часто получает этот импульс, поэтому успех рекламы имеет большое значение и для продавца.

Хорошо организованная реклама выгодна не только потребителю, потому что она удешевляет товар, но и продавцу, потому что гарантирует ему успех.

1923

О смешивании изысканных крепких напитков

Жизнь проявляется в самых незаметных вещах. Вино превращает нас в поэтов. Оно развязывает язык и делает нас болтливыми, а кто может быть болтливее поэтов? Оно – напиток легкости и радости жизни; пить вино – наслаждение, иногда даже искусство.

Крепкие напитки – эссенция. Они делают тебя сосредоточенным и молчаливым. Это – не напиток, а питье. Способность пить их – даже не искусство, это – культ.

Вино поднимает настроение, делает людей ближе. Крепкий напиток – разъединяет; он помогает увидеть истинную ценность, вскрывает различия, проявляет противоречия. Он делает нас одинокими.

Вино – девица, готовая легко отдаться; немного лести – и она твоя. Поэтому ее и восхваляют на всех перекрестках.

Крепкий напиток – весталка, ее получить непросто. За нее нужно не бороться, ей нужно служить. Некоторые служат ей годами, но она не отдается им. Многие хвастают, что обладали ею; но этим они лишь разоблачают себя.

Легче написать пособие по психологии женщины, чем постичь крепкие напитки. У них есть душа. Легче понять особенное, свободное, импульсивное, светлое в женщине, чем выманить из мараскинового ликера с помощью очищенного апельсинового экстракта и доведенного до кипения бенедиктина мерцающую вязь пурпура, удар ножа и припудренное золотом небо и придать ему несколькими каплями абрикотина с козьими сливками волшебный аромат юга, запах солнца, коричневой травы, бронзовых пастухов, Пана и романтического шума гавани.

Люди приобрели варварскую привычку пить шнапс, ни с чем его не смешивая. Зато они стали настолько грубы, что смешивают крепкие вина с шампанским. Есть даже люди, которые полагают, будто от смешанных напитков быстрее пьянеешь. Вообще тех, кто оперирует такими понятиями, как опьянение, мы заранее исключаем. Однако надо упомянуть, что смешанный в правильной пропорции крепкий напиток никогда не ударяет в голову.

Каждый смешанный напиток – музыкальное произведение. Есть напитки в до мажоре. Разве можно представить их без коньяка? Или ликер в ля-бемоль миноре – без ананаса? Разве возможен экспромт в ми-бемоль мажоре без ванили и ликера «Кордиаль-Медок»[22]?

Любой смешанный крепкий напиток – дремлющее произведение. Он – усмиренная гармония, которая приобретает силу, когда напиток перетекает через край стакана.

И все-таки настоящее очарование есть только в разнообразии. Легко сочинить симфонию из нескольких крепких напитков. Можно создавать бесчисленные комбинации: от аллегро кюрасао через быстрое адажио con motto а-ля шартрез и гротескное скерцино тминной водки и «Крем-де-какао»[23] до бодрого рондо мятного абсента; не говоря уже об изящных кофейных вариациях на излюбленные темы какао с ванилью, сливок, тминной водки, джина и содовой.

Труднее запихнуть эту симфонию в один крепкий напиток. Смешивание напитков требует изучения. Это наука. Кто сегодня знает удельный вес отдельных ингредиентов, кому известно, как они взаимодействуют друг с другом? Кто может, не задумываясь, сказать, какой напиток надо смешать, если в хмурый четверг окажешься наедине с юной девушкой в комнате с высокими готическими окнами в тот таинственный час, когда коровы на пастбище начинают мычать от голода, а итальянки Ломбардской равнины уже заводят felicissima notte[24]; кто еще знает хоть что-нибудь о влиянии времени года на пропорции смешивания; кто, сидя в комнате в стиле бидермайер[25], может извлечь серебристые звуки клавесина из фруктов, ликеров и арабского изюма?

Нельзя в сумерки пить тот же крепкий напиток, что и поздним вечером, точно так же как нельзя на большой прием надеть коричневые ботинки. Небезразлично, какой доминирующей нотой начинается смешанный концерт. Тот, кто любит секстаккорды, начнет трио мокко-какао-сливки с мокко. А квартсекстаккорд властно требует вначале сливок. Подогретую сливовую настойку, в которую в последний момент добавили кусочки льда, смешивают с имбирным пивом (предварительно взболтать), чистой померанцевой водкой, капелькой лимонного сока, перемешивают серебряной палочкой, добавляют сливки и еще раз какао. Смешивать в чаше. Кристаллизация в сосуде начинается, когда с высоты в пятнадцать сантиметров туда вливают еще две капли кюрасао трипл-сек. В течение примерно трех минут кюрасао будет, бурля, растекаться из центра по краям, как в римском фонтане, описанном Конрадом Фердинандом Мейером[26]. Постепенно бурление уляжется, и возникнут лучики-прожилки, расходящиеся от центра. Подобно наполненным медом сотам, висят в бокале кристаллы. Теперь серебряной ложечкой нужно добавить свежевыжатый ананасовый сок и немедленно перелить смесь, желательно в круглую хрустальную бутылку, которую следует закрыть и подогреть, после чего на час опустить в холодную воду. Ясной ночью в полнолуние поставить так, чтобы луна освещала бутылку, а потом сразу поместить в темное место, чтобы на нее не падал свет. Через полгода бутылку можно вскрыть.

Готовить смешанные напитки, не зная ингредиентов, – все равно что блуждать во мраке по незнакомой местности. Поэтому, прежде чем дать определенные инструкции по смешиванию, надо особо поговорить о структуре отдельных напитков.

Мутная мешанина в барах ничего общего не имеет с настоящим миксом. Человек, смешивающий напитки, – еще не специалист. Механическое сливание разных напитков в одну емкость только вредит. И лишь с постижения основных законов начинается органичное смешивание. Но здесь рутина уже не помогает, потому что не существует никаких шаблонов и единых правил. Путь подсказывают талант и инстинкт. Существуют смешанные напитки, с которыми надо работать годами, другие можно приготовить очень быстро.

Я уже не говорю о высоком искусстве Лавалетта[27], который достиг такого совершенства, что даже перестал пить. Он только оценивал букет. Он сказал как-то, что без солидных философских знаний, оккультных сил и музыкальных способностей никто не сможет достичь даже второй ступени в искусстве смешивания. Сам он не приготовил ни одного микса без использования магнитных волн земли, не говоря уже о хитрых фокусах с разноцветными шелковыми платками, рентгеновских лучах, приемах йоги, знании законов падения, магнитах, определенных фазах луны, часе выпадения росы, атомарном принципе, косметике, ядах и наркотиках.

Когда зеленая сливовая настойка создаст в чистом мараскиновом ликере странные спиральные круги, переплетаясь с красными прожилками шерри, а янтарно-желтые слои абрикотина образуют поперечные полосы, последняя, решающая капля наконец прыгнет в бокал с определенной высоты, пробив верхний слой мараскинового ликера, и, мягко скользнув, выстрелит вверх разноцветным серпантином, не добравшись до коричнево-золотого нижнего слоя, – тогда начинается оргия цвета.

Для смешивания переливающейся разными цветами непостижимости необходима сноровка. Смешанный напиток разнообразен, как сама жизнь. Это – бриллиант, вспыхивающий тысячами красок и сверкающий многими гранями; но все-таки это один бриллиант.

Смешивать следует не меньше тридцати различных ингредиентов. Необходима тренировка. Одно неловкое движение руки – и все испорчено. Смешанный напиток любит умелое обращение. Он покорно подчиняется мастеру, когда тот, играя на равновесии закономерностей, варьируя результаты, своей творческой грацией становится подобен космосу.

1924

Основы декаданса

I

В степях всегда завывают ветры, и море шумит вечно. Человек – мерило всех явлений, а круг – символ вечности. Все идет по кругу и замыкается в круг.

Ты не хочешь, сын мой, провести остаток дней среди обыденности, ты не хочешь плестись по своему пути, как почтовая кляча, напротив, ты мчишься по нему безудержным галопом, пусть даже себе во вред, заставляя жизнь взвиваться, подобно ракете, к чернеющим небесам.

Спокойно. Хотя ты и не растрачивал свой интеллект на те вопросы, которые еще и сегодня используются профессорами философии для велеречивых проповедей, хотя их неразрешимость уже давно убедительно доказана, – я имею в виду вечные вопросы «откуда?» и «куда?», – хотя ты и выдержал несколько испытаний молча, не жалуясь на бессмысленность и сомнительность происходящего; хотя твой скепсис и оградил тебя от ложных выводов, сделанных религией, все-таки это еще ничего не значит.

Человек отправляется в мир, чтобы познать его, но познает лишь самого себя. Он всматривается в себя и обнаруживает целый мир. Кто понял эту закономерность, тот застрахован от неудач. После недолгой тренировки обретаешь достаточно уверенности, чтобы приняться за очищение инстинктов.

Разум – неудавшийся инстинкт. Быть разумным – значит быть способным на ошибочный выбор. Инстинкт всегда идет верным путем. Познание – выродившийся инстинкт, а ему следовало бы быть обостренным.

Как дерево обвито плющом, так твои инстинкты обвиты понятиями об этике, наследственностью и привычками. Ты должен вытравить их щелочью иронии и сомнения, пока твои инстинкты снова не обретут блеск и чистоту.

Исследуй почву своей души, выясни, что произрастает на ней – сочные растения с мощными стволами или пасторальный подлесок. Ухаживай за одними, жертвуя другим.

Но никогда не пытайся смешивать инстинкты с принципами. Только совершенная безответственность по-настоящему взращивает инстинкты. Огради их стеной цинизма, чтобы не пришли по чьей-нибудь санкции садовники и не сделали из них скромные декоративные кустики или, что еще хуже, не опрыскали чем-нибудь.

Пусть наслаждение будет твоей наградой. Помни закон: наслаждение растет вместе с интенсивностью восприятия. Стремись к интенсивности. Тренируй свои чувства, чтобы они, подобно присоскам, держались за события жизни и смаковали их. Концентрируй, сгущай и отфильтровывай экстракт. Пусть жизнь твоя станет оргией и вакханалией, будь всегда в напряженной готовности всем своим существом последовать за любым колебанием компаса инстинктов.

И тогда в осеннем лесу тебя захлестнет волной туманной тоски. При виде поблекшего красного переплета сборника Абу Наваса[28] ты забудешься до экстаза; неожиданно гибкая каракатица на целый час задержит тебя перед аквариумом в Неаполе; а дымящие трубы заводов в таком чувствительном состоянии покажутся тебе озорными фаллическими символами.

Это ощущение превращается в экстаз в крайнем проявлении инстинкта: в женщине. Ты погружаешься в нее и тонешь в ней, она поглощает тебя, словно бурлящий горный поток. А так как одна женщина всегда показывает только одну сторону мира, а ты стремишься познать его целиком, избегай зацикленности на одном человеке, бойся замкнуться и затеряться в нем.

Любовь – это перчатка, которая стала мала. Слово это уже и без того затаскано поэтами и не подлежит обсуждению. Все равно оно не подходит для обозначения напряженного ожидания, как у кошки перед прыжком, вечного бодрствования, постоянного круговорота в тебе, что, подобно огню святого Эльма, неровно полыхает на мачтах твоих чувств и предвещает бурю.

Только борьба полов высвобождает подсознательные стихийные течения, от которых все и зависит, именно борьба, а не неуклюжая искренность в выражении симпатии.

От едва заметного учащения пульса до попытки прощупать и понять, от молниеносной защиты и резкого неожиданного выпада до последней бури нервов под маской нежных слов и комедии чувств неистовствует борьба. Пока наконец не исчезнут все преграды и двое не накинутся друг на друга – только женское и мужское начала, окруженные и захлестнутые раскаленной лавой земной мощи, сольются друг с другом; только рев течной самки и рык самца-хищника, ураган, циклон, земля, инстинкт, первородность.

II

Экстаз не может быть постоянным. Экстаз – судорога чувства, застывшее возбуждение. Кто пытается продлить его, приходит к пресыщению; а это уже привычка, страсть с обвислым животом, золотушный экстаз, поблекшее чувство в домашнем халате. Из-за его плеча слышится китчевый смех пафоса.

Возвышенность – стереотип. Даже сильнейший порыв однажды ослабнет. Однообразие – скука. Даже самое мощное волнение в крови лишь на время поднимет тебя на магический уровень полного удовлетворения собой, к которому ты стремился, считая его основой всего. Удовлетворение собой превратится в самолюбование. Ты снова сможешь заполнить опустошенную душу, расцветить обесцвеченные чувства, всего лишь придав им контрастность, словно подсветив разноцветными стеклышками. Из экстатического света яркого, одноцветного солнечного луча ты получишь переливающийся спектр, пропустив его сквозь призму стороннего анализа.

Осознанная изменчивость придает многообразие. Может быть, мелочи будут восприниматься не так остро, но контраст компенсирует это. Слабый свет кажется ярким в сумерках.

Перспектива расширится, горизонты раздвинутся. Столетия, словно подкравшись, раскроются пред тобой и подчинятся тебе. Интрижка, которая казалась тебе пошлой, предстанет в новом свете благодаря историческому сравнению. Мелочи, до тех пор не привлекавшие внимания и использовавшиеся для заполнения пустот, благодаря историческим параллелям заискрятся, словно бриллианты. Пикантное очарование истлевающей культуры прошлого сделает их значительными. Пустяки станут для тебя частичкой вечности, насмешка и умиление смешаются.

Ты научишься получать удовольствие от молниеносной смены впечатлений. Тебе захочется после симфонического концерта пойти в кабаре. Не для того, чтобы отвлечься от серьезного, а для того, чтобы углубить наслаждение. Шопен, сыграв ноктюрн, проводил большим пальцем по клавишам, как бы отделяя музыку от повседневности.

У тебя появится чутье на переходы и цезуры. Ты научишься узнавать приливы и отливы эроса. Ты станешь безошибочно угадывать, когда нужно прощаться; ты будешь уже знать финал, пока остальные дожидаются второго акта.

У тебя появится утонченность, пристрастие к невыразимому, неопределенному. Ты научишься соединять сладость Востока с северной терпкостью, смешивать можжевеловую водку с шербетом, называть турчанку Линой и с благосклонностью воспринимать танец живота в исполнении Элли Майер.

Выкрашенные хной ногти, татуированные груди, позолоченный пупок станут доставлять тебе непременную радость; ты научишься смаковать свою возлюбленную, золотую цепочку на ее бедрах, любоваться бликами, которые отбрасывают свечи на атласную женскую кожу, и впивать аромат снега, окутавшего деревья в ночном лесу.

Ты превратишь ночь в день; повернешь время вспять. Ночь станет для тебя черным бархатом, на котором ты сможешь воплощать свои причуды в стиле барокко. В уединенных монастырских садах ты будешь читать «Декамерон», а исповедь Блаженного Августина – быть может, во время маскарада.

Важно, чтобы ты делал все это не для того, чтобы выделиться, а по внутренней потребности. Ты должен сам верить в то, что делаешь: хотя бы в тот момент, когда ты это делаешь. Поэтому ничего не форсируй; час, когда тебя повлечет к неожиданным поступкам, заложен в тебе генетически, ты никогда не сможешь ухватить его, словно сопротивляющуюся девушку.

Вечером ты подберешь на улице простушку, приведешь ее к себе, пробудишь в ней сентиментальность давно минувших девичьих грез, укутаешь ее, изумленную, ими, как парчовым плащом, и, пока длятся сумерки, пока не появятся первые звезды, будешь благочестиво боготворить ее. Или изольешь душу какой-нибудь гризетке, рассказав ей о философии Платона. Вполне может случиться и такое, что утром ты с рассеянной благодарностью положишь на постель с трудом завоеванной, избалованной дамы мелкую купюру. Если у тебя есть талант, может статься, ты напишешь на гибкой спине женщины, разделившей с тобой ложе, духовные стихи. Так уже делал Гёте.

Постепенно ты начнешь покупать искусство, сначала из Парижа, затем из Буэнос-Айреса и Сайгона. На время ты заинтересуешься комбинацией «домашний халат – клобук монаха» и валансьенскими кружевами на негритянке; выбирая между отшельничеством и «Фоли Бержер», предпочтешь отшельничество, будешь использовать трюки и блеф, жить с кокоткой так, словно вы – пасторская супружеская пара, и выстраивать соборы мечтаний при виде крепких, покрытых волосами подмышек скотницы.

Рецепт прост: совершать нечестивое с религиозной миной; святое – с нечестивой. Разбавлять утонченность примитивным; воспринимать примитивное утонченно. Ты подвергнешь сомнению признанное и прочувствуешь его острее, сконцентрировавшись на его противоположности.

III

Но все это – всего лишь охота до конкретики, фактов, вещей. Неудивительно, что ты начнешь уныло роптать на судьбу из-за того, что цветок в петлице твоей пижамы не подходит к цвету волос твоей возлюбленной; и ты не сможешь заснуть, если на ночном столике нет засохших цветов липы. Но это еще только подступы к настоящей сублимации.

Ты утомишься от контрастов, да что, в конце концов, не утомляет?.. Ты разочаруешься в намеченных целях, потому что они существуют только для того, чтобы держать тебя в напряжении и чтобы тебе было куда стремиться. Надеяться на их исполнение – гротескная порнография.

Результат отодвинется на второй план. Усилится формальная сторона. Чрезмерный интеллект по таинственным законам подпадает под очарование крайностей и, таким образом, декоративности; он растворяется в мистике и магии, как фигуры ковра в орнаменте.

Останется физическое. Инстинкт превратится в абстрактное сладострастие. Ты ощутишь господство второстепенных смыслов и ощущений. Аромат усиливается в букете духов, ты изобретешь романтические духи из амбры, миндаля и шипра; резкой смесью пачули, мускуса, валерианы и бальзама из Мекки ты придашь своим мечтам новые краски. Твое чувство вкуса поможет тебе создавать смеси из ванильного ликера, светлого имбирного пива и очищенной «огненной воды»; ты играючи овладеешь трудным искусством смешивания ликеров. Все твои чувства обострятся; твои пальцы, словно антенны, начнут улавливать тончайшие нюансы, различая матовый янтарь и шлифованный хрусталь, блеклый японский шелк и персидскую шерсть.

Что может быть более порочным, чем орхидеи! Ты изучишь все разнообразие их видов. Орхидеи со словно изъеденной раком, грязно-красной мякотью, будто бы покрытые ртутью и обожженные проказой, орхидеи с причудливыми наростами и толстыми набухшими листьями. В сравнении с аскетическими кактусами они еще ярче демонстрируют свою извращенность.

Ты пройдешь через опиум, гашиш и кокаин. Морфий я тебе не советую; он для дилетантов. Ты попытаешься заморозить пробужденную фантазию эфиром, она застынет, подобно замерзшему водопаду, и ее можно будет разглядывать и изучать.

Но и это – лишь переходная ступень. Скоро ты начнешь выходить за пределы собственного «я». Ты отважишься, словно канатоходец, на заигрывание с хаосом. Ты будешь играть последними истинами, словно детскими мячами. Будешь танцевать на краю, жонглировать в парящем равновесии самим собой, скакать по горным вершинам мысли, на которых белеют кости сгнивших мыслителей, и будешь получать утонченное наслаждение от грохота лавины у себя за спиной.

IV

Чем выше ты будешь подниматься, тем меньше у тебя останется возможностей. Утонченность – одновременно и хрупкость. Начнется разочарование.

Я хочу обратить твое внимание на то, что это разочарование не имеет ничего общего с пресыщенностью. Ты не можешь пресытиться, если идешь правильной дорогой. Только тот, кто сворачивает, пресыщается. Этим он показывает, что задача оказалась ему не по плечу. Его отказ и усталость – признаки слабости; а она проистекает от неспособности.

Разочарование – не отказ, а отречение. И это отречение от еще желанного и есть самая утонченная прелесть разочарования, самое тайное его наслаждение. В нем заключены все стадии наслаждения, как обертоны в октаве.

После долгих лет поисков ты можешь в конце концов случайно приобрести пергамент, который так долго искал. Пожелтевший, потемневший, он манит, ты стремишься раскрыть его. Но потом просто ставишь его среди книг и не читаешь. Тем самым ты окутываешь его волшебством неизвестного. Ты будешь в состоянии не глядя вылить безлунным вечером последнюю бутылку «Шато д’Ор» 1790 года за окно. Но ты будешь прислушиваться к ритмичным звукам, с которыми она опустошается. Если ты обладаешь поэтическим талантом, это можно сравнить с муками творчества, когда сидишь, склонившись над листом бумаги, и ждешь, пока твоя фантазия не подбросит тебе несколько изысканных аккордов. Но в конце концов, ты решаешь не выражать эти образы словами и отпускаешь их невысказанными в ночь.

Постепенно ты привыкнешь и к этому. Теперь ты достиг финала; приближается мистический поворот. На горизонте маячит последняя станция. Ты возвращаешься к газетной публикации романа с продолжениями и к сборнику псалмов. Радостно и блаженно займешь ты свое место за столом среди однобоко мыслящих любителей романов о Штёртебекере[29], дружелюбно и нежно помашет тебе рукой отупевший обыватель, – так, в детском простодушии, закончится круговорот страстей; круг замкнется серьезным разговором с опытной, пожилой дамой, фигурой напоминающей колонну. И на здоровье!

1924

О выставке «Группы К.»[30]

Четкое отражение времени называется стилем; он определяет основное направление развития искусства и художественных ремесел любой эпохи. Страстная готика породила устремленные ввысь соборы и выдающиеся полотна Грюневальда[31]; жизнерадостный Ренессанс – роскошные дворцы и блистательное искусство итальянских художников. Мы живем в эпоху универмагов и фабрик, доменных печей и метро, гигантских вокзалов и экспрессов, автомобилей и самолетов. Искусство нашего времени строго и деловито. Оно пренебрегает украшательством; линия и плоскость несут в себе и форму, и экспрессию. В организации пространства оно математически сурово, но за этим чувствуется пульс шумной, мрачной фантастики века машин и моторов. Тот факт, что большинство современных художников и не подозревают о стиле нашей эпохи и продолжают производить простодушно-эпигонские творения по унаследованным от предшественников образцам, вовсе не означает, будто что-то не так с искусством, напротив, это означает – что-то не так с современными художниками.

Египтяне и древние греки знали мистику математики. Пифагор создал философию числа – не прикладных цифр, служащих для счета, а абстрактного числа, преодолевающего пространство. За самыми обычными предметами таятся интереснейшие открытия; число заключает в себе тайну пространства. Механизм космоса. Ось вещей. Магию пространства. Здесь начинается искусство нашего времени. Подхваченное пространством, оно побеждает и реорганизует его. Здесь диагональ выражает необузданность чувств, а не простое деление пополам, как в поверхностном искусстве. Она создает четкость в борьбе линий, потрясающую весомость плоскостей. Это искусство творит не только на ниве изображения и его цветущих равнинах; оно трудится на самой дальней окраине, на границе. Древние законы новы для него, оно познает последнюю глубину формы, линии и плоскости.

Это искусство больше чем абстрактная организация пространства, потому что иначе оно оставляло бы только приятное впечатление от группировки вещей по эстетическим признакам. Оно пытается прорваться к платоновской идее вещей и к ритмике пространства.

Простые на первый взгляд произведения раскрываются, если долго на них смотреть. В них обнаруживается все больше деталей, они становятся все содержательнее, личностнее и живее. Необычная одухотворенность скрывается за их филигранной точностью. Они предоставляют широчайший простор фантазии, ничего не предопределяя и не навязывая; они самодостаточны. Они совершенны, подобно кристаллам, отражающим эмоциональный портрет зрителя. И разве при этом так уж странно, что некоторым они ни о чем не говорят?

1924

Эпизод за письменным столом

Через несколько минут после того, как зажглась моя настольная лампа, на свет беззвучно прилетела тень с серебряными крылышками и начала торопливо кружить вокруг него, словно боясь опоздать. Снова и снова дерзала она на тщетную попытку атаковать светящийся ореол лампы вокруг металлической нити и взволнованно билась перед сопротивлением невидимого стекла, как не любимая больше женщина перед невыразимой отчужденностью мужчины.

Древнее наследство заботливых матерей направляет при взгляде на моль страх за содержимое платяных шкафов в ладони, так что они становятся проворно хлопающими преследователями крылатых созданий, растирающими их, как мельничные жернова зерно.

В непроизвольном рефлекторном движении я тоже вытянул руки, немного помедлив перед серовато-золотым насекомым, которое скрючившиеся пальцы должны были растереть в бесформенное нечто. Но моль ускользнула от таинственных захватов, приближавшихся к ней, и упорхнула под скулу стоявшего рядом с лампой пожелтевшего черепа, а потом, когда и там стало опасно, – в глазницу.

Она ползала по своему укрытию, пряталась в тени и беспокойно шевелила крылышками. Это выглядело так, словно в глазницах вновь появилась таинственно вспугнутая жизнь. От этого годами знакомый и ставший привычным череп внезапно приобрел что-то зловеще-угрожающее, так что преследующая рука замерла перед ним. Он образовал мистическое табу, прибежище, каким в Средние века была церковь для беглеца, спасавшегося в ней от преследователей.

Укрывшись в смерти, моль обрела безопасное существование. Смерть встала на страже жизни. В ее застывших глазницах насекомое нашло надежное пристанище, а для ведомой мыслью руки она стала смутным напоминанием о смерти. Между ней и бездумной тварью не было страха, в то время как между мыслящим существом и ею зияла пропасть ужаса.

Человеку даровано мрачное знание; только он знает, что должен умереть. И невыносимая тоска по Вечному противится этому знанию; но, прочно прикованный к колесу времени, он устремляется вместе с ним от одного изменения к другому. Отданный на произвол судьбы, зная об этом, не имея возможностей сопротивляться ей, пытается он понять замысел судьбы и никогда не находит его.

И наоборот, как плотно окружает кольцо жизни Божью тварь; она идет без страха и горьких знаний к распаду – и даже глазница смерти не пугает ее. Только человек ощущает бренность; не оттого ли он стоит особняком от других явлений и не может с ними соединиться? О, ирония познания – она делает тебя еще более одиноким…

Моль высунула усики из тени черепа. Она взлетела и снова начала кружить вокруг огня; рука больше не преследовала ее… От окон потянуло ветерком, вдали прогрохотал поезд…

1924

Самые читаемые авторы

I

Ни о ком не сочиняют таких загадочных легенд, касающихся личной жизни и материального благосостояния, как о литераторах. Если подающий надежды отпрыск приносит из школы несколько хороших отметок за сочинения, то склонная к фантазиям мамаша уже мечтает о том, как он станет поэтом, и воображает белые виллы на берегах синих южных морей, тенистые парки, высокоскоростные роскошные лимузины с новыми, шуршащими по гравию шинами и элегантные яхты – результаты «сочинительства», до которых «дописался» сын. Обычно более практичный папаша, наоборот, бурчит что-то о нищих поэтах и о профессиях, которые никого не прокормят. Правда, как всегда, лежит посередине. Странная вещь – успех писателя; его невозможно вычислить или предсказать. Есть превосходные авторы, чьи имена произносят с огромным уважением, о которых пишут в блестящих критических статьях, – но их труды выдерживают всего лишь два-три, максимум пять тиражей. Тиражи произведений других авторов, сюжетную небрежность которых можно распознать уже по первым трем страницам, за несколько месяцев достигают ста тысяч экземпляров. При этом распространенное среди пессимистов мнение, будто большие тиражи свидетельствуют о плохом качестве, абсолютно ошибочно. Последний роман Герхарта Гауптмана в три месяца перевалил за семьдесят пять тысяч – цифру, за которой не угнаться невероятно популярным книгам, например книгам противоположности Гауптмана – Куртс-Малер, романы которой плодятся, как кролики, в огромных количествах, перебивая друг друга. Однако ни одну пьесу Гауптмана не ставят так часто, как непотопляемый «Старый Гейдельберг» Мейера-Фёрстера[32]. Ханс Гейнц Эверс[33] со своей «Мандрагорой» достиг рекордных тиражей; но если из-за этого вы решили, что только развлекательные, фантастические и экзотические романы имеют успех у публики, то вспомните о массовых продажах крайне ученого, толстого произведения, которому ни один человек не предсказал бы такого успеха: «Заката Европы» Шпенглера. Или приведем пример из другого жанра: нежная лирика индийского мудреца Тагора также выходила огромными тиражами. Как мы видим, у успеха нет общего знаменателя. Влияет слишком много различных обстоятельств; бывает, что автор пишет несколько произведений, которые остаются совершенно незамеченными, а следующее неожиданно «попадает в яблочко», хотя оно вовсе не лучше предыдущих. К успеху стремится каждый, кто всерьез относится к работе; любой автор хочет, чтобы его читали. А тому, кто притворяется, будто ему нет дела до «глупой» публики, не стоит даже напоминать басню про лису и виноград, лучше сразу рассказать ему о Шопенгауэре, философе, который презирал мир и людей и в шести томах доказал ничтожность бытия, но тем не менее так хотел успеха, что собирал газетные вырезки даже с самыми бессмысленными статьями, где речь шла о нем, и лично благодарил авторов.

II

Вероятно, ни о ком не спорят так горячо, как о писательнице Гедвиге Куртс-Малер. Во всяком случае, среди женщин-авторов она действительно самая удачливая. К ней, как к последовательнице Вернер, Геймбург и Марлитт[34], много придираются, но еще больше ею восхищаются. Круг ее читателей неограничен. Ее книги можно найти и во дворце, и в хижине, а тиражи в полмиллиона для нее не редкость. Да, странная штука – успех писателя, а вкусы толпы никогда не могут служить мерилом качества.

Большинству ведущих литераторов нашего времени далеко до тиражей романов Куртс-Малер, хотя в художественном отношении они стоят неизмеримо выше ее. Недавно отпечатаны 159 тысяч экземпляров двухтомного романа Томаса Манна «Будденброки». Сейчас печатается 50 тысяч экземпляров его последнего романа «Волшебная гора», впервые появившегося на Рождество 1924 года. Артур Флёснер написал в честь пятидесятилетия писателя его литературно-критическую биографию, содержащую много интересных зарисовок из частной жизни Томаса Манна.

Только что вышло самое известное произведение Бернхарда Келлермана «Туннель» тиражом 243 тысячи экземпляров. Его последняя работа – историческая драма «Анабаптисты из Мюнстера».

Автор «Человечка с гусями» (280 000) и «Кристиана Ваншаффе» (51 000) Якоб Вассерман[35] может считать успехом своей жизни известную серию тропических романов. В рамках этой серии появилась его последняя книга «Фабер, или Потерянные годы», вышедшая уже 30-тысячным тиражом.

Тираж последнего романа Гауптмана «Остров великой матери» превысил за несколько месяцев семьдесят пять тысяч экземпляров – успех, причины которого объясняются, вероятно, не столько достоинствами книги, сколько – и в гораздо большей степени – популярностью Гауптмана, который и за границей считается величайшим из живущих немецких писателей.

Похожей славой пользуется Бернард Шоу, седовласый английский писатель, чье имя известно далеко за пределами его родины. Благодаря его последней драме «Святая Иоанна» он имеет особый авторитет в театрах всего мира, авторитет, который неуклонно растет. Только в Германии эта пьеса вышла тиражом шестьдесят тысяч.

Господин фон Эстерен снова привлек к себе пристальное внимание общественности. Его новый роман «Жизнь продолжается» предназначен широкой публике. До этого самым популярным его произведением был «Христос не Иисус» – иезуитский роман, посвященный власти и мудрости всемирного ордена иезуитов.

Законы, которым подчиняется вкус публики, постичь невозможно. Дорогие книги, такие как «Закат Европы» Шпенглера, выдержали, несмотря на их строгую научность, тиражи в сто тысяч экземпляров и выше. Другие, вопреки их художественной ценности, обречены на успех только в узком кругу. Чаще всего это объясняется не качеством книг, а размахом рекламы, способной обеспечить миллионные тиражи, которых так страстно желают авторы. Ни в одной стране мира не читают так много, как в Германии, и ни в одной стране литераторов не почитают так, как в «стране поэтов и мыслителей». Иностранные сатирики часто иронизируют по этому поводу, помещая в юмористических журналах карикатуры, на которых немцы изображаются с огромными лысинами, в очках и с толстенными книгами в руках. Но мы гордимся этим духовным богатством, ведь оно помогает нам переживать экономические трудности, потому что хорошая книга – надежный друг, способный утешить и увести нас в мир фантазии, помочь нам хотя бы ненадолго отвлечься от тягот повседневной жизни.

1925

Из истории женских журналов

Годовые подшивки первого женского журнала, появившегося в Германии, сохранились лишь в нескольких экземплярах в некоторых государственных библиотеках. Но маленький томик, содержание которого в начале XVIII века волновало умы, как мужские, так и женские, горько разочаровал бы современную читательницу: ей было бы трудно поверить, что это – действительно женский журнал, потому что сегодня публика привыкла к большому формату, многочисленным иллюстрациям, вообще к более привлекательному, приятному внешнему виду, чем у «Благоразумных порицательниц», которых издавал Готшед[36]. Только спустя примерно пятьдесят лет, когда журнал уже давно прекратил свое существование, у Готшеда появился конкурент в лице писателя из Страсбурга Иоганна Раутенштрауха, который начал издавать в Вене женский журнал под названием «Что думает Бабета». Профессор из Лейпцига стоял на значительно более высоком духовном уровне, чем его последователь, который в своем издании основное внимание уделял практическим вопросам, Готшеда же больше интересовала этика. Для него самым святым было духовное развитие и воспитание женщины, а Раутенштраух скорее всего просто стремился к сенсациям, желая любой ценой сделать свой журнал самым популярным. Готшеда можно считать основателем женского движения, и он, безусловно, достиг бы со своим журналом гораздо большего и продолжительного успеха, если бы в его штате имелись сотрудницы-женщины. Но этого не произошло, да и не могло произойти, потому что женщины-журналистки в большом количестве появились только в конце XVIII века. Все, что печаталось в «Благоразумных порицательницах», писал сам магистр Готшед под различными псевдонимами. Когда в конце концов читательницы открыли эту тайну, они были очень раздосадованы. Вероятно, из-за этого журнал и просуществовал всего два года. Издание Иоганна Раутенштрауха страдало тем же пороком: он не писал, например, о моде, потому что ему, как мужчине, это было неинтересно, но женщины и в то время стремились найти в журнале именно такой раздел. Если Готшед стремился воспитывать читательниц и даже обсуждал возможность обучения женщин в университетах, то Раутенштраух удовлетворял потребности женщин в развлекательном чтении. Однако венских красавиц не очень интересовало, что думает Бабета.

В начале XX века в Германии уже появились талантливые поэтессы и писательницы, которые достаточно активно сотрудничали в журналах, календарях и альманахах; были даже женские журналы, издателями и редакторами которых были женщины, правда, большого успеха они не добились. Иоганна Шопенгауэр[37], вероятно, самая талантливая писательница своего времени, в декабре 1821 года ответила на предложение некоего тайного советника, пожелавшего остаться неизвестным, возглавить редакцию нового журнала для женщин, издание которого, однако, не осуществилось. Рассуждения Иоганны Шопенгауэр по этому поводу представляют собой литературно-исторический документ. Она оценивает этот проект достаточно скептически и негативно. Во-первых, она решительно против того, что так называемым «многообещающим дарованиям среди девиц и женщин будет легче пробиться на литературную арену» благодаря собственному журналу. «И поверьте мне, существование нашего журнала будет невозможным, если все сотрудники будут женщинами и если мы будем заниматься только поучением женщин». Она напоминает тайному советнику о быстро почивших изданиях, таких, как, например, журналы «О женщинах и для женщин» или издававшаяся Гельминой фон Чеци «Идуна»[38].

В бурные сороковые годы XIX столетия Луизе Отто-Петерс[39] издавала свой журнал «Я призываю женщин в царство свободы», который, несмотря на высокий духовный уровень, не смог продержаться долго. Луизе Отто-Петерс вступила в конфликт с властями. Позднее она стала сотрудницей «Беседки», но Эрнст Кайль тогда поставил условие, чтобы она взяла мужской псевдоним, «ибо не принято, чтобы женщины писали на такие темы, какие она выбирает».

За сто лет до этого магистру Готшеду приходилось выдумывать себе женские псевдонимы, потому что у него не было сотрудниц-женщин, а он писал о том, о чем читательницы хотели узнать только от женщин. Времена меняются, и мы вместе с ними!

1925

Женщины – авторы путевых заметок

Странно, почти необъяснимо, что в Германии всегда было очень немного женщин, стремящихся записать и опубликовать впечатления, собранные в путешествиях. Скончавшаяся несколько лет назад принцесса Тереза Баварская оставила интересные путевые записки, саксонская принцесса Матильда также трудилась в этой области, но даже среди профессионально пишущих женщин в Германии лишь немногие публиковали путевые заметки. И сто лет тому назад картина была такой же. У отважных и склонных к приключениям англичанок, например, у мадам де Сталь, не было последовательниц. Иоганна Шопенгауэр, которая ровно сто лет тому назад решилась опубликовать свои впечатления, собранные во время поездки в Шотландию и Англию, была для своего времени исключением, получившим, однако, должное признание. Во всех работах по истории литературы нового времени ее романы и прочие произведения называют устаревшими, и до определенной степени, если говорить о форме и стиле, это, пожалуй, так и есть. И все-таки они незаслуженно преданы забвению, потому что многое из того, что писала остроумная, проницательная женщина сто лет назад, зачастую и сегодня остается актуальным. С другой стороны, вдвойне интересно читать о том, что тогда происходило в различных областях жизни, и сравнивать прошлое с современностью. Путевые записи Иоганны Шопенгауэр, разумеется, несоизмеримы с заметками ее большого друга Гёте, гениальность которого выражалась даже в суждениях о мелочах, но ее впечатления, занимательно и живо написанные, наполнены легким юмором и достаточно глубоки. Она очень скромно замечает в предисловии к трем томикам, посвященным Шотландии и Англии: «Они содержат простые рассказы женщины о том, что она видела и наблюдала в мире. Я посвящаю свою книгу прежде всего немецкой женщине, потому что очень хорошо знаю – мужчины едва ли заинтересуются тем, как я вижу мир».

Где бы Иоганна Шопенгауэр ни была, она везде оставалась немкой: всегда радовалась, если ей удавалось ощутить преимущества Германии перед другими странами. Ничто не ускользало от ее острого наблюдательного взгляда. И для всего она находила меткое слово, верное суждение – писала ли она о женщинах, образе жизни в стране или об искусстве, музеях и галереях. Даже сегодня, читая строки пожелтевших книг, чувствуешь жажду путешествий и воодушевление их автора, хотя приключения, которым она себя подвергала, не всегда были приятны. Очень образно изображает Иоганна Шопенгауэр переезд из Кале в Дувр за несколько часов до начала франко-английской войны. Невольно вспоминаешь схожие события недавнего времени, особенно при описании неприятных сцен паспортного контроля и таможенной проверки багажа. Хотя она отмечает: «Нам, немцам, в муниципалитете вскоре очень вежливо поставили отметки в паспортах», но от этого ужас темного пути в гавань, когда она и ее попутчики едва ли не ползли по узким проходам грузового порта, ничуть не уменьшился. К тому же там царила тьма египетская, и слуги потеряли часть доверенного им багажа. Когда путники поднялись на борт, выяснилось, что лучшие места уже заняты. Пришлось расположиться на полу, укутавшись в пальто и шали. Пришли таможенники и обыскали все, даже мужские бумажники и дамские сумки для рукоделия, потому что предполагали, что в них находятся запечатанные письма. Наконец появился капитан и записал имена всех пассажиров независимо от пола и сословия, а потом потребовал две гинеи за проезд, хотя уговаривались только об одной. Толкотня, крики и давка на пароходе, судя по описанию автора, были невероятными.

Но вдруг в дверях каюты появился один из ехавших с ними английских джентльменов и сообщил, что объявлена война, что все они теперь военнопленные и что к ним уже идет французский фрегат. Началась ужасная паника. Все плакали. Вскоре выяснилось, что это ошибка, а французский фрегат – недоразумение, но пассажирам-англичанам все-таки пришлось пересесть на другой пароход, и капитан воспользовался этим, чтобы заставить платить во второй раз.

Здесь Иоганна Шопенгауэр не может удержаться от язвительного замечания в конце главы: «На следующий день мы «счастливо» прибыли в Лондон».

Особое внимание она уделяет английским курортам. В Чатсворте она посещает комнату, в которой жила Мария Стюарт, и покидает ее, «занятая мыслями о судьбе Марии и переполненная гордостью за нашего Шиллера, превзошедшего британцев и создавшего самый прекрасный памятник в ее честь».

В предисловии к роману «Габриэла» Иоганна Шопенгауэр так реагирует на успех своих путевых заметок: «Хороший прием, который был оказан описанию моих путешествий по некоторым городам и странам, придал мне мужества и дал возможность выступить с размышлениями, накопившимися за время долгого путешествия по жизни».

В этом романе описываются английские приключения, очень подробно изображаются популярные на английских курортах «церемониймейстеры», которых мы сегодня называем смотрителями водолечебницы и которых ей очень недоставало в Карлсбаде; здесь же она высказывает довольно любопытные мысли об обычае ездить на воды, возникшем более ста лет назад. Раньше поездка на воды была большим событием, которое расценивали как последнюю возможность вылечиться, даже рекомендация врача отправиться туда звучала для большинства больных как смертный приговор. Она отрицательно высказывается о хвалебных статьях в журналах и рекламных описаниях курортов, которые заставляли ожидать от лечебницы больше, чем она могла предложить.

Иоганна Шопенгауэр была критически настроена уже в те времена, когда развитие курортов еще только начиналось, но и сегодня ее работы вовсе не столь устарели, как нас хотят убедить историки литературы, и стоят внимательного прочтения.

1926

Счастье стальных коней

Когда небо висит над миром, подобно блестящему колоколу из ляпис-лазури, а горизонт, зовущий и манящий, притаился за лесами и горными хребтами, тогда даже мотор на шумных магистралях звучит иначе: он урчит и бурчит, ворчит и фыркает, как недовольная кошка, а когда выпрыгиваешь из автомобиля, чтобы окунуться в повседневную рутину, с номерного знака тебе подмигивает буква «D» – международный код, он задерживает на себе внимание и вызывает в воображении далекие картины: широкие голландские улицы посреди огромных, насколько хватает глаз, полей с тюльпанами и захватывающее дух светлое море на горизонте… Опасные альпийские перевалы, где в нескольких шагах от автомобиля разверзаются пропасти, и снежные вершины гор, словно вычерченные серебряным карандашом на побледневшем небе… Теплые, темно-коричневые краски Умбрийской низменности, на фоне которой автомобиль с хорошо отрегулированным мотором медленно въезжает в пронизанный звуками колоколов итальянский вечер…

Эти картины прочно заседают в голове, упрямо, настойчиво, непреодолимо, до тех пор пока ты наконец не достанешь тяжелые кожаные чемоданы и не приладишь их к багажнику, тщательно осмотрев и дополнив дорожный костюм, и не отправишься в путь, чтобы снова увидеть мир, по которому помчатся шестьдесят гулких лошадиных сил.

Одежде надо уделить большое внимание. Путешествие на автомобиле предъявляет к ней особые требования: необходим специальный костюм.

Странный парадокс: именно эта техника, которую еще и сейчас сентиментальные люди считают слишком прозаичной для поэтов, внесла в путешествия новую романтику, совершеннее которой нельзя себе даже представить.

Железная дорога – только средство передвижения; путешествовать в полном смысле этого слова по ней невозможно. Путешествовать – значит бродить по стране, полностью подчинившись своим вкусам, склонностям, настроениям, капризам и окружающим пейзажам.

А вот автомобиль – транспортное средство, дающее разнообразные впечатления от поездки. Он освобождает, позволяет легкомысленно бродяжничать, поддаваясь очарованию непосредственности, радуясь неожиданностям, погружаясь в атмосферу приключений. Отправляешься в путь когда захочешь, останавливаешься и задерживаешься где хочешь, мчишься или едва плетешься как хочешь, можно поддаться любой прихоти, строгих ограничений не существует, не надо торопиться или ждать пересадки, можно – о, чудо! – просто ехать куда глаза глядят, руководствуясь в выборе маршрута лишь собственным настроением. Ни о чем не надо заботиться: заправиться можно в любой крохотной деревушке, комнату можно найти повсюду, но даже и об этом не стоит беспокоиться, если взять с собой палатку и кочевать, как индейцы, о которых ты бредил мальчишкой. Как пикантно соседствует покой, разлитый в природе, с рафинированными звуками саксофона из нашей болезненной цивилизации, которые привносит в эту идиллию быстро установленная на автомобиле антенна! А ты, сидя вечерком у озера, жаришь на костре только что выловленную рыбу, прихлебываешь гороховый суп, а потом устраиваешь в палатке постель из соломы – все восхитительно, примитивно и безыскусно!

Большой запас хода делает автомобиль идеальным транспортным средством для человека нашего времени, который вынужден быть быстрее, собраннее, зорче и наблюдательнее, чем прежние поколения. Благодаря контрастам и быстрому развитию автомобиля наметился подъем, немыслимый для любого другого транспорта. Ранним утром автомобиль уже скользит по ухабистым дорогам маленького городка, и ты – в нем, а не в купе на железнодорожной насыпи; часом позже ты уже сможешь послушать жужжание пчел на лугу, залитом солнцем, и тебе покажется, будто весь мир превратился в бесконечную поляну; а в полдень ты будешь лакомиться изысканными деликатесами в фешенебельном «люксе» на изысканном курорте; днем ты сможешь остановиться у озера, чтобы искупаться, а вечером твой автомобиль отправится с Корсо[40] в темноту лесных дорог, словно доисторическое сказочное насекомое со светящимися щупальцами фар, разгоняющими тени. Пейзажи во всем своем многообразии остаются позади, сливаясь в сказочную мозаику и превращаясь в фантастический вихрь, а когда колеса начинают крутиться быстрее и стрелка тахометра оживает, мир проносится вдоль белого полотна дороги, словно быстро крутящаяся кинопленка.

1925

Авус[41] и азарт гонки

Жужжание, кружение и разноцветный калейдоскоп трибун, переполненных людьми, резко замирают, рождая дрожащее напряжение; сосредоточенное молчание: все смотрят на длинный ряд блестящих машин, перед которым медленно-медленно поднимается рука с флажком, – и наконец освобождает их, опустившись со свистом и превратив тишину, словно волшебная палочка, в рычащую битву моторов, уносящихся на бешеной скорости по серой ленте шоссе. Но уже спустя несколько минут тяжелые машины снова приближаются; пригнувшись, сливаясь с хаосом никеля, рычагов и выхлопов, нависают сгорбленные фигуры гонщиков над рулями, блестящими, словно серебристые рога сказочных животных; группа гонщиков растянулась: один оторвался на несколько метров, остальные мчатся следом, как стая волков, и на полном газу входят в вираж, так что колеса, пытаясь сопротивляться законам притяжения и падения, оказываются в невероятном, диагональном положении, от которого захватывает дух. Но Авус становится свидетелем рекордов скорости не только в дни больших спортивных состязаний. Желание устроить маленькую приватную гонку охватывает каждого водителя, как только он попадает на Авус. Едва оставив за спиной арку ворот, водитель устраивается поудобнее в седле мотоцикла или на водительском кресле автомобиля, еще раз быстро проверяет дроссельный рычаг, сцепление и тормоза, бросает любовный взгляд на тахометр, стрелка которого пока что, играя, покачивается где-то внизу в диапазоне скорости, разрешенной властями, поправляет кепку, шлем, очки, затем дает газ и мчится вперед. Его так легко понять, этого любителя-автогонщика, – кто может устоять перед искушением наконец-то проехаться по трассе, позволяющей выжать максимальную скорость из автомобиля или мотоцикла? Даже самое гладкое шоссе имеет столько неровностей, не говоря уж о выбоинах, которые встречаются на каждом метре, что почти невозможно и, уж во всяком случае, вредно для машины использовать ее мощность больше чем на пятьдесят – семьдесят процентов. А летний Авус представляет собой по утрам и вечерам маленькую тренировочную трассу, на которой не только профессиональные гонщики с блокнотом на соседнем сиденье делают круг за кругом, но и любители могут проехаться наперегонки с ветром, чтобы пейзаж замелькал за окнами автомобиля, будто ты летишь на обезумевшей карусели, и полностью отдаться своей страсти, хоть раз загнав стрелку за мистическую отметку в сто километров, не опасаясь штрафа.

1925

Только не на своих двоих!

«Автомечты» современного человека

Тридцать лет назад – всеобщее посмешище, неисчерпаемый кладезь шуток для сатирических журналов и карикатур, повод покачать головой для каждого «благоразумного» человека; двадцать лет назад – дышащее огнем, требующее ремонта, легко взрывающееся чудовище, грохот которого распугивал деревенских детишек и которое нуждалось в передвижной мастерской; пять лет назад – любимая собственность валютных спекулянтов и удобная мишень для метких высказываний левых интеллектуалов; а сегодня – огромная сила, чародей, цель, к которой страстно стремится каждый: автомобиль.

«Только не на своих двоих!» – вот девиз жителей современного крупного города. Эта история началась с велосипеда. Но передвижение за счет собственной силы скоро вышло из моды, хотя некоторым оно было бы очень полезно. Эта странная штука – таинственный мотор – околдовала всех; люди не могли успокоиться до тех пор, пока у них не появлялась возможность жонглировать загадочными терминами: «лошадиная сила», «цилиндры», «ход поршня» и «тормоза».

Находчивые сделали из нужды добродетель. Они изобрели для тех, кто не мог себе позволить автомобиль, вспомогательный мотор, который можно прикрепить к любому велосипеду. Тут-то и началось! В воспоминаниях невольно всплывают идиллические картины детства: вот велосипедик с навесным мотором, пыхтя, сопя, постанывая, с тяжкими, ужасно тяжкими постреливающими выхлопами движется по улице со скоростью пешехода, оседланный солидным стокилограммовым мужчиной, который воинственно смотрит вдаль и сидит на несчастном кашляющем велосипеде в такой спортивной, напряженной позе, словно мчится по решающему кругу на гонках за Большой приз города Монца[42] со скоростью сто пятьдесят километров в час. Неудивительно, что под тяжестью такой огромной жировой массы, смутно напоминающей человеческое тело, несчастный стальной скелет ожидает жалкая участь и он очень скоро испустит свой последний бензиновый вздох.

Но главное – внешний вид! Он – все! Именно у мотоциклистов! Еще до экзамена перед взыскательной комиссией приобретается костюм. Даже зеркала в магазинах смеются, когда молодой человек рассматривает, словно павлин, свою от природы не слишком щедро одаренную фигуру, облаченную в изысканно топорщащуюся кожаную куртку последнего фасона, а огромная кепка с застежками, ремнями, наушниками, пуговицами, кожаными завязочками и, если возможно, еще и с вмонтированными полевым биноклем и счетчиком пробега украшает приятное туповатое лицо с мелкими чертами, и только уникальные по величине уши кокетливо торчат из-под нее; телесная пышность спутницы заполняет тем временем огромные клетчатые бриджи. Это неписаный закон: чем пышнее округлости, тем больше их обладательницам хочется надеть бриджи! Пусть только посмеют сказать, что бриджи хорошо смотрятся лишь на стройных, а для полных женщин больше подходят практичные спортивные брюки, – подите прочь, искусители! Мы спортсмены или нет? Значит, бриджи, даже если придется купить еще и специальный корсет, чтобы бестолковые швы коварно не разошлись.

А теперь за дело! Давай сюда мотоцикл! Он, конечно, немного легковат и предназначен только для одного пассажира, но зато наверняка иногда проезжает больше двадцати пяти километров. А если ехать вдвоем – получится больше пятидесяти. Поэтому давай залезай в запутанные иероглифы пуловера с красивым египетским рисунком, натягивай гетры на икры, перепоясывай чресла поясом кожаной куртки, натягивай большие, достающие до лопаток перчатки с отворотами, обматывай бесконечный шарф вокруг горла, нахлобучивай защитный шлем, напяливай очки от солнца – и в путь, мчись вперед на полутора лошадиных силах!

Стоп, погодите! Наш герой забыл включить зажигание и теперь будет возиться со стартером, яростно приседая, проклиная низкое качество промышленности, пока не заметит своей оплошности, – а скорее, пока кто-нибудь из собравшейся вокруг злорадной ребятни (они ведь все давно специалисты) под аплодисменты многочисленной публики не скажет ему об этом.

Осрамившись до мозга своих автолюбительских костей, он в спешке покидает место позора. Но вскоре настроение снова поднимается – разве он не выглядит шикарно, современно, элегантно, спортивно? Правда, в костюме жарковато, но что поделать? Это вопрос чести – одеваться для каждой поездки в шерсть и кожу, пусть даже проехать надо от Кайзердамм до Унтер ден Линден, а не до Северного полюса.

Но даже туда не доехать! Уже на ближайшем перекрестке мотор начинает безжалостно чихать, а выхлопная труба настойчиво греметь. Потом оба перестают работать и встречают пассивным, но упрямым сопротивлением все попытки привести их в чувство. Мотоциклист проявил предусмотрительность, залив утром ведро масла, чтобы машина не перегрелась. В результате свечи зажигания замаслились и бастуют. Разумеется, у него с собой есть все, кроме свечей. К тому же сегодня воскресенье… А что свечи можно почистить, он не знает. Ну что ж, снова старая песня на новый лад: «Тяни, пока тянуть ты рад…»

Но кроме мотоциклистов-«спортсменов», существует еще один тип – мотоциклист-«денди» и «леди-пассажирка». «Денди» ездит только в белых замшевых перчатках; кепку он всегда надевает козырьком на затылок. Как продуман, элегантен, изыскан жест, которым он дает знать, что собирается свернуть! Восторг! Иногда он ездит и без рук, но только если есть зрители. Его машина, разумеется, первого класса! «Леди» блистает самыми что ни есть шелковыми чулками; прямо-таки ультрашелковые чудо-паутинки, которые она, упаси Бог, и не пытается скрыть. А к ним в придачу – не туфли, а произведение искусства с почти трансцендентальным, вдохновенным силуэтом. Настоящая эстетка, человек настроения, она красится в тон пейзажу, и поэтому, учитывая изменчивый характер природы в окрестностях Берлина, у нее всегда полон рот забот. В коляске мотоцикла культура превыше всего!

Но не зря мотор мотоцикла – живое существо! С уравнивающей всех справедливостью он укрощает воображал, изобретательно используя скорость вращения для разбрызгивания масла, оставляющего грязные разводы и пятна на чулках…

Но что мы болтаем об этих мелочах дорожного движения, разве не существует более важных вещей? Разве продавцы не раздаривают автомобили, не разбрасываются ими, не отдают их даром в рассрочку с выплатами почти по марке пятьдесят? Продавец убедительно докажет это. Итак, берем, так уж и быть, вот тот шестиместный автомобиль с мотором в сто сорок лошадиных сил, ей-богу, только чтобы сделать продавцу одолжение…

Самое важное, разумеется, – цвет и клаксон. Если у автомобиля нужный, подходящий к спортивному костюму цвет, он – это совершенно ясно – будет хорошо ездить, так думает супруга. А чем громче сигнал клаксона, тем надежнее кажется автомобиль. Тормоз на четырех колесах подразумевается без слов; госпожа Нувориш требует даже для запасного колеса специальный запасной тормоз… Осторожность прежде всего.

Но тут вступает муж; его неодобрительный взгляд падает на приборную панель: «Да на ней ничего нет». Он оскорблен в лучших чувствах: нашпигованная приборами панель – свидетельство компетентности, необходимое для любого честолюбивого водителя. Она должна выглядеть как центральный пост огромного вокзала; и чем меньше автомобиль, тем больше должно быть манометров, тахометров, часов, рычажков, переключателей, контрольных аппаратов и тысяч других штук. Даже если большинство из них не нужно или не работает – все равно не помешает и выглядит восхитительно серьезно, а это главное! Особенно по вечерам, когда приборная панель светится магическим синим или зеленым цветом, – она вызывает восхищение любого дилетанта.

У автомобиля есть неоценимое преимущество перед мотоциклом: его труднее опрокинуть. А значит, в нем можно беззаботно катиться куда угодно. Самое мерзкое, что поначалу дороги кажутся слишком узкими. Кроме того, ремонтная мастерская всегда оказывается не там, где случается авария, а примерно в двадцати километрах от этого места. Но ничего, можно попросить, чтобы вас отбуксировали. Проголосовать попутному автомобилю, два пальца к козырьку:

– Друг-водитель, у меня авария…

Вытаскиваешь трос, и вперед. Правда, когда потом выясняется, что вся авария – соринка в карбюраторе, которую очень просто было удалить, продув его, совершенно непонятно, почему «друг-водитель» так страшно ругается, а мастер смеется до упаду над «воскресным автомобилистом». Да и кто может разобраться во всех этих мелочах…

Самый излюбленный вид спорта – охота на дичь для воскресного жаркого с использованием автомобиля; предпочтение отдается птице. Затем, само собой разумеется, благополучное возвращение в спящий город должным образом отмечается и доводится до сведения соседей оглушительными гудками. Долой старомодную тактичность!..

Можно рассказать еще и о другом: о водителях, которым необходимо обогнать любой автомобиль, оказавшийся впереди, до тех пор пока они однажды не испытают свою машину на прочность при столкновении с деревом; о водителях, которые называют автомобили всех марок, кроме той, на которой ездят сами, «жалкими швейными машинками»; о «семейных экипажах», о пикниках за городом, о замечательных поездках на уик-энд к озерам в окрестностях Бранденбурга, о незабываемых днях и часах…

Но тут мы уже попадаем в область мечтаний!.. Будь что будет – и даже если у нас всего лишь древнее жалкое корыто, над которым все смеются, – пусть себе смеются, – главное, оно ездит. Будь то роскошный автомобиль с мотором в сто двадцать лошадиных сил или хилая колымага с одноцилиндровым двигателем в две лошадиные силы, – каждому приятно быть своей собственной железной дорогой, составлять расписание в соответствии со своим настроением и делать остановки в этом прекрасном мире там, где нравится именно ему!

1925

Дорожное движение в большом городе

По блестящему, как зеркало, асфальту несется невероятное количество сверкающих лимузинов, приземистых спортивных автомобилей, грохочущих мотоциклов, гремящих грузовиков; они обгоняют друг друга, сигналят, скапливаются и разъезжаются бесконечными потоками; вдруг посреди этой сумятицы поднимается рука регулировщика, и, как по волшебству, замирает мчащаяся кинопленка шоссе, длинные ряды машин останавливаются как вкопанные, автоколонны замирают на полпути, словно очутились в поле действия невидимых сил, шум стихает, замолкает концерт гудков, только тихо жужжат фыркающие моторы – и по узкой тропе пешеходы без боязни переходят улицу, защищенные от бурного потока машин, застывшего, как стена из металла, пока рука волшебника не опустится и не возобновится безумная гонка. Еще совсем недавно – немногим больше двух лет назад – в Германии совсем не знали, что такое регулировщик, а сегодня он самый необходимый участник уличного движения. Поэтому ему надо уделять как можно больше внимания. Чтобы его жесты были видны как можно дальше, на всех основных перекрестках Нью-Йорка, города с образцовым уличным движением, установлены специальные башни, из которых регулировщики с помощью световых сигналов руководят уличным движением. Башни на площадях оказались непригодными – требуется слишком много времени, чтобы оттуда наблюдать за всеми потоками машин… Уже было несколько случаев, когда ночью и в туман машины сбивали стоявших на перекрестке регулировщиков. Их пытаются сделать более заметными также при помощи различных атрибутов униформы: белых кепок, белых плащей и белых перчаток со специальными устройствами, подающими световые сигналы. Очень опасные места – трамвайные и автобусные остановки, которые в Берлине недавно оградили яркими столбиками. В последнее время предприняты многочисленные попытки по обеспечению безопасности движения. Как важно найти удовлетворительное решение этой проблемы, доказывает тот факт, что масштабные мероприятия позволили, например, в Нью-Йорке за последние пять лет снизить количество несчастных случаев на дорогах на сорок процентов.

1925

100 километров!

Хроника автокатастроф

Было лето 1925 года. Уже больше недели мы ездили на нашем автомобиле по Германии. Вообще-то мы хотели за два дня добраться от Берлина до голландской границы, но в пути поняли, как замечательно ехать без цели куда глаза глядят, и начали бродяжничать; каждое утро, упаковывая чемоданы, мы не знали, где на исходе дня найдут приют наши шестьдесят лошадей. Современная романтика автодорог вдохновляла нас на такие фантастические импровизации, на какие обычно способна только юность… Мы ночевали в сонных деревушках и просыпались по утрам от криков петухов и пения ласточек, мы пили парное молоко, испытывая буколическое чувство близости к родной земле… Мы заигрывали с девушками, восхваляли сельскую жизнь и клялись никогда больше не возвращаться в город, но уже через несколько часов сидели на террасе фешенебельного отеля «Люкс» на каком-нибудь курорте, а после обеда снова лежали посреди тихого луга и слушали жужжание пчел… Но самыми прекрасными были поездки в темноте, когда огни фар, как белые охотничьи собаки, неслись перед нами…

Потом нога медленно надавливала на педаль газа, руки крепче сжимали руль, и мы, как настороженные кошки с жадно раскрытыми глазами, придвигались ближе друг к другу; стрелка тахометра, дрожа, ползла все дальше и дальше вправо, рычание мотора превращалось в ликующее пение – и наш автомобиль, опьяненный скоростью, мчался сквозь синюю ночь, подобно бледному привидению…

Тут шоссе сделало поворот и побежало вдоль железнодорожной насыпи. Рельсы блестели в лунном свете, а в нескольких сотнях метров от нас мелькали яркие хвостовые огни поезда.

Нас охватило честолюбие. Мы должны были догнать поезд! Мы двигались все быстрей и быстрей, пока наконец не поравнялись с ним. Началась гонка гигантов. Мы выжали полный газ и постепенно обгоняли. Неожиданно насыпь стала ниже, фары осветили поворот, ограду – сразу же за поворотом шоссе пересекало железнодорожные пути, столкновение казалось неизбежным, но тормоза, установленные на всех четырех колесах, в последний момент развернули автомобиль поперек шоссе – в поле, колеса забуксовали, он опрокинулся, и мы вылетели на землю; но машина больше не перевернулась и не повредила нас…

Несколько ушибов, несколько растяжений, бледные лица – но мы остались целы. Автомобиль сильно пострадал: грязезащитные крылья оторваны, одно колесо отвалилось, ось сломалась, радиатор разбит… Это было не так уж и страшно – страховка должна покрыть ремонт… Но мы поклялись никогда больше не устраивать гонок на незнакомых дорогах!..

Роковая цифра «100» на тахометре имеет магическую силу. Пятьдесят процентов несчастных случаев происходит именно по ее вине. Обычное, почти ежедневное газетное сообщение: «Вчера у автомобиля господина Икс отказало управление, он врезался в дерево и полностью разбился. Пассажиры… и т. д.» – полная чушь в части объяснения причин. «Отказ управления» или, как пишут более посвященные репортеры, «поломка рычага управления» – один из самых редких дефектов в автомобиле. Он существует исключительно в воображении репортеров, так что в ответ на любое из многочисленных сообщений подобного рода можно, спокойно ухмыляясь, покачать головой и подумать: «Мне бы заботы этого репортера, который наверняка еще ни разу в жизни не сидел за рулем…»

Современные автомобили надежны в эксплуатации. Из ста несчастных случаев на дорогах по меньшей мере девяносто девять происходят по вине водителя. Отказывает не автомобиль, а водитель, который не знает в точности, чего он может ожидать от своей машины. Конечно, при этом мы не говорим о неизбежных несчастных случаях, которые могут произойти даже с превосходным водителем. Если огромный дог неожиданно выскакивает из подъезда дома под колеса, тут и самый опытный водитель может оказаться в кювете. А если какой-нибудь пешеход пытается в последний момент проскочить прямо перед автомобилем и приходится очень резко тормозить, то всегда велика вероятность, что ты стукнешься головой о лобовое стекло и будешь выглядеть так, словно участвовал в тяжелом поединке.

Езда по шоссе – наука, изучение которой не заканчивается при выдаче официального удостоверения в полицейском участке. Наоборот, тут-то все и начинается.

Глубокое заблуждение любого начинающего водителя – уверенность, что в городской сутолоке ездить труднее, чем на шоссе. В городе ты связан лимитом скорости, обеспечивающим в случае опасности относительно короткий тормозной путь. Сложно ездить только в сырую погоду, потому что тогда автомобиль может потерять равновесие и его начнет заносить. Такое скольжение по мокрому асфальту может стоить колеса или оси, если автомобиль врезался в фонарный столб или в дерево. На оживленных улицах это часто приводит к столкновению с другими автомобилями, которые особенно опасны для пассажиров лимузина, потому что обычно сразу же разбиваются стекла. Поворачивая на мокром асфальте, вообще нельзя быть достаточно осторожным…

Несчастные случаи со смертельным исходом происходят в основном на загородных шоссе. Автомобилю, едущему со скоростью сто километров в час, даже при самом резком торможении нужно еще не менее пятидесяти метров пробега, прежде чем он остановится. А теперь представьте себе – и такое случается часто – шлагбаум сразу за неожиданным поворотом или перекрытую дорогу, неосвещенную крестьянскую повозку или велосипедиста, едущего без фонарей не по той стороне улицы, – нетрудно вообразить ужасные последствия такого столкновения… Одна из самых частых причин столкновений – обгон на узкой дороге. Есть водители, которые не могут видеть впереди другой автомобиль. На максимальной скорости они устремляются за ним. Но едва второй водитель замечает, что происходит, он сразу пытается вырваться вперед, и начинается маленькая приватная гонка. Если идущий на обгон водитель ошибется всего на десять сантиметров, он попадет левыми колесами на проходящую рядом с шоссе проселочную дорогу, а это – рыхлая земля, и если ему не удается тут же вырулить на твердую почву, то резкое одностороннее торможение опрокидывает и переворачивает автомобиль.

Чем быстрее едет автомобиль, тем сильнее удары, которые он получает из-за неровностей дорожного покрытия, и тем большего напряжения требует управление им. Одного мгновения, одного слова, одной секунды ослабленного внимания часто бывает достаточно, чтобы радостная поездка закончилась ужасно.

Известно, что по ночам фары слепят глаза животным, и те совершенно неподвижно застывают посреди шоссе. Недалеко от Меппена я однажды заметил примерно в ста метрах от себя темный силуэт, который поначалу принял за тень. На всякий случай я сбавил скорость, потому что совсем не знал этой местности. И правильно сделал, потому что, когда я остановился в десяти метрах от этой тени и вышел, она с громким хрюканьем умчалась прочь: это были три крупных кабана…

Прошлым летом на острове Рюген произошла автокатастрофа со смертельным исходом из-за оленя, который стоял, ослепленный, посреди шоссе. Автомобиль наехал прямо на огромное животное. При ужасном столкновении пассажиров выбросило, причем прямо под опрокинувшийся автомобиль, и все получили смертельные ранения.

Своеобразная авария была у одного из моих друзей, который ехал ночью на маленьком спортивном автомобиле с довольно большой скоростью. Испуганный заяц пытался перебежать через шоссе, столкнулся с автомобилем и ударился о стекло фары, так что и стекло, и лампа разбились. Водитель, который не знал, что произошло, предположил поломку оси, резко затормозил на мокрой дороге, врезался передним колесом в дерево и повредил ось, чего вначале и опасался.

Когда господин Икс, купивший три месяца назад автомобиль или мотоцикл, рассказывает своим друзьям, собравшимся за столиком для постоянных посетителей в кафе и внимающим, открыв рот, его рассказам, что он ехал с максимальной скоростью сто десять километров в час и со средней скоростью восемьдесят, что он пошел на поворот на скорости семьдесят пять километров и т. д. и т. п., можете ухмыльнуться, прикрывшись бокалом пунша, и посмеяться над дилетантами, которые принимают все это за чистую монету. Ничем не хвастаются с бо́льшим удовольствием, чем скоростью. Если автомобиль, имеющий максимальную скорость сто двадцать километров в час, едет со средней скоростью шестьдесят, то это уже достижение, достойное уважения. О людях, рассказывающих, что они на длинном отрезке пути выжимали больше, следует сразу же сообщать полиции, это будет лучше всего, потому что в таком случае они наверняка проезжали через деревни и маленькие города слишком быстро и тем самым проявляли неосторожность.

Каждый водитель должен помнить, что только в Берлине за один квартал происходит 3034 несчастных случая на дорогах – то есть каждый день по 34, – и ездить надо крайне осторожно. А каждый пешеход должен отдавать себе отчет в том, что только в Берлине за один квартал происходит 353 столкновения по вине пешеходов, и поэтому он обязан соблюдать хоть какой-то порядок на дорогах.

1925

Место для автомобиля

Два последних года принесли с собой бешеное развитие дорожного движения в Германии. В связи с этим обострилась проблема размещения автомобилей. Почти все немецкие города имеют столетние традиции и строились в то время, когда существовали только конные повозки и экипажи. Этим объясняются, во-первых, недостаточное развитие транспортного сообщения из-за узких, извилистых улиц, не рассчитанных на автомобили, а во-вторых, отсутствие в центральных жилых кварталах городов места, где можно поставить автомобиль.

Америке в этом отношении легче; там города спроектированы уже в расчете на автомобили. Когда в Америке строится новый населенный пункт, первым делом возводят почтамт, а потом – гараж. На каждой улице есть большие, вместительные гаражи с современными удобствами и – прежде всего – отвечающие требованиям автолюбителей.

В Америке относительно мало таксистов. Там у каждого своя машина. И у нас количество автолюбителей быстро растет. Поэтому надо строить большие гаражи.

Автолюбителю больше всего нравится возможность отдать свою машину в «пансион» при гараже. То есть он требует, чтобы автомобиль был всегда чистым и готовым к эксплуатации; поэтому гараж должен иметь хорошие мойки, собственный штат мойщиков и собственные заправочные установки. Это нетрудно и уже делается во всех крупных гаражах. Но кроме того, гараж должен иметь или ремонтную мастерскую, или по меньшей мере профессионального автомеханика, который регулярно осматривает автомобиль для выявления мелких дефектов, чтобы владелец об этом не волновался. Так как из-за недостатка гаражей водитель часто вынужден оставлять машину довольно далеко от дома, он требует от современного «гаража-пансиона», чтобы за умеренную месячную плату шофер по утрам доставлял автомобиль к дому, а по вечерам забирал его. Это вообще самая основная предпосылка для решения проблемы гаражей, потому что хозяин тогда сможет оставлять свой автомобиль даже в отдаленном от его квартиры гараже, и это не вызовет дополнительных затрат времени. Но это и предпосылка для строительства будущих гаражей. Из-за ограниченности площадей в больших городах рано или поздно придется перейти к строительству многоэтажных гаражей. До сих пор в немецких гаражах были только боксы на уровне земли. Это неэкономично. На той же площади многоэтажный гараж может с удобством вместить в три или даже в четыре раза больше автомобилей, а потом, в результате увеличения платы за аренду, озаботиться дальнейшим расширением и обустройством. В Америке существует большое количество образцовых конструктивных решений строительства огромных гаражей с большими подъемниками, покатыми въездами и т. д. Там люди вообще изобретательнее, чем у нас. Гаражи, расположенные на плоских крышах больших домов, уже не редкость; подъемники доставляют автомобили вверх и вниз. Многие улицы одновременно служат местами стоянки, причем автомобили стоят не как у нас, параллельно бортику, а наискосок, потому что так может поместиться больше машин. Безусловно, не только в пригородах, но и в деловом центре города можно было бы, благодаря рациональному использованию имеющихся возможностей, с большей выгодой организовывать стоянки, нехватка которых частично связана с недостатком места. Так, некоторые дворы, некоторые широкие проезды могли бы принести владельцу дополнительную ренту, если бы он согласился сдавать их в рабочее время в качестве места для дневной стоянки. Ведь иные владельцы автомобилей с большим удовольствием ездили бы на работу на своей машине, если бы знали, где они смогут на время работы оставить автомобиль. Наверняка было бы возможно таким образом лучше использовать имеющиеся в городе площади, а присмотр за стоянками в течение дня за небольшую плату с каждого водителя с удовольствием осуществляли бы безработные. Естественно, эти люди должны иметь официальное удостоверение. Также можно было бы устроить при театрах, кино, ресторанах, ярмарках что-то вроде «автогардероба». Смотреть за машинами могли бы портье или служащие. Если стало бы известно, что заведение берет на себя такую заботу, оно, безусловно, пользовалось бы большей популярностью, потому что автомобилисты неохотно ездят на других видах транспорта. Сегодня, в эпоху недорогих автомобилей серийного производства, необходимо как можно быстрее приняться за проблему гаражей и мест стоянки автомобилей, еще до того как их наплыв приведет к хаосу. Уже в ближайшие месяцы количество автомобилей резко увеличится, о чем свидетельствуют поток заявок на водительские права и огромное количество желающих сдать экзамены по вождению. Сейчас можно купить хороший маленький автомобиль за две-три тысячи марок. А преимущества автомобиля как средства передвижения настолько очевидны, что еще больше людей решилось бы на эту покупку, имей они удобный гараж. Для современной экономики автомобиль необходим; стимулировать его распространение – значит одновременно стимулировать развитие экономики!

1926

Роковые автомобильные гонки

К сожалению, вчера на Авусе на гонках за Большой приз Германии произошло несколько несчастных случаев. Два человека получили смертельные ранения, около десяти – тяжелые телесные повреждения.

Страшная авария случилась в четверть четвертого недалеко от трибуны прессы, примерно в ста метрах от старого домика лесничего Айхкампа. Водитель гоночного «мерседеса», шедшего под номером 19, Адольф Розенбергер из Пфорцхейма, который на сумасшедшей скорости приближался к трибуне, с опозданием подумал о том, что на этом круге ему надо заправиться, и поэтому резко затормозил, чтобы остановиться у заправочной станции. При этом автомобиль на скользкой дороге занесло, дважды развернуло, он с размаху ударился задом об опору четвертого стенда хронометристов и сломал ее. Как раз в это время несколько человек записывали на стенде время участников. Студент Клозе из Технического института в Шарлоттенбурге, проживающий по Плануфер, 21, скончался на месте от перелома черепа. Художник Густав Розенов получил тяжелые ранения ног, студент Кляйнзорге покалечил голову и ноги. Розенбергер повредил голову и ушиб плечо, у его штурмана Вильгельма Логгелина ранена голова, и ему поставили диагноз «сотрясение мозга». Розенов, которому в Лихтенфельдской окружной больнице ампутировали обе ноги, умер ночью после переливания крови, причем донором выступал один из врачей. Розенбергера, доставленного вначале также в Лихтенфельдскую окружную больницу, вчера по его желанию отпустили домой, но сегодня утром он отправился в клинику тайного советника Борхардта, где будет произведено рентгеновское обследование. Его штурман находится в больнице Святой Гильдегарды в тяжелом состоянии. Студента Кляйнзорге пришлось доставить в больницу. Состояние удовлетворительное.

Второй несчастный случай произошел незадолго до этого на северном повороте перед трибуной Б. Там гоночный автомобиль «тальбо», который вел Урбан Эммерих из Праги, вынесло на откос, он перевернулся, попал на газон и пробил ограду, отделявшую трассу от зрителей. Три человека пострадали: фотограф Вильгельм Брэмер, проживающий по Плануфер, 10, получил ранение головы и перелом носа, конторская служащая Шарлотта Дидерикс из дома № 3 по улице Шопена – ранение ноги и растяжение сухожилия, а полицейский унтервахмистр Грэтц (Шлосштрассе, 1, Шарлоттенбург) – ушиб лопатки.

Третий несчастный случай произошел почти в то же время на прямой у отметки 11,5, примерно в двух километрах от южного двойного поворота. Там гонщик Жан Шассань пытался свернуть на правую дорожку и наехал на барьер. Шассань ранил голову и вывихнул руку. Его штурман Реймон Ниве отправлен в Лихтенфельдскую окружную больницу с тяжелым сотрясением мозга.

Четвертое несчастье приключилось с гоночным автомобилем «плутон», который вел инженер Альфред Медерер из Вильмерсдорфа; очевидно, у него отказало рулевое управление. Медерер получил сотрясение мозга и, вероятно, перелом ребер, его штурман Макс Хенкель – ранения левой руки.

Гонки на Авусе за Большой приз Германии прошли на редкость благополучно. Только один человек скончался на месте, только одному пришлось ампутировать обе ноги, только нескольким проломили головы, всего один автомобиль въехал на полной скорости в публику, всего несколько зрителей пострадали от наезда.

Итак, гонки на Авусе прошли чрезвычайно благополучно, потому что если бы они прошли нормально, то произошло бы еще больше несчастий; не было сделано ничего, чтобы защитить публику; зато было сделано все, чтобы затруднить оказание какой бы то ни было помощи.

Эти гонки ни в коем случае не должны были состояться. Авус – узкая магистральная дорога, находящаяся в плачевном состоянии; как гоночная трасса она абсолютно непригодна. Особенно для скоростных автомобилей, несущихся со скоростью сто семьдесят километров в час. Она слишком узка, слишком ухабиста и покрыта скользким, устаревшим покрытием, содержащим слишком много вара. На эту узкую трассу организаторы гонок выпустили одновременно около сорока гоночных автомобилей.

Полиция не должна была разрешать эти гонки. Эти гонки ни в коем случае не должно было допустить руководство Авуса. Эти гонки ни в коем случае не должен был организовывать автомобильный клуб Германии. Потому что эти гонки были полной халатностью по отношению к публике. Чудо, что не было убито гораздо больше людей.

Трибуны на Авусе расположены непосредственно у гоночной трассы. Большей частью они защищены лишь слабыми деревянными заборами или проволочной решеткой, напоминающей ограду курятника или палисадника перед домом. Сразу за ней – первый ряд скамей, на которых сидят зрители.

Автомобиль Розенбергера во время аварии раскидал половину тяжелых железных опор стенда хронометристов, словно спички. Нетрудно представить, что произошло бы, если бы машина врезалась в зрительские трибуны.

Только невероятная собранность гонщика Урбана Эммериха помогла в последнюю секунду предотвратить большое несчастье. Машину Эммериха занесло недалеко от трибуны, и случилось бы страшное, если бы гонщик, невзирая на опасность для собственной жизни, намеренно не вывернул бы свой автомобиль в сторону опоры ограды. Благодаря этому были ранены только три человека.

Зрительские трибуны Авуса расположены слишком близко к гоночной трассе. Это создает опасность не только для зрителей, но и для гонщиков. На хорошей гоночной трассе, когда автомобиль заносит (что происходит часто), всегда есть еще много места, чтобы гонщик успел справиться с управлением. Когда машину заносит на Авусе, это приводит к несчастным случаям.

Стенд хронометристов стоит прямо на гоночной трассе. Он совершенно не защищен. Его следовало бы отодвинуть по меньшей мере на десять метров и оградить хотя бы дощатым забором. Жертвами этого упущения стали три молодых человека, даже не участники гонок, а студенты, нанятые хронометристами. Один из них погиб. Второму ампутировали обе ноги. Поломаны юные жизни, семьи скорбят – и все лишь из-за того, что на таком опасном месте не было прочной ограды стоимостью всего в несколько марок.

Когда после первых кругов начался дождь, все почувствовали, что теперь смерть поджидает на каждом шагу. Автомобили скользили и виляли на мокрой дороге, их поливал дождь и обдавало водой из луж, во всех колесах словно притаилась смерть.

В этот момент организаторы должны были на несколько часов приостановить гонки. Они не подумали об этом и тогда, когда появились жертвы, а количество раненых возросло.

Неожиданно автомобиль Розенбергера занесло, он пробил опору стенда и с грохотом врезался в кучку хронометристов. Пять человек упали, обливаясь кровью.

И тут случилось страшное: медико-санитарная служба не справилась со своими обязанностями. Раненых просто оставили лежать, потому что санитары не решались до них дотронуться. Ответственный врач тут же помчался к месту несчастья и – не смог помочь, потому что не было перевязочного материала, чтобы наложить шины пострадавшим. Не нашлось даже стакана воды. Машина «скорой помощи» прибыла очень нескоро.

Но с этой машиной связаны особые обстоятельства. Советник медико-санитарной службы доктор Франке из Центра скорой помощи сообщил нам по телефону следующее: руководство Авуса принципиально отклонило услуги Центра. Машине «скорой помощи», которую Центр тем не менее предоставил, было чрезвычайно сложно попасть на место происшествия, потому что существовала опасность столкновения. Устроители Авуса должны были бы предусмотреть установку машин «скорой помощи» в опасных местах и создать для них возможность беспрепятственно выезжать с трассы…

Это легкомыслие уже совершенно невозможно понять: отказ от услуг Центра, раненые вынуждены лежать с переломанными костями на носилках, чтобы не помешать проведению гонок. Рекорды оказались важнее умирающих людей.

С этим прекрасно сочетается поведение руководителя Авуса, который одновременно является членом комиссии по проведению гонок. Этот широкоплечий господин с красивой бело-сине-золотой повязкой на рукаве, живописно закутанный в прорезиненный плащ, беззаботно прогуливался взад-вперед всего в нескольких метрах от места трагедии.

На трибунах люди бились в истерике, раненые стонали, тут же лежал мертвый с раскроенным черепом и разбрызганными по трассе мозгами; каждая рука, способная оказать помощь, была на счету, рук не хватало, не хватало спокойных помощников.

Руководитель Авуса ни разу не взглянул в ту сторону и пальцем не пошевелил, чтобы что-то сделать или хотя бы прикрыть простыней ужасно искалеченного мертвеца; он только проявил потрясающую бестактность, закурив на глазах у обезумевшей публики сигарету, и прошел мимо.

Когда у него попытались спросить, почему он не помогает, он дал классический ответ:

– Это не входит в мои обязанности – я ведь сообщил в санитарную службу…

Вот как ответил руководитель Авуса в двадцати метрах от искалеченного мертвеца; причем он был, без сомнения, самым крепким и спокойным человеком и мог бы несколькими словами и жестами навести порядок и спокойствие среди беспомощных санитаров, которые не знали, что делать. Он предпочел ни во что не вмешиваться. Это не входило в его обязанности.

Личные автомобили руководства гонок были припаркованы в непосредственной близости от гоночной трассы и создавали большую опасность для гоночных машин. Один автомобиль даже стоял на газоне между двумя дорожками (ширина газона всего несколько метров). Когда один из гоночных автомобилей занесло, он выехал на газон и столкнулся со стоявшим на пути личным автомобилем кого-то из руководства. Только по счастью гонщики отделались легкими ранениями, а ведь эта очередная халатность руководства могла бы привести к новым жертвам.

Еще в пятницу во время тренировки произошел несчастный случай со смертельным исходом. С десяти до четырех часов проходила тренировка. После четырех Авус был снова открыт для нормального движения. Несмотря на это, на трассе оставались гоночные автомобили, так как несчастье случилось около половины пятого. Какое легкомыслие! Если бы руководство категорически настояло на том, чтобы все гоночные автомобили покинули трассу, как только ее снова открыли для движения, несчастья не случилось бы. А могло бы быть еще хуже. Гоночным автомобилям со скоростью сто шестьдесят километров в час нечего делать на дороге, открытой для сквозного проезда.

Были еще и чудовищно кощунственные вещи. Через некоторое время после того, как был унесен труп, сообщили:

– Гонщик Розенбергер легко ранен, он уже закурил сигарету…

Крик из публики:

– Это чудесно!.. А что мертвый? Может, он тоже курит сигарету?

Затем мы узнали, что умер еще один участник. Он был безработным. Из-за нескольких пфеннигов его обрекли на смерть. Была ли у него семья? Плачут ли о нем его близкие и грозят ли кулаками тем, кто должен нести ответственность?

Хватит о страшном! Хотел быть гуманным и потому оказался обвинителем. Не отчет о гонках, а суд над гонками!

1926

Quasi una fantasia[43]

За ними помпейским красным тепло светятся стены. С потолка на них стекают потоки света – разбиваясь в глянце капотов на сверкающие каскады и пенясь, они заливают сверкающими клубами широкие витрины торговых залов и вечную суету большого города.

Только стекла отделяют их от живых, мчащихся, жужжащих собратьев, летящих по асфальту, – и это уже делает их другими, странно далекими и желанными. Их окружает волшебство нетронутости – волшебство дремоты, предвкушения, еще не ставшего действительностью. Эти моторы еще никогда не пели своей шумной песни на шоссе, эти фары еще никогда не вырывали путь из теней ночи, из-под этих колес еще никогда не выскакивали облачка из воздуха несущегося им навстречу мира, превращающиеся в мерцающие пылевые знамена.

Эти новые автомобили – само прохладное, волнующее совершенство, еще не включенное в ритм времени, спящее, ожидающее, манящее; покорные соблазнители в одурманивающем триединстве никеля, стали и сияющей краски, окруженные желаниями, тоской и мечтами…

Стекло витрины медленно ползет вверх. Стартер гудит, как потревоженная пчела. Автомобиль мягко выезжает в декабрьский вечер, скользит сквозь рождественскую суету по улицам и площадям. Потом мотор замолкает, хлопает дверца, и поспешные шаги теряются в темноте.

Но уже через несколько минут кто-то спускается вниз по лестнице, с торопливыми вскриками едва подавляемого восторга выскакивает из двери и стоит, обомлев, перед сверкающим рождественским чудо-сюрпризом. Тонкие руки нетерпеливо тянутся к рулю, пятьдесят стальных лошадей начинают бить копытами; руки судорожно охватывают руль, как драгоценную добычу, стройная фигура устраивается на сиденье с мягкой обивкой, и все тело, вжавшись в кресло, воспринимает тихую вибрацию мотора в момент блаженства первого выезда как самую волнующую музыку.

Автомобиль – упаковка современной дамы. Ее мальчишеской грации подходит элегантность и рафинированная практичность этого чуда техники, ставшего эстетическим наслаждением, возвращающим существованию элемент игры, расширяющим возможности этой игры, делающим ее более необузданной и создающим предпосылки для необычных идей и импровизаций.

Можно поехать за покупками… Можно поехать на чай… Можно наносить визиты… Можно забросить в автомобиль лыжи, закутаться в шерсть и кожу и поехать куда-нибудь к манящим трамплинам и спускам… Можно, как цыгане, бесцельно бродить по свету – романтика двадцатого столетия…

Колебания стрелки тахометра сокращают расстояния. Когда она, дрожа, поднимается, черты лица становятся жестче, губы сжимаются, ноздри жадно втягивают воздух, а глаза упиваются летящим навстречу миром, пока автомобиль и сидящая за рулем дама не сольются воедино и граница между человеком и машиной не исчезнет в этом звенящем урагане, бесконечном безрассудстве, безграничной гонке от горизонта к горизонту.

1925

Гвен и автомобили

Моя приятельница Гвен никогда бы не присягнула в том, что битва под Замой[44] произошла в 202 году; было бы также ошибкой начать с ней разговор о теореме Пифагора; к тому же она не всегда уверена, Шуман или Шуберт написал симфонию си минор; но если завязать ей глаза и поставить на Фридрихштрассе, то она, ни секунды не сомневаясь, скажет, какой марки каждый проезжающий мимо автомобиль, сколько в нем лошадиных сил, какой у него стартер и сколько ему лет.

Такова Гвен. Девятнадцатилетняя. Современная. Не сентиментальная. Мышление она рассматривает как неприятную инфекционную болезнь. И только один раз Гвен впала в очень глубокую задумчивость…

Это случилось недавно, когда ей рассказали, что в цивилизованном мире, включая Панков и Вильмерсдорф[45], по слухам, еще живут неандертальцы, которые не в состоянии отличить кабриолимузин от городского купе[46].

Гвен молчала три дня. Потом она решила, что надо что-то изменить, чтобы предотвратить экономическую катастрофу. Планы множились в ее головке, как грибы, и выросли до настоящих хлебных деревьев познания.

Гвен хочет изложить свои взгляды в двух больших трудах. Первая работа должна называться «Астрология автомобиля» и будет посвящена представлениям о кузове и кармическим кривым характеров. К ней будет приложено руководство, как по звездам вычислить предназначенный тебе судьбой автомобиль, а также обзорная таблица автомобилей. Кроме того, будет предпринята попытка проследить влияние солнечных пятен на форму карбюратора… Гвен не мелочится.

Вторая работа имеет название «Какой автомобиль подходит к цвету моей кожи? Какую пудру выбрать для лимузина цвета павлиньего глаза, для алого кабриолета, для лимонно-желтого купе. Фасон шляпы и форма дверцы автомобиля. Вес тела и выбор кузова».

Гвен собирается телеграфировать Дарвину, чтобы он высказал свое мнение о Генри Форде… Рихард Штраус должен попытаться из пошлого четырехтактного мотора сделать современный синкопированный. Герхарт Гауптман якобы согласился сыграть главную роль в фильме «Гёте в автомобиле».

Как я уже сказал, это – моя приятельница Гвен. Талантливая. Девятнадцатилетняя. Не ведает сомнений. Дитя успеха…

1926

Флирт с Карлом

Есть на свете мужчины с именем Карл, и от этого никуда не денешься. Очень может быть, что при крещении им дали другие имена – но есть ли что-нибудь более произвольное, чем имя? Тебе его навязывают в самом беззащитном возрасте, и всю жизнь ты носишь его словно клеймо. Ну разве можно давать существу, которому всего три или пять дней от роду, такую серьезную характеристику, как имя! Здесь непочатый край безмолвных трагедий, на которые почему-то не обратил внимания ни один поэт. Нетрудно представить, до чего человеку может испортить жизнь имя Рауль в сочетании с соответствующей обывательской фамилией. Он наверняка так и не сможет справиться с этим сочетанием, как узник с крепкой решеткой, он будет беспомощно биться об него и ранить руки в кровь. Сколько возможностей уже в зародыше, вероятно, были загублены именем-пришлепкой, которое и потом действовало подобно тормозу! Ведь заранее не известно, станет человек поэтом или диктатором. А может быть, диктором Берлинского радио?

Имена должны подходить, как сшитые на заказ костюмы. Их следовало бы давать уже взрослым людям: это помогло бы избавиться от многих бед.

Но по свету бродит множество Карлов. Даже если они это отрицают и кичатся своим свидетельством о рождении, где записано: Грегор, Эрнст, Курт или Конрад, – все равно они Карлы, потому что в данном случае Карл – это не имя, Карл – это тип.

Он вполне симпатичный. Он крайне непостоянен; носит как чопорные шляпы, так и малаккские трости, иногда любит замшевые туфли или принципиально покупает только серебристо-серые галстуки; можно встретить таких, которые творчески подбирают к смокингу опалы или обожают перламутр; Карл обычно дарит орхидеи, но может принести и букет примул, у этого типа множество нюансов, он чувствует ситуацию…

Но в любви Карл немного прямолинеен. Вообще-то иногда приятно немного с ним пофлиртовать, чтобы ощутить это нежное, смутное ощущение покорности, так оживляющее скуку жизни… Но Карл не может этого правильно понять. В таких вещах он прямолинеен, потому что он Карл.

Часто бывает так: сидишь где-нибудь в холле отеля, на террасе, у окна кафе, удобно устроившись в кресле; играет музыка, по улице беззвучно проносятся автомобили, а где-то поблизости сидит Карл, одетый изысканно и нарядно, и то, что он тут, за одним из столиков, очень подходит к обстановке…

Карл достаточно чувствителен, чтобы заметить, что он невольно в чем-то участвует, но он и понятия не имеет, что стал частью обстановки, как кофе, мараскино или танго. Он невысокого мнения даже о самой изящной форме флирта, его не интересуют безмолвные встречи и дистанция, он не понимает, что все кончено, когда вы встаете и уходите. Скорее всего он полагает, что именно теперь и наступило его время.

Я заключал бесчисленное количество пари на то, что, прежде чем вы пройдете пятьсот метров, Карл нагонит вас и попытается продлить мгновение и поймать сотканное из эфира неопределенности переживание в реальные сети рандеву. Я выиграл почти все эти пари. Лишь немногие вышли вничью; в этих случаях Карл хоть и не подходил совсем близко, но узнавал адрес и начинал писать письма.

Поэтому с Карлом надо быть осторожнее уже с самого начала, чтобы он не испортил вам настроение. Особенно мучительно это в Берлине, потому что здесь каждого третьего зовут Карл.

С появлением автомобиля все изменилось. Теперь, когда кофе, мараскино и настроение в кафе отзвучат и закончатся, вы встаете и замечаете, что Карл в своем углу тоже готовится уходить. Вы выходите, садитесь в свой автомобиль и в то мгновение, когда Карл появляется в дверях, нажимаете на стартер и уезжаете у него из-под носа.

Раньше эпизод заканчивался всегда банально и неприятно; теперь вы ощущаете нежность коварства и блаженство колкости, что делает приключение чуть ли не нравоучительным. Вы развлекаетесь и одновременно воспитываете Карла.

Но может случиться так, что и Карла на улице ждет автомобиль. Тем лучше. Машина помешает ему вести себя безвкусно; самое большее, на что он способен, – обогнать вас, бросив многозначительный взгляд. Но и тот скорее всего будет коротким, иначе Карл рискует врезаться в ближайшую автомашину.

Большее невозможно. Если у вас есть желание повеселиться, вы можете свернуть на центральную улицу с напряженным движением. Карл наверняка устанет. Лучше всего, если регулировщик остановит Карла как раз у вас за спиной, а вы, выжав полный газ, умчитесь прочь.

Если же этого не случится, надо подождать, пока он с многозначительным видом обгонит вас, и свернуть в ближайший переулок. На центральных улицах с напряженным движением даже Карл не сможет развернуться.

Мы плохо обошлись с наследством прошедших столетий. С появлением биржевого листка искусство ведения беседы стало забываться; эпистолярное искусство попало под каретку пишущих машинок; но флирт с появлением автомобиля получил новое развитие, он снова процветает, легкомысленный и беззаботный, потому что автомобиль заботливо охраняет и оберегает его от сурового ветра реальности и приветственно поднятых шляп всяких Карлов.

1927

Безответственный объектив

Аплодисменты коллег по цеху еще не отшумели для фотографа Гешвиндера, сделавшего яркий доклад о культурной ценности фотографий кинозвезд во время уик-энда, когда встал и заговорил, не дожидаясь приглашения, незаметный человечек:

– Уважаемые господа фотографы! Я пробрался на это заседание вашего общества, чтобы хоть раз основательно высказать свое мнение о вашем легкомысленном ремесле… До изобретения фотоаппарата мы жили спокойно и мирно. Серебряная монета считалась серебряной монетой, дерево было деревом, а женщина – женщиной. Правда, существовали и творили художники, но каждый из нас знал, что их картины – это всего лишь преобразованная, ненастоящая действительность.

Но потом появились вы со своими объективами и исказили мир. Вы придумали пустую фразу о неподкупности фотографической линзы, одну из самых лицемерных фраз, какие я знаю. Наоборот, нет ничего более продажного, чем глазок ваших аппаратов, который вы с печальным мужеством двусмысленно называете объективом.

Фотография внесла в жизнь ложную романтику. Не станем пока говорить о портретной эпидемии – несколько слов о ней я скажу позднее, – поговорим о простом и честном: о ландшафтных съемках.

Сколько неудачных отпусков уже есть на вашей совести, господа! В журналах и проспектах видишь восхитительные фотографии: прибой, подобно кружевному канту, лежит перед спокойно дышащим морем; элегантные отважные люди мчатся на водных лыжах по волнам; прекрасные женщины дремлют в плетеных креслах с тентами, но когда ты упаковал вещи и приехал на место, ты видишь море цвета бульона, в котором плавают медузы, жалящие, как крапива; вместо элегантных людей на водных лыжах вокруг галдят красные как раки, лысые мужчины на надувных зверях, а женщины весят не меньше семидесяти пяти килограммов или у них некрасивые ноги. Ну скажите сами, господа: существуют ли вообще женщины, каких вы фотографируете?

Я уверен, что нет! Посмотрите на огромные фотографии во всю страницу в иллюстрированных журналах: богини на фоне неба, леса, моря и террас – при взгляде на них загораются страсти у мужчин целых провинций! Но, собравшись, словно трубадур, и преодолев все препятствия, чтобы добраться до них, ты вынужден с разочарованием констатировать, что это точно такие же люди, как все остальные. Девушки, какие есть и у нас в Дудерштадте или в Баутцене, ничего особенного, некоторых на фото вообще не узнать. А кто виноват? Только вы со своими аппаратами! Я заклинаю вас, господа, не играйте так легкомысленно с представлением о счастье жителей средних провинциальных городов! Не обманывайте наших коммерсантов и молодых чиновников, что существуют такие женщины, как на ваших случайных фотографиях!.. Но поговорим еще о ландшафтных съемках! Попадаются фото одиноких деревенских постоялых дворов в тени огромных лип, собаки нежатся на солнце, куры прогуливаются по столам. Представляешь восхитительную, отрезанную от мира идиллию, такую заманчивую для жителя крупного города, и сразу же заказываешь по телеграфу комнату на месяц, чтобы тебя никто не опередил. Конечно, потом оказывается, что у каждого крестьянина есть автомобиль, у хозяина даже два, так что приходится в спешке удирать от шума этих старых колымаг. А почему? Потому что вы коварно сфотографировали только фасад гостиницы; если бы вы сделали снимок чуть сбоку, любому сразу же бросились бы в глаза гаражи рядом с коровниками.

Ты думаешь, что дерево – это дерево. Но вот приходите вы со своими объективами, своими смягчающими изображение линзами, своей ретушью – и любая неприметная взъерошенная береза кажется памятником природы. А если на курорте растут всего три сосны, вы умудряетесь сделать такую фотографию, словно там огромный высокоствольный лес. Вы ведь не слышите проклятия туристов, которые попались на ваш обман.

Вы просто обрезаете пейзаж там, где вам это подходит – в формате девять на двенадцать или десять на пятнадцать, а нам достается все остальное. Шум, грязь и цены на комнаты вы не фотографируете. У вас маняще сияет солнце, а дождь – живописная нежная полутьма; мы же обливаемся потом или подхватываем насморк, промочив ноги, потому что позволили вашим фотографиям увлечь себя. Если вы окажетесь в пустыне с одним фикусом и лошаком в качестве реквизита, вы сделаете из этого вечер в райском саду.

Но особенно преступны ваши портреты. Вы заманиваете милых, безобидных людей и превращаете их, словно заколдовывая, в напыщенных индюков. Любой трубочист становится у вас Отелло, любая швея – гейшей, а темноволосая бюргерская дочка – обязательно Астой Нильсен[47]. Но самое страшное заключается в том, что эти люди, которых вы выманили из благодатного счастья незначительности, потом чувствуют необходимость соответствовать своим портретам.

Например, Лора, очаровательное дружелюбное создание, была предназначена для того, чтобы стать счастливой женой. К несчастью, она попала в руки одному из этих мастеров диафрагмы, который сделал ее фотографию, где она получилась женщиной-вамп. Это пробудило в Лоре честолюбие; внезапно она начала нескромно одеваться, говорить о фильмах, хвастать тяжелыми психическими комплексами и таким образом полностью уподобилась своему портрету. Результатом стало то, что она своими капризами попортила многим жизнь, сделалась раздражительной, ведь все это не соответствовало ее сущности, и, наконец, начала вести беспутную жизнь и опустилась.

Я предостерегаю вас, господа, от мести разочарованных! Самые циничные из вас утверждают, что единственным препятствием для создания художественной портретной фотографии всегда является только модель, и поэтому гораздо лучше сначала щелкнуть, а уж потом отретушировать до блеска…

Господа, вы угроза государства, вы вызываете семейные конфликты, вы создаете непонятых женщин и разрушаете семейные отношения! Ваши фотографии заставляют сравнивать, и эти сравнения не в пользу действительности! Это – анархизм…

В этот момент маленький, невзрачный оратор получил пощечину от геркулесоподобного фотографа Гешвиндера, который затем мужественно, под громкие аплодисменты вытолкал его из зала.

1928

Новый проект фирмы «Ульштайн»…

Новый проект фирмы «Ульштайн» и предложения по изданию иллюстрированного журнала для автолюбителей

Несколько дней назад ко мне зашел мой преемник из редакции иллюстрированного журнала для автолюбителей «Эхо Континенталь» (издательство «Континенталь, каучук и гуттаперча К°.», Ганновер) и сообщил, что с первого апреля он нанят издательством «Ульштайн» для нового издательского проекта, который должен появиться в начале осени.

Одновременно он спросил меня, не хочу ли я принять в нем участие: он мог бы предложить Ульштайну план, над которым я уже давно работаю.

Без сомнения, Ульштайн хочет издавать иллюстрированный журнал для авто- и мотолюбителей, потому что сильно ощущается нехватка хорошего журнала такого рода.

Есть только плохо редактируемые газетенки, например «Общая газета для автолюбителей», «Новая автогазета» и т. д., и скудно замаскированные пункты приема объявлений, например «Мотор» и т. п. Больше ничего!

Хорошо редактируемый автомобильный журнал, за которым стоит солидное издательство, имел бы большой успех у подписчиков и рекламодателей.

Два примера из практики.

Когда я возглавил редакцию «Эхо Континенталь», журнал издавался тиражом 30 000 экземпляров, распространялся бесплатно, был слабым в смысле редактуры, имел две страницы объявлений и требовал примерно 8000 марок ежемесячных субсидий…

Через полтора года, перед тем как я перешел в «Иллюстрированный спорт», тираж журнала составил 100 000 экз., в том числе 15 000 распространялись по подписке, сам журнал стал в три раза толще, имел первоклассное оформление, 15 страниц объявлений (по 2000 и 3000 марок) и, будучи рекламным журналом, приносил фирме «Континенталь» ежемесячную прибыль примерно в 8000 марок.

Прилагаю два номера, один – начального периода, второй – периода перед моим уходом.

«Континенталь» и сегодня покрывает издержки на этот журнал из доходов от рекламы и размещает огромное количество бесплатной рекламы.

Если это удалось рекламному журналу, который большей частью распространялся бесплатно, то хороший журнал для автолюбителей может рассчитывать по меньшей мере на такой же успех.

Второй пример – из прошлого года. Один знакомый с небольшими средствами основал автомобильный журнал. Так как издание не пользовалось известностью, никто особо не стремился давать туда рекламу (тираж – 300 экз.). Тем не менее в начале этого года журнал уже имел тираж 1000 экземпляров и как-то держался. Мой знакомый спросил у меня совета, и я порекомендовал ему открыть отдел «Автобиржа» (мелкие объявления). Результат – в первом же номере 7 новых страниц объявлений, хорошая прибыль, удвоившийся тираж и прекрасные перспективы.

При этом журнал по своему содержанию не очень интересен, это печатный орган всего лишь нескольких клубов. Прилагаю экземпляр.

Невероятный взлет автомобильного движения породил десятки тысяч автолюбителей, не говоря уже о мотолюбителях, интересующихся, болельщиках и т. д. Это видно по всем статистическим данным.

75 % всех водителей лишь поверхностно знают свой автомобиль, но они все нуждаются в журнале, в котором хотят и должны иметь возможность найти следующее:

1. Официальные сообщения (налоги, строительство дорог и т. д.).

2. Последние инструкции по дорожному движению (включая сведения о хороших и плохих дорогах, автокатастрофах и т. д.).

3. Юридические и правовые советы и предписания (каждому водителю постоянно приходится иметь дело с полицией, а все, что касается кошелька, всегда вызывает интерес).

4. Новинки автомобилестроения (все специальные газеты страдают тем, что понятны только конструкторам; 90 % всех водителей – любители, и им необходимы популярные объяснения, снабженные хорошими иллюстрациями).

5. Новинки в области автопринадлежностей (изобретения, повышающие удобство и комфорт).

6. Уход за мотором и автомобилем (советы по техконтролю и техобслуживанию, проверка знаний водителей, вопросы, связанные с гаражами и т. д.).

7. Советы по вождению (как лучше водить автомобиль, поворачивать, преодолевать подъемы, ездить по горам, как водить маленькие, большие, тяжелые, легкие автомобили, как лучше использовать горючее; карбюратор, смазка, покрышки; автомобиль зимой и т. п.).

8. Какая поломка может случиться и что тогда делать? (Советы и хитрости при всевозможных поломках. Рубрика, вызывающая горячий интерес каждого читателя.)

9. Отчеты о гонках (хорошо поданные, с качественными фотографиями).

10. Путешествия на автомобиле и экономия (вопросы паспортов, заграничные путешествия и пограничный контроль, инструкции по вождению за границей, достопримечательности, багаж, что из запасных частей взять с собой, как самому устранить неисправность и т. д.).

11. Советы, куда отправиться на экскурсию или в путешествие (снабженные красивыми фотографиями статьи о рекомендуемых местах и путешествиях и т. д.).

12. Литературный отдел (очерки, новеллы, может быть, романы).

13. Обмен опытом, консультативный отдел, почтовый ящик и т. д.

Этот список составлен в спешке и составляет примерно ¼ возможных тем.

Нет ни одного журнала, который предлагал бы хотя бы часть этого материала. За время моей редакторской работы в «Эхо Континенталь» многие подписчики выражали желание читать об этом, хотя журнал, как рекламное издание, вынужден был оставаться односторонним.

«Иллюстрированный спорт» не удовлетворяет желаний любителей мотоспорта. В нем лишь несколько страниц, посвященных мотоспорту вообще, и прежде всего он слишком дорог, чтобы выходить массовыми тиражами. Автолюбитель хочет иметь чисто автомобильный журнал, потому что, как это ни странно, он обычно не интересуется другими видами спорта. Журнал должен стоить не больше 1 марки. Он мог бы выходить или раз в 2 недели, или раз в 4 недели.

В ближайшие годы автоспорт будет переживать в Германии подъем (см. статистику). Он нов, а все новое вызывает повышенный интерес. Но его приверженцам необходима информация – ее-то и будет содержать хороший журнал, включающий в себя все.

А если за таким журналом будет стоять большое издательство, то нетрудно будет заинтересовать многочисленные клубы и объединения, немного пойдя навстречу их интересам, и сделать их подписчиками.

В автожурнале редакционная часть имеет мощный тыл в виде рекламных объявлений. Именно реклама, а не количество подписчиков делает журнал рентабельным.

Гимнастика и другие виды спорта – дело хорошее, но они не приносят рекламы. Рекламные объявления в «Иллюстрированном спорте» разве что наполовину объясняются характером издания, т. е. его спортивной направленностью. Остальные объявления печатаются только потому, что это – известный журнал. Объявления похожего рода можно найти и в «Даме», и в «Берлинском иллюстрированном журнале» и т. п., то есть в журналах с совсем другой тематикой.

Но автомобильный журнал в первую очередь имеет значительную основу в виде специальных объявлений. К тому же не следует забывать о фирмах, выпускающих автопринадлежности (шарикоподшипники, осветительные принадлежности, шины, горючее и т. д.), а также о страховых компаниях. Кроме того, есть еще сфера косметики, табачной промышленности и фотоиндустрии. Так как автомобильный журнал читают люди с самой высокой покупательной способностью, какую можно себе представить, он больше всего подходит для рекламных целей!

В период массового умирания немецких газет и журналов ни одно автоиздание не закрылось, как бы нерентабельно оно ни было и как бы плохо оно ни редактировалось. Тот, у кого есть автомобиль или мотоцикл, в состоянии покупать журнал.

Я еще раз подчеркиваю: ничего подобного тому, что я предлагаю, нет. При умелом руководстве, наличии хорошего фоторедактора и специалиста журнал будет единственным и ведущим в своей области!

1927–1928

От «устричного пирата» до писателя

Вот молодой парень в том юном возрасте, когда некоторые только начинают задумываться над тем, кем бы они хотели стать, а ему уже приходится заботиться о семье. Он носится с охапкой газет по улицам, выкрикивает заголовки, зарабатывает пару центов в день, затем нанимает несколько других ребят, становится чем-то вроде старшего продавца газет; попадает в порт, наблюдает тамошнюю суматошную жизнь, делается дерзким «устричным пиратом», которого гоняют правительственные лодки, за свое сумасшедшее бесстрашие получает кличку «король устричных пиратов»; попадает в компанию бродяг, людей без профессии, становится среди них самым отчаянным, проезжает «зайцем» тысячи километров на буфере, в багажном вагоне, на крыше поезда в самых авантюрных обстоятельствах, железнодорожники вышвыривают его в пустынных местах, он забирается в другие поезда; то он фабричный рабочий, то мойщик, то студент, то углекоп; останавливается на литературе, начинает писать, имеет успех; снова все бросает, когда слышит о золоте Аляски, делается золотоискателем; возвращается нищим, работает ожесточенно, безумно, обходится только тремя часами сна; своими произведениями зарабатывает себе на яхту, ферму, становится самым популярным писателем Америки; замолкает в начале мировой войны и умирает сорока лет от роду 22 ноября 1916 года.

Это – Джек Лондон. Феномен, ворвавшийся, подобно урагану, в устоявшуюся писательскую традицию. Он плевать хотел на вдохновение и идею, он ни капельки не заботился о лирическом настроении, интеллектуальном содержании, эстетике и всех остальных атрибутах литературы, как бы они ни назывались; он просто садился и начинал рассказывать про свою жизнь, литература была для него не «даром», не «божественным провидением», она была просто профессией, которая его кормила, и ничем больше; он каждый день писал свои «сто строк», ни на одну больше, ни на одну меньше, – и, несмотря на это и благодаря этому, возникало произведение, такое страстное, такое напористое, полное приключений, удивительно образное и захватывающее, которое открывало новые миры и, подобно омолаживающей буре, врывалось в дряхлую, погруженную в психоанализ литературу.

Сейчас часть его книг вышла на немецком языке в издательстве «Университас» в Берлине. Это – «Рассказы южных морей», «Сын солнца», «Морской волк», «Джон Ячменное Зерно. Воспоминания алкоголика», «Северная Одиссея» – все напряженные, рассказанные, как раньше никто не рассказывал: с захватывающей деловитостью человека, которому не надо ничего придумывать, который только проживает жизнь, свою жизнь, а уж она дает ему материала с избытком.

Эти книги читают швеи и тайные советники; они завораживают всех, потому что в них чувствуется дыхание жизни, потому что за ними стоит потрясающая человечность и, не в последнюю очередь, потому что они вышли из-под пера большого писателя.

1926

Спорт в литературе

Признаюсь честно: иногда это было почти невозможно выносить; достойный профессор Зигмунд Фрейд наверняка совершенно не подозревал, какое воздействие окажут его теории на литературу. Но с тех пор как он сделал недоказуемое доказуемым и нашел подступы к самым отдаленным уголкам души, в литературе, переваривающей психоанализ, начался бурный подъем.

Неожиданно все сделалось очень простым. Все самое незначительное теперь можно превратить в демоническую травму с помощью нескольких ловких приемов. У каждой кухарки вдруг появились комплексы. Вещи, о которых раньше люди не осмелились бы сказать, потому что их подняли бы на смех, вызывают наибольший интерес. Жеманницы превратились в сверхчувствительных изнеженных натур. Трусы – в декадентов. Глупцы – в зацикленных на магии бедолаг, страдающих инфантилизмом. Все изящно переводилось в сферу подсознательного и резвилось всласть, не боясь получить замечание. Здоровых больше не осталось, в каждом кишмя кишели вытеснения и инверсии, каждый стал важен, каждый имел право на сплин – то была золотая пора на ярмарке человеческого тщеславия.

Тот же процесс развивался и в литературе. Психоаналитическая волна захлестнула всё. Без конца обсуждали, вскрывали, сравнивали, навешивали ярлыки. Толстые тома: никакого действия – одни слова, слова, слова. И что еще хуже – предпочтение отдавалось полуталантам. Не было необходимости в серьезной работе. Ведь все стало доказуемым и недоказуемым. Для чего же тогда мучиться! Немножко оттуда, немножко отсюда, немножко клея – и уже готово «глубокое, вскрывающее потаенные области души» произведение…

В эту ситуацию вмешался спорт. Нечто телесное. И хотя к нему пытались применить понятия ритма и души, он остался, слава Богу, грубо телесным. Соревнования, тренировки, рекорды, действие, активность.

Самый резкий контраст пассивному отражению души! И поэтому он сразу же возбудил интерес и оживил литературу. Стремление к оптимизму, мужеству, самоутверждению всегда было возбуждающим фактором.

Правда, прошло много времени, пока кто-то решился податься в эту «моветонную» область. Ведь в Германии, к сожалению, захватывающий роман среди людей, принадлежащих к литературному цеху, все еще считается развлекательным чтивом. Но в конце концов, хорошее развлечение лучше, чем воспеваемая всеми скукотища.

Вначале спортивная среда служила фоном, красочной, активной, сильной кулисой. Кайзер[48] в своей пьесе «С утра до полуночи» ухитрился вывести на сцену шестидневные гонки, причем ему прекрасно удалось обрисовать лихорадочную напряженность этой работы.

Затем спортивной тематикой увлеклись молодые, чтобы уйти от теории. Фаворитами стали бокс, автоспорт, бег, прыжки, футбол; из них черпали и вырабатывали темы. Даже старик Шоу написал роман о боксере «Профессия Кэшеля Байрона» – заметим в скобках, это одно из самых слабых его произведений, хотя описания бокса ему удались. Правда, книге не хватает теплоты авторской симпатии…

С вторжением спорта в литературу вновь было сделано открытие, что действие и напряженный сюжет – не самое плохое в произведении. Дошли даже до того, что просто брали биографии выдающихся спортсменов в качестве материала для книги; вспомните о «Божественной Сюзанне», романе Клода Анэ[49] о теннисистке Ленглен.

Для лирики самолет и автомобиль стали символами нового времени; для эпики – важными вспомогательными инструментами. Америка изобрела автомобильные романы, Европа присоединилась.

Влияние спорта на литературу, разумеется, не исчерпывается произведениями, в которых спорт, так или иначе, является главной или крупной второстепенной темой. Собственно, его влияние начинается за пределами этих произведений. Бесконечное число его видов представляет неисчерпаемый кладезь для значительного обогащения имеющегося литературного материала.

Было бы глупо придавать спорту как проблеме чрезмерное значение. Бегает ли кто-то немного быстрее, чем остальные люди, имеет второстепенный интерес, если за этим больше ничего не стоит. Рекорд, строго говоря, – дело мускулов. Он становится интересен, только если выдвинуть на первый план упорную волю к достижению рекорда, борьбу, тренировки – всё то, что делает его возможным.

Но и этого еще недостаточно. Нужно остерегаться желания увидеть слишком много. Спорт – простая вещь, лишь очень редко он напоминает вольтижировку над пропастями души. И его приверженцы, как правило, тоже простые люди – тем проще, чем серьезнее они к нему относятся.

Спорт важен главным образом как окружение, как среда, как кулиса. Вот в чем его главная роль. В этом качестве он завоевывает даже далекие от спорта произведения. Сегодня почти невозможно совсем игнорировать его. В слишком большой степени он уже стал составной частью повседневного мышления. А так как он дает почти бесконечные возможности – от бокса до автогонок, от пинг-понга до прыжков с шестом, от гольфа до буерного спорта – и так как каждый из этих видов имеет свои определенные нюансы и краски, спорту в этом отношении, безусловно, можно предсказать большое будущее в литературе.

1928

«Барбара ля Марр»

Роман Арнольта Броннена[50]

Эта книга похожа на киностудию – она полна будоражащей лихорадки стеклянных залов; в ней есть шум и гам, блеск и свет, тысячи павильонов и закоулков, бесчисленные героические, трагические, смешные декорации – наполовину построенные, наполовину уже опять сломанные, – рабочие, кулисы, режиссеры, юпитеры, темп, блаженство и страдания, – она полна жизни. Подобно ракете, проносится над всем этим траектория чьей-то жизни и изменяет все, что оказывается рядом: ослепляет, ошарашивает, притягивает, сжигает, калечит себя самое – и вдруг заканчивается нежно, очаровательно, мягко одним из волшебных вечеров, где-то между «здравствуй» и «прощай», и ты не знаешь, конец это или только начало… Никто этого не знает, ни один из ее друзей, ни один из ее врагов, ни даже она сама, Барбара ля Марр, киноактриса, которая была слишком прекрасна для спокойной жизни и слишком тщеславна, чтобы как следует реализовать себя. В центре книги эта женщина, и только она одна; но вокруг нее – вихрь фигур, которые изображены необыкновенно жизненно, которые в первых же предложениях обретают плоть, а в следующих уже действуют. Душа Барбары ля Марр показана в этой книге беспощадно, вплоть до тех уголков, где наконец после хаоса, судорог, ошибок, испорченности, отвращения, грязи, алчности иногда вспыхивает свет, обнаруживающий – ни больше и ни меньше – почти отчаявшегося человека и почти беспомощного ребенка. Но это длится недолго – потому что до самой смерти гонится Барбара ля Марр за своим идолом и своей судьбой, да она и не может иначе. Этот роман увлекает и ошеломляет; он переливается всеми красками и обладает потрясающим темпераментом, и, хотя действие несется на 120 лошадиных силах, одновременно сквозь остроглазый объектив автор рассматривает явления, называемые фильмом, так что он с полным правом назван «Фильм и жизнь Барбары ля Марр».

1928

Пять книг о войне

«Солдат Зурен», роман Георга фон дер Вринга;

«Бои на Сомме» Отто Рибике;

«Лесок 125» Эрнста Юнгера;

«В стальных грозах» Эрнста Юнгера;

«Фронтовая книга» Франца Шаувеккера

Пять книг о войне; все пять совершенно различны. Оба романа Юнгера отличаются добротной вещественностью, написаны точно, серьезно, с возрастающими силой и мощью; в них живо проявляется жестокое лицо войны, ужас боя и невыразимая, преодолевающая все жажда жизни и сила души. «В стальных грозах» изображают события фронтовых лет очень выразительно: роман без какого бы то ни было пафоса передает отчаянный героизм солдат, изображаемый чутким автором, который, словно сейсмограф, улавливает все колебания битвы. «Лесок 125» задуман шире: он больше анализирует те душевные качества, которые делают человека способным вынести тяжелые бои. Юнгер, один из немногих молодых пехотных офицеров, награжденный орденом «За заслуги», имеет право высказаться о битвах и войне, как никто другой. Он делает это просто, скромно и оттого по-особому весомо.

Рибике намного живописнее и лиричнее. У него одно событие распадается на отдельные яркие картины и впечатления – часто пластической выразительности, но иногда даже они затеняются слишком высокими словами, слишком широкими жестами, которых данный материал не переносит. Несмотря на это, книга обладает значительной убедительностью, по форме она свободнее, раскованнее, чем строгие произведения Юнгера.

У Шаувеккера меньше описаний, зато он дает поперечный срез, который охватывает все многообразие духовно-физических отношений фронтовиков, автор анализирует и толкует их, чтобы таким образом достичь крупномасштабной картины, того, что можно было бы назвать переживанием в самом широком и простом смысле этого слова. Сжатые маленькие главки передают калейдоскоп душевного состояния пехотинца, который, как и герои Юнгера, относится к новому человеческому типу, сформировавшемуся среди окопных солдат в 1918 году, только Шаувеккер описывает его задумчивее и немного дидактичнее (в хорошем смысле).

Фон дер Вринг мягок и человечен, его книга – книга рекрута: ее действие лишь один раз переносится в район жестоких боев, но зато он дает исчерпывающую картину жизни в гарнизоне и за линией фронта в чрезвычайно хорошо написанных главах, имеющих высокую художественную ценность и обнаруживающих в жизни этого сообщества человечность, товарищество, юмор и иронию, что привносит совершенно особую теплоту, потому что знакомит с жизнью отдельных характеров и типов, в то время как война образует только фон и не заслоняет собой все.

1928

«Год рождения – 1902-й»

Роман Эрнста Глэзера

«Год рождения – 1902-й» – исповедь поколения, по-особому беззащитного и подверженного большей опасности, потому что оно взрослело на войне и, кроме своих собственных метаний, вынуждено было пережить крушение патетики, разочарование во всем показном, голод, смерть и – при первых же событиях – озлобленность от сознания, что это разочарование – замена, замена более сильным, более зрелым чувствам, которые они оставили дома.

Раннее взросление и непредвзятость молодого взгляда на жизнь создают в этой книге (издательство Густава Кипенхойера, Потсдам) атмосферу превосходства, что важно, потому что молодежь еще не делает обобщений и выводов, а только внимательно всматривается в детали. Так возникает произведение, наполненное детской безжалостностью, в котором нет ламентаций, резонерства, жалоб – только отчет. Правда, отчет настолько ясный и точный, что он уже на двух первых страницах разоблачает распространенный до войны и в еще большей степени во время войны тип наставника, а еще через тридцать страниц обнаруживает безнадежное положение всего юношества в сравнении со взрослыми: быть моложе, умнее, деятельнее и отличаться от окружающего тебя мира невыносимо, особенно когда этот мир пытается тебе помочь.

Осознание этого – болевая точка книги. Из постоянных столкновений с миром взрослых и постоянных поражений рождаются враждебность и убежденность в том, что в самых важных вещах надеяться можно только на себя. Вечная трагедия молодости – пустыня одиночества, огороженная возрастным барьером; вечная трагедия зрелости – невозможность возвращения в прошлое, даже мысленного.

Резкое столкновение этих двух миров – подведение итогов, которое выглядит тем полнее и окончательнее, что происходит на войне. За кулисами родины виден призрак битвы, и война становится реальностью именно в этой жуткой, перевернутой проекции. Вместе с идеалами молодежи, которая подрастает в это время, рушатся иллюзии о единстве народа.

К этому конфликту с окружающим миром примешивается смятение, вносимое становлением собственного «я», предчувствием и начинающимся пробуждением полового влечения в самой опасной кризисной форме – влечения к женщине вообще. Это «я», причудливо смешанное из инстинкта и любопытства, постоянно переходящее из одного состояния в другое, неразрывно связанное со всеми фазами жизни, беспокойное, перегруженное эмоциями, но не сентиментальное, стремящееся персонифицироваться, пробивает, наконец, к первому решительному проявлению, – и тут осколок авиабомбы резко, грубо обрывает историю.

Острота взгляда в этой книге необыкновенна; но удивительнее всего то, что так жестко и трезво написанное произведение обладает еще теплотой и нежностью, оно замечательно жизненно и нигде, несмотря на всю безжалостность, не напоминает идейный скелет. Полнота происходит здесь не из-за фантазии, а из-за острого зрения.

Книга Глэзера замечательна не только в литературном отношении, она неоценима как документ эпохи.

1928

«Люди после войны»

Новый роман Ханса Зохачевера

Приблизительно два года тому назад Зохачевер написал роман «Воскресенье и понедельник» – весомое, сильное произведение, замечательное по наблюдательности и описанию среды, неумолимое в изображении безнадежности, лишенное дешевой человечности, но зато рассматривающее проблемы существования, которые становятся проблемами жизни, – одно из лучших немецких прозаических произведений. Его следующая книга кажется полной противоположностью: «Влюбленная пара» – это очень нежная, словно написанная серебристыми красками, новелла, построенная осторожно, но в то же время остро, проникающая в те сферы, где все становится загадочным и относительным. Теперь вышел роман «Люди после войны» (издательство «Жолнай»), интересный уже самой темой.

Без сомнения, сегодня еще невозможно охватить в творчестве все проблемы послевоенного времени; это время еще слишком близко, чтобы мы могли проявить достаточно объективности. Поэтому Зохачевер отказался от того, чтобы написать роман о времени, он подошел к материалу иначе. Он рассматривает тему в противопоставлениях, и благодаря этой замечательной идее ему удается избежать какой бы то ни было пространности и все-таки сказать самое главное. Он противопоставляет друг другу двух персонажей: один из них, Бранд, еще полностью принадлежит прошлому, второй – Рок – уже смотрит в будущее. Через несколько лет после войны они сталкиваются снова, испытывая странную тягу друг к другу из-за того, что непохожи, и из-за того, что когда-то пережили вместе. Своей инакостью они доводят друг друга до кризиса, который каждый из них осознает и которому каждый из них отдается. И благодаря этой готовности обоих пережить кризис в книге возникает особая концентрация проблемы, роман наполнен полемикой, которая благодаря точности формулировок и ясности мысли снова и снова приковывает ваше внимание. Здесь уже подводится итог, важный для нас, потому что это – общий итог.

Для книги одного этого могло быть более чем достаточно. Но Зохачевер идет дальше: он рассматривает еще одну большую проблему. Ее воплощают три женщины, каждая из которых представляет собой один из современных типов. Здесь автор достигает такого многообразия отношений и взаимовлияний, такой многозначности нюансов и отражений, что это иногда замедляет действие; но снижение темпа покажется недостатком только поверхностному читателю, ищущему развлечения. Эту книгу надо читать медленно, потому что – и это чувствуется – писалась она тоже медленно. Автор экономил на каждой строчке.

Вдруг, почти неожиданно, в дискуссию вторгается эпизод, наполненный острейшим драматизмом и потрясающий до глубины души: смерть мелкого бюргера. Без преувеличения можно сказать: то, как на нескольких страницах показана жизнь и смерть человека, как воссоздается мир, честный, добрый, простой мир, в который врывается ураган смерти, – настоящий шедевр.

Потом в книге появляется еще фигура матери, настоящей матери, с ее маленькими заботами и огромной любовью, матери, знакомой каждому человеку, потому что она напоминает его собственную.

Зохачевер этой книгой хотел сказать очень многое. И сказал. Его книга хороша. Больше того – она ценна. Еще больше – она полезна.

1929

Эммерих Гааз

Во время пребывания в Давосе у меня появилось несколько друзей. Среди них и Эммерих Гааз.

Он был самым молчаливым из нас. Он сразу же вызывал симпатию свой беспримерной скромностью, сдержанностью, добротой, бескорыстностью, отзывчивостью… Он вызывал также глубочайшее уважение, когда, несмотря на трагичную судьбу солдата, боролся за свое искусство и создавал произведения мощнейшего воздействия… А еще он вызывал любовь у тех, кто видел, как этот молчаливый человек переносил свои страдания.

Незаметная заминка в разговоре, легкое дрожание рук, едва видимое напряжение вокруг глаз и улыбка, улыбка, почти просящая прощения, разрывающая сердце, болезненная, героическая улыбка – это невыносимая, судорожная боль пронизывала его тело, сотрясая и раздирая его, она неистовствовала, терзала, мучила… Но заметны были только легкое дрожание рук, чуть трясущиеся губы и улыбка, эта беспомощная, болезненная улыбка, которая почти просила прощения за то, что тело так страдало.

Час за часом, день за днем, месяц за месяцем, год за годом переносил этот молчаливый человек последствия ужасных лет в плену – и при этом сохранял такую бодрость, такую доброту и предупредительность, что ты с прискорбием и почтением понимал: этот человек больше своей судьбы.

Иногда поздним вечером он нарушал свое молчание. И из немногих слов, из намеков, кратких замечаний, которые он произносил, возникали картины ужаса, годы ада, которые он пережил, годы, каких еще никто не описал. Если бы у него еще было время, чтобы снять их со своей души, придать им форму и структуру, возникло бы произведение потрясающей силы, намного крупнее всего того, что написано о войне. Те немногие работы, на которые у него хватило времени, показывают, какой серьезностью, какой силой, какой волей и каким мастерством он обладал.

Я знал его только несколько недель; но мне кажется, что умер мой многолетний друг, брат, товарищ.

1929

Есть ли в моих книгах…

Есть ли в моих книгах определенная направленность?

На вопрос, лежала ли в основе моей книги «На Западном фронте без перемен» определенная цель, я могу честно ответить, что мои спонтанные воспоминания о Великой войне лишь передают то, что я, как и миллионы моих товарищей, увидел и пережил за эти пять лет человекоубийства. Справедливо ли столь часто приводимое возражение, что моя книга оказала роковое влияние на молодое поколение, что она убивает благородное чувство патриотизма и стремление к героизму – те качества, которые с незапамятных времен считались высшими добродетелями тевтонской расы? Если мной и владела какая-то основополагающая идея, то это была любовь к отечеству – в истинном и подлинном, а не в узком и шовинистическом смысле этого слова, а также преклонение перед героизмом. Однако это не означает ни слепого восторга перед кровопролитием на полях сражений, ни одобрения современной военной стратегии со всеми ее затратами на вооружение и технику. Во все времена война была жестоким орудием стремления к славе и жажды власти, она всегда противоречила основным принципам справедливости, которые присущи всем нравственно здоровым людям. Никогда серьезное нарушение принципов справедливости не может само по себе сделать войну законной и правомерной.

Начиная с периода между 1914 и 1918 годами, мы привыкли видеть лишь героическую и лучезарную сторону войны. Исторические книги неверно изображают славу храбрых героев, которые приобрели вечный почет тем, что воевали, сражались и умирали ради своей страны. Эти люди бессмертны, потому что они были храбры и бесстрашны. С тех пор как огнестрельное оружие было усовершенствовано, а точность его возросла, с тех пор как стала использоваться тяжелая артиллерия, аэропланы, танки и газ, с появлением механической военной техники и военных заводов, характерных для современных методов ведения войны, настоящая храбрость солдата, который не страшится своего противника, поневоле уступила место абсолютно пассивному мужеству, которое скорее ближе к фатализму восточных людей.

В особенности в последние два года войны техническая организация боевых действий достигла такого ошеломительного прогресса, что отдельные люди стали полностью зависеть от случая. Многие солдаты из тех полков, которые почти в полном составе были уничтожены в своих окопах, в течение двух или трех лет позиционной войны едва ли хоть раз видели своего врага в лицо, за исключением пленных, которых захватывали после какого-нибудь решительного наступления. Война – в высоком, героическом смысле этого слова – перестала существовать. Она превратилась в бессмысленный ужас, в котором механическая сила сбивала людей с ног, перемалывала и калечила их. Человеку в окопах не оставалось ничего иного, как безропотно и смиренно ждать, настигнет ли его этот ужас, как настиг сотни и тысячи его товарищей; а если он выберется из него невредимым, то не благодаря личной отваге, а лишь благодаря своей счастливой звезде, благодаря случаю. Я хотел бы привести в пример некую аналогию: предположим, что я нахожусь в компании солдат, стоящих в строю. Каждый пятый человек должен предстать перед военным трибуналом. Выпадет ли мне смертельный жребий? Или я выйду из этого строя живым? Я могу лишь покорно ждать, как решит судьба. Личной отвагой и мужеством во все времена восхищались, и так будет всегда, при условии, что они не выражаются в какой-либо бессмысленной форме. Конфликты политического и дипломатического толка между странами следовало бы улаживать соответствующими методами. Война как оборона и ultima ratio[51] была бы оправданной только в том случае, если бы европейской цивилизации угрожали так, как это делали гунны в раннем Средневековье.

Патриотизм – понятие высокое и благородное, однако шовинизм стал опасной угрозой с тех пор, как современный мир захлестнула волна национализма, которая распространяет евангелие ненависти и проповедует грубую силу. Этот шовинизм можно обнаружить во всех европейских странах, как в Германии, так и в Италии. По мнению шовинистов, по-настоящему патриотичным является только агрессивный национализм, а пацифизм и миролюбие, или даже простое осуждение ужасов войны они называют трусостью. Однако они забывают, что в теперешние неспокойные времена воин проявляет меньше мужества, чем тот, кто отваживается объявить себя пацифистом. Из подобных соображений вытекает, что против меня обратились крайние радикалы, в то время как умеренные силы даже в консервативном лагере признают ту достоверность, с которой я изобразил ужасы войны. Никто не может отрицать, что я люблю всё, что есть в моей стране великого и благородного, и что я от всего сердца желал бы, чтобы Германия отдохнула от своей теперешней нищеты.

Когда на экраны вышел фильм «На Западном фронте без перемен», влиятельные политические круги воспользовались всеми мыслимыми средствами, чтобы запретить его прокат в Германии. Как всем известно, им это удалось. Цензор запретил прокат фильма на том основании, что отвага немецких солдат показана в нем не во всем своем величии и славе. Такое обоснование решительно несправедливо, поскольку фильм показывает лишь человеческую сторону фронтовой жизни. То, что противодействие моим произведениям не всегда исходит от нейтральной стороны, забавным образом доказывает один случай, который произошел в свое время в связи с моей книгой. Главный печатный орган национал-социалистов опубликовал статью об одном солдате, который четыре года сражался в окопах. «Ангриф»[52] хвалила эту статью, которая слово в слово повторяла пять страниц моей книги, называя ее грандиозным рассказом, основанным на фактах, а не «выдумкой Ремарка». Моя книга имела успех, потому что она со всей простотой описывала человеческую сторону жизни в окопах, человеческое величие и слабость, мужество и смелость. Попытайся я поставить героев войны на сверхчеловеческий пьедестал, эта книга никогда не имела бы такого успеха. Немецкая армия и немецкий солдат никогда не были более героическими в самом прямом смысле этого слова, чем в 1918 году, когда звезда Германии потускнела. В то время техническое превосходство неприятеля стало таким подавляющим, что войскам оставалось лишь оказывать сопротивление до самого горького конца, напрягая каждый нерв в героической оборонительной войне.

Никто не может желать, чтобы такое страшное время вновь настало. Величайший технический и военный прогресс не может оправдать подобного желания. Ни один здравомыслящий человек не может желать возникновения эпидемии вроде чумы, чтобы врачи имели возможность продемонстрировать свое мастерство.

1930–1931

Практическая воспитательная деятельность…

Практическая воспитательная деятельность в послевоенной Германии

Немецкий народ можно условно разделить на три части:

1. Люди, которые воспитывались до прихода нацистов к власти – те, кто хорошо помнит Первую мировую войну или принимал в ней участие. Всем им сейчас от 44 до 75 лет (в 1914 году им было от 14 до 45 лет – самые молодые и самые старшие резервисты).

2. Люди, получившие образование до 1933 года и прихода к власти нацистов, которые не принимали участия в Первой мировой. Всем им от 30 до 44 лет (в 1914 году им было меньше 14).

3. Люди с исключительно или преимущественно нацистским образованием. Все они моложе 30 (Гитлерюгенд, члены отрядов штурмовиков или СС и прочие).

Первая группа составляет, вероятно, самую большую часть полезных немцев. Проигранная война, тяготы, разочарования, горе (большинство из них потеряли на войне и под бомбежками сыновей и членов семьи, лишились имущества, денег, здоровья и рабочих мест) – все это послужит причиной того, что этих людей будет легко убедить. Они, в свою очередь, делятся на три группы: католики, протестанты и рабочие, прежде бывшие членами организаций. Они оказывали нацистам наибольшее сопротивление. Первые две – из-за своей веры (в особенности католики, с их воинственными епископами); среди протестантов это группы, объединившиеся вокруг пастора и бывшего героя-подводника Нимёллера[53], и другие. Немецкие рабочие делятся на коммунистов и бывших социал-демократов. Социал-демократы сформировали правительство после Первой мировой войны. Эта крупная партия имела в своем составе очень способных и дельных людей, но при этом у нее были самые слабые руководители, которые через несколько недель после вступления правительства во власть, испытывая смертельный страх перед коммунистами, призвали прежний немецкий офицерский корпус (военного министра Носке[54]) организовать борьбу и тем самым немедленно вернули на арену «волка». Важно будет вернуть к демократии как можно больше приверженцев социал-демократии (и сделать это так, чтобы им было не слишком трудно к ней возвращаться), но не для того, чтобы помочь хотя бы одному из их прежних слабых лидеров прийти к власти.

Вторая группа (люди в возрасте от 30 до 44 лет) даст менее значительные результаты. Будут еще религиозные группы, бывшие члены молодежного крыла Рейхсбаннера[55] (демократической организации) и бывшие члены молодежных организаций от демократов, социал-демократов и центристов. Здесь, как и в случае первой группы, обнаружится ряд людей, которые побывали или еще находятся в концентрационных лагерях, или находились под контролем гестапо.

Третья группа будет самой трудной. В ней находятся фанатичные члены Гитлерюгенд, подразделений штурмовиков и СС, которые ни разу не читали ни одной иностранной газеты и никогда не слышали ничего, кроме информации, распространяемой через партийную печать, радио и лекции. Совсем молодые люди могут измениться в результате интенсивных разъяснений, наставлений и подачи информации в школах, гимназиях и университетах, и эта деятельность будет иметь огромную важность. Тот, кто завоюет молодежь, определит будущее страны.

Первое, что следует сделать в Германии – уничтожить национализм, и притом с корнем.

Любая диктатура существует, опираясь на две вещи: страх и успехи. В Германии их олицетворяли гестапо и победы.

Проигранная война и уничтожение гестапо могли бы поспособствовать тому, что после капитуляции значительное большинство людей в Германии станут достаточно резко нападать на идеи национализма. Страх перед наказанием, страх перед возмездием, разочарование, возросший оппортунизм, попытки вовремя сменить коней, спрятаться, убежать – вот некоторые причины подобной реакции. Возникнет поразительная ситуация: никого не будет удивлять то, что бывшие члены партии рассказывают, как они лишь хотели предотвратить худшее, а в душе никогда не были нацистами; как прежде недвусмысленно националистические, милитаристские и промышленные круги станут во всем винить нацистов, которые никогда не добились бы успеха, если бы именно эти круги их не поддерживали; и, конечно, проявят себя все оппортунисты, которые всегда бегут вслед за успехом.

Все это будет лишь поверхностным явлением. После Первой мировой войны ситуация была такой же: по стране прокатилась волна антимилитаризма, а через пару месяцев милитаризм вновь стал медленно набирать силу – хитро, тайком, но упорно и настойчиво. Нужно исследовать этот феномен, чтобы найти надлежащие меры противодействия. Немецкий нацизм легче уничтожить, чем немецкий милитаризм.

Некоторые меры, которые помогут уничтожить нацизм

Широчайшее публичное распространение информации о чудовищных преступлениях нацистов:

а) до войны. Немецкие концентрационные лагеря. Застенки гестапо. Огромное количество краж, убийств, грабежей, притеснений, угнетений; жизнь гауляйтеров – Штрейхера, Геббельса, Геринга, Лея и прочих; демонстрация статистических данных о том, как нацисты присваивали себе газеты, заводы, собственность – вплоть до самых мелких дел; как большинство из них обогащались, избегали ответственности и уклонялись от военной службы; как они открывали счета в странах, соблюдавших нейтралитет; как они сажали в тюрьмы и убивали своих врагов и свидетелей своих преступлений; и т. д. Постыдная война 60 миллионов немцев против 500 000 евреев.

б) во время войны. Концентрационные лагеря во Франции, Польше, России и других странах, особенно лагерь в Люблине с его крематориями, газовыми камерами и т. д.

Расстрелы невинных заложников; многотысячные смерти среди гражданского населения, с достаточным количеством статистики, фотографий и прочего. Умирающие от голода немецкие сироты в Греции, Польше, России, с достаточным количеством статистических данных. (Ничто не убеждает немцев сильнее, чем статистика.) Фотографии!

Пункты гестапо с камерами пыток во Франции, Норвегии, Польше и т. д. Фотографии!

Смерть бесчисленного количества евреев.

Массовые захоронения в Польше и России, со статистическими данными и фотографиями убитых детей и женщин.

Все это необходимо будет продемонстрировать самым широким слоям общественности. Об этом нужно:

а) месяцами печатать в газетах. Рассказы очевидцев с фотографиями и т. п.;

б) рассказывать в радиопередачах;

в) показывать в фильмах (сотни тысяч детских ботиночек в Люблине, фотографии расстрелов, замученных в застенках людей, сирот, чьи родители погибли в концлагерях, разрушенных городов и деревень, и т. д.);

г) в книгах, брошюрах, листовках, иллюстрированных (фото-) книгах.

Признания виновных должны быть получены и таким же образом распространены.

Судебные процессы над виновными членами СС и гестапо по поводу случаев особой жестокости должны проводиться публично, с трансляцией по всем радиостанциям. Идиотизм и смехотворные страницы нацизма, псевдонаучная чепуха, ложь, неосуществимые замыслы – все это должно распространяться таким же образом: через статьи, книги, брошюры, собрания речей нацистских лидеров, которые демонстрируют их противоречивость, и т. п.

Материалы для этих целей должны производить грандиозное впечатление. Сначала они вызовут недоверие, но затем огромное количество фактов убедит людей, и наконец вызовет волну глубочайшего стыда, вины, ярости и ненависти в тех немцах, на которых мы рассчитываем. Их следует окончательно убедить в том, что репутация немцев уничтожена и замарана, и что для того, чтобы проявить по меньшей мере добрую волю и восстановить эту репутацию, есть лишь один путь: порвать с нацизмом раз и навсегда; в Германии честные немцы должны сделать это сами. Это должна быть волна пробуждения от кошмарного сна, и немецкие суды должны настаивать на том, чтобы разбирать дело каждого нациста и военного преступника еще более непреклонно и с большим негодованием, чем это сделал бы какой-либо суд в любой из стран-союзниц. Подобные суды всегда могут проходить под суровым контролем и наблюдением союзников, но они произвели бы больший эффект, если бы находились в руках самих немцев. Присяжные заседатели найдутся в концлагерях, среди известных антифашистов и (с осторожностью, но ради эффективности) среди некоторых офицеров, настроенных против нацистов (их после судебных разбирательств нужно будет немедленно отстранить от службы и оставить без возможности оказывать дальнейшее влияние).

Чем больше порядочных немцев найдется для выполнения указанных задач, тем лучше. Психика немца лучше реагирует таким образом. Книги московских генералов – противников нацизма могут оказаться полезными для того, чтобы выявить серьезные ошибки: недостаточную осведомленность и бессмысленную смерть сотен тысяч солдат после того, как война уже была проиграна, только для того, чтобы спасти виновных нацистов еще на пару месяцев. Должны быть опубликованы книги и истории немецких солдат о том, как офицеры СС расстреливали своих же соотечественников и скрывались в периоды кризиса.

Крайне важно всеми средствами показывать, как Германия готовила эту войну; как она оказалась единственной подготовленной к войне страной (доказательство тому – легкие победы в первые годы); как Гитлер нарушал одно обещание за другим; как смеялись немецкие нацисты над слабостью и наивностью союзников и их желанием воспрепятствовать войне; как Германия начала войну в воздухе и сбрасывала бомбы на Варшаву, Роттердам, Лондон и другие города.

Все это хоть и простые, но крайне важные действия. Чтобы не допустить повторного появления тезиса об «ударе ножом в спину»[56], Германия должна знать, что она сама навлекла на себя войну и последовавшую за ней катастрофу. Возможно, поведение руководителей нацистов в конце войны (особенно их попытки к бегству) можно будет использовать в качестве средства пропаганды.

* * *

Для того чтобы не допустить Третьей мировой войны, уничтожение идеологии милитаризма еще важнее, чем избавление от нацизма. Потерпевший поражение нацизм больше никогда не будет править Германией. Побежденная, пошедшая ко дну диктатура никогда не возвращается назад. Однако нацизм никогда не оказался бы столь успешным в Германии без типичных для нее национальных и милитаристских кругов. Они его поддержали. Теперь они попытаются всю вину свалить на нацистов, а сами скроются и на какое-то время уйдут в подполье, чтобы сформироваться заново и внезапно возникнуть вновь.

С достаточной уверенностью можно сказать, что с нацизмом после войны будет покончено; однако с национализмом и милитаризмом – нет. Именно в этом заключается опасность. Важно исследовать то, как они вновь возникли после Первой мировой войны.

Германия проиграла войну, не имея врагов у своих границ. Ко времени прекращения огня немецкие войска находились глубоко на территории Франции, России, Италии и Балкан. Позже союзники оккупировали лишь Рейнскую область. Ни разу не был занят Берлин. Ни разу – Пруссия. Поэтому было легко выдумать легенду о том, что армия воевала с успехом, что еще через два месяца война была бы выиграна, и что причиной катастрофы стал «удар в спину», нанесенный социалистами, коммунистами, и прочими.

Генеральный штаб Германии, который попросил о прекращении огня в течение 24 часов, сделал все, чтобы скрыть этот факт! Вновь сформированное правительство, состоявшее из демократических и социалистических сил, было вынуждено просить о перемирии. После его заключения генеральный штаб тут же переложил вину за проигранную войну на правительство, которое пробыло у власти всего несколько дней. Эта мера оказалась столь успешной, что вскоре после этого пошедшие неверной дорогой молодые националисты принялись убивать социалистических лидеров. Уже в январе 1919 года националистически настроенные офицеры и общества открыто имели штаб-квартиру в отеле «Эден» в Берлине, под предлогом того, что они хотят помешать коммунистам, а на самом деле с целью воссоздания старой Германии.

Начали выходить в печать книги: «Непобежденные на поле боя»[57] и тому подобные произведения, мемуары, истории боевого пути разных полков, биографии, статьи в газетах – и все они в один голос пытались спасти и сохранить репутацию непогрешимого Генерального штаба.

Пятьдесят миллионов немцев ни разу не видели солдат армии союзников, поэтому их легко удалось убедить в том, что лишь проклятый «удар ножом в спину» помешал окончательной победе, и что во второй раз у немцев все получится лучше.

Поэтому оказалось возможным обвинить в послевоенных лишениях, инфляции и безработице не военачальников Германии и партии сторонников войны, а те партии, которые выступали за мир, тех демократических и социалистических лидеров, которые добросовестно (пусть и слабо) старались вывести Германию из ее бедственного положения. Возникла легенда о Версальском договоре – договоре, в котором, к несчастью, никто не настоял на том, чтобы он был подписан Гинденбургом и Людендорфом, а еще лучше – не только ими двумя.

После этой войны Генеральный штаб Германии немедленно поведет себя аналогичным образом. Он возложит вину за проигранную войну только на нацистов и Гитлера. Все станут предпринимать отчаянные попытки себя обелить. Это будет довольно легко, и суть заявлений будет следующей: Генеральный штаб предупреждал Гитлера, что успешной может быть только короткая война; что перед этим штаб предупреждал его о том, что войну России или Америке нужно объявить. Это даже может оказаться правдой. И таким образом Генеральный штаб, отмывшись от вины за поражение, легко может попытаться убедить немцев в том, что он вопреки рассудку слушался приказов. Вынужденное исполнение противозаконного приказа – вот что станет последним словом после этой войны. Почти у всех жителей Германии будет это оправдание их поступкам. Ведь каждый всего лишь выполнял приказы. А немногие прочие заявят, что они никогда этих приказов не отдавали.

И таким образом Генеральный штаб сможет выйти из проигранной Второй мировой войны, обретя еще большую славу! Немецкий солдат мужественно сражался; останутся всеобщие воспоминания о победах; вина за все, что пошло не так, ляжет на нацистов, которых за ненадобностью тут же принесут в жертву; и снова можно будет готовить почву для гнева и злости.

Возможно, после войны в Германии случатся революции, или ее захлестнет волна коммунизма. Это не будет волновать Генштаб и националистические круги. Они дождутся своего времени. То, что всегда происходит во время беспорядков и зверств, они позже станут использовать как орудие пропаганды. Они больше и пальцем не пошевелят, чтобы спасти хоть одного нациста. Но они будут знать, что сами они в полной безопасности. Кто станет обвинять и судить немецкого генерала, который лишь исполнял свой долг? Разве не Гинденбург, этот идол, сам бывший в чине фельдмаршала, провозгласил Гитлера фюрером? И что мог поделать любой немецкий офицер, кроме как последовать за своим генерал-фельдмаршалом?

Повторяю, в настоящее время все ожидают, что нацисты уйдут в подполье. Но они этого не сделают. Их принесут в жертву. Вначале нацисты были козлами отпущения для милитаристских кругов, затем они хитроумно переиграли их, но в политическом смысле они всегда работали в своем направлении. Теперь им придется взять на себя вину за проигранную войну, и вследствие этого они станут ненужными. Чем чаще о них будут твердить, тем лучше. Шум отвлечет внимание от их покровителей. Они растворятся в толпе других людей, как и после Первой мировой войны.

Первой их жертвой станут миллионы демобилизованных солдат. После Первой мировой войны миллионы немецких солдат были настроены на антивоенный лад. Они были сыты войной по горло. Но вскоре их воспоминания о войне стали превращаться из кошмарного сна в величайшее приключение всей жизни. Последнее слово о войне могли сказать лишь мертвые – они пришли к последнему выводу о ней. Среди большинства уцелевших постепенно начинается процесс сотворения легенд. Лишения станут прославлять; после некоторого периода радости повседневная мирная жизнь, профессия, разочарования, регулярная работа (которой часто не хватает) покажутся скучными по сравнению с годами страшных военных похождений. Молодые офицеры, которые решали судьбы рот и взводов, внезапно вновь оказались на рабочих местах и стали бухгалтерами, мелкими служащими, и теперь ими командуют другие люди, к которым они, нося военную форму, испытывали лишь презрение. Так же обстоит дело и с младшими офицерами. Долгая совместная жизнь с большим количеством других людей на несколько месяцев после возвращения домой дает солдатам чувство единства. Им хочется снова собраться вместе, предаться воспоминаниям и обменяться ими; они организовывают общества, встречаются примерно раз в месяц – разумеется, в качестве гражданских лиц (военные общества, офицерские клубы, и тому подобные организации). Такие собрания проходили в каждой немецкой деревне. Люди объединялись в организации под умелым руководством бывших офицеров, потом эти организации становились политическими, потом националистическими, и превратились в итоге в серьезную силу («Стальной шлем», «Союз немецких офицеров», «Союз фронтовиков», и прочие).

Можно попытаться воспрепятствовать общественным встречам бывших солдат, но это будет трудно. Лучше не предавать их деятельность публичной огласке, контролировать ее и оказывать на нее влияние, а также поддерживать демократические организации схожей направленности (например, бывший «Рейхсбаннер»).

Второй жертвой станет средний класс немцев. Их будут пугать старым призраком коммунизма. На этой почве представители националистически настроенного класса (юнкеры, офицеры, промышленники, и т. д.) возможно, будут приветствовать временный коммунистический или близкий к коммунизму режим, и даже используют несколько террористических актов для дальнейшей пропаганды, чтобы через некоторое время вновь предстать в качестве спасителей. Немецкий средний класс настроен абсолютно антикоммунистически, и поэтому ему суждено стать жертвой ловких манипуляций общественным мнением (вначале, возможно, это будут «Национальные демократы» или что-то в этом роде).

Третьей жертвой станет молодежь. В Германии были сотни тысяч награжденных солдат. Появятся тысячи историй о героизме, рассказов очевидцев, героев-летчиков, героев-подводников, и юных героев, которым было по 17 и даже по 13 лет; все эти истории легко смогут воодушевить скучающих за школьной партой подростков. В том возрасте, когда им приходится изучать математику или латынь, другие уже сражались в Африке и Греции, на самолетах и подводных лодках. К сожалению, человеческая память – решето: через несколько лет пережитые на войне волнения и приключения еще будут живы в воспоминаниях, а ужасы легко забудутся. Наполеон, обескровивший и погубивший Францию, уже через несколько лет после своей смерти вновь считался великим императором и легендарной личностью в стране, в которой со времени его правления постоянно снижался уровень рождаемости по причине слишком кровопролитных потерь среди населения.

Четвертой жертвой станут все прочие нацисты, разрозненные члены партии, бродяги, бывшие штурмовики, которые давным-давно отвыкли от какой-либо работы, а также хвастливые оппортунисты, которые есть в любой стране.

Помешать всему этому – очень трудная задача. Чтобы ее решить, начинать нужно со школ. Школьные учебники нужно будет основательно переработать. После Первой мировой войны они не слишком изменились. Сначала из них удалили рассказы и молитвы о кайзере. А все остальное – немецкая военная слава и прочее – осталось.

Важно не только вычеркивать, но и создавать новые идеалы. У идеалов демократии много здравого смысла, но при этом мало лоска, особенно в Европе. В этом и заключается первоочередная задача. Вот несколько линий, которым стоит следовать: заменить прославление войны прославлением свободы; героев-разрушителей заменить на героев науки и восстановления разрушенного; милитаристские идеалы послушания заменить на идеалы личной независимости; национальный шовинизм – заменить на национальную гордость за работу на благо человечества. Миф о высшей расе должен быть уничтожен, нужно высмеивать его и разъяснять его нелепость.

Уроки истории не должны быть ограничены лишь собственной страной, как это было прежде; они должны охватывать и международную историю, чтобы указывать учащимся на независимость стран друг от друга и тем самым превращать войну между цивилизованными странами в преступление. Молодежи нужны герои, но их вполне достаточно среди людей, занимающихся наукой и медициной, исследованием мира и спортом, а также тех, кто пошел на личные жертвы ради прогресса всего человечества; все они могут заменить собой генералов. Следует делать упор на ужасных потерях, понесенных в войнах, – на потерянных человеческих жизнях, утраченном имуществе, уничтоженных произведениях искусства, потерянном национальном доходе и т. д. Нужно показать, что если бы деньги, которые были потрачены на войну, вместо этого были бы вложены в прогресс, цивилизацию и гуманность, мир запросто превратился бы почти что в райское место.

В качестве обоснования нужно использовать таблицы и факты. Нужно доказать: в такое время, когда самолет может за несколько часов пересечь границы всех европейских стран, никакой конфликт между этими странами не может быть столь неразрешимым, чтобы оправдать войну со всеми ее ужасами. Нужно показать, что по сравнению с войной будущего две мировые войны покажутся детской игрой, что она уничтожит целые страны и народы, и что ни одна война ни разу себя не оправдала – даже для победителей.

Это лишь некоторые немногочисленные пункты; однако работа в целом имеет огромную важность, и ею должны заниматься лучшие умы наций, а не вышедшие на пенсию профессора-реакционеры или полуреакционные союзы учителей, как это было раньше.

Для того чтобы воспитывать детей, нужно воспитать учителей. Это означает прежде всего учебные заведения (подготовительные отделения педагогических институтов, институты, педагогические семинары). Педагогическое образование во времена нацистов было ужасным, а до того – просто плачевным. Учителям в Германии мало платили. Их работа должна оплачиваться выше – это сделает их более заинтересованными. В кайзеровской Германии ходила поговорка: «Всех побед Германии добились немецкие учителя». В этом была доля истины. Тот, кто завоюет учителя – завоюет молодежь. Поэтому педагогическое образование следует расширять и поощрять. Учителям нужно посещать курсы политической демократии, они также должны получить возможность посещать университеты (в начале существования Веймарской республики была предпринята одна-единственная робкая попытка сделать это). Они должны быть людьми с совестью и демонстрировать веру в то, что правительство поддержит их в их демократических устремлениях. Союзы учителей могли бы тесно сотрудничать с министерством культуры и постоянно получать от него новые материалы, идеи и поощрения.

То же самое относится и к преподавателям и профессорам высших школ и университетов. Ректоры и деканы университетов должны пройти тщательный отбор. Немецкие преподаватели высших школ и профессора университетов подавали дурной пример простым учителям тем, что склонялись перед любой властью.

Задачу воспитания взрослых немцев можно выполнять согласно тем же принципам, что и воспитание молодежи. Ужасы войны следует как можно шире освещать. (Две лучших антивоенных книги, которые содержали в себе только документы и фотографии, были запрещены в Германии и уничтожены за десять лет до прихода к власти нацистов. Фильм «На Западном фронте без перемен» был запрещен в 1930 году – за три года до прихода Гитлера; его запретили члены правительства, ныне сбежавшие из страны, которые попытаются после Гитлера вновь прийти к власти.)

Книги, содержащие документы, факты и фотографии, должны выявлять безумие идеи о том, что белую расу хотели уничтожить из чистой жажды власти. Благодаря таким фактам в памяти людей должны отпечататься и вина нацистов и их последователей, и те ужасы, к которым они привели мир – нужда, голод и гибель миллионов людей.

Враги демократии снова попытаются переложить вину за последовавшие за войной лишения на правительство, которое примет на себя их тяжелое наследие. Крайне важно с самого начала воспрепятствовать этому.

После Первой мировой войны демократически настроенные руководители Германии получили крайне мало поддержки от стран-победительниц. Наоборот, с ними зачастую обращались так, словно они – побежденные генералы, виновные в этой войне. Это обращение сразу же превратилось в мощное орудие пропаганды для их противников. Новое демократическое немецкое правительство будет нуждаться не только в контроле, но и в помощи – помощи против внутренних врагов.

Огромное препятствие для демократии после Первой мировой войны возникло в Германии из-за юридических и адвокатских инстанций – судов, прокуроров и прочих. Большинство из них были в прошлом офицерами и членами националистических студенческих объединений. Они были независимыми, в основном реакционными людьми, и делали все, что было в их силах, чтобы поддержать людей из собственного круга. Вскоре стало общеизвестно, что любой убийца из среды правых сил как правило отделывается легким наказанием, избежав даже тюремного заключения (при этом у него есть для убийства благородный мотив – любовь к отечеству), а любой демократ или левый считался закоренелым преступником и приговаривался к самому суровому наказанию. Таким образом орды нацистов поощрялись на всякого рода террористические преступления еще задолго до 1933 года. Честным судам и судьям угрожали, а вынесенные ими приговоры часто отменяли вышестоящие реакционные суды.

В этой сфере крайне необходим жесткий контроль и, возможно, изменение определенных процессуальных норм. То же самое касается и реакционных студенческих объединений. Они обладали широким влиянием, поскольку каждый член такого объединения всегда оставался его членом, пусть и не активным, и поэтому организация объединяла самых разных людей – от 80-летних высокопоставленных госслужащих до самых юных студентов; они поддерживали друг друга, на важные гражданские посты выбирали только членов организации, и оказывали огромное влияние на университеты, а позже и на другие академические посты (при наличии университетского образования) во всех областях гражданской жизни (право, высшие школы, воспитание, университеты и т. д.).

Однако для раскрытия подобных структур было бы недостаточно разрушить сами объединения. Правительство должно постановить, что университетское образование не является привилегией одного-единственного класса, способного его оплачивать; наоборот, его рамки нужно расширить, чтобы благодаря правительственной поддержке и содействию (стипендиям, освобождению от налогов, вечерним курсам), высшее образование могла получать способная демократическая молодежь. После Первой мировой войны были предприняты осторожные попытки что-то изменить (создание народных университетов и пр.), однако этого было совершенно недостаточно.

Если после войны Германии будет позволено иметь несколько десятков тысяч полицейских, то их, а в особенности их начальство, нужно будет отбирать очень тщательно. Германии и Пруссии после поражения уже дважды удавалось безнаказанно увеличить ограниченную по числу солдат армию исключительно за счет ежегодного увольнения десятков тысяч обученных солдат и призыва новых рекрутов, за счет чего образовывался постоянно растущий резерв.

Побежденная, оккупированная страна легко превращается в страну ненавистников. Мелкие ошибки быстро становятся орудием пропаганды. (Обратим внимание на использование цветного населения во французских войсках, находившихся в Рейнской области после последней войны.) А ненависть – один из фундаментов войны.

Избежать ненависти будет трудно. В этом может помочь одно из преувеличений, допущенных нацистами. Немцы внезапно поймут, что союзники – совсем не такие, какими их описывали нацисты. Далее нужно постоянно подчеркивать то, как вели себя немцы на захваченных территориях (в Польше, Франции, Греции, Норвегии и других странах). Снова и снова нужно распространять информацию о том, как они вводили там варварские законы, расстреливали пленных, строили концлагеря, пытали тех, кто вызывал у них подозрение, убивали и грабили евреев, осуждали людей на каторгу, заставляли голодать целые страны и так далее. И все это необходимо сравнивать, например, со значительно более мягким обращением с побежденной Германией. Если Германия будет получать какую-либо помощь – продукты, денежные ссуды и тому подобное – об этом нужно будет широко оповещать немцев.

Ликвидация гестапо, отмена тюремных наказаний и смертной казни, назначенных без справедливого суда, преобразования в юстиции, восстановление порядка, свобода слова и свобода мысли будут иметь большое значение. Радио, которое обычно контролирует правящий режим, нужно будет постоянно использовать вместе с газетными статьями, книгами, короткометражными фильмами (демонстрирующими эпизоды правления режима гестапо) для того, чтобы показать, что оккупация страны может одновременно означать ее освобождение.

Полумеры хуже, чем отсутствие каких-либо мер. Новое демократическое правительство Германии должно обладать властью. Оно должно бороться с внутренним врагом. Поэтому состав правительства не может быть исключительно демократическим. Оно не может предоставить своим противникам равные права. Внутренний враг имеет огромный опыт и на протяжении сотен лет хорошо научился вырабатывать тактику. После Первой мировой войны немецкая демократия потерпела крах именно из-за демократических принципов. Она была недостаточно устоявшейся и сильной, а ее руководители были слишком слабы и слишком старались понравиться реакционным партиям или убедить их в том, что они, несмотря ни на что, хорошие немцы. Даже большинство социал-демократов были в некоторой степени послушными солдатами. (Вспомним первое голосование в Рейхстаге в 1914 году: все левые партии проголосовали за войну.) Партийные секретари не были бойцами: после достижения успеха многие из них превратились в трусливых мелких обывателей, которые больше стремились сделать карьеру, чем отправиться на войну. Поэтому враги демократии организовали ее убийство под эгидой демократических же принципов: используя свободу слова, собраний и организаций.

Это не должно повториться снова. Поэтому демократия в Германии не может быть введена сразу в той форме, в которой она существует в Америке или в Англии. Она должна будет стать (умеренно) диктаторской (если уж употреблять это ненавистное слово) демократией: демократические принципы должны применяться, однако не все свободы и не во всех областях могут быть предоставлены. Другими словами, это должна быть ступенчатая демократия – такая, которая шаг за шагом, по мере своего усиления, будет приближаться к абсолютной демократии, однако делать это надо медленно, на протяжении по меньшей мере одного-двух поколений.

Руководители? В настоящее время в Америке и Англии есть множество прежних руководителей, укрывшихся там в качестве беженцев. Почти все они однажды уже потерпели неудачу, а кто станет доверять сторожевой собаке, которая уже раз впустила в дом грабителей и убийц?

В Германии все еще есть подпольное движение. Там можно найти достойных доверия людей. Их можно найти в тюрьмах и концлагерях.

Немецкие генералы и офицеры высшего состава, ставшие антифашистами (движение, связанное с Москвой), могут принести некоторую пользу для пропаганды, однако никогда не должны попасть в высшее руководство страны.

Это краткий, в высшей степени ограниченный обзор. Он указывает лишь на некоторые пункты, которые могут оказаться важными для практической воспитательной работы в Германии. Поэтому здесь не принимаются во внимание все экономические, финансовые и прочие вопросы. В этом обзоре не обсуждаются также ошибки, промахи и упущения мировых политиков начиная с 1918 года, которые оказались большим подспорьем для немецких националистов и нацистов; и он не задается вопросом о том, нужен ли Германии жесткий или умеренный мир, и тем, стоит ли считать перевоспитание немцев безнадежной задачей, или же это не так. Этот обзор основывается на том факте, что нужно просто попытаться это сделать – всеми возможными средствами. От этого зависит будущее и мир во всем мире.

1944

Будьте бдительны!

О фильме «Последний акт»

Он заполз под землю глубже, чем любой другой немец – почти на тридцать метров. Там он обитал вместе с генералами-подхалимами, кухарками, готовившими вегетарианские блюда, собаками, подразделениями СС, с подружкой, припадками бешенства и иллюзиями; и оттуда вел призрачную войну при помощи армий, которые давным-давно не существовали, с противником, о котором он знал лишь то, что воображала себе его фантазия; полководец, который за пять с половиной лет войны ни разу не видел фронта (его штаб-квартира всегда была далеко за пределами охваченных войной областей); правитель, который обрек миллионы на бессмысленную смерть, но за все это время ни разу не посетил раненых солдат в госпитале; эгоманьяк, который ради того, чтобы прожить еще пару недель, позволил уничтожить над собой целый город с женщинами и детьми, но ни разу не поднялся туда из самого надежного в мире бункера, чтобы увидеть, что он натворил (это повредило бы его интуиции); психопат, который ругал и считал недостойным себя терпеливо и послушно умиравший за него народ; друг детей, который со слезами умиления провозгласил фрау Геббельс образцовой женой и матерью, потому что она сказала ему, что прикажет умертвить четырех своих детей, поскольку жизнь без фюрера для них невозможна; взбесившийся мелкий буржуа, который, словно герой грошовой оперы, во время крушения Германии самым важным счел сделать «честной» неизвестную девушку, с которой сожительствовал, в последнюю минуту сочетавшись с ней скоропалительным браком «по залету» – при этом были убиты еще двое бравых солдат, которым пришлось разыскивать в Берлине служащего загса; и, наконец, трус, который никак не мог умереть своей крысиной смертью в одиночестве – ему непременно нужно было прихватить с собой новоиспеченную фрау Гитлер.

Так называемая «легенда о Гитлере» продержалась в Германии гораздо дольше, чем обещания нацистов. Она держалась почти до конца войны и частично даже после ее окончания. «Фюреру ничего об этом неизвестно», «Если бы только фюрер знал об этом!» – эти выражения постоянно повторяли даже тогда, когда повсюду уже наступило отрезвление.

Фильм «Последний акт» дал возможность покончить с этой легендой. Не оставалось иного выхода, кроме как воспользоваться документальными материалами. То, что удалось собрать – вся эта подлость, бесчувствие, жалось к себе, глупость, некомпетентность, сентиментальность самого дурного сорта, дилетантизм и трусость – все это казалось более чем достаточным для того, чтобы миф о фюрере и легенда о высшей расе взлетели на воздух. Это были сумерки идолов[58] – но не гибель богов. Однако речь в фильме шла о чем-то большем. Нацисты не были пришельцами с другой планеты, поработившими Германию – они выросли в самой Германии, и дело было не только в кризисе и безработице, которые пригнали к ним народные массы, сражавшиеся за них до полного самоуничтожения – дело было в чем-то еще. Дело было в том, что столетиями людей воспитывали в беспрекословном подчинении, которое нашло в Германии особенно благодатную почву. Дело было в удобном слове: не нужно было думать, не нужно было самому принимать решения, люди ни за что не несли личной ответственности, следуя этому слову. Культивировалось рабское послушание – слепое повиновение без каких-либо моральных, этических, религиозных, человеческих размышлений; уничтожалось гражданское мужество, отвага отстаивать свои убеждения. Это было слово для рабов. Это было слово, прикрывавшее моральную трусость. Это слово, по иронии судьбы, стало любимым словом новоявленной высшей расы. Этим словом оправдывали убийства в концлагерях; весь мир поразился и ужаснулся тому, что этим словом также пытались оправдать себя маршалы и генералы в Нюрнберге, поскольку они совершенно серьезно считали, что его достаточно для того, чтобы они могли расстреливать пленных, нарушать международное право, безнаказанно убивать гражданское население. Никто не говорил о совести. Совесть была мертва, убитая этим словом – словом всех диктатур.

Как обстоят дела сегодня? Гораздо большая часть немецкого народа выступает сегодня против нацистов, против войны, против милитаризма и за мир. Точно так же было и в 1918 году. Однако через двадцать лет началась Вторая мировая война. В финале фильма «Последний акт» звучат слова: «Будьте бдительны!». Будьте бдительны, чтобы то, что произошло, никогда больше не случилось. Нужно ли нам быть бдительными?

Передо мной лежит воззвание Боевого союза против нацизма в Берлинском округе Шарлоттенбург. В нем говорится, что в Западной Германии существует уже более 100 организаций с открыто нацистскими установками, и еще более 40 периодических печатных изданий. К этому добавились праворадикальные группы, без помощи которых нацисты никогда не пришли бы к власти, и которые вновь заняты все такой же энергичной деятельностью.

В 1945 году должны были начаться крупные выплаты компенсаций жертвам нацизма. Это казалось чем-то само собой разумеющимся. Однако о чем рассказывает на своих страницах серьезная базельская газета «Национальцайтунг» в статье под заголовком «Боннский скандал с компенсациями» в конце 1954 года?

«Около 85 % высокопоставленных лиц среднего и высшего эшелона НСДАП, СА и СС, которые были государственными служащими еще до 1933 года, получают сегодня полную пенсию. Примерно у половины из них ежемесячная пенсия составляет свыше 1000 марок. Оставшиеся круглыми сиротами по вине нацистов люди получают – если им вообще повезло и их случай был рассмотрен – 100 марок. Однако и эта сумма им не полагается, если они зарабатывают больше 75 марок. Основатель и первый начальник гестапо, Дильс, тоже получает полную пенсию, как и вдова главного палача – Гейдриха, в то время как десятки тысяч родственников не получают сегодня ни пфеннига».

Разве это не выглядит скорее как компенсация нацистам и их политическим попутчикам, отнятая у их жертв? Разве это не сигнал? Рассмотрим еще один случай. В 1945 году один полковник был приговорен к 15 годам каторжных работ: за несколько дней до того, как американцы заняли городок Пенцберг, он приказал расстрелять бургомистра и шестерых жителей города, которые хотели помешать нацистам осуществить бессмысленный взрыв на городской шахте. Полковник подал апелляцию. В 1956 году его оправдали в Мюнхене, так как он действовал по приказу. Оправдательных приговоров такого рода становится все больше, вновь и вновь многократно повторяются слова «приказ есть приказ», и их достаточно для оправдания. Точно так же множатся тревожные сообщения в прессе о бывших нацистах и их пособниках, которые пробрались на важные политические посты. Ненавидимый всеми прокурор Гитлера, который внес предложение не расстреливать участников заговора 20 июля[59], а вешать их, и который лично присутствовал при повешениях, с комфортом живет на полную пенсию. Комендант печально известного концлагеря Штуттгоф был недавно приговорен всего к 5 годам каторги за 150 убийств. В этот срок засчитано предварительное заключение, и в итоге получается примерно по 10 дней каторжных работ за одну смерть. Город Киль, который в 1945 году лишил почетного гражданства адмирала Редера, осужденного за военные преступления, вновь предложил ему стать почетным гражданином города в 1956 году. Этого военного преступника чествовали после освобождения из заключения звоном колоколов, цветами и речами.

Представитель военно-морского флота в новом бундесвере несколько недель назад произнес речь перед учебно-тренировочной ротой в Вильгельмсхафене. В этой речи он представил осужденных за военные преступления адмиралов Дёница и Редера как примеры для подражания, заявив, что «ни одно пятно позора не пристало к личности нашего бывшего главнокомандующего». Что?! Да, вы прочли правильно: он стал руководителем флотского подразделения новых вооруженных сил в ведомстве Бланка[60]. К счастью, поднявшейся в Бундестаге бури негодования оказалось достаточно, чтобы этого опрометчивого господина сняли с должности. Но как он вообще попал на столь важный пост?

В финале фильма «Последний акт» звучат слова «Будьте бдительны!». Возможно, не стоит чрезмерно тревожиться по поводу приведенных здесь примеров: большинство представителей немецкого народа желает мира и демократии и сыто по горло Гитлером и его союзниками; однако реакционные силы все же не умерли окончательно. Они копошатся, работают и ждут подходящего случая. И они состоят не только из бывших нацистов: в них входят также круги, которые помогли нацистам прийти к власти; которые ничего не сделали, чтобы помешать им, когда нацистов еще можно было остановить; которые ставили фальшивый патриотизм выше личности и выше ответственности, и сотрудничали с нацистами в своих личных целях. Будем надеяться, что они больше никогда не придут к власти! Однако одной надежды недостаточно. Гораздо важнее взрастить деятельную демократию. Двенадцать лет воспитания нетерпимости и пару сотен лет обучения слепому повиновению невозможно сразу сбросить со счетов. Поэтому нужно быть бдительными. И лучше проявить бдительность слишком рано, чем слишком поздно: этому должны были научить нас события с 1914 года по сегодняшний день.

Попытка сделать это – фильм «Последний акт». Над ним совместно работали несколько авторов, в том числе и я: я написал для него предварительный сценарий. Представленный здесь рабочий сценарий принадлежит перу Фрица Хабека. Большое количество материала основано на рассказах очевидцев, документах и рассказах судьи Майкла Масманно, который принимал участие в Нюрнбергском процессе и позже опубликовал об этом книгу «Десять дней до смерти».

Странным оказалось то, что больше нельзя было снять чисто документальный фильм. Был один такой, составленный из кусков новостной хроники. В 1955 году он казался абсолютно недостоверным – эдаким театром ужасов, настолько жутким, что эти ужасы вызывали смех. Необходимо было найти героев, но в бункере Гитлера таких людей не было. Там не было ни Аттилы, ни Чингисхана. Было лишь жалкое существо, которое страдало нервными срывами, пило чай, истребляло чудовищное количество пирогов, впадало в буйство, бахвалилось, плакало, и которому однако же до последнего подчинялись генералы, отлично знавшие, что после Сталинграда и прорыва в Нормандии война была проиграна, и всё же оставшиеся пленниками своей собственной максимы – «приказ есть приказ» – даже если приказ этот исходил от дурака или убийцы.

Поэтому необходимо было ввести в фильм носителей другого поведения. Это удалось сделать при помощи двух юных офицеров фронта и одного члена Гитлерюгенда. В глазах этих непредубежденных молодых людей отразился дьявольский шабаш последних дней в бункере, и только таким образом можно было четко донести до зрителя финальную мысль: «Больше никогда!» и «Будьте бдительны!». Все остальное в фильме – подлинная история, какой бы невероятной она ни казалась сегодня.

1956

Глаз – великий соблазнитель

Последний, кто может судить о снятом по книге фильме, – это, вероятно, сам автор книги. Когда я двадцать восемь лет назад посмотрел фильм «На Западном фронте без перемен», он оставил в моей душе двойственное чувство. Меня восхитила постановка батальных сцен. Однако исполнители показались мне незнакомцами, которых я не мог связать с людьми из моих воспоминаний. Они были другими; у них были другие лица, да и вели они себя по-иному.

Сегодня происходит противоположное. Повинуясь какой-то неведомой алхимии, сила фильма вклинилась между моими воспоминаниями и персонажами. Фильм смешал исполнителей и моих персонажей, о которых я помнил, и оттеснил мои реальные воспоминания на задний план. Когда я теперь думаю о героях книги, я первым делом вспоминаю актеров, игравших в фильме, и только когда начинаю я рыться в темных закоулках моей памяти, передо мной встают прежние образы, люди, такие, какими они были в действительности. Фильм оказался живее. Глаз – великий соблазнитель.

Из всех шести фильмов, снятых по моим книгам, был только один, в создании которого я принял участие, – «Время любить и время умирать». Если автору дорого его здоровье, то он должен держаться от съемок подальше до тех пор, пока не поймет и не прочувствует, что фильм никоим образом не может быть точным воспроизведением его романа. Если же фильм будет рабской копией, то, вероятно, это будет плохой фильм. Он не может быть простым пересказом. В лучшем случае фильм становится переводом романа в визуальный образ, полный неожиданностей – в первую очередь для автора, которому приходится отказываться от дорогих его сердцу сцен и видеть, как в сюжет втискивают другие, для чего он, при всем желании, не видит никаких оснований.

Собственно, даже если фильм получается почти идеальным, автор все равно найдет повод для недовольства, найдет недостаток, который он еще и тысячекратно преувеличит. Когда я впервые смотрел «На Западном фронте без перемен», мне бросилось в глаза, что унтер-офицер в очень короткой сцене, буквально на несколько секунд, промелькнул в кадре в неправильном головном уборе – в фуражке без козырька, хотя как раз именно унтера имели право носить фуражки с козырьком. Я очень болезненно переживал эту пустяковую ошибку. После этого мне уже были безразличны великолепные батальные сцены. Я видел только эту злополучную бескозырку и живо представлял себе, как весь германский генеральный штаб и националистическая пресса будут тыкать пальцами в эту ошибку и обвинять фильм в злонамеренном обмане.

Никто этого не заметил. Этой ошибки не заметил генерал-фельдмаршал фон Гинденбург, ее не заметили генералы из министерства обороны, которые посмотрели фильм, прежде чем его разрешили к показу в Германии. Да, сила воображения тоже может стать великим соблазнителем.

Когда я год назад приехал в Берлин, чтобы участвовать в съемках фильма «Время любить и время умирать», параллели с «На Западном фронте без перемен» были очевидны, но были и отличия.

Обе книги были написаны мною. Обе книги были о войне, одна о первой, другая – о второй; оба фильма были сделаны одной компанией – «Юниверсал Интернейшнл». Но «На Западном фронте без перемен» снимали в Голливуде, а «Время любить и время умирать» – в Берлине и в Германии.

Я вспоминаю премьеру фильма «На Западном фронте без перемен» в Берлине, в 1930 году. За несколько недель до этого Йозеф Геббельс, глава берлинской организации нацистской партии, прислал ко мне какого-то типа, который попросил меня подтвердить, что права на производство фильма были без моего ведома проданы издательством компании «Юниверсал», которая и сняла фильм. Он хотел использовать это обстоятельство в антисемитской пропаганде: будто я – нееврейский автор – был использован двумя еврейскими фирмами в их космополитических и пацифистских целях. В качестве вознаграждения Геббельс обещал мне покровительство нацистской партии. Ему не помешало, что его партия с теми же нападками выступала против меня и моей книги. Посланец Геббельса поведал мне, что общественная память коротка, а члены партии дисциплинированны – они поверят в то, что им скажут. Нет нужды говорить, что я отверг этот вздор и упустил возможность стать мучеником партии.

На премьере Геббельс разразился ядовитой речью. Его когорты швыряли в зал зловонные бомбы и выпустили под ноги публики белых мышей, чтобы сорвать сеанс. На площади перед кинотеатром нацисты устроили гигантскую демонстрацию.

Я видел тех демонстрантов. Никому из них не было больше двадцати лет, следовательно, никто из них не мог участвовать в войне 1914–1918 годов и никто не знал, что десять лет спустя они окажутся на войне и большинство из них погибнут, не дожив до тридцати.

Я был, in effigie[61], вместе с моими книгами и со всеми копиями фильма, какие им удалось найти, сожжен в Берлине в 1933 году. Все мои книги были запрещены, но, несмотря на это, я поимел удовольствие быть еще раз напечатанным в Германии – причем в гитлеровском листке, в «Фёлькишер Беобахтер». Один венский писатель слово в слово переписал одну главу из «На Западном фронте без перемен», снабдив ее другим названием и приписав другому автору. Ради шутки он отправил эту главу в гитлеровскую газету. Издательство не только приняло текст, но и предварило его предисловием: после таких лживых книг, как «На Западном фронте без перемен», здесь мы видим правду в каждой строчке. Правда иногда тоже может стать великим соблазнителем. Жаль, что случается это не слишком часто.

Когда год назад я в дождливый день приехал в Берлин, я первым делом отправился на Ноллендорфплац, где нацисты имели обыкновение устраивать свои демонстрации. Площадь лежала в развалинах, так же, как и театр, и бесчисленные дома на много миль вокруг по всему городу. Я прошел мимо развалин дома моего первого издателя, которому я вручил рукопись «На Западном фронте без перемен». Рукопись он не принял, а мне объяснил, что сейчас никто не желает читать о войне. Этим он преподал мне хороший урок: не слишком доверяй экспертам. За эти годы я понял, во что я должен верить: в независимость, терпимость и чувство юмора – в три вещи, не очень популярные в Германии.

Некоторое время я шел сквозь дождливые сумерки и наконец понял, что заблудился. Я много лет прожил в Берлине, но теперь почти все знакомые мне ориентиры исчезли. Мне пришлось спрашивать у прохожих дорогу через непроходимые дебри развалин. То же происходило, когда я приехал в город, где родился. Я стал чужаком, и мне пришлось купить старые фотографии, чтобы вспомнить, как выглядели места моей юности.

Когда я открыл дверь студии, где должны были снимать «Время любить и время умирать», мне показалось, что я попал в дурной сон. Там снова были они: знамена со свастикой, черная эсэсовская форма, атмосфера безудержного тщеславия, разложения и заблуждений. На мгновение это показалось мне настолько невероятным, что я почти поверил в то, что произошло чудо и в этом разрушенном до основания городе из руин возник обычный, отстроенный заново квартал. Подобную реакцию мы наблюдали двумя днями позже, когда выехали из студии, чтобы отснять эпизод на улице. По пути нам пришлось остановиться на заправке. В автомобиле сидели три актера, одетые в мундиры офицеров СС. Женщина-заправщица, увидев нас, резко обернулась в направлении дома: «Беги, Отто, они снова здесь!» Воспоминания тоже могут стать великим соблазнителем.

Большая разница между «На Западном фронте без перемен» и новым фильмом заключалась в том, что в «На Западном фронте без перемен» были впечатляющие батальные сцены, а во «Время любить и время умирать» их не было ни одной. В кадре ни разу не показался ни один вражеский солдат, но разрушения были куда страшнее, чем после той, первой войны. Враг невидим. Смерть дождем падает с неба. Война траншей и линий обороны миновала и осталась в прошлом. Фронт всюду. Война солдат окончилась: тотальная война целит в каждого. Героическая война канула в Лету: можно спрятаться, но невозможно защититься. Когда-нибудь в будущем кучка людей нажмет несколько кнопок и миллионы людей умрут страшной смертью. Проблема войны в том, что жаждущие ее люди не ждут, что им придется умирать на ней. Проблема с нашими воспоминаниями в том, что они изменяют, забывают и искажают истину, и это помогает нам выжить. Твоя память превращает смерть в приключение, если смерть тебя миновала. Но смерть – это не приключение: убивать – вот смысл войны, убивать, а не выживать. Поэтому правду о войне нам могут рассказать только мертвые. Слова выживших никогда не смогут стать исчерпывающими. Иногда на такую правдивость способны фильмы. Глаз более сильный соблазнитель, чем слово. Надеюсь, что таким станет и этот фильм.

1957

О книге «Эйхман и сообщники»

О книге Роберта М. В. Кемпнера «Эйхман[62] и сообщники»

Данная книга является одной из самых важных и содержательных работ, опубликованных после окончания войны. Она выходит далеко за рамки своего названия и представляет собой не только описание Эйхмана, его подручных, начальников, мотивов и поступков, но также и совершенно неопровержимое, объективное и потому еще более ужасающее изображение национал-социализма вообще; неопровержимое и объективное потому, что книга в основном состоит из документов, выдержки и фотокопии которых представлены в таком изобилии, что читатель, снова и снова содрогаясь, не только вынужден признать, что здесь он сталкивается с фактами, а не с жутким зловещим призраком, но и может понять, как случилось так, что люди верили в этот призрак, и что огромная часть образованного, цивилизованного и слишком слепо следующего авторитетам народа загнала других людей и сама была загнана в трясину бесчеловечности, даже толком этого не почувствовав.

Однако в книге есть еще кое-что – нечто, кажущееся еще более страшным, чем сам изображенный в ней садизм: обывательская бюрократия этого садизма, которая проявляется на страницах книги через многочисленные документальные доказательства. Речь о сотнях тысяч беспомощных, невинных людей и их зверском умерщвлении идет так, словно они были докучливыми вредными насекомыми, которых истребляют аккуратные и педантичные морильщики; о бесконечных поездах, переполненных несчастными, отправленными на смерть женщинами и детьми, рассказывается так, словно фирма, торгующая картофелем, докладывает об отчетах по итогам финансового года, полученных ею от своих бухгалтеров, торговых представителей и руководителей: как удалось получить особенно богатую статью дохода в Венгрии, как вслед за этим в других странах появляются лагеря еще больших размеров, и как можно организовать к ним транспортное сообщение; и все это трезво, по-деловому, без неприличных слов вроде «смерти» или даже «убийства» – речь идет самое большее об «окончательном решении» и «ликвидации», как говорят о ликвидации старого товара перед получением нового. В особо прибыльных итоговых балансах, когда была найдена возможность приобрести или сбыть на пару сотен тысяч людей больше, звучат взаимные поздравления, а во время хорошего обеда среди товарищей провозглашаются тосты за деловую хватку «Компании с ограниченной ответственностью “Гестапо”». Объятый ужасом читатель видит этих мелких чиновников из отдела массового убийства за их повседневной рутинной работой, не испытывающих при этом ни малейших угрызений совести, как будто они продают марки в почтовом окошке, а не распоряжаются жизнями миллионов людей.

И они – не Аттилы, не Чингисханы. Это старательные, услужливые, пекущиеся о своей карьере управляющие, постоянно стремящиеся превзойти остальных в количестве убийств, чтобы выглядеть еще более дельными сотрудниками в глазах начальства; это имеющие право на получение пенсии соотечественники, отцы семейств, которые ведут патриотическую работу и спокойно спят по ночам; это верные своему долгу мужья, которые совершенно спокойно отдают распоряжение в четырех экземплярах, согласно которому должен быть уничтожен целый народ. И все это они делают хладнокровно, согласно морали палачей и рабов: приказ есть приказ, и с нами ничего не может случиться, ведь мы под его защитой; согласно этой морали трусости, которая по страшной иронии судьбы превратилась в девиз высшей расы.

Автор прилагает к представленным документам важные пояснения, которые дополняют эту жуткую картину. Из этих пояснений видно, сколькие из этих людей давно отпущены или помилованы всего лишь после нескольких лет тюрьмы или каторги. Человеческая жизнь в то время стоила дешево, и они извлекали из этого выгоду, прикрываясь все тем же кодовым словом: что мы могли поделать, приказ есть приказ. Мертвые все равно уже мертвы, и ничто не может вернуть их к жизни. Разве не погибли также и миллионы немцев? И разве не лучше было бы позабыть о том, что происходило в то время, словно это кровавая легенда из глубокой древности, в которой люди еще не были людьми, а не двадцатый век, когда люди по-прежнему не являются людьми?

Доктор Кемпнер составлял свою книгу с непревзойденным знанием дела. До перехода власти к национал-социалистам он занимал высокие посты в министерстве внутренних дел Пруссии, а после развала Третьего рейха – важные должности во время Нюрнбергского процесса, где под конец он был главным обвинителем в деле Вильгельмштрассе[63]. Он является большим авторитетом в международном уголовном праве, и по приглашению генерального прокурора присутствовал также на обсуждении процесса над Эйхманом в Израиле. Его книга отличается не только лаконичностью, компетентностью, объективностью и тем, что автор лично знал большинство тех людей, о которых в ней ведется речь – как подсудимых или свидетелей; она замечательна также страстью, которая не мешает объективности – той страстью, которую человек испытывает по отношению к своим страдающим собратьям, страстью к справедливости. Она написана не для того, чтобы воскресить вражду и ненависть, но с той единственной целью, которая может быть у подобных книг: показать, что человек, кажется, пока что не слишком далеко ушел от своих кровавых истоков, чтобы питать очень уж большие иллюзии по поводу прочности таких понятий, как справедливость и человечность.

1962

Пройдя через войну и мир

О книге Ханса Фрика «Брейнитцер, или Чужая вина»

Те, кто верил, что за концом «Тысячелетнего рейха» последует взрывное освобождение в немецкой литературе, испытали глубокое разочарование. Ничего не произошло. Ни бури, ни восстания, ни обвинений. Тишина. А потом очень медленно стали появляться нерешительные, осторожные попытки вернуться в прошлое и изучить его, и попытки эти предпринимались без крайностей, не превращаясь в рискованный эксперимент – скорее, они основывались на надежных данных, пусть и усредненных, но все же весьма достоверных.

Однако даже от этих попыток быстро отказались: после многих лет глубочайшей неуверенности их поверхностная привлекательность оказалась недолговечной. Можно было бы предположить, что необычайное изобилие совсем недавних событий, в которых один отдельно взятый день в прежние времена дал бы достаточно материала на целую писательскую жизнь, станет источником активных литературных изысканий. Однако произошло прямо противоположное: из-за того, что эти события внезапно соскользнули в прошлое, они на некоторое время стали странно нереальными и превратили настоящее в пугающий вакуум. Слишком многое произошло, чтобы литературным словом снова можно было пользоваться – а если это вдруг происходило, как при некоторых первых попытках, то такие произведения ставили под сомнение и считали слишком напыщенными. Такие книги не устраивали людей; однако и ничего нового не появлялось. Прежде всего всеми овладевало сомнение. Слишком многое рухнуло – и в городах, и в людских сердцах.

Нужно было искать новые слова и понятия, причем поиски должны были быть как никогда интенсивными и при этом гораздо более осторожными, чтобы снова не заплутать в лабиринтах пестрой полуправды. Все было иначе, чем после Первой мировой войны. Тогда реакция резко и стремительно проявилась в драматургии, лирике и эпической поэзии (Газенклевер, Толлер, Леонхард Франк, Верфель, Эренштейн, экспрессионизм, новая живопись), хотя прошло еще целых десять лет, прежде чем поток литературных высказываний о войне (речь здесь не о неизбежных генеральских мемуарах) хлынул в полную силу.

Однако эта вторая война была другой. Она не перешла в бунт, в выкрик, в революцию. Эта война была полностью проиграна – проиграна не только в разбомбленных городах, но и в разрушенных сердцах и умах. Меньше всего людям нужно было еще одно страшное потрясение – не отрезвление, как в 1918 году, когда они поняли, что воевали ни за что, а во сто крат худшее осознание того, что они сражались за убийц и преступников. В отличие от 1918 года, в этой войне позади не осталось опустошенного поля битвы, на котором все-таки еще стояла бы парочка развалин, оставшихся от понятия о чести; на этот раз позади осталась скорее бойня, на которой люди либо слепо и неосознанно, либо сознательно стали пособниками мясников, чьи безоружные жертвы исчислялись миллионами.

Возможно, именно это, а не вбитый в голову страх высказаться, стало одной из причин того, что немецкая литература молчала – молчала слишком долго для непосвященных посторонних; а потом медленно, спорадически, скорее благодаря единичным авторам стала двигаться вперед. К этому прибавилось еще и нехватка эталонов. Большая часть крупных писателей в 1933 году отправилась в эмиграцию, и связь с ними прервалась; многие умерли в ссылке, другие постарели, и когда они возвращались на родину, взаимное недоверие вскоре приводило к отчуждению и разобщенности. Такие люди как Альфред Дёблин и Леонхард Франк с трудом могли найти издателей, и даже Томас Манн и Карл Цукмайер вскоре снова предпочли жизнь в Швейцарии.

И наконец, теперь стала ощущаться утрата писателей-евреев. В немецкой литературе, больше чем в любой другой, они играли важную роль в сохранении духовного равновесия, так как являлись поборниками демократии, свободы духа и прогресса в противовес локальному патриотизму и армейскому послушанию. После 1918 года многие из них были в авангарде литературы; теперь же в ней стало остро недоставать их живости ума, отваги и международного охвата.

Таким образом на протяжении многих лет недавнее прошлое не было мишенью многочисленных неистовых нападок; наоборот, эти нападки редко бывали прямыми, а чаще – опосредованными, косвенными, или же этой темы избегали вовсе. Лишь в последние годы начали появляться романы, драматические и поэтические произведения, которые становятся яркими единичными прорывами и атакуют бесстрашно, в лоб, без обмана, чтобы художественно описать прошлое и попытаться с ним справиться. К таким произведениям принадлежит и книга Ханса Фрика.

Книга «Брейнитцер, или Чужая вина» сразу же выдает необыкновенное дарование автора. В ней чувствуется не только мужество, сила и решимость, но и отличное владение художественными приемами. Большое достоинство книги в том, что она написана не в журналистском или репортерском стиле – если бы это было так, то она стала бы еще одной из многих подобных; скорее, ее можно рассматривать как поэтическое произведение.

То, что автор смог создать столь яркий сюжет, делает книгу редкой и достойной внимания, поскольку грань здесь тонка, и ее легко нарушить. Очень велика опасность стать невыносимым, когда не обладаешь страстью и одержимостью, достаточной для того, чтобы растопить грязный лед предрассудков и суметь переубедить читателя. Фрику это удается. Ему веришь даже тогда, когда он повторяется (ведь это его первая книга), слишком уж старается или порой ходит по кругу. Его искренность и пророческая напряженность увлекают и захватывают. Вспоминается «Войцек» Бюхнера, произведения Дилана Томаса, Брендана Биэна и молодого Фрица фон Унру.

Эпизодичность композиции, быстрая и резкая смена атмосферы и настроения, плотное, интенсивное, то и дело напоминающее балладу и зачастую лиричное повествование с резко меняющимися описаниями – все это придает книге большую образность и колоритность. Однако в то же время в ней присутствует и дистанция, необходимая для того, чтобы не позволить персонажам казаться плодом авторской фантазии: они внезапно оказываются такими же людьми, как любой из нас, и от этого кажутся еще более грозными.

Кроме того, в книге уравновешено понятие вины: обвинитель так же виновен, как и те, кого он обвиняет, и это делает возможными зеркальные отражения, в которых раскаяние и искупление неожиданно становятся светлыми пятнами, а маленькая правда добивается, чтобы ее отстаивали точно так же, как и большую; таким образом, сам автор к концу книги не видит иного выхода, кроме самоуничтожения, которое в качестве решения проблемы здесь кажется почти что слишком уж само собой разумеющимся. Возможно, было и другое решение, но это была бы уже совсем другая книга, и хочется надеяться, что Фрик ее еще напишет. Он относится к той породе писателей, которых в Германии всегда было слишком мало. Его роман – это самое важное и самое волнующее обещание.

1965

Большая ирония и мелкие насмешки…

Большая ирония и мелкие насмешки судьбы в моей жизни

Интервью с самим собой

В о п р о с: Ваша фамилия не Крамер?

О т в е т: Нет. Однако это не помешало этой чуши распространиться по миру, и в нее по сей день верят.

В: Вы когда-нибудь ее опровергали?

О: Зачем? Я вот уже почти сорок лет не опровергаю ничего из того, что обо мне пишут, какой бы ложью это ни было.

В: Почему?

О: Все равно никто бы не поверил. Это первый опыт, который получаешь, когда становишься успешным. Когда об этом знаешь, то можешь уберечься от раздражения, адвокатов, ненужных судебных издержек, язвы желудка и инфаркта. Газета всегда права – уже потому, что каждый день она снова выходит в печать. Так зачем же нужно одиночное опровержение, если его напечатают на последней странице между двумя объявлениями?

В: Правда ли, что многие немецкие издатели отказали вам в публикации книги «На Западном фронте без перемен»?

О: Отказал один – первый, один из лучших. Он сказал мне, что никто больше не хочет читать о войне. Возможно, он был прав – теоретически. Я оказался прав на практике.

В: С вами часто такое случалось?

О: Да. Книгу «На Западном фронте без перемен» отвергло американское издательство «Путнэм». Издательство, которое затем ее купило, отказалось от моей второй успешной книги – «Триумфальная арка»: они посчитали, что никто больше не желает ничего знать о немецких эмигрантах. Издатель «Триумфальной арки» в Америке снова отказал мне на том же основании – на этот раз с книгой «Возлюби ближнего своего»; позже ее выбрали книгой месяца. И так далее. Это примеры мелких иронических событий моей жизни.

В: Означает ли это, что издатели ничего не смыслят в успешных книгах?

О: Нет. Скорее, это означает, что традиционное убеждение, будто успех можно просчитать заранее, является неверным. В противном случае успешных книг было бы гораздо больше. Успех скорее противоречит любой теории о его достижении. Взгляните на выбранные мной темы: бедные солдаты, еще более бедные эмигранты. Мои издатели были совершенно правы, спрашивая, кого это вообще может заинтересовать.

В: Чем же вы тогда объясняете ваш успех?

О: Точно не знаю. Возможно тем, что я в некотором роде несостоявшийся драматург, то есть нечто вроде прибора-самописца – я не излагаю свои мысли опосредованно. Все свои книги я писал, как пишут пьесы – сцену за сценой. Автор как направляющая сила сюжета в них отсутствует. Он не появляется ни в качестве комментатора, ни как всезнающий посредник. Я часто пытался облегчить себе задачу, используя общепринятые сюжетные ходы, описания и рассуждения, но в конечном итоге мне всегда приходилось снова и снова все это вычеркивать. Действие и герои всегда представляли себя сами.

В: Как вам кажется, писать таким образом легче или труднее, чем другими способами?

О: А вы как-нибудь попробуйте. По крайней мере, я, кажется, не умею писать иначе. Во всяком случае, при таком способе вспомогательные средства куда более ограничены. Автор в виде парящего над водой святого духа удаляется, а на его место приходит герой (либо антигерой, либо рассказчик от первого лица). И лишь его ум, его опыт и его реакция играют решающую роль. И прежде всего это означает, что он должен присутствовать в книге постоянно. Следовательно, действие должно быть организовано таким образом, чтобы он постоянно присутствовал в нем. В книге дела обстоят гораздо суровее, чем в пьесе, где он может уйти, а в действие могут вступить второстепенные персонажи. В книге же он все время находится в центре внимания, без него книга заканчивается. Чередование сцен или глав без него невозможно. И дело не только в этом. Книгу начинают рассматривать с одной-единственной точки зрения – с точки зрения героя. Если ему двадцать лет, значит, это книга двадцатилетнего автора, и никак иначе.

В: Все это служит ограничением; а что же автор получает взамен?

О: Образность и, возможно, напряжение, которое даже не зависит от действия. Однако обязательным условием является безошибочное умение писать диалоги, которые приобретают большую важность. Само по себе напряженное действие – это всего лишь очерк, репортаж. Напряжение в изложении – это нечто другое. Критики легко путают его с очерком, особенно если оно хорошо удается автору, поскольку для его создания используются те же средства. Однако напряжение в сюжете выходит за рамки очерка. Оно не только повествует – оно делает выбор, характеризует, изображает и предлагает идеи.

В: Какую идею вы предложили в книге «На Западном фронте без перемен»?

О: Идею, изложенную в предисловии: рассказать о том поколении, которое уничтожила война, даже если им удалось увернуться от осколков ее гранат. Изобразить молодых людей, которые вместо жизни оказались лицом к лицу со смертью и должны были как-то ее себе объяснить. Видите ли, эта книга была в гораздо большей степени послевоенным произведением, чем военным очерком. Я допускаю, что в этом даже крылась часть ее успеха.

В: Какова была идея книги «Искра жизни»?

О: Идея в самом названии: искра жизни, которая не до конца гаснет даже под сапогами варваров.

В: Вы считаете важным наличие идеи в произведении?

О: Только в том случае, если идея является человеческой, а не программной; она не является частью художественного смысла. По этой причине книга «На Западном фронте без перемен» не была в первую очередь пацифистским произведением. Она имела пацифистское значение, однако главной темой в ней были человеческие проблемы. То, что здравомыслящие люди выступали против войны, казалось мне в то время настолько само собой разумеющимся, что писать только лишь об этом я бы никогда не стал.

В: Как долго вы работали над книгой «На Западном фронте без перемен»?

О: Пять недель.

В: И сколько экземпляров было продано?

О: В Германии ежедневно продавалось от десяти до двадцати тысяч. В общей сложности примерно 20–30 миллионов на 45–50 языках.

В: Вы не знаете точных цифр?

О: Я никогда за этим не следил; все это казалось мне слишком невероятным. Да это и невозможно было контролировать. Повсюду появлялись пиратские издания. В одном из них, вышедшем в Индии, из-за дюжины плохих переводов, сделанных с еще более плохих переводов, книга к концу превращалась в драму на почве ревности между лесничим и браконьером. За железным занавесом вообще всё перепечатывают без разрешения. В России все мои книги – краденые, и печатаются очень высокими тиражами.

В: Горько это осознавать, не так ли?

О: Ненамного горше, чем конфискация моего имущества в Германии, из которого мне десятью годами позже вернули десять процентов, сославшись на инфляцию. Выгодная сделка для рейха; однако не эмигранты устроили инфляцию, а пенсии генералов и отставных нацистов уж точно не снижали из-за нее до десяти процентов. Однако в конце концов, эмигранты могли порадоваться тому, что получили хотя бы что-то, будучи экспатриантами, так как их по-прежнему не считали достойными иметь немецкое гражданство.

В: Что?

О: Именно так. Лишение эмигрантов гражданства не было в целом отменено с концом Третьего рейха, как этого ожидали. Им лишь позволили частным образом подать ходатайство на восстановление немецкого гражданства. Возможно, это делалось из добрых побуждений, но поскольку эмигранты не подавали ходатайства на лишение гражданства, то просить о его восстановлении казалось скорее унизительным и почти оскорбительным.

В: А этому были причины?

О: Разумеется – в Германии для всего есть причина. Утверждают, что эмигрантов, которые уже приняли гражданство другой страны, не хотели подвергать трудностям, связанным с восстановлением немецкого гражданства. Это как минимум большая логическая ошибка. Отмена лишения гражданства, которое является самым суровым наказанием в стране, не имеет ничего общего с автоматическим восстановлением этого гражданства. Германский рейх не может принудить эмигрантов к восстановлению гражданства, однако он мог бы ликвидировать позорный факт лишения гражданства, предоставив эмигрантам самим определяться с дальнейшими действиями. Однако возникла гротескная ситуация, когда эмигранты по-прежнему практически изгнаны из страны. Насколько мне известно, ни один из военных преступников Третьего рейха не был лишен немецкого гражданства. Выходит, статус эмигранта еще ниже. Изрядная насмешка, не правда ли?

В: Вы предприняли что-нибудь против этого положения дел?

О: Я стал американцем.

В: Однако вы иногда приезжаете в Германию?

О: А почему бы нет? Я ведь там родился. То, что я по-прежнему лишен немецкого гражданства, придает этому даже некую мрачную прелесть. Согласно средневековому праву, любой человек мог бы безнаказанно меня убить, если бы я туда приехал.

В: Вы преувеличиваете!

О: Конечно. Не напрасно ведь я писатель и люблю иронические ситуации.

В: Каким было ваше самое сильное писательское переживание?

О: Ощущение нереальности. Оно меня никогда не покидало. Это ощущение пришло вместе с успехом моих первых книг. Мне этот успех казался совершенно несоразмерным. Таким он и был на самом деле. К счастью, я об этом всегда знал. Это уберегло меня от мании величия, и даже наоборот, я стал еще более неуверенным в себе. Ведь никакого развития не было. Меня забросило беспримерно высоко, и в сущности, мне оставалось только упасть вниз. Читатели забыли о том, что я был полнейшим новичком. Сам я об этом не забыл, и думаю, это меня спасло. Я жил уединенно, не верил хвалившим меня критикам, зато верил ругавшим, и работал.

В: Какая книга далась вам труднее всего?

О: Думаю, вторая.

В: А какую вы считаете лучшей?

О: Всегда ту, которая еще не появилась. Наверное, так бывает с каждым. Я не питаю особой привязанности к книгам, которые уже вышли в свет. Не считая самой первой, я обычно работаю над книгой так долго, что потом долгое время не хочу ее перечитывать. Знаете, как говорят: «One doesn’t finish a book, one abandons it»[64]. Кроме того, не хочется вспоминать депрессию, которая сопровождала написание книги. Книга готова и должна сама найти свою дорогу.

В: Что для вас важно в жизни?

О: Независимость, терпимость, чувство справедливости – это самое прекрасное качество, которое свойственно лишь человеку и которое лишь человек может самым бесстыдным образом навязывать другим; и чувство юмора, которое зарождается в самом человеке.

1966

Примечания

1

Гаутама – основатель буддизма.

2

Зак, Густав (1855–1916) – немецкий поэт и писатель. Автор стихов и романов в духе раннего экспрессионизма.

3

Перевод В. Бабенко.

4

Йегер, Ханс Хенрик (1854–1910) – норвежский писатель.

5

Перевод Н. А. Холодовского.

6

Перевод Н. А. Холодовского.

7

Перевод Н. А. Холодовского.

8

Шёнберг, Арнольд (1874–1951) – выдающийся немецкий композитор, представитель экспрессионизма, основоположник додекафонии.

9

Шрекер, Франц (1878–1934) – австрийский композитор, автор опер в традициях позднего романтизма и экспрессионизма.

10

Вольф, Хуго (1860–1903) – австрийский композитор и музыкальный критик.

11

Ведекинд, Франк (1864–1918) – немецкий писатель.

12

Геккель, Эрнст (1834–1919) – немецкий биолог-эволюционист и натурфилософ, сформулировал биогенетический закон, согласно которому первыми живыми существами на Земле были бесформенные частицы цитоплазмы, возникшие в результате спонтанного объединения белковых тел.

13

В оригинале текст сопровождается иллюстрациями. (Примеч. ред.)

14

Куртс-Малер, Гедвига (1867–1950) – немецкая писательница, автор более 200 развлекательных романов.

15

Силезиус, Ангелус (1624–1677) – поэт, автор духовных стихов, позднее – католический священник.

16

Полуостров на юге Швеции.

17

Эйхендорф, Йозеф (1788–1857) – немецкий писатель-романтик.

18

Шторм, Теодор (1817–1888) – немецкий писатель.

19

Раабе, Вильгельм (1831–1910) – немецкий писатель.

20

Беренс, Петер (1868–1940) – немецкий архитектор и дизайнер. В строительстве промышленных предприятий использовал железобетонные и металлические конструкции.

21

«Континенталь» – заводы технических резиновых изделий в Ганновере.

22

К теме смешивания коктейлей Ремарк обращался трижды: в 1924-м, 1926-м и в 1927 годах. Само слово «коктейль» появляется только в 1927 году в эссе «Гимн коктейлю».

23

«Крем-де-какао» – ликер, ароматизированный поджаренными зернами какао и ванилью.

24

Начальные слова рождественской песни «Святая ночь».

25

Бидермайер – стилевое направление немецкого искусства (ок. 1815–1845), отразило как демократизм, так и обывательские вкусы бюргерской среды.

26

Мейер, Конрад Фердинанд (1825–1898) – швейцарский писатель.

27

Один из ранних псевдонимов Ремарка.

28

Навас, Абу (прибл. VIII–IX вв.) – арабский поэт, автор любовной и гедонической лирики.

29

Штёртебекер, Клаус – один из предводителей морских разбойников, поставлявших в 1389–1395 годах продовольствие в осажденный Стокгольм. Казнен в 1401 году. Продолжал жить в народной памяти как защитник угнетенных.

30

«Группа К.» – объединение художников-конструктивистов, созданное в 1924 году Фридрихом Фордемберге-Гильдевартом. Первая и единственная выставка состоялась в мае 1924 года в Ганновере.

31

Грюневальд, Маттиас (ок. 1460–1528) – немецкий художник, наряду с Дюрером один из выдающихся художников своего времени.

32

Мейер-Фёрстер, Вильгельм (1862–1934) – немецкий писатель.

33

Эверс, Ханс Гейнц (1871–1943) – немецкий писатель.

34

Вернер, Геймбург и Марлитт – популярные немецкие писательницы, авторы развлекательных романов.

35

Вассерман, Якоб (1873–1934) – немецкий писатель, автор социально-этических романов.

36

Готшед, Иоганн Кристоф (1700–1766) – немецкий писатель, теоретик раннего Просвещения.

37

Шопенгауэр, Иоганна (1766–1838) – немецкая писательница, мать Артура Шопенгауэра.

38

Идуна – богиня молодости в германских мифах.

39

Отто-Петерс, Луизе (1819–1895) – немецкая журналистка, одна из лидеров женского движения.

40

Главная улица итальянского города.

41

Авус (Auto-Verkehrs-und-Übungs-Straßе) – гоночная автострада на западной окраине Берлина.

42

Город в Северной Италии.

43

Почти фантазия (ит.).

44

Древний город в Северной Африке (совр. Тунис). В 202 г. до н. э. около Замы произошла битва, решившая исход второй Пунической войны в пользу Рима.

45

Районы Берлина.

46

Двухместный закрытый автомобиль.

47

Нильсен, Аста (1881–1972) – известная датская актриса эпохи немого кино.

48

Кайзер, Георг (1878–1945) – немецкий драматург.

49

Анэ, Клод – псевдоним французского писателя Жана Шопфера (1868–1931).

50

Броннен, Арнольт (1895–1959) – немецкий писатель и драматург.

51

Крайняя мера (лат.).

52

Газета, издававшаяся в нацистской Германии. Была создана Йозефом Геббельсом и имела антисемитскую и антикоммунистическую направленность.

53

Нимёллер, Мартин (1892–1984) – немецкий протестантский богослов, один из самых известных в Германии противников нацизма.

54

Носке, Густав (1868–1946) – немецкий политик и государственный деятель, один из лидеров правого крыла СДПГ, министр обороны Веймарской Германии с 1919 по 1920 год.

55

Межпартийная демократическая политическая и боевая организация, существовавшая в Германии в 1924–1933 годах, которой фактически руководила СДПГ.

56

Выдвинутая нацистами теория о том, что Германия проиграла Первую мировую войну из-за внутриполитической ситуации.

57

Книга Густава фон Дикхут-Харраша, прусского генерала пехоты, написанная им в 1921 г.

58

«Сумерки идолов» – изданный в 1888 г. сборник эссе Фридриха Ницше, в котором он развенчивает общественное представление о различных философских понятиях.

59

Известен также как «заговор генералов» и операция «Валькирия» – заговор германского Сопротивления, прежде всего военных вермахта, с целью убийства Гитлера, государственного переворота и свержения нацистского правительства. Кульминацией заговора стало неудачное покушение на жизнь Гитлера 20 июля 1944 года. Большинство его участников подвергли жестокой казни через повешение на рояльных струнах.

60

Бланк, Теодор (1905–1972) – немецкий политик, один из основателей партии ХДС в 1945 году после окончания Второй мировой войны. В 1950–1955 годах возглавлял так называемое ведомство Бланка, официально отвечая за отношения с оккупационными войсками союзников, а в действительности под руководством канцлера Конрада Аденауэра ведя скрытую подготовку к восстановлению немецких вооруженных сил.

61

Символически (лат.).

62

Эйхман, Адольф (1906–1962) – немецкий офицер, заведовал в гестапо отделом, отвечавшим за «окончательное решение еврейского вопроса».

63

Самый крупный процесс из двенадцати нюрнбергских процессов 1945–1946 гг. Обвиняемыми на этом процессе были крупные государственные чиновники Третьего рейха. Свое неофициальное название процесс получил с связи с тем, что большинство правительственных учреждений располагалось в Берлине на улице Вильгельмштрассе.

64

«Книгу не заканчивают, с ней расстаются» (англ.).

Content

Эрих Мария Ремарк
Фиолетовый сон

<А если ты вдруг очнешься от суеты…>

Густав Зак

Геррит Энгельке

Ханс Йегер

Первый концерт музыкального общества

Имярек

«Фауст», трагедия Гёте

Разговоры во время «Фауста»

Зарисовки с ярмарки

I

II

III

IV

V

VI

Природа и культура

I

II

III

IV

Китч

Карусель около кладбища Св. Николая

Фиолетовый сон

Натюрморт

О стиле нашего времени

Реклама и продавцы

О смешивании изысканных крепких напитков

Основы декаданса

I

II

III

IV

О выставке «Группы К.»

Эпизод за письменным столом

Самые читаемые авторы

I

II

Из истории женских журналов

Женщины – авторы путевых заметок

Счастье стальных коней

Авус и азарт гонки

Только не на своих двоих!

Дорожное движение в большом городе

100 километров!

Место для автомобиля

Роковые автомобильные гонки

Quasi una fantasia

Гвен и автомобили

Флирт с Карлом

Безответственный объектив

Новый проект фирмы «Ульштайн»…

От «устричного пирата» до писателя

Спорт в литературе

«Барбара ля Марр»

Пять книг о войне

«Год рождения – 1902-й»

«Люди после войны»

Эммерих Гааз

Есть ли в моих книгах…

Практическая воспитательная деятельность…

Практическая воспитательная деятельность в послевоенной Германии

Некоторые меры, которые помогут уничтожить нацизм

Будьте бдительны!

Глаз – великий соблазнитель

О книге «Эйхман и сообщники»

Пройдя через войну и мир

Большая ирония и мелкие насмешки…

Примечания