Наталья Ильина

Слепая зона

© Ильина Н., 2023

© ООО «Издательство «АСТ», 2023

Часть первая

Невидимое зло всего тревожней.

Публий Сир

Глава 1

Обожаю конец апреля! Птицы разноголосо празднуют возвращение тепла, потрескивают почки под напором свернутых в тугие жгутики молоденьких листьев, а вместо унылого шарканья плоских зимних подошв по ледяной коросте по тротуарам начинают весело постукивать каблучки…

Я прикрыла глаза, подставляя лицо под щедрую ласку солнечных лучей, бьющих в окно. В маленьком кафе на углу пахло свежемолотым кофе и ванилью. За стойкой басовито гудел, подпевая негромкой музыке, какой-то аппарат. Бармен Денис непрерывно писал эсэмэски, его айфон стрекотал, как обезумевший кузнечик, пытаясь угнаться за проворными пальцами хозяина. Мне было хорошо за привычным столиком у окна – тепло, уютно, спокойно. Я выбиралась сюда не реже трех раз в неделю в любую погоду просто посидеть, выпить чашечку кофе и отдохнуть после утренней прогулки в парке.

Дверь распахнулась слишком резко, до упора, так, что затейливый железный вензель на ручке с хрустом ударился о стену. Вломившийся в кафе человек тяжело, с присвистом дыша, проскочил мимо меня и рявкнул Денису:

– Запасной выход есть? Где?

– Чего? – начал было возмущенный Денис, но дверь распахнулась снова и в маленьком помещении дважды бахнуло так, что у меня зазвенело в ушах.

Но даже сквозь звон было слышно, как тяжело рухнул первый посетитель, как, жалобно звеня, посыпалась за стойкой посуда, которую снес собой падающий Денис. Я не могла увидеть стрелка, но точно знала, что теперь оружие направлено на меня – мерзкий холодок пополз по спине. Судорожно потянувшись к спинке свободного стула, куда обычно прислоняла трость, я неловко зацепила ее трясущимися руками, и легкая алюминиевая трубка с дребезгом заплясала по стыкам мраморных плит. Совершенно не соображая, что делаю, я сползла на пол и зашарила по нему руками, униженно, суетливо и очень, очень беззащитно.

Он все не стрелял. Пауза, занимавшая в реальном времени секунды, для меня растянулась в мучительную бесконечность. Я водила трясущимися руками по холодным плитам, словно обретение трости могло каким-то магическим образом остановить неизбежное.

– Слепая, что ли? – голос стрелявшего, низкий, грубый, я расслышала, словно сквозь вату.

В мозгу полыхала паника, подкрепленная пороховой гарью и жутким, ни на что не похожим запахом крови, таким тошнотворно-приторным, что у меня сжался желудок. Вот так, на прицеле, в коленно-локтевой, из меня и вывернулся только что выпитый кофе вместе со свежим рогаликом. А нависший надо мной убийца хрипло хмыкнул, коротко хохотнул и… исчез, аккуратно притворив обе двери, внутреннюю и наружную.

«…одиночество – сука!» – яростно сообщила Слава под последние аккорды песни. Тихим баском подгудел ей автомат за стойкой. Отрезанная от внешнего мира толстыми стеклами витрины и двойными дверьми трагедия, разыгравшаяся в крохотном зале кафе «Уют», не привлекла к себе никакого внимания. Я сидела, пытаясь унять дрожь. Колени больно упирались в неровный пол. Нужно было что-то делать, куда-то бежать, звать на помощь, но пошевелиться не получалось. В тот момент мне казалось, что стоит сделать хоть что-нибудь, и произошедшее станет необратимой реальностью, а пока я не шевелюсь – все может еще каким-то образом исчезнуть, отмотаться назад. Это был шок, разумеется. И он прошел.

– Один-один-два, – прохрипела я голосовой набор, – кафе «Уют» на Варшавской. Здесь стреляли, два человека ранены… или убиты.

Девушка-оператор принялась о чем-то спрашивать заученной скороговоркой, но я, не слушая, оборвала звонок, пытаясь уловить звук дыхания, стон, хрипы – хоть что-нибудь. Но ничего, кроме негромкой музыки и шмелиного гудения неизвестного аппарата, не нарушало тишину. Стрелок не промахнулся. Вцепившись в трость двумя руками, старясь не вляпаться в собственную блевотину, я тяжело, по-старушечьи, поднялась на ноги. В нескольких шагах от меня лежал мертвый незнакомец, а за стойкой – Денис, которого я знала почти два года…

Я сделала всего один неуверенный шаг и замерла. Мне почудилось движение впереди. Ничего конкретного, просто ток воздуха, легкий ветерок, которому здесь было неоткуда взяться – кондиционера в «Уюте» не было. К трясущимся рукам добавились и ноги – колени странно ослабели и мелко, противно задрожали. Продолжая напряженно вслушиваться, я сунула руку в карман и вцепилась в телефон, как будто пластиковая коробочка могла помочь избавиться от ужаса, пронзившего позвоночник ледяной стрелой. Шок и страх не позволяли мыслить трезво. Как там учил меня профессор Лазарчук?

«Сконцентрируйся, Светочка, сосредоточься…»

Слепо таращась во тьму перед глазами, я почти перестала дышать. В маленьком зале определенно был кто-то еще, кроме меня и двух мертвецов. Он не издавал звуков, но я была абсолютно уверена, что он сейчас находится над телом незнакомца и совершает быстрые, короткие рывки. Воздух вокруг загустел, словно превратился в кисель, и в этом киселе расходились тяжелые волны чужих движений. Кто-то заставлял кисель колыхаться, становиться еще гуще вокруг себя, словно выдавливал, спрессовывал его своим присутствием.

– К-кто т-тут? – заикаясь от испуга, пискнула я и не узнала собственный голос.

Чужак замер на миг и продолжил свое занятие, резко ускорившись.

– Эй! – Я подняла алюминиевую трость, внезапно потяжелевшую до чугунной, и неуклюже взмахнула перед собой.

Чужак беззвучно дернулся и плавно переметнулся, перетек, соскользнул за стойку, к Денису.

Ну, нет! Все еще не понимая, кто и как мог оказаться в кафе, кроме нас троих, я пошла вперед. Позволить ему обшаривать тело Дениса я не могла! Где же проклятая полиция?

Дойти до стойки не успела. Оставалось два последних шага, но пропал всякий смысл их делать – внезапно чужак исчез. Пропал. Растворился в воздухе. Только что был – и вот его уже не стало. Вместе с ним исчезло гнетущее ощущение холодка в позвоночнике и густоты окружающего пространства. Я растерянно застыла посреди зала, слушая далекий вой полицейской сирены. Медленно-медленно до меня начала доходить пугающая правда. В кафе никто не входил. Исчезнувший вовсе не был человеком. Что бы он из себя не представлял, никакого отношения к людям не имел. Не дышал. Не издавал ни единого звука – я расслышала бы и стук сердца, не говоря уже о шагах. Передвигался по воздуху, и вообще – теперь казался мне совершенно бесплотным. Я попятилась и, поскользнувшись, неловко приземлилась на край отставленного стула. В таком виде меня и нашли ворвавшиеся в кафе полицейские.

– Светлана Петровна, вы меня слышите?

Я очнулась и поднесла к губам стакан с водой. Зубы стукнули о стеклянный ободок, тонкая струйка скользнула по подбородку ледяной змеей. Вокруг топотали и переговаривались люди. Щелкал фотоаппарат, шуршала бумага и полиэтилен, какой-то Василий все не мог отыскать вторую гильзу и, негромко чертыхаясь, по пятому кругу побрел вокруг стойки, а этот настырный капитан «Как-его-там» продолжал задавать мне одни и те же вопросы.

– Слышу. Она с правой стороны от стойки, наверное, укатилась под дверь в туалет, – устало сообщила я капитану.

– Что?

– Гильза. Я слышала, куда она поскакала. Маленькая железка. Сразу после выстрела.

Капитан озадаченно помолчал. Я ощущала на лице его взгляд. Скорее всего, он был недоверчивым.

– Василий, в туалете смотрел?

– Нет. Как она могла туда… – Василий затопал к узкой двери в самом углу зала. – Вот черт! Точно! Здесь она, милая моя.

– Та-ак, Светлана Петровна… – протянул капитан.

Я вздохнула. Из слепой, перепуганной насмерть и бесполезной для следствия идиотки я превратилась для него в ценного свидетеля. Сама виновата.

– Продолжим. Вы утверждаете, что нападавший был один, жертву не окликал, а вторая жертва, бармен Иванцов, был убит как свидетель преступления. Тогда почему же он не пристрелил и вас, Светлана Петровна?

Мы сидели за столиком давно. Сначала в кафе появились полиция и «скорая», и только потом приехали следователь и еще какие-то люди. Я отчаянно хотела домой, чтобы забраться с головой под одеяло и не чувствовать с каждым вдохом запах крови. Не думать, как быстро и необратимо холодеют тела незнакомца и несчастного Дениса Иванцова, которые упаковывали в хрустящие пластиковые мешки за моей спиной.

– Спросите его, когда поймаете, – устало ответила я дотошному капитану.

От него пахло табачным дымом, не слишком свежей одеждой, слабо – дешевым мужским парфюмом. Неустроенностью в личной жизни от него пахло. Он был небрит и часто тер щетинистый подбородок, а я слышала сухое похрустывание отросших волосков. Не стоило мне, конечно, ему грубить, но я так устала…

– Спрошу. Но сейчас я спрашиваю вас.

– Не знаю. Он увидел, как я ползаю по полу за своей тростью, и рассмеялся. Ему это показалось забавным. Он не боялся наказания, капитан. Он был более чем спокоен. А вот убитый был напуган очень сильно. У страха есть запах, знаете? Здесь до сих пор пахнет страхом.

Я не стала сообщать, что половина этого запаха – моя. Прежде чем заберусь под одеяло, следует сходить в душ и смыть с себя эту липкую, душную тяжесть.

– Хорошо. Что вы еще запомнили об убийце?

– Ничего. Сейчас я не могу вам сказать больше ничего.

Я едва шевелила языком. В голове тоненько звенела пустота. Все чувства, даже раздражение на въедливого капитана, покинули меня разом. Не в силах больше удерживать невидящий взгляд на собеседнике, я закрыла глаза.

– У меня там дочь! Она инвалид, пропустите немедленно!

Моя мама с полицией церемониться не стала. Она прорвалась через охрану и влетела в кафе маленьким, но мощным ураганом.

– Доченька!.. – Это мне. – Как вам не стыдно! – Это – капитану. – Боже мой, вы держите ее здесь, среди трупов, как преступницу! Да как такое возможно? Вы что, совсем не понимаете ничего, да? Ну, я вам устрою! Света, вставай! – снова мне. – Мы уходим немедленно!

Оторопевший капитан еще только пытался вставить слово в гневную тираду моей мамы, а я уже оказалась поднята на ноги сухими маленькими, но сильными мамиными руками, мне была вручена трость и задано направление движения – она развернула меня к дверям, как будто я сама не смогла бы найти выход.

– Ребенок – инвалид! Как вы смеете издеваться!..

– Ваша дочь – свидетель двойного убийства. Пока – свидетель. И она не ребенок, ей двадцать четыре года, а инвалидность нужно еще подтвердить, – пришел в себя капитан.

«Напрасно…» – успела подумать я до того, как маленький вулкан – моя мамочка – взорвался, затопив кафе волнами праведного материнского гнева.

Она вырастила меня одна. Когда я заболела, мама бросила все и целый год посвятила тому, чтобы я смогла увидеть и запомнить как можно больше. Она возила меня к морю, водила по музеям, мы ездили в тайгу и в аравийскую пустыню, встречали восход на краю земли во Владивостоке и кормили зверей в зоопарке Джеральда Даррелла на Темзе. Отец не выдержал, когда ради этих поездок она решила продать большую квартиру своих родителей в центре и перебраться в хрущевскую двушку здесь, у черта на рогах. Он нас бросил.

Я начала слепнуть в семь лет. К девяти уже не различала границ света и тени. Сколь угодно яркого света, хоть прожектор в глаза направь. В одиннадцать слышала, как по полу бежит таракан. В двенадцать могла прихлопнуть его, не промазав, но никогда этого не делала – таракан тоже жить хочет, между прочим! Обоняние обострилось чуть позже, так же, как и умение выделять нужные звуки из навязчивой какофонии окружающего мира. Такая компенсация вовсе не редкость, скорее, норма, просто в моем случае оставшиеся чувства обострились настолько, что однажды мама привела к нам профессора Лазарчука. Она была уверена, что у меня открылся особенный дар. Я же была уверена, что Лазарчук – садист и шарлатан. Фанатик помешанный. Профессор поначалу согласился с мамой и с энтузиазмом взялся за меня, а потом я его разочаровала. Никаких особенных способностей у меня не оказалось.

Глава 2

Остаток дня почти не отложился в памяти, но и наутро легче не стало. Я позавтракала и ускользнула к себе, а мама, против обыкновения, не стала тормошить меня расспросами. Свернувшись калачиком под тяжелым китайским пледом, я с горечью размышляла о том, что профессор Лазарчук оказался прав: там, где он пытался с помощью таких, как я, отыскать присутствие чего-то необычного, невидимого приборам и органам чувств обычного человека, что-то действительно было. И это что-то явно интересовалось мертвецами.

Поджав колени к самому подбородку и часто дыша, я пыталась справиться с внезапным ознобом.

– Нет. Не сегодня. У вас совесть есть, вообще?..

Мама старалась возмущаться негромко, но я все равно прекрасно ее слышала. И даже слышала низкий рокочущий басок собеседника, что-то втолковывающего ей в трубку. Неожиданно мама сдалась:

– Хорошо, я спрошу.

Она тихонько приоткрыла дверь в мою комнату.

– Светочка, ты спишь?

– Нет.

Высовывать голову из уютного и безопасного подпледного мирка не хотелось.

– Представляешь? Этот капитан Дежин мне сейчас угрожал! Он настаивает на разговоре с тобой. Заявил, что может привезти тебя на допрос в следственный комитет под конвоем! Пришлось разрешить ему заехать к нам, я только не сказала когда.

Переубедить мою маму?! Я вынырнула из-под пледа. Воздух в комнате был прохладным и свежим. За окном весело распевала какая-то пичуга. Жизнь продолжалась.

– Да пусть приходит когда хочет, мам. Все равно ведь не отстанет. Работа у него такая, – обреченно согласилась я и спустила ноги на пол.

Под пледом можно было спрятаться от чего угодно, но только не от себя самой.

– Добрый день, Светлана Петровна.

Сегодня капитана окружал целый букет противоречивых ароматов. Свежая рубашка, остро пропитанная запахом стирального порошка – я едва не чихнула, – так и не смогла до конца замаскировать унылую вонь табачного дыма и отчего-то – железа, которая шла от затасканного свитера. Шерстяного. Шерсть и хлопок я распознавала безошибочно. Капитан побрился, и запах лосьона смешивался с кофейным ароматом. Судя по отчаянной попытке сдержать зевок, он мало спал и много курил прошедшей ночью.

Я задержалась с ответом всего на несколько секунд:

– Здравствуйте, капитан! Простите, не запомнила вашего имени.

– Максим Сергеевич. Не извиняйтесь, я вам его не называл.

Капитан сел к столу. Старый и полукруглый, огрызок бабушкиного обеденного, он примыкал к подоконнику с тех самых пор, когда мама еще не доверяла моим способностям ориентироваться в пространстве и старательно оберегала меня ото всего, что имело острые углы.

Капитан не спешил начинать свой допрос, оглядывая комнату. Было слышно, как поскрипывает под ним стул, как хрустнул позвонок в шее. Что он медлит? Не знает, с чего начать? Странно, вчера он не показался мне деликатным.

– Тамара Георгиевна прислала мне подтверждение вашей инвалидности.

Я хмыкнула. Мама даром времени не теряла.

– Мы обязаны рассматривать все версии, в том числе и ту, в которой вы стали бы подозреваемой, понимаете?

– Конечно-конечно, – кивнула я, самым нахальным образом уставившись ему в лицо.

Люди дышат. Чаще всего – носом. Я слышу и просто поднимаю глаза чуть выше. Это сбивает с толку, ведь мои глаза выглядят вполне привычно: не запали, не высохли, не затянулись бельмами – обычные серые глаза с черной точечкой зрачка. Многие ли способны заметить, что он неподвижен? Посторонний человек запросто мог обмануться, если не знал, что я слепа как крот, хотя на тренировку этого умения и ушли годы. Когда-то мне было очень важно казаться такой же, как все.

Если мне и удалось его смутить, то он этого никак не проявил, продолжив тем же тоном:

– Вчера мне показалось, что вы могли бы что-то сказать о стрелке, но были не в состоянии этого сделать. Вам уже лучше?

Ежику понятно, что никакого беспокойства о моем здоровье, душевном или физическом, капитан не испытывал. Его грызли досада, усталость и нетерпение. Где-то разгуливал наглый убийца, а единственный свидетель преступления оказался инвалидом по зрению! Ничего этого он, конечно, не сказал, но я кожей ощущала его настроение, что было довольно странно. Хорошо знакомых людей я могу читать, как книгу, безо всяких усилий, но Максима Сергеевича Дежина встретила только вчера.

– Со мной все хорошо, в отличие от Дениса. Я хотела бы вам помочь, но чем?

Он замялся ровно на секунду.

– Не знаю, каким вы воспринимаете окружающий мир, но фокус с гильзой меня впечатлил. Что-то же вы могли заметить, Светлана Петровна? Дайте преступнику характеристику, какую сумеете.

Теперь пришла моя очередь замяться. Я половину ночи перебирала вчерашнее в памяти. Пришлось с сожалением признаться:

– Я заметила не так много, как могла бы. Убитый, тот, второй, не Денис, влетел в кафе неожиданно, отвлек мое внимание, и я плохо запомнила появление стрелка. Крупный мужчина. Рост выше среднего. Тяжелый шаг, значит, полноват. А может, накачанный, не могу сказать. Двигается ловко, быстро. Он стоял надо мной с минуту, значит, не спешил и не боялся быть пойманным. Знаете, – вздрогнула от воспоминания, – он меня рассматривал, как… насекомое. Хладнокровный человек. Не жестокий, не маньяк – если бы он испытывал удовольствие от убийства, мы бы с вами не разговаривали. Просто не счел меня достойной даже пули.

Я замолчала, запнувшись на последних словах. Озвученное предположение выглядело еще более обидным.

– И все это вы успели заметить под дулом пистолета, пока вас рвало от страха? – поинтересовался капитан, прекратив записывать.

– Это не все. Запах. Очень необычный, густой, похожий на какую-то химию, но не ядовитый… Незнакомый запах, мне не с чем его сравнить. Он так плотно к нему прилип, что показался мне очень сильным. Точно так же пах и тот человек, за которым гнался убийца.

– Потрясающе, – капитан говорил искренне. – Вы смогли бы опознать убийцу?

– По голосу – точно. И по запаху. Такое быстро не смыть.

– Хорошо. Но я должен убедиться, что вашим наблюдениям можно доверять, уж не обижайтесь. Что вы можете сказать обо мне, например?

Я снова как бы посмотрела ему в лицо. Однако! Но ведь сам напросился?

– Вам немногим больше тридцати, но выглядите старше. Особенно когда не успеваете побриться. Жены нет, но скорее всего была и сбежала. Живете один. Много курите, в основном в машине и дома. Много кофе и иногда – алкоголь. Работу свою любите и ненавидите, но не гордитесь ей. В кабинете сидеть – не ваше, поэтому следующее звание вам не светит. Вам должен был позвонить кто-то важный, но вы выключили телефон, чтобы не сбивать меня. А еще вы бы с удовольствием покурили уже раз пять. Можете сделать это на балконе.

Он присвистнул, как мальчишка. Постучал ручкой по разложенным на столе бумагам, в которых записал все, что я рассказала о стрелке.

– Где у вас балкон?

Можно подумать, он мог не заметить его в соседней комнате, проходя мимо! Поднялись из-за стола мы одновременно.

– Знаете, Светлана Петровна, – начал капитан, жадно втянув в себя дым недорогой сигареты.

– Можно просто Светлана.

– Согласен. Вы меня так изучили, словно мы сто лет знакомы. А глядя на вас, и не подумаешь, что вы ничего не видите. Совсем ничего?

– Ага, – кивнула я, прижимаясь спиной к нагретой весенним солнцем стене. – Я – тотал, абсолютно слепая. Так я угадала?

– Ну… – Он выдохнул изрядную порцию дыма, стараясь, чтобы ветер относил его в сторону от меня. – Практически. Но вот про звание – было досадно. Хотя вы оказались правы и тут. А откуда узнали про звонок?

– Это совсем просто, Максим Сергеевич. Когда вы не пытались нащупать в кармане пачку сигарет, вы прикасались к другому карману, с телефоном. А звонок я слышу, даже если вы снизили его громкость до нуля. Он звонил четыре раза. Может, вам стоит ответить? Я подожду в комнате.

– А, – взмахнул он рукой, то ли отгоняя дым, то ли отмахиваясь от моего предложения, – перезвоню позже. Что вы делали в том кафе?

– То же, что и всегда – пила кофе. С рогаликом. Я часто туда захожу… Заходила.

Вот тут оно меня и догнало. Ощущение необратимости произошедшего. Болезненно четкое понимание того, что жизнь никогда не станет прежней. Что я вряд ли захочу возвращаться с прогулок этой дорогой снова, что никогда не услышу бодрого: «Привет, Светик!» – от Дениса и ни за какие коврижки не зайду снова в «Уют». По телу побежали мурашки. Я скрестила руки на груди и ссутулилась, опустив плечи. Это не укрылось от глаз капитана.

– Что случилось?

– Случилось? Убили двух человек. Вам-то наверняка не привыкать!

– О! Разумеется, у меня толстая шкура. Так ведь считаете?

– Мне нет дела до вашей шкуры, Максим Сергеевич.

Настроение откровенничать с капитаном исчезло, и даже его «можно – Максим» не спасло положения. Я вернулась в комнату.

– Все в порядке? – осторожно прошептала мама, немедленно появившись в дверях.

– Да, – ответила я громко. – Максим Сергеевич уже уходит.

– Мне действительно уже пора, – подтвердил капитан. Я молча слушала, как он закрывает балконную дверь. – Только сначала нужно подписать протокол опроса. Вы можете это сделать самостоятельно, Светлана? Я зачитаю…

– Не надо зачитывать, – буркнула я. – Будем считать, что я вам верю. Где ставить подпись?

– Я обязан зачитать его вам, такие правила.

Закончив перечислять все, о чем мы только что говорили, он зашуршал бумагами, пристраивая листы на мамином письменном столе. Я подошла ближе и вдруг почувствовала, как жесткая, сухая, немного шершавая ладонь накрыла кисть моей руки. В пальцы ткнулась ручка.

– Вот здесь. С моих слов записано верно… Мною прочитано… Этого не надо! И подпись.

Я вытянула тонкую металлическую линейку из стаканчика с карандашами, который всегда стоял чуть правее монитора, и положила туда, где капитан несильно прижимал мою правую руку к документу. Он поправил линейку, немного сдвинув вниз. Понятия не имею, какой у меня почерк. Вряд ли красивый и ровный – пишу я редко, в этом почти нет необходимости, но мама уверяет, что разобрать мои каракули не сложно.

– Спасибо.

Он собрал бумаги и медлил у стола.

– Если вы что-то еще вспомните, пожалуйста, позвоните. Вот моя визитка.

Картонный прямоугольник кольнул ладонь. Смешно. Я пожала плечами и протянула его маме.

– Если вспомню, позвоню.

– Он тебя чем-то обидел? – спросила мама, закрыв за капитаном дверь.

– Нет. Все в порядке.

Мне было до тошноты плохо. Так плохо, что хотелось завыть в голос, но я только удрала к себе, сославшись на головную боль, и снова занырнула под плед.

В моей размеренной жизни не так уж много событий. Зимой и весной она в основном проходит на вершинах треугольника: дом – работа – парк. Я редко выбираюсь куда-то еще, и новые люди появляются в границах этого треугольника не часто. Разумеется, я пожалела, что спугнула капитана юстиции Дежина, но веского повода для звонка у меня не было. И уж точно я не ожидала, что спустя несколько дней капитан окажется единственным человеком, которому я отважусь позвонить.

Глава 3

Хоспис. Какая несправедливость! Гарик всегда был переполнен жизнью, она бурлила в нем неуемной энергией и щедро изливалась на всех, кто его окружал, а сейчас я ехала туда, где для надежды на жизнь места не было. Это было нечестно!

Машину тряхнуло на повороте, и дорога перестала быть ровной – мы свернули с шоссе. Павел – мой таксист, отличный парень – подвозит, когда мне случается ехать в незнакомое место, особенно если это так далеко. На его «я провожу?» мне со вздохом пришлось согласиться. Не люблю излишней опеки, но блуждать по незнакомому зданию не хотелось. У регистратуры я его отпустила обратно к машине – девушка с мягким голосом, очевидно, медсестра, вызвалась проводить меня к Гарику сама. Мы поднялись по лестнице, свернули в длинный коридор, снова вышли на лестницу, уже другую, и поднялись еще на этаж.

– К кому? – окликнула нас какая-то женщина.

Я слышала, как она поднимается со стула, как протискивает из-за стойки крупное тело – шуршал халат, обтираясь о пластик. Тяжело дыша, женщина неторопливо побрела нам навстречу.

– К Аванесяну.

– В пятую? Он спит, вообще-то. Вы бы пришли в другое вр…

Фраза оборвалась на полуслове. По всей вероятности, она поздно заметила мою белую трость или поздно сообразила, что это значит.

– Иди, Ань, дальше я сама, – обратилась женщина к моей провожатой.

– Спасибо, – кивнула я девушке и приготовилась идти за новым проводником, но та стояла, не двигаясь с места, и в упор меня рассматривала.

Я ощутила ее неприязнь, как липкий холодок на лице.

– Ты, что ли, Лиза?

Понятно. Гарик звал Лизу! Откуда было знать этой женщине, что они расстались год назад… Раздражение, вызванное задержкой и страной реакцией этой женщины, исчезло, сменившись неожиданной теплотой – она его жалела, заранее негодуя на ту, что здесь не появилась!

– Нет. Я не Лиза. Я – Света, его друг. Проводите меня к нему, пожалуйста! Неужели все так плохо?

– Ему сейчас не плохо, физически. Препараты очень сильные. Но… он умирает и знает это. Немногие соглашаются это принять. Ваш Гарик – сильный. И молодой. Таких всегда еще жальче.

Женщина вздохнула и попыталась взять меня под руку.

– Не надо, спасибо, – отстранилась я. – Просто идите впереди.

Остро пахло больницей. Почему-то – цветами. Не букетами в вазах, а теми, что растут в больших горшках. На память пришел коридор нашего интерната и целый сад растений за невысокой деревянной оградкой в рекреации второго этажа. Вспомнил ли Гарик то же самое?

– Здесь он, кровать справа.

Она открыла дверь, и я почувствовала тепло на лице – за окном вовсю светило весеннее яркое солнце.

– Гарик, к тебе пришли! – весело, без всякой фальши или преувеличения сообщила она.

– Кто?

Господи! У меня дрогнуло сердце – таким слабым и тихим голосом отозвался мой давний друг.

– Гарь, это я, Света.

– Светка… Иди ближе… Руку дай!

Гарик тоже был тоталом. Все остальные в нашем классе имели хоть полпроцента зрения, кроме нас двоих. Это нас поначалу и сблизило.

Я поймала его руку, прохладную, вялую. Легонько пожала. Было ощущение, что ее можно смять, сломать неосторожным движением. Это Гарика-то лапищу! Щуплый и костлявый в детстве, он вымахал в двухметрового детину, поднимался на Эльбрус, руководил секцией для слабовидящих при большом скалодроме, неутомимый путешественник и душа любой компании. Мы не виделись всего пару месяцев, как же так?

– Гарька… – Ком в горле мешал мне говорить. – Как же так?

– Ты садись, Свет. Не торопишься?

Речь Гарика была замедленной, он тянул слова, словно с трудом отыскивал в голове нужные.

«Наркотик! – осенило меня. – Он под лекарствами!»

– Здесь неплохо. Жаль, что я тебя раньше не позвал. Никого не позвал. Стыдно было…

– Чего? Чего ты стыдился, дурак какой!

Я всеми силами старалась удержаться от слез.

– Слабости. Правда, дурак, – согласился он. – Никогда не думал, что меня может коснуться… Что это будет вот так. Думал, что смерть – это миг. Вспышка. Обрыв. А не мешок с дерьмом, наркоманское нетерпение в ожидании укола и жалость, разлитая в воздухе… Проклятая жалость!

Он выдохся, замолчал, часто и тяжело дыша. Руку мою не отпускал, слабо цепляясь за нее, как за страховку над пропастью.

– Гарька, я не знаю, что сказать. Ты, главное, не бойся! Ты же никогда ничего не боялся.

– Да ладно тебе!.. – Он странно запыхтел, и я поняла – смеется. – Ты-то знаешь, чего я боюсь.

Ну, да. Я знала, что Гарька боится пауков. Всегда боялся. Но это была тайна.

– Светка, тебе я скажу. Тебе – могу. Мне страшно. Но – не умирать, это-то как раз не шибко страшно, под укольчиком – даже весело. Мне страшно не быть. Я понять не могу, как это – меня нет. Горы стоят, ребята собираются в экспедицию, а меня – нет. Пацаны мои придут на секцию – а нет меня… Ты вот захочешь поболтать, а меня – нет. Я уже умер фактически…

– Эй! Ну, это ты поспешил! Ты тут, и я – тут. И поболтать мы можем. И я скажу тебе что-то страшно секретное – никуда ты не денешься. Будешь за нами приглядывать оттуда. За ребятами своими, за пацанами. За мной можешь тоже, если не лень.

Врать ему я не могла. Не имела права. Мы никогда друг другу не врали, за всю жизнь – ни разу. Он умирал и знал это. Он умирал, и я это знала. Проклятый рак сожрал моего единственного друга!

– Полагаешь, это возможно? – спросил Гарик неожиданно серьезно, и столько тайной надежды было в его голосе, столько отчаянного желания, что мое сердце едва не разорвалось.

– Уверена. Там точно что-то есть.

Он почувствовал, что я верю в то, что говорю, но понял это по-своему. Выдохнул с облегчением. А я внутренне сжалась от ужаса.

«Там точно что-то есть!»

Воздух сгустился, дунуло холодком от двери. Закружилась голова. Я вдруг услышала чьи-то стоны, хрипы, топот ног. Не здесь, не рядом, но в разных концах здания одновременно. И там, где стонали и хрипели, бурлил потревоженный воздушный кисель, уплотнялся, сжимался вокруг хищных бесплотных теней, поджидающих свою добычу…

Как я не грохнулась в обморок, не знаю. К реальности меня вернул Гарик, слабо трясущий мою похолодевшую и взмокшую ладонь.

– Что случилось?

Он даже немного повысил голос, что далось ему нелегко, судя по одышке.

– Прости, душно… Голова закружилась.

Так я солгала ему в первый раз в жизни. Солгала, всей кожей ощущая, как шевелится в углу палаты под самым потолком холодное нечто и ждет, ждет, ждет… Решение пришло сразу: Гарика я ему не отдам! Не знаю как, но – не отдам!

– Гарь, а ты крещеный? – ужасаясь самой себе, спросила я.

Никогда мы вопросов веры не затрагивали.

– Не. Да и не поможет это, Свет. Для такого нужно верить, а у меня не получается.

Я уже ругала себя последними словами. Кто бы Гарьку крестил? Отец-забулдыга? Воспитатели в интернате? Это меня мама после занятий домой возила, а Гарька там жил… Да и что толку от того, что я крещеная? От того, что надеюсь, что Бог существует? Если и так, он все делает по своему плану.

Мысли бестолково метались в голове, подгоняемые страхом и горем.

– Гарь, я отойду ненадолго? Скоро вернусь, ладно?

– Ага, – быстро согласился он. – Я подремлю пока. Тепло тут… Чуешь, какое солнце?

Я чуяла. Весна буйствовала за окном, неприлично выпячивая напоказ все свои прелести: птичий гомон, запах юной травы и клейких листочков, обжигающе-праздничный жар вернувшегося после зимы солнца… Словно нарочно, как будто дразнила: «Жизнь продолжается! Я – жизнь!» Здесь же царствовала смерть. Милосердная, обезболенная, но от этого не менее страшная.

– Уходите? – женщина-дежурная не сидела за своей стойкой, дожидалась меня за дверью.

– Нет, мне нужно позвонить, отпустить водителя. Скажите, а я могу здесь остаться? С ним? Ведь ночью еще страшнее одному…

– Не уверена. Свободное место в палате есть, но, если привезут еще кого-то, вам придется ночевать на стуле. Да и зачем? Ему на ночь капельницу поставят, он спать будет. А утром приезжайте, если…

– Вот именно! – перебила я ее, не давая сказать то, чего не хотела слышать. – Если! Я заплачу, сколько нужно заплачу! Пожалуйста!

Она не ожидала такого напора. Когда я вцепилась в ее руку – полную, мягкую, теплую, немолодую, женщина вздрогнула так, что колыхнулось все ее крупное тело.

– Пожалуйста! У него никого нет! Я прошу вас!..

– Ну, уж и никого, – проворчала она, мягко выкручивая кисть из моей хватки. – Друг его сюда привез и потом приезжал, все оплатил. Солидный такой, не слепой.

– Хорошо, но сейчас-то он один! Поймите, я должна! Я не знала ничего, он скрывал…

– Ох, не знаю я. Идите к заведующей. В смысле, – запнулась она, – я позвоню, вас проводят.

Пока я дожидалась провожатых, успела отпустить Павла, пообещав, что вызову, когда соберусь обратно. Позвонила маме и чуть не расплакалась сама, услышав, как она зарыдала. Мама любила Гарьку. Даже думала когда-то, что мы поженимся… Взяв с нее слово не приезжать до завтра, я прервала разговор. Где-то работал телевизор, журчала вода, кто-то негромко говорил в одной из палат, но я больше не чувствовала покоя и цветочного уюта – это место пахло ужасом. Смертью.

«Светка, что происходит? Почему за неделю так сильно изменилась твоя жизнь? Почему теперь вокруг все умирают? Га-а-арька!»

Слезы, такие редкие у меня, покатились по щекам. Дыхание перехватило, горло сдавил спазм. Хотелось орать и лупить кулаками в стену.

– Простите?

Моего плеча коснулась чья-то рука. Я так утонула в горе, что даже не услышала, как ко мне подошли!

– Это вы хотели встретиться с Ириной Ивановной? Она у себя в кабинете. Это на втором этаже.

Не знаю, что так повлияло на заведующую, моя зареванная физиономия или наличие в палате незанятой койки, но она согласилась неожиданно быстро. Думаю, зареванных лиц она повидала немало. Какое мужество нужно иметь, чтобы работать в таком месте и сохранять доброжелательное спокойствие? Мне даже кресло принесли и поставили возле Гарькиной кровати. Он спал. Я прошлась по периметру, ощупывая стены, наведалась в туалет и села рядышком, склонившись над своим другом.

«Медведище! Ну, не умирай!»

Но он едва дышал, прерывисто и трудно. Мерзкое нечто изредка пошевеливалось в своем углу, не приближаясь, но я чувствовала – оно меня видит. Осязает. И еще я чувствовала, что не нравлюсь ему. Как? Да не знаю как! Их было несколько, рассеянных по зданию, и никакие стены не мешали мне заметить всех до одного. Они ждали.

Позвоночник царапало ознобом от их присутствия. Я повернула голову и прошипела сквозь зубы:

– Не отдам!

Бесплотное существо дернулось, ток воздуха – или не воздуха… ну, как это объяснишь? – волной добежал до моего кресла.

– Уходи, не жди!

Оно снова дернулось и замерло.

Наверное, я сошла с ума. Мне мерещилась нечисть, которую невозможно увидеть или потрогать, но в тот момент я была совершенно уверена, что она меня поняла. И я поняла тоже. Поняла, что она никуда не уйдет. И еще одну страшную вещь – до утра Гарька не дотянет, как и те четверо несчастных в других палатах.

Гарик шевельнулся и протяжно застонал. Я подпрыгнула в кресле, протянула к нему руки.

– Что? Тебе больно?

Под тонким одеялом судорожно подтягивались и снова выпрямлялись ноги его длинного, исхудавшего до костей тела. Я поверить не могла, что человек может так похудеть за несколько месяцев!

– Гарь?

– М-м… – промычал он. – Светка? Ты чего здесь? Ты иди…

– Никуда я не пойду! – решительно заявила я. – Сейчас позову кого-нибудь.

– Не… зови… рано еще. Сами придут.

Он продолжал корчиться. Гадость на потолке подползла ближе. Нависла почти у нас над головами.

– Говори. М-м… Что-нибудь… говори… – выдавил мой несчастный друг.

– Ш-ш. Тише. Помнишь, как мы в поход ездили и пошли купаться ночью? Вода ледяная, лягушки орут, плавать не умеем…

– Это ты… не умела. Я умел, – слабо возразил Гарька.

– А чего тогда цеплялся за меня: «Где берег? Где берег?»

Левой рукой я гладила его лоб, прохладный и влажный, голову с сильно поредевшими волосами, а правую он держал в своей ладони, время от времени сжимая ее, словно боялся упасть.

Мы чудом не утонули вместе той ночью. Но выбрались и умудрились никому не попасться. Хорошее было лето!

– Помнишь, о чем мы тогда договорились? – вдруг спросил он, делая длинные паузы между словами.

Я помнила. Пусть это и казалось теперь наивным, но я помнила. Нам было по тринадцать, мы были дерзкими и глупыми, но зато искренними.

– Не предавать, не лгать и не исчезать. Я помню, Гарька, я здесь.

– Прости. Это я нарушил клятву. Я пропал…

– Дурак! Лиза не в счет! Мне нечего было делать рядом с вами тогда. Я даже не сердилась. И сейчас не сержусь!

– Ты знаешь, где она сейчас?

И мне пришлось солгать снова:

– Нет, сто лет про нее ничего не слышала.

– А, ладно…

Он замолчал, но я чувствовала, как напрягаются жилки на висках, как корчится, ежится в невыносимой боли его тело на постели. Совсем уже собравшись бежать за помощью, я услышала в коридоре шаги. Дверь открылась, и в палату кто-то вошел, сопровождаемый чуть слышным повизгиванием колесиков по линолеуму. Гарька облегченно выдохнул.

– А вот и ужин! И лекарство! – радостно возвестила все та же женщина. – Мы сейчас креслице отодвинем, а капельницу пристроим вот тут…

Я вскочила, отступила к соседней кровати.

– Свет, не уходи… Мне сейчас полегче будет.

– Да не уйдет она никуда. Неуемная. Ей разрешили тут остаться, – выдала меня медсестра.

Мы проговорили до позднего вечера. Вспоминали детство, юность, свои проделки, друзей и врагов. Потом его речь замедлилась, и я продолжила говорить одна, даже тогда, когда поняла, что Гарька заснул. Приходила медсестра, что-то меняла в капельнице, а потом все стихло. Я клевала носом в кресле, когда это произошло – в палате стало слишком тихо. Так тихо, что я услышала, как лихорадочно забилось в испуге мое сердце. Только одно сердце. Значит, вот как это бывает? Надо звать персонал…

Воздух загустел. Волной пошел вниз, к кровати, ко мне, склонившейся над Гариком. Льдом дохнуло на спину, на согнутые в локтях руки. Я вздрогнула, раскинула их в стороны, как крылья, накрывая его – что ж ты здоровый-то такой! – собой. Не отдам! Нечто билось в меня, ввинчивалось, пытаясь протечь через живую преграду моего тела. Я зажмурилась изо всех сил, представляя себя почему-то брезентовой плащ-палаткой, под которой мы прятались однажды от дождя. Грубой, но прочной палаткой, под которую не пробиться никакому злу… Я не чувствовала его злости или чего-то такого. Оно отступало и методично бросалось на меня снова и снова, а я снова и снова мысленно кричала огненное «Нет!», и оно шарахалось прочь… В какой момент его попытки ослабли? Оно словно истощилось, уменьшилось в размерах. Движения вязких воздушных волн в сгустившемся воздухе уже не были такими явными и таяли с каждой попыткой прорыва… А потом оно просто исчезло. Как и в прошлый раз – хоп! И я осталась в палате одна. Я и мертвый Гарька, у которого я не позволила что-то отнять… Еле передвигая ноги, я выползла в коридор.

– Сюда! Пожалуйста! – голос мне не повиновался.

Хотелось кричать, а получился какой-то сдавленный писк. Но меня услышали.

– Боже мой! Что с вами? Что?

– Он не дышит… Кажется.

Медсестра протиснулась в палату мимо меня.

– Да. Отмучился, прими Господь его душу. Улыбается. Хорошо ушел, легко.

Я прислонилась спиной к косяку, футболка и джемпер прилипли к телу, по лицу текло. Что это было – пот или слезы, я не знала.

«Ушел».

Да, действительно. Гарика здесь больше не было, я снова его обманула… Молча повернувшись, я вышла в коридор.

Я прислонилась затылком к стене и достала телефон.

«Семь часов ноль одна минута», – резко протарахтел он лишенным эмоций механическим голосом.

Слабенькое эхо отразилось от стен в пустом холле первого этажа, но мне было все равно. Отупение и безразличие накрыли меня липкой паутиной, сковывая движения и мысли.

– Набор номера: Максим Сергеевич, – тихо, но внятно произнесла я.

Почему он? Почему не Павел, не мама, в конце концов? Не знаю.

– Слушаю, – голос был раздраженный, но не сонный.

– Это Светлана. Чиримова. Помните?

– Да, Светлана, что случилось?

– Вы можете меня забрать и отвезти домой?

В нелепости просьбы я отчета себе не отдавала.

– Откуда? Где вы сейчас? – явно встревожился он.

– Ольгино. Хоспис. Главный вход.

– Ждите, буду через сорок минут.

И все. Никаких вопросов, никаких обсуждений. Интуитивно я позвонила именно тому, кто повел себя наилучшим образом.

Стена была холодной, откуда-то поддувало, и меня охватила дрожь – одежда промокла почти насквозь. Волосы у корней тоже были мокрыми от пота.

«Гарька, надеюсь, ты это видел!»

Я задрала голову, словно он и в самом деле мог витать где-то там, под потолком, разглядывая меня, скорчившуюся на дерматиновом диванчике с низкой спинкой и засунувшую руки в карманы куртки в надежде хоть немного согреться.

Он не опоздал. Несмотря на то что, начиная с половины восьмого, входная дверь хлопала, не прекращая – персонал и посетители шли косяком, – я узнала его запах практически сразу, стоило капитану оказаться на пороге. Вскочив с диванчика, я едва не застонала: ныло и болело все тело, каждая мышца в отдельности и все скопом.

– Что с вами?

Понятия не имею, что у меня был за вид, но, судя по всему, не очень. Трость елозила впереди, пока не уперлась в дверь. Я молчала. Сил на разговор не осталось. Хотелось вырваться отсюда поскорее.

– Вам помочь?

Я отрицательно помотала головой, осторожно спускаясь со ступенек.

– Моя машина впереди, немного правее.

Он подстроился под мой шаг и держался очень близко, но под руку взять не пытался, – спасибо ему большое. В тот момент я не смогла бы вынести чьих-то прикосновений.

Только когда захлопнулись двери машины, отрезав нас в прокуренном, попахивающим соляркой салоне от хосписа, я вдруг расслабилась. Разжались кулаки, потекли вниз приподнятые плечи, задрожал подбородок. Я повернулась к капитану и выпалила:

– Ночью умер мой друг. Мы с девяти лет дружили…

– Понятно.

Он завел двигатель, заработала печка.

– Ваша мама в курсе?

Я вздрогнула. О нет!

– Вы уверены, что хотите сейчас именно домой?

Отличный вопрос, капитан. Я с ужасом поняла, что не выдержу маминых слез.

– Мне больше некуда…

– Понятно. Поехали.

Машина резко стартанула, меня на миг прижало к сиденью. Трубка его мобильника разразилась звуком полицейской сирены.

– Да, Сагиров, утро. Я задержусь. Не знаю. Не знаю. Звони, если что-то новое. Да. Удачи.

Он говорил быстро, слова получались резкими, отрывистыми, словно команды. Я сжалась в кресле, перехлестнутая ремнем безопасности, и слушала, как шуршат по асфальту шины, урчит и постукивает мотор, грубовато подвывает что-то под днищем автомобиля. Мне было безразлично, куда везет меня едва знакомый человек, время от времени касающийся моего лица осторожным взглядом. Нас ничего не связывало, кроме трех смертей, но именно он казался мне единственным островком здравомыслия в обрушившемся на меня хаосе.

Глава 4

Светлана нахохлилась на пассажирском сиденье, а Дежин топил по Приморке, нарушая скоростной режим. Основной поток машин уже понемногу забивал набережную, и он торопился проскочить до того, как утренняя пробка заставит машины ползти с черепашьей скоростью. Периодически он поглядывал на свою пассажирку, но разговоры решил оставить на потом – ей явно было не до болтовни. Состояние девушки ему не нравилось. Дежин снова быстро взглянул на нее: спутанные, слипшиеся пряди светлых волос закрывали лицо – она наклонила голову. Руки мелко подрагивали на коленях. Контраст с той Светланой, у которой он брал показания несколько дней назад, был разительным. Тогда она показалась ему уверенной в себе и очень храброй. Глядя на нее – аккуратную, симпатичную, с завораживающе-внимательным взглядом темно-серых глаз, – трудно было поверить, что она слепа. Тогда она неожиданно вызвала у него сочувствие и вместе с тем – уважение. Сейчас – тревогу и жалость. Направляясь к хоспису, Дежин грешным делом понадеялся, что сумеет разговорить ее в дороге и выудить что-нибудь ценное для застопорившегося следствия, но сейчас им руководило нечто иное. Нечто, чего, как казалось, он давно лишился, – сострадание.

По утрам двор пустел. Максим припарковал машину на свободном месте прямо возле своей парадной. Это у него вторник оказался выходным днем после суточного дежурства, а весь честной люд разбрелся добывать средства к существованию.

– Приехали.

Светлана заскользила ладонью по двери в поисках ручки.

– Подождите, я открою.

Он выскочил из машины, но, когда обогнул ее, девушка уже осторожно ставила ноги на тротуар. Трость легонько постукивала. Он закрыл машину и мягко прикоснулся к ее локтю.

– Можно?

– Да, ведите, – согласилась Светлана слабым голосом.

Она так и не спросила куда.

На газоне под окнами старенькой девятиэтажки сиротливо горбились симметричные кучки мусора, который сгребли, но так и не убрали дворники. Лавочка у входа в подъезд была оккупирована древней, словно мамонт, Петровной из девяносто пятой квартиры. И это было хорошим знаком: значит, лифт успели починить. Утром Максиму пришлось спускаться с восьмого этажа пешком.

Старушка поджала и без того почти отсутствующие губы и с подозрением уставилась на Светлану.

– Доброе утро, – ответил Дежин на Петровнино шипящее «здрас-сте», понимая, что дежурная вежливость не спасет его от дворовых сплетен.

Уже в лифте ему в голову пришла запоздалая мысль о том, что дома не убрано, а в мойке, полной немытой посуды, подсыхают на тарелке следы вчерашнего ужина. Сделать с этим ничего было нельзя, и Дежин просто отмел сожаления в сторону. Колымага кабины дернулась, останавливаясь, и двери разошлись в стороны со скрипом и бряцаньем.

– Направо, – подсказал Максим, пропуская Светлану вперед.

Она послушно повернула и безошибочно нашла его дверь.

«Как, черт побери, у нее это получается?» – удивился он, доставая ключи.

Матрос встретил их басовитым мявом и резко замолчал, уставившись на гостью.

– Кот? – повернула голову к Дежину Светлана.

На бледном от усталости лице появилась удивленная гримаска: вскинулись брови, на миг разгладилась морщинка между ними. Пожалуй, это было первым проявлением эмоций за все утро.

– Да. Матрос. Матроскин вообще-то. Не бойтесь, он мирный…

Гостей у Дежина почти не бывало, так что особой уверенности в своих словах он не испытал. Для вящего спокойствия пришлось грубовато отпихнуть Матроса с дороги, и кот, укоризненно взревев, унесся в комнату, елкой распушив хвост.

Усадив гостью на диван, Максим рванул в кухню. В холодильнике нашелся сыр, половина шоколадки с орехами и вяловатое яблоко. Сыр и яблоко он нарезал, шоколадку просто поломал и водрузил весь небогатый ассортимент закусок на тарелку. Початая бутылка «Чивас Ригал» дополнила меню. Так, с тарелкой в одной руке, стаканами – в другой и с бутылкой под мышкой, он и замер на пороге комнаты.

Матрос вальяжно расхаживал по коленям Светланы туда-сюда, украшая длинной шерстью ее синий джемпер и джинсы, и утробно мурчал в такт движениям руки, оглаживающей серо-белую шкуру от ушей до кончика хвоста.

– Познакомились? – только и сказал Дежин.

Руки были заняты, и показать Матросу кулак не получилось.

– Он милый.

Голос девушки звучал ровно, даже равнодушно. Так говорят те, чья боль превысила всякий предел. Дежин убедился в правильности приятного решения – в психиатрии шок считается одним из опаснейших состояний, и выводить человека из него следует чем быстрее, тем лучше, а единственная свидетельница по его новому делу, несомненно, находилась в глубоком шоке.

– Выпейте это.

Максим согнал кота и сунул ей в руку тяжелый квадрат стакана, до половины заполненного крепчайшим виски.

Она подхватила его под донышко второй рукой и выпила, медленно, глоток за глотком, явно не чувствуя вкуса. Ни одна мышца не дрогнула на бледном лице. Дежин поежился и отхлебнул из своего стакана.

«Виски в девять утра? Похоже, день удался», – мрачно подумал он и подвинул тарелку к краю журнального стола.

– Закусите.

Она провела ладонью над тарелкой, почти не касаясь содержимого, и взяла шоколадный обломок.

– Расскажите мне все. Будет легче, я обещаю.

Назвался груздем – полезай в кузов. Максим продолжал исполнять взятую на себя роль. Щеки девушки порозовели, она отвела с лица тонкую прядь слипшихся, словно от морской воды, волос и вздохнула:

– Как? Вы не поверите. Никто не поверит. Я сама себе не верю…

– А вы попробуйте, Света. Там посмотрим.

– Спасибо вам, Максим Сергеевич. Вы – хороший человек.

– Просто Максим.

Дежин смутился, вспомнив, о чем думал, когда ехал по просыпающемуся городу в хоспис.

«Хороший, как же!..»

– Не обольщайтесь, Света. Хорошим меня мало кто считает. Но я постараюсь помочь, если смогу, конечно.

Ее губы дрогнули и сложились в печальную улыбку, а Максим раз и навсегда определил разницу между глазами слепого человека и зрячего. Взгляд Светланы не отражал эмоций, он казался глубоким и загадочным, но только казался. В нем невозможно было прочитать боль, разочарование или радость. Красивые глаза девушки были мертвы.

Она обхватила пустой стакан ладонями и слегка подалась вперед.

– До вашего появления в кафе кое-что произошло. Кроме меня, убийцы и убитых, там был кто-то еще. Или что-то…

Дежин слушал молча. Понять беднягу было несложно – столько потрясений за такой короткий срок. Но к тому моменту, как она дошла до попытки защитить своего друга от невидимой твари, Максим поймал себя на желании сделать пару звонков. Дернулась и зазудела жилочка инстинкта. Что-то во всем этом было. Что-то, не позволявшее списать услышанное на стресс несчастной Светланы. Ну, не тянула она на человека с поехавшей крышей. Максим крякнул и потянулся к бутылке. Плеснул себе немного и, отобрав стакан у Светланы, налил немного и ей. Стало ясно, что он не зря отзвонился и предупредил дотошного и обидчивого Сабирова из отдела баллистической экспертизы, к которому собирался заехать с утра, – сегодня сесть за руль уже не светило.

– Вот и все. А потом я как-то добралась до первого этажа и позвонила вам.

Девушка замолчала. Ее снова начало потряхивать, и Дежин коротко приказал:

– Пей… те.

Она послушно поднесла стакан к губам, глотнула и закашлялась. Значит, шок отступил.

– Вот что я скажу… – Максим не стал долго колебаться, понимая, что ей нужна реакция, любая, даже негативная. – Ни во что такое я, конечно, не верю. Но это не значит, что я не верю конкретно вам. В моей практике не раз случались вещи, кажущиеся, мягко говоря, загадочными, но рано или поздно они находили рациональное объяснение. Есть простой способ проверить то, что случилось в хосписе. Если вы согласитесь, конечно.

Светлана кивнула. Смотреть на нее было больно – сжалась на краешке дивана, подняв плечи и обхватив себя руками. Щеки пылали, но на лбу, вокруг носа и губ кожа побелела, а под глазами голубели тени бессонной ночи.

– Даже не знаю, что лучше услышать, – тихо призналась она, – что я сошла с ума или, наоборот, не сошла. Помогите мне, капитан.

– Сколько этих существ вы насчитали?

– Четыре, кроме того, что было у Гарика в палате.

– Уверены?

– Да.

– Если, как вы полагаете, они предугадывают чью-то смерть, то сегодня в хосписе скончались пять человек. Допустим, плюс-минус одна жизнь, которую можно списать на чудо исцеления.

«Что я несу?» – одернул было себя Максим, но остановиться уже не мог. Как почуявшая след ищейка, его интуиция резко рванула вперед, натягивая поводок. Он сгреб со стола телефон и набрал номер Карченко.

– Василий Ильич, утро доброе. Прозвони-ка ты мне в хоспис в Ольгино, от нашего ведомства, и получи точную статистику летальных случаев за прошедшие сутки. Желательно, чтобы было указано время смерти.

Ожидая, пока опешивший Карченко наскребет слова для ответа, Дежин заметил, что его гостья откинулась на спинку дивана и медленно клонится вправо, даже не пытаясь больше как бы смотреть на него или куда бы то ни было. Девушка засыпала. Вторая порция спиртного после тяжелой ночи подействовала как снотворное.

– Это срочно? – недовольно прогудел в трубку простуженный бас Василия. – Это по нашему делу?

– Да, срочно. Да. Жду.

– Сделаю, – проворчал Карченко. – Слушай, капитан, там заключение экспертизы по трупам из «Уюта» пришло, с ними что-то не так.

– В смысле? – не понял Дежин. – Скинь мне копию, посмотрю. И звони давай, это важно!

Матрос прокрался по самому краешку дивана и угнездился Светлане под бок. Максим вздохнул, оглядел комнату в поисках того, что можно было бы подложить девушке под голову, но, кроме кошачьей лежанки, покрытой густым слоем шерсти, ничего подходящего не обнаружил. Через щель между шторами, сорванными с нескольких петель, в комнату пробивался яркий свет. В его луче искрились пылинки и вездесущий невесомый пух – Матрос активно линял.

Дежин принес из спальни подушку и осторожно приподнял голову Светланы. Она поморщилась, но не проснулась. Попытался забрать с дивана кота, но тот вцепился когтями в обивку, всем своим видом сообщая хозяину, что сдвигаться с места не намерен.

«Ну и черт с тобой!» – рассердился Максим и ушел на кухню. Зверски хотелось курить, и нужно было посмотреть, что не так в заключении судебных медиков.

Через десять минут Дежин настойчиво пытался пробиться сквозь равнодушное «в настоящий момент абонент разговаривает», сбрасывая и снова набирая номер Славика Вощина, который акты о вскрытии и подписал. Наконец в трубке зашипело, и усталый голос Вощина произнес:

– Макс, ну и ты еще на мою голову! Работать некогда, только успевай на звонки отвечать.

Шипение в трубке и далекое позвякивание металла о металл сообщили Дежину, что Славик как раз работает, а гарнитура в ухе ему нисколько не мешает говорить. Связь же в судебном морге всегда барахлила.

– И я рад тебя слышать, дружище!.. – Дежин не кривил душой, с Вощиным они приятельствовали давно. – Скажи-ка, что за хрень ты мне прислал относительно двух трупов из кафе?

– Каких? С огнестрелом в головы?

– Брось, не прикидывайся девочкой. У тебя что, каждый день в актах о вскрытии лучевое поражение мышечных тканей и аномальный процесс разложения встречается?

– Ах, этих трупов! – Славик выдержал театральную паузу. – Нет там лучевого и не было. Картина схожая, и только, я же пометил. Фон в норме. А вот все остальное – нет. Впечатление такое, что эту парочку сунули в микроволновку секунд на сорок. И степень разложения глубоких тканей, словно они уже дня три как… при комнатной температуре. Это при том, что кожные покровы прямо целехонькие, если дыры в черепах исключить. Причина смерти не вызывает сомнений, а вот посмертные изменения трупов выглядят, мягко говоря, странно. Если все было так, как ты мне рассказал, и так, как зафиксировано в протоколе осмотра на месте происшествия, то я не знаю, что и думать. Словом, я еще с ними поколдую, дождусь результатов гистологии и судебно-химической экспертизы. Отдельно – бактериологического исследования. Отчет о вскрытии – предварительный – видел?

Максим этого не заметил. Шапку читать не стал, глаза сразу зацепились за выделенные красным маркером строки ниже графы «сопутствующие состояния». Вощин был фанатично предан своему делу, и не было ничего удивительного в том, что он заинтересовался трупами из «Уюта». Скорее, Дежин удивился бы, если бы этого не произошло.

– Отлично, Слав, помощь нам не помешает. Особенно по неопознанному.

Одно из тел, отправленных Дежиным на Екатерининский, 10, оставалось неопознанным: ни документов, ни телефона, ни ключей от жилья или автомобиля у погибшего при себе не оказалось. У следствия оставалась одна надежда на выяснение личности убитого – результаты экспертизы. «По грязи из-под ногтей», как выражался танатолог Вощин.

– Слушай, Слав, – задумчиво пожевал Дежин нижнюю губу, – а если я тебе предложу осмотреть еще пару-тройку тел, предположительно – с такими же посмертными изменениями?

– Где? – встрепенулся Вощин.

Сквозь назойливое шипение и треск помех было слышно, как звякнули инструменты о стальную кювету. Максим живо представил себе худое, вытянутое лицо приятеля, искорки азарта в светло-серых глазах. И уши. Большие оттопыренные уши Славика краснели, когда он волновался.

– Не в нашем ведомстве, дружище. Мне еще нужно разрешение пробить. Хоспис в Ольгино. Я не знаю, куда оттуда тела увозят.

– Ха! Нахрен твои разрешения! Знаю я вашу бюрократию – пока ты бумажку добудешь, эксгумация потребуется. Ты мне только имена назови, дальше я сам. Такие же, говоришь?

– Возможно – такие же, – подчеркнул Дежин, а сам подумал, что ему чертовски повезло, что тела из «Уюта» попали именно к Славику. – Ты будь на связи, я тебе имена скину чуть попозже. С меня пиво.

– С тебя корюшка. Пиво я и сам раздобуду, – мгновенно отреагировал Славик.

– Жареная? – возмутился Дежин.

– Жареная, – с мстительным удовольствием в голосе подтвердил приятель.

– Ладно, жучара. Будет тебе корюшка. Жди эсэмэс.

Готовить Максим не любил. И мысль о том, сколько мелкой рыбешки может войти в худого, но почти двухметрового Славика, да под пивко, его ужаснула.

«Вот ведь торгаш!» – беззлобно сокрушался Дежин, набирая номер Карченко.

Судя по тому, что сообщил Василий, интуиция Максима сработала верно. Число покинувших этот мир больных в хосписе точно соответствовало тому, что сказала Светлана, включая ее друга, Гарика Ашотовича Аванесяна. Отправив печальный список Славику, Дежин потянулся за очередной сигаретой, но закурить не успел – из комнаты донеслось испуганное:

– Максим?

Глава 5

Я не сразу сообразила, где нахожусь. Сознание плыло, в ушах звенело. От горько-кислого привкуса во рту слегка подташнивало. В застоявшемся воздухе угадывался едва знакомый запах. Я пошевелилась, и тяжелый комок возле живота развернулся, вытягиваясь вдоль моего тела. Рука уткнулась в длинный мех, под ладонью немедленно заурчало, как будто заработал маленький басовитый моторчик. В тяжелой голове медленно поплыли такие же тяжелые, тягучие мысли: «Почему у нас с мамой никогда не было кошки? Матроскин – смешное имя…» Вот блин! Я села, едва не придавив кота и больно пристукнув пятками об пол – диван оказался непривычно низким. Как же я умудрилась заснуть у капитана дома?

– Максим? – проблеяла я, чувствуя, как лицо наливается краской стыда, и отчаянно надеясь, что он не оставил меня в квартире одну.

– Иду! – донеслось откуда-то из глубины квартиры.

Открылась и закрылась дверь, в комнату прилетела невероятная смесь табачного дыма и запаха свежей листвы: похоже, что капитан курил у открытого окна, скорее всего, на кухне.

– Простите, пожалуйста! – теперь вместо писклявого блеяния получился сиплый басок.

С голосом творилось что-то неладное, и чувствовала я себя ужасно. Мало того, что загрузила человека своими проблемами с утра пораньше, так еще и умудрилась заснуть прямо за столом посреди беседы!

– Все нормально, Света. Вы же ночь не спали. Зато я успел кое-что выяснить. И позвонил Тамаре Георгиевне, чтобы она не слишком волновалась, разыскивая вас.

«Мама! Как я могла ей не позвонить?»

Теперь я окончательно утонула в море неловкости и стыда.

Капитан что-то почувствовал, потому что быстро, с наигранной бодростью в голосе предложил:

– Чашечку кофе? У меня хороший. Приятель привез из Перу.

– Да, спасибо, – согласилась я и повторила: – Спасибо вам, Максим. За все.

Несмотря на то что желудок крутило от выпитого алкоголя, я чувствовала себя намного лучше, чем утром. Исчезли горькое опустошение и ужас, прошло оцепенение. Нужно было выговориться, и капитан прекрасно справился с ролью жилетки, так что – да, я была ему более чем благодарна. Только совершенно не представляла, что со всем этим делать теперь. Ночной кошмар, сегодняшнее утро и даже смерть Гарика отодвинулись в сознании, стали расплывчатыми, словно позавчерашний сон. Сон, который не мог присниться мне, не могло это все случиться в моей тихой и размеренной жизни.

Осторожно касаясь рукой стены, я брела за хозяином квартиры на кухню. Обои под пальцами были монотонно шершавыми, современными, без рисунка. Местами их взрывали глубокие царапины, и толстая бумага грубо лохматилась по краям. Вот тебе, Светочка, и ответ на вопрос: почему у нас нет кошки? Самый прозаический. Кто ремонты делать будет?

Как я и предполагала, кофе капитан глушил литрами – чашечка оказалась огромной кружкой. Восхитительный аромат почти перебил другой, не слишком приятный – небольшая кухня была изрядно прокурена. Похоже, что хозяин проводил здесь бо́льшую часть жизни. Он уселся напротив, вытянул ноги, шоркнув ими по полу, и задумчиво произнес, весьма чувствительно пытаясь просверлить взглядом отверстие в моем лице:

– Знаете, Света, а ведь в вашей истории что-то определенно есть. При вскрытии обнаружились некоторые странности в телах убитых, тех двоих, из кафе. Если похожие отклонения будут присутствовать и у скончавшихся сегодня в хосписе, то…

Он ненадолго замолчал, сделал несколько глотков из своей кружки, вздохнул и продолжил:

– Не знаю, что и думать. Мистика никак не вписывается в круг моих интересов. Что бы я ни обнаружил мистического – а скорее всего, мы в чем-то ошибаемся и объяснение найдется, – поделиться своими соображениями с коллегами я не смогу.

Я прислонилась к стене. Бедный капитан! Он пытался мне поверить и не мог. А я не могла его осуждать, поскольку и сама себе не слишком верила.

– Что за странности?

– Состояние тел не соответствует времени наступления смерти: слишком быстрый процесс разложения. И следы какого-то энергетического воздействия. Точнее сказать не могу, я ведь не специалист. Наш медик проведет дополнительные анализы, может, тогда картина прояснится. Для меня основная странность заключается в другом: убитые разного возраста, предположительно – не были знакомы, разного телосложения и даже образа жизни, но вот внутренние органы у них одинаково пострадали, причем причиной смерти однозначно являются, как написано в отчете: «Повреждения костей черепа, повреждения оболочек и вещества мозга». Вот и выходит, что остальные изменения тела получили уже после смерти. В те тридцать шесть минут, которые прошли до приезда нашей группы. И были там только вы, Света. Или – не только вы…

– Мне нечего добавить к тому, что я уже рассказала, Максим. Я тоже ничего не понимаю, кроме того, что нечто делает неизвестно что с умирающими людьми. Надеюсь, что хоть Гарика я смогла защитить.

Это прозвучало глупо. От чего я его защитила? К чему ему моя защита, если он все равно умер? Но что еще я могла сказать капитану?

– Вот в этом-то и дело. – Капитан ткнул в столешницу сжатым кулаком.

Столешница отозвалась жалобным дребезжанием посуды, глухим стуком чего-то широкого и тяжелого, что подпрыгнуло с его стороны стола. Ноутбук?

– Нечто, чего никто не видел, оставило следы, – продолжил Максим. – И если в теле твоего друга этих следов не окажется, а у остальных они будут, то…

– …то вам придется поверить в мою историю?

Он уже в нее верил, просто не мог или не хотел себе признаться. И верил даже больше, чем я, ведь в его распоряжении была целая научная база, а у меня – только ощущения. Пугающие, непонятные ощущения. И я второй раз за сутки задала вопрос, на который сама не смогла бы дать точного ответа:

– Максим, как вы думаете, Бог есть?

– Нет. – Ни малейшей заминки, ни намека на самую коротенькую паузу он себе не позволил. – Ни Бога, ни черта. Люди вполне справляются с чудесами и мерзостями самостоятельно, Света.

Я кивнула. Не потому, что была согласна с его заявлением, а потому, что он подтвердил то, что я и так почувствовала. Он был нужен мне, этот невеселый одинокий человек, отчего-то понятный и близкий, словно я знала его тысячу лет.

– Хорошо, – продолжил капитан, и я снова услышала, как он трет подбородок, – давайте сложим в одну стопочку все, что у нас есть, а потом я отвезу вас домой, выглядите вы не очень…

Странное чувство. Кто-то обсуждает со мной мою внешность. Кто-то, кроме мамы. Я попыталась улыбнуться, но ничего не вышло. Тошнота и головная боль никуда не делись, исказив мою улыбку до жалкой гримасы. Максим вздохнул.

– Итак, что мы имеем? Неопознанный мужчина… – Капитан щелкнул компьютерной мышкой, видимо, открыл файл. – Около сорока, физически сильный, одет в куртку и брюки, похожие на форменные, но без лейблов и нашивок, серо-голубого цвета, вбегает в кафе и просит бармена Иванцова показать ему второй выход. Следом за ним в кафе врывается некто, крупного телосложения, и с порога палит сначала в нашего неопознанного, а потом и в Иванцова. Затем стрелок замечает вас, Светлана, и направляет на вас оружие. Но не стреляет. Уходит. Все так?

– Да, – просипела я сквозь внезапно пересохшее горло.

– А вот теперь я хочу, чтобы вы сосредоточились, Света. В какой именно момент вы почувствовали присутствие в зале кого-то еще? До того, как вошел стрелок, или после? А может быть, оно было в кафе еще до появления неопознанной жертвы?

Тон капитана изменился. Стал суше, резче, напористей.

– Не знаю…

Я попыталась восстановить в памяти картину своих ощущений и почувствовала легкий озноб, словно холодные паучьи лапки пробежались сзади по плечам и шее.

– Пока мы с Денисом, то есть с барменом Иванцовым, были в зале одни, ничего необычного я не ощущала. Что вы пытаетесь понять, Максим?

– Хочу узнать, кто именно принес с собой этих ваших шакалов смерти.

Я вздрогнула. Не может быть! Именно так я и представила себе этих существ – жадными, пугливыми шакалами. Злобными, но трусливыми.

– Между появлением того человека и стрелка прошло очень мало времени. Я ничего не успела заметить. А вот когда стрелок уходил, это уже было в кафе. Наверху, слева. Мне кажется… Нет, точно, оно было там до его появления. Оно ждало стрелка, словно знало, что он появится и что потом произойдет. Совсем как в хосписе. Оно ловило миг смерти.

Стало очень холодно, у меня затряслись руки и поднятые, напряженные до боли в мышцах плечи. Маленькая прокуренная кухня исчезала, расплывалась в пространстве вместе с теплым присутствием капитана, птичьим посвистом за открытым окном, звонким мальчишечьим голосом внизу, во дворе…

Я снова оказалась в кафе – перепуганная до икоты, с привкусом желчи во рту и отчаянно колотящимся сердцем, вытягивая из памяти все мелочи, все звуки и запахи, до которых могла дотянуться.

– Вот так…

Чьи-то руки обнимали меня, заворачивая во что-то большое и мягкое, пеленая, как ребенка. Чей-то взволнованный хриплый шепот успокаивал:

– Все хорошо.

Пахло сигаретами и знакомым парфюмом. Немного алкоголем, немного железом и – теплым песком на берегу спокойной реки.

– Максим? – Я пошевелилась. – Что случилось?

Кажется, он стоял на коленях перед моим стулом. Очень близко. Я чувствовала дыхание на своей щеке.

– Уф! – он выдохнул и отстранился. – Больше так не делай… те. Вы отключились. И вообще простите, Света. Я передавил на вас.

В словах звучали отголоски испуга, но вот раскаяния я что-то не уловила. Впрочем, он же следователь. Мент. Я подтянула ноги повыше от холодного пола и сообщила:

– Оно было там. Появилось до стрелка, но после неизвестного мужчины, которого убили. Или – вместе с ним. И еще мне кажется, что это становится важным: и убитый, и убийца пахли одинаково. Сильно и противно.

– Отлично! Ай да молодец! – Капитан положил руку мне на плечо и легонько сжал. Рука была горячей, и это чувствовалось даже сквозь мохнатое покрывало, в которое он меня укутал. – Все на этом! Хватит с вас. И про запахи – спасибо, я напомню судмедэксперту.

В дверь кухни, которая находилась за моей спиной, глухо, но сильно ударили. Я подпрыгнула от неожиданности, но тут же расслабилась: из коридора донесся такой обиженно-возмущенный мяв, что заложило уши.

– Ничего себе! – невольно воскликнула я.

– Матрос не привык, что от него закрываются. – Максим подошел к двери, открыл. – Иди!

Но кот сердито и демонстративно рыл в коридоре что-то сыпучее, видимо, кошачий наполнитель, и в кухню так и не пришел.

Еще через полчаса за нами приехал какой-то приятель капитана и отвез к моему дому. Всю дорогу мы молчали, я на заднем, а капитан на переднем сиденье, спинка которого выгибалась и поскрипывала, когда он оборачивался, чтобы посмотреть на меня, как будто я могла куда-то исчезнуть из движущегося автомобиля.

Он взялся проводить меня до самой квартиры, хотя я и утверждала, что в этом нет никакой необходимости.

– Я обещал Тамаре Георгиевне, что доставлю вас домой. Вот и доставляю! – отрезал капитан.

Что-то случилось. Что-то произошло, чего я не заметила. С какой стати он так властно и уверенно поддерживал меня под локоть на лестнице, и почему меня это совсем не раздражало?

Глава 6

Прежде мне никогда не приходилось бывать на похоронах. Да что там, я и о смерти как-то раньше не задумывалась. Но две недели назад все изменилось, и теперь мы с мамой стояли в гулком, пропахшем цветами и горем зале крематория, где проходила церемония прощания с моим лучшим и единственным другом – Гарькой Аванесяном. Вокруг толпились люди, которых я совершенно не знала. Зрячие и незрячие ребята – друзья и ученики Гарика: какие-то крепкие, пропахшие бензином и кожей парни из байкерской тусовки; всхлипывающие девчонки; суровые ребята-альпинисты из тех, что оказались в городе. Человек пятьдесят, если не больше, как сказала мама. Не было только ее, Лизы Брянцевой, едва не раздавившей его душу. А ведь я позвонила, сказала, где и когда состоятся похороны. Но она так и не пришла.

Мы с мамой жались друг к другу, как замерзшие птицы. Я слышала, как шуршат лепестки роз в ее трясущейся руке, как сокрушается громким шепотом кто-то в дальнем конце зала:

– Это вдвойне нечестно! Такой парень! Несправедливо!..

«Несправедливо…» На Гарькину долю справедливости совсем не досталось. Дом малютки, редкие визиты пьяницы-отца, интернат, потом – Лиза… Хотя что я понимаю в справедливости? Гарька любил жизнь и прожил немного, но ярко. Посмотрим, соберется ли на мои похороны хоть три человека… Место угнетало, и мысли тоже. Мы с мамой и деловитым Степаном Ивановичем – директором скалодрома, который взвалил на себя организацию и оплату похорон, стояли в изголовье гроба, а мимо нас, мимо равнодушного ко всему Гарьки медленно тек человеческий ручеек, на минуту застывая возле открытого гроба и двигаясь дальше.

Я коснулась обитого тканью деревянного угла. Мне не нужно было протягивать руку дальше – кожей чувствовала холод там, где лежала Гарькина голова. Мама сказала, что у него спокойное лицо, будто спит. Сказала, что его одели в кожаную куртку зачем-то, что в гроб положили альпинистские очки и томик Высоцкого. Ей все это казалось кощунством, а мне – нет. Все это он любил, пусть оно с ним и останется. До конца.

Говорили многие и много. Я не вслушивалась. Слова обтекали меня, улетая под высокий потолок и теряясь там.

– Тебе тоже нужно сказать, – прошептала мама.

Нужно? Я покачнулась. Нет. Не смогу. Гарька, милый, прости!

И тогда левому боку стало пусто и холодно – мама оторвалась от меня, отошла.

– Гарик всегда был необыкновенным мальчиком… – услышала я ее голос.

Обычно сильный, для такой хрупкой женщины, сейчас он звучал ломко, надтреснуто.

«Надтреснуто… – Я не могла ни на чем сфокусироваться, даже на маминых словах. В пустой голове пробегали нелепые мысли. – Мы все сейчас надтреснутые. С трещиной в сердце, Гарька».

Из тех, кто умер в хосписе в ту ночь, для похорон выдали только Гарькино тело. Остальные до сих пор находились в Бюро судебно-медицинской экспертизы. И там они могут задержаться надолго, как сказал капитан Дежин. Спасибо, что тело Гарика нам отдали быстро! Ведь у него никаких подозрительных посмертных изменений не обнаружили.

Капитан звонил каждый вечер. Сначала – просто узнать, как я себя чувствую, а потом вдруг спросил, не желаю ли я прогуляться перед сном. Я вовсе не хотела выходить под липкую морось, весна капризничала, и хорошую погоду вдруг сменили холодные ветра с дождями, но капитан явно вытаскивал меня из дома неспроста. Пришлось согласиться. Удивила мама, заявив, что в таком виде – спортивный костюм и старенькая куртка – никуда не выпустит. Изобразив маленький, но шумный ураган, она заставила меня переодеться и сама переплела мне волосы в косу, стянув резинку с привычного хвоста.

– Как на свидание меня собираешь, – попыталась отбиться я, – еще накрась…

– А что? Может, так оно и есть?

Мама аккуратно разбирала пряди моих волос.

Я фыркнула:

– Ма, что ты себе напридумывала? Капитан Дежин тот еще кавалер. Дело у него.

– По делу или не по делу, а девушка не может себе позволить встречаться с мужчиной в таком виде!

Я сдалась. В конце концов, правду-то я сказать не могла. Даже ей. Особенно – ей. А вот капитану сказала…

Ветер попытался вырвать у меня из руки дверь в парадную, попутно влепив в лицо приличный заряд холодных капель.

– Стой под навесом! – услышала я.

Хлопнула дверь машины, и капитан зашлепал прямо по лужам, на ходу открывая громко щелкнувший зонт. Капли неровно забарабанили в натянутую ткань, и мы побрели к машине, пытаясь одновременно уместиться под ненадежной защитой.

– Хорошенькую погодку вы выбрали для прогулок, Максим, – проворчала я, оказавшись в теплом салоне.

– А здесь не капает, – с философским спокойствием отреагировал на мое ворчание Дежин, поворачивая ключ зажигания.

Машина послушно рыкнула и покатилась вперед.

– Куда вы меня везете?

– К одному моему приятелю. Он настойчиво просил о знакомстве.

– Что? – нахмурилась я.

– Света, не бойся. Он – врач. В некотором роде.

– Я не боюсь! И что значит – в некотором роде?

Капитан меня смущал и злил. А я смущала и злила его. Куда подевалась простота и откровенность, с которой мы общались в тот единственный раз у него дома, не знаю, но теперь между нами все время висела неловкость. И еще – несколько смертей. И непонятные шакалы-невидимки.

– В некотором роде, потому что он не работает с живыми людьми. Он судебно-медицинский эксперт. Танатолог.

– Тана… Смертевед?

Максим усмехнулся. Не фыркнул, не издал ни звука, но я почувствовала его усмешку так ясно, словно смогла ее увидеть.

– Смертевед… А что? Именно так.

– И что ему от меня надо?

Я все еще сердилась. Не люблю сюрпризов. Не люблю неожиданностей. Их в последнее время и так хоть отбавляй.

– Не злись, – прочитал он мои мысли. – Славка – хороший парень, мы с ним давно знакомы. Он занимается нашими трупами из «Уюта» и хосписа.

– Да уж, догадалась.

Дом был новым. Он еще хранил запах краски, едкую вонь пластиковой обшивки и неуловимо-пространное эхо помещения, совсем недавно бывшего абсолютно пустым. Лифт заглотил нас в просторную пасть и вознес на нужный этаж стремительно и бесшумно. Переливчатая трель звонка еще не успела стихнуть, а замок в двери уже тихонько щелкнул.

– Здравствуйте, – прямо с порога поприветствовал меня благодушный басок.

Источник звука находился выше моей макушки, и я невольно задалась вопросом, какого же роста этот друг капитана?

– Привет!

Это уже было адресовано Максиму.

– Слав, это Светлана. Света, знакомься, мой друг, Вячеслав Вощин.

Я приготовилась пожать хозяину руку, но неожиданно тыльную сторону кисти обдало теплое облачко выдоха и коснулись сухие горячие губы. Я вздрогнула и попятилась, натолкнувшись на твердокаменный, обтянутый толстовкой торс капитана.

– Очень приятно! – не заметил моего смущения Вячеслав. – Прошу вас…

Кажется, он попытался взять меня под локоть, но Максим едва уловимо шевельнулся за спиной, и танатолог отступил, шоркая подошвами по полу.

– Мы сами, – подкрепил свое движение словами капитан. – Прямо, Свет, и налево.

Нравилось мне в нем это. Но и бесило. Я не люблю навязчивое желание зрячих подчеркнуть мою беспомощность. Но с какой стати он взялся решать, когда и от кого мне принимать помощь?

Вячеслав Вощин оказался личностью совсем необычной. И дом у него был под стать хозяину. Попав в большую комнату, мы словно вышли на лесную поляну – свежий, веселый запах многочисленных растений заполнял ее немаленький объем, сливаясь с птичьим щебетом – высоким, резким и немного сварливым.

– Что это?

Я замерла у порога.

– А это – мои питомцы. Неразлучники Авель и Каин, – отозвался хозяин леса из глубины комнаты.

– Протяни руку, – шепнул капитан, и я послушно выставила ладонь.

За указательный палец немедленно уцепились острые коготки, я согнула ладонь лодочкой, и в нее скатился суетливый пушистый комочек с быстро трепещущим сердечком под хрупкими, невесомыми перьями. Улыбка сама собой смыла все мое недовольство вечерней прогулкой неизвестно куда. Я повернулась к Максиму, потом – к Вячеславу. Восторг и умиление требовали выхода.

– Чудо какое!

До этого момента я никогда не держала в руках живую, самую настоящую птицу! Попугай вертел головой и что-то выговаривал на своем языке, пронзительно и громко. Второй отвечал из дальнего угла комнаты.

– Вы им понравились! – довольно сообщил Вячеслав и щелкнул языком.

Пичуга выпорхнула из моей руки.

Максим, уже знакомый с моей привычкой исследовать незнакомое помещение самостоятельно, только наблюдал из центра комнаты, усевшись в скрипнувшее кресло. Я ощущала его взгляд, как ощущала бы ладонь под сгибом локтя – расслабленную, но готовую поймать, поддержать в любой миг. Наблюдал за мной и Вячеслав. С веселым любопытством. Он вообще распространял вокруг себя ореол необычной легкости, притом что физически места занимал очень много.

Вдоль стен поднимались открытые стеллажи с книгами – большими томами, с краев полок свисали плети каких-то растений с нежными небольшими листьями. Полки перемежались большими вазонами, и в них росли целые небольшие деревца, некоторые – выше меня ростом. Между двумя такими деревцами втиснулся короткий диванчик, а дальше тянулись все те же стеллажи. Ближе к окну я обнаружила клетку, выгнутые ребра тоненькой решетки образовывали большой купол. Размер клетки потрясал воображение – при соответствующей дверце в нее можно было поместить и меня, и даже капитана! Дальше я обнаружила закрытую дверь и не стала любопытствовать, а легко нашла дорогу к свободному креслу в центре комнаты, лишь чуть-чуть помогая себе тростью – мужчины дышали громко, двигались громко, и ошибиться в их местонахождении было просто невозможно.

Меня окружала атмосфера спокойствия и тихой радости. И здесь живет человек, каждый день имеющий дело с телами умерших людей? Я была немного растеряна. У Максима и Вячеслава оказалось так мало общего, что я засомневалась в том, правильно ли составила мнение об этом человеке.

– Макс, будь другом, сооруди нам чайку? – внезапно предложил хозяин дома. – Вы ведь пьете чай, Светлана?

Я кивнула, стараясь сохранить невозмутимый вид. Капитан напрягся так, что крякнуло плетеное кресло под ним (кажется, такие называют ротанговыми), но спорить почему-то не стал. Молча поднялся и вышел из комнаты.

– А мы с вами пока побеседуем…

Тон Вячеслава оставался все таким же благодушно-расслабленным, но я уловила даже не движение – намек. Просто чуть-чуть подалось вперед его крупное тело.

– Конечно, спрашивайте, – спокойно согласилась я.

В конце концов именно за этим Максим меня сюда и привез.

– Договорились. Сначала спрашиваю я, а потом – вы. Ведь и у вас наверняка есть вопросы.

Честно говоря, вопросов к специалисту по вскрытию трупов у меня не было, но разочаровывать его я не стала, просто кивнула в ответ.

– Какие они? – ошеломил меня Вячеслав.

Я аж рот приоткрыла, силясь сообразить, о чем он спрашивает. А когда сообразила, до меня дошел не только смысл, но и тон вопроса – сухой, жесткий, по-деловому острый. Этот Максимов друг был совсем не прост!

– Небольшие. Со среднюю собаку. Недобрые. Трусливые и наглые одновременно. Не умные.

– Ого! – Вячеслав удовлетворенно крякнул и откинулся на спинку своего кресла. – Как вы определяете размер?

Я пожала плечами.

– Помните байку про Архимеда и вытесненную из ванны воду? Что-то очень близкое. Люди и предметы вытесняют, занимают определенную долю пространства вокруг меня, я это просто чувствую. Попробуйте походить с закрытыми глазами некоторое время, и вы все поймете. Похожим способом я убеждала маму, что могу передвигаться без постоянной поддержки.

– Значит, эти существа материальны?

– Не уверена. По моим ощущениям, скорее нет, чем да. Я не могу этого объяснить. Они самую малость плотнее того воздуха, который вытесняют, или, наоборот, настолько разреженнее и чужероднее, что на их месте скорее ощущается пустота, окруженная воздухом.

– Закапсулированный сгусток пустоты?

– Слишком заумно, но да, похоже. Только это не капсула в прямом смысле. Эти штуки подвижны, текучи и быстры.

– Да вы просто клад, Светлана! – воскликнул Вячеслав.

– А я что говорил?!

Шаги капитана я услышала раньше, чем он появился в комнате. Собираясь додумать мысль о том, что Максим, оказывается, с кем-то меня обсуждает, я вдруг замерла. Озарение пронзило меня, словно копье, оставив тягучую негибкость в позвоночнике. Медленно, неуклюже я повернулась лицом к танатологу, к его глазам.

– Вы мне верите?!

Максим заполнил повисшую паузу бряцаньем посуды, которую переставлял с подноса на стол.

– Я верю вашим ощущениям. Если бы даже не верил собственным исследованиям и не верил Максу, то поверил бы вашему рассказу после того, как вы обошли комнату, Светлана. Я – медик. В силу своей профессии я знаю многое о том, как функционирует человеческое тело. Многое – о его физиологических возможностях. О возможностях замещения – в том числе. Вы свои используете превосходно. А что касается нашего случая – все логичные объяснения мною проверены и отвергнуты. Дело за теми, что не вписываются в привычную логику. Мой следующий вопрос: а вы сами-то что об этих существах думаете?

Ну, вот и настал момент моего позора. Не было у меня никаких объяснений. И версий, как выражается капитан, тоже не было. Воспринимать шакалов смерти на уровне теологии я просто не могла. Слишком реальными были встречи с ними. А другие варианты в мое сознание просто не помещались. О чем я Вячеславу и сообщила.

Чай оказался необыкновенно ароматным и вкусным. Маленькие округлые печенюшки таяли во рту. На какое-то время мы все замолчали, наслаждаясь едой. Тишину прерывали только попугаи, периодически поднимавшие звонкий крик, сменявшийся нежным воркованием. Быстрые ссоры и молниеносные примирения… Они были забавны. Их вовсе не волновало, что где-то в нашем пасмурном городе витают закапсулированные сгустки пустоты, терзающие человеческие трупы…

Глава 7

Дежин обменялся со Славкой короткими взглядами, подметив, что приятель чувствует в обществе Светы ту же неловкость, которую поначалу испытывал и он сам. Поверить в то, что обращенные на тебя глаза – незрячие, было невероятно трудно. Но сейчас девушка на них не смотрела. Глубоко задумалась и тянет очередной кружок печенья из стеклянной посудины.

«Умеет Вощин жить, – мелькнуло у Максима в голове. – В гостиной чистые джунгли с попугаями, на кухне – хайтек, в санузле – финская парилка, а в спальне небось публичный дом».

Зависти, конечно, в его мыслях не было. Каждый живет, как ему нравится. На что Максиму лес в квартире? Засохнет, да и все. Но при том, чем Славка с таким азартом и усердием занимался в Бюро, вторая жизнь – комфортная жизнь уже не казалась чем-то странным. Скорее, необходимым. Чтобы не свихнуться.

Дежину приходилось бывать в секционной, присутствовать при вскрытиях, и он каждый раз искренне недоумевал, как можно любить такое свое дело. Выполнять его добросовестно – да, тут и речи никакой нет, но – любить!.. А Славик Вощин именно любил. Душу в него вкладывал. Считался самым талантливым из судмедэкспертов Бюро и был на хорошем счету у начальства, что всегда непросто. Дежин вспомнил их первую встречу.

Февраль выстудил ледяными ветрами город, обнажив ледяную корку на тротуарах и дорогах. Младший лейтенант Дежин, стажер и новичок в дежурной следственно-оперативной группе, не успел даже раздеться, заступив на дежурство, как пришлось снова пыхтеть, застегивая куртку негнущимися с мороза пальцами – бригаду вызвали на труп. В машине висело угрюмое молчание – впереди маячила долгая ночь на колючем ветру. Труп мужчины обнаружила собачница в ближайшем к новостройке лесопарке. Дежин мысленно проклинал чертово племя любителей собак, которым даже в такую погоду дома не сидится, и старался запастись теплом в салоне старенькой «Газели». Тепла в железной коробке было маловато, и бригада прятала носы в воротники. Наверное, поэтому он и не заметил, откуда на месте происшествия возник долговязый парень в длинном, как у женщин, бежевом пуховике, для полного сходства перехваченном поясом на талии.

– Эт кто? – спросил Дежин у пожилого оперативника Михалыча, едва шевеля замерзшими губами.

– Новый судмед. Сегодня прислали, – мотнул Михалыч головой в мохнатой неуставной шапке.

Максим шмыгнул по инерции, нос замерз окончательно, и нужды в этом не было никакой. Долговязый терпеливо дожидался, когда его подпустят к скрюченному полуголому телу, на треть вмороженному в жесткий снег – на прошлой неделе была оттепель, вот сугроб и подтаял, а теперь замерз снова.

Следов возле тела было немного, да и те – собачьи. Толстенький лабрадор жалобно поскуливал возле машины следователя, который приехал почти одновременно с группой на своей «Субару». В ней было теплее, там и опрашивали свидетельницу, обнаружившую труп.

– Дежин, ты заснул, что ли? – окликнул его Михалыч. – Иди помогай экспертизе! Да ломик прихвати.

Издевается? Максим поглубже натянул шапку и побрел к недалеким фигурам коллег, проламывая корочку наста. Ветер не унимался и больно жалил в лицо. Капитан Иванов, следователь, пробежал мимо Дежина, пригнувшись и пряча лицо в поднятый воротник. Значит, осмотр трупа они закончили.

Судмедэксперт все еще сидел, согнувшись в три погибели, над трупом и бормотал что-то неразборчивое из-под капюшона. В его неправдоподобно белой руке был зажат прямоугольничек диктофона. По застывшему в сугробе телу бродил яркий свет фонарика, выхватывая то остекленевший белый глаз, то синюшную, словно курица из морозилки, шею, то аккуратную дырочку пулевого отверстия под левым соском. Руки бедолаги были заведены за спину и, вероятно, связаны, но увидеть это мешал снег.

– Все, – разогнулся медик, поднимаясь.

Он оказался на полголовы выше не обиженного ростом Дежина.

– Можно освободить тело ото льда, только будьте с ним аккуратны, прошу вас.

Максим даже оглянулся, чтобы убедиться – это ему предлагается освободить тело. Рядом никого не было. Следователь проводил опрос, Михалыч с лейтенантом Савиных и местным участковым ползали среди деревьев в поисках… Что они там искали? Этому мертвяку не меньше двух недель! Максим уставился на судмеда. Под капюшоном пряталось длинное худое лицо с острыми скулами и посиневшими губами. Губы улыбались.

– Да вы не переживайте, я помогу, здесь ведь больше просить некого?

Парень стянул с рук тонкие резиновые перчатки, и они полопались прямо в процессе снятия. Из кармана своего пуховика он извлек варежки – толстые, шерстяные варежки – и вопросительно посмотрел на Дежина:

– Чем мы его выколупывать будем?

Словечко было отличным. Подходящим к случаю. Максим вздохнул, буркнул «я сейчас» и побрел к машине за ломиком и саперной лопаткой, проклиная все на свете: ночь, отдаленное место, отсутствие рабочей силы, которую можно было бы озаботить выполнением подобной задачи. Ну, не Михалычу же с его радикулитом кайлом махать! И уж точно не капитану. И не криминалисту Людмиле Ивановне. Дежин был стажером и самым молодым сотрудником бригады…

Потом они долго отогревались в дежурном отделении, а Михалыч самолично принес им грамм по сто вонявшего на всю дежурку спирта в облупленных и покрытых несмываемым чайным налетом чашках. Ледяной человек из лесополосы так и остался неопознанным висяком, а Славик и Дежин проработали в дежурной бригаде еще одиннадцать месяцев. Оба зеленые и неоперившиеся, один – вчерашний курсант, второй – вчерашний студент. Шел две тысячи четвертый год.

… – И выходит, – услышал вынырнувший из воспоминаний Дежин, – что эти самые шакалы все-таки воздействовали на тела. На молекулярном уровне воздействовали.

Славик подался вперед и не сводил со Светланы горящего взгляда. Уши у него полыхали.

– Если бы подобный контакт произошел, пока они были живы, – продолжал вещать кандидат медицинских наук Вощин, – он послужил бы причиной их гибели. И это я еще способен понять, но что им нужно от трупов?

– Душу? – тихо и неуверенно спросила девушка.

Максим промолчал. Он догадывался, что может последовать за подобным вопросом, и не собирался углубляться в абстрактные теории, в которых к тому же мало что смыслил.

– Почему вы так решили? – быстро спросил Славка.

Голос приятеля зазвучал иначе – резче, суше, словно он не у себя дома с гостями беседовал, а в Бюро экспертизу проводил. Там его таким и знали – деловитым, собранным, дотошным.

«Все, вцепился», – обреченно вздохнул Дежин, готовясь защищать Светлану, но девушку ни вопрос, ни его интонация нисколько не смутили.

– А что еще? Разве можно сомневаться в том, что она у нас есть?

Славка с восторгом уставился на девушку, а Максим неожиданно поймал себя на том, что ему такое внимание Вощина к Светлане неприятно.

– Света, – нарушил он собственное решение не ввязываться в этот разговор, – я сколько угодно тебе примеров отсутствия души приведу. Вон, месяц назад, Слава не даст соврать, одна… женщина дочку свою, трехлетнюю, педофилу продала. Девочка погибла в результате. Что же это за души такие, где они?

– А я и не говорила, что души у всех белые и пушистые. Они ведь и черными бывают…

– Один – ноль, – усмехнулся Славка. – Но будем последовательны. Если допускать существование этих шакалов, то отчего бы не допустить и существование душ как чего-то ценного для них? Кстати, попытки научно обосновать наличие души делались неоднократно, и серьезные попытки, должен признать. Но это пока так никому и не удалось. Как, впрочем, не удалось и опровергнуть. – Он резко, по-птичьи склонил голову на длинной кадыкастой шее к плечу и хитро прищурился. – А говорили, что у вас нет теории…

Светлана развела руками:

– Да какая же это теория? Просто подумала: тогда, в хосписе, что такого могло остаться у Гарика, измученного, отощавшего, надломленного? Только душа… А душа у него была, это я точно знаю!

– Стоп-стоп! – Максим привстал с мягкой подушки, служившей сиденьем на твердых переплетениях прутьев. – Славка, что ты там говорил про контакт с живым человеком? Типа, он бы человека убил? А как тогда вышло, что Света цела и невредима после того, как собой прикрыла парня? Того единственного, чье тело у тебя не вызвало интереса.

– А вот это – вопрос! Настоящий! Собственно, мы добрались до сути того, зачем я вас пригласил, Светочка.

«Светочка» царапнуло Дежину слух, но он сдержался. Высказывать и даже показывать недовольство было глупо. Откуда оно вообще взялось? Вощин всегда был удивительно галантен с женским полом, но это никак не влияло на его личную жизнь. Он оставался бобылем.

– Да?

Девушка насторожилась.

Максим заметил, как крепко сжались ее пальцы на подлокотниках кресла.

– Ну… да, – сдулся Вощин. – Я хотел попросить вас поучаствовать в одном эксперименте…

«Умный, а – дурак!» – подумал Дежин и вмешался, пока Славка все не испортил окончательно:

– Света, мой ученый друг хотел попросить тебя пожертвовать капельку крови на благое дело. У него мощная лаборатория в Бюро. Что-то же позволило тебе остаться невредимой? Помоги нам разобраться, что это может быть?

– Конечно.

Вот так просто? Никакого испуга? Никаких возражений? Максим и Славик переглянулись.

– Вам кто-нибудь говорил, что вы – удивительная девушка? – поинтересовался Вощин, вырастая, вздымаясь из кресла всеми своими ста девяносто шестью сантиметрами. – Нет? Ну, так я вам ответственно заявляю, Светлана, вы – чудо. Во всех смыслах.

Он закончил свою напыщенную тираду и склонился к Светланиной руке, отсвечивая Дежину в лицо проплешиной в изрядно поредевшей и поседевшей шевелюре. Максим сердито засопел. Тридцать девять лет мужику, а все позерствует!

Капелькой крови Вощин не ограничился. Быстрыми и точными движениями ввел в тонкую руку Светланы иглу и с довольным видом оперного Дракулы унес целых две герметичных пробирки.

За окном совсем стемнело. Пора было откланиваться и возвращать девушку домой, но Дежин тянул, сопротивляясь настойчивым доводам разума. Отчего-то казалось, что они говорили не то и не о том, а что-то важное так и осталось невысказанным. Светлана сама разрешила его сомнения. Она достала телефон, и неживой голос сообщил, что времени уже ох как много: двадцать два часа сорок пять минут!

Сначала ехали молча. Максим не мог отделаться от мысли, что упустил нечто важное, и это ощущение не позволяло отвлечься. Он гонял и гонял по мысленному кругу то, о чем они говорили у Вощина.

– Интересный у вас друг, – прервала тишину Света.

Друг? Дежин никогда не думал о Славке как о друге. Приятель. Коллега. Как-то так сложилось, что близких друзей у него не оказалось. Работа отнимала все время и мысли, а жизнь давным-давно развела с теми, кто мог бы на эту роль претендовать. Пожалуй, Славка как раз и был ему сейчас ближе всех.

Не дождавшись ответа, она продолжила и совершенно неожиданно заговорила о том, что терзало самого Максима:

– Вячеслав, несомненно, опытный специалист, но мне показалось, что сейчас я даже меньше понимаю, чем раньше. Как будто цель поиска удаляется, как будто круг становится слишком широким. Может быть, я непонятно объяснила?

Она смущенно подняла вверх открытые ладони.

Жест выглядел беззащитным, и Максим поспешил ответить:

– Ты права. Я чувствую что-то похожее. Мы тянем веревку не за тот конец. Все началось в «Уюте». К «Уюту» и нужно вернуться.

Озвученная, мысль его успокоила.

– А как продвигается это дело? – поинтересовалась Света.

«Как-как? Никак!» – раздраженно подумал Дежин. И тут же постарался взять себя в руки. На прошлой неделе у него прибавилось других хлопот, и дело по стрельбе в «Уюте» топталось на месте, грозя превратиться в очередной висяк, за который ни его, ни его группу по головке не погладят. Он устал, но Света здесь была ни при чем, и срываться на нее он вовсе не собирался.

– Честно говоря, это сведения, которые я не должен разглашать. Но ситуация здесь особая… – Дежин помедлил. – Не продвигается дело, Света. Никто не заявил о пропаже нашего неизвестного, нигде не всплыл ствол с похожими баллистическими характеристиками, и даже после всех экспертиз, которые готовы на сегодняшний день, сведений у нас крайне мало. А то, чем занимается Слава, исследуя тела из хосписа, – вообще голая самодеятельность и попахивает должностным преступлением. Ни я, ни он не можем явиться к начальству и доложить – так, мол, и так, у нас в городе орудует нечто, искажающее картину посмертного состояния тел.

– Но ведь должно же быть у убийцы и того, за кем он гнался, что-то общее, кроме запаха?

Дежин похолодел. Бросил быстрый взгляд в зеркало и перестроился к обочине. Машина замерла под фонарем на пустынной улице.

«Как? Как это могло проскочить мимо моего внимания? Я читал протокол опроса сто раз! Я сто раз разговаривал с ней!»

– Света, прости. Мне нужно сделать звонок, – пробормотал удивленной Светлане Максим, а в трубке уже наигрывал Шопен.

С чувством юмора у Вощина было не очень.

Глава 8

Научно-производственные корпуса завода «Фармком» располагались за монументальным кирпичным забором допотопной фабрики. Часть старинных зданий из потемневшего от времени красного кирпича уцелела под натиском нового века и строгих требований к специфике производственного процесса «Фармкома», а часть была отстроена с нуля из практичных сэндвич-панелей серого цвета и архитектурными изысками не радовала. Трехэтажное административное здание, увенчанное башенкой с часами, выглядело ухоженным и пряталось в тени старых тополей.

На втором этаже, в пустой приемной генерального директора «Фармкома», секретарша Милочка (Милена Игоревна по паспорту) испуганно тараторила в микрофон интеркома:

– Олег Ефимович, минуту назад позвонили с проходной. Машина босса проехала на территорию.

«Фармком» охранялся как режимный объект, и попасть на него незамеченным не мог никто, даже владелец предприятия. Из интеркома послышался режущий нежное Милочкино ухо писк, и голос начальника ответил:

– Понял, спасибо. Отменяй все встречи и будь готова.

По опыту Милочка знала, что визит большого босса мог означать готовность к чему угодно: от чашечки редкого дорогого чая, который держали специально для него, до внезапного увольнения. Она машинально поправила и без того идеальную прическу, сунула ноги в туфли на двенадцатисантиметровых каблуках, которые тайком снимала, когда сидела за дубовой стойкой приемной, и приготовилась к встрече важного гостя, нацепив на лицо самую доброжелательную из своих улыбок.

Дверь распахнулась, и в приемную румяным колобком вкатился низенький полный человечек в дорогом костюме. Его большая залысина была покрыта нездешним загаром, лицо светилось здоровьем, но цепкий взгляд небольших прищуренных глаз наводил на мысли о двустволке. Следом за боссом в приемную вошел еще один человек, которого Милочка раньше никогда не видела. Высокий, широкоплечий, с мрачной физиономией уголовника. Он немного сутулился и держал руки в карманах кожаной куртки.

Милочка, выскользнувшая навстречу гостям из-за неприступной преграды стойки, почувствовала себя неуютно.

– У себя? – не задерживаясь ни на секунду спросил низенький и направился прямиком к директорской двери, лишая Милочку возможности предупредить Олега Ефимовича.

Его спутник и вовсе не удостоил секретаря даже взглядом.

Что происходило за закрытой дверью добротно обставленного кабинета, Милочка не знала. В течение пятнадцати минут она напряженно вслушивалась в тишину – звукоизоляция в метровых стенах административного здания была на высоте.

Дверь распахнулась неожиданно, заставив секретаря вздрогнуть. Босс бодро выкатился из кабинета, бесшумно ступая начищенными туфлями по серовато-бежевому ковролину приемной. Милочка пролепетала что-то вроде «уже уходите?», но так невнятно, что едва услышала себя сама. Язык плохо повиновался испуганной женщине – из кабинета донесся протяжный стон. Спутник босса все еще оставался там вместе с Олегом Ефимовичем, а он сам, не опускаясь до бесед с Милочкой, пересек приемную и исчез за дверью в коридор.

Вскоре после того пугающего визита, в результате которого Олег Ефимович уехал домой с разбитым носом и целую неделю не появлялся на рабочем месте, один из заброшенных одноэтажных корпусов в самом удаленном конце обширной заводской территории, похожий на приземистый склад, ожил. Что там происходило в точности, Милочка не знала, но несколько раз видела сворачивающие в глухой проезд фуры то ли с оборудованием, то ли со стройматериалами. Оказалось, что здание взяли в аренду, и заправлял там теперь тот самый неприятный человек, который приезжал вместе с боссом. Впрочем, Милочка видела его не часто, поскольку непосредственно к «Фармкому» этот тип по фамилии Верняков отношения не имел.

Когда Дежин направлял одежду неопознанного трупа из «Уюта» на судебно-химическую экспертизу, он никак не предполагал, что столкнется с такой загадкой. Ответ из лаборатории пришел, когда Максим, сердито сопя, набивал отчет по практически завершенному предварительному следствию дела четы Макаровых, которое закончилось поножовщиной и смертью семидесятилетнего пенсионера – соседа буйной парочки. Дело можно было отправлять в суд.

Дежин, которого мучило осознание того, что в положенные для предварительного следствия два месяца убийство в «Уюте» никак не укладывается, воспрял духом, но лишь до того момента, пока не наткнулся взглядом на хорошо знакомое слово в заключительной части шестистраничного акта экспертизы. В списке веществ, обнаруженных на одежде убитого. Почти перед каждым пунктом названий, состоящих в основном из трудночитаемой тарабарщины, понятной лишь специалистам, значилось – следы. Количество этих следов исчислялось сотыми, а где-то и тысячными долями грамма, и только пункт пять, формальдегид, был обозначен в изрядной концентрации. Присутствие тут же следов метилового спирта позволило эксперту сделать вывод, что в первоначальном состоянии, до высыхания, вещество являлось формалином. Выглядело это так, словно хозяина куртки «серой спецовочной, без логотипа фирмы-изготовителя», таких же брюк и «джемпера черного, полиэстер-вискоза, производства КНР» уронили в лужу с этим самым формалином. Местами наибольшей концентрации формалина были левая лопаточная область спины, плечо и верхняя часть левого бедра. На одежде также имелось довольно много следов различных химических и органических соединений, самым странным из которых Дежину показался березовый деготь высокой степени очистки.

Тоскливо оглядев кабинет – каморку три на четыре метра с высоко расположенным окном, – Дежин потянулся к телефону.

Славик Вощин на звонок не ответил, и Максим, чертыхнувшись, написал ему сообщение с просьбой перезвонить срочно. Еще раз пробежав глазами список веществ в заключении, он попробовал связаться с незнакомым ему экспертом, который подписал акт, но и тут его ждала неудача – абонент находился вне зоны действия сети.

«Что за день?» – подумал Максим и, добавив вслух непечатное, зато сбрасывающее раздражение словцо, поднялся из-за стола. Выключаясь, компьютер укоризненно пискнул – видимо, недописанный отчет тревожил его бюрократическое естество. Канцелярию Дежин терпеть не мог, но куда деваться, если заполнение форм, запросов, протоколов и написание отчетов составляли едва ли не половину его работы? Окончательно решив, что сегодня он к писанине не вернется, Максим направился к двери. По многолетней привычке машинально оглянулся с порога.

«Сейф заперт, компьютер выключен, окно закрыто, стол пуст», – закончив чтение своеобразного чек-листа, он запер дверь и спустился этажом ниже, где отыскал вернувшегося из ветеринарной аптеки Василия.

– Вот, держи. Скажи хоть, за каким чертом тебе этот деготь понадобился? – прогудел так и не избавившийся от насморка лейтенант.

«Аллергия у него, что ли?» – ни с того ни с сего озаботился простудой коллеги Дежин, разглядывая приплюснутую с боков пластиковую бутылочку, стоявшую на столе. Донышко застенчиво прижимало край пакета со стилизованным изображением собачьей морды и кассовый чек. «Деготь березовый, 500 мл, произведено: Нижневеренский ФК», – гласила скромная этикетка.

– ФК – это что такое? – задумчиво поинтересовался Дежин.

Василий сунулся к бутылочке, добрую половину минуты поизучал этикетку и выдал, хохотнув:

– Футбольный клуб? А что? Так и вижу бравых деревенских битюгов, ради спорта побросавших дреколья… березовые. Где этот Нижневеренск? Никогда даже не слышал о таком.

– Ладно, не важно.

Максим сунул бутылочку в пакет и расплатился с лейтенантом. Делиться своими планами относительно использования дегтя он пока не собирался.

Славик позвонил через час.

– Макс, что стряслось? – выдал он вместо приветствия.

– Вотсап открой, я тебе фото страницы химэкспертизы отправил. И – привет вообще-то, – пробурчал Дежин.

Он метался по коридорам своего отделения, не в силах думать ни о чем, кроме полученного акта экспертизы, и сам себе напоминал льва, запертого в тесной клетке.

– Перезвоню, – лаконично ответил Вощин и отключился.

Размеры клетки еще уменьшились. Максима распирало острое предчувствие близкой разгадки. Ожидание становилось непереносимым. Остро захотелось на свежий воздух, и он почти бегом устремился к лестнице.

– Капитан Дежин!

Максим застыл на середине пролета, словно его, как огромную бабочку, пришпилили к ступеням ледяной сталью булавки. Бабочка сколько угодно может трепетать крыльями, но точно никуда не улетит – она попалась. Навстречу Дежину медленно поднимался по лестнице полковник юстиции Красников, и тяжелый взгляд его непроницаемо-черных глаз не сулил капитану ничего хорошего. В памяти последнего всплыли все грехи разом: и то, что он затянул с отчетом, и то, что убийства в «Уюте» так и повисли в начальной стадии расследования, и то, что мать бармена Иванцова уже дважды приходила к Красникову, а потом накатала телегу в прокуратуру… Выручила полицейская сирена звонка. Максим поднял руку с зажатой в ней трубкой и с огромным облегчением выпалил:

– Это из Бюро судебной экспертизы, товарищ полковник, по трупу неизвестного из кафе. Я отвечу?

Широкие брови начальства сошлись в прямую линию, скрывая глубокую поперечную морщину между ними.

– В понедельник в девять жду вас с докладом, Дежин.

Максим кивнул и устремился мимо начальника отдела, перемахивая через две ступеньки, умудрившись одновременно громко и четко ответить озадаченно молчавшему Славику:

– Капитан Дежин слушает.

– Что там у тебя? Говорить можешь? – зачем-то понизил голос Славик.

– Забей, все нормально, – отмахнулся Дежин. – Посмотрел?

– Взглянул. Забавный набор юного химика.

– Мне не до шуток. После выходных с меня кожу живьем сдирать начнут. Есть мысли?

– Мысли у меня есть всегда!.. – почти торжественно изрек Вощин. – Где встретимся?

– Давай на нейтральной? Мне еще кое-куда заехать нужно будет, – предложил Максим. – И вот еще что. Можешь мне пузырек с формалином привезти?

– На кой? – живо отреагировал Вощин.

– У меня тоже иногда мысли бывают, – туманно ответил Максим.

– Ладно. В шесть, в «Розе».

– Принял.

Максим кивнул дежурному офицеру у вертушки и вышел на улицу. На город наползала серая туча, пригибая все живое к пыльному асфальту предгрозовой свинцовой тяжестью.

Глава 9

Капитан позвонил через четыре дня после нашего визита к Вячеславу. Была суббота, да и смена не моя, так что я слушала аудиоверсию «Белой гвардии», забравшись с ногами на кровать, когда запись прервалась.

– Света, привет! Погода прекрасная, не хочешь прокатиться в одно чудесное место?

Честно говоря, я вовсе не имела ничего против прогулки, и мне действительно хотелось узнать, что смог раскопать капитан, но какое-то нелепое упрямство взяло верх:

– Здравствуйте, Максим. Не хочу, но ведь придется?

– Ну, зачем ты так? Силком не потащу, – неожиданно сдал назад Максим.

– Буду готова минут через двадцать, – быстро проговорила я и сбросила звонок, пока не ляпнула еще что-нибудь лишнее.

Кокетничанье – не мое. Совершенно не умею этого делать. Ругая себя последними словами, я застыла перед шкафом. На этот раз помогать мне с выбором одежды было некому, мама уехала за город к подруге на дачу и раньше завтрашнего вечера возвращаться не собиралась. Пробежав пальцами по свисающим с плечиков вещам, я ощутила прохладное прикосновение шелка. Да! Эту блузу я выбрала сама в прошлом году, именно за ее струящуюся, текучую гладкость. Мама сказала, что васильковый мне идет, и с тех пор блуза ждала удобного случая. Решив, что одной яркой вещи в туалете вполне достаточно, я ограничилась брюками вместо привычных джинсов, а вместо кроссовок – пусть удобных, но не подходящих к брюкам – вытащила из обувного шкафчика кожаные полукеды, которые не любила за жесткий нос. Причесавшись и затянув хвост повыше, я уселась в коридоре ждать звонка от Максима, глупо продолжая делать вид, что мне всего-навсего интересно, как продвигается следствие.

«Не ври себе, Светка! Ты же обрадовалась, когда он позвонил! Тебя даже сигаретный дым с соседского балкона больше не бесит, а вгоняет в задумчивость…»

Додумать не дал капитан. Он позвонил и сообщил, что ждет внизу.

Максим стоял возле парадной. Я почувствовала его запах, едва перешагнув порог, раньше, чем он обнаружил свое присутствие голосом:

– Привет, я здесь. Машину припарковать некуда, все забито. Так что придется побыть провожатым.

Меня сердила навязчивая помощь, но и такое понимание моих внутренних тараканов тоже не забавляло. Неужели я настолько прозрачна?

На улице было почти двадцать градусов, птицы праздновали весну, больше похожую на начало лета, перепархивая с ветки на ветку прямо у нас над головами и оглушительно щебеча. В старых дворах, таких как в нашем микрорайоне, деревьев было много. Капитан загадочно помалкивал, просто шел рядом, на четверть шага впереди меня, а я, сообразив, что и сама ни слова ему не сказала, начала разговор первой:

– В какое чудесное место поедем?

Он хмыкнул.

– Не скажу, эффект испорчу, но обещаю – тебе понравится.

– Хорошо, доверюсь вашему слову, – начала я.

Но Максим внезапно перебил:

– Света, может, уже на ты? Как-то по-дурацки получается…

Я нарочно наткнулась тростью на прекрасно известный мне провал в асфальте – каждый год его латали, и каждый год, весной, он возникал на том же месте снова – и сделала вид, что занята его изучением, медленно двигаясь вдоль края так, чтобы яма оставалась между нами. Это было трудно – объяснить капитану, почему я не перехожу на ты. Меня пугала эта перспектива. Такое сближение с капитаном – а я воспринимаю обращение на ты как отсутствие неких границ, сознательный допуск собеседника в свое личное пространство, туда, где становлюсь уязвимой, – означало бы, что я определилась в своем к нему отношении. А это было не так, совсем не так! Я лихорадочно соображала, как ответить, а когда мы снова оказались рядом, неожиданно для себя самой выдала:

– Хорошо.

– Вот и славно! – повеселев, заявил Максим и остановился.

Пискнула сигнализация, и он распахнул для меня пассажирскую дверь.

– Прошу!

«Что происходит?» – паническая мысль едва не заставила меня выскочить из машины.

Усаживаясь спиной, я придавила что-то, лежавшее на сиденье. Какой-то пакет, который громко зашуршал. Цветы?! Я потянула из-под себя длинный рулончик букета, завернутого в целлофан, и повернулась к капитану. Щеки начинали гореть, и вовсе не от праведного гнева. Такого жгучего смущения я еще никогда не испытывала, но ведь и цветов мне прежде не дарили.

Капитана возле двери не было. Мне понадобилась целая секунда, чтобы сообразить, что он обошел машину и курит с водительской стороны салона. Запах сигарет привел меня в чувство. Растерянная, не зная, смеяться или плакать (так вот о чем эта идиома!), я уткнулась лицом в упругие лепестки. Их было семь. Семь крупных роз на жестких длинных стеблях. Пахли они легко, тонко. Не было оглушающего аромата, как у цветущего шиповника или садовых роз.

И что мне теперь делать?

Делать, конечно, ничего не пришлось. Я пробормотала капитану «спасибо», когда он наконец сел за руль. Сосредоточившись на том, чтобы выехать из заставленного машинами проезда, он ничего не ответил. В салоне повисло неловкое молчание. Мне хотелось бы знать, чего ради Максим одарил меня букетом и почему сам явно этого стесняется, но спросила я только:

– Какого они цвета?

– Белые.

Я так и думала. Вот почему аромат показался таким утонченным, таким подходящим белому цвету. Значит, у нас свидание? Или нет? Что бы я в этом понимала!

– Как получилось, что ты стала работать массажисткой? – неожиданно прервал молчание капитан.

– Массажистом, – машинально поправила я, гадая, что еще успел разузнать обо мне капитан. – Случайно. Я ведь собиралась быть педагогом. Думала работать в интернате… Это все Гарик. Года четыре назад он ездил в Китай, куда-то в горы, конечно. Он легко сходился с людьми, везде встречался со слабовидящими, вот там и познакомился с мастером Вэнь. Мастер – не тотал, как мы, но почти не видит, вот только к нему люди со всего света на массаж съезжаются. Как и почему Вэнь оказался вместе с Гарькой в России, я толком не поняла, но, когда мы познакомились, мастер Вэнь сам в меня вцепился. «Ты, – говорит, – талант имеешь. Чутье. Большой грех и большая беда этого не замечать. Я должен тебя учить». И четыре месяца занимался со мной.

– Он русский знал?

– Нет. С ним была переводчица, Сюинь. Хорошая девушка, очень терпеливая и спокойная. Сам-то Вэнь – дядечка резкий.

Я вспомнила, как поражал меня контраст чутких рук мастера и его речи. Тот же самый китайский, который в устах Сюинь звучал как музыка, у Вэня хрипел и лаял сердито и отрывисто.

– Я не сразу поняла, чего он от меня хотел, а когда поняла, когда почувствовала, как прямо под моими руками расслабляется, вздыхает благодарное тело человека, Вэнь сказал: «Все, Минчжу, я закончил». И уехал буквально на следующий день.

– Минь… что? – переспросил Максим.

– Минчжу. Так он меня называл. Потом уже, когда я решила всерьез заняться массажем, пришлось углубиться и в анатомию, и в биомеханику человека, и сертификат получить. Но после уроков мастера Вэнь это было совсем не сложно. А как ты стал следователем?

Максим хмыкнул. Машина остановилась перед очередным светофором, и, слушая звуковой сигнал для слабовидящих, которыми в нашем районе не мог похвастаться ни один переход, я поняла, что мы уже где-то в центре города.

– Я прямо из армии в школу милиции пошел. Отец заставил. – Капитан помолчал и смущенно признался: – Ну, не то чтобы заставил силком, я и сам был не против. Наивным был. Думал, что могу что-то изменить…

– Звучит так, словно ты жалеешь.

– Жалел одно время, но потом привык. Да и поздно что-либо менять. Мы почти приехали.

Почти – значило именно почти. Добрых пятнадцать минут Максим искал место для парковки, а когда нашел, велел сидеть и пока не выходить.

Я послушно ждала, пытаясь по звукам определить, куда же он меня привез. Были слышны далекие крики, взрывы смеха, много детских голосов, какие-то механические шумы, но в закрытом салоне машины мне приходилось неимоверно напрягаться, чтобы выделить звуки из общего шума. Фон у шума был радостный. Настолько, что я задумалась: неужели в городе праздник?

– Выходи осторожно, – сказал Максим и добавил: – Руку дай. Здесь очень мало места, дверь нормально не открыть.

Визги, гвалт, музыка – много разных мелодий одновременно – меня совсем смутили.

– Где мы?

Я выбралась из машины и сразу наткнулась на нагретый солнцем бок чужого авто. Максим потянул меня вперед, и я, словно рыба на крючке, последовала за ним, зажимая под мышкой бесполезную трость.

– Осторожно, поребрик.

– Ну, все, хватит!

Я опустила трость, почти не слыша ее стука – вокруг хохотало, кричало и грохотало.

– Ты на карусели каталась?

О! Я глупо приоткрыла рот. Парк аттракционов? Он шутит?

– Давно, когда маленькая была.

– Повторим?

Я тупо стояла на месте, пытаясь справиться с разноречивыми чувствами. В голове вертелось язвительное «А что, у меня есть выбор?», но сердце зачастило в предвкушении – значит, все-таки свидание! Сердце не желало знать ответов на дурацкие вопросы, типа, с чего это он? Что, вокруг мало нормальных зрячих девиц? Почему на карусели? Господи, ну не в кино же меня приглашать! Я кивнула, опасаясь открыть рот. Во внутренней борьбе мог победить и язык, выболтав что-нибудь из моих суматошных мыслей…

– Тогда – вперед! – с энтузиазмом, который показался мне слегка преувеличенным, сказал капитан и, мягко, но уверенно завладев моей ладонью, потянул за собой.

Да. С тростью мне пришлось бы сложновато. Слишком много людей двигалось нам навстречу и параллельно. Я слышала, как по краю широкой аллеи проезжают велосипеды, пощелкивают колесики досок, шныряющих прямо в толпе. Вжух! Только воздушная струя обдает тело, а скейтбордист уже исчез… Гомонили дети, где-то визгливо лаяла маленькая собачка, скрипели, жужжали, гудели моторами аттракционы… Громко щелкали ружья в тире, мы как раз проходили мимо. Я вздрогнула. Пусть это был совсем другой звук, почти безобидный, и все же на меня вдруг повеяло холодком. Лавина окружающего шума отдалилась, затихла, а сухие выстрелы стали четче, громче.

Максим притормозил, вынудив меня остановиться. Я словно очнулась, сообразив, что изо всех сил вцепилась в его руку. С трудом расслабив пальцы, я попыталась улыбнуться, но теперь он сам сжал мне пальцы.

– Это выстрелы, да? Тебя пугает звук?

– Нет, не звук. То, что потом… Я не знаю, просто напомнило, – почему-то принялась оправдываться я.

– Ты ведь никогда не стреляла, верно? И оружие наверняка в руках не держала?

– Нет, конечно. Как ты себе это представляешь?

– Ладно. Пойдем дальше. Здесь не очень подходящее место для такой практики. Слишком шумно. Высоты не боишься?

Он что, решил докопаться до моих страхов? Тогда начинать нужно было с другого конца. С некоторых пор я боюсь смерти.

– Не боюсь.

– А как ты ее вообще чувствуешь, высоту? – вдруг спросил Максим.

– Ну…

Я задумалась. Как объяснить свои ощущения?

– На высоте легко дышать. Даже в лифте. Как будто становится больше воздуха. А если это открытое пространство, то кажется, что мир распухает, исчезают стены, даже голова начинает кружиться, но не болезненно, а наоборот, радостно…

– Ого. Хорошо, а скорость – как ты к ней относишься?

Я пожала плечами.

– Равнодушно, если честно. В этом плане я очень зависима, ничего не контролирую. Машина, поезд – не важно, – тут или всегда бояться, или просто не обращать внимания. Но восторга не испытываю, если ты об этом.

– Тогда готовься, будем учиться испытывать восторг, – совершенно серьезно заявил мой поводырь, продолжая настойчиво тащить меня сквозь настоящую толпу народа.

Вопли и грохот. Металлический лязг. Громкая музыка и отчетливые волны восторга и ужаса. Я замедлила шаг. Мне это точно надо?

– Максим?

Я умудрилась оформить сомнения одним словом.

– Не бойся.

Вот так вот. Только руку сжал покрепче. Грохочущая на манер поезда штуковина остановилась напротив нас где-то впереди.

– Пойдем.

– Девушка, палку оставьте! Потом заберете, – остановил нас ломающийся басок.

Капитан вынул трость из моих судорожно сжатых пальцев, и я ощутила себя абсолютно беспомощной.

– Головой отвечаешь, – негромко, но внушительно сказал парню Максим и взял меня сзади за плечи. – Осторожненько вперед.

Кабинка или корытце, в котором мы разместились, прижатые странной прорезиненной дугой, медленно и со скрипом поползла вперед и вверх. Я почувствовала, как жесткая спинка кресла упирается в позвоночник. Мир накренился, а скорлупка все ползла под смешливые замечания других пассажиров. Капитан снова взял меня за руку.

– Не бойся. Я скажу, когда поедем вниз.

– Я не боюсь. Это похоже на то, как взлетает самолет. Только медленно.

– Ага. Держись, сейчас будет быстро!

Подъем прекратился, мы замерли на самой высокой точке. Воздуха было столько, что мне захотелось раскинуть руки. Я почти готова была взлететь, и тут наша скорлупка сорвалась вниз под отчаянные вопли попутчиков. Ветер бил в лицо, мы падали в пропасть, взмывали вверх. На несколько секунд мне показалось, что каким-то неведомым образом земля и небо поменялись местами и наша скорлупка несется вверх дном. Все орали что есть мочи, и я орала тоже. Орала и смеялась одновременно. Никогда не думала, что такое возможно.

– Ну как? – спросил капитан, помогая мне выбраться из кресла.

– Здорово! – честно призналась я. – А ты не кричал. Тебе не понравилось? Или было не страшно?

– Света, я же не мальчишка, орать на американских горках.

– Ой, подумаешь! Сзади мужик ревел белугой, и ничего!

Максим наклонился к моему уху, и от его дыхания по шее пробежали мурашки. Он шепнул, едва сдерживая смех:

– Этот мужик рядом. Ты заставила его покраснеть.

Я смутилась. В суете и общем шуме парка было трудно ориентироваться. Правая рука машинально сжалась.

– Трость! Давай заберем мою трость!

– Конечно, заберем.

В его голосе чувствовалась покровительственная нотка, и, кажется, ему так было комфортно. Зато некомфортно было мне. На смену короткому восторгу полета пришло легкое раздражение. Я ненавижу ощущать беспомощность, а здесь я оказалась именно такой – ущербной, зависящей от капитана. Ведь я, по сути, даже не знала, где именно нахожусь. Заныла спина. Не удивлюсь, если она окажется вся в синяках после твердокаменной спинки кресла, о которую меня молотило. Мне хотелось посидеть где-нибудь, где поменьше людей и не вопит музыка, о чем я и попросила капитана.

– Легко! – мгновенно согласился он.

Мы свернули в сторону от основной аллеи. Вместо асфальта под ногами оказались мелкие камушки гравия. Шум отдалился и стало слышно, как щебечут птицы. Над головами высились деревья, я ощущала их тени на лице. Где-то впереди была вода, пруд или речка. Запахло свежестью и дымком, как от костра.

Столик, за который нас усадили, стоял на открытом воздухе. Вода была повсюду, я слышала ее, чувствовала. Максим сказал, что мы на террасе над прудом, в котором ловят ту рыбу, которую можно заказать. Я сразу решила ограничиться чашечкой кофе. Есть кого-то, кто только что плавал у тебя под ногами, – ну уж нет!

– Может быть, десерт? Или мороженое? – не сдавался капитан.

– Пусть будет мороженое.

Меня отпустило. Тихий плеск воды убаюкивал, успокаивал взвинченные нервы.

– Да, мороженое. Шоколадное.

Улыбку нельзя услышать, но можно почувствовать. Максим улыбался. Мои губы растянулись в ответную улыбку сами собой.

– Спасибо, что вытащил меня из дома.

– Ты не сердишься? Мне показалось, что в парке тебе не понравилось. Я не подумал, что выходной и хорошая погода нагонят сюда такие толпы…

И снова я удивилась его проницательности. Или своей прозрачности.

– Все хорошо, горки мне понравились. Правда.

Ну, хоть тут не пришлось кривить душой! Спина ощутимо побаливала, но миг перед тем, как тележка сорвалась вниз, я буду помнить еще долго. И стремительный полет вниз, с зависанием в воздухе…

Кофе принесли быстро. Капитан спросил, буду ли я сахар, и сам опустил в чашку два кусочка. Вот тут я все и испортила.

– Максим, почему?

– Что – «почему»?

Он напрягся. Не было ничего сложного в том, чтобы почувствовать это. Что-то неосязаемое натянулось в воздухе между нами, как нить, готовая лопнуть.

– Почему ты меня пригласил? И цветы…

Ну вот! Он принялся тереть подбородок. Смутился?

– А разве это не очевидно? – попытался увильнуть от ответа капитан.

– Нет. Ни разу не очевидно.

– Ты – красивая девушка. Необыкновенная. Почему – нет?

– Потому что я – слепая девушка. Этот город кишит зрячими красотками, я уверена, и любая бы пошла с тобой куда угодно…

Он рассмеялся. Но невесело.

– А ты не думала, что я – урод?

Теперь смешно стало мне. Какая разница? Но он-то этого не понимал! И все-таки что-то было не так. Лучше бы я не спрашивала. Подвел меня мой язык!

– Помнишь, ты говорила, что убитый и убийца пахли одинаково?

На какой-то момент я решила, что он просто меняет тему разговора, и даже успела выдохнуть с облегчением.

– Да. Ты что-то узнал?

– Пришли данные химической экспертизы. У меня в машине есть образцы некоторых веществ, которые были на одежде неопознанного трупа, ты не могла бы…

Он еще что-то говорил. Плескалась вода. Резко вскрикивали большие птицы, чайки, наверно. Таяло в вазочке мороженое.

«Дура ты, Светка! Свидание… ты же свидетель, а у него тупиковое убийство с непонятными последствиями».

– Да, конечно. Да, я попробую определить. Да, помню, у меня хорошая память, – отвечала я, как автомат.

– Света, что случилось? – встревожился капитан.

– Ничего. Пойдем к машине?

Почти всю дорогу до машины я молчала. Было больно. И больно от того, что больно. С чего вдруг? С какой стати? Я не сердилась на капитана. Ну, почти не сердилась. Я злилась на себя.

– Вот сюда нос не суй, формалин достаточно ядовит, – сказал капитан, вложив мне в руки маленькую бутылочку. – Не бойся, не прольешь, там на донышке.

– Ф-фу!

Я поморщилась. Воняло.

У второй емкости запах был таким резким, что нюхать ее мне даже не пришлось. Я закивала, едва капитан отвернул пробку.

– Да, похоже. Первого запаха было больше, второй едва угадывался. И были еще другие, слабые.

– Отлично! Ты сама не знаешь, как помогла!

– Всегда пожалуйста. Мне не все равно, кто застрелил Дениса, между прочим! И вовсе не обязательно было устраивать такой цирк с каруселями… Я бы тебе и так все сказала!

Ну вот. Точки расставлены. Я отвернулась к окну, потому что вдруг защипало глаза.

– Света! Ты что?

Он попытался прикоснуться к моему плечу, но я дернулась, словно меня током ударило, и рука исчезла.

– Ты неправильно поняла! Это никак не связано…

– Отвези меня домой, пожалуйста, Максим. Я устала.

Слушать оправдания – ужасно. И я действительно почувствовала страшную усталость, хуже, чем после рабочей смены с тяжелыми клиентами. Захотелось забраться под плед и забыть сегодняшний день, как будто его никогда не было.

Глава 10

Когда я была маленькой, мир казался мне очень упорядоченным местом. В нем все и всегда происходило в свой черед – по вечерам темнело, а утром вставало солнце, всегда со стороны бабушкиной комнаты и кухни, расчерчивая паркетные доски клетками теней от оконных рам. Я иногда прыгала классики среди растягивающихся прямо на глазах квадратов, за что меня всегда ругали: «Топаешь, как слон! Смотри, соседи снизу придут!» Мне было любопытно, какие они, грозные соседи из квартиры под нами, но слон из меня получился маленький, они так никогда и не пришли с жалобами на шум.

Все вокруг меня подчинялось строгим правилам – когда есть, когда спать, время для школы и студии (я училась рисовать), как следует вести себя, что прилично, а что – нет. Реки не меняли направления, континенты не сталкивались, над головой было небо, а под ногами – земля. Правила устанавливала природа, устанавливали люди, устанавливали мои строгие мама с бабушкой. Меня это не смущало, я верила, что так все и должно быть. Жизнь, разлинованная тенями. Но тени исчезают, если скрывается солнце. И мир может здорово измениться, если смотреть на него под другим углом или вовсе ослепнуть, как это случилось со мной.

Исчезли границы, которые очерчивали видимое пространство. Все, что меня окружало, стало пугающе бесконечным. Ориентироваться по слуху я научилась не сразу и поначалу цеплялась за воспоминания, как за стены, частенько обнаруживая, насколько же зрение обманчиво. Вместо того чтобы сузиться, мой мир расширился до неощутимых пределов. И в нем абсолютно все оказалось не таким, каким было раньше. Старые правила больше не работали или работали не так, как прежде. Мне пришлось изобретать новые самостоятельно. Ни мама, ни бабушка ничем не могли мне в этом помочь. Перестал быть важен цвет, но стала важна фактура вещей. Какая разница, синий или зеленый? Гладкий или шершавый, мягкий или твердый – другое дело! Прикосновения обрели совсем иной смысл и цену, стали необходимым атрибутом существования. Я неожиданно стала ближе к миру тогда, когда должна была раствориться в его пугающей необъятности. Чтобы понять, что за дерево передо мной, я должна коснуться ствола, провести пальцами по обрезу листа, вдохнуть его запах. Чтобы понять, что за человек – услышать его дыхание, голос, ритм сердца. Иногда – коснуться запястья. Хотя чаще всего достаточно голоса и запаха. Хорошие люди никогда не пахнут застарелыми страхами или тяжелой, душной злобой. Плохие люди не пахнут солнцем, никогда не пахнут теплом – возле них всегда вьется стылый сквознячок. Но свой запах имеют абсолютно все.

Тварь ничем не пахла. Она энергично возилась в теле пожилой женщины, к которой минуту назад вызвали «скорую». Женщина стояла в очереди к кассе прямо перед нами и сетовала на очередное подорожание, когда внезапно упала. Она захрипела и начала биться, ноги дергались, и туфли глухо стучали об пол. Кто-то отшатнулся, налетев на меня, кто-то, наоборот, протискивался к упавшей, чтобы помочь. Мама оттащила меня в сторону.

– Я медик, пропустите! – громко сообщил сильный женский голос, и мимо меня протолкнулась полная фигура.

От нее резко пахло по́том и поликлиникой.

Волны от невидимых движений твари проносились сквозь меня, вызывая озноб. Воображение рисовало расплывчатую тень с остроконечной головой, тонкими лапами и красными, как закатное солнце, глазами. Я неподвижно стояла в толпе собравшихся зевак и ничего не могла сделать. Никто в большом зале «Пятерочки» понятия не имел, что упавшая бабулька уже мертва. Тварь спикировала на нее откуда-то, как мне показалось, из-за моей головы. Мне хотелось заорать на зевак, на толстую женщину-медика, но я продолжала стоять в оцепенении.

– Света, пойдем!

Мама потянула меня прочь, но я не могла сдвинуться с места, вцепившись в нашу тележку похолодевшими руками.

Тварь совершала свой загадочный ритуал, а я с ужасом вспомнила, о чем мы говорили с судебным медиком Вячеславом. А если она на самом деле выдирает сейчас из несчастной душу? Мне было жутко до тошноты.

Как мама вывела меня из магазина, я не запомнила. Но, едва придя в себя, уже на улице, потянулась за телефоном. Тот факт, что между мной и капитаном вышла размолвка, волновал меня меньше всего.

– Максим! – громче, чем нужно, воскликнула я, едва он ответил на вызов. – Оно опять здесь!

Близкий вой сирены «скорой помощи» мешал расслышать интонацию, но слова я разобрала:

– Ты где? Я приеду.

– Мы с мамой идем домой.

– Жди дома.

Сирена вопила совсем рядом, но дважды напрасно – она опоздала к старушке и не могла помешать завершившемуся разговору.

– Какой Максим? – Мама никогда не была тактичной. – Капитан Дежин?

Я не хотела разговаривать. Меня потряхивало, но мама ни о чем не подозревала, и я больше всего на свете хотела, чтобы она так и оставалась в неведении относительно моих странных видений.

– Мам, а ты знаешь других Максимов? Он сейчас заедет.

– Господи! Дома шаром покати, нечем угостить человека! Надо было встать в другую кассу… Ничего, мы сейчас заскочим в продуктовый на углу…

Неприязненное отношение мамы к капитану давно сменилось на почти угодническое, попахивавшее тайной надеждой на мое пристройство. Вот так жутко называлось ее желание найти мне пару.

– Давай ты зайдешь в магазин, а я пойду домой? Что-то мне нехорошо.

Мама резко затормозила, вынуждая меня остановиться. Сухая ладошка притронулась к моему лбу, щекам.

– Светик, да ты вся вспотела и холодная, как лед! Черт с ним, с магазином! Пошли домой.

В этом вся моя мама. Смерть несчастной бабульки вовсе не оставила ее равнодушной. Но много лет назад мама определила свой жизненный приоритет, то есть – заботу обо мне, и ничто не могло сбить ее с курса. Кое-как уговорив ее зайти-таки в магазин, я доплелась до нашей парадной.

«Т-т-т-т…» – негромко, но характерно тарахтя, по проезду двигался автомобиль. Сердце екнуло. Неужели я научилась узнавать его машину по стуку двигателя?

– Что стряслось?

Интересно, я в самом деле так ужасно выглядела? Судя по тону вопроса – да. Голос капитана звучал почти испуганно, хотя я слабо представляла, что может его напугать. Секунду я думала, начинать ли разговор прямо на улице, но неожиданно поняла, что с появлением Максима исчез, растворился мой собственный страх. Меня больше не трясло, и пропала вязкая слабость. Остались только горечь и стыд. Как будто я была виновата в нелепой смерти бабульки.

– Пойдем в дом? – предложила я.

– Как скажешь.

Мы поднялись в квартиру, и там, усадив капитана в любимое кресло у окна своей комнаты, я рассказала о том, что произошло в «Пятерочке».

Он мгновенно подобрался, стал жестче, от него повеяло холодком. Бросив короткое «так», по телефону поручил кому-то разузнать, куда отвезли тело несчастной женщины. Но ко мне капитан обратился совсем не тем сухим, деловитым тоном, а значительно мягче:

– Потом скажу Славке, он контачит со всеми моргами. Что за чертовщина происходит? В городе сотни смертей в день, сколько мы упускаем? Ты как? Оно на тебя как-то отреагировало?

– Нет. Никак. Но и я стояла как замороженная. От неожиданности испугалась сильно.

Почему-то мне совсем не было стыдно говорить ему о своем страхе.

– Вижу, что испугалась. До сих пор белая.

Максим поднялся. Сделал шаг к кровати, на которой я сидела, по-турецки скрестив ноги.

– Максим, что же теперь делать?..

Меня снова затрясло. Слова застряли в горле.

– Все, расслабься, никто тебя здесь не тронет…

К моей щеке осторожно прикоснулась шершавая ладонь. Теплая, почти горячая. Пахнущая металлом и табаком. Заправила за ухо прядку волос. И исчезла. Я изо всех сил вцепилась руками в плед, чтобы не потянуться вслед за этим теплом, и все-таки немного качнулась вперед. Капитан шумно выдохнул и сел рядом. Чуть слышно застонали пружины матраца под весом его тела. Он сидел вполоборота, так близко, что дыхание касалось моего лица. Дыхание и взгляд, от которого кровь бросилась мне в лицо.

Понятия не имею, чем бы это закончилось, если бы не хлопнула на сквозняке входная дверь и не зашуршала пакетами в коридоре мама.

– Помогу Тамаре Георгиевне.

Он резко поднялся и вышел. В комнате стало слишком пусто. Слишком тихо. Голоса мамы и Максима доносились из коридора, как из другой Вселенной, – такой одинокой и жалкой я себя почувствовала. Все перепуталось. Моя спокойная жизнь исчезла. Правила снова менялись, только на этот раз их создавала не я и, как по ним жить, не понимала. Хищные твари, которых никто, кроме меня, не видит, капитан, о котором я думаю чаще, чем готова признаться…

Я неожиданно вспомнила, как елозили по полу ноги старушки из супермаркета. Шаркающий звук наложился на резкие, ритмичные подергивания твари над ее телом… Чудовищная догадка заставила меня вздрогнуть. Женщина вовсе не была мертва, когда тварь напала на нее! Невидимое зло перестало быть шакалом. Теперь оно охотилось на живых людей!

От ужаса меня прошиб холодный пот. Почему именно эта женщина? А если бы оно вцепилось в маму? В меня? Мы стояли совсем рядом… Снова смерть. Целая цепочка смертей, которая тянулась за мной пугающим шлейфом…

«За мной! Чудовища ходят за мной? Нет-нет. Не может этого быть!»

Последняя мысль показалась совсем невыносимой. Я соскочила с кровати и быстро, насколько могла, направилась в кухню – к Максиму, к маме. Но замерла, не пройдя и половины маминой комнаты.

«А что, если это правда? Тогда все, кто меня окружает, рискуют погибнуть?»

От такого предположения скрутило живот и сдавило горло. Я хватала воздух ртом, но он не проходил в легкие. Сердце забилось быстрыми толчками, казалось, оно распухает и ему больше не хватает места в груди. Совсем как в детстве, когда я потерялась и у меня случилась паническая атака. Все еще пытаясь вдохнуть, я сделала шаг к стене, нужно было на что-нибудь опереться. Сильно закружилась голова, уши словно забило ватой, и пол ушел из-под ног…

– Сейчас очнется, – донеслось откуда-то издалека.

Резкая вонь ударила прямо в мозг. Что такое? Я пошевелилась и села.

– Доченька, – мамин голос испуганно дрожал.

Она снова поднесла нашатырь к моему носу, но я увернулась так резко, что хрустнула шея.

– Не надо!

«Это мой голос? Почему такой слабый? Что случилось?»

Вялые мысли путались. Я совершенно не помнила, что произошло.

Глава 11

Вымотанный и усталый, Дежин чудом вспомнил, что у Матроса закончился кошачий корм. Чертыхаясь, он втиснул свой старенький «Крузер» в узкое пространство на парковке и рысью пробежал до магазина под мелким дождем.

Телефон бодро завопил как раз тогда, когда Максим возвращался к машине. Звонил Вощин.

– Ты сидишь?

– Иду.

– Сядь. Я только что закончил вскрытие твоей старушки. В городском морге на меня уже косо смотрят, к твоему сведению. Она действительно из тех, из наших. Седьмая. Но тебе следует кое-что знать: неизвестное воздействие, превратившее ее внутренние органы в кашу, не было посмертным. Именно оно бедняжку и убило.

– Ч-черт! – выругался Максим, пытаясь одновременно удержать плечом трубку возле уха, вытащить застрявшие в кармане джинсов ключи от машины и не дать шмякнуться оземь трехкилограммовому пакету кошачьего корма, норовящему выскользнуть из пальцев. – Подожди минутку, дай сообразить.

Он зашвырнул пакет в машину, втиснулся туда сам и захлопнул дверь, отрезая унылую дробь дождя от Славкиного голоса. Перехватив трубку мокрой рукой, Максим продолжил:

– Ты хочешь сказать, что бабка не собиралась помирать в очереди? Что нечто убило ее?

– Именно, дорогой Шерлок. Именно. Что привело меня к неутешительному выводу: молчать дальше не получится…

– Отлично, Ватсон! – сердито огрызнулся Дежин, уже понимая, что Славик прав. – But how? Как, по-твоему, я должен объяснить всю эту хрень, да хотя бы тому же полковнику? Меня в дурку засунут, сразу же. Я и так вчера чудом избежал кастрации без наркоза на совещании. Ты уверен? Может, она болела? Сердце там…

– Дежин, – посерьезнел Слава, – я не шучу. Женщина была жива, пока ее внутренности превращали в желе. И у нас тут проблемка. Нужно что-то писать в заключении, друг мой.

Максим развернулся и дал по газам. Внедорожник сорвался с места в облаке брызг, вода из луж забарабанила в колесные арки.

– Не пишите ничего пока. Я еду!

Старые щетки дворников, которые следовало заменить давным-давно, хищно клацая, елозили по стеклу в попытках разогнать мутную водяную пленку. Дежин приоткрыл окно и сунул в зубы сигарету. После третьей затяжки мысли перестали громоздиться одна на другую – привычный ритуал успокаивал взвинченные нервы. В сумерках пустеющих улиц расплывались вечерние огни, редкие пешеходы жались к стенам домов, не желая, чтобы их окатили с дороги торопыги в автомобилях. Город жил своей суетной жизнью, ни сном ни духом не подозревая о невидимом убийце, жертвой которого теперь мог стать кто угодно и где угодно. Дежин выкрутил руль в повороте и мельком посмотрел на серебристый пакет с кошачьим кормом.

«Терпи, Матросыч, – подумал он. – Домой я теперь не скоро».

От кота мысль перекинулась на вчерашнее происшествие. Почему Света не заметила, что шакал напал на живую женщину? Максим вспомнил бледное, испуганное лицо девушки.

…Звук падения они услышали оба. Тамара Георгиевна как раз сделала паузу в непрерывном потоке слов, из которых Дежин едва отмечал сознанием каждое третье, все еще пребывая под шокирующим впечатлением того, что едва не произошло между ним и Светланой. Он вовсе не собирался… Да нет, какого черта! Он хотел бы! Непонятно почему, непонятно каким образом, девушка разбудила в нем то, что он полагал пройденным этапом. Хорошо усвоенным горьким уроком. Чувства, которые делали его уязвимым и заставили когда-то совершить немало глупостей.

Тамара Георгиевна отреагировала первой.

– Света? – встревоженно воскликнула она, быстро, по-птичьи, повернув маленькую голову с аккуратной – волосок к волоску – прической в сторону крохотного коридора.

Она сделала движение к дверям, но на пути стоял Максим, перегораживая дверной проем. Словно подхватив волнение женщины, как нечто заразное – зевок или смех, – Дежин в два шага оказался в большой комнате.

Света лежала у стены, неловко привалившись к ней одним плечом, и напоминала куклу-марионетку, у которой внезапно обрезали все нити. Рассыпавшиеся по полу волосы еще больше усиливали впечатление.

– Что… А-ах!

Дежин, не слушая причитаний Тамары Георгиевны, поднял девушку на руки. От нахлынувшего облегчения его прошиб пот – Светлана была жива. Трупов он повидал немало, но на какой-то безумный миг ему показалось…

Уже позже, когда Света пришла в себя и они даже попили чай в маленькой кухне, как-то очень уютно, по-семейному расположившись за столом втроем (что на первый взгляд показалось Дежину физически невозможным ввиду тесноты), он никак не мог заставить себя прекратить удивленно разглядывать девушку. В тот момент она казалась ему совершенно нереальной, и дело было вовсе не в ее красоте – черствая корочка профессиональной деформации, прочно оберегавшая дежинскую душу, дала трещину. Света казалась ему отважным бойцом, которого не могли сломать никакие удары, который так стойко – «а сам бы я смог?» – принимал их до последнего и просто молча упал, когда стало совсем невмоготу… Максим точно знал, что именно потрясло его так сильно – то, насколько хрупкой и невесомой она оказалась на самом деле, когда лежала у него на руках.

А теперь ему предстояло решить, как подставить ее под гусеницы следственной машины, которая непременно раздавит и саму Светлану, и их с Вощиным авантюрные попытки докопаться до истины в том виде, в котором ее вряд ли пожелают воспринять. Решение пришло само собой, и когда машина замерла возле приемника городского морга, Дежин был спокоен, как танк.

Славик встретил его в обшарпанном коридоре. Зеленые стены были изборождены следами многочисленных столкновений с каталками. Последние следы, оставленные мертвыми в мире живых, прорезали длинные полосы в слоях краски и штукатурки, местами выбив ее до кирпича. Здесь, в отличие от Бюро судебно-медицинской экспертизы, было многолюдно даже поздним вечером. Деловито сновали санитары, громко переговаривалась стайка студентов-практикантов, которые неизвестно почему застряли в морге до ночи.

Вощин был бледен и угрюм. Он протянул Максиму шершавую от бесконечной химии и перчаток ладонь.

– Хорошо, что приехал. Успокоишь парочку моих нервных коллег. Не повезло со сменой.

– Погоди! – Дежин потянул устремившегося по коридору приятеля за хлястик халата, который был Славику короток и маловат и из рукавов которого торчали жилистые запястья длинных вощинских рук с редкими рыжеватыми волосками. – Они чего хотят, коллеги твои?

– А сам как думаешь? Развидеть увиденное они хотят. Инсульт хотят. Разрыв аорты. Все, что угодно, только не то, что увидели на секционном столе. По живому, оно неаппетитно получилось, Макс.

Несмотря на то что Дежин уже принял решение, что-то не позволяло озвучить его прямо вот так, с ходу.

– Но им-то какая разница? Напишут правду – «причину смерти установить невозможно», – и дело с концом.

– Это вряд ли, – вздохнул Слава. – Мы не в девяностых. Пойми, ее и вскрывать-то не должны были. Ну, умерла бабуля до приезда «скорой» в окружении полусотни свидетелей, эка невидаль… Что делать-то будем?

– А ничего, – просто ответил Максим. – Пусть пишут «сердечная недостаточность» или еще чего. Сколько лет бабуле-то?

– Шестьдесят девять. Ты сейчас серьезно?

– Я что, похож на шутника? – устало спросил Дежин. – Не будем мы этого афишировать. Не с чем нам идти к начальству. Что мы предъявим? Бабульку эту? Незаконно вскрытые трупы из хосписа? Парочку из «Уюта», по которым ты собственноручно причину смерти установил «огнестрельное ранение головы»? Понятия не имею, куда тебя твое начальство после такого отправит, но мне пеший эротический обеспечен. И это, заметь, в лучшем случае!

Славка прислонился спиной к стене, скрестив руки на груди. С низкого потолка ему на плешь светила помаргивающая лампа мертвенного дневного света, отчего лицо казалось неживым и запавшие глаза, уставившиеся на Дежина в горестном изумлении, были окружены синими тенями.

– М-да. Не думал я… – начал Славик, растягивая слова.

– А ты подумай. Дело полезное. Обо мне, о себе, о том, что нам весь кислород махом перекроют и мы уже никому ничем помочь не сможем. О Светлане подумай, в конце концов. Я думал. Всю дорогу сюда думал. Я хочу это остановить. Не знаю как, но узнаю, если мне руки в смирительную рубашку не упакуют. А ты чего хочешь?

– Слушай, Дежин, – вскинулся Славик, отлепившись от стены и нависая над ним, – ты так ставишь вопрос, словно я и есть злодей! Ну, не можем мы больше втихаря вскрытиями заниматься. Слухи поползут. Уже поползли…

– Волков бояться, – вздохнул Дежин. – Пошли, заткнем твои слухи. Ты мне расшифровку химиков сделал?

– Сделал. Твой застреленный не мог у нас вляпаться в формалин – негде просто, в таком-то количестве. Мы его по полу не разливаем. Что дежурный судмед запаха не учуял – не вини. Мы к нему привыкли, порой стоит в носу сутками. Да и не свежий он был, выветрился. Я тебе сочетания веществ подобрал – интересная там картина, и деготь туда вписывается как раз. Подумаешь.

Они шли по служебным коридорам морга, и Дежин прокручивал в уме предстоящий разговор с патологоанатомами. Все-таки удостоверение капитана убойного отдела Следственного комитета для них могло поиметь серьезный вес. Это не Бюро Вощина, где какими только корочками не машут, здесь люди тихо и мирно занимаются смертями от естественных причин.

Так оно и вышло. Напустивший на себя важности Дежин деловито осмотрел аккуратно зашитое тело пожилой женщины, изъял образцы тканей, подготовленные Славиком для экспертизы. Напустил тумана, намекнув на секретность операции, и поинтересовался, стоит ли брать с патологоанатома – немолодого ворчливого дядьки – и совсем молоденькой ассистентки подписку о неразглашении или они достаточно сознательные граждане, чтобы не распускать языки? Граждане энергично согласились помалкивать и всячески помогать следствию, а также ставить в известность уважаемого судебного медика, если подобное тело окажется в поле их зрения. Вощин подыгрывал, как заправский актер, деловито посоветовав растерянным коллегам, что и как написать в акте вскрытия, чтобы не возникло вопросов.

Из морга вышли уже заполночь. Дежин схватился за сигарету и, затягиваясь, раскашлялся. Запах прозекторской, как выразился Славка, стоял в носу. И не только в носу – в горле тоже. Смешавшись с табачным дымом, он получил отвратительный, дерущий глотку привкус жженой резины.

– Бросай курить, Шерлок. Я тебе легкие курильщика не показывал? Покажу как-нибудь, – пообещал Вощин.

– Уволь меня от демонстраций. Их вон – на каждой пачке теперь печатают, – в сердцах отшвырнув сигарету, отказался Максим. – Не тешь себя иллюзией, что мне понятен твой энтузиазм в профессии. Увы. Я не любитель разглядывать человеческую требуху.

Дождь прекратился, из-за рваных туч проглядывала полная луна, воздух казался особенно чистым.

– Ну, знаешь, – обиделся Славик, – твоя работа тоже не у каждого зависть вызывает.

– Вот тут ты прав, дорогой Ватсон. Самого тошнит. Временами. Спасибо тебе за помощь.

– Одно дело делаем, – дежурно отмахнулся Славик, но Максим видел, что поблагодарил друга не зря.

Дома Матрос обиженно и требовательно обтерся о его ноги и уселся возле пустой миски с многозначительным видом.

– На ночь жрать вредно, – проворчал Дежин, но корма, конечно, сыпанул.

Получилось от души – горка превысила объем миски, и сухие комочки заскакали по полу во всех направлениях. Кот проводил их взглядом и, укоризненно посмотрев на Максима, принялся старательно закапывать рассыпанное.

– Балбес, – резюмировал Дежин и поплелся в спальню.

Он готов был рухнуть в постель, не раздеваясь.

Глава 12

Солнце припекало совсем по-летнему, несмотря на то что впереди была еще целая неделя мая. Семь дней до лета, до отпуска, который я терпеть не могла! Под ногами негромко хрустела мелкая крошка гаревой дорожки, редкие прохожие старались обойти меня стороной. Их настораживали темные очки и трость в моей руке. Чаще всего люди стараются избежать контакта с кем-то, кто от них отличается. Но я предпочитала думать, что они просто уступают мне дорогу. Днем парк почти пуст, но скоро начнутся каникулы, и вот тогда придется быть настороже – скейты, велики, малышня и мамаши с колясками будут здесь на каждом шагу.

Повернув в боковую аллею, я прошла свои тридцать четыре шага до любимой скамейки и села, убедившись, что она свободна. Мне хотелось побыть в одиночестве. Конечно, полностью отгородиться от всего не получилось – шумела листва над головой, звонко переговаривались какие-то мелкие птицы, то и дело вспархивая и перелетая с ветки на ветку, в отдалении жалобно плакал младенец под монотонный скрип коляски… Если бы меня под такое укачивали, я тоже разоралась бы.

Обычно прогулки меня успокаивали. Если достаточно долго просидеть очень тихо, начинает казаться, что становишься частью окружающего мира – как дерево, трава или ленивый ветерок… Но на этот раз ничего не вышло. Умиротворение не наступило, напротив – тревога, которая грызла меня последние дни, только обострилась. Я ощущала себя попавшей в западню, из которой нет выхода, и это было очень плохо. На вечер у меня был назначен выезд к клиенту. Очень сложному и капризному господину, из тех, которыми салон особенно дорожил.

Обратный путь теперь был длиннее, чтобы не проходить мимо кафе, приходилось идти другой дорогой.

В половине шестого я спустилась во двор. Мягко шурша шинами, подкатила машина, и водитель обошел капот, чтобы открыть мне дверь. Этот ритуал не менялся уже почти год – два раза в месяц я усаживалась в пахнущий кожей и дорогим парфюмом салон дорогого автомобиля и ехала по неизвестному мне адресу. От водителя пассажиров отделяло стекло, в чем я убедилась давным-давно, так что вопросы мне было задавать некому. Да и незачем. Мой клиент был какой-то важной персоной, о таких лучше знать поменьше. Он и выбрал-то меня, скорее всего, из-за слепоты, качество работы оценив уже позже.

В огромном доме ко мне относились почти приветливо – встречали у порога, здоровались, провожали на второй этаж, где у хозяина был оборудован целый массажный кабинет, получше того, в котором я работала в салоне.

Быстро сменив одежду на рабочую – хлопковые брюки и свободную тунику, я подошла к большому аквариуму, который занимал одну из стен целиком. За прохладным стеклом монотонно бурлил, пузыря воду, аэратор, и неизвестно какие, но наверняка редкие и дорогие рыбы таращились на меня, пока я ждала появления клиента. Было забавно касаться гладкой поверхности, воображая, как они настойчиво тыкаются в ладонь с той стороны стекла. Хозяин дома никогда не опаздывал. Ввалился в комнату, шумно дыша, уверенно шлепая по ковру тапками без задников. Невысокий, плотного телосложения, в годах, но все еще крепкий мужичок.

– Светик, как жизнь? – выдал он свое привычное приветствие.

– Отлично, Михаил Яковлевич. Как вы себя чувствуете сегодня? Жалобы будут?

– А как же? Плечи, проклятые, ноют!

Он, притворно кряхтя, быстро взобрался на массажный стол.

Я подавила вздох. Мой клиент был здоров как бык. В основном. Плечевой пояс ныл по причине глубоко засевшего страха, который сворачивал мышцы в тугие жгуты и способен был измочалить ему позвоночник. Эту болезнь мне не вылечить, да и никому, кроме него самого. Но временное облегчение я могла ему обеспечить. И обеспечивала, конечно.

Когда я работаю, не думаю ни о чем. Это похоже на транс – руки слушают лежащее передо мной тело, а я вся целиком отдаюсь им во власть. Нам обоим – Михаилу Яковлевичу и мне – повезло, что я не успела приступить к массажу. Появление твари и его удивленно-болезненный вскрик были одновременными. Я не успела испугаться, когда за вскриком раздался ужасный хрип, словно его душили или он захлебывался, – просто бросилась на тварь всем телом, как это было тогда, с Гарькой. Меня скрутило волной такой ярости, что зубы сцепились намертво и говорить при всем желании не получилось бы. Я завыла, почти не разжимая губ, а мысленно завопила изо всех сил: «Убирайся! Убирайся! Не отдам! Не отдам! Прочь, пошла прочь!»

Тварь, чем бы она ни была, дергалась подо мной, как будто неожиданно обрела плоть. Отдача ее движений пробивала мне живот, грудь, спину. Больно не было – было отвратительно гадко. Я выталкивала ее прочь от хрипящего клиента прямо через себя, тянула мысленно, тянула всем телом, каждой мышцей, каждым нервом, содрогаясь от омерзения и ужаса. А потом все внезапно закончилось. Тварь исчезла.

С трудом превозмогая тошноту, я позвала хриплым шепотом:

– Михаил Яковлевич?

Под моими дрожащими руками слабо и неритмично билось сердце. Он был жив, но не ответил, только сипло втянул в себя воздух и задышал глубоко и часто, как будто вынырнул из воды. У меня подкашивались ноги, звенело в ушах, по лицу и шее катился пот, заливая глаза, солоня язык.

– Что это? Что со мной было? – просипел он и попытался перевернуться на столе.

Я едва успела подхватить, подпереть собой его грузное тело, иначе он просто упал бы на пол.

– Лежите, я позову кого-нибудь. Вам стало плохо.

Мой ответ вышел почти невнятным, так сильно заплетался язык.

– Что ты… Это ты сделала?

Не ответив, я добрела до двери и, вдохнув так глубоко, что закружилась голова, прокричала в коридор:

– Вызовите врача! Михаилу Яковлевичу плохо!

Топот и перепуганные восклицания его домашних (слуг, семьи?) я слышала, как сквозь вату. Просто сидела, скорчившись на низенькой кушетке у стены, и пыталась унять дрожь. Меня колотило так, что ходуном ходили руки и ноги. Пришлось обнять колени и сжаться в комочек.

– Не отпускайте ее, – просипел хозяин дома, когда его выводили из комнаты, и я осталась одна.

Сколько прошло времени, не знаю. Кажется, я провалилась в тупую полудрему – когда не спишь, но и не бодрствуешь, просто скользишь по самой грани реальности. И тогда я снова ощутила присутствие твари. Она никуда не делась. Неподвижно застыла под потолком прямо надо мной.

«Что тебе надо?» – беззвучно взвыл мой помраченный разум.

Я почувствовала, как нечто шевельнулось, перетекло в угол комнаты и снова застыло. Однажды нарисованная воображением, теперь эта мерзость обретала новые черты: каплеобразную, заостренную безухую голову, переходящую в тело без намека на шею, длинные тонкие отростки вместо лап…

Наверное, именно так себя чувствуют те, кто сходит с ума: еще понимают, что творится что-то неладное, но уже начинают верить, что – не с ними. Тварь не исчезла. Чужеродной до тошноты массой притаилась в углу. Я запаниковала – ничего этого не было, не могло быть! Попыталась стряхнуть с себя наваждение, очнуться, но ничего не вышло. На ум вдруг пришло удивительно яркое воспоминание из детства – поездка в Ростов к бабушкиной сестре. Там, в городке Батайск, у нее был маленький домик и чудесный сад. Но вспомнила я не это, а большой оцинкованный таз с мятыми краями, в котором исходила паром гора вареников, приготовленных на всю окрестную родню. Вареники были огромными, размером почти с мою тогдашнюю ладошку, в каждом – вишни без косточек, которые днем собирали тут же, в саду. Рот наполнился слюной. Желудок сжался. Видение было таким реальным, что я, кажется, даже ощутила аромат вишни… И острый голод. Тварь снова шевельнулась, скользнула на прежнее место и закачалась на потолке, заставляя воздух толчками обрушиваться на меня.

– Жрать хочешь? – слова взялись ниоткуда.

Сиплый и тихий от слабости голос опередил мысль. Это, на потолке, затихло.

– Убирайся…

Я не командовала, не гнала. Не осталось сил. Просто просила. За дверью послышались чьи-то шаги, и я перестала ощущать чужое присутствие.

– Светлана, Михаил Яковлевич просит вас зайти.

Голос вошедшего был мне незнаком.

С трудом соображая, как бы получше объяснить ему, что подняться самостоятельно не получится, я пошевелилась. Немедленно вернулся озноб, и зубы застучали так, что это наверняка расслышали даже рыбы за толстым стеклом аквариума.

– С вами все в порядке?

– Н-нет. Помогите, пожал-л-луйста, подняться.

Сильная рука ухватила меня за голое предплечье, больно сдавив. С недоумением я поняла, что все еще оставалась в рабочем костюме – тонком и влажном от пота.

– Мои вещи…

Договорить он мне не дал. Потащил за собой, не ослабляя хватки.

– Вещи принесут. Пойдемте. Хозяин непременно хочет вас увидеть до того, как его увезут в больницу.

«Доигралась? – испуганно спросила я себя. – Если он решил, что ты в чем-то виновата, прихлопнет как муху».

А с чего бы ему думать по-другому? Остро захотелось услышать спокойный, уверенный голос Максима, но телефон, выключенный, по правилам этого дома, лежал в сумке вместе с одеждой. Суровый провожатый не дал мне захватить даже трость, и, пошатываясь от слабости, я чувствовала себя совсем беспомощной.

Меня буквально втолкнули в комнату, и дверь закрылась за спиной. В растерянности, пытаясь сориентироваться, я раскинула руки. Под правой ладонью была прохладная резная поверхность двери, под левой – стена, покрытая мелкими выпуклостями узора на обоях.

– Помоги ей, она слепая, – пришел на помощь голос, такой глухой, что я не сразу сообразила, что он принадлежит моему клиенту.

Кто-то подошел и мягко прикоснулся к моему запястью. Мужчина. Среднего роста. Запах лекарства и страха. Длинные сухие пальцы. Доктор?

– Прошу вас.

Я вдохнула полной грудью и послушно двинулась на голос Михаила Яковлевича. Шаги приглушал, словно проглатывая звуки, мягкий ковер. В комнате было удивительно свежо. Михаил Яковлевич лежал в кровати, в изножье которой я и уткнулась коленями.

– Ближе иди, – почти прошептал он, тяжело дыша. – Что это было? Из чего ты меня вытащила?

От неожиданности у меня пропал дар речи. Не готовая оправдываться, рассказать ему об истинном положении дел я тоже не могла и фальшиво предположила, обмирая от страха, что не угадала:

– Сердце?..

– Врач тоже говорит, что сердце, – в слабом голосе мелькнула сварливая нотка. – С чего? Я здоров. Был час назад. И сдох бы, если бы ты не сделала… Что именно ты сделала, а?

Он попытался приподняться и схватил меня за руку.

– Дрожишь. До сих пор? Егорыч, дай ей мой халат. Я твой должник, Светочка, а в долгу быть не привык. Вернусь, поговорим еще.

Рука разжалась, выпуская меня на свободу, и я немедленно отступила назад. Целый год я бывала в этом доме, общалась с этим человеком, но никогда прежде он меня не пугал так, как сделал это сейчас.

– Отвезите ее домой. До свидания, Света.

– До свидания, Михаил Яковлевич, поправляйтесь…

Слова застревали в горле. Скрыть свой страх не получилось, я проблеяла слова прощания жалко и тоненько, как овца.

Часть вторая

Прежде чем ополчиться на зло, взвесьте, способны ли вы устранить причины, его породившие.

Люк де Клапье Вовенарг

Глава 1

– А ты не суетись, Антон Иванович, не суетись, – бормотал Киреев, осторожно манипулируя тонким жалом паяльника над платой, утыканной отдельными проводками и гнездами разъемов.

Антон Иванович – пожилой, невысокий, в линялом лабораторном халате – неодобрительно покосился в сторону коллеги. Длинный стол, за которым он сидел, был заставлен колбами и обоймами пробирок, полка над ним угрожающе провисала под весом склянок и канистр с реактивами, в углу громоздились один на другом похожие на микроволновки ящики анализаторов, экран монитора загораживала гора бумаг, она же скрывала под собой и клавиатуру. Казалось, все содержимое лаборатории небрежно сместили в один угол, чтобы освободить место для чего-то более важного. В сущности, так оно и было. Профессор Ярковский в последний раз просматривал свои записи. Киреев заканчивал с последним элементом Машины. Эксперимент был назначен на сегодняшний вечер.

«Еще пара часов, и наступит момент истины», – думал Ярковский.

Дело всей жизни будет наконец завершено. То, ради чего он вернулся к науке в свои восемьдесят. То, что охотно сунул бы под нос некоторым, жаль, что не все из них дожили до этого дня. Да и обнародовать результаты эксперимента ему не дадут. Пусть так, но рано или поздно Машину еще назовут его именем! О том, что практическую часть эксперимента делал Киреев, Антон Иванович как-то не подумал.

Машина – цилиндр, поблескивающий хромом выгнутых боков, – стояла в центре помещения лаборатории. Одна из панелей, прямо под ажурной сеткой воронкообразного раструба передачи сигнала, была распахнута, и оттуда свисали серые ленты широких шлейфов с разноцветными планками контактов на концах. Киреев – тучный лысеющий мужчина лет сорока, полногубый и краснощекий, – закончил паять и откинулся на спинку черного кресла – добротного, кожаного, на пятиколесном крабе.

– Вот так-то! – торжествующе заявил он, оттолкнулся ногами от пола и переехал поближе к Машине, поставил на место плату, уверенно и быстро соединив все разъемы, и обернулся к профессору. – Закрываю? Ничего больше не придет вам в голову?

Это был намек, грубый и откровенный. В прошлый раз все сорвалось из-за нелепого просчета, и Антон Иванович имел неосторожность объяснить это тем, что вероятность ошибки слишком поздно пришла ему в голову.

Ярковский сердито засопел. Весь эксперимент строился на том, что пришло ему в голову сорок лет назад, а этот технарь смеет… Руки профессора затряслись сильнее обычного, но он сумел промолчать. В конце концов, все это было не важно. Машина готова, осталось лишь убедиться в том, что она заработает как надо.

– Закрывайте, Евгений. – Антону Ивановичу удалось ответить спокойно, даже без покровительственной нотки, которая так раздражала Киреева. – Самое время отдохнуть, перекусить, и к девяти – начнем.

– Вот и ладно. – Евгений поднялся из кресла. – До вечера, профессор.

На ходу стаскивая халат, он направился к толстой бронированной двери лаборатории, она зашипела, открываясь. За стеклом, тоже бронированным, автоматически зажглись лампы – два ряда по четыре – и мелькнул силуэт Киреева. Антон Иванович, по-стариковски кряхтя, встал. Кости ныли, немилосердно тянуло связки на ногах от долгого сидения, не хотел разгибаться позвоночник, но сейчас Ярковский едва замечал неудобства своего возраста. Машина, его Машина, стояла на прочном помосте из дюймового стального листа и ждала, когда он отдаст команду включить питание. Под сухими пальцами идеально гладкий хром ее двухметрового бока был прохладным. Желтоватое лицо и всклоченная седая шевелюра уродливого отражения расползались в стороны, как в кривом зеркале.

– Ты уж не подведи, – прошептал старик то ли Машине, то ли Богу, о существовании которого с годами задумывался все чаще.

Легонько, почти нежно похлопав аппарат, словно он был живым, профессор вышел в просторную аппаратную. Здесь царили порядок и идеальная чистота – последние недели все вращалось вокруг Машины, а она оставалась за толстым двойным остеклением лабораторного зала. Ярковский скривился. Клетушка меньше двадцати квадратных метров – его теперешняя лаборатория, да аппаратная – узкая, вытянутая вдоль смотрового окна, напичканная сложной современной техникой, с доброй половиной которой профессор не умел обращаться. А ведь когда-то под его началом был целый отдел закрытого НИИ! Но!.. Здесь было светло и чисто. Можно задействовать любые ресурсы. Запрашиваемое появлялось в нужном количестве и в срок. Никто не лез с вопросами о расходах, только делай, делай свою Машину, уважаемый Антон Иванович. И пусть крохотная лаборатория располагалась в глубоком подвале старого заводского склада, над головой петляли коридоры и в маленьких цехах под охраной работали боязливые не то вьетнамцы, не то китайцы, которые тут же и жили, где-то в дальнем конце здания. Ярковского это совсем не волновало.

Телефон внутренней связи – простенькая трубка с кнопками на ручке – висел у входа в аппаратной. Другой возможности связаться с внешним миром в лаборатории не было. Профессор набрал четыре цифры и переждал три долгих гудка.

– Слушаю.

Голос у ответившего был неприятным, как и он сам.

– В лабораторию необходимо доставить контрольный экземпляр к двадцати одному часу, – твердо, как в далекие начальственные годы, произнес Ярковский.

– Принято, – сухо отозвался собеседник и отключился.

В трубке коротко запищало.

Профессор метался от бронированного окна в лабораторию до противоположной стены аппаратной, забыв про больную спину, ноющие колени и постоянную одышку. Киреев отодвинул кресло подальше с его пути и невозмутимо поглаживал панель управления, растянувшуюся под тремя большими мониторами, застывшими в режиме ожидания. Время от времени он поднимал глаза на взъерошенного профессора, а потом снова поворачивался к окну. Бликующая под яркими лампами Машина смиренно ждала начала эксперимента.

– Ты хотя бы представляешь, как сильно она может изменить мир? Это прорыв, новая ступень развития человечества! – нервно воскликнул Антон Иванович, в очередной раз проскакивая мимо Евгения. – Больше никаких революций, никаких войн, никаких уличных беспорядков! Не будет места наркотикам и преступности! Зачем людям протестовать, если они всем довольны? Если они счастливы?

– Если они думают, что счастливы, – перебил его Киреев. – Вы заканчивайте свою лекцию, профессор. Слышал я это уже. Те, кто открыл деление урана, вплоть до Манхэттенского проекта думали, что несут миру благо, а закончилось все Хиросимой и Нагасаки. Впрочем, – Евгений оглянулся на Машину, – ее все равно рано или поздно бы запустили, так пусть уж за это заплатят нам, а не кому-то другому.

– Только о деньгах и думаете! – возмущенно фыркнул Анатолий Иванович, не замечая, как с губ срываются капельки слюны.

– Ну, не о славе же мне думать, просидев год в подземелье, под охраной, и собирая аппарат для промывания мозгов? – резонно возразил Киреев. – Кстати, профессор, если на этот раз все пройдет по плану, мне придется забивать вашу писанину в рабочий файл. Вы уж приведите ее в порядок.

Киреев укоризненно покосился на беспорядочную гору бумаги, по-прежнему заваливавшую лабораторный стол.

– Конечно, я это сделаю, Женя, – раздраженно отмахнулся Ярковский, – но сейчас меня больше волнует, где наш испытуемый? Уже пять минут десятого!

Замок на входной двери щелкнул как раз тогда, когда профессор закончил говорить. В аппаратную вошел один из двух ассистентов, которые скорее выполняли роль подсобных рабочих и уборщиков, нежели действительно принимали деятельное участие в проекте. Широкоплечего, широколицего брюнета звали Трофим. Ясноглазый улыбчивый хитрован был родом из-под Кишинева. Он, как и остальные, жил тут же, при заводе, разве что денег получал побольше, чем гастарбайтеры с Востока, и условия жизни у них с другим ассистентом были получше.

– Добренький вечерочек! – нараспев поздоровался Трофим, льстиво улыбаясь профессору. – Что будем работать?

– Ничего не работать. Сюда иди!

Киреев Трофима недолюбливал.

Открыв дверь в лабораторию кнопкой с панели управления, он поднялся. Профессор спешно натягивал халат, путаясь трясущимися руками в рукавах.

Спустя десять минут довольный и гордый собой – приобщился к науке – Трофим восседал в кресле. Его обнаженный дебелый торс был облеплен датчиками, а над головой нависала воронкообразная стальная паутина раструба.

– Сиди не дергайся! – строго приказал Киреев, выходя из лаборатории. – Сейчас связь проверим, отвечай четко, понял?

– Чего непонятного? – обиделся Трофим. – Сделаю, как велено.

За участие в эксперименте было обещано серьезное вознаграждение, и он едва не подрался с украинцем Лысько за право в нем участвовать.

Дверь заблокировалась с тихим шипением, и динамик выдал голосом профессора:

– Вам удобно, Трофим?

– Да, – отозвался тот, думая, какой же все-таки обходительный человек этот профессор, не то что прощелыга Женька.

– Ну, начали, – тихо произнес Ярковский, напряженно глядя на Трофима.

Пальцы Киреева быстро застучали по панели, он поворачивал крохотные рычажки, нажимал кнопки. Ожили все три экрана над пультом, мигнуло освещение. Единственным минусом Машины была энергоемкость, именно поэтому эксперимент решено было проводить вечером, когда не задействованы основные мощности завода.

За стеклом Трофим вздрогнул и покосился на цилиндрический бок аппарата, Машина издавала гул.

– Включай запись, – скомандовал профессор.

– Запись пошла, – отозвался Киреев.

На мониторах заметались диаграммы, поползли колонки цифр.

– Мощность?

– Пять процентов. Фаза номер один.

– Трофим, вы меня слышите? – профессор наклонился к микрофону, который крепился к панели управления на изогнутой ножке.

– Слышу вас, профессор, – улыбаясь во весь рот, ответил молдаванин.

– Отлично. Что вы чувствуете?

– Тепло тут у вас…

Первая фаза касалась простейшей сенсорики – тепло, холод.

– А сейчас?

– У-у, – взвыл Трофим, ежась. – Кондиционер барахлит, что ли?

– Давай вторую! – подстегнул Евгения профессор.

– Мощность пятнадцать процентов, вторая фаза.

Трофим закрыл глаза, голова свесилась на грудь. Сон.

– Не выходи из второй, давай пятую!

– А не резко мы? – усомнился Киреев, но ему и самому хотелось дать Машине полную мощность.

Было ясно – они смогли, у них получилось!

Гул возрос так, что его стало слышно даже в аппаратной, мелко завибрировало стекло перед пультом управления.

– Дал запись команды быстрого бега, – пересохшими от волнения губами произнес Киреев.

Трофим часто дышал, грудь ходила вверх-вниз, колыхалось необъятное пивное брюхо. На экране скакали показания сердечного ритма.

– Хватит, смотри на кардиограф!

– Что даем?

– Расслабление.

Киреев переключил канал, но сердечный ритм Трофима не унимался, зубцы на экране судорожно подскакивали, рисуя островерхую горную цепь.

– Что-то не идет, может, мощности не хватает?

– Сколько?

– Семьдесят процентов.

– Добавь, нам еще программы менять…

Киреев толкнул вверх красный полозок указательным пальцем правой руки, и это было последним сознательным действием в его жизни. Взрыв сотряс лабораторию, вынес бронированные стекла смотрового окна и дверь, огненным шаром прокатился по аппаратной, выжигая все и всех, а потом, как в кино на обратной перемотке, огненный вихрь уменьшился, втянулся сам в себя, схлопнулся в точку над тем местом, где секунду назад стояла Машина, и исчез.

Глава 2

Звонок Светланы застал Дежина выходящим из прокуратуры. Вспотевший и злой после общения с прокурорскими, он непроизвольно рявкнул в трубку: «Да!» – и зажмурился, мысленно чертыхнувшись. Светлану его проблемы не касались никаким боком.

– Да, Света, слушаю, – повторил уже мягче.

– Максим, – голос девушки дрожал, – мы можем сегодня увидеться?

Дежин взглянул на часы. Половина восьмого. Он собирался встретиться со Славиком, но это вполне могло подождать до завтра.

– Можем, где ты?

– Я дома. Приезжай, пожалуйста!

С ней было что-то не так. Дрожащий голос, умоляющий тон…

– Уже еду! – ковыряясь ключом в замке дверцы машины (проклятый пульт снова сожрал батарейку), обнадежил Максим.

Быстро добраться не получалось, пришлось продираться по вечерним пробкам – центр города привычно стоял в направлении спальных районов. Дежин был уже недалеко, когда Светлана позвонила снова.

– Пять минут! – выпалил он, подрезая еле плетущуюся «Газель».

– Нет! Не приезжай! Не надо!.. – В сдавленном голосе звучали слезы. – Пожалуйста, нет!

В трубке резко запиликал сигнал сбоя. Абонент превратился во временно недоступного.

– Да твою же дивизию! – громко высказал негодование Дежин, и не думая разворачиваться.

Проезд вдоль Светланиного дома оказался плотно заставлен автомобилями. Скрипнув зубами, Максим круто вывернул руль, и передние колеса заскочили на чахлый газон прямо за бетонной площадкой для мусорных баков. Колесить по дворам в поисках свободного места не было времени. Света взволновала его не на шутку. От мусорки до ее парадной было метров двадцать, но тонкую фигурку девушки, скорчившуюся на скамейке, он увидел почти сразу. Шаг превратился в бег.

Она сидела с опущенной головой, как-то по-птичьи поджав ноги, подняв плечи, обхватив себя руками, словно на улице было холодно и девушка замерзла. Рядом на скамейке лежала серая спортивная сумка. Длинный ремень свешивался прямо на асфальт.

– Света, что случилось? – осторожно спросил Дежин, присаживаясь на корточки прямо перед ней.

– Зачем? – девушка подняла голову. – Зачем ты приехал? Я же просила…

Ее лицо покраснело, по мокрым щекам текли слезы.

Дежин остро пожалел, что не годится на роль книжного кавалера, из тех, что всегда имеют в запасе носовой платок. Он отодвинул в сторону сумку и сел рядом со Светланой.

– Будем здесь плакать или, может, в машину пойдем? У меня там бутылка воды есть, попьешь, а то смотри, сколько жидкости теряешь.

Не первый раз он видел женские слезы и истерики в своей работе, да и разводился отнюдь не гладко, но сейчас растерялся. Случилось что-то серьезное, раз она одиноко плачет на лавочке у собственного дома, до которого осталось каких-то три шага.

– Ты ведь не хочешь сейчас домой? – озвучил Максим свою догадку.

Она помотала головой, всхлипнув.

– Тогда пошли. Давай-давай.

Дежин почти насильно поднял ее на ноги, подхватил сумку и трость и потащил к машине. Света не упиралась, но и не помогала, просто плелась рядом, механически переставляя ноги. Через каждые пять шагов она замирала, поднимала голову и к чему-то прислушивалась. Едва сдерживая нетерпение, Максим притормаживал и прислушивался вместе с ней, но ничего необычного вокруг не происходило. Из открытых окон доносился обычный бытовой шум: где-то наяривал «Раммштайн», визгливо отчитывала кого-то женщина, гудел пылесос, бубнили телевизоры, тявкала собака. Пыльная листва старых тополей и кленов гасила звуки.

«Как в деревне…» – подумал Дежин, помогая девушке забраться в машину.

– Рассказывай, – велел он, когда водительская дверь отрезала их от внешнего мира.

Она помотала головой, громко всхлипнув, и съежилась на сиденье. Максим скрутил пробку с теплой бутылки «Бонаквы», которая провалялась в салоне весь жаркий день, и вложил ее в Светину руку.

– Пей, а потом – рассказывай. Не бывает неразрешимых проблем.

Девушка сделала несколько глотков, судорожно вздохнула и покачала головой.

– Мне бы твою уверенность, капитан.

«По крайней мере плакать перестала», – отметил про себя Дежин.

– Это я, я во всем виновата, понимаешь? – внезапно вскрикнула Света, поворачиваясь к нему всем корпусом.

– Да что случилось? В чем ты виновата? Толком объяснить можешь? – взорвался Максим, с трудом удерживаясь от того, чтобы обнять и прижать ее к себе, спрятать покрытое пятнами лицо у себя на груди, укрыть от страхов и проблем в кольце своих рук.

– Это я привела чудовище к Гарику и тем людям в хосписе, из-за меня погибла женщина в магазине и чуть не погиб сегодня мой клиент. И ты, и мама – все в опасности рядом со мной. Я несу смерть всем, кто меня окружает! – выпалила девушка.

«Та-а-к, – подумал Максим, – кругом одни гении. Или идиоты?»

Именно эту невероятную теорию и собирался обсудить с ним Вощин этим вечером.

– Какого клиента? Рассказывай, – старательно удерживая рвущиеся с языка ругательства и опровержения, тихо предложил Дежин.

По мере того как Света говорила, ее голос делался ровнее. Остановились слезы, перестали вздрагивать плечи, даже руки больше не сжимали трость так, что побелели костяшки на пальцах, а расслабленно лежали на коленях. Дежин, напротив, напрягался все больше, как будто внутри его кто-то до упора закручивал тугую неподатливую пружину. Он тискал в крупных ладонях полупустую картонную пачку, то вынимая измятую сигарету, то заталкивая ее обратно. Зверски хотелось курить, а еще – разбить что-нибудь стеклянное, с грохотом и летящими осколками. Желательно – кулаком.

– Повтори, – глухо попросил он, когда девушка назвала наконец фамилию клиента.

Происшествие казалось ему очередной трагической случайностью, и даже путаный рассказ Светы о попытке общения с тварью никак не свидетельствовал в пользу бредового предположения о вине девушки во всем происходящем.

– Фрайман, – послушно повторила Света с долгим вздохом.

– Как давно ты с ним работаешь?

– Около года. Михаил Яковлевич в хорошей форме для своего возраста, но тварь убила бы его так же легко, как и ту старушку.

Голос девушки снова дрогнул. Она стиснула ладони в замок.

– Но это еще не самое страшное, Максим… – Светлана повернула голову, словно собиралась взглянуть себе за спину. – Оно и сейчас здесь. Рядом. И больше не собирается исчезать…

Дежин непроизвольно вывернул шею. Разумеется, там никого не было. Валялись на заднем сиденье его старая ветровка, синий кожаный кейс с обтрепанными уголками и Светина спортивная сумка. Максим чиркнул колесиком зажигалки и сделал глубокую затяжку. Вот непонятно, в какой момент в зубах оказалась сигарета. Стекло окна медленно поползло вниз. Дежин выдохнул дым наружу. Он не мог не верить в то, что Света говорит, но и поверить не получалось. Доказанные экспертизой случаи воздействия на трупы – пожалуйста. Подтвержденное Славкой убийство старушки – разумеется. Как тут не поверить? Но в присутствие за собственной спиной непонятной твари, готовой вгрызться ему в нутро, – увольте. Это был уже перебор.

Света грустно улыбнулась, вернее, растянула губы в печальной улыбке, и кивнула:

– Я бы тоже не поверила, Максим.

Оправдываться было глупо, а молчать – преступно глупо. Она нуждалась в помощи, в поддержке, нуждалась в нем, Дежине.

– Так, – собрался Максим, щелчком пальцев отправляя окурок в бетонное ограждение мусорки, – сейчас мы едем к Вощину. Он меня сегодня ждал, собирался убедить в чем-то похожем на твою историю. Вот все втроем и будем думать, что с этим делать.

– Нет! – испуганно и резко возразила девушка. – Не поедем никуда. Я смогу, наверное, смогу защитить тебя. А если что-то случится с Вячеславом? С любым другим человеком возле меня?

– Предлагаешь запереть тебя в железный бункер? Я не знаю, где такой найти. Ты не можешь защитить всех, правда? Но уже смогла защитить одного. Тварь тебя побаивается. Пусть так будет и дальше. Маме позвони, ночевать будешь у меня, – скомандовал Максим и повернул ключ в замке зажигания.

Мотор довольно заурчал, а потом и рыкнул, когда Дежин резко придавил педаль газа, чтобы соскочить с газона.

– Нет же, нет!

Светлана вцепилась в его предплечье. Пальцы девушки были ледяными.

– Звони маме, – отрезал Максим, одной рукой выруливая из тесного проезда, а второй захватив обе холодные ладошки. – Одну я тебя не оставлю, даже не мечтай. И твари этой передай!

В его голове смутно, отрывчато забрезжила странная догадка. Он мучительно пытался ухватить лихорадочно пляшущие осколки мыслей, сложить их в целостную картинку, но ничего не получалось. Призрак озарения поманил и исчез, оставив горьковатый табачный привкус разочарования и ворох вопросов, повисших без ответа.

Глава 3

Я грела руки о большую чашку с чаем, не сделав ни глотка. Горячая поверхность щедро, до боли, делилась теплом с ладонями, и я постепенно перестала трястись. Дрожь унялась, несмотря на то что была вызвана не холодом, а стыдом за позорную истерику перед Максимом.

Он и Вячеслав спорили. Капитан не смог усидеть на месте и шагал по большой комнате от стены к стене, время от времени останавливаясь то за моей спиной, и тогда я ощущала идущее от его тела тепло, то рядом с креслом Вячеслава.

Судебный медик показался мне испуганным. Он никак этого не выдавал, общаясь в своей сдержанной, ироничной манере, но я смотрела не глазами. Слепые тоже видят, и порой лучше, чем зрячие. Бритвенно-острый запах страха перебивал идущий от него спиртовой медицинский флер, смешанный с плотным ароматом дезинфицирующего мыла, каким пользуемся в салоне и мы. Разговор шел обо мне.

– Вощин, блин горелый, это же бред! Такого просто не может быть, – возмущенно отбрыкивался от очевидного капитан.

– Макс, я только что все тебе разложил по полочкам. У меня половина моргов города на подхвате. Если бы другие случаи были, мы бы об этом уже знали. И Светлана сама говорит…

– Мало ли что говорит Светлана? Она напугана.

Капитан навис над моим креслом сзади, упираясь обеими руками в жесткую плетеную спинку. В другой ситуации я бы как-то отреагировала на то, что они вели себя так, словно меня и не было рядом, но не теперь. Тварь, застывшая над клеткой с попугаями, мешала сосредоточиться. Похоже, что Авель с Каином каким-то образом тоже ощущали ее присутствие, потому что сидели в своем просторном доме необычайно тихо.

Вполуха слушая капитана и Вячеслава, я пыталась собрать саму себя из осколков. Сознание дробилось, мысли беспрерывно перескакивали с одного на другое. Капитан не ошибся – я была напугана. И еще как! Но при всем ужасе, который вызывала прилепившаяся ко мне тварь, при отсроченном страхе перед будущей встречей с Фрайманом у меня еще хватало эмоций на новое переживание – предстояло провести ночь в квартире Максима.

Глаза чесались, и я периодически принималась тереть их с яростью, которая предназначалась вовсе не им, но на всплески которой судорожно дергался невидимый убийца, зависший под потолком. А что, если капитан и здесь оказался прав и тварь отчего-то меня боится?

– Света, это существо сейчас здесь? – решился Вячеслав на вопрос, которого я ждала с самого начала разговора.

– Здесь. Возле клетки, под потолком.

Друг капитана резко обернулся с шумным выдохом. Его кресло жалобно заскрипело. В комнате повисла пауза.

– Что оно делает? – сдавленно просипел Вячеслав.

Кажется, он действительно мне поверил.

– Ничего. Ждет.

Я бы хотела сказать, что почти уверена в своей способности его контролировать, но было ли это так на самом деле?

«Не вздумай даже!» – в тысячный раз отправив твари мысленное послание, я поднялась на ноги.

– Можно, я птиц выпущу? Им неуютно рядом с этим.

– Да-да, конечно, я и сам хотел…

Вячеслав приподнялся было, но тут же снова сел. Максим отодвинул свое кресло, давая мне дорогу, и пошел рядом. Что это было? Демонстрация смелости? Недоверия? Желание защитить меня? Смешно, ага. Но я не спросила, а он молчал, только дышал слишком часто и шумно, видимо, страх Вячеслава каким-то образом передался и ему. Так не годилось. Мы все боялись, а тварь, я была уверена, наш страх прекрасно ощущает. И как она его интерпретирует, одному богу известно.

Я провела пальцами по прутьям в поисках дверцы. Птичьи сердца стучали так часто, что звук почти сливался в одну трескучую ноту. На мою руку легла шершавая горячая ладонь и подвинула ее вправо и вниз. Я откинула защелку и открыла дверцу. Мимо лица пронесся ветерок – попугаи стремительно порскнули прочь и раскричались где-то в коридоре. Максим стоял за моей спиной, вплотную. Прямо над нами висел сгусток чужеродного, нездешнего ужаса. Сердце капитана тоже частило, я не просто слышала его дробь, а чувствовала упругие толчки плечом. Он знал, что я не фантазирую, просто его логический ум никак не мог с этим смириться.

Тварь пошевелилась, расплющиваясь по потолку, словно демонстрировала мне свое послушание. Давить на нее силой своего гнева, а точнее – ненависти, было тяжело, но это работало!

– Максим, давай отойдем, – попросила я.

Получилось очень тихо, все силы были направлены на то, чтобы не дать твари пошевелиться. От нее шел какой-то сигнал, какая-то волна, но я не могла осознать, какая именно. Почему-то вспомнилось, как скулил подброшенный во двор щенок. Давным-давно, в детстве, когда я еще могла видеть. У него были большие карие глаза, они слезились, и малыш жалобно, с подвыванием, пищал, потому что одна лапа у него опухла… Я даже цвет шкуры вспомнила, бежево-серый. Или это скулила раздавленная по потолку тварь? Я делала ей больно?

В голове снова возникла картинка со скулящим щенком. Я так глубоко сосредоточилась на твари, что потеряла контакт с окружающим и, пятясь, налетела на капитана, воткнувшись локтем куда-то в район солнечного сплетения. Он хэкнул, поймал меня и подвинул кресло под самые колени так, что я скорее упала в него, чем села.

– Прости, я задумалась.

Получилось фальшиво и глупо.

– Свет, что с тобой происходит? – не стал бродить вокруг да около Максим.

– Не дави, – предостерегающе вмешался Вячеслав, но в этом не было необходимости.

Тварь слов не понимала, а эти двое – Максим и его друг – были единственными, с кем я могла поделиться.

– Я научилась его немного понимать. И немного контролировать, кажется. Это хорошая новость.

Как сообщить остальное, чтобы они не потащили меня к психиатру, я не знала.

– Есть и плохая? – осторожно поинтересовался Вячеслав.

Он вспотел еще тогда, когда я сказала, что тварь в комнате, а сейчас запах усилился и стал ядовито-острым.

– Не то чтобы плохая… – Я тянула время, подбирая слова. – Оно может исследовать мою память, чтобы подбирать ассоциации. Так я понимаю, чего оно хочет или чувствует.

– Ты хочешь сказать, что позволила этой гадости копаться в своей голове? – очень спокойно, четко разделяя слова так, что они падали в повисшей тишине, тяжелые, словно камни, спросил Максим.

Я приняла бы его гнев на свой счет, если бы не была уверена, что он смотрит сейчас туда, где жмется к потолку тварь. Если бы капитан мог на нее воздействовать, как я, там и мокрого места не осталось бы.

– А меня не спрашивали, – пожала я плечами.

– Постой, Макс! – Вощин подался вперед вместе с заскрипевшим креслом. – Света, а вы можете спросить, чего оно хочет? Откуда взялось?

– Увы. Оно не понимает слов. Все, что я сумела принять, относится к ощущениям: голод, боль.

– Хм-м. Основные инстинкты? – задумчиво пробормотал Вячеслав.

– Думаешь, это животное? – спросил его капитан.

– Понятия не имею, можно ли назвать животным то, что не выражается материально в нашем мире, – все так же задумчиво пробормотал Вощин.

– Короче, Ватсон, что делать-то будем?

– Хороший вопрос. Света, насколько вы его контролируете?

Я прислушалась к неподвижно замершей твари. Встала и направилась в коридор, обогнув кресло капитана. Тварь робко шевельнулась и мгновенно оказалась прямо над моей головой, взбаламутив густой упругий воздух. Стоило мне остановиться, тварь замерла тоже. Я ткнула ее импульсом неприязни и ощутила, как она съеживается. В детстве меня восхищали черепахи – домик прямо на спине! То, как съежилась тварь, напомнило мне черепаху, прячущую голову и лапы в панцирь.

В комнате стояла тишина, Максим и Вячеслав следили за мной молча. Оставалось только надеяться, что я не кажусь им чокнутой. Впрочем, я и сама не слишком была уверена в том, что это не так.

Вернувшись к столу, я сказала:

– Оно меня как будто побаивается, но держится рядом, как привязанное.

– Твою дивизию! – ругнулся капитан.

Судя по тону, сумасшедшей он меня не считал, напротив – окончательно поверил в то, что в комнате нас не трое, а четверо.

Вячеслав вынырнул из своей задумчивости и задал вопрос, который мне бы следовало задать самой, и много раньше:

– Сколько тварей было в хосписе, Света?

Я похолодела. Действительно, их же было пять, куда делись остальные? Что будет, если они появятся все вместе? В том, что я не удержу даже двоих, я не сомневалась, не говоря уже о пятерых… Горькое воспоминание о той ночи, когда умер Гарька, быстрое, ранящее, проскочило в голове. Тварь неожиданно зашевелилась, метнулась туда-сюда по потолку. Я завертела головой, пытаясь отследить ее перемещения.

– Что происходит?

Максим схватил меня за руку.

– Не знаю. Я вспомнила хоспис, оно задергалось. Мечется.

– Света, постарайтесь успокоиться, – мягко попросил Вячеслав.

Легко сказать! Меня накрывали тяжелые волны страха и тоски. И это был не мой страх. Не моя тоска.

– Максим! – Я повернулась к капитану, осененная догадкой. – Оно потерялось, вот почему прицепилось ко мне! Там, в хосписе, пока мы воевали, остальные, видимо, ушли, а этот замешкался…

– Чудесно, – пробормотал Максим. – Где-то гуляют остальные. Будем надеяться, что они еще не научились убивать…

Когда мы подъехали к дому капитана, было около двенадцати ночи. Меня неожиданно разморило по дороге, напала такая сонливость, что даже присутствие твари уже не вызывало никаких эмоций. Безразличие и единственное желание – спать – приглушили все чувства.

Максим довел меня до дверей своей квартиры так осторожно, что не позволил ни разу споткнуться моим заплетающимся ногам. В прихожей басовито взревел Матрос и тут же замолчал, только мягко протопали по полу лапы.

– Чует он эту тварь, что ли? Хвост распушил и ускакал, – проворчал капитан, подталкивая к моим ногам тапки.

Я уже стянула кроссовки и стояла в одних носках. Шлепанцы были огромными, ноги просто утонули. Шею бы в них не сломать.

– У меня пол холодный, – извиняющимся тоном пояснил Максим и очень буднично предложил: – Давай пройдемся, покажу, где у меня что. Кстати, ты есть не хочешь?

Пол был холодным, но меня неожиданно бросило в жар. Сонливость слетела, не оставив и следа. Вернулись смятение и нелепые, крамольные мысли, которые крутились в голове весь вечер. Чего ждать от капитана? Или лучше не ждать, чтобы не разочароваться потом?

Экскурсия оказалась короткой – жилище капитана было ненамного больше моего, да и планировкой дома советских времен не слишком различаются, так что туалет, ванную и кухню я могла найти самостоятельно без особого труда.

– Я постелю тебе на диване в гостиной, хорошо?

– Конечно, – кивнула я.

Кровь прилила к щекам. Помнится, я на нем уже спала, пьяная.

– Максим, если почувствуешь что-то, если станет нехорошо, крикни, ладно?

Я вдруг подумала о том, что не смогу контролировать тварь во сне.

– Ладно, – неожиданно согласился он.

– Ты не боишься?

Капитан помолчал, как будто прислушивался к себе.

– Нет. Не боюсь. Не могу понять, как мне может причинить вред то, чего на самом деле нет. При всем, что случилось, при всем, что знаю об этой твари, – не могу понять.

– Оно есть. И оно здесь.

Я подняла плечи, обхватив себя руками. Тварь зависла в углу кухни – беззвучная, неподвижная, ждущая.

Максим подошел совсем близко, молча обнял меня. Я уткнулась носом ему в грудь, прямо в вырез расстегнутой рубашки, и замерла, боясь сделать вдох – мешало сердце, внезапно подскочившее прямо к горлу. В его руках было так уютно, так спокойно и так неописуемо правильно, что я в этот момент даже забыла о том, что мы в кухне не одни. Я стояла бы так целую вечность…

– Пойдем, тебе надо поспать.

Голос у него сел, звучал хриплым шепотом, от которого меня пробрал озноб, а глупое сердце кувыркнулось в горле и ухнуло куда-то в живот. Я только молча кивнула, легонько стукнувшись лбом ему в грудь, и разжала руки, которые, оказывается, крепко обнимали напряженную спину капитана…

Глава 4

Матвей Лысько, по прозвищу Лысый, проснулся от грубого тычка в плечо. В комнате было темно, и разглядеть, кто стоит возле двухъярусной кровати не представлялось возможным. С верхней койки доносилось хрюкающее похрапывание – там спал Веник – тощий мужичонка неопределенного возраста, который не числился лаборантом у прибабахнутого профессора, а работал в цехах кем-то вроде бригадира, но жил вместе с Матвеем и молдаванином Трофимом. У него даже была возможность выходить за территорию, в город. Тогда он приносил сокамерникам, как называл Трофима и Матвея, сигареты и пиво.

– Одевайся, быстро, – приказали из темноты.

Ни тон, ни голос не позволили Матвею возразить. Отчего же не одеться? За те деньги, что он отправлял домой, в Тернополь, кривляться не стоило. Да и вообще с ребятами, которые здесь заправляли, он ссориться бы не стал. Видал он похожих и раньше. Скажешь слово поперек, и хорошо, если на улице окажешься, а то и пропадешь навеки. На улицу Матвею не хотелось, особенно учитывая то, что у него не было никаких документов – все они хранились у нанимателя.

Торопливо одеваясь в полумраке (кто-то приоткрыл дверь в коридор, и по полу тянулась узкая полоска света), он заметил, что кровать Трофима пуста. Выходило, что молдаванин до сих пор был в лаборатории. Часов у Матвея не было, окон в жилом боксе тоже не имелось, понять, который теперь час, не получилось, но, судя по тишине в коридоре, стояла глубокая ночь.

Хмурый молчаливый охранник, здоровенный бугаище, легонько ткнул Матвея под ребро и кивнул в направлении выхода. Матвей послушно зашаркал подошвами стоптанных туфель, бугай шел следом. Выйти из бокса можно было только приложив карточку к считывателю замка. У Матвея, само собой, карточки не было, у охранника была. Замок тихо пискнул, железная дверь выпустила их наружу и чавкнула за спиной, закрываясь. Матвея такие строгости уже не удивляли. Он давно разнюхал, что это за место, завод в заводе. Как москальская матрешка – сколько ни половинь, а внутри найдешь еще куколку. Например: три десятка щуплых низеньких вьетнамцев, которые посменно работали в цехах над жилым боксом, бодяжили какую-то химию, ходили строем под охраной, никогда не выпускались на улицу и ни слова не знали по-русски, по-украински, по-молдавски или на любом другом языке, кроме своего щебета. Впрочем, к общению они не стремились.

На улице ждали еще один смурной охранник и двое испуганных желтопузиков-вьетнамцев, ежившихся от ночной прохлады. Вместе они обошли обшарпанное и неприглядное снаружи длинное здание вдоль глухого фасада. Свет далеких фонарей у новых корпусов завода не мог пробиться сквозь плотную зелень одичавших древних лип, которые прятали старый склад в густой тени своих пышных крон. Вход в лабораторию был замаскирован бетонной плитой, которая, казалось, лежит на земле, у самой стены. Повинуясь едва слышному щелчку пульта, плита поехала вбок, и привычно шагнувший к сбегающим вниз ступеням Матвей резко отшатнулся – в нос ударила резкая вонь горелого пластика. Вьетнамцы тихо защебетали по-своему, оглядываясь на охранников. Они явно не горели желанием спускаться, и в этом Матвей был с ними солидарен, да только выбора у них не было.

– Сейчас подъедет машина, вычистите все внизу, упакуете мусор в мешки и погрузите в кузов, – нарушил молчание бугай, который разбудил Матвея.

Второй, чуть ниже ростом, но такой же накачанный, бойко защелкал на птичьем языке желтопузых.

– Не ссы, ты же знаешь, ничего ядовитого там нет, – подтолкнул Матвея к черному провалу в земле бугай. – Огонь выдохся, к утру должно быть чисто все.

– Так темно же там, – попытался возразить Матвей, на что бугай криво усмехнулся и снова клацнул пультом.

Загудело, и медленно разгорелись старые, забранные в стальные намордники лампы, прячущиеся за толстым стеклом. Матвей удивленно моргнул. Он считал, что эти светильники, наверное, установленные в подвале еще при последнем царе, не рабочие, просто их не стали демонтировать. Он обреченно вздохнул. Лезть в подвал и выяснять, что приключилось в лаборатории, совсем не хотелось. Но охранник многозначительно положил руку на кобуру. Решив, что уж двойную, а то и тройную оплату он точно заслужит, Матвей медленно пошел вниз. Четырнадцать железных ступеней гулко прогудели под его ногами и, не успев затихнуть, загудели снова – следом полезли вьетнамцы. Длинный коридор был выкрашен шаровой краской прямо по штукатурке. За первым же поворотом вонь усилилась. Лампы горели, но довольно тускло. И Матвей сначала не понял, что такое случилось со стенами, но через несколько шагов сообразил – это была копоть, расчертившая их странными неровными полосами. Возле того места, где находился наружный пост охраны, стены были уже совсем черными, железный стол валялся в нескольких метрах от своего обычного места, прижимая к полу неподвижное тело охранника вставшей на попа столешницей. Матвей вздрогнул и остановился. Вьетнамцы жались друг к другу за его спиной.

Напротив стола, прямо на полу лежала стопка новеньких белых мешков, стояли три метлы, две лопаты, отчего-то – ледоруб, кувалда и большие ножницы по металлу. Оранжевым боком ярко выделялся на фоне черноты корпус новенькой бензопилы.

– Мама ридна, – прошептал Матвей и перекрестился задрожавшей рукой, когда до него дошло, зачем здесь мог оказаться этот инструмент.

У охранника, с той стороны столешницы, что была развернута к лаборатории, вместо ног были черные, похожие на сухие коряги кости. Всю плоть сожгло или сорвало взрывом, но и половина туловища целиком не пролезла бы в мешок…

Двери в лабораторию – толстые, бронированные – выворотило напрочь, и они, выгнутые взрывом, приплюснулись к стенам коридора. Удивительно, но в обожженной пламенем аппаратной горели все те же древние лампы, через толстое закопченное стекло скудно освещая мешанину из покореженного алюминия, стекол, осколков аппаратуры и обугленных кусков человеческих тел, которые принадлежали, по всей вероятности, профессору и Кирееву, который был хорошим мужиком и разрешал звать себя по-свойски – Женей…

От хитрована Трофима не осталось практически ничего. Матвей его не любил, но не до такой степени, чтобы гибель молдаванина его не потрясла. Даже больше, чем потрясла смерть ученых. Кто они ему? А Трофим все-таки свой, такой же, как и Матвей, работяга-приезжий, вынужденный добывать гроши на чужой, негостеприимной земле…

За спиной громко захрустело, и Матвей, вздрогнув, обернулся. Маленький вьетнамец, опасливо косясь на раздутую, лопнувшую кисть руки, лежащую в сантиметре от его ног, греб стеклянное крошево на лопату. Второй деловито подставил ему раззявленную пасть мешка. На черных стенах плясали их черные уродливые тени.

«К утру должно быть чисто», – ударило в голову Матвею.

Ни ему, ни этим двум обезьянкам живыми отсюда не уйти, понял он вдруг с пронзительной ясностью. Не для профессора с Женей пила в коридоре. Что там пилить? И так на куски всех разорвало. Это его, Лысько Матвея, пилить будут, чтобы в мешки упаковать… Он успел согнуться, но недостаточно быстро, и облевал носки стареньких туфель.

Черенок лопаты проскальзывал в потных ладонях. Весь коридор за периметром лаборатории был заставлен аккуратно (чертовы вьетнамцы!) завязанными мешками. Пот катился по спине, от него хлюпало под мышками, щипало глаза. Гофру вентиляционных труб сплющило и разорвало, в подвале было душно и ужасно воняло гарью, но Матвей, словно робот, отдирал, поддевал на лопату, мел, ссыпал в мешки и мучительно пытался найти выход из западни, в которой оказался.

Вьетнамцы работали споро, к человеческим останкам отнеслись почти философски – молча покидали в мешки и накрепко завязали горловины. Избавившись от самого страшного, они принялись время от времени негромко переговариваться между собой, наверняка ничего не подозревая о грозившей им опасности. Матвей, рассудив, что это их проблемы, ждал, когда начнется погрузка. Это был единственный шанс ускользнуть. Как именно убежать от двоих вооруженных охранников, перебраться через забор на территорию завода и затеряться на его огромной площади, он не знал. Знал только, что, если не сможет этого сделать, ни жинка, ни десятилетний сынок Мыколка его больше никогда не увидят.

В армии Матвей не служил, вместо нее отсидел три года за хулиганство. Драчуном был по молодости, а как выпьет, так совсем диким делался, вот и угодил по этому делу. С тех пор не пил вовсе, но кулаками махать не перестал, совсем недавно остепенился. А сила у него была кряжистая, бычья – всю жизнь работал, не отлынивал. Охранник, не тот, что его привел, а второй, рухнул навзничь, крепко приложившись головой, когда Матвей, сбросив очередной мешок возле распахнутого кузова мусоровоза, ударился в парня всем телом, сбивая с ног. Бугай, которого отделяла железная створка воротины кузова, ничего сразу и не заметил. А когда спохватился, Матвей уже проломился сквозь заросли кустов к забору, перемахнул его и мчался к новым корпусам с прытью, которую могло объяснить только отчаянное желание жить.

Плоская коробочка телефона зажужжала и боком-боком поехала по стеклянной поверхности кофейного столика. Немолодой загорелый мужчина недовольно покосился в ее сторону, не спеша поставил чашку на стол, вытер полные губы салфеткой и успел подхватить трубку на самом краю столешницы, за миг до того, как она шмякнулась бы на выложенный цветной мозаикой пол просторной террасы.

– Слушаю, – произнес он ровным голосом, успев прочитать имя звонившего.

Этот понапрасну тревожить не станет.

– У нас проблема, – коротко отрапортовал звонивший. – Не по телефону.

В небольшом саду, разбитом вокруг бассейна, трещал сверчок. Небо, несмотря на поздний вечер, оставалось прозрачным и светлым – белые ночи еще не закончились. Все вокруг дышало миром и покоем.

«Самое время для неприятностей», – с досадой констатировал хозяин дома и ответил побеспокоившему его в столь поздний час Верняку:

– Жду.

Закончив разговор, он поднялся, запахнул халат на плотном шарообразном животе и бодро, словно на дворе было утро, а вовсе не ночь, направился в дом.

Верняк – Верняков Игорь Семенович, сорока восьми лет, из которых двенадцать провел в местах с холодным климатом и строгими условиями содержания, спускался по мраморным ступеням особняка босса в глубокой задумчивости. Он оставил своего патрона рассерженным, но вины за собой не чувствовал. Да ее и не было. Профессор получал все, что запрашивал, режим секретности нарушен не был, то, что его помощник занес в комп, было благополучно скопировано и сохранено. Кто же виноват, что старикан, даром что ученый, предпочитал бумагу и карандаши? Что там пошло не так, Верняк не знал, да и знать не хотел. Как не хотел знать и того, чем на самом деле занимались эти двое в подвале его заводика. Своих забот хватало. Лаборатория была капризом босса. Хорошо, что подвал надежный, такой с кондачка не развалишь. Только вот бумажки профессорские сгорели дотла, отчего патрон и взбесился. Велел подчистить все к утру, чтоб следов не осталось. Это Верняк понимал. Трупы в подвале ему тоже не нравились.

Он сел в машину, привычно поерзав спиной по кожаной спинке сиденья, пристраивая поудобнее ноющее плечо, и набрал номер начальника охраны. Коротко поговорив, Верняк направился домой, не подозревая, что через несколько часов его снова поднимут на ноги.

– Как, мать твою, сбежал? – заорал Верняк, рывком подрывая с постели сухое, поджарое тело.

Сон соскочил с него, как шелуха с луковицы. Пытаясь одной рукой натянуть брюки, он запутался в штанинах, извергая поток изощренных ругательств.

– Где был Лом? С остальными – что?

В его голове никак не могло уложиться, что какой-то чмошный гастер смог улизнуть от вооруженных ребят из охраны до того, как за ним и остальными уборщиками пришел Лом. От Лома бы не свалил… И теперь этот беглец, который к тому же год работал при лаборатории и неизвестно, сколько чего знает, шатается по «Фармкому», шхерится где-то. А у «Фармкома» территория – двадцать гектаров! Хренова туча цехов и складов! Одно утешает – режимник, наружу так просто не выскочишь…

С ревом промчавшись по спящему городу, Верняк немного успокоился и у самой проходной вызвал Лома. Тот, конечно, не спал и, конечно, был на территории. Встретил машину у ворот склада – по бумажкам Верняков арендовал у «Фармкома» помещение под склад готовой продукции, так что подпольный завод так и именовали – склад. Впрочем, реальный склад тоже имелся и был затарен под отгрузку полностью.

Верняк хоть и бывал в разных переделках, и на зоне, и на воле, но кровью рук не пачкал. Для этого предпочитал иметь рядом того, кому мокрота на роду написана. Лом был как раз из таких. Несуразная крупная фигура с узкими плечами и широким задом, одутловатое лицо, простецкий нос картошкой, полные мокрые губы – разве про такого подумаешь, что он хладнокровнее гадюки? И стрелок от бога. Впрочем, несуразным Лом казался, только если не заглядывать ему в глаза – светло-серые, выцветшие, холодные и равнодушные, как кусок льда.

– Босс, я его найду, – пообещал Лом.

А уж если Лом чего обещает, можно не сомневаться, сделает. Верняк кивнул, хлопнул Лома по плечу и решил, что Фрайману об этом знать не стоит. В гневе тот мог быть очень опасен.

Глава 5

Заснуть не получалось. Я ворочалась на жестковатом диване, стараясь найти такое положение, в котором сон пересилил бы хоровод хаотичных мыслей и позволил, хоть на короткое время, забыть о присутствии безмолвного чужака над головой, но сделать это никак не удавалось.

«Уйди, отцепись, сгинь!»

Я готова была разреветься снова. От усталости, от бессилия, от нервного напряжения. Тварь не реагировала. Можно было подумать, что она заснула (вот кто ни о чем не переживал!), но я была уверена, что это не так. Не подходили ей наши понятия – сон, переживания. Даже когда я решила, что тварь голодна, ее голод был другим, не таким, как человеческое желание поесть.

За тонкой стеной ворочался Максим. Я слышала, как скрипит под его весом кровать, слышала, как где-то этажом выше плачет маленький ребенок, как шумит лифт, доставивший домой каких-то полуночников. Дома я прекрасно отсекала посторонние шумы, и они мне не мешали, а здесь не получалось. За стенкой послышалось раздраженное ворчание, и я не выдержала:

– Не спишь?

– Не могу заснуть. Дом просто картонный!

– Мой еще хуже.

Мы переговаривались через стену, лежа каждый в своей постели, и это почему-то не казалось мне нелепым.

– Максим, а у тебя есть дети?

– Нет. Не получилось, может, и к лучшему, – отозвался он. – А что?

– Да ничего.

Честно говоря, я и сама не знала, почему спросила об этом. Может быть, плачущий ребенок вызвал такую ассоциацию.

– Моя жена, бывшая жена, детей не хотела. Это потом я понял почему. Не верила она в наш брак. Целых шесть лет не верила.

Кровать заскрипела сильнее, я решила, что капитан сел.

– Ты ее любил?

Он ответил не сразу.

– Думал, что люблю. Мы были молодыми, Свет. Но чего у нас не было, так это – понимания. Я ее никогда не понимал, а она никогда не понимала меня. Впрочем, все к лучшему. Она сейчас замужем, у нее дочь. А ты? У тебя кто-нибудь был?

Ну вот почему он так уверен, что у меня никого нет сейчас? На лбу у меня это написано, что ли? Я вспомнила свою глупую обиду на неудачное свидание в парке аттракционов и вздохнула – разумеется, написано! Большими буквами.

– Нет. Не случилось.

Как легко быть откровенным, когда тебя и собеседника разделяет стена, пусть даже такая тонкая! И это не совсем то же самое, что разговор по телефону. Я вдруг перестала отвлекаться на другие звуки, слыша только его голос, представляя, как он сидит на своей кровати, курит и смотрит в темноту, такую же, как та, в которую всегда смотрю я. В тот миг мы словно остались одни в целом мире…

– А Гарик? – спросил Максим.

– Гарька слишком долго был моим другом, чтобы стать кем-то бо́льшим. К тому же у него была девушка. Зрячая.

– Это хорошо, – вдруг прозвучало за стеной.

– Что хорошо? Что у Гарьки девушка была? – не поняла я.

– Что у тебя нет никого.

Секунду до меня доходило сказанное, а потом жар бросился в лицо. Я села, упираясь спиной в подушку, и прижала ладони к пылающим щекам. В соседней комнате снова скрипнула кровать. Я замерла. Он же не придет ко мне сейчас? Нет, только не это! Сердце выскакивало из груди. Но нет. Капитан просто снова лег. Стыд за свою трусость вперемешку с неожиданно острым разочарованием оказались последней соломинкой этого безумного дня – я крутанулась, замотавшись в тонкое одеяло, и уткнулась лицом в подушку, чтобы Максим не услышал, как я рыдаю. Тварь неподвижно висела над диваном.

Я не помнила, как заснула. Просто очутилась снова в кафе, на полу, с ужасом ожидая выстрела в лицо. Я пыталась дотянуться до трости, которая лежала совсем рядом и была мне совершенно не нужна, ведь я прекрасно видела и ее, и направленный на меня огромный черный пистолет. Во сне я всегда зрячая. В голове пульсировала только одна мысль – нужно разглядеть убийцу, но было совершенно невозможно отвести взгляд от оружия. Где-то совсем близко взревела полицейская сирена, и я обмякла от облегчения – меня сейчас спасут! Сейчас придет капитан!

– Дежин, слушаю, – хриплый голос вырвал меня из кошмара.

Плохо соображая – где нахожусь? что происходит? – я рывком села в кровати. Нет, на диване. В чужой квартире. В квартире Максима, который молча выслушивал то, что возбужденным голосом сообщал ему звонивший, так громко, что капитан наверняка отодвинул трубку от уха. А что? Я иногда так и делаю, чтобы слишком звонкий голос не резал уши. Слов, конечно, я разобрать не могла, но голос слышала даже через стену. Меня потряхивало, и неприятно кружилась голова. Интересно, сколько сейчас времени?

– Пять часов восемнадцать минут… – сообщил мой голосовой помощник.

Стало понятно, почему мне было так нехорошо – мы не проспали и двух часов…

– Понял. Буду через сорок минут, – завершил разговор Максим.

По коридору зашлепали босые ноги. У двери в мою комнату шаги замерли, но капитан так и не заглянул, просто пошел дальше. Пошевелился и недовольно муркнул Матрос, вытянувшийся между мной и спинкой дивана. Он пришел перед нашим ночным разговором, да так и остался спать со мной. Странно, но тварь его больше не беспокоила. Тварь! Я напряглась, осознав, что не чувствую ее присутствия, и в следующий миг она пошевелилась в дальнем углу комнаты, под потолком. Если бы я могла представить ее спящей, то подумала бы, что просто разбудила и ее, таким вялым и тягучим было движение. Мелькнувшая было надежда исчезла – мое проклятие никуда не делось.

Дежин подорвался на телефонный звонок по-армейски, не просыпаясь, но первые же слова заставили его встряхнуться – в лесопарке обнаружили захоронение фрагментированных останков сразу нескольких тел и два относительно целых трупа. В другой ситуации Максим спокойно перевернулся бы на другой бок – не его дежурство, не его и головная боль, но не теперь. Лесопарк находился в заколдованном треугольнике: дом Светланы – кафе «Уют» – «Фармком». Дежин сам просил коллег сообщать ему обо всех происшествиях в этом районе. И сейчас он нюхом чуял, что страшная находка имеет к его делу прямое отношение.

Притормозив у приоткрытой двери в гостиную, где спала Света, он решил не будить девушку, ей и так досталось. Включив недовольно зашипевшую кофеварку, Дежин направился в ванную и нос к носу столкнулся со Светланой в узком коридорчике. Она шла по стеночке, нашаривая дорогу рукой.

– Доброе утро, – смущенно поздоровалась девушка.

– Привет.

Максим замешкался. Света тоже растерянно замерла.

– Ты в туалет? – как можно будничнее спросил Дежин и, посторонившись, приоткрыл узкую дверь.

Девушка кивнула и молча протиснулась мимо него.

Позже, когда они пили кофе, Максим предложил ей остаться и подождать его, хоть и понимал, что ожидание может затянуться надолго, но Света отрицательно помотала головой.

– Я лучше поеду домой. Можешь вызвать мне такси?

– Не надо такси. Я тебя отвезу, мне в твой район.

Ему не хотелось оставлять ее одну и не хотелось, чтобы она уезжала. Ночной разговор до сих пор крутился у Дежина в голове. Неожиданная близость, рожденная темнотой, словно поблекла на свету и таяла, исчезая прямо на глазах. Света выглядела усталой и отстраненной, что не мешало ей оставаться удивительно красивой. Бледность только добавила изысканного благородства тонким чертам лица, и даже тени под глазами ничего не портили.

– Хочешь, я приеду, когда освобожусь? – схватился за соломинку Максим, понимая, что момент упущен и, возможно, больше уже не вернется.

Может, нужно было поддаться порыву и прийти к ней ночью, но та близость оказалась бы разрушена, а новая – неизвестно, возникла бы или нет.

Света повернулась и как бы посмотрела ему в лицо. Каждый раз, когда она так делала, Дежину приходилось напоминать себе, что она ничего не видит, и каждый раз казалось, что она видит его насквозь.

– Хочу, – просто ответила девушка, и Максим ощутил всплеск давно забытых чувств – радостного облегчения, предвкушения, надежды.

«Влюбился ты, что ли?» – с легким недоумением спросил он себя и поспешно затолкал крамольную мысль поглубже. Чему точно было не место и не время, так это еще одному печальному опыту в этой области.

Вереницу машин у обочины старой, давно не ремонтированной объездной дороги он заметил издалека. Новенький синий микроавтобус криминалистов замыкал цепочку. Здесь были знакомые машины дежурной бригады из следственного комитета, «УАЗ» пэпээсников и несколько частных легковушек. Дежин приткнулся за криминалистами и кивком поздоровался с хмурым лейтенантом, махнув удостоверением перед его помятым лицом.

– Куда идти? – спросил Максим, не обнаружив ориентиров в сплошной стене густого подлеска за обочиной.

– Вот, за этими кустами есть тропинка, – равнодушно доложил лейтенант.

Тропинка, если ее можно было так назвать, изрядно заросла, и только благодаря тому, что по ней уже протопала вся следственная группа (и кто там еще был?), примяв влажную от росы траву, Дежин смог ее обнаружить. Попетляв между деревьями, промочив ноги в неглубоком овражке, который поленился перепрыгнуть, он наконец услышал голоса.

– Что у вас тут? – спросил Максим, проскользнув под заградительной лентой и поздоровавшись с коллегами.

– А вон, сам посмотри, – скривил губы старший дежурной следственно-оперативной группы майор Галеев, кивнув в сторону основного скопления людей.

Возле свежеразрытой ямы стояло два перепачканных сырой землей мешка с развязанными горловинами, из третьего судебный медик вынимал и раскладывал на ярко-зеленом пластиковом полотнище что-то черное, бесформенное. Дежин подошел ближе и невольно прищурился. Запах и вид останков были одинаково неприятны. Рядом лежали два мешка для трупов, уже закрытые и подготовленные к транспортировке.

– Быстро вы тут управились, – удивился Дежин.

– Ага. С часу ночи танцуем, блин!.. – проворчал Галеев.

– Кто нашел?

– Собачник, кто ж еще сюда попрется-то? Пока местные приехали, пока сообразили, что да как, пока нас вызвали, уже стемнело. Машину не подогнать, сам видел, вот всю ночь тут и проваландались. Начальство на ушах стоит, пять трупов разом, да еще странных таких…

– Ты про то, что они в мешках и кусками?

– Я про все. Ты вон у него спроси, – майор указал на эксперта, который закончил раскладывать свой жуткий пасьянс из останков и теперь заполнял протокол осмотра, скорчившись на складном брезентовом стульчике. – Только смотри, чтоб он тебе горло не перегрыз вместо ответа. У него ночка тоже не самая веселая получилась.

Галеев сердито сплюнул в сторону и отошел, а Дежин поплелся к яме. Судмедэксперт был ему почти незнаком, так, виделись несколько раз, и отрывать человека от работы было свинством. Но Максиму нужно было узнать только одно – будить Славика или нет. Расчлененка его пока не интересовала, но Галеев сказал, что два упакованных в пластик тела были относительно целыми, вот о них и собирался спросить медика Максим.

– Мешаете, капитан, – пробурчал судмед, едва Дежин успел открыть рот.

– Прости, вынужден. Только один вопрос: что-нибудь странное в тех двух трупах обнаружил?

– Кроме того, что они азиаты с пулями в головах и желе вместо внутренностей? Не, не обнаружил, – устало съязвил парень, совсем молодой, лет двадцати пяти, и вернулся к своей писанине.

– Спасибо! – сердечно поблагодарил Дежин и полез в карман за телефоном.

Славе Вощину оставалось спать ровно сорок секунд.

Глава 6

Капитан летел по городу так быстро, что еще не было шести, когда он высадил меня у парадной. Стараясь не греметь ключами, я открыла дверь и на цыпочках проскользнула в квартиру. Вот только мои старания не потревожить спящую маму оказались напрасными. В нос ударил запах корвалола, а сердце царапнул слабый голос:

– Доченька, что происходит?

Она стояла в проеме кухонной двери так тихо, что я сразу этого не почувствовала.

– Мам? Ты почему не спишь?

Вопрос был глупым, мне ли не знать свою маму? Она всегда беспокоилась обо мне больше, чем нужно, и если в последнее время ослабила бдительность, так только потому, что ее стало подводить здоровье. Любые мои неприятности она умела вычислять на раз. Вот и сейчас – корвалол служил мне сигналом, что списать все на свидание с капитаном, скорее всего, не удастся. Я чувствовала, как ее внимательный взгляд ощупывает мое лицо. Попыталась представить, как выгляжу после пролитых слез и почти бессонной ночи, и вздохнула.

– Ничего плохого, мамуль. Просто я очень устала.

Тварь медленно смещалась из-за моей головы по направлению к кухне. Я мысленно придавила ее к потолку.

– Светочка, доча, я же чувствую – ты что-то скрываешь.

Мама подошла и обняла меня. Ее маленькие, еще меньше моих, руки дрожали.

– Нет-нет! – как можно искреннее соврала я. – Просто вчера был тяжелый день, а потом Максима рано вызвали на работу…

Я почти не надеялась, но имя капитана произвело свой волшебный эффект: мама вздохнула и отстранилась. Еще раз вздохнула, заправила мне за ухо прядку волос (воображаю, что за гнездо аиста было у меня на голове в тот момент) и сказала:

– Ты совсем выросла, а я никак не могу привыкнуть. Максим… Конечно же… Иди, поспи.

Стыд и жалость пригвоздили меня к полу. Милая мамочка! Ну, не могу я тебе всего рассказать. У нас на это лекарств не хватит… Что она подумала? Я покраснела, щеки запылали огнем, а в голове мелькнуло ехидно-сожалеющее «если бы». Если бы то, что она про нас нафантазировала, могло быть правдой!..

Потом я долго и бесцельно стояла под душем, не обращая внимания на то, что вода затекает в уши, что где-то в соседних квартирах люди уже встали и тоже отправились в свои ванные комнаты, понизив напор горячей воды по всему стояку. Чуть теплые струйки барабанили по макушке, мелко постукивали брызги в клеенчатую занавеску, а я все стояла, упираясь ладонями в прохладный кафель стены, и пыталась понять, как жить дальше. Мне казалось, что все происходящее в последнее время тесно связано между собой, переплетено и составляет какой-то невероятно сложный, но цельный узор. Убийства в кафе, появление тварей, смерть Гарика, смерть той старушки, даже нападение на Михаила Яковлевича – все это, кроме того, что было связано со мной, было каким-то образом связано и между собой… И Максим. Его появление в моей спокойной, никому доселе не нужной жизни тоже не казалось мне случайным. Я чувствовала себя бредущей по лабиринту с холодными скользкими стенами, где каждый поворот готовит мне новое испытание или новый ужас. И единственным человеком, который оказывался в такие моменты со мной рядом, был капитан.

Из транса меня вывел кипяток, хлынувший на голову. Я с шипением отпрянула, поскользнулась и упала, больно ударившись локтем о край ванной. Сверху на спину плавно опустился оборванный край мокрой занавески. На грохот немедленно прибежала мама и с причитаниями помогла мне выбраться. День начинался просто отменно!

Часто моргая от сухой рези в глазах, небритый и не выспавшийся, Дежин прошел мимо поста такого же не выспавшегося младшего лейтенанта, дежурившего возле рамки. Парень уставился в его пропуск, сурово нахмурив жиденькие белесые брови. Дежин терпеливо ждал, никак не выдавая жгучей волны раздражения, подступившей к самому горлу. Парнишка отдежурил сутки, ему через час сменяться, и он совсем не виноват в том, что какой-то капитан приперся за час до начала рабочего дня злой как черт. Максима грызло беспокойство за Свету и нетерпение – где-то на другом конце города садился за руль Славик, чтобы успеть в Бюро судебно-медицинской экспертизы и перехватить страшные ночные находки. Но как бы ни спешил, Дежин понимал – экспертиза дело долгое и никаких ответов в ближайшее время ему не получить.

Тяжело поднимаясь по влажным после уборки ступеням, он пытался сообразить, как объяснить начальству свой интерес к найденным в лесопарке останкам, но мысли упорно сворачивали на Свету и болтающегося возле нее невидимого убийцу.

В кабинете было душно. Максим потянулся, чтобы приоткрыть высоко расположенное окно, когда за спиной раздалась противная трель телефонного аппарата. Серый, видавший виды старенький «Панасоник» с плоскими крышечками клавиш и увесистой трубкой на коротком перекрученном проводе переезжал за Дежиным по разным кабинетам не первый год. В последнее время аппарат звонил редко. Дежина куда проще было застать по мобильному, чем поймать сидящим за столом в кабинете.

– Капитан Дежин. Слушаю, – проскрипел в трубку Дежин.

Горло просило кофе, много-много горячего кофе.

– Доброе утро, капитан, – незнакомый голос был раздражающе бодр. – Майор Великий, МВД, Управление по контролю за оборотом наркотических веществ.

Максим нахмурился. В другой ситуации его бы позабавила необычная фамилия звонившего, но ведомственная принадлежность майора заставила насторожиться – среди его дел ни одно не предполагало интереса со стороны наркоконтроля.

– Доброе утро. Чем обязан? – сухо осведомился он.

– Мне сообщили, что вы занимаетесь следствием по делу Иванцова Дениса… Возможно, мы сможем быть друг другу полезны, Максим… Майор… дал добро на нашу встречу. Я просто хотел уточнить, когда вы будете свободны.

«Никогда», – хотел бы ответить Дежин, но понимал, что незнакомый майор ведет себя исключительно вежливо, имея санкцию от начальника отдела.

Зачем МВД понадобился насквозь положительный студент Иванцов, Максим даже предположить не мог.

– Я на месте. Могу заказать вам пропуск, скажем… – Дежин помедлил, – на одиннадцать ноль-ноль. Успеете?

– Вполне. Спасибо за оперативность, капитан. До встречи.

Дежин положил трубку и задумчиво уставился на аппарат. Приземистая коробка молчала, медленно покачивался свесившийся с края стола скрученный хвостик провода. Вздохнув, Дежин открыл сейф и выудил оттуда тощую папку с делом погибшего бармена. Привычно поскреб щетину на подбородке и в сотый раз перечитал данные на Иванцова.

Двадцать три года, холост, после развода родителей жил с матерью в однокомнатной на Типанова. Четвертый курс Академии водного транспорта, вечернее отделение. По характеристикам соседей и педагогов – насквозь положительный молодой человек. Увлекался музыкой и парусным спортом. Не курил, в злоупотреблении спиртным замечен не был. Следов наркотических веществ в крови не обнаружено. В баре «Уют» проработал два года, работа сменная, два через два. Лекции пропускал, но умудрялся сдавать сессии на отлично. Мать – пенсионерка. Денис был поздним ребенком.

Дежин поежился, вспомнив пожилую женщину, полную, громогласную, не совсем адекватную от свалившегося на нее горя, которая не давала жизни всему отделу, поочередно требуя то выдачи тела для похорон, то немедленного ответа на вопрос, кто и почему убил ее Динечку…

«Какого черта чистый, как стеклышко, студентик мог понадобиться майору из наркополиции?» – снова подумал Максим и захлопнул папку.

За дверью кабинета уже раздавались звуки шагов и приглушенные голоса – контора оживала, начинался очередной рабочий день. До одиннадцати оставалось целых два часа, за которые Дежин успел раскидать своих подчиненных по объектам, выписать пропуск майору, удачно избежать встречи с начальством, выпить три чашки кофе и бессчетное количество раз посмотреть на экран телефона в ожидании звонка от Вощина, от Светланы, от Галеева… Но никто из них так и не позвонил. Без пяти одиннадцать Дежин нервно расхаживал по кабинету, чувствуя себя кем-то из хищных кошачьих, запертых в тесной клетке. В дверь стукнули.

– Да, – непроизвольно рявкнул закрученный в тугую пружину ожидания Дежин.

Майор с громкой фамилией Великий оказался невысоким румяным толстячком лет тридцати, на котором смешно топорщился безукоризненно чистый форменный китель. Слишком широкий в плечах, он плотно облегал внушительную округлость в районе талии и горбился со спины. Казалось, что плечи не свисают только благодаря плашкам погон.

– Капитан Дежин? – осведомился вошедший. – Добрый день.

– Добрый, – кивнул Максим, – проходите.

Майор снял фуражку и вытер лоб неизвестно откуда появившимся в руке платком.

– Жара, – констатировал он, усаживаясь к столу.

Его веселые карие глазки заметили папку и задержались на ней.

– Я вас слушаю, майор.

Дежин проигнорировал такое откровенное проявление интереса смежника к делу погибшего Иванцова.

Румяное лицо гостя поскучнело, он вздохнул и сухим канцелярским языком сообщил Дежину причину, по которой появился в стенах его кабинета, не забыв вынуть из аккуратного кейса предписание, завизированное начальником отдела.

«Когда же он успел?» – мелькнуло у Дежина при виде бумаги.

Суть рассказа майора сводилась к следующему: ангелочек Иванцов таковым вовсе не был. Неглупый и небогатый парень подрабатывал распространением какого-то нового дешевого наркотика. Место работы служило ему и отличной базой, и прикрытием. Команда майора Великого тянула веревочку с другого конца. И когда один из пойманных на закладке распространителей начал колоться и сдал Иванцова, у которого брал продукт, выяснилось, что парень лежит в холодильнике Бюро судебно-медицинской экспертизы и проходит по делу как пострадавший. Вот майор и предположил, что убийство может быть связано с незаконной деятельностью Иванцова, а вторая жертва – либо случайная, либо тоже замешана в деле.

Максима нисколько не удивили разительные изменения в портрете студента. Он давно разучился удивляться тому, что большинство людей ведут двойную жизнь. Не всегда это связано с криминалом, но почти всегда выясняется, что человек дома и человек на работе – это две разных личности, словно перед тем, как сунуть ноги в домашние тапки, люди снимают и вешают на гвоздик маску, за которой целый день прятали истинное лицо. И чаще всего домашние, друзья и коллеги очень плохо знают, что же за человек живет с ними рядом.

Разочаровывать майора было жаль, тем более что предложенная им версия могла быть прекрасной зацепкой для застопорившегося следствия. Но у Дежина были показания Светланы, которая совершенно однозначно указывала на неизвестного как на цель убийцы, а на Иванцова как на случайную жертву, ненужного свидетеля. Указывали на это и следы одинаковых химических веществ, которые девушка определила по запаху.

Что-то щелкнуло в мозгу капитана.

– Майор, а химическую экспертизу этого наркотика проводили? Могу я получить копию анализа?

Сникший было Великий моментально оживился. Круглое лицо осветилось надеждой.

– Разумеется.

Взвизгнула молния кейса, и на стол легли скрепленные степлером бумажные листы. Пухлая, гладкая, почти женская рука аккуратно прижимала их сверху. Майор выжидающе уставился на Дежина блестящими, как крупные вишни, глазами.

– Будем работать по делу вместе, я правильно понял? – поинтересовался он.

Дежин вздохнул.

– Будем. Только я не уверен, что это… – он толкнул к майору папку с делом Иванцова, и она, проскользив по гладкой поверхности, уперлась тому в запястье, – вам поможет.

Пухлая рука майора переместилась на папку, а Дежин потянул к себе копию результатов экспертизы. Оба погрузились в чтение. Дежин справился быстрее и с мрачным интересом наблюдал, как удивленно взлетели ко лбу косматые черные брови майора, когда он добрался до акта вскрытия тела студента. От созерцания растерянности на лице майора Максима оторвал телефон. Звонил Славик.

– Капитан Дежин слушает, – дежурным тоном оттарабанил Максим кодовое сообщение «я не один», едва не выпрыгивая из шкуры от нетерпения.

– Азиаты из наших. Больше пока ничего сказать не могу. Подумал, что ты захочешь это узнать.

– Спасибо, – выдохнул Дежин в трубку, покосившись на майора. – На связи.

– Позвоню. Либо ты удачливый сукин сын, либо мы не все знаем о тварях, – загадочно отозвался Вощин, и в трубке запиликало.

Глава 7

Резко дернувшись, как от удара током, я открыла глаза. Яркий свет немедленно сменился полной темнотой, но зато исчезла кошмарная тварь, которая пыталась разорвать меня на куски, с гадкой плоской мордой и тремя рядами острых черных зубов в разинутой пасти. Сон таял, неохотно уступая место привычным запахам и звукам. Я была дома, в своей комнате, в своей постели. Одна. Одна? Зажмурившись, словно это могло что-то изменить в моем восприятии мира, я попыталась обнаружить тварь, но ни возле моего горла (как в кошмаре), ни под потолком, как это было раньше, ее не оказалось. Тварь пропала. Исчезла. Испарилась. Я снова была свободна! Из-за неплотно прикрытой двери слышался звук текущей воды, негромкое позвякивание посуды о раковину и мамин голос. Она тихонько напевала свою любимую песню, а это значило, что настроение у нее кардинально изменилось за то время, что я провела в объятиях Морфея. Как была, босиком, не заморачиваясь на поиск шлепанцев у кровати, я отправилась на кухню. Теплый, нагретый солнцем пол подсказал, что на дворе день-деньской, ведь спать я легла утром. Внутри меня ширилось, распухало непривычное ликование. Хотелось обнять весь мир, а если не получится, то уж маму – точно! Твари не было!

– Светик, уже проснулась? – Мама выключила воду. – Вот хорошо, а то я сама тебя будить собиралась!

Мое ликование ощутимо просело. Мамин тон был радостно-возбужденным, слова сыпались горохом так быстро, что я при всем желании не смогла бы вставить даже междометие.

– У нас будут гости! Звонил Максим Сергеевич, сказал, что заедет вместе со своим другом, доктором, я фамилию не запомнила, но, судя по всему, этот доктор – человек уважаемый. Я тут ужин затеялась готовить, шарлотку поставила. Как думаешь, где накрыть стол?

Босые ноги приросли к полу. Мысль о том, что капитан слишком часто общается с мамой, забывая спросить меня, не успела толком оформиться в голове, когда я снова почувствовала присутствие твари. Холодное прикосновение к моему разуму, словно голову продуло коротким порывом ледяного сквозняка. Далекая, длинная, тягучая волна колебаний густеющего воздуха, и сразу за ней – визг тормозов, удар, звон разбитого стекла и громкий, ни на что не похожий вскрик за открытым кухонным окном.

– Господи! – воскликнула мама, кидаясь к окну.

Я с трудом передвинула по линолеуму чугунные ноги, зацепила табуретку и села, не в силах удержаться на ногах.

– Что? Что там?

Мой голос был чужим, как и деревянные губы, которые не желали слушаться.

– Авария. Господи, кажется, сбили кого-то!

Под окнами нарастал шум. Кто-то кричал, захлебываясь:

– Бой! Бой, миленький! Бой!..

Кто-то яростно отчитывал водителя, кто-то вызывал службу спасения.

Я чувствовала, как тварь дергается над чьим-то телом, и умирала вместе с ее жертвой…

– Это собака, Светочка. Большая собака, не человек! Видимо, выскочила прямо под колеса… – Мама повернулась в мою сторону. – Ох, на тебе лица нет!

Собака? Я превратилась в кусок камня. Мысли стали вязкими, как клей. Тварь возникла над головой из ниоткуда и, сытая, зависла под потолком, источая удовлетворение. Значит, она снова может не убивать? И люди – не единственный источник ее пищи? Это должно было меня обрадовать, но где-то там, под окнами, навзрыд плакала девушка над несчастной собакой. А водителю, кажется, требовалась медицинская помощь, судя по сердитым окрикам:

– «Скорую» пропустите! Разойдитесь!

Было почти четыре, когда снова позвонил Славик. Дежин схватил со стола трубку – так утопающий хватается за соломинку, – мелодия звонка оторвала его от заполнения очередной формы. На столе высилась гора бумаг, в глазах рябило, в горле стояла липкая горечь от десятой по счету чашки переслащенного кофе.

– Ватсон, не томи! – прохрипел Максим и кашлянул.

– Настроения нет томить, – устало сообщил Вощин. – Два брата-азиата убиты выстрелами в голову. Время смерти приблизительное, из-за вмешательства наших таинственных друзей картина сильно смазана, но не меньше месяца. Точнее будет после лабораторных исследований. По остальным останкам буду работать завтра, хуже, чем они есть, за ночь не станут. Могу сказать только, что имел место довольно мощный взрыв. Повреждения останков травматические, ожоги поверхностные, от кратковременного высокотемпературного воздействия. Твой коллега душу из меня вытряс, но и ему я большего сказать не смог. Сам с ним общайся.

Дежин помолчал несколько секунд, переваривая информацию, и переспросил:

– Думаешь, азиаты – братья?

– Уверен, но точный ответ даст только экспертиза. И еще – не наши они.

– В смысле? – не понял Максим.

– В прямом. Не казахи-узбеки-таджики. И даже не китайцы. Подозреваю, что выходцы из Юго-Восточной Азии. Галееву я о своих соображениях сообщил, пусть роет, но и ты на заметку возьми.

Славик замолчал, словно переводил дух, помедлил и осторожно спросил:

– Что там у Светланы?

– Она спала, когда я матери звонил. Собираюсь заехать к ней вечером, может, и ты присоединишься? Она напугана…

– Считаешь, что у меня стальные яйца? – усмехнулся Вощин. – Я, между прочим, тоже напуган и устал как собака.

– Да брось ты, Ватсон. Нечего прибедняться. Все мы тут напуганы. Ты подумай пока, может, тебе что-нибудь глаз-нюх резануло в этих азиатах, а вечером обсудим.

– Глаз-нюх, – передразнил Вощин. – Ты эти трупы видел? Считаешь, что девочке мало ужасов, нужно еще добавить?

Дежин, который внезапно почувствовал себя глубоким стариком, немощным и безразличным, не смог даже рассердиться.

– Трупы уже упаковали, когда я приехал. Считаю, что она должна знать, ведь тварь не к нам с тобой прицепилась, а к ней.

– Ну, как скажешь, – согласился Славик. – Скинь адрес и время, я буду.

Время – самая загадочная вещь на свете. Как бы долго оно ни тянулось, в конце концов его всегда оказывается мало. Мама металась между плитой, холодильником и столом, а я при всем желании ничем не могла ей помочь. Конечно, соорудить яичницу или омлет, сварить макароны или намазать булку маслом я вполне способна, но когда дело касается настоящей готовки, толку от меня никакого.

Шум под окнами из-за аварии давно стих: зеваки расползлись по своим делам, уехал эвакуатор вместе с разбитой машиной. Мама сказала, что водитель пытался отвернуть и врезался сначала в поребрик, а потом – в дерево. Я прислушивалась к звукам с улицы, но там больше ничего необычного не происходило. Тварь расплылась в углу и не шевелилась.

«Что ты привязалась? – в сердцах подумала я, сердито толкнув мысль в сторону неподвижной массы под потолком. – Что тебе надо от меня?»

Тварь переместилась ближе, толкая перед собой вязкий воздух. Я отчетливо ощутила холод в голове, как будто там, за глазами, за переносицей, поместили кусочек льда. Мою привычную темноту раздвинула картина: маленькая фигурка – я сама, какой представляла себя в детстве, – испуганно озиралась в чужом месте, заполненном высокими незнакомыми людьми. Люди – странные фигуры с размытыми лицами – двигались, не замечая меня, обтекая как невидимку. А я вставала на цыпочки, пытаясь разглядеть в толпе одно-единственное знакомое лицо – маму. Меня охватили отчаяние, страх и болезненное любопытство. И только наполовину эти чувства были чужими. Картинка была вырвана из давно забытого случая в детстве, когда я умудрилась потеряться в метро. Раньше этого не вспоминала, знала только по маминым рассказам, ведь мне было тогда всего-то года три, а тварь каким-то образом заставила воспоминания подняться из небытия!

«Ты потерялось. Я помню. Надеешься, что я могу найти твоих… родителей?» – ничего нелепее, чем эта мысленная беседа, я и представить не могла.

Но воздух снова пошел волнами – тварь стремительно пронеслась по кругу над моей головой. Неожиданная, вымученная, возникшая помимо воли мысль поразила меня:

«Если бы только родители могли себе представить, как они надоедают своим детям!»

Я застыла, пытаясь сообразить, где и когда это слышала, от кого, а главное – почему вдруг об этом вспомнила. Тварь снова метнулась туда-сюда над нашей крохотной кухней. Бернард Шоу! Гарька как-то процитировал мне Шоу, когда я имела неосторожность пожаловаться на маму! Да еще и устроил выволочку за то, что я не ценю того, что имею. Как давно это было… Тварь не терялась. Это был побег! И тут до меня наконец дошло: тварь – не взрослая особь, а ребенок. Или подросток. Или как там у них варьируется возраст?

Мы разместились в комнате, за половинкой бабушкиного стола. О том, чтобы Вячеслав мог втиснуться в нашу кухню, не могло быть и речи. Очень уж он был высоким. Мама совершала челночные вояжи в кухню, а мы пытались использовать ее отсутствие для разговора. Мое открытие хоть и удивило Максима и Вячеслава, не сделало ситуацию понятней. Что такое эти твари и откуда они взялись, мы до сих пор не знали. Зато стало понятно, что появились они до того дня, когда я повстречалась с ними впервые.

– Если баллистическая экспертиза подтвердит, что азиатов застрелили из того же ствола, что и двоих в «Уюте», а я почти уверен, что так оно и будет, то я смогу запросить дело к себе, – промычал Максим, не переставая жевать, едва мама в очередной раз вышла из комнаты.

– Ты законченный… фанатик, – вяло констатировал Вячеслав.

Он насквозь пропах чем-то не слишком приятным, двигался медленно и говорил тише обычного. Усталость окутывала его плотной смесью запаха, подавленного раздражения и медлительности. У меня руки зачесались – так хотелось пройтись по его плечам и позвоночнику. Мне было жаль его. Максим тоже был напряжен, но совершенно по-другому. Так напрягается, наверное, охотничий пес, когда чует добычу. Я точно знала, что могу помочь Вячеславу, но сидела молча.

– Представляете, Светочка, Шерлоку мало загадок на квадратный сантиметр этого дела, и висяков ему мало. Пусть будет еще пяток, решил он. Герой!

– Ватсон шутит, Света, – с нажимом отозвался капитан, под столом двинув друга ногой.

Я бы улыбнулась на такие детские штучки в исполнении двух взрослых серьезных мужчин, вот только было не до смеха. Вячеслав прав: зачем Максим хочет взвалить на себя еще и эти убийства? Мама принесла шарлотку, а вместе с ней аромат печеных яблок и ванили. Мужчины, как по команде, повернулись в ее сторону.

– Тамара Георгиевна, вы волшебница! – пробормотал Максим.

– Ну что вы! – смутилась мама.

– В самом деле, – подтвердил Вячеслав. – Давно не ел так вкусно. У вас талант! Что же вы не присядете с нами?

– Ой, нет, мальчики. Я лучше пойду, у меня посуда… А то у вас разговоры тут свои. Общайтесь…

Мама била все рекорды тактичности! Однако прежде чем удалиться, она подложила на тарелку капитана очередной кусок, чем вызвала тихий смешок Вячеслава и развеяла мое удивление мерой такта на сегодняшний вечер.

– Ты ей нравишься, – заявил судебный медик. – Светлана, ваша мама питает расположение к моему другу. Не находите?

Я кисло улыбнулась и сказала:

– Это у них взаимное, Вячеслав. Капитан созванивается с моей мамой чаще, чем это делаю я.

Получилось даже язвительнее, чем хотелось. Ну что у меня за характер?

Максим поперхнулся.

– Свет, вообще-то я беспокоился о тебе. Хотел узнать, как дела, но побоялся разбудить…

– Я в порядке. Спасибо. И спасибо, что вы приехали.

Как сказать, что эти двое были единственными, кроме мамы, с кем я чувствовала себя удивительно спокойно? И дело было не в том, что они давали иллюзию защищенности, а в том, что они легко и как-то естественно воспринимали меня такой, какая я есть. От избытка чувств я покраснела. Тварь шевельнулась в своем углу, но с места не сдвинулась. Я все еще пыталась контролировать ее все время, но теперь это не отнимало столько усилий. Несмотря на весь ужас, к которому мы трое оказались причастны, мне было сейчас хорошо. Так хорошо, как, пожалуй, не было с самого детства.

Глава 8

Галеев перезвонил прямо после совещания. Дежин как ошпаренный выскочил за дверь приемной, краем глаза отметив удивленные глаза Ирины, секретаря. Она, хоть и получила звание младшего лейтенанта после училища и, поговаривали, даже собиралась поступать в вышку, была всего-навсего зеленой девчонкой, не разучившейся удивляться.

– Дежин, слушаю.

Максим прислонился к стене в коридоре и расстегнул давящий воротник рубашки, пытаясь перевести дух после выволочки, полученной от начальства.

– Ты просил, я звоню. Пришли результаты баллистической экспертизы, и лаборатория кое-что прислала. Зайдешь?

– Уже иду, – коротко ответил Дежин и отлепился от стены.

По шее щекотно поползла за воротник капелька пота.

Стараясь не думать о том, что будет делать, если его надежды не оправдаются, Максим взлетел этажом выше, перемахивая через две ступеньки. Дверь в кабинет Галеева была приглашающе приоткрыта. Сам кабинет отличался от дежинского только разлапистым цветком на высоком подоконнике да линолеумом другого оттенка.

– Слушай, капитан, что с тобой творится? – с порога начал Галеев, подозрительно уставившись на Максима.

Дежин и сам понимал, что выглядит, мягко говоря, не по уставу – небритый, взъерошенный, опухший от недосыпа.

– Нормально все, – пробормотал он. – Что там, в актах?

– На, просвещайся.

Майор подвинул к краю стола две жиденьких стопочки бумаги.

Едва начав читать, Максим шумно выдохнул. Напряжение, скопившееся за последние сутки, вылетело из груди вместе с воздухом. Акт баллистической экспертизы слово в слово повторял тот, что был подшит к делу об убийствах в «Уюте» и лежал в сейфе его кабинета.

– Это мой убийца.

– Поздравляю, – саркастически отозвался Галеев. – И мой тоже.

– Ты не понял, я попрошу это дело к себе.

– Да ладно? – Брови Галеева поползли на лоб, одна выше другой, и застыли в таком положении, делая лицо похожим на маску актера из театра кабуки. – А я слышал, что у тебя и твое-то хотят отнять… Куда тебе еще пять неопознанных?

– Не отнимут. Ты не понимаешь, это не два разных дела, это одна цепочка.

Дежина едва не трясло от нетерпения. Чутье подсказывало, что у него в руках сосредоточены все нити, ведущие к разгадке, осталось только разобрать их спутанные концы. Он отложил в сторону одни бумаги и взялся за другие.

Акт химико-токсикологической экспертизы, как всегда пространный, пестрел неудобоваримыми формулировками, вытяжками и прочими терминами, способными взбаламутить мозг нормальному человеку. Но Дежин давно научился читать подобные документы, мгновенно выделяя главное. А не заметить главного он не мог. Изрядная доля веществ среди прочих, обнаруженных в останках обоих азиатов, была будто скопирована из акта, который совсем недавно принес ему похожий на Винни-Пуха майор из наркоконтроля. Это были те самые вещества, которыми, по предположению майора, приторговывал Денис Иванцов, убитый в кафе «Уют». Круг замкнулся.

– Слушай, Семен Андреич… – Максим поднял твердый взгляд на Галеева. – Я сейчас пойду к Красникову, мне нужны эти акты.

– Ишь, шустрый какой! Да он тебя сожрет с потрохами. Думаешь, никто не знает, как он тебя сегодня отделал? С тобой пойду. Не то чтобы я был бы не рад спихнуть тебе это гнилое дельце, но, если не прокатит, помогу, чем смогу.

Майор поднялся из-за стола и достал из сейфа папку с протоколами осмотра места происшествия, копиями запросов в Бюро судебно-медицинской экспертизы и экспертные лаборатории. Максим кивнул.

– Спасибо, Сеня.

– Будешь должен, – проворчал Галеев, оправляя китель.

В отличие от Дежина он всегда одевался по форме и даже с некоторым лоском. Максим вздохнул, застегнул рубашку, повертел шеей в неудобном ярме горловины и поднялся следом за майором.

– Ты что-нибудь успел накопать? – спросил он, дожидаясь, пока Галеев запрет дверь кабинета.

– Когда? – проворчал майор, оборачиваясь. – Только сводку МЧС по происшествиям в районе за последние шесть-восемь недель взял, поскольку Бюро определило наличие мощного взрыва. Я одних запросов на лабораторные исследования останков и лохмотьев штук двадцать насочинял.

– И что там у МЧС?

Дежин закусил губу. Какого черта он сам не догадался?

– Ничего похожего. Да это где угодно могло произойти, мало ли, почему останки прикопали именно там.

– Нет, Семен. Все крутится вокруг Сосновой Поляны. Там, – указал Дежин на папку в руках Галеева, – доказательства. Сейчас заглянем ко мне, я тебе одну любопытную бумагу покажу, она касается одного из моих подстреленных.

Я собиралась на работу, привычно складывая в сумку все необходимое. Тварь неотрывно наблюдала за мной из своего угла. Удивительно, до чего быстро человек способен приспосабливаться к самым невероятным вещам! С того вечера, когда Максим пригласил к нам Вячеслава, а тварь обнаружила, что в нашем мире смертны не только люди, моя жизнь снова изменилась. Тварь, все перемещения которой я ощущала значительно лучше, чем прежде, кормилась теперь исключительно благодаря лесопарку и расположенной неподалеку ветеринарной клинике. Я не перестала вздрагивать каждый раз, когда чувствовала, что она ест, но главным было то, что охота на людей прекратилась. Я и представить себе не могла, сколько разной живности погибает каждый день вокруг нас. Птицы в лесу, кошки, собаки, хомячки… Мне было безумно жалко их всех, а твари оказалось все равно, но убивать самостоятельно она больше не пыталась. Что именно теряет живое существо в момент смерти, так и оставалось для меня загадкой.

Максим приезжал каждый вечер, иногда забирал меня после работы и мы заезжали куда-нибудь поужинать. Мама была в полном восторге, а я… я просто наслаждалась общением, стараясь не задумываться, к чему это может привести.

До работы я добралась удивительно быстро, но не успела даже переодеться, когда Нина, администратор, позвала меня в зал.

– У тебя заявка на выезд, – сообщила она. – Не переодевайся, мне сказали, что машина уже выехала.

– Какой выезд? – не поняла я.

В плане стояли три клиента, у одного из которых, постоянного, сеанс должен был начаться через полчаса.

– Тебя ждет Михаил Яковлевич.

Я застыла. Как-то получилось, что за ворохом последних событий я умудрилась о нем совершенно не вспоминать! Сердце подскочило к горлу, страх заставил его забиться быстрее и сильнее, к лицу прилила кровь.

– Чиримова, ты чего покраснела-то? У тебя что, с ним что-то есть? – недоверчиво поинтересовалась Нина.

Я лихорадочно соображала, как бы отказаться от заявки, но это было совершенно невозможно – отказать такому клиенту было равносильно большому скандалу, а то и потере работы. Пришлось фыркнуть на глупый вопрос администратора как можно натуральнее:

– Скажешь тоже! Посмотри на меня…

Для Нины такого объяснения было вполне достаточно. Недалекая, но красивая, по словам других девочек, она мигом успокоилась на мой счет. Отношения с клиентами были в салоне строжайшим табу, однако Нина надежды не теряла, заигрывая с каждым мало-мальски состоятельным мужчиной. Над ней посмеивались, но всерьез никто – ни работники, ни клиенты – не воспринимал.

Всю дорогу до особняка я провела как на иголках. Тварь беспокойно ворочалась над самой головой, видимо, чувствуя мое состояние. Надо было приготовиться к ответам, ибо такой человек, как Михаил Яковлевич, явно не оставит меня без вопросов. Его обещание расплатиться за свой мифический долг пугало меня не меньше, чем если бы он решил, что это я уложила его в больницу.

– Ну, наконец-то!..

Чтобы хозяин этого дома встречал меня сам, прямо у порога? Нехорошее предчувствие заворочалось в груди. Не помог избавиться от него даже приветливый тон Михаила Яковлевича. Не та я персона, чтобы сильные мира сего бросались мне навстречу. Жаркая ладонь опустилась мне на руку и повелительно потянула вперед. Я поежилась, исключительно в мыслях – выдавать пренебрежение помощью хозяина дома было и глупо, и опасно. Захотелось немедленно позвонить Максиму, и я прикусила губу в горьком сожалении, что не сделала этого сразу. А что я могла ему сказать? Что меня напугал спасенный мною же клиент?

– Как самочувствие, Светочка?

Михаил Яковлевич был в отличном расположении духа. От него так и веяло самодовольством и головокружительным ароматом дорогого парфюма.

– Все хорошо, – промямлила я, гадая, уместно ли будет интересоваться его здоровьем в ответ.

Решила, что не стоит.

Мы не стали подниматься по лестнице, а значит, он вел меня не в массажный кабинет. Это насторожило еще больше. Я прислушалась к твари. Она послушно скользила следом. Кажется, мы прошли большой дом насквозь и вышли во двор. Я услышала плеск воды, птичью перекличку, ветерок принес запах цветов, шаги зазвучали иначе.

– Прекрасная погода, я решил, что здесь нам будет удобнее, – учтиво сообщил мой кавалер. – Присаживайся, Светочка, знакомься – это мой хороший друг, Игорь.

Скрипнуло кресло.

– Добрый день.

Тот, кого хозяин дома назвал Игорем, приподнялся и немедленно опустился обратно, хмыкнув. Видимо сообразил, что я не увижу его галантного порыва. А я застыла, направив все чувства в его сторону. Нет, этого голоса я никогда не слышала и человек определенно не был мне знаком, но вот запах… Тонкий, едва уловимый, совсем не такой густой, как я ощущала в кафе от убийцы и его жертвы, запах был тем же самым!

– Чай, кофе? Может быть, немного вина? – не переставал удивлять меня Михаил Яковлевич.

– Чай. Вино мне нельзя, у нас ведь сеанс.

Я прекрасно понимала, что никакого сеанса не будет, но не делиться же с ними своими догадками?

– Про сеансы мы с тобой еще побеседуем, – пообещал хозяин дома. – А пока расскажи-ка ты о себе.

Удивительно, но чай разливал Игорь. Никакого персонала поблизости я не ощущала.

– Что именно рассказать?

– А все. У меня на твой счет, Светочка, есть кое-какие планы. Если бы не ты, сейчас по этому дому бродили бы мои дальние родственники и бывшие жены, пытаясь урвать кусок пожирнее. Ты меня от путешествия на тот свет спасла, понимаешь? Вот и расскажи, что ты такое сделала и откуда узнала, что вообще что-то делать надо было?

«Из-за тебя все!» – метнула я сердитую мысль в сторону твари, но мое чудовище этого, похоже, не заметило.

Оно висело прямо над сопящим Игорем (я решила, что у него сильно искривлена носовая перегородка) и словно принюхивалось, примерялось.

«Не смей!» – едва не прикрикнула я вслух, и тварь медленно, неохотно перетекла ко мне поближе.

– Ну… – Я замялась, лихорадочно пытаясь собраться с мыслями. – У меня такая работа. Особенная. Я многое могу почувствовать.

«Балда, сейчас он тебя и сцапает!» – промелькнуло запоздалое сожаление.

– Во-от! – удовлетворенно протянул Михаил Яковлевич. – Вот это я и хотел услышать. Не будем ходить вокруг да около, я хочу, чтобы отныне ты работала у меня.

– Но я же и так по вашему звонку приезжаю…

Закончить возражение мне не дали.

– Ты не поняла. В салоне ты больше не работаешь. Работаешь здесь, со мной.

– И что я должна буду делать?

Голос был жалким и противным, таким противным и таким жалким, что я захотела заткнуть уши, лишь бы не слышать своего блеяния.

– Утром и вечером проверять состояние моего организма. Быть под рукой, если мне вдруг опять станет плохо. Конечно, проводить свои сеансы, куда я без твоих волшебных ручек… – Он усмехнулся. – Платить я тебе буду, скажем, десять твоих зарплат в салоне. Машину дам. С водителем. И вообще – ты девушка видная, не сразу поймешь, что с дефектом, может, и в делах пригодишься. Говорят, что у вас, слепых, слух хороший?

Этот самодовольный индюк назвал меня дефективной и даже не заметил, что при этом пытается использовать именно следствие дефекта! Если бы я не боялась его так отчаянно, то уже дала бы волю эмоциям. Но злость пришлось загнать внутрь и думать, как избежать столь прекрасной участи – быть домашней зверушкой богача. Думать мешал Игорь, от которого по-прежнему легким ветерком приносило тревожный запах убийцы. Мешала тварь, которая неизвестно почему проявляла к нему повышенный интерес, мешало то, что он буравил меня тяжелым взглядом и за все время так ничего и не сказал.

– Могу я подумать?

Попытка была обречена на провал, но я не могла не спросить.

– О чем тут думать, Светочка?

Это был не вопрос. Это был отрицательный ответ. Я попалась.

Глава 9

Лом бездумно пялился в окно машины, ни на чем не задерживая взгляд. Ждать Верняка пришлось долго, но его это никак не напрягало – он давно разучился скучать, как и удивляться и еще многое из того, что было свойственно обычным людям.

«По тебе дурка плачет», – частенько слышал он в свой адрес, когда был мальчишкой. Позже произнести такое вслух уже никто не осмеливался, но думали многие. Лом это знал. Ему было безразлично, что творится в головах других людей, он слишком хорошо знал, как ненадежны эти вместилища глупых мыслей и напрасных надежд.

На широких ступенях, придавленных по краям массивными колоннами, показались трое: Верняк, хозяин дома и девчонка с белой тростью. Лом пригляделся. Да, он ее помнил. Та слепая размазня, которую он не стал убивать, когда догнал и застрелил беглеца Матвея. Сквозь обычное равнодушие пробилась искорка интереса: что она может делать здесь, в такой компании?

Девчонку усадили в «Бентли», пафосный, как и особняк с колоннами. Сверкая лаком, автомобиль медленно проехал мимо, к воротам. Верняк, перебросившись парой фраз с хозяином дома, пошел к своей машине. Лом завел двигатель и привычно потянул все пальцы по очереди, до сухих щелчков. Эта манипуляция давно превратилась у него в привычку, доставляя наслаждение и боль одновременно.

– На завод, – коротко бросил Верняк, упаковав в салон свое сухое длинноногое тело.

Лом приподнял и опустил плечи. Он знал, что именно так люди выражают равнодушие. Ему было все равно куда ехать. Для него не существовало невыполнимых просьб Верняка. Лом считал, что обязан ему жизнью. К тому же Верняк всегда платил столько, сколько обещал.

– Кто эта девчонка? – спросил Лом, когда они были уже на полпути к «Фармкому».

Верняк мрачно покосился в его сторону.

– Массажистка. Тебе-то что? Понравилась, что ли? – Он усмехнулся. – Забей. Она слепая. И мутная какая-то. Сам от нее торчит, а мне она не приглянулась. Но дело знает. Спину мне разом вправила. Не болит.

– Понял. Забил.

На самом деле Лом ничего не понял, но не спорить же ему с боссом? Аккуратно лавируя в потоке машин, он сосредоточился на текущей задаче – доставить босса на завод. Возить Верняка или кого бы то ни было еще Лом не любил. Но босс просил редко, только когда знал, что придется пить, или когда уже был под хмельком. Отказать Лом не мог, ведь больше Верняк никому не доверял. Потому и права ему выправил, несмотря на диагноз.

Они познакомились в «Крестах». Лом тогда еще никаким Ломом не был, а был желторотым пацаном, только после армии, вляпавшимся по тупости в чужие разборки. Проблемы с психикой тогда его сильно донимали, он срывался на ровном месте, часто – не по делу. Не выйти ему из камеры живым, если бы не Верняк, который взял его под свое крыло и откупил от пахана. Лома вскоре выпустили, а Верняк ушел на зону, но про него не забыл – вернувшись, нашел и пристроил к делу. И голову поправил, нашел доктора. Лом два года таблетки глотал по расписанию, и теперь ему все было фиолетово. В крапинку.

Верняк откинулся на кожаную спинку сиденья. Позвоночник молчал. Не ныл, не постреливал острыми вспышками боли. Просто был. Верняков и забыл, какое это приятное ощущение – не напрягаться каждую секунду, чтобы удержаться от желания завыть сквозь крепко сжатые челюсти. Боль донимала его годами, то отступая, то возвращаясь снова.

«Не знаю, что там она проделала с Фрайманом, но вот так, за неполный час едва заметных касаний, взяла да сделала то, что не смогли большие доктора. За большие, кстати, деньги. Может Яковлевич и прав, уцепившись за девчонку?» – подумал Верняк. И все-таки она ему не нравилась. Холодок звериного чутья подсказывал – жди беды. Он решил присматривать за новой игрушкой шефа.

– А ее нет, – заявила Дежину смазливая администраторша в массажном салоне, когда Максим, отчаявшись дождаться Свету в машине, решил зайти за ней сам.

– Как нет? – глупо переспросил он, все еще ожидая, что девушка вот-вот появится под аркой входа в рабочую зону салона, занавешенную бренчащими нитками из бамбуковых палочек.

– На выезде она, – равнодушно процедила девица и уткнулась в экран компьютера, всем своим видом давая понять, что Дежин ей неинтересен.

– А когда вернется?

Администратор пожала плечами, не соизволив поднять голову.

– Понятия не имею. Скорее всего, сегодня уже не выйдет, всех ее клиентов уже разобрали или перенесли на другие дни.

«Черт!» – мысленно выругался Максим.

Это на Свету не было похоже – она бы предупредила, ведь знала, что он собирается заехать. За окном мелькнула темная крыша автомобиля, хлопнула дверь, тонко звякнул колокольчик у входа. Еще не успев обернуться, Максим уже знал, кто вошел в просторный холл – подсказало негромкое постукивание трости.

– Максим, прости! Я так надеялась, что застану тебя здесь!

Девица за стойкой неожиданно очнулась и с удивлением вытаращилась на Свету, потом перевела глаза на Дежина. На этот раз во взгляде читалось неприкрытое любопытство.

– Могла бы позвонить.

Дежин подхватил Светлану под локоть, поймав посреди холла.

Девушка развернулась и по инерции уткнулась носом ему в грудь. Тонкие брови администраторши изогнулись чайками и взлетели куда-то под челку, она привстала за стойкой, изумленно наблюдая за разыгравшейся в салоне сценкой.

Максим приобнял Свету и почувствовал, что девушку трясет.

– Все, поехали домой, мне сказали, что для тебя на сегодня работы нет.

На слове «работа» Света издала странный звук, похожий на всхлип, и Дежин заглянул ей в лицо. На нем не отражалось никаких эмоций, глаза смотрели мимо него и сухо блестели. Только на виске часто-часто билась голубая венка. Максим по-хозяйски отобрал у девушки трость и вывел из салона на улицу, обнимая за плечи. Прямо напротив входа стоял новый люксовый «Бентли». Возле приоткрытой пассажирской двери скучал пожилой водитель в черном костюме, на который не хватило бы всей дежинской зарплаты за полгода. Под пиджаком сияла белоснежная рубашка. Так что в целом он напоминал мультипликационного пингвина.

– Я вам еще нужен? – шагнул водитель навстречу Дежину и Светлане, обращаясь к девушке.

– Нет. Спасибо, – вежливо отказалась она.

Максим повернул к своей машине, увлекая Свету, за их спинами мягко чавкнула дверь дорогой иномарки.

– Что это было? – не удержался он.

– Давай уйдем, – невпопад отозвалась Света, прижимаясь к его боку, как показалось Дежину, испуганно.

Он оглянулся и зафиксировал в памяти номер отъезжающей машины.

По дороге, выслушав рассказ Светы о том самом клиенте и его ненавязчивом предложении, Дежин хмыкнул:

– Ну, допустим, бояться тебе нечего. Кем бы он себя ни воображал, этот твой Михаил Яковлевич, рабство в нашей стране противозаконно. А если серьезно – стоит ли так расстраиваться? Больше не будешь гнуть спину в салоне. Один-единственный клиент, который обещает неплохо платить, – да за такое любая из ваших девчонок смело родину продаст! Я его пробью по нашей базе, узнаем, что за птица такая. И вообще – если этот мешок с деньгами считает, что ты ему так нужна, пусть принимает твои условия.

Света хмурилась, туда-сюда проворачивая трость между ладоней, словно пыталась развести с ее помощью огонь прямо в салоне машины.

– Ты не понимаешь, Максим. Я работаю в салоне потому, что мне это нравится, но дело даже не в этом. Да, – повернулась она к Дежину, и в голосе зазвенели близкие слезы, – я испугалась! Это такой тип людей, для которых я, ты, законы – все это не имеет значения. Единственное, чем они дорожат, собственная персона. Все остальные для них даже не люди, а так, инструменты. Я не хочу быть инструментом, но не умею противостоять такому напору.

– Спокойно, малыш. Ты себя недооцениваешь. Противостоять твари ты, значит, сумела, а какому-то жирному старому козлу боишься? Давай поступим так: я все о нем разузнаю, а ты пару дней поделаешь вид, что тебя устроило его предложение. Договорились? Если что, звони мне сразу же.

– Не смогу. У него в доме не разрешены телефоны. Такие правила.

– Бред собачий, – ругнулся Дежин. – Я что-нибудь придумаю. Обещаю, надолго ты у него не задержишься, только если сама решишь, что это безопасно.

– Небезопасно, – упрямо мотнула она головой и неожиданно воскликнула: – Максим! Я чуть не забыла! Его друг. Гость. Не знаю, кто это был в действительности. Зовут Игорь – неприятный тип, холодный, немногословный, с разбитым в хлам позвоночником. От него пахло, как от убийцы из кафе, только слабо. Не от тела, только от одежды.

– Что?

Дежин сцепил пальцы на руле, едва не раздавив зажатую между ними сигарету.

– Ну да. Михаил Яковлевич был не один, когда я приехала. Но его гость – не тот, кто стрелял в Дениса. Другая комплекция, другой голос.

Дежин сжал челюсти. Амбиции, долг, охотничий инстинкт следователя всколыхнулись в нем мощной волной предположений и вариантов действия, но натолкнулись на монолитную преграду личного отношения к Свете. Язык шевельнулся в замкнутом пространстве закрытого рта, готовый немедленно предложить девушке разузнать у клиента, кто таков этот его друг, фамилию хотя бы, и Дежин скрипнул зубами. Ему показалось, что они раскрошатся от усилия – в стремлении держать рот на замке он сжал челюсти слишком сильно, так, что заныло за ушами. Вот теперь новая работа девушки перестала казаться ему безопасной.

– Когда ты должна к нему ехать? – с трудом концентрируясь на дороге, спросил Дежин.

– Завтра в восемь утра, – вздохнула Света.

Как назло на девять у него был назначен допрос задержанного по одному из текущих дел. Чтобы успеть добраться до изолятора временного содержания на Захарьевской, из дома нужно выбираться не меньше чем за час. Дежин физически не мог оказаться в двух местах одновременно. Приказав себе не мельтешить, Максим выдернул из пачки очередную сигарету, но, покосившись на Свету, закуривать не стал, а просто мял ее в пальцах, пытаясь успокоить скачущие мысли.

– Я отправлю к твоему дому человека, он проследит за машиной до дома твоего клиента, пока я буду занят. Потом сам подъеду, договорились? – предложил Дежин, когда они уже вышли из машины во дворе Светиного дома.

– Ой, Максим, может не надо? – вдруг воспротивилась она. – Это же похоже на использование служебного положения в личных целях. Так, кажется, говорят?

– Так оно и было бы, – улыбнулся Максим, глядя, как она с потрясающей уверенностью прикладывает бляшку магнитного ключа к замку парадной – не на ощупь, а машинально, так, как это делают зрячие, – если бы не возникла фигура таинственного Игоря. Твое наблюдение дает мне право интересоваться его личностью и личностью твоего клиента в рамках дела. Так что все вполне законно.

– Ух! – Света задержалась возле ступеней и впервые за вечер слабо улыбнулась. – Я об этом не подумала, капитан.

Глава 10

Если ты не родился слепым, то потеря зрения, в каком бы возрасте она ни произошла, всегда большой стресс. Я слепла быстро и однажды оказалась в кромешной тьме. Сначала я просто блуждала в ней, и это вовсе не фигура речи. Как бы мама ни старалась подготовить меня к тому, что ждет впереди, она не знала, каково это на самом деле. Но постепенно то, что я привыкла видеть, начинало ощущаться иначе. Телом я научилась чувствовать близкие предметы, их расположение, примерный размер, даже форму. Кожа на пальцах чутко различала фактуру. Слух и обоняние обострились, превращая меня не то в дельфина, не то в летучую мышь. И только одно новое ощущение оставалось неизменным – в этой темноте я была одна, как и каждый незрячий, отделенная от остальных людей стеной собственного мрака. А теперь в этой темноте со мной жила Тварь. Постоянное опасение, что привязавшееся ко мне существо может натворить бед, вынуждало меня работать в режиме мобильного телефона, который непрерывно шлет запросы станциям сотовой связи. Мое безмолвное «ты где?» и его – толкающее вязкой волной – «я здесь» незаметно превратились в привычку, в механическое действие, почти не затрагивающее сознание. Такая неестественная близость понуждала меня на поиск диалога, но с этим все обстояло куда сложнее, чем с перекличкой.

От моего дома до особняка Михаила Яковлевича примерно сорок пять минут езды. В замкнутом пространстве кабины мы с Тварью были одни, и я пыталась в который уже раз поговорить. Беда в том, что Тварь не понимала слов. Она отлично воспринимала мои эмоции, особенно гнев и страх, и неплохо – мысленные образы. Но моя зрительная память ограничивалась совсем небольшим отрезком времени, да и те образы, которые я могла вызвать в памяти, изрядно потускнели. Пытаясь отвлечься от невеселых раздумий на тему первого рабочего дня в качестве игрушки сумасбродного клиента, от тщетных попыток угадать, следит ли за нашей машиной кто-то из коллег Максима, я толкнула мирно распластавшуюся над головой Тварь.

«Мама», – пыталась я втолковать ей, вызывая в памяти мамин голос, тепло ее маленьких ладоней, головокружительно родной запах.

И сразу, без перехода, вытаскивала на свет ранящее воспоминание о хосписе, где тварей было несколько. Она съежилась, если можно так сказать о бестелесном существе. По моим представлениям, она просто уменьшилась раза в два – в салоне машины стало ощутимо больше воздуха. Кажется, она поняла! Вот только радости я что-то не почувствовала. Создавалось впечатление, что моя Тварь боится остальных. Может быть, среди них и вовсе не было ее родителей? Или они не так заботливы со своими отпрысками? Рисовать эмоциями трудно. Я вздохнула и напоследок придавила ее страхом вместе с картинкой из хосписа, просто чтобы убедиться, что поняла правильно. Благо страхов я натерпелась за последнее время предостаточно. Тварь ужалась еще больше и вытянула из моей памяти скулящего щенка.

«Вот так-то, Светик. Вряд ли удастся получить помощь в поисках остальных от того, кто этого вовсе не жаждет», – огорченно резюмировала я и коснулась испуганного существа успокаивающим воспоминанием – мама гладит меня по голове, ревущую, растерянную, в один из самых первых, страшных дней полной слепоты.

Существо дернулось, рывками расплылось надо мной, расслабляясь осторожно и недоверчиво, словно принюхивалось. Машина вошла в поворот, меня плавно качнуло вправо, потом влево, и движение прекратилось. Мы приехали.

Пока Дежин вел утомительно-бесполезный допрос подследственного, ушедшего в глухую несознанку, его отключенный телефон методично собирал пропущенные сообщения и звонки. Допрашиваемый Огоньков, щуплый, сутулый, какой-то весь потасканный, несмотря на неполных двадцать лет, вел себя дерзко и вызывающе. Дежину хотелось от души залепить парню оплеуху, да такую, чтобы разом выбила из тупой башки надежды на хорошего адвоката и помощь довольно состоятельных родителей – тому светило лет шесть, даже если он и дальше продолжит кривляться на допросах. Вместо этого приходилось методично тыкать зарвавшегося щенка носом в несоответствия теперешних и его же ранних показаний и мысленно желать ему провалиться в ад еще до суда.

Злой и вымотанный, Максим вывалился из дверей изолятора временного содержания на перегретый асфальт и, сунув сигарету в зубы, включил наконец телефон. Шесть сообщений и четыре непринятых вызова. И – ни одного от Светы! Он подавил вздох и принялся читать.

Василий отчитался о результатах наблюдения за автомобилем клиента – «Бентли» принадлежал Фрайману М. Я. Дежин поморщился – где-то он уже слышал эту фамилию, причем совсем недавно. Адрес в сообщении тоже имелся. Светин клиент скромностью не отличался и устроился жить на Крестовском острове. Это не понравилось Максиму еще больше, не любил он таких царьков, сколько бы чего к ним ни тянулось, вечно они сухими из воды выходили.

Выслушав механическое «в настоящий момент абонент недоступен» по Светланиному номеру, Дежин загрузился в машину и решил наведаться по адресу Фраймана М. Я. Вырулив со стоянки, он набрал Славика – все пропущенные вызовы были от него.

– Сам привет! – буркнул Вощин, не давая Максиму раскрыть рот. – Знаю, занят был. Все мы по уши занятые люди. Сидишь?

– Рулю.

– Я бы притормозил на твоем месте. Нюх у тебя, Дежин, куда тому Мухтару! Мне из городского морга стукнули. Нашего полку прибыло. И продолжает прибывать, дружок. – Максим напрягся, открыл было рот, но Вощин продолжил, не делая пауз: – Только самый смак не в этом, а в том, откуда прибывают обработанные тварями тела.

– Ну! – взвился Максим, которого едва пот не прошиб.

Он был почти уверен, что знает откуда.

– Некий завод «Фармком», Шерлок. Двое скончались на производстве, еще один – прямо за проходной. Это только те, о ком мне сообщили. Все случаи признаны смертью от естественных причин.

– Да! – Дежин стукнул кулаком по рулю. – Ватсон, тебе цены нет, ты в курсе?

– Разумеется, – усмехнулся Славик. – Тела будешь затребовать? Если да, то поторопись, а то эксгумировать придется.

– Черт! – Дежин нахмурился. – На каком основании? Мы опять упремся в необъяснимое… Я подумаю, как это обставить. Спасибо, Славка!

Уповая на то, что со Светой ничего не случилось, Дежин развернулся перед носом зазевавшегося дятла в новеньком ярко-синем «Киа» и набрал Василия, велев ему дожидаться, пока Свету не отвезут обратно домой. Тихо матерясь, он продрался сквозь пробки к конторе и птицей взлетел на третий этаж.

– У себя?

Секретарь удивленно вскинула аккуратные брови.

– Да.

Остальное уже летело Дежину в спину:

– Как доложить? Капитан, куда вы…

Он просунул голову за дверь одновременно с «разрешите войти?» и переступил порог кабинета, не дожидаясь ответа. Паркуясь, Максим вспомнил, в связи с чем всплывал Светин клиент. Фамилия абстрактного еще секунду назад Михаила Яковлевича заставила Дежина вздрогнуть и едва не выпустить руль. Он столько времени потратил, чтобы найти человека, которому по факту принадлежит единственный в районе объект, на котором возможна одновременная концентрация всех веществ из целого букета, обнаруженного химиками на вещах неопознанного трупа из кафе! Идею подал Славик, а Дежин и его группа перевернули вверх дном половину города. Это была зацепка – пусть маленькая и почти не дающая надежды на раскрытие личности погибшего, не говоря уже об убийце, но тем не менее сдвинувшая дело с мертвой точки. Именно Михаил Яковлевич Фрайман, помимо всего прочего, являлся мажоритарным держателем акций завода «Фармком». Но фактически руководил предприятием совсем другой человек – Машевский Олег Ефимович. Это-то и сбило Дежина с толку. По доступным сведениям, «Фармком» оказался вполне преуспевающим предприятием по производству разнообразного фармацевтического и химического сырья. Дежин даже успел получить образец изготовленного там формалина и отправить его на экспертизу для сравнения со следами, обнаруженными на одежде убитого. Теперь у него появилось законное основание для запроса на визит в «Фармком», и удержать его было невозможно.

Полковник Красников мрачно уставился на Дежина. К счастью, он был не из тех, для кого субординация важнее дела. Хотя – и Максим это неоднократно проверял на собственной шкуре – если важность дела покажется полковнику сомнительной, за нарушение субординации придется огрести по полной.

– Что за аврал, капитан Дежин? Я был уверен, что вы занимаетесь Огоньковым. Он что, дал признательные?

– Никак нет, – выдавил Максим, стараясь выровнять дыхание. – Я по другому делу. В делах об убийстве в «Уюте» и захоронении в лесопарке появилась зацепка. Мне нужно постановление суда для визита на завод «Фармком».

– Что за зацепка? Что за завод? Дежин, с тобой невозможно работать! Ты когда-нибудь научишься соблюдать протокол? – рявкнул начальник отдела.

Максим едва не улыбнулся. Нарочито-грозный рев Красникова сильно отличался от действительно страшного металла, которым звенел его голос в минуты настоящего гнева.

– Я доложу в установленном порядке, товарищ полковник! Потом! Моя свидетельница столкнулась с незнакомцем, имеющим сходство с убийцей, в доме у некоего Фраймана. Этот незнакомец, по ее словам, работает на последнего. А сам Фрайман является владельцем контрольного пакета акций «Фармкома»! Кроме того, на заводе производят те же химические вещества, следы которых обнаружены на одежде неопознанного трупа из «Уюта».

– Погоди ты, не части, – осадил Дежина полковник. – Она же слепая, свидетельница твоя, если я не ошибаюсь?

– Так точно. У слепых сильно развито обоняние, товарищ полковник. Компенсаторное замещение. Она этого незнакомца по запаху определила. У меня и в протоколах отмечено, что убийца и убитый неизвестный одинаково пахли. Химики всю раскладку по веществам прислали, все задокументировано…

Дежин с трудом пытался сохранить спокойствие, но видел, что Красникова его попытки не убедили.

– Ладно, не дергайся – проворчал полковник. – Пиши запрос в суд. Я одобрю. Но, Дежин, еще раз явишься вот так, клянусь, влеплю выговор! И оформи все как положено!

– Есть, товарищ полковник! – Максим вытянулся перед столом начальника отдела, втайне радуясь, что утренняя поездка вынудила его одеться по форме и сейчас он хотя бы не раздражал полковника линялыми джинсами.

Лом, не торопясь, двигался за черным «Бентли» и следовавшим за ним неприметным серо-голубым «Фольксвагеном Гольф», аккуратно лавируя в потоке машин и стараясь не упустить из виду автомобиль, который вез слепую девушку. Что бы ни говорил босс, а на нее у Лома имелись свои планы. Для начала он хотел бы выяснить, где у птички гнездышко. Видавшая виды, но крепкая «Мазда», подарок босса, басовито порыкивала прохудившимся резонатором, но этот звук терялся в дорожном шуме и городской суете и думать Лому не мешал.

«Интересно, – размышлял он, – а Верняк знает, что за его шефом следят?».

Не то чтобы ему было действительно интересно, но строить простые логические цепочки он умел – Верняк зависел от своего шефа, а он, Лом, зависел от Верняка. Значит, стоило босса предупредить, но – потом, после того, как поближе познакомится со своей несостоявшейся жертвой.

Глава 11

Михаил, покряхтывая, сполз с массажного стола и накинул халат на плечи, поросшие курчавой черной шерстью. В противовес к почти лысой голове он был волосат телом, как медведь, но наготы не стеснялся в принципе, а уж перед слепой девчонкой и подавно, просто легкость, обычная после сеанса, сегодня сопровождалась небольшим ознобом. Света отошла к низкой кушетке у стены и присела, смиренно сложив руки на коленях. Он задержался возле аквариума, где сорокасантиметровая прожорливая рыба-акула с ленивой грацией гоняла свой обед – парочку серебристых рыбешек помельче.

– Переодевайся, Светик. Я пришлю за тобой.

Выражение лица девушки не изменилось. Красиво оттененные густыми ресницами глаза смотрели точно на Фраймана.

– Хорошо, Михаил Яковлевич.

Девчонка была загадкой, из тех, что разгадать, возможно, и не удастся, но не поставить себе на службу было бы глупостью. Она сумела вытащить его из лап смерти (в том, что это была именно смерть, Фрайман не сомневался ни секунды), значит, нужна ему, ведь на тот свет в ближайшее время он не собирался.

Облачившись в придирчиво отобранный костюм и удобные итальянские туфли, которые ему шили на заказ, всегда одной и той же модели, Михаил (он и сам себя никогда не воспринимал Моисеем, а еще хуже – Мосей, как величала жена и вся ее крикливая праздная родня там, в выжженном солнцем Израиле) вышел на террасу. На столе красовался завтрак на одну персону.

– Приведи ко мне девочку, – велел он Фазилю, безмолвно ожидавшему распоряжений, – и накрой для нее.

В аккуратном крохотном парке позади основательно перестроенного особняка громко перекликались птицы, фонтан неустанно журчал успокаивающей мантрой, плотная стена деревьев вдоль глухого забора не позволяла проникнуть шуму с близкой дороги и дарила прохладу даже в самый жаркий день. Этот дом, останки его, Фрайман приобрел в середине девяностых даже не за деньги – за услугу. Долго не мог приступить к ремонту, в те годы ему редко хватало времени в сутках. Но скоро десять лет, как он перебрался сюда, и это было единственным местом в мире, которое Михаил считал своим домом. Дом в Кфар-Саве (Кфар-Сабе, как произносят местные), который он купил для жены и детей, так и не стал ему родным. Не вынес тогдашний Миша-Умник унылых прелестей репатриации, двух лет не прошло, как сбежал обратно в Россию. Как раз к дележке большого пирога и поспел. Лиля с детьми, разумеется, остались на исторической родине, а позже к ним присоединилась родня жены, что сделало визиты Фраймана редкими и максимально короткими. А теперь, когда дочь благополучно вышла замуж за американского еврея (весьма полезного и неглупого молодого человека), а сын оканчивал университет в Глазго, семейные встречи в Израиле стали еще большей редкостью.

Миша-Умник… Фрайман покрутил шеей в жестком ошейнике новой рубашки. Вспомнится же! Жив ли хоть кто-то из тех, кто помнил его дурацкую кличку?

Михаила всю жизнь считали пронырливым ловкачом, а он всего лишь умел вовремя заметить и использовать шансы. И при этом всегда оставаться в тени, так, что комар носа не подточит. Во всяком случае, до сих пор. Липкий холод конца он запомнил отчетливо. Так отчетливо, что казалось, тот так и застрял маленькой острой льдинкой где-то в груди, но не таскать же девчонку за собой повсюду!..

Когда Фазиль привел ее на террасу, Михаил предложил разделить с ним завтрак. Девушка отказалась. Знала бы глупая птаха, что такая честь выпадает немногим! Но чашку чая из рук Фазиля приняла и, удивленно вдохнув густой аромат, улыбнулась:

– Какой прекрасный запах, спасибо.

– Это особый сорт, Светик, – благодушно отозвался Фрайман, разглядывая девушку.

Слегка напряжена, но больше не испугана, как накануне. Довольно красивая. Если не знать, что слепая, – сразу и не заметишь. До вчерашнего дня Михаил к ней не приглядывался – много чести, а теперь убедился – она действительно напоминает ему Анну. Вот только глаза у той были другими – невозможно-синими, с поволокой. Никогда и ни у кого больше не видел Фрайман таких глаз.

Миша Фрайман, воспитанный мальчик из скромной еврейской семьи, был от Ани Ковалевой без ума с шестого класса. И Аня, красавица-гордячка, даром что сирота на попечении бабушки, Мишу никогда не отталкивала. К десятому классу они уже решили, что обязательно поженятся, и ходили везде вместе, целомудренно держась за руки. Вот только отец девочку не привечал, а Мише не раз выговаривал за то, что «головы друг другу дурите».

«Повзрослеешь, – говорил он, – поймешь, что тебе нужна другая женщина».

И оказался прав, за что Миша возненавидел его со всем пылом раненого сердца. На ручейке, который петлял по всей Дворцовой во время выпускного, встретила Анна другого – молодого солдатика-курсантика, да и укатила за ним куда-то на Дальний Восток. Отец сосватал Мише Лилю – полненькую хохотушку из порядочной еврейской семьи.

«Из порядочно зажиточной», – злился Миша, но на самом деле ему было все равно.

Его способность любить оказалась одноразовой. То ли из чувства самосохранения, то ли по причине выгоревшей от смертельной раны души Миша, Михаил Яковлевич Фрайман, больше никогда никого не любил. Даже к детям своим испытывал скорее благодушное любопытство. Лиля давно смирилась, тем более что муж обладал нужной хваткой и семья никогда ни в чем не нуждалась. Так и вышло, что все интересы Михаила вращались вокруг бизнеса. Начал он, вернувшись из Израиля, с мелочей, а теперь у него в активе было около пятидесяти миллионов в твердой валюте, вложенных в предприятия и растущих на счетах надежных банков нескольких стран. Время от времени Фрайман брался спонсировать стартапы или научные разработки. Особенно если это касалось фармацевтики. Львиная доля его средств была вложена в фармацевтические предприятия, и он даже обзавелся собственным. Правда, как всегда, через подставных лиц и наименее обременительным в смысле лицензирования – «Фармком» всего лишь производил сырье, зато и локтями толкаться пришлось меньше. Среди серьезных производителей лекарственных препаратов случайных людей быть не могло, и конкуренция была жесткой, если не сказать жестокой.

Позволив девушке оценить достоинства чая, Фрайман заговорил:

– Поступим так: сегодня воспользуешься моей машиной еще раз. Сейчас водитель отвезет тебя домой и к шести заедет снова. У меня переговоры, вернусь к семи. Посмотришь на мой организм – теперь сложно ему доверять, – и все. Свободна до утра. Завтра определю тебе машину с водителем. Будет при тебе. Если понадобишься, вызову. И вот еще что…

Я сменила рабочую одежду на джинсы с футболкой, напряженно прислушиваясь к звукам в доме, но из-за толстых стен до массажной мало что долетало. Да еще аэратор бурчал довольно громко. Мой клиент вел себя как обычно, ни словом не обмолвившись о дальнейшем, и оставалось только гадать и ждать. От нечего делать я пихнула Тварь. Та лениво пошевелилась. Привычный холодок скользнул по моему позвоночнику, когда она подползла поближе. Я, собственно, ничего от нее не хотела (кроме того, чтобы она исчезла из моей жизни, разумеется), но вдруг меня осенило. Тварь ведь едва не сожрала Михаила Яковлевича живьем. Может, она и у него в мозгах покопаться успела, как копалась в моих? Я попыталась воспроизвести в памяти момент нападения, почти физически ощутив под руками потные круглые бока хрипящего мужчины, свой подбородок, уткнувшийся ему в загривок, поросший жестким волосом, невыносимый запах пота и страха, одновременно стараясь превратить свои ощущения в вопрос. Кажется, даже запыхтела от натуги.

Тварь дернулась, сместилась со своего места, и я с ужасом поняла, что она обнимает меня за плечи на манер воротника или бабушкиной шали. Никакой тяжести, никакого прикосновения – только усилившийся холодок и гадкий бег мурашек по всему телу, заставивший волосы зашевелиться на голове. Едва не взвизгнув от неожиданности, я хотела отпихнуть Тварь, но в голове вдруг пронеслась размытая вереница картинок, которые не имели ко мне абсолютно никакого отношения.

Все, что я когда-то видела своими глазами, хранится в памяти. Иногда я, как какой-нибудь скряга-коллекционер, вытаскиваю свои сокровища и разглядываю их, перебираю, с горечью замечая, что некоторые тускнеют со временем, размываются и блекнут, а некоторые и вовсе пропадают. Так что я была абсолютно уверена, что тощего старика с нездоровым блеском в глазах я никогда не видела. Как не видела полную, очень красивую немолодую женщину в пестром платье, которая быстро-быстро шевелила яркими губами, то и дело странно выпячивая их, словно для поцелуя… Это были не мои воспоминания!

«Да, молодец!» – послала я Твари сигнал, дрожа от ужаса и радостного ощущения победы, как будто открытие совершила.

Мое чудовище, правильно истолковав сигнал, принялось радостно вываливать сумятицу разрозненных немых сценок, выуженных из памяти Михаила Яковлевича. Надеялась, что это было так. Калейдоскоп ярких вспышек вызвал тошноту и заставил меня вцепиться руками в край низкого диванчика.

«Стоп!» – Защищаясь, я отпихнула Тварь, зачем-то взмахнув руками.

Воротник исчез, Тварь шмыгнула обратно к потолку, потревожив загустевший воздух в комнате, и расплющилась там. Надеясь, что не причинила ей ненужной боли, я осторожно коснулась существа мыслью (нелепое определение, но именно так оно и было), вложив в это прикосновение всю симпатию, которой по идее у меня не должно было быть.

Продолжить общение нам не дали. Сначала за дверью прозвучали шаги, потом легкий ток воздуха сообщил мне, что бесшумно открылась дверь в массажный кабинет, и только после этого мягкий, вкрадчивый незнакомый голос позвал:

– Свэта? Тибэ нада хадыть. Хазяин ждьет.

Говоривший с жутким акцентом посыльный так и остался стоять в дверях. Пустая правая ладонь машинально сжалась на эфемерной ручке отсутствующей трости. Ее вместе с телефоном и верхней одеждой, как обычно, забрали у меня на входе в дом. Я неплохо помнила расположение предметов в кабинете, но привычка взяла верх – до двери пошла, касаясь стены, и только у выхода незнакомец робко коснулся моего локтя, предлагая помощь. Мы спустились на первый этаж и добрели до открытой веранды. Мой провожатый молчал, но вел себя исключительно почтительно. Думаю, почтительность эта распространялась на меня постольку-поскольку, а направлена была исключительно на хозяина дома.

Благоухающий дорогим, но, на мой взгляд, слишком сладким парфюмом Михаил Яковлевич предложил мне позавтракать. Интересно, как он себе это представлял? Я крайне редко (исключением был «Уют») ем вне дома. Перспектива заляпать одежду или пронести ложку мимо тарелки не слишком меня воодушевляет. Но на чай согласилась – пить хотелось ужасно. Очень плотный, необычный аромат напитка меня удивил. На вкус он оказался терпким, немного горчил, прокатывался по языку, по горлу, словно шарик, и оставлял удивительное послевкусие. У богатых свои привычки! Мой клиент (наверное, он теперь и не клиент… а как? наниматель?) помалкивал, пока я не выдула всю чашку, а потом заявил, что предоставит мне машину и будет дергать к себе, когда ему заблагорассудится! Пока я возмущенно разевала рот для ответа, он цапнул меня за руку и вложил в нее кусок плоского пластика – кредитку.

– Пин-код – число и месяц твоего рождения, – заявил он. – Думаю, мама справится с банкоматом? Немного денег никогда не помешает, правда? Это аванс.

Тварь, заинтересованно вьющаяся вокруг косноязычного работника, который молча присутствовал где-то за моей спиной, в районе входа в дом, почуяла мой гнев и растерянность, придвинулась поближе, едва не опускаясь на голову Михаила Яковлевича. Пришлось ее отпихнуть. Защищает она меня, что ли? Мне до ужаса хотелось уйти из этого дома, от слащаво-вежливых, но таких пустых слов чокнутого богатея, хотелось позвонить Максиму, которого, напуганная сама, я вчера тоже заставила насторожиться. Надо было его успокоить, потому что теперь мне было ясно – ничегошеньки мне не грозит, кроме извращенной формы рабства. Я действительно превратилась в новую игрушку богатея, но это пройдет, как только пройдет его страх. Я уж постараюсь…

Глава 12

Дежин, который едва живым выполз из здания суда, чувствовал себя вконец избегавшейся собакой, вывалившей язык и тяжело поводящей боками. Однако добиться санкции на проверку такого объекта, как «Фармком», за неполный рабочий день того стоило. Он стянул с себя китель, забрался в перегретый на солнце салон машины и, не закрывая дверь, набрал номер Светы. Три, четыре, пять долгих гудков… Кровь запульсировала в висках. Она должна быть дома! Наружка сообщила, что девушку высадили возле парадной…

– Максим!

Он едва не выронил трубку от неожиданности, когда Света наконец ответила на звонок.

– Ты как? – выдохнул Дежин, проглотив едва не вырвавшееся «слава богу!».

С ума сойти, что она с ним делает!

– Все в порядке. Ты сегодня заедешь?

То ли Света совсем не умела врать, то ли Дежин в силу профдеформации научился распознавать фальшь по одному только намеку, но он ясно почувствовал, что до «все в порядке» Светлане далеко. Захотелось бросить все к чертям и рвануть к ней немедленно. Сделав над собой усилие, Максим как можно спокойнее попросил:

– Побудь дома, пожалуйста. Я обязательно приеду. Как только закончу – сразу к тебе, договорились?

– Договорились.

Скорее всего, ровный голос должен был скрыть разочарование, но получилось плохо.

В машине воняло перегретым пластиком и застарелым табачным дымом. С сожалением вспомнив о том, что сто раз собирался прохимчистить салон – каково здесь находиться Свете с ее обостренным обонянием? – и снова этого не сделал, Дежин воткнулся в еле ползущую вечернюю пробку. Благо, ехать было недалеко, всего несколько кварталов, и оставался шанс на то, что он еще успеет застать полковника на месте.

Выследить девчонку оказалось проще простого. Лом не стал заезжать в длинный узкий проезд вдоль убогой пятиэтажки, куда с трудом втиснулся бронированный автомобиль. Он бросил свою колымагу прямо на улице, когда те, кто следил за «Бентли» из «Фольксвагена», даже не стали притормаживать – проехали мимо поворота во дворы и исчезли в потоке машин. Лом быстро прошел вдоль соседнего дома, не выпуская «Бентли» из поля зрения, дождался, пока девчонка выйдет, а машина отъедет, и в несколько широких шагов преодолел крохотную детскую площадку. Задержавшись за пышным кустом сирени, он принялся разглядывать девчонку сквозь небольшую прореху в листве. Очень уверенно, словно и не слепая вовсе, она направилась к двери парадной, почти не касаясь земли тонкой тростью. Лом напрягся. Он собирался успеть заскочить внутрь следом за девчонкой, пока не закроется дверь, но она внезапно остановилась, принялась копаться в сумке и не сразу извлекла на свет верещащий телефон. Наблюдать за ней было интересно – девчонка не крутила головой по сторонам, не сканировала окрестности с видом оголодавшей сучки, как это делало большинство ее сверстниц. Она казалась такой сосредоточенной, такой серьезной, что Лом невольно растянул губы в улыбке и сглотнул набежавшую слюну. Как он не заметил тогда, в первый раз, что она такая – безыскусная, чистая, простая? Да еще и слепая! Идеальная женщина… Со скоростью, заставившей его ощутить тень давно забытого чувства удивления, его первоначальный план сменился новым. Не выпуская девушку из поля зрения, он представил ее в своей квартире, на кровати. В его воображении она выглядела покорной и доверчивой, смущенно прикрывала ладонями обнаженную грудь, глядя прямо перед собой. Джинсы неожиданно стали тесными, в паху появилась тянущая боль.

Она набрала код замка и потянула дверь на себя. Лом выскользнул из своего укрытия. При внешней неуклюжести он умел двигаться почти молниеносно и совершенно бесшумно. Для человека, считавшего, что способность хладнокровно убивать – дар, это было одной из необходимостей наравне с меткостью или физической силой. Ему нравилось приносить людям смерть.

В тот день ему исполнилось десять. Он был обычным мальчишкой, может быть, чуть более полным и высоким, чем сверстники, чуть менее сдержанным, слишком погруженным в себя, но до ПНД было тогда еще далеко.

Все произошло слишком быстро, чтобы он мог как-то повлиять на происходящее. Дворовая собака была старой и вечно подтаскивала заднюю лапу, так что увернуться от несущейся по двору машины она не успела. Удар был таким сильным, что дворняга отлетела в кусты, с треском ломая ветки. Он подбежал, опустился на колени и прополз в пролом, полный зеленоватого полумрака. Оттуда на него уставился один блестящий карий глаз. Собака лежала на боку, не поднимая головы, из носа текла кровь – темная на черном, пузырями лопаясь на дырочках ноздрей. Он не знал, что собаки умеют плакать, но карий глаз был полон муки и слез. Зрение вдруг обострилось, все стало болезненно четким. С неожиданной жадностью он смотрел, как надулся и лопнул последний кровавый пузырь, и тогда перевел взгляд на собачий глаз. Там больше не было боли. Не было слез. Больше не было жизни. Это оказалось так просто! Только что старая псина ковыляла на помойку за едой, и вот ее уже нет. Нет совсем.

Когда мама помогла ему выбраться из кустов и пыталась утешить, считая, что он потрясен, она просто не понимала – он потрясен совсем не ужасом смерти. Он потрясен и зачарован ее восхитительной простотой. А собака… Она вовсе не была бедняжкой и не нуждалась в жалости. Ее ведь больше не существовало. Смерть решала все проблемы с легкостью и изяществом. Самая простая и понятная вещь на свете.

…Заходить в парадную он больше не собирался, просто хотел оказаться немного ближе и был в двух шагах от девушки, когда она внезапно замерла на месте. Полуоткрытая железная дверь упиралась ей в правое плечо. Одну ногу она успела перенести через порог, вторая все еще оставалась снаружи. Лом тоже застыл, интуитивно ощутив опасность.

Медленно оглянувшись через плечо, словно могла что-то увидеть, она напряженно произнесла:

– Я знаю, кто вы. Знаю ваш запах.

В тот же миг рассыпался весь морок. Она была не просто хуже всех остальных (те были всего лишь неестественными глупыми куклами) – она была хищной, опасной соперницей. Она тоже несла в себе смерть! Лом прыгнул вперед, врезался в девчонку и втолкнул ее в полумрак парадной.

Она бы упала от удара, но Лом не позволил. С легкостью развернул к себе лицом и сомкнул пальцы на шее, почти оторвав девушку от пола. Клацнула, закрываясь, железная дверь, звякнула по полу оброненная трость. Девчонка захрипела, как будто пыталась что-то сказать или закричать, взмахнула руками. Маленькие, но сильные пятерни ухватились за его руки в попытке разорвать стиснувший горло захват. В тусклом лестничном свете он заглянул ей в глаза, ожидая увидеть, как жизнь уступает место самой главной силе в этом мире – смерти, но широко открытые глаза ему солгали. Они были мертвы и равнодушны, а маленькие руки продолжали отчаянно бороться. Лицо покраснело, ноздри раздувались, тщетно пытаясь втянуть воздух, губы кривились – зажатая челюсть не давала рту раскрыться, а глаза оставались холодны ко всей этой пантомиме. Неподвижны. Мертвы. В миг, когда он почти сломал ее тонкую шею, что-то опалило огнем его внутренности.

Лом был равнодушен к физической боли. После контузии он почти не реагировал на нее. Боль существовала отдельно, словно за стеклянной стеной. Он осознавал ее присутствие, и только. Но не на этот раз. Она ввинтилась в тело огненным сверлом, окрасив полумрак яркой вспышкой красного. Краем угасающего сознания он еще успел отметить, что больше не держит девчонку, а, согнувшись в три погибели, рвет футболку на животе, пытаясь достать и выдрать оттуда источник опаляющего огня…

«Не-ет!» – ревело в мозгу, когда убийца схватил меня за горло.

Перед слепыми глазами взорвался красочный фейерверк мерцающих искр. Шея хрустела, под ногами больше не было опоры, но я продолжала умолять из последних сил: «Нет!» Я знала, что должно произойти – он выследил меня, он меня убивает, и Тварь сейчас сожрет меня, как и всех остальных. Кого я боялась больше? Чего я боялась больше? Тело дергалось в воздухе само по себе, я судорожно пыталась разомкнуть железную хватку на горле, мне нужен был глоток, всего один малюсенький глоток воздуха, но это оказалось выше моих сил. Мир привычно окунулся в черноту, и я растворилась в ней.

Я пришла в себя, кашляя и задыхаясь, на полу. Ломило затылок, болела шея, горло сплющилось и не желало пропускать в себя воздух. Я пыталась вдыхать ртом, глотая и давясь. Рядом шевелилась Тварь. Какая-то часть сознания осталась совершенно равнодушна к тому, что меня едва не отправили на тот свет, и продолжала машинально отмечать ее присутствие. Она дергалась яростно и резко, как будто рвала что-то на куски. Кого-то. Не меня. Продолжая кашлять, заливаясь слезами и соплями, я достала телефон, даже не подумав, смогу ли произнести хоть слово.

…Звонок застал Максима на подъезде к управлению. Невольно улыбнувшись высветившемуся слову «Света» на экране, он ответил на вызов. Дежин никогда не был трусом, скорее уж наоборот, ему порой не хватало осторожности, но звук, который передала ему трубка, заставил вздыбиться короткие волосы на затылке. В хрипе, похожем на агонию пустого водопроводного крана, разобрать «Максим» было физически невозможно. Он просто догадался.

Во двор Светиного дома его джип влетел в сопровождении машины ГИБДД, вопящей на всю округу. У подъезда стояли машины «скорой» и полиции. Местный участковый безнадежно пытался разогнать зевак. пэпээсники не успели еще выключить люстру и выскочить из машины, чтобы достать наглого нарушителя всех правил дорожного движения, вместе взятых, а Максим уже с разбега нырнул в открытую дверь белого «Форда» «скорой», возле которого лежала в пыли Светина сумка.

Часть третья

Война слишком важное дело, чтобы доверять ее военным.

Жорж Клемансо

Глава 1

Все время, пока судебно-медицинский эксперт Вячеслав Вощин проводил тщательный наружный осмотр трупа и опись вещей Ломакина Анатолия Ивановича, 34 лет от роду (если судить по документам, обнаружившимся в заднем кармане джинсов), он с тревогой посматривал на Макса, неподвижно стоявшего по другую сторону секционного стола. В глазах капитана горел огонек злого отчаяния, но он молчал. Слишком много молчал, по мнению неплохо знавшего его Вощина. Факт обнаружения трупа Ломакина возле потерявшей сознание Светланы был подробно расписан в сопроводительных документах. Было даже установлено время смерти с интервалом в 10–15 минут. Сейчас Светлана находилась в больнице, где Макс провел возле нее всю ночь. Вощину не терпелось задать другу целый ворох вопросов, но в присутствии санитара процедура вскрытия носила сугубо профессиональный характер, а до ее начала поговорить не удалось.

Наконец вещи были уложены в пакет, промаркированы, а труп подготовлен для исследования, и санитар удалился. В малой секционной было всего два стола, и второй сейчас пустовал.

– Макс, не молчи. Я скоро включу запись, и тогда уже будет не поговорить, – обратился к Дежину Слава.

Голубая медицинская маска не позволяла определить, какое выражение лица у Макса, но Вощин не сомневался, что разжать зубы будет стоить ему определенных усилий.

– Расскажи мне про эту тварь, – хрипло выдавил из себя Дежин. – Скажи мне, что он сдох в муках.

– Конечно. Света как?

– Отек гортани. Сложно сказать, что с голосовыми связками, ни хрена эти врачи не знают! Он напал на нее в подъезде, пытался задушить.

Максим как-то странно поперхнулся и замолчал. Вощин посмотрел на обнаженный труп несостоявшегося убийцы. Метр девяносто длиной, несуразно-женственного телосложения с покатыми плечами, узкой грудной клеткой, широкими бедрами и длинными руками. Очень сильными руками – мускулатура отлично развита. Такой мог сломать шею хрупкой девушки в один миг. Но не сломал.

– Соберись, капитан. Она жива. Стоит подумать, почему?.. Почему он не убил ее сразу? Впрочем, сам знаешь, твоя работа думать.

Вощин поправил лампу над столом и включил диктофон.

– Время восемь часов сорок две минуты. Начата процедура вскрытия мужского трупа, предположительно – Ломакина Анатолия Ивановича…

Занятый делом, он больше не обращал внимания на Макса, время от времени прерываясь, чтобы надиктовать результат, или замолкал, занятый забором тканей для лабораторных исследований. После проникновения в брюшную полость Вощин уже был абсолютно уверен в причине смерти этого Ломакина, но вскрытие черепно-мозговой полости его удивило – мозга как такового в черепной коробке не оказалось, ни тела мозга, ни твердой мозговой оболочки – ничего. Там обнаружилось немалое количество дурно пахнущей коричневой жидкости, и ничего больше. Тварь сварила этому Ломакину мозги, да так, что запеклись глазные яблоки. Вячеслав выключил диктофон.

– Ни одного целого внутреннего органа. Что с головой – сам видишь. Не знаю, насколько это тебе поможет, но могу сказать определенно – это было совсем не безболезненно. И вот еще – старая травма головы, перелом теменной кости с наложением скоб. Вот, видишь? – Вячеслав склонился над раскрытой черепной коробкой трупа. – Это хирургическое вмешательство, а они бесследно не проходят. Где-то есть данные.

Максим кивнул.

– Понял, спасибо. Света, когда очнулась, написала: «Это он».

– В смысле? – не понял Вощин.

– Тот, кто стрелял в кафе и убил тех азиатов из лесопарка. Это он и есть, наш убийца. Вот только какого черта он это сделал и как нашел Свету, у него уже не спросишь. – Максим машинально взглянул на труп. – Так что, Ватсон, ты уж постарайся. Дай мне все, что можно из него вытащить.

Меня разбудила Тварь. Не то чтобы сон был крепким, скорее дрема, но что еще делать в больничной палате, если не можешь ни видеть, ни говорить. На самом ли деле я онемела, проверять было страшно. Доктор Валентина Ивановна, которая приносила в палату аромат чудесных духов (узнать бы название!), довольно доходчиво объяснила, почему мне лучше помолчать неделю или две, чем молчать остаток жизни. Да и горло с шеей, несмотря на заботу врачей, болели просто ужасно.

Тварь металась у потолка, что было на нее не похоже, и мне пришло в голову, что ее что-то встревожило прежде, чем я услышала эти шаги. Тяжелые. Чужие. Я даже себе не смогла объяснить, почему определила их именно так. Звук замер возле двери в палату, и она открылась без стука.

Тварь плюхнулась мне на голову, вызвав покалывание ледяных иголочек в позвоночнике. Она ясно пыталась меня предупредить: опасно! Вот только я и сама это почувствовала. Человек, который плотно закрыл за собой дверь и уверенно двинулся в мою сторону, излучал нечто очень неприятное – холодное любопытство.

– Добрый день, Светлана Петровна.

Голос оказался мягким, вкрадчивым, но что-то мне подсказывало, что в случае необходимости он способен приобрести твердость металла. Я помахала визитеру рукой. Наверняка это выглядело легкомысленно. Но чего еще он ожидал? Из-за неудобного воротника на шее я даже кивнуть не смогла бы.

– Очень рад, что вы сохранили способность к коммуникации, – заявил гость, вместо того чтобы представиться. – Давайте так и продолжим: левая рука – «да», правая – «нет». Вы помните, что с вами произошло?

«Да».

Я подняла левую руку, стараясь подавить растущее негодование. Если его прислал вместо себя Максим, то почему он меня не предупредил?

– Вы знакомы с человеком, который на вас напал?

Я не знала, что отвечать. Кто этот человек? А если его прислал не Максим? Может быть, я раскрою тайну следствия, всего лишь шевельнув рукой?

От него странно пахло. Вернее – странно не пахло, почти ничем, за исключением едва уловимого аромата мяты. Никакого запаха – пота, одеколона или другой парфюмерии. Я даже не могла определить, во что он одет, таким стерильным он казался. Обувь не скрипела, шаг был тяжелым, чеканным, размеренным. Так ходят те, кто не встречает перед собой закрытых дверей. Было в этом нечто пугающее – отсутствие образа. Обычно он складывается из всего, что я способна ощутить, и получается довольно цельным, а сейчас я растерялась. Шаги были отдельно, голос – отдельно, намек на запах – тоже сам по себе, а между – висела пустота.

– Вы затрудняетесь с ответом?

Он подвинул стул к моему изголовью и опустился на него.

Судя по звуку, рост был средним, как и комплекция. Новое знание ничего не прояснило.

Я нехотя отреагировала:

«Да».

– Не хотите отвечать?

«Да».

Разозлившись на собственную растерянность, я сунула руку под подушку и вытянула оттуда большой блокнот, к которому Максим вчера привязал бечевкой толстую ручку.

«Кто вы такой?» – накорябала я, не заботясь о красоте почерка, лишь бы буквы не выпадали за поля.

– А! Вот в чем дело! – улыбка изменила его интонацию, но я была уверена, что она существовала только на губах, отдельно от глаз. – Меня зовут Алексей Борисович, я представляю службу государственной безопасности.

Он мог хоть Дедом Морозом представиться, как тут проверишь? Мысль была дельной, но запоздалой, однако что-то мне подсказывало, что, кроме, несомненно, фальшивого имени, остальное было самой что ни на есть невероятной правдой. Перевернув страницу, я нарисовала большой вопросительный знак. Пускай трактует как хочет. Вариантов много: от «мне-то что?» до «что вы желаете знать?».

Он понял правильно. Или на лбу у меня прочитал?

– Светлана Петровна, вас не смущают странные события, которые происходят вокруг вашей персоны в последнее время?

«Да».

– Вы понимаете, о чем я говорю?

«Да».

Интересно, а сам-то он многое понимает?

– Тогда я повторю свой вопрос…

«Да».

Я подняла руку, не давая ему закончить. Молчать было бессмысленно. Я только беззвучно молилась, чтобы Максим, который должен был появиться с минуты на минуту, успел застать странного гостя.

– Вы действительно опознали этого человека по запаху?

Интересно, что он еще знает?

«Да».

– Вы дали понять, что узнали его?

«Да».

– И после этого он на вас набросился?

«Да».

– Он что-то говорил?

«Нет».

– От чего, по-вашему, он умер?

Я не пошевелилась, вся превратившись в слух. По коридору быстрым шагом шел Максим.

– Что с вами, Светлана Петровна? – проявил холодное беспокойство Алексей Борисович.

Дверь открылась. В палате повисла долгая пауза. Тварь наконец-то сползла с меня и вернулась обратно к потолку. Интересно, догадывался ли мой самоуверенный и любопытный гость о том, какая опасность угрожала ему самому? Слепая и немая бомба замедленного действия, вот кем я теперь стала.

Глава 2

Прежде чем они вышли в коридор, я попросила закрыть окно. Надеюсь, что никто не догадался, зачем именно. Шум с улицы помешал бы мне расслышать, о чем Максим будет говорить с Алексеем Борисовичем, а оставаться в неведении я больше не желала. В конце концов, это ведь меня пытался убить чокнутый стрелок из «Уюта»!

Я остро пожалела, что не могу видеть того, как Максим вошел в палату и обнаружил в ней нежданного гостя! Я всей кожей почувствовала, как мгновенно наэлектризовался воздух между ними двумя. А потом Максим выдавил насквозь фальшивое: «Здравствуйте, вы – знакомый Светы?» И человек-невидимка с секундной задержкой выложил капитану свою версию про государственную безопасность. В отличие от меня Максим мог проверить его слова, что и сделал, попросив документы. Градус накала возрос – капитан был здорово рассержен, гость – напряжен. Скорее всего, он не ожидал такой встречи здесь и сейчас.

Я гадала – как себя вести? По идее афишировать нашу с капитаном дружбу не стоило. Тогда я – всего лишь единственный свидетель в его расследовании и пострадавшая к тому же от рук убийцы, а он здесь официально? Всего секундой позже Максим подтвердил мои мысли:

– Простите, Светлана Петровна, я не поздоровался. Вам лучше?

Я написала большое «да» в блокноте и перевернула лист.

Алексей Борисович шевельнулся на стуле. Я готова была поклясться, что он прожигает взглядом исписанную половину блокнота в желании узнать, о чем мы с капитаном говорили раньше, ведь было ясно – говорили. Понятно, что выяснять, кто и зачем явился в мою палату, при мне они не стали.

Слышно было плохо, но разобрать слова я все-таки смогла.

– Капитан Дежин, вас должны были уведомить о моем визите. На завтра, на девять утра назначена встреча.

– Никаких уведомлений я не получал, – ответил Максим.

Это прозвучало резко, даже дерзко. Судя по всему, собеседник ему активно не нравился.

– Значит, еще получите.

Голос Алексея Борисовича тоже не очаровывал дружелюбием, был сух и деловит.

«Значит, это правда, – подумала я. – Он действительно из каких-то спецслужб. Но почему? Что ему нужно?»

Над головой шевельнулась Тварь. Закравшееся подозрение я отмела с ходу. Нет! Не может быть, никто же не знает!

– Хорошо, мы уже встретились. Что у вас за интерес к моему свидетелю?

– Капитан, вы всерьез собираетесь обсуждать это в коридоре больницы? Советую вам приготовить все материалы по делу Чиримовой к завтрашней встрече. Надеюсь, вы меня хорошо понимаете? Все, – отчетливо выделив последнее слово, гость замолчал.

– Слушаюсь, товарищ полковник, – выдавил Максим так невнятно, словно цедил слова через сомкнутые челюсти, и тут же добавил, словно проснулся: – Не трогайте Светлану. Пока. Она травмирована. Я вроде наладил контакт, а вы можете все испортить.

Угу. Вот как это теперь называется. Контакт. Я понимала, что Максим пытается меня защитить, но ядовитая змея сомнений уже расправляла в душе свои кольца.

– Капитан, не разыгрывайте из себя идиота, – холодно посоветовал полковник. – Частота ваших контактов (вот чей запас яда оказался в разы больше моего!) кого угодно навела бы на определенные мысли, а проверка их только подтвердила. Допрос Чиримовой я все-таки проведу. Возможно, даже в вашем присутствии, если вы пообещаете не вмешиваться. Дело давно вышло за рамки уголовного. Надеюсь, вы не будете этого оспаривать?

– Что вам известно? – выдохнул Максим так тихо, что я скорее догадалась, чем расслышала вопрос полностью.

– Завтра. В управлении. В девять утра.

В палату вернулся только Максим. К тому времени я уже исписала пару листов вопросами. Он подошел, зачем-то заправил мне за ухо прядь волос и вздохнул:

– Слышала?

«Да, – написала я. – Давай, левая – «да», правая – «нет»?»

– Давай. Полковник предложил?

«Да».

– Много успел?

«Нет».

– До тварей не дошло?

«Нет. Нет».

Я написала:

«Он что-то знает. Откуда?»

– Понятия не имею, завтра поймем. Не волнуйся, – Максим поймал мою руку, спрятал в своих ладонях, как замерзшую птицу, – никто ничего тебе не сделает. Тварь не позволит, уж это я объясню в первую очередь. Не дай бог кто-то из них пострадает… Получилось с ней пообщаться?

Как сказать… Я не знала, что на это ответить. Хотелось бы сказать: «Да, я – гений!», но это было вовсе не так. Первые сутки в больнице были самыми ужасными в моей жизни – через боль, через страх приходилось все время ее контролировать, потому что Тварь решила вообще никого ко мне не подпускать. Все силы уходили на то, чтобы не дать ей сожрать санитаров в «скорой», врачей в больнице, Максима, даже маму. Я не могла понять, чего это Тварь так паникует, а она была не способна меня слушать, только подчиняться давлению. И я давила от души. Сейчас-то она успокоилась, но понять, почему она кинулась не на меня, а на убийцу, я так и не смогла. И в роли телохранителя Тварь меня пугала куда больше, чем в роли привязавшейся потеряшки.

«Нет».

Я развела руками вместо положенного жеста, который сама же и предложила, а потом подвинула к краю кровати свой опросник.

Максим хмыкнул, читая.

– Не нравится он тебе? Мне тоже, знаешь, как-то не очень. Пойми, я вынужден с ним сотрудничать, больше того – у меня могут забрать это дело. – Он помолчал и добавил: – И тебя.

Я подумала, что никто не заставит меня говорить, если я не захочу, и сложила фигу, крепко сжимая пальцы.

– Согласен, – усмехнулся Максим. – Позвоню тебе завтра, сразу после нашей встречи, и скажу, о чем стоит ему рассказать, а о чем – нет, – ответил он на следующий вопрос и продолжил дальше: – Рассказать про убийцу? Пока мало данных, но он состоял на учете в дурке после серьезного ранения в армии – принимал участие в боевых действиях. Дважды попадался полиции и дважды выходил сухим из воды. Дома у него нет ничего необычного – обстановка времен Союза, скорее всего, от матери осталась. Жил один, живых родственников нет. При обыске нашли оружие, скорее всего именно то, из которого были убиты Денис Иванцов и остальные. Вот и все, что пока известно. Ладно, хватит тебе волнений на сегодня. Болит?

Я быстро взмахнула правой рукой – нечего зря накручивать человека! – и вспомнила, как он метался по приемному покою, когда мы только приехали в больницу. Какую ерунду нес в «скорой» и потом, перед тем, как мной занялись врачи!

«Прости» – через слово, как будто стоял там, в парадной, и не помог! И сейчас – я знала! – он мучается нелепым чувством вины, и честно старалась не тревожить голосовые связки, чтобы они зажили поскорее. Уж тогда-то я смогу выбить из его головы эту дурь!

Дежин был зол. Он сказал Свете правду – дело и главного свидетеля по нему полковник ФСБ Гречин (так значилось в его удостоверении) мог с легкостью забрать и у Дежина, и из ведомства СК вообще. С федералами Дежин раньше не пересекался, но процедуру представлял себе вполне отчетливо. И понимал, что рано или поздно информация о странных смертях докатилась бы куда следует. Вот она и докатилась.

В кармане завибрировал телефон – звук Максим отключил, когда шел к Светлане. Звонил Вощин.

– Ватсон?

Дежин дал ему понять, что может говорить свободно.

– Что ты натворил? – без приветствия поинтересовался Славик, как всегда, сдержанно.

– Не понял.

– Я приглашен к тебе в управу завтра с утра. Прямо в твои апартаменты. И приглашен не тобой. Ты, совершенно случайно, не подскажешь, кто такой полковник ФСБ Гречин Алексей Борисович и какого лешего ему нужно?

– Твою мать! – лаконично озвучил свое удивление Дежин.

– Это не ответ. Ты где?

– Выхожу из больницы.

– Приезжай ко мне, Шерлок, надо поговорить, – мрачным тоном завершил беседу Славик.

Не успела я невесело поразмыслить о горькой судьбе слепоглухонемых, которым еще хуже, чем мне сейчас, как дверь палаты снова открылась. И снова без стука. Что за проходной двор, в самом деле?

– Светочка, я только что узнал! – голос Михаила Яковлевича выдавал его тревогу и огорчение.

Приветливо помахав очередному неожиданному посетителю рукой, я мысленно чертыхнулась. Только его здесь и не хватало для полноты картины!..

– Ты молчи, молчи. Я все узнал у врача, говорить нельзя. Вот, – в мою руку легло что-то круглое, прохладное. Апельсин? – соковыжималку поставлю на подоконник, придет санитарка, сделает тебе сок. Доктор разрешила. Спрашивать не буду ни о чем, потом, потом все расскажешь. У тебя будет свой водитель, велел до дверей провожать. Какой ужасный случай! – продолжая говорить, он присел на стул возле кровати.

Что-то было не так. Михаил Яковлевич буравил меня взглядом, который скользил по лицу физически неприятными мазками. Казалось, что если бы не пластиковый воротник на моей шее, он сам вцепился бы в нее своими пухлыми руками, чтобы получить ответы на те самые вопросы, которых не задал. Тварь тоже взбодрилась и сползла с потолка ко мне поближе. Я отпихнула ее прочь, такой близкий контакт мешал мне думать. Что так сильно могло его взволновать, что этот человек примчался в больницу, побеседовал с врачом, о чем-то договорился с санитаркой? Точно не моя травма. И вообще – не я сама. В такое не верилось. Тогда кто? Вывод напрашивался только один и казался совершенно нелепым. Где Михаил Яковлевич, и где не друживший с головой убийца? Я никак не могла представить, что они могут быть связаны. Эти двое обитали не просто на разных планетах – в разных вселенных. А он все говорил и говорил. Задумавшись, я пропустила начало фразы.

– …будет по-другому. Главное, выздоравливай, и твоя жизнь совершенно изменится.

Вот спасибо! Только об этом и мечтала! Надо как-то сообщить Максиму, что меня собираются узурпировать. Я нашарила многострадальный блокнот и написала: «спасибо». Хотелось добавить кучу всяких «не надо» или лаконичное «отстаньте», но я не решилась. Сначала стоило понять, из-за чего он так всполошился.

– Ну, я пойду. Ты выздоравливай и сразу звони, когда сможешь говорить. Впрочем, доктор будет держать меня в курсе. Карточку с номером телефона я вот здесь, на тумбочке, положил.

Тварь зависла в районе двери, нетерпеливо подергиваясь, словно ей, как и мне, не терпелось, чтобы посетитель наконец ушел. Я снова помахала рукой. В моем теперешнем положении были свои плюсы – если держать мимику под контролем, становишься донельзя загадочной.

Глава 3

– И это все? – равнодушно поинтересовался федерал у Дежина, с плохо замаскированной брезгливостью отодвигая от себя толстую подшивку дела.

Два с половиной месяца нервотрепки, добрая сотня листов с актами экспертиз, свидетельскими показаниями, протоколами, копиями запросов и ответами на них, утрамбованные в синий кирпич картонного скоросшивателя, небрежно проехались по столу. Полковник сидел напротив Дежина, свободно откинувшись на спинку стула, и рассматривал Максима в упор. Скучные серые глаза на непримечательном лице не отражали никаких эмоций. Ему можно было дать и сорок, и пятьдесят – светло-серые, словно присыпанные пеплом волосы, чуть более светлые на висках, вполне могли оказаться седыми, а могли быть такими от природы. Узкие губы, жесткий подбородок, светлые брови – такого в толпе и не заметишь. Костюм, вовсе не идеальный, цвета пропыленного асфальта, сидел на госте чуть мешковато, воротник светлой (именно светлой, а не белой) рубашки был расстегнут.

– Все, – угрюмо подтвердил Дежин, прекратив рассматривать полковника в ответ.

– А как же «Фармком»?

– На «Фармкоме» я еще не был, – пожал плечами Максим. – Вот вчера только санкцию получил.

Он протянул Гречину бумагу, мысленно желая тому провалиться в ад вместе с его осведомленностью.

– Давайте не будем ходить вокруг да около, капитан. Через полчаса подойдет судмедэксперт, а мне бы хотелось выслушать вашу точку зрения на происходящее до того, как он выскажет свою. Вы ведь понимаете, что я здесь оказался не случайно?

Понимал ли Дежин? Да он ночь не спал, пытаясь сообразить, в какую форму облечь свой доклад, чтобы он выглядел хоть немного осмысленным. Славик, скорее всего, был занят тем же самым.

– Послушайте, полковник, понятия не имею, чем вы там у себя занимаетесь, но хочу вас предупредить, выглядеть это будет безумно, – заговорил Максим. – Все началось с убийства в кафе…

Рассказывая, он наблюдал за реакцией слушателя, вернее, за ее отсутствием. Выдержка у полковника была на пять баллов. Он слушал внимательно, редко, по-совиному, моргая. Догадаться о том, какое впечатление производит на него рассказ, оказалось невозможным. Опустив некоторые подробности, касающиеся личной жизни Светы, Дежин закончил:

– Касательно убийств, а конкретно – убийцы, я не сомневаюсь, что он как-то связан именно с «Фармкомом», да и экспертизы это подтверждают. Что до гипотетических тварей (Максим мысленно извинился перед Светой за «гипотетических»), то здесь ясность отсутствует. Мы можем только фиксировать следы их воздействия на тела и опираться на информацию, полученную от Чиримовой. Впрочем, судебный медик сможет объяснить подробнее, случаев было несколько…

– Больше, чем вы думаете, – неожиданно прервал Максима полковник.

«Значит, Славик был прав. Ниточку они потянули из моргов», – подумал Дежин.

Вслух же быстро спросил:

– Насколько?

– На порядок. Капитан, я уполномочен ввести вас в состав своей группы по результатам сегодняшней беседы. Если я приму такое решение, то вы получите полную информацию, а пока я буду задавать вопросы, а вы – отвечать. Не наоборот.

«Буду паинькой», – подавив раздражение, решил Максим.

На кону стояло слишком многое – дело могли просто закрыть, ведь убийца найден. Ура! И даже галочку в послужной список могли влепить. А Свету заберет в разработку вот этот невзрачный тип. И что? Что тогда делать?!

– Спрашивайте, товарищ полковник.

Сухой кивок в ответ.

– Капитан, а вы-то верите в существование этих тварей?

Вопрос прозвучал довольно двусмысленно. Максим нахмурился.

– У меня нет оснований не доверять своему свидетелю.

Он упорно дистанцировался от Светы настолько, насколько это было возможно.

– Я не о доверии сейчас, Дежин, – слегка скривился полковник. – Я о том, насколько лично вы допускаете саму вероятность существования чего-то неосязаемого, но обладающего собственной волей и способного убивать? Мы с вами люди практические, профессия обязывает опираться исключительно на факты.

– Именно факты и заставили меня допустить, что твари существуют, Алексей Борисович. И мне было нелегко это принять.

– А кому легко? Вощину? Чиримовой? – полковник даже интонации не сменил, но Максим внезапно почувствовал себя так, словно его за горло схватил бультерьер.

– У Вощина вы можете спросить сами. А что касается моей свидетельницы, могу только предположить, насколько трудно ей было бы не поверить в существование того, что она круглосуточно пытается контролировать.

– Отлично. Осталось дождаться, когда она сможет говорить, и узнать, сможет ли она убедить меня так, как убедила вас.

Дежин непонимающе уставился на собеседника:

– А у вас есть сомнения? Но твари…

– Капитан, я впервые слышу о тварях. В моем ведомстве существует несколько иная трактовка происходящего.

«Развел как последнего лоха!» – мысль обожгла стыдом.

Дежину стоило больших усилий сохранить невозмутимый вид. К счастью, в дверь постучали. Максим вопросительно взглянул на полковника. Тот кивнул.

– Войдите, – пригласил Дежин, и в дверях нарисовалась высокая фигура.

Максим постарался припомнить, видел ли он когда-нибудь Славика одетым в форму, и не смог. Вощин выглядел внушительно, особенно поражало то, что он оказался майором медицинской службы. И когда только успел?

Пока Вощин и федерал представлялись друг другу, Дежин с горечью осознал, что предупредить Славика не удастся. Мозг разрывался между несколькими задачами сразу: контролировать ход беседы полковника с Вощиным, чтобы не позволить ей свернуть в сторону Светланы; придумать, как оградить девушку от ледяного интереса ФСБ в свете «иной трактовки происходящего». и одновременно найти доводы собственной полезности для группы полковника, если не удастся первое и второе.

Славке помочь не получалось. Гречин принялся за него с рвением голодной акулы, для начала раскрыв дело Иванцова и подсунув судмеду под нос его же собственные акты вскрытия.

– Объясните мне человеческим языком, Вячеслав, что сие означает: «подверглись воздействию неопределенных факторов»?

Вощин коротко взглянул на Максима и ответил:

– На тот момент я не имел сведений о природе воздействия. Смерть наступила по другой причине, воздействие было посмертным и не имело отношения к смерти жертвы, но не отметить этого в акте я не мог.

– А теперь у вас больше данных о природе подобных воздействий? – ровным голосом заманил собеседника в ловушку полковник.

Дежин содрогнулся. Так вот как это выглядит со стороны? Он вспомнил наводящие вопросы Гречина во время собственного рассказа – невинные, ровные…

– Теперь у меня есть предположение, – осторожно, словно ступая по минному полю, увильнул от прямого ответа Славка.

– Пришло время ими поделиться, а заодно и рассказать, откуда они взялись, майор Вощин. Ваши несанкционированные вылазки в городские морги закончены.

У Славки дернулась щека, но на Максима он так и не посмотрел. Не было необходимости.

«Я предупреждал!» – и без того набатом звенело в голове капитана.

– Я вел частные записи обо всех странных случаях, которые мне позволили исследовать коллеги. Если это будет необходимо, предоставлю в ваше распоряжение. Не знаю, что конкретно вас интересует, но мы столкнулись с явлением, не вписывающимся в рамки современного понимания мира. Или это явление к нашему миру не принадлежит.

Еще минут пятнадцать Славка сыпал медицинскими терминами, а Гречин поощрял его вопросами, а потом он посмотрел на часы и беседа неожиданно прервалась.

– Вы, – вдруг рыкнул полковник, окатив Дежина и Вощина ледяными взглядами, – развели преступную самодеятельность! Частные записи! Все, что я слышу, нелепая теория, а на «Фармкоме», куда вы, капитан, так стремитесь, – шестнадцать трупов! Шестнадцать внезапных смертей от воздействия неизвестного оружия, или вируса, или бог знает чего еще!

Максим, потрясенный этой внезапной вспышкой и новой информацией (как, интересно, это ускользнуло от СК и Бюро?) переглянулся со Славиком.

– Где тела?

– Когда это произошло?

Они открыли рты одновременно. Полковник вздохнул и снова нацепил маску безразличия, отвечая:

– Трупы находятся в… лаборатории. Образцы тканей исследуют в Институте вирусологии, пока результатов нет. Это жертвы последней недели.

– Полковник, – сдавленно, почти шепотом, спросил Вощин, – вы определили причины смертей?

– В каждом случае причиной служило, как вы выразились, майор, неопределенное воздействие.

– Остальные твари в «Фармкоме»! – воскликнул Дежин, уставившись на Славика.

– И они тоже научились убивать, – тоскливо констатировал тот.

Полковник поднялся, сгреб со стола дело и сообщил ошарашенным собеседникам:

– Вы, оба, откомандированы в мое ведомство. Капитан, вы явитесь ко мне в четырнадцать ноль-ноль, познакомлю с группой. На завтра запланирован выезд на «Фармком». А вам, майор, следует явиться вот сюда. – Он протянул Вощину прямоугольничек визитки. – Там вас введут в курс дела. Расскажете все, что знаете. Телефоны не выключать!

Дежин и Вощин еще с минуту тупо смотрели друг на друга после того, как за полковником мягко закрылась дверь кабинета.

– Твою же мать! – искренне поделился ощущениями от беседы интеллигентный Славик.

– Не то слово. Мы попали в задницу, Ватсон. Этот Гречин заявил, что у его конторы другая версия убийств…

– Могу только предположить: НЛО? Враги государства? Иностранные разведки? Террористы из запрещенной в России организации?..

– Слав, не до шуток. – Дежин потер свежевыбритый подбородок. – Кофе хочешь?

Сам-то он хотел вовсе не кофе, но альтернатив не было.

– Давай, – вздохнул Вощин.

– А ведь я у тебя в кабинете никогда не был. – Славик огляделся, отставив в сторону опустевшую чашку. – Небогато, прямо скажем.

– Тут не музей, – хмуро отозвался Дежин. – Слушай, Ватсон, что-то мне подсказывает, что еще до вечера нам позатыкают рты неразглашением. Интересно, внутри группы обмен информацией сохранится? И как быть со Светой?

– Если Гречин не поймет, что твоя Света – единственная ниточка к тварям, дело плохо. Шестнадцать трупов превратятся в тридцать два. Или в какой там прогрессии возрастет аппетит тварей?.. Боюсь даже представить, что будет, если они покинут завод. Собирать урожай тел по всему городу?

– Пока что-то держит их на «Фармкоме». Понять бы, что именно.

Славик посмотрел на Дежина, как показалось тому, с сожалением и сказал:

– Все упирается в Светину Тварь. Только у нее можно узнать, что забыли на заводе остальные и как их нейтрализовать.

Максим раздраженно потер подбородок.

– Мы слишком много от нее хотим. Ты хоть представляешь себе, в каком соседстве ей приходится сейчас жить? Мало того, что она ничего не видит, не может говорить, так еще и Тварь на шее болтается. А я ни черта не могу с этим поделать!

– Да понимаю я все, Макс. Девочке не позавидуешь, но раз так случилось, что именно она своими слепыми глазами смогла разглядеть это зло, ей и придется с ним бороться. Хотя бы для того, чтобы самой освободиться, раз уж ты, я и, боюсь, вся королевская рать не можем ей помочь. И вот еще что… – Вощин помолчал, а потом смущенно продолжил: – Будь там поаккуратнее, на заводе. Гречин не понимает, с чем имеет дело, но ты-то в курсе.

Глава 4

Тыквенный суп-пюре, который приходилось пить через трубочку, был жидким и пресным. Кто-то сказал маме, что мне полезна тыква. Хорошо хоть соком апельсиновым запить можно, хотя и его следовало разбавлять водой. Прелести травмированного горла не ограничивались молчанием и капельницами. Мама хлопотала надо мной, стараясь заполнить тишину палаты рассказами о соседках, приятельницах, о том, как все изменится, когда я поправлюсь. Ну надо же! И она тоже решила, что мне плохо жилось до сих пор!.. А я беспомощно слушала. Она всегда старалась быть рядом, всегда жила в страхе за меня. Вот чью жизнь нужно было бы изменить! Может быть, Михаил Яковлевич странный, скорее всего – опасный, но он собирался неплохо платить… Отправить бы маму на курорт. Куда-нибудь в теплую страну. Я едва не улыбнулась своим мыслям, но вовремя опомнилась. Мама как раз описывала страдания соседки тети Гали, пожилой и нездоровой, и улыбка пришлась бы не к месту. Тварь маму снова игнорировала и вообще как будто пришла в норму. О том, что именно для меня теперь стало нормой, я старалась не думать.

Палата больницы казалась тюремной камерой, особенно после того, как ушла мама. Четыре гладких крашеных стены (мама сказала, что они светло-зеленые), широкое окно, крохотный туалет с умывальником и скользким поддоном душевой кабинки, кровать, тумбочка да парочка стульев. Я уже исследовала ее вдоль и поперек, машинально считая шаги от одного ориентира до другого, но продолжала курсировать туда-сюда, потому что не могла усидеть на месте, и думала-думала-думала. Сомнения, раздиравшие меня, требовали действия, выхода, которого не было. Жизнь выбросила из привычной колеи, столкнула со знакомого маршрута, а для незрячего человека это всегда стресс. Вот только в быту для таких ситуаций существуют навигационные приложения в телефоне. Тот же Osman Access поможет выбраться или прохожие подскажут. А что есть у меня? Допустим, капитан в обиду не даст. Если сможет. И это «если», ехидно подкинутое внутренним голосом, сводило меня с ума. Мысли начинали скакать и путаться.

«Он тебе ничего не должен. При всем желании от Твари защитить тебя он не может. С чего ты так на него полагаешься? К чему вообще опять эти рассуждения о Максиме, если надо думать о том, как избавиться от притихшей в углу бесформенной кляксы? Не забыть бы сообщить Максиму о визите Фраймана. Опять Максим?»

В конце концов я так разозлилась на себя, что едва не взвыла в голос, однако боль в напрягшемся горле мигом спустила меня на землю. Вкарабкавшись на высокую больничную кровать, нашпигованную невидимыми мне прибамбасами, я тронула Тварь. Она лениво колыхнулась под потолком где-то в районе окна, но ближе не подползла. Может, голодная? Со времени нападения на убийцу прошло четыре дня, и откуда мне знать, насколько ей могло хватить последней трапезы? Сосредоточившись, я снова мысленно вернулась в хоспис. Тогда все твари были еще вместе, просто рассеялись по зданию. Воспоминание было мучительным, ведь приходилось вытягивать из памяти не картинку, а ощущения, где самым острым было не присутствие тварей, а смерть Гарьки. И все-таки она поняла. Сжалась и забилась в угол.

Почему она меня слушалась? Ведь стены (и потолки тоже) для нее ничего не значили. Я знала, что она с легкостью просачивалась через любую преграду. Как же узнать, куда делись остальные и почему она их так боится? Я снова и снова возвращалась в памяти к поджидающим жертву тварям, пока вдруг не ощутила на горле стальной захват и не почувствовала странную вонь, смесь каких-то химикатов, пота и кислый запах железа. Запах убийцы. Запах смерти. И тут же – копошащиеся на разных этажах твари. И снова – запах смерти. И снова – твари. И так до тех пор, пока до меня не дошло то, что хотела сообщить моя Тварь: они – смерть. Для всех, включая ее саму.

Трясущаяся, мокрая от пота, с ломотой во всем теле от перенапряжения, последним усилием я вызвала в памяти образ мамы и маленькой себя, который так нравился Твари, и рухнула на подушки. Воротник немедленно поджал нижнюю челюсть, но я почти не обратила на это внимания. Что между ними не так? Моя Тварь – особь другого вида? Пола? Или, как я думала раньше, еще не взрослая? Окончательно стало ясно только одно – она панически боится своих же соплеменников, и это меня совсем не устраивало. Как же до нее достучаться? Впрочем, какая бы идея ни появилась голове, реализовать бы я ее не смогла, даже одна попытка почти лишила меня сил. Жалея, что не могу воспользоваться диктофоном, я потянулась за блокнотом и чуть не свалилась с кровати. За дверью шаркали тапками по коридору больные, изредка звучала частая дробь быстрых шагов медсестры, приглушенная резиновыми подошвами (они попискивали, как котята, когда цеплялись за линолеум), кто-то монотонно бубнил возле дверей соседней палаты… Все это я слышала, но никакие звуки не способны были отвлечь от мыслей. Я торопливо и не слишком аккуратно записывала в блокнот цепочку собственных рассуждений:

«Михаил Яковлевич – Игорь (запах) – убийца (запах) – убитый из кафе (запах). Связь?

Убитый – убийца – Тварь.

Страх Твари – нападение на убийцу (боялась встречи со своими?).

Убийца бывал там, откуда твари взялись. Они все еще там? Запах! Игорь, убитый и убийца бывали в одном и том же месте.

Твари там, где Игорь.

Фрайман всполошился из-за того, что между убийцей и мной есть связь? Почему просто не исчез из моей жизни?..»

Вот тут я зависла. Действительно, что мешало Михаилу Яковлевичу просто никогда больше не появляться на моем горизонте, если он каким-то образом замешан во всю эту кашу? Да и не верилось, что это на самом деле так. Если с Игорем, который был не слишком приятным типом, у него были дела, то вовсе не обязательно, что дела были и с убийцей. Но что-то же заставило его прибежать в больницу и развить здесь бурную деятельность? Если тут и была параллель, то выходила она весьма сомнительной. Я вздохнула и убрала блокнот под подушку, как раз перед тем, как тапки-пищалки медсестры замерли у моей двери.

– Ой! А что же вы без света сидите? – всполошилась она, щелкнув выключателем.

Меня всегда интересовал вопрос, почему выключатель называют именно так – ведь он куда важнее в обратной функции – включать.

«Спасибо», – написала я, снова вытянув из-под подушки блокнот и потянув за ленточку закладки.

Пояснять, что светлее мне не станет, не стоило. Зрячие не всегда могут понять такие простые вещи с ходу, а потом им становится неловко. Не дай бог, еще извиняться начнет…

– Давайте приготовим руку, – дружелюбно предложила девушка (судя по голосу – совсем молодая, может быть, даже моложе меня) и зашуршала чем-то возле штатива для капельницы.

«Это надолго?» – едва не соскочив за край листа, вывела я.

– На полчасика, не больше.

Через маленькую воронку катетера, про который я совсем забыла, так ловко он сидел между локтем и запястьем, потекло в меня что-то холодное.

– Фиксатор не слишком мешает? – участливо поинтересовалась девушка. – Может подушки повыше поднять?

Я махнула свободной рукой – «нет», гадая, чем вызвана такая забота. Слухами о том, что я – жертва нападения? Визитами полиции? Деньгами Михаила Яковлевича? Всем вместе? Как бы там ни было, но в тоне незнакомой медсестры намека не неискренность я не уловила. Может быть, она просто-напросто была хорошим человеком, который работал на своем месте?

Она ушла, пообещав заглянуть попозже, а я все не могла перестать о ней думать. Приятные теплые руки, легкие шаги и такой же, скорее всего, легкий характер. Живет себе, вроде бы совсем рядом, но так далеко от всего, что в последнее время происходит со мной… Стояла рядом и даже не подозревала, что в метре над ее головой притаилась быстрая мучительная смерть – жадная, голодная, испуганная, чужая всему, что нас окружает.

Тварь шевельнулась, придвинулась совсем близко, переместилась вниз с потолка, взбаламутив густой воздух, и потекла по моей руке. Замерла. Двинулась выше, к плечу, закованному в пластик горлу. Мне показалось, что она меня задушит, хотя никакого давления не ощущалось, только бег ледяных иголок под кожей там, где она ползла. Стараясь не паниковать, я напряглась, отпихивая ее прочь, но неожиданно яркое воспоминание заставило меня отвлечься.

Я ревела в три ручья, завывая так, что у самой заложило уши. Руку дергало острой болью под толстым слоем наспех примотанной мамой повязки. Мы были в травмпункте поликлиники. Во всяком случае, мамин судорожный выкрик таксисту – «в травмпункт, быстрее!» – я помнила. Остальную часть поездки заслонила боль.

– Что это? – брезгливо, как мне показалось, спросил дяденька-врач.

– Марля, – пролепетала мама.

Я временно прекратила орать. Не потому, что больше не болело, а потому, что от страха пропал голос. Видеть рану я не могла, и казалось, что я отрезала себе все пальцы разом. Вот сейчас этот дядька размотает повязку – уже разматывает! – и сделает что-то ужасное. Наверно, будет прижигать то, что осталось от моих пальцев… Откуда я взяла глупые мысли о прижигании, понятия не имею.

– Тэкс. Чем нанесен порез? – спросил доктор.

– Ножом, – быстро ответила мама, прижимая к своей груди мою голову так крепко, что мне стало трудно дышать. Рука дергала болью где-то отдельно от нас, на отлете, во власти невидимого врача. – Понимаете, моя дочь незрячая. Она нечаянно…

– Зачем же ты, незрячая, за нож-то бралась?

Сквозь боль и страх я с трудом сообразила, что спрашивают меня. Что-то тонко позвякивало, какие-то железные штуки. Резко запахло чем-то совсем-совсем медицинским, руку обожгло. На миг стало еще больнее, и я вскрикнула, а потом боль словно притупилась.

– Так зачем? Говорить-то ты можешь?

– Могу, – заикаясь выдавила я. – Бутерброды хотела… С колбасой… Маме-е-е…

Я снова зарыдала, оплакивая потерянные пальцы, прощаясь со своей самостоятельностью, предваряя будущую боль, которую, теперь уж несомненно, мне причинит этот дежурно-добренький доктор.

Мама гладила меня по голове и монотонно, как молитву, шептала:

– Потерпи, Светочка, сейчас все пройдет, сейчас все пройдет, доктор поможет.

Прошло, конечно, не сразу. Я умудрилась разрезать три пальца чуть не до кости, пришлось швы накладывать, но каким-то чудом я не повредила сухожилия и пальцы мои остались на местах. Лет десять мне тогда было или чуть больше.

К чему я вспомнила об этом сейчас? Тварь обнимала мою шею, кажется, просочившись под пластик фиксатора. Больно не было. Было жутко, как всегда, когда она оказывалась в такой близости. И холодно.

«Потерпи, Светочка, сейчас все пройдет, доктор поможет», – снова прозвучал в голове мамин шепот. Я задергалась, пытаясь стряхнуть с себя Тварь, рискуя выдернуть из руки иглу капельницы. «Потерпи-потерпи-потерпи», – вспыхивало в мозгу отчаянной молитвой. Чьей? В горле сильно запершило, потом стало так холодно, словно я подавилась куском айсберга. А потом Тварь взмыла на место – под потолок. Шея больше не болела. Горло – тоже.

Без пятнадцати два Дежин оформлял пропуск у деловитого лейтенанта. Тяжелые двойные двери не пропускали шум с Литейного, где к мосту мимо Большого дома ползла непрерывная вереница машин. У входа, не обращая внимания ни на него, ни друг на друга, мелькали люди в форме и в штатском. Отыскав на третьем этаже нужную дверь, Максим засомневался: стучать? Вроде бы планировалось совещание группы людей, кто услышит стук? В длинном коридоре висела давящая тишина. Подсказок не предполагалось.

«Будем вежливы», – решил он и поднял руку. Дверь распахнулась. На пороге возник хмурый парень в синей рубашке, синих же брюках и таких начищенных ботинках, что Дежину остро захотелось задвинуть обе свои ноги за угол. Парень отступил в сторону, пропуская его внутрь.

– Вы – капитан Дежин? Проходите, скоро начнем, – приветливым тоном, не вяжущимся с выражением лица, сказал он и вышел.

В помещении, из которого вело еще две двери, было четыре человека. Майора Великого из нарконтроля Максим узнал сразу. Судя по всему, полковник Гречин времени зря не терял. Не успел Дежин поздороваться со знакомым майором, как дверь снова открылась и вслед за Алексеем в комнату набилось еще человек восемь. Из смежного помещения выглянул совсем молоденький парнишка в форме и пригласил всех войти. Перекидываясь короткими фразами, собравшиеся потянулись в раскрытые створки дверей.

Оперативка группы полковника Гречина началась с представления новичков: Великий скромно кивнул, еще один майор, в штатском, просто привстал из-за длинного стола, за которым разместилась группа. Когда полковник назвал его фамилию, Дежин тоже ограничился кивком.

– Лобзания и вопросы, не относящиеся к делу, оставим на потом, – начал Гречин. – Выезд на объект в восемь ноль-ноль, завтра…

Глава 5

Ночью я долго не могла уснуть, пытаясь убедить себя, что ошиблась, что это всего лишь действуют лекарства, но врать, даже самой себе, не мой конек. В конце концов, усевшись в кровати, я попробовала прошептать первое, что пришло в голову:

– Тварь.

Боли не было, не саднило полураздавленное горло.

Я тихо, потом громче заявила:

– Не болит!

И это было правдой, ничего не болело. Или я сошла с ума, или Тварь меня вылечила. Зачем? Почему? И самое главное – как? В нежные чувства ко мне лично верилось слабо. Я вообще не была уверена, что она способна испытывать что-то, кроме своеобразного голода или не менее своеобразного страха. У Твари имелся мотив для всего, что было связано лично со мной. Последняя мысль стала неприятным открытием. До сих пор я считала ее чем-то вроде животного, причем запуганного и не слишком умного, но если предполагать, что она умеет ставить цели или строить планы, то… Вывод заставил меня похолодеть. Тварь меня использует! Именно меня, ведь ей ничего не стоило прицепиться к убийце и кормиться последствиями его поступков, например. Конечно, я понятия не имела, знает ли Тварь, на кого именно напала в подъезде моего дома, но отчего-то стало казаться, что знает.

Нащупав телефон, я вознамерилась немедленно поделиться своим открытием с Максимом, но, услышав трескучее: «Два часа, тридцать девять минут, сорок одна секунда», решила потерпеть до утра. И это оказалось невыносимо трудной задачей.

…У Дежина была копия плана завода, но она никак не отражала реальных размеров территории «Фармкома». В былые времена строили с размахом, тем более на окраине, какой когда-то было это место. На главной проходной их долго не задержали. Один из сотрудников Гречина остался с охранниками, чтобы предупредить утечку информации, пока группа не доберется до заводского управления. За тонированным стеклом микроавтобуса проплывали чистенькие серые стены стандартных коробок, оплетенные сияющими на солнце стальными трубами, назначения которых Максим разгадать и не пытался. Людей видно не было. Кирпичное здание управления, красное с белым, резко контрастировало с остальными постройками – оно напоминало о том, какой когда-то была вся фабрика до того, как новое время внесло свои коррективы. Из машины выгрузились быстро и по-деловому разошлись по заранее обозначенным местам проверки. Дежина, а также долговязого и мрачного капитана, чью фамилию Максим не запомнил, Гречин взял с собой к руководству.

Симпатичная секретарша весьма философски отнеслась к удостоверению Гречина, только вздохнула, нацелив яркий ноготок на кнопку селектора. Ей явно были не в новинку проверяющие.

– Не надо! – повелительно остановил ее высокий капитан, и девушка удивленно моргнула.

Голос у капитана оказался низким, рокочущим на манер булыжника в водосточной трубе.

Полковник уже без стука открывал дубовую дверь в кабинет директора.

«Без толку», – раздраженно думал Максим, тоскливо глядя в большое окно.

Тактика фээсбэшника Гречина буксовала уже второй час. Машевский Олег Ефимович, генеральный директор АО «Фармком», прикидывался агнцем смиренным, и укусить его было не за что.

«Да, гибель людей имела место, но никакого криминала в этом не нашли, – соглашался он, – на предприятии девятьсот человек, они и болеют, и умирают иногда. Да, из отделения приезжали, всех допрашивали и с проверкой технологического процесса были… Ничего не нашли. Все зафиксировано, все по правилам».

На столе росла гора бумаг, грозившая похоронить под собой и полковника, и его громогласного капитана. Дежин в процесс не вмешивался, полагая, что протокольная часть проверки отлично обойдется и без его участия. Ему отчаянно хотелось поскорее выйти из этого добротного, удобного кабинета и вообще из здания. Отчего-то он был уверен, что искать следует не здесь.

Полковник, время от времени посматривавший на Дежина, неожиданно кивнул, когда Максим невольно проводил взглядом стройную фигурку секретаря, которая принесла очередную папку с документами. С трудом удержавшись, чтобы не метнуться следом, как спущенная с поводка ищейка, Дежин молча выскользнул в приемную и облокотился о стойку.

– Простите, нельзя ли попросить у вас чашечку кофе?

Девушка, которую хозяин кабинета отечески называл по имени – Мила, кивнула. На ее лице заиграла неуверенная улыбка. Слишком искренняя для такой должности.

– Конечно. Вы здесь надолго?

– Боюсь, что да, – не стал врать Дежин.

– Бедный Олег Ефимович! – покачала головой секретарь. – Достали его проверки совсем. Как тут работать? Вы тоже из-за черного списка?

Дежин напрягся.

– Что за список?

– Ну, – смутилась Мила, – это мы его так называем. Много работников умерло, целый список в бухгалтерии, на материальную помощь семьям.

– Понятно. А вы кого-то из умерших знали лично?

– Нет, что вы! Они в основном из складской зоны были все. Двое или трое только из корпусов.

– Из корпусов? – подтолкнул ее Дежин.

– Да. Так цеха называются, корпус один, корпус два и так далее. Складская зона там, – девушка неопределенно махнула рукой куда-то себе за спину. – Далеко, ближе к грузовым воротам, где арендаторы сидели.

– Какие арендаторы? – небрежно поинтересовался Максим, чувствуя, как застучало в висках.

– Ой, – осеклась она и испуганно посмотрела на Максима. – Наверно, это вам лучше у Олега Ефимовича…

– Да, наверно. Впрочем, его сейчас по основному производству полковник ФСБ допрашивает. До арендаторов ли?

– Вот, пожалуйста.

На стойке появилась чашка с кофе и крохотная сахарница с кусочками тростникового сахара.

Мила не стала садиться, неуверенно замерла рядом с Максимом, о чем-то размышляя, потом решилась:

– Все равно они съехали, хотя договор был бессрочный, я сама его печатала, и аренда вперед проплачена… Они занимали два старых здания, бывшие склады или что-то вроде того. Отремонтировали, говорят, забор поставили.

– И чем занимались?

– Не знаю. Знаю, что пропуска на машины оформляли регулярно, большие, грузовые. Наверно, использовали по назначению, в договоре было: хранение и перевозка грузов.

– А когда съехали?

– Примерно неделю назад или чуть раньше. Знаю, потому что Стеблин, наш коммерческий, должен был акт приема-передачи помещений составить, но он был в отпуске, позавчера вернулся, а до Вернякова дозвониться так и не смог и до Ломакина, его помощника, тоже.

Максим едва не расплескал горячий кофе себе на руки.

– Можете найти договор аренды?

– Конечно, что его искать? Вот здесь все договора. У нас несколько арендаторов.

Девушка положила на стойку бордовую папку с надписью «Аренда» на корешке.

В хищных стальных челюстях зажимов были надежно зажаты несколько файлов с договорами. Бумаги с фамилией Вернякова Игоря Олеговича лежали первыми. ООО «Кантон» действительно арендовало у «Фармкома» территорию в 0,5 га и два складских помещения общей площадью 900 квадратных метров за интересную сумму пятьдесят тысяч рублей в месяц. «Фармком» обязался предоставить проезд автомобилям с пропусками «Кантона» через свою территорию до места погрузки-выгрузки.

– Спасибо за кофе, – сказал Максим. – Договор я временно изымаю. Не волнуйтесь, все будет оформлено по правилам.

Заходить в кабинет директора он не стал, с порога поймал взгляд Гречина и показал бумаги. Полковник вышел вслед за Дежиным в коридор и плотно прикрыл дверь приемной.

– Что вы нашли, капитан?

– Своего убийцу. Ломакин работал на некоего Вернякова, арендовавшего здесь склад. Около недели назад, как раз тогда, когда здесь начали гибнуть люди и был убит Ломакин, арендатор поспешно съехал.

– Спускайтесь к машине, я сейчас отправлю с вами пару ребят, поезжайте на этот склад. Что за бумаги? – кивнул Гречин на договор, который Максим все еще держал в руке.

– Между «Фармкомом» и Верняковым, арендатором.

– Давайте сюда. Послушаю, что на этот счет скажет Машевский.

Проводником от «Фармкома» оказался тот самый коммерческий директор Стеблин, про которого упоминала секретарь. Был он молод, аккуратно подстрижен, одет в весьма приличный костюм, несмотря на жару, и не слишком разговорчив. Скупыми словами указывал водителю, куда ехать, где повернуть в лабиринте однотипных построек, да и только. Микроавтобус уткнулся радиатором в закрытые и обмотанные толстой цепью с увесистым замком откатные ворота и замер. Двухметровый забор тянулся в обе стороны от ворот, через равные промежутки столбы венчали камеры видеонаблюдения. Будка охраны за воротами пустовала. Дверь в нее была распахнута настежь, и в проеме виднелся лежащий на боку черный офисный стул.

– Вот, сами видите, закрыто все, – неожиданно прорвало сотрудника «Фармкома». – Внутрь нельзя, вдруг у них ценности какие-нибудь там? Потом разбирайся с претензиями…

– Это вам нельзя, – наставительно изрек один из оперативников Гречина, оттирая парня от ворот. – А нам можно.

Максим через решетку забора пытался рассмотреть приземистое кирпичное здание в конце дороги, полускрытое за пышными кронами деревьев. Судя по добротному забору, новому асфальту на подъездной дороге и количеству камер по периметру, обосновались здесь всерьез и надолго. Какая-то возня у ворот привлекла его внимание, заставив оторваться от созерцания недосягаемого склада, и Максим в изумленно замер, пораженный простотой решения проблемы закрытых ворот. Трое оперативников поднатужились и просто сняли воротину с роликов. Покосившись, она повисла на упакованном в толстую оплетку проводе электропривода с одной стороны и цепи – с другой. Один из оперативников, Максим смутно припомнил его имя – Егор, уперся плечом со стороны провода, и сетчатая воротина, возмущенно скребя роликами по асфальту, оказалась отодвинута от столба так, что пролезть в образовавшуюся щель не стоило особых усилий. Один за другим оперативники, Максим и немного поколебавшийся коммерческий директор «Фармкома» нырнули в сужающийся кверху лаз.

Дежин хотел было поинтересоваться у Егора, часто ли они действуют подобным образом, но зацепился взглядом за какое-то ярко-красное пятно на фасаде здания и забыл обо всем, прибавив шаг.

Глава 6

Красная тряпка – вот что привлекло внимание Дежина. Она зацепилась за один из отогнутых ржавых фиксаторов – полоску жести, – которыми крепилась к стене толстая связка проводов. Максим заметил, что современная пластиковая гофра соседствовала в этой связке с древней жестяной оплеткой. Тряпка – похоже, что это была чья-то футболка – сиротливо покачивалась от легкого ветерка и была похожа на спущенный флаг оставленной крепости. Впечатление усиливали полная тишина и приоткрытая дверь, врезанная в створку ворот.

Внутри царила темнота. Кто-то нашарил выключатель, и холодный белый свет залил помещение – узкий и короткий коридор, разделенный пополам сварной сталью решетки. Оперативники переглянулись. Каждый из них встречался с такой, и не раз, в следственных изоляторах, в тюремных разделителях и других им подобных местах. Запиралась решетка на банальный замок, который косо болтался в железном ухе раскрытой двери. В стороны от решетки расходились коридоры, а за ней, в тупике, имелась запертая железная дверь.

– Тут инструмент нужен, – поделился очевидным один из ребят Гречина.

Максим не стал тратить время на закрытую дверь и нырнул в правый коридор. Судя по размерам здания, помещений в нем должно быть много.

То, что Максим увидел, вполне совпадало с его ожиданиями: пустота, разгром, хруст мелкого мусора под ногами, на полу – следы тяжелого оборудования, снятого со своих мест, остовы длинных столов… Понять, что тут происходило, вот так, с ходу, оказалось невозможным. Все разбиралось в спешке, только это и было ясно.

Возле входа завизжала болгарка, и Дежин поспешил обратно с мыслью, что здесь нужна бригада экспертов-криминалистов. Может быть, им удастся определить, чем занимались арендаторы.

За железной дверью скрывалась узкая кишка странного коридора. Дежин переглянулся с одним из озадаченных оперативников. Судя по всему, у того в голове тоже не складывалось, как такой длинный коридор мог здесь оказаться. Бывший склад (впрочем, часть его и сейчас явно использовалась по назначению, судя по оставленным в пустых залах следам) был длинным, но не слишком широким. Отогнав невольно возникшую мысль об искривлении пространства или, хуже того, о коллективном помешательстве, Максим шагнул в темный тоннель. Оперативник последовал за ним и, недолго думая, точным ударом ноги сбил на землю лист обычного профильного железа, которым оказалась обшита железная рама коридора. Лист с грохотом свалился, и в прямоугольную дыру хлынул солнечный свет. Максим высунул голову наружу.

За зданием без окон, из которого они только что вышли, скрывалось второе, не такое длинное. В нем окна имелись, но были зарешеченными, небольшими и располагались необычно высоко, почти под крышей. К нему-то и вел крытый железным листом переход.

– Да тут жили! – изумленно воскликнул Стеблин, морщась от запаха, довольно сильного и непривычного, когда вся группа миновала переход.

Максим вздохнул. Света с ее обонянием разложила бы ему состав этой вони за несколько секунд. Сам же он, кроме амбре многих немытых тел, смог уловить только слабо знакомый аромат каких-то специй. В четырех больших комнатах обстановка была совершенно одинаковой: стояли двухъярусные кровати, рядами, между ними громоздились узкие шкафы, разоренные, выпотрошенные, сдвинутые с мест. У заляпанных жиром столов возле стены высилась гора посуды. Черный след на полу очерчивал место, где стояла плита, но ее самой в комнате не было. Крохотная душевая и туалет на два унитаза – вот и все удобства. Железные двери запирались снаружи на внушительный запор. В полуподвале комнат было меньше, и одна из них тоже служила кому-то жильем, другие, по всей вероятности, предназначались для охранников.

– Сколько людей из арендаторов имели пропуска на территорию завода? – спросил Максим у растерянного Стеблина.

– Точно не скажу, но не много. Есть запросы в бюро пропусков и данные на капэпэ.

– Отлично. Нужно вернуться.

– Да-да, – мелко закивал обрадованный такой возможностью коммерческий директор «Фармкома».

На звонки Максим не отвечал, и это меня расстроило больше, чем хотелось признать.

«Что можно делать в половине восьмого утра?» – сердито и раздосадованно думала я.

Но потом вспомнила вчерашний визит неприятного гражданина из какой-то там службы и то, что Максиму, по всей вероятности, сейчас может быть действительно не до меня. От этого стало еще хуже.

Я проверила Тварь в десятый раз за утро. Она скромно жалась к потолку как ни в чем не бывало. Вот только я потеряла уверенность в том, что действительно могу ее контролировать. В голове крутились мысли одна страшнее другой: «А что, если это она меня контролирует? С самого начала? И я просто делаю то, что ей нужно, как марионетка? И воображаю себя укротителем тигров… Но как же тогда то, что она перестала нападать на людей? А разве перестала?»

В девять часов пришла доктор, и я переключилась на весьма бессвязные объяснения того факта, что умудрилась полностью поправиться за ночь. На то, чтобы врач смогла поверить своим глазам, приборам и экспресс-анализам, ушло несколько утомительных часов. Зато я узнала, что Тварь избавила мое горло не только от внутренних повреждений – пропали отеки и даже синяки. Интересно, а зрение она мне вернуть не может?

Доложив Гречину обо всем увиденном на опустевшем объекте, который арендовал некто Олег Верняков (Максим никак не мог отделаться от мысли, что этот самый Верняков уже встречался ему совсем недавно, и одновременно был совершенно уверен в том, что впервые услышал сегодня эту фамилию), Дежин предложил полковнику помощь своих ребят – пробить по базам самого Вернякова, его фирму и фирму, охранявшую арендованный объект. Ведь, пока вся группа шерстит «Фармком», заняться этим некому, а время идет. На успех Максим не слишком рассчитывал. У Гречина были совершенно иные цели, нежели распутывание хвостов убийств в «Уюте» и захоронения в лесополосе. Но полковник неожиданно дал добро.

Выйдя в коридор, Максим включил телефон, собираясь позвонить Василию, и обнаружил пять пропущенных от Светы и три – от майора Великого. Неожиданно острая вспышка радости от того, что она думает о нем, волнуется, смутила Дежина только на миг. Мысли метнулись к звонкам майора. Что могло случиться? Быстро отправив Свете голосовое сообщение: «Все в порядке, я приеду вечером», Максим перезвонил Великому.

– Доброе утро, майор, – поздоровался он.

– Доброе, – отозвался Великий, пыхтя.

Судя по звукам, он торопливо шел куда-то.

– Что случилось?

– Капитан, я звонил вам, потому что сейчас собираюсь на допрос к одному очень интересному персонажу, который уже несколько дней молча парится в СИЗО. Еду к нему, потому что утром получил интересную информацию. Это касается Дениса Иванцова.

– Что за персонаж? – мгновенно отреагировал Максим.

– Помните, я искал источник, из которого Иванцов мог получать наркотик? Неделю назад наши оперативники взяли некоего Вениамина Орехова на передаче небольшой партии того самого вещества, которым приторговывал Иванцов. Мои ребята нашли его бывшую жену, которая живет в соседнем с «Уютом» доме, и выяснили, что в последнее время у Орехова появились деньги и он стал захаживать к бывшей и к сыну. Где он сейчас живет, женщина не знает, но угадайте, откуда был уволен за систематические нарушения трудовой дисциплины незадолго до развода пару лет назад?

– С «Фармкома»? – предположил Максим, нисколько не сомневаясь в ответе.

– Именно! Дело в том, что новый наркотик пополз по стране. Его уже обнаружили в Москве, Екатеринбурге, Новосибирске и даже на Дальнем Востоке.

– Промышленные объемы? Вы думаете…

Максим лихорадочно пытался представить себе, что легальное предприятие, обложенное сотнями проверок в год, под носом у контролирующих органов всех мастей начнет производить наркоту в промышленных масштабах, и не смог, а потом его осенило – Верняков и арендованные им склады!

– Я пока не знаю, что думать, но основания для подозрений у меня есть. Вам не кажется, что к «Фармкому» ведет слишком много нитей?

– Согласен.

Максим покрутил в пальцах незажженную сигарету, курить хотелось ужасно, но повсюду пестрили проклятые таблички с перечеркнутой крест-накрест сигаретой.

– Слушайте, майор, возьмите меня с собой на этот допрос?

Быстро объяснив Гречину, что обнаружилась связь Ломакина с производством наркотиков прямо здесь, на «Фармкоме», Дежин получил разрешение отправиться на допрос. Полковник только кивнул, сухо и по-деловому, словно не сомневался в способностях Максима. В другое время это могло ему польстить – как ни крути, а Гречин был фигурой непростой, но не теперь. Сейчас его гнал знакомый охотничий азарт, зуд, который не пройдет, пока все точки в этом безумном деле не будут расставлены по местам.

Задержанный Орехов оказался плюгавеньким мужичком с неаккуратной плешью на темечке. По документам ему было всего сорок три года, а выглядел на все пятьдесят с гаком. Дежин молча разглядывал его, пока майор Великий готовился к допросу. Орехов заметно нервничал, то и дело бросая быстрые взгляды на Максима. Его явно смутило присутствие второго следователя.

– Так, гражданин Орехов, – скучным тоном забубнил майор, – допрос проводится в присутствии сотрудника Следственного комитета капитана юстиции Дежина Максима Сергеевича. Все показания будут внесены в протокол и могут служить аргументами в суде.

– А чего меня судить? – не выдержал Орехов. – Я сказал уже – не мой был пакет. Попросили. На пузырь дали, вот я и отнес…

– Я бы вам поверил, Вениамин Львович, да только продать свой товар вы решили не тем людям…

Максим уже знал, что взяли Орехова на спецоперации и купцы были подставными.

– Ничего не знаю, – отрезал Орехов и поджал узкие губы, отчего его рот превратился в длинную кривящуюся щель между впалыми небритыми щеками.

– Надоел ты мне, – сокрушенно вздохнул Великий, – вот, капитан, приступайте. Пусть он теперь Следственному комитету голову морочит.

Услышав последние слова, Орехов встрепенулся, а Максим едва удержался от усмешки – майор оказался артистом что надо.

– Следственный комитет? – почти испуганно протянул Орехов. – А что я такого… Нет, постойте!

– Ты почему с завода ушел? – неожиданно спросил Дежин.

– Куда ушел? Я не ушел, – начал Орехов и осекся. – За пьянку уволили, – продолжил он после заминки.

– Значит, не ушел?

– Ну, не совсем.

Вытянутая яйцеобразная голова на тощей шее Орехова слегка подрагивала, жидкие грязные волосы прилипли ко лбу. Он переводил взгляд с майора на Дежина, явно не зная, у кого искать помощи.

– Лучше сам расскажи, Вениамин. Если заставишь меня тратить время, узнавая, ты потом горько пожалеешь, – грозно насупившись, заявил Дежин.

– Да что рассказывать-то? – взвыл вконец растерявшийся Орехов.

– Где взял пакет, который пытался оперативникам втюхать?

– Украл! – отчаянно выкрикнул Орехов неожиданно высоким голосом. – А чего? Машинами возят, и ничего им. А мне, значит, сразу срок?

Дежин и Великий переглянулись.

– Где украл-то? На «Фармкоме»? – сочувственно подтолкнул размякшего от обиды Орехова Максим. – Как же ты туда попал?

– Не, не на самом заводе. На старых складах. Я там работаю.

– Ага, – уверенно поддакнул Дежин. – Кем же ты там работаешь?

– Так, смотрю за желтопузыми, чтобы не бузили, убирали за собой да на работу вовремя вставали и не отлынивали. Ты, капитан, не думай, это я с виду хилый, а рука у меня тяжелая.

– Про желтопузых подробнее, – потребовал Дежин. – Кто такие?

– Азияты. Вьетнамцы. Мелкие такие. Они в цехах работают, сменами, да на складе.

– Живут где?

Дежин сам себе напоминал охотничьего пса, который вот-вот ухватит добычу.

– Да там же и живут. Я их караулил, на смены поднимал, смотрел, чтобы продукты были, чтобы срач не разводили в боксах, но они все равно – свиньи, хоть и послушные, как дети.

– Ты что, вьетнамский знаешь? – с сомнением посмотрел на Орехова Максим.

– Зачем? – удивленно отозвался тот. – У них десятники в каждой смене, чуть-чуть говорят по-нашему, а понимают и вовсе хорошо. Особенно если тычка дать.

– Так зачем же ты воровать-то стал? Надоело работать?

– Не, – опустил голову подследственный. – Какой-то шухер случился, я такие вещи носом чую. Сначала куда-то пропали Трофим с Матвеем. Мы в одной комнате жили, только они в подвале, в лаборатории работали. Потом пожар был или навроде того – воняло там очень. А после что-то на заводе люди как мухи дохнуть стали, и все возле нашей конторы, и вьетнамцы – шестеро, бах, и нету. Никто даже не болел. Ну, я и решил, что пора, а тут как раз суета началась, демонтаж. Я и смылся под эту лавочку.

– Что производили в цехах? – спросил Максим, скорее для проформы, потому, что картина прояснилась окончательно.

– Как что? Таблетки эти. Я, правда, сам не видел, как там их делают, меня-то в цеха не пускали, но желтопузики мне приносили же. За пивко, за жрачку…

– А ты, значит, Иванцову в «Уют» толкал? – негромко поинтересовался до сих пор молчавший майор.

– Вы и это знаете? Да там и было-то всего два раза… Потом кафе закрыли, говорят, бармена… того… убили?

Максим проигнорировал вопрос Орехова и задал свой:

– А что за лабораторию ты упомянул?

Орехов пожал плечами:

– Шут ее знает, с тыла, в подвале каком-то. Не знаю, где именно, там мои сокамерники трудились. Они не местные были, без доков, их никуда не отпускали с территории, да и не особенно-то они распространялись. Все жаловались на профессора какого-то, а потом исчезли в одну ночь.

У Максима перехватило дыхание от внезапной мысли. Он достал телефон и открыл файл с фотографией неизвестного, убитого в «Уюте» вместе с Иванцовым. Личность этого человека так долго не давала ему покоя, что от предчувствия дрогнула рука, когда он протянул телефон Орехову:

– Ты этого человека знаешь?

– Так это же Матвей! Чего-то он неважно выглядит…

– Ты, Орехов, или дурак, или везунчик. Ломакин чем занимался?

– Лом? Да не знаю. Он часто ошивался там, но чтобы что-то делал… Так, надзирал за надзирателями, скорее. Мог по шее надавать кому угодно. Он вообще-то не слишком нормальный какой-то. Псих, но тихий. В себе. А еще шефа возил. Иногда.

– Вот тебе шанс, Вениамин… – Дежин быстро переглянулся с майором, надеясь, что тот поймет его правильно. – Бери бумагу, ручку, пиши сочинение на тему: «Как я работал в ООО “Кантон”». Со всеми именами, фамилиями и событиями, которые можешь вспомнить. Сойдет за признательное. Суд может проявить снисхождение. Статья у тебя серьезная, подвела тебя жадность. Сколько в том пакете было? Килограмм?

– Тысяча таблеток, – поник Орехов.

– Пиши и надейся на лучшее.

Глава 7

Напрасно я решила, что меня так сразу и отпустят из больницы домой. Лечащий врач с радостью разобрала бы меня на составляющие, чтобы понять, что именно произошло прошедшей ночью с моим организмом.

А позже к ней неожиданно для меня присоединилась мама, заявившая:

– Светочка, что ты говоришь? Такое резкое улучшение может потом обернуться какой-нибудь бедой…

– Мам, – попыталась сопротивляться я, демонстрируя прекрасную дикцию и повышая тон, – ну ты-то должна быть на моей стороне!.. Я хочу домой!

– А я как раз на твоей стороне, доченька. О тебе же беспокоюсь! Врач говорит, что нужно обследовать, значит, нужно обследовать.

Спорить было бесполезно. Во всем, что касалось моего здоровья, мама была непреклонна. Я понимала почему. Если бы мою болезнь обнаружили на несколько лет раньше, я ходила бы сейчас в очках с толстыми линзами, но сохранила бы часть зрения. Маминой вины в том, что я ослепла, не было, но она всю жизнь считала иначе.

Так что я смирилась, и в результате весь день вокруг меня суетились люди, брали анализы, отвезли в кресле, словно я была безногой, куда-то на другой этаж, запихнули в томограф, где пришлось неподвижно лежать целых полчаса. Тварь устроилась прямо над гудящим и ахающим аппаратом, совершенно не проявляя никакого беспокойства. Мне же процедура удовольствия не принесла. Изо всех сил стараясь не сжать во вспотевшей ладони сигнальную грушу, я принялась размышлять, стараясь отвлечься от совершенно потусторонних звуков, издаваемых аппаратом.

Если допустить, что Тварь все это время прикидывалась глупой и зависимой, то что ее подвигло выдать себя? Ведь она способна копаться в моих воспоминаниях и ощущениях, а значит, уже поняла, что, мягко говоря, насторожила меня. Принять версию о том, что существо, способное убивать по собственной прихоти и намертво приклеившееся ко мне, способно строить в отношении меня какие-то неведомые планы, было невероятно трудно. И страшно. Всю жизнь я ненавидела собственную зависимость, училась обходиться без посторонней помощи, хотела перестать чувствовать себя ущербной и, самое главное, не позволять другим считать себя такой. А теперь могло получиться, что Тварь просто использует меня, как кукловод, дергая за нужные ниточки? Что ей надо, в конце концов?

«Что тебе надо от меня?» – швырнула я через клацанье и щелчки невидимого аппарата такой мощный посыл к потолку, что Тварь сжалась до размеров большой кошки типа Матроскина.

Вот только в отличие от Матроскина она вовсе не была мурчащим котом. В позвоночник плеснуло холодом, на виске задергалась жилка, а томограф вдруг издал пронзительный писк. Я дернулась, как будто меня проткнули от макушки до попы ледяным штырем, и едва не завопила в ужасе. Тварь забралась в меня! Всего на миг, но этого хватило. Томограф верещал, я давила на грушу изо всех сил, пытаясь подняться, но лбом упиралась в невидимое препятствие и не могла понять, как освободиться.

Насквозь мокрую от пота, задыхающуюся, меня вытащили и сунули под нос какую-то вонючую дрянь. Я пыталась вспомнить как она называется, но в опустевшем мозгу звенело от страха и ярости. Тварь оказалась расплющена по потолку надо мной и, кажется, пыталась что-то мне передать, но я просто не могла позволить ей коснуться своей головы еще раз. Ни за что! Неожиданно из памяти выплыло уже ненужное слово – нашатырь.

– Дышите, Светлана, дышите! – испуганным голосом увещевала меня девушка-медик, насквозь пропахшая этим самым нашатырем.

Я честно попыталась следовать ее совету. Помогло. В голове прояснилось, сердце перестало по-заячьи колотиться в груди. Призрак панической атаки растворился, спрятался где-то в темных глубинах мозга.

– Спасибо, – выдавила я, осторожно пробуя недавно обретенный голос.

А вдруг Тварь отобрала свой неожиданный дар?

– Вы простите, такое случается. Что же вы так поздно подали сигнал?

Поздно? Хорошо, что вообще про него вспомнила! Я промолчала, конечно. Ни к чему врачам лишние знания. Лишь немного ослабив хватку ярости, я позволила Твари ползти следом за креслом, которое катила девушка-медик. Как бы там ни было, я обрадовалась, что все еще способна контролировать Тварь.

Дежин с тоской посмотрел на часы – была четверть четвертого. Нетерпеливо постукивая пальцами по обтянутому истертой кожей рулю, он ждал, пока впереди переключится светофор. Если повернуть направо и проехать несколько кварталов, то он окажется возле больницы и сможет увидеть Свету, но машина стояла в среднем ряду и ехать Максим намеревался прямо – обратно в «Фармком». Рабочий день еще не закончился. Нужно было узнать, что удалось накопать ребятам Гречина, и доложить о том, что смог узнать он сам. Копия протокола допроса Орехова и его сочинение лежали в папке на заднем сиденье. Подавив вздох, Максим миновал перекресток, и его мысли переключились на работу. Еще в следственном изоляторе, пока неудачливый торговец ворованными таблетками Орехов писал свои признательные показания, Дежин первым делом решил выяснить, кому именно из компании-арендатора выписывали пропуска для проезда на территорию «Фармкома», и запросить видео с КПП. Там могли обнаружиться весьма полезные для следствия кадры.

К вечеру у группы Гречина был целый ворох вопросов к Вернякову, но ни по месту прописки, ни по месту фактического проживания срочно выехавшие для его задержания сотрудники ФСБ застать его не смогли. Максим без удивления узнал, что Верняков был дважды судим, так что не сомневался, что найти его будет непросто. Василий по его просьбе успел пробить по базам несколько человек из списка выданных пропусков, в основном – охранников из частного охранного предприятия, которое, как выяснилось, тоже числилось за Верняковым. Ими Гречин поручил заняться своим ребятам, а Дежину велел:

– Капитан, дайте мне связь вашего Ломакина с Верняком. Я же вижу, куда вы линию тянете.

– А лаборатория? – не выдержал Дежин.

Спутанный рассказ Орехова о подвальной лаборатории не давал ему покоя.

– Лаборатория – не ваше дело, завтра ее будут искать мои ребята. Вы сегодня и так отлично потрудились. Этот ваш допрос снял много вопросов. Завтра на месте будет работать группа экспертов, посмотрим, что им удастся обнаружить.

Максим понимал, что полковник тоже тянет свою линию. Трупы, пожранные тварями, никуда не делись, и, судя по тому, что сообщил на допросе Орехов, их количество только возросло. И наркотики, какими бы они ни были, не имели к этому отношения. Гречин мог в этом сомневаться, но Максим-то знал наверняка. Вот только к тварям при всей устроенной в «Фармкоме» суматохе они не приблизились ни на йоту.

Уже сидя в машине, Дежин набрал Светин номер и едва не подставился под ползущую позади его машины маршрутку, когда услышал в трубке взволнованное:

– Максим!

Он всего лишь собирался сказать, что едет к ней, не рассчитывая на ответ, а потому непроизвольно ударил по тормозам.

– Как? – воскликнул Дежин, едва справившись с удивлением, и оно тут же сменилось тревогой. – Тебе разрешили говорить?

– Да! Ты где?

– Еду в больницу. Буду через десять минут.

– Я жду. Приезжай. Ты мне очень нужен.

Это было настолько неожиданно, сказано так серьезно, что Максим плотнее придавил педаль газа. Было ясно – что-то случилось. Снова. Лавируя в вечернем потоке автомобилей, он инстинктивно пытался выгадать несколько минут до встречи со Светой, чертыхаясь сквозь зубы и проклиная себя мысленно за то, что весь день почти не думал, как она там, одна. Три непринятых вызова всплыли в памяти и жгли острым беспокойством. Бросив машину под знаком «парковка запрещена», он пулей взлетел на нужный этаж и, не переведя дух, приоткрыл дверь в палату.

Скорее всего, Света услышала его шаги, потому что уже шла навстречу, к дверям, очень быстро шла, вытянув вперед беспомощно подрагивающие руки. Максим приготовился поймать, подхватить ее в этом стремительном движении. Воображение успело нарисовать ему нечаянные, но, черт побери, такие желанные объятия, вот только в шаге от него Света словно споткнулась. Замерла, уронив руки, подняв голову и словно глядя прямо в его лицо слепыми глазами.

– Ты пришел! – воскликнула она и вздохнула с таким облегчением, словно опустила на землю тяжеленный груз.

– Конечно.

Дежин совершенно растерялся. Он все еще мог обнять ее и прижать к груди. Мог и отчаянно желал этого, но что-то в ней, в жалких сантиметрах воздуха между ними или в нем самом не позволяло этого сделать. Как будто почувствовав, Света отступила назад и, повернувшись к Максиму спиной, вполне уверенно добралась до кровати самостоятельно. Ему ничего не оставалось, как отправиться следом и оседлать притулившийся у изголовья стул.

– Рассказывай, что случилось.

Она сидела на краю высокой кровати, опустив голову, и теребила в пальцах краешек скомканной простыни. Максим ждал, молча, с непонятной и неприятной ему самому жадностью пожирая Свету глазами. Тонкую, красивую шею, без уродливого воротника и каких-либо следов травмы; съехавшую набок красную резинку на волосах, отчего хвост сместился влево и открыл смешной и трогательный завиток за ухом; тонкие запястья, длинные сильные пальцы с розовыми луночками коротко остриженных ногтей; нежный подбородок, упрямо сжатые губы, порозовевшие щеки…

– Не смотри на меня так, – неожиданно попросила она.

Максим с трудом отвел глаза.

– Спасибо. Ты не звонил. – Она не обвиняла. Тон был ровным. Слишком ровным. – Это все Тварь. Решила меня вылечить, и – вот. Даже синяков не осталось.

Света подняла голову, демонстрируя Дежину шею.

– Как?

– Не знаю, Максим! – Голос девушки дрогнул. – Ночью. Опять залезла ко мне в голову. – Ее заметно передернуло, пальцы вцепились в несчастную простыню, но пауза была лишь секундной, и Света продолжила: – Я боюсь! Мне кажется, что она сильнее и умнее, чем я о ней думала… Мне кажется, она сможет мной управлять, если захочет! Что делать, Максим?

Дежин устал. Устал от этого безумного дела. Устал за сегодняшний день. Устал сдерживаться и притворяться перед самим собой. Он поднялся со стула, сел рядом с ней на кровать и привлек к себе, обнимая за плечи. Словно ждала именно этого момента, Света вдруг обмякла и прильнула к его груди, уткнувшись носом в несвежую рубашку. Скорее всего, от Дежина несло потом, но в этот момент ни его самого, ни Свету это нисколько не волновало. Максим едва дышал, боясь спугнуть ее неосторожным движением или словом, а Света тихонько плакала, придушенным шепотом выкладывая намокшей от слез футболке все, что случилось за этот длинный-длинный день.

Глава 8

Верняк был зол. Отлично налаженное дело рассыпалось в прах за какую-то неделю с небольшим. И почему? Именно то, что он никак не мог понять, предугадать и устранить причину происходящего, и выводило его из себя. Когда за несколько дней один за другим вдруг отправились на тот свет шестеро вьетнамцев, а остальные принялись глухо роптать, он еще не беспокоился. Одним больше, одним меньше – эту потерю было легко восполнить. Но когда то же самое начало происходить прямо за забором его заводика с рабочими «Фармкома» и на территорию зачастили вопящие сиренами «скорые» и бело-голубые ментовские тачки, навязчиво сияющие люстрами, он понял – все. Кранты. Приплыли. Подгоняя ребят из охраны и оставшихся вьетнамцев, он умудрился сняться с места за три ночи. Последней уходила фура с запертыми внутри контейнера азиатами. Их вывозил самый смекалистый из чоповцев, здоровенный, как слон, парень по кличке Малой, потому что совершенно некстати и неожиданно в эту безумную неделю куда-то пропал Лом. И только позавчера Верняку доложили, что Лома грохнула какая-то слепая деваха.

Нарушив все меры предосторожности, Олег рванул к боссу, решив, что подобных совпадений просто не может быть. Тот пообещал со своей пассией решить вопрос самостоятельно, а Верняку велел залечь поглубже, как будто Олег и без него не понимал, что высовываться сейчас опасно. И это босс еще не знал про синьку!

Штамповать копеечные, безвредные, состоящие из мела и аскорбинки таблетки в ярких заводских упаковках было отличной идеей, и босс ее поддержал. Тем более что сам он оставался в стороне. Но Верняк рискнул и запустил в одном из цехов производство синьки – простой и хитрой версии синтетика, известного в народе под другим названием и не в виде голубеньких таблеток, как сейчас, а в неудобном порошке… Пришлось вложиться, но дело-то пошло!

«Пошло, да не вышло!» Зло сплюнув прямо на немытый со времен революции пол ущербной комнатухи, Верняк подошел к окну.

Смотреть там было не на что. Из грязного окна открывался вид на противоположную стену, по счастью – глухую, в трехметровом пространстве двора-колодца. Эта комната в коммуналке – ветхий дом, третий двор от Литейного, – принадлежала старой знакомой Олега. Знакомая уже лет пять как жила в Испании, где Верняк ее периодически навещал, а комната… Вот и пригодилась. Он раздраженно оглядел старые обои в полоску, пыльные шторы, продавленный диван под китайским пледом, сухие плети засохшего растения, перевалившиеся через край синего горшка, словно оно пыталось убежать от своей незавидной судьбы, да так и не смогло. Со стены на Верняка смотрел щедро умасленный качок, гордо демонстрирующий белозубую улыбку и гигантский бицепс.

«И откуда только Ленка брала эту гадость?» – подумал Олег.

Он не помнил ни этих обоев, ни постера, но вот продавленный диван помнил хорошо – когда-то провел на нем не одну ночь, кувыркаясь то с хозяйкой комнаты, то с кем-нибудь из ее многочисленных подруг-шалав.

Коротко пиликнул вызов. Простенький кнопочный телефон с безликой симкой Верняк держал в дорожной сумке именно на случай бегства вместе с самым необходимым.

– Машину заказывали? – любезно поинтересовался женский голос. – Синий «Рено», номер ноль восемьдесят шесть, ожидает на адресе.

«Ну, вот и все», – подумал Олег, подхватывая сумку с дивана.

Ему предстояло трястись в автобусе до Новгорода, а уже оттуда добираться на перекладных дальше в глушь и сидеть там тихой мышью, пока все не утихнет. Только тогда можно будет всплыть здесь или в Москве под новым именем для новой жизни. Унывать было некогда и незачем. Когда ходишь по краю, риск сорваться неизбежен, но именно он придает жизни приятную остроту.

«Острее некуда…» – еще успел подумать Верняк перед тем, как прямо на площадке, возле двери, ему заломили руки за спину, заставив согнуться так, что истоптанные плитки пола оказались в нескольких сантиметрах от носа, и острая боль огненной стрелой прошила поврежденный позвоночник.

Он захрипел и рухнул на колени.

На Вернякова вышли случайно. Дежин просматривал видео с пропускного пункта «Фармкома» и начал с конца, с последних суток, когда кто-то из «Кантона» появлялся на территории завода. Машина Вернякова въехала в двенадцать тридцать, до и после нее приходили тентованные фуры, их номера уже пробили по базе, водителей опрашивали. Обычный наемный транспорт. Выезжал Верняков ночью, около часа, следом за грузовым «Вольво» с морским контейнером на сцепке. Прямо за воротами фура остановилась, машина Вернякова – тоже. С пассажирского сиденья фуры выбрался высокий накачанный парень и о чем-то коротко переговорил с Верняковым, наклонившись к опущенному стеклу его машины. В момент, когда парень выпрямился и бросил тревожный взгляд на КПП, Максим остановил запись и попросил лейтенанта из технического отдела ФСБ прогнать его физиономию по базе – изображение было достаточно четким, на лицо парня падал свет фонаря.

Контейнер, который сопровождал парень, был единственной машиной, на которой могли вывезти вьетнамцев, о которых до сих пор не было ни слуху, ни духу. Гречин опасался, что где-то в окрестностях их поджидает ненайденная братская могила, но Максим сомневался, хоть и держал сомнения при себе. Ломакина к тому моменту не было в живых уже несколько дней, да и он, будучи штатным убийцей Вернякова, вряд ли справился бы с двумя десятками азиатов. Их либо спрятали, либо перепродали, и занимался этим, видимо, парень из фуры.

Данные на парня нашлись довольно быстро. Он несколько лет поработал в районном отделе ГИБДД. Передав информацию ребятам Гречина, Максим продолжил просмотр записей. Его интересовали все, кто имел пропуска от «Кантона». Занятие было утомительным и поглощало время, словно голодная собака, огромными кусками. Поэтому, когда Дежин обнаружил наконец нечто существенное, остальные члены группы уже разыскали и раскололи Жогина Сергея, двадцати восьми лет от роду, сотрудника частного охранного предприятия «Ронд», принадлежавшего все тому же Вернякову. Как выяснилось позже, парень просто не успел смыться. Он был занят тем, что организовывал отъезд своего шефа. Но обо всем этом Максим узнал значительно позже.

Выскочив из операторской, он поднялся на несколько этажей и без лишних церемоний направился прямо к полковнику. Расшаркиваться не было сил – где-то в мозгу сыщика Дежина тревожно мигал красный огонек предчувствия, не позволяя отвлекаться на условности. Даже на уставные.

– Капитан?

Гречин хоть и выглядел усталым, но выражения лица не менял. Холодное спокойствие его глаз могло остудить любой пыл.

– Товарищ полковник… – Дежин затормозил у дверей и только теперь заметил, что полковник в кабинете не один – у стола сидели еще двое: убеленный сединами старичок и Славка Вощин собственной персоной. – Простите! – выпалил Дежин, но и не подумал остановиться. – Лаборатория существовала!

По этому поводу в группе случились разногласия. Подвальное помещение обнаружили сразу после допроса Орехова, но никаких намеков на то, каким образом его использовали, получить не удалось. Подвал был абсолютно пуст, только следы свежей копоти на стенах указывали на то, что в нем кто-то недавно побывал.

– Оставьте нас ненадолго, – предложил Гречин своим посетителям.

Тон его голоса не подразумевал возражений.

Старичок гневно тряхнул растрепанной седой шевелюрой и, близоруко щурясь, окатил Максима волной презрения. У Славки дернулся уголок рта, словно он сдержал усмешку, но и только. Они молча ретировались.

– Капитан Дежин, – начал полковник, и тон его голоса по температуре съехал куда-то в область абсолютного нуля.

Максим удержался от того, чтобы втянуть голову в плечи, и только выпрямился перед столом.

«Давай уже, отчитывай, только выслушай!» – подстегивал его мысли охотничий азарт.

Полковник откинулся на спинку кресла, одарил Дежина тяжелым взглядом и продолжил:

– Выкладывайте поскорее, а то вас на куски разорвет, не ровен час.

Иронии Максим не ожидал. Видимо, Гречин устал сильнее, чем показывал, и в нем проклюнулось что-то человеческое.

– У меня есть две фамилии: Ярковский и Киреев. Эти люди работали у Вернякова несколько месяцев и пропали незадолго до происшествия в «Уюте». Киреева через МВД разыскивает жена, а Ярковский последние годы жил один, его никто не хватился. Но самое интересное, что оба они – ученые с научными степенями. Профессор Ярковский чуть не целым НИИ заведовал до пенсии, а Киреев, кроме всего прочего, еще и отличный технический специалист, связанный с разработками в сфере электронного оборудования!

Выпалив свою информацию одним блоком, почти без пауз, Дежин смотрел, как поджались узкие губы полковника и едва заметно напряглись ладони, лежащие на идеально чистой поверхности стола. В холодных серых глазах Гречина загорелся огонек, и этот затаенный блеск был прекрасно знаком самому Максиму.

«Не так уж далек он от чисто человеческих страстей, – подумал Дежин. – Такая же ищейка, с теми же инстинктами».

Невольно подтвердив теорию и опасения полковника на предмет таинственных разработок, которые и привели ко множеству странных смертей на «Фармкоме», Максим включил у Гречина тот же азарт, который подталкивал его самого, и теперь надеялся, что это не помешает его собственному следствию и надолго отвлечет внимание полковника от Светы.

– Отличная работа, капитан. Передайте все данные на эту пару майору Филиппенко, он свяжется с районными МВД. Мы их найдем.

– Есть.

Уже на пороге Максим обернулся:

– А если сравнить медкарты Ярковского и Киреева с останками расчлененных тел из захоронения в лесополосе? Они погибли при взрыве, примерно в то же время, когда эти двое перестали появляться на заводе… Слав… Судебный медик Вощин проводил экспертизу…

– Идите, капитан, – с нажимом выпроводил его Гречин, – и верните ко мне медиков.

Максиму показалось, что на губах полковника мелькнула тень слабой улыбки.

Я сидела на кровати, соорудив из одеяла подобие птичьего гнезда, в тщетной попытке вернуть чувство безопасности, которого мне остро не хватало. Тварь притихла, но никуда не делась, Максим был по горло занят на работе, мама ушла в магазин, и я оказалась предоставлена сама себе. Вчерашний день пролетел в суматохе выписки, потом мы долго ползли в пробке к дому, а Василий, товарищ Максима по работе, натужно пытался развлечь меня разговорами. Я разговаривать не хотела, так что беседовал он больше с мамой, а я на всякий случай придерживала Тварь. Больше не получалось доверять ни ей, ни своей реакции.

Во дворе играли мальчишки, в открытое окно в комнату неслись звонкие крики. Время от времени их кто-то одергивал, но через минуту они забывали об этом и снова поднимали шумную возню. Я поймала себя на мысли, что завидую этим ребятам – таким беззаботным, таким свободным!.. Сидеть в одеяле было жарко, комната давила на меня со всех сторон, казалось, что стены съезжаются и неминуемо расплющат мое гнездо в лепешку.

«Хватит!» – решительно заявила я самой себе и выползла из ненадежного убежища.

Максим запретил мне выходить из дома, но если не нарушить запрет, к его приезду я рехнусь!

– Пошли, прогуляемся, – вслух сообщила я Твари, хотя – и это единственное, в чем я еще была уверена, – слов она не понимала.

Зато, судя по тому, как колыхнулась волна воздуха в направлении входной двери, прекрасно понимала намерения.

В парке было людно. Я старалась идти по краю дорожки, одной ногой цепляясь за траву, другой приминая мелкий гравий. Дошла до своей скамейки и разочарованно обнаружила, что она занята. Пришлось тащиться до следующей, но она стояла на солнце и была нагрета не хуже маминой сковородки. Тени не было до самого конца аллеи, и я решила повернуть назад, когда трость наткнулась на что-то твердое, лежащее поперек моего пути, прямо под ногами. Звук был глухим, мне показалось, что это дерево, и я присела на корточки, чтобы проверить. Мимо головы что-то пронеслось с высоким свистом, так близко, что шевельнулись волосы на затылке, и в тот же момент я ощутила, что Тварь исчезла. А потом в стороне от аллеи, среди деревьев, раздался сдавленный хрип, и я ее снова почувствовала. Солнечным летним днем, посреди парка, полного людей, Тварь снова кого-то убивала.

Глава 9

Телефон зазвонил, когда Дежин заскочил в кафе и только-только поднес к губам первую (если не считать торопливо опустошенную ранним утром) чашку с обжигающе горячим эспрессо. На взревевшую в полупустом зале полицейскую сирену звонка повернулась парочка стриженных под фуражку голов и ни одной из тех, кто был в штатском. Максим торопливо ответил на вызов. Звонила Света.

– Максим, – едва слышно прошептала она в трубку совершенно упавшим голосом. – Она опять…

– Кто? Что? – Забитый информацией по делу Верняка, мозг Дежина отказывался переключаться.

– Тварь. Она кого-то убила. Прямо сейчас! – продолжала шептать Света.

Максим поднялся так резко, что зацепил край стола. Железные ножки с визгом проехались по полу, кофе выплеснулся из чашки в блюдце, распространяя соблазнительный аромат, до которого Дежину уже не было никакого дела. Торопливо выйдя из кафе в просторный коридор управления, он быстро спросил:

– Где ты сейчас?

– В парке.

От страха за Свету, страха, который стал неизменно сопровождающим его чувством по отношению к ней, Максиму захотелось заорать на девушку, но он только длинно выдохнул и ответил спокойно и уверенно (во всяком случае, он старался, чтобы прозвучало это именно так):

– Включи геолокацию, отправь мне координаты. Сейчас к тебе приедут. Я в центре, могу задержаться. Как это случилось? – продолжая говорить, он торопливо спускался по лестнице.

– Не знаю, я наткнулась на что-то, какой-то пенек, наклонилась, а потом поняла, что ее рядом нет. И этот вскрик, и… Гадина! – неожиданно крикнула Света, помолчала секунду и совершенно помертвевшим голосом добавила: – Она вернулась.

– Люди есть вокруг?

– Нет. Тихо. Я в сторону ушла, как раз от людей подальше. Хотела подумать… А этот человек – там, за деревьями. Я не найду его сама. Максим, что мне делать?

– Отправь координаты и иди домой. Сможешь? И держи Тварь крепко, не дай бог, она опять… Дойдешь до дома – звони. Сразу звони, если что, хорошо?

– Да. Но мне что, так его и оставить там?

– А что ты можешь сделать? Я пришлю людей, его найдут. Иди домой, Свет. Я выезжаю.

Сжав трость так, что заныли кисти рук, я вцепилась в Тварь со всей яростью, на которую была способна.

«Что ты наделала? – вопил мой разум. – Что ты опять наделала?! Зачем?»

Ответа, конечно, не было. Тварь сжалась надо мной, подергиваясь, как будто ее били или встряхивали, но и только. Медленно, концентрируясь больше на ней, чем на дороге, я побрела к выходу из парка, то и дело запинаясь и стараясь не зареветь белугой. Какая-то чересчур рациональная часть мозга считала, что лишнее внимание мне сейчас ни к чему.

«Что же ты за чудовище такое? – продолжала я безмолвный разговор, чтобы ни на миг не упустить Тварь из виду. – Откуда взялась на мою голову? Почему именно на мою?»

Неожиданно, так резко, что я встала столбом, прекратив осознавать окружающее, в голове вспыхнула яркая смазанная картинка – какая-то масса маленьких предметов быстро и слаженно двигалась, хаотично меняя направление. Из памяти выплыл мягкий, приятный голос: «…это удивительное природное явление называется мурмурацией. Динамические структуры, создаваемые птицами, позволяют им получать максимальное количество необходимой информации от стаи…»

Картинка пропала, а я с трудом сообразила, что Тварь вытянула из моей памяти кусочек когда-то просмотренной передачи «В мире животных». Не успела я сделать и шага, как добрый голос ведущего снова зазвучал в голове: «Французский исследователь Луи Тома, много лет изучавший термитов, писал о них так: “Возьмите двух или трех – ничего не изменится, но, если вы увеличите их число до некой критической массы, произойдет чудо. Будто получив важный приказ, термиты начнут создавать рабочие бригады. Они примутся складывать один на другой маленькие кусочки всего, что им попадется, и возведут колонны, которые затем соединят сводами. Пока не получится помещение, напоминающее собор. И правда, посмотрите, какими целеустремленными и слаженными кажутся их действия. Похоже на то, что знание о сооружении в целом возникает, только когда налицо некое количество особей…”»

Перед моим мысленным взором возникла слегка скособоченная колонна, сужавшаяся кверху, по которой сновали тысячи крупных насекомых, видимо, этих самых термитов.

Каким-то образом Тварь выуживала из меня вещи, о которых я совсем не помнила! Совершенно растерянная, я едва не закричала вслух: «И что? К чему ты мне это показываешь?»

Тварь ужалась еще сильнее, но больше картинок не появилось, и я осторожно пошла вперед. Голова кружилась, уши заложило, и звуки сливались в неясный гул. Я чувствовала себя одной из тех маленьких птиц, которая выпала из общей стаи и потеряла ориентировку… До дома добралась с трудом. Даже по знакомой дорожке до парадной шла, словно не ходила тут всю свою слепую жизнь – часто отстукивая, мучительно прислушиваясь к трости через шум в ушах и раздвоенное внимание. Когда за спиной захлопнулась железная дверь, вздрогнула, вспомнив руки на своей шее, и мгновенно покрылась колкими мурашками. На подходе, где-то совсем близко к сердцу, билась истерика, наверно, от того, что я была почти дома, и напряжение спешило разрядиться. С огромным трудом переставляя по ступенькам чугунные ноги, я, пыхтя, как одышливая старушка, поползла наверх, утягивая за собой скукоженную и притихшую Тварь.

Максим тихо матерился сквозь зубы – город встал намертво. Еле ползущие автомобили неимоверно раздражали и вызывали желание выскочить наружу и припустить бегом, обгоняя вереницу красных стоп-сигналов. Позвонил Вася, которого он отправил в парк, и огорошил:

– Труп нашел. Место тихое, в кустах. Мужик, лет тридцать, на вид крепкий. Капитан, ты сидишь?

– Пляшу, – раздраженно рявкнул Дежин.

– Так ты сядь. В левой руке трупа зажат «макаров», с глушителем. Судя по запаху – из него недавно произведен выстрел. Выглядит мужик грустно, рожа бордовая, словно он штангу тягал и перестарался, следов насильственной не вижу, но медика и криминалистов пока нет, я труп не трогал. Может, объяснишь, откуда ты узнал про него? Тут районные прикатили, суетятся.

– Вася, там на аллее неподалеку должно бревнышко лежать. Поищи возле него след от выстрела, – задумчиво проигнорировал вопрос Дежин, сраженный внезапным подозрением, от которого в груди разлился неприятный холодок, и отключился.

Он торопливо набрал единицу. Вот уже несколько недель номер Светы был у него первым в списке коротких номеров.

– Да? – мгновенно отозвалась она.

– Ты дома? Все в порядке? Дверь запри, никому не открывай!

– Максим, что-то еще случилось? Все в порядке. Я дома, с мамой.

– Отлично. Жди, я еду.

Желание раздвоиться, получить волшебную способность присутствовать в двух местах одновременно накатило на Дежина не впервые, но оно еще никогда не было таким болезненно-острым. Если его чудовищная догадка верна и стрелок из парка охотился именно за Светланой, а Тварь снова защитила ее, то ему следовало сейчас быть там, на месте преступления. Но и оставлять Свету одну в таком случае было огромным риском – покушение не удалось, а значит, может повториться. Максим снова схватился за телефон.

– Ватсон, – промычал он в трубку, чувствуя, как отчаяние просачивается через его голос на другой конец города, куда-то в Купчино, где сидел в закрытой лаборатории ФСБ Славка Вощин.

– Кого я слышу… – иронично начал было отвечать Вощин и осекся, уловив это самое отчаяние. – Макс, что стряслось?

– Ты мне нужен. Прямо сейчас. Свету нельзя оставлять одну. Можешь подъехать к ней домой?

Славик помолчал несколько секунд, показавшихся Дежину часами, и ответил:

– Еду.

Половина горы Килиманджаро, а может, и Джомолунгмы, откололась и рухнула с плеч Макса. Но вторая продолжала настойчиво придавливать загривок весом ответственности.

– Я дождусь тебя там и все объясню. Спасибо, дружище.

Чем бы ни был занят Славка, Дежин понимал, что сейчас он отрывает Вощина от работы в команде полковника, да и сам Максим ускользнул из управления, никого не предупредив, так что для них обоих это могло обернуться серьезными неприятностями. Но времени на объяснения не было, да и что он мог бы объяснить Гречину?

Я сидела на кухне, обнимая чашку с горячим какао обеими руками. Меня знобило, несмотря на летнюю жару и две включенных конфорки, на которых что-то весело булькало в маминых кастрюлях.

– Светочка, ты бледная. Устала?

Мама ничего не понимала. Бедная, ей и так досталось, ведь меня почти убили совсем недавно. Ничего я не могла ей объяснить. В голове крутились стаи птиц и колонии термитов.

– Ма, что может объединять мурмур… – Я сбилась, клацнула зубами о край чашки и сделала крохотный обжигающий глоток, буквально кожей чувствуя мамино недоумение. Она прекратила помешивать то, что помешивала на плите, и повернулась ко мне, ожидая продолжения. – Мур-му-ра-цию, – выдавила я по слогам, – птиц и слаженные действия колонии термитов?

Недоумение возросло. Я представила, как аккуратные мамины брови поднимаются, ломаются и застывают домиком, и подумала, что совершенно не представляю, как она теперь выглядит. В моей памяти мама навсегда осталась молодой и красивой.

– Ну, как что? Коллективный разум, конечно, – удивленная моей несообразительностью, ответила мама.

– Конечно! Мамочка, ты – золото!

Я забыла про какао и озноб, встала и пошла в комнату.

На изумленное «ты куда?» ответила уже из коридора:

– К компьютеру, мне нужно кое-что проверить.

«Что ты хотела мне сказать? Ты – часть стаи? Тогда тебе нужно вернуться!»

Пока компьютер, пискнув, загружался, я зажмурилась, как бы глупо это не казалось в моем случае, и попыталась создать в воображении слаженно двигающуюся стаю птиц. Вот одна из них отделяется от общей массы, стая улетает, птица мечется по нереально синему небу одна. Без цели, без направления…

Всю картинку я буквально швырнула в Тварь и тут же вздрогнула от знакомого холодка, прокатившегося по позвоночнику. В моей картинке – не слишком четкой, не слишком правильной – добавилась лишняя деталь – девочка. Совсем маленькая, лет шести-семи. Я с уверенностью могла бы сказать, что это Настя, моя сколько-то-юродная сестра из-под Ростова, если бы у девочки было лицо. Но лица не было. Несчастная птица подлетела к ней и уселась на плечо.

Потрясенная, я не сразу заметила, что Тварь тоже примостилась на плече. На моем плече!

«Прочь! – припечатала я ее к потолку. – Я не твоя стая! Не твоя колония и не королева термитника!»

Девочка в моей голове схватила птицу и бросила на землю. Я затряслась, как в лихорадке.

– Г-гугл, – едва справляясь с голосом и не обращая внимания на неподвижно лежащую перед глазами птицу, произнесла я. – Коллективный разум животных. Найти.

Глава 10

Стремительность, с которой на Максима со всех сторон посыпалась новая информация, не давала времени на вдумчивое осмысление. Он гнал машину по городу, выскочив наконец из медлительной пробки, а телефон оглашал салон машины звонками, не умолкая.

– Капитан Дежин, где вас черти носят? – металлическим голосом осведомился полковник Гречин со скрытого номера.

– Товарищ полковник, я… выехал на убийство, – проклиная все на свете, признался Максим.

– Не понял?

– Я выехал на убийство, с большой долей вероятности связанное с нашим делом, – скороговоркой выпалил Дежин.

– Когда планируете вернуться? – к металлу в голосе полковника добавился целый айсберг, ледяная глыба холода.

– Не могу знать, – попытался казенно увернуться от ответа Максим, – но сразу сообщу.

– Хорошо, – проскрипела заледеневшая сталь.

Не успел Максим повесить трубку, как телефон снова взорвался сиреной.

– Есть пуля, капитан! – почему-то шепотом сообщил Вася. – В березе застряла, прямо напротив обрубка этого.

– Какого еще обрубка? – машинально переспросил Дежин, в голове которого с лихорадочной скоростью завертелись шестеренки мыслей, выстраивая возможные версии покушения.

– Тут старое дерево спилили, обрубок на дорожку выкатился.

– Понятно. Пулю изъял? Оформляй вещдоком, дело забирай на нашу группу.

– Капитан!.. – вякнул было возмущенный Василий, которому без Дежина и так приходилось туго, но тот уже сбросил звонок.

Чтобы снова ответить, на этот раз уже Свете.

– Максим, я все поняла!

– Что именно, Свет?

Дежин охрип от напряжения.

– Тварь! Их не много. Не пять. Она одна! Одна, понимаешь? У меня не целая Тварь, а ее кусочек!

Обреченно решив, что еще миг, и голова взорвется, как банка с забродившими огурцами, Максим выдохнул в трубку:

– Свет, я буду через пять минут, потерпи.

– А… да. Прости, – возбужденный тон погас, исчез, словно его и не было, запиликали короткие гудки отбоя.

«Черт-черт-черт!»

Максим рубанул кулаком по рулю, лихо заворачивая во дворы, и сбросил скорость перед неторопливо бредущим пенсионером с лохматой собачонкой на тоненьком поводке. От усталости и закрученных до предела нервов ему показалось, что для одного дня случилось слишком много всего, и впервые за много месяцев, если не лет, Дежин усомнился в себе.

Собачонка неодобрительно посмотрела на морду дежинского джипа, подползающую к дедку, и залилась визгливым лаем. Максим газанул вхолостую. Двигатель взревел, заглушая собачью истерику, пенсионер поспешно отступил с дороги, утягивая за поводок рвущуюся в атаку лохматую бестию, похожую на рехнувшуюся мочалку из сказки о Мойдодыре. Оба – и собака, и старичок – проводили машину неодобрительными взглядами. Максим затормозил, опустил стекло и вывернул шею, оглядываясь.

– Простите! – обратился он к пенсионеру, но тот только махнул рукой, проезжай, мол, под возобновившуюся собачью истерику.

«Возьми себя в руки, Дежин! – приказал себе Максим и медленно покатил по двору. – Чашка хорошего кофе, вот что мне нужно».

Славка ждал возле парадной. Сидел на узкой лавочке, задвинув под нее свои длинные худые ноги, чтобы жильцам не приходилось перепрыгивать через них, проходя мимо.

– Хреново выглядишь, Шерлок, – констатировал он, поднимаясь и протягивая Максиму бледную сухую ладонь вместо приветствия.

– И чувствую себя так же, – проворчал Дежин. – Тварь кого-то прикончила в парке полтора часа назад. Света не знает, кого и почему, а я знаю. Какой-то мужик пытался ее пристрелить и поплатился за это.

– Тварь опять ее прикрыла?

– Выходит так. Не хочу оставлять ее одну, они могут попытаться снова, а мне нужно быть на месте убийства. Ты побудешь с ней?

– Разумеется. – Славка набирал код на двери. – А кто они?

– Не знаю, черт! Не знаю! – отчаяние выплеснулось из Дежина черной волной.

– Ша, Макс, держи себя в руках. Истина где-то рядом, – мягко сказал Вощин и втолкнул друга в прохладу парадной.

Это была старая шутка, еще времен их молодости и сериала «Секретные материалы».

Мама засуетилась у дверей, громче, чем нужно зазывая меня в прихожую. Вздохнув – я все-таки не глухая, а просто незрячая, – я вышла. Так и есть, Максим приехал не один, а с Вячеславом. С одной стороны, приход Вощина меня обрадовал – мы давно не виделись, с другой – немного расстроил. На людях Максим держал такую дистанцию, которая делала невозможным возникшую между нами близость. В такие моменты я пугалась, начинало казаться, что я вообразила себе бог знает что и никакой такой близости вовсе не существует. Пока мы обменивались вежливыми приветствиями в присутствии обрадованной мамы, я успела передумать. Хорошо, что Вячеслав тоже здесь. Они оба должны узнать о Твари то, что теперь знаю я.

– Тамара Георгиевна, миленькая, полцарства за чашку кофе! – сипло и совершенно непритворно взмолился капитан.

Мама мгновенно исчезла на кухне, а я потащила гостей к себе в комнату.

– Свет, подожди! Я очень ненадолго…

Максим коснулся моего локтя, потом рука соскользнула мне на талию, а вторая легла с другого бока.

Я вздрогнула. Где-то позади, на пару шагов отставая от Максима, топал Вячеслав и, разумеется, не мог этого не видеть. Мне-то было наплевать, наоборот, я бы закуталась в его объятия, как в свой любимый плед, и, уж точно, чувствовала бы себя там абсолютно счастливой и в большей безопасности, но капитан… Похоже, Вощин не входил в круг посторонних.

– В парк поедешь? – не поворачиваясь и не преставая идти, утягивая за собой Максима, как в детской игре в паровозик, спросила я.

– Ага, – дохнул он в мою макушку. – Надо.

– Тогда я быстренько. Садитесь, куда понравится.

Садиться в моей комнате было особенно не на что – кровать или кресло. Вячеслав выбрал кресло, Максим приземлился на кровать, я села рядом.

– Я уже несколько раз пытала Тварь насчет того, кто она такая, но безуспешно. А сегодня она вдруг показала мне нечто странное…

– До или после происшествия в парке? – спросил Максим.

– После. Я была очень расстроена и зла, прижала ее здорово.

Внятно произнеся в свой телефон «мурмурация скворцов, найти», я протянула его Максиму. Вячеслав подвинул кресло к нам поближе. Из аппарата донесся комментарий снимавшего, на английском.

– Примерно это она мне сначала и показала, – сообщила я и постучала пальцем по голове, – прямо сюда. И термитов еще. Что к чему, я не сразу сообразила, но главное не в этом. Наша Тварь – что-то вроде части стаи, если не части тела одного существа. Оно разделяется, когда ест, чтобы ухватить побольше. Когда оно целое, то вполне разумное, по-своему, конечно. Такой вот разум улья или нечто похожее, а отдельные части почти беспомощны. Когда я буквально сцепилась с ней в хосписе, остальные ушли за тем, за кем пришли, а моя осталась и прицепилась ко мне. Вот почему она сначала казалась мне глупой, а потом я решила, что Тварь притворяется. Она не притворялась, она училась быть как я.

– Погоди-ка, теперь Тварь считает тебя своей стаей? – возмущенно завертел головой Максим, словно мог обнаружить ее над нашими головами, и сгреб мои плечи под защиту своей руки, не обращая внимания на появившуюся в дверях маму.

Ее удовольствие я почувствовала и без слов, но мама захлопотала возле маленького столика с чашками и тарелками, радостно щебеча. Мы дружно молчали, если не считать вежливых «угу» и «ага» Вячеслава.

Едва мама вышла из комнаты, Максим спросил:

– За кем пришла Тварь в хоспис?

– За тем убийцей из кафе. За Ломакиным. Я тоже не сразу сообразила, но она настаивает. Раз десять мне удушение припомнила, и сразу – хоспис, пока до меня дошло.

– Ломакин был в ту ночь в хосписе? – изумленно воскликнул капитан. – Ладно, это проверить не сложно. Значит, Тварь знает, где остальные?

– Она не хочет или не может этого показать. Помнишь, она же оперирует только тем, что когда-то видела или пережила я сама…

Максим вручил мне чашку и потянулся за своей. Вздохнул так, что у меня сердце оборвалось. Я чувствовала, что он устал, напряжен, но этот вздох показал насколько. Я встала, разогрела ладони и велела ему повернуться ко мне спиной. Понятия не имею, почему мне раньше это в голову не приходило, ведь усталым я видела его не впервые. Под влажной от пота футболкой каменели скрученными узлами мускулы. Шея и вовсе застыла в мышечном зажиме. Как он держался, ума не приложу.

– Может, не надо? – с сомнением в голосе спросил Максим, но я уже положила руки ему на плечи.

– Ох! – выдохнул капитан и замолчал.

В кресле хмыкнул Вячеслав, до сих пор не задавший ни одного вопроса, хотя я чувствовала, как его распирает. Ну и правильно. Максим сказал, что оставит его со мной, пока не освободится, вот и поговорим. Мнение Вощина было мне действительно важно, он умел слушать и, что самое главное, слышать.

Коротенький сеанс прервал телефон Максима. Спина под моими руками было напряглась, но тут же расслабилась снова.

«Вот так-то лучше!» – довольно подумала я и отошла в сторону.

– Да, хорошо. Да, еду.

Даже голос перестал сипеть!

Максим ухватил меня за руку.

– Свет, спасибо! Это просто чудо какое-то. Начинаю понимать Фраймана… Постой-ка!

Он вскочил, сделал два шага к дверям, вернулся.

– Как звали его гостя, который тебе не понравился еще, помнишь?

– Олег, кажется. Да, Олег.

– Высокий, худой, жилистый? Спина больная?

– Ну да. Я же ему массаж делала, Михаил Яковлевич попросил…

Максим выругался. Не просто чертыхнулся или отпустил крепкое словцо, а так откровенно и смачно выругался, что я приоткрыла рот, а Вячеслав приподнялся из кресла с невольным «что?».

– Ничего! Я – кретин. Тут такая связь, а мы мимо ходим… Все, убегаю!

Но не ушел. Взял меня за руку, крепко так, как будто я вырваться могла, и тихо попросил:

– Если Михаил Яковлевич позвонит, включи запись разговора, ладно?

– Хорошо, – пролепетала я, ничего не понимая.

Когда он стоял так близко и разговаривал вот так – приглушенным, почти интимным голосом, остатки разума стремительно покидали мою голову, заменяясь оглушительным шумом крови в ушах.

Дежин появился на месте происшествия к шапочному разбору. Низкое солнце пробивало кроны деревьев косыми лучами, роняя причудливые тени на красноватую крошку аллеи под ногами. Здесь было бы совсем немноголюдно, если бы запаркованные прямо поперек аллеи машины и деловито суетящиеся люди в форме и в штатском не привлекли нескольких зевак. Пригнувшись, он проскользнул под полосатой лентой, перегородившей неширокую боковую дорожку, и углядел среди снующих людей Василия.

– Капитан! – просиял коллега.

Маленькие ладошки Светы сотворили чудо – Дежин был бодр и полон энергии, а потому немедленно взял Василия в оборот.

– Что было на трупе, кроме ствола?

– Почти ничего. Ключи от машины и солнцезащитные очки. Все.

– Где след от пули?

– А вон, в конце аллеи. Пулю изъяли, гильзу нашли. Дерево поковырять пришлось. Там криминалист маркером отметил.

В двух шагах от метрового обрубка старой сосны, краем вылезающего на дорожку, Дежин закрыл глаза и побрел, медленно переставляя ноги. Запнулся, наклонился и открыл глаза, повернув голову в сторону покалеченной березы.

Василий с интересом наблюдал.

– Где нашли тело?

– Вон там, за кустами.

В стороне от края дорожки голые стволы сосен и берез утопали в разросшемся кустарнике. За ним и прятался убийца. Метров пятнадцать, мысленно прикинул Дежин. Стрелок не промахнулся. Просто не ожидал, что Света станет исследовать препятствие руками. Значит, не был достаточно подготовлен. Значит, заказчик спешил. Значит… Дежин был почти уверен, что знает имя заказчика и причину, по которой Света превратилась из необходимости в угрозу.

Глава 11

Когда Максим уехал, Вячеслав не стал долго тянуть.

– Тварь и сейчас здесь? – осторожно спросил он, тихо, словно боялся, что она его может услышать.

– Она всегда рядом. Прямо сейчас висит между вами и мной. Не доверяет.

Он встал, подошел ко мне. Тварь переместилась зависла у него над головой. Я напряглась, готовая прижать ее, если потребуется.

– А сейчас?

Наверно, хорошо, что он не мог ее видеть. При его росте и наших низких потолках у меня складывалось ощущение, что Тварь вот-вот сползет ему на голову. Отпихнув ее мысленно, я попросила:

– Давайте не будем ее искушать? Что-то она нервная стала в последнее время.

– Простите, Света, – почти растерянно извинился он и вернулся в кресло. – Может, расскажете подробнее, почему вы решили, что Тварь – часть стаи?

Именно этого я и хотела. Мне нужно было понять, не слишком ли много я фантазирую? Притащив Вячеслава в большую комнату, к компьютеру, я принялась показывать ему то, что успела отыскать в интернете. Ему было проще, голосовой интерфейс читает долго, а Вячеслав просматривал открытые страницы быстро, мгновенно выхватывая то, что казалось ему важным, и сам зачитывал мне вслух интересные куски. Конечно, все это касалось всего лишь поведения обычных животных и к Твари имело весьма отдаленное отношение, но надо же было на что-то опираться.

Иногда он замолкал, только задумчивые «гм» и «угу» сообщали мне, что он занят чтением. В этот момент я ему завидовала. Самая большая потеря в слепоте для меня – невозможность читать самостоятельно. Голос компьютерной программы – механический, неестественный, или живой, чтеца аудиокниг, – мешал восприятию текста, вносил лишнюю ноту в очень интимный процесс.

– Теория хорошая, – сказал Вячеслав, – при условии, что она верная. А как сама Тварь на нее реагирует?

В этом-то и крылась проблема. Я с досадой поморщилась и поймала себя на том, что нервно тереблю язычок от застежки-молнии на куртке спортивного костюма.

– Не могу найти подходящего способа ее спросить. Понимаете, общаться с ней по-прежнему трудно, хотя и не так трудно, как было поначалу. Она действительно учится, и это меня пугает. Чтобы задать ей вопрос, нужно отыскать в памяти соответствующий образ, но ничего подходящего я не видела или не помню, а слов она совсем не понимает… Я даже не уверена, понимает ли она картинки, которые возникают при нашем общении, или только мои чувства, ответную реакцию на них.

– Я поставил бы на второе, – задумчиво пробормотал Вячеслав. – Скажите, а с какого момента вам стало легче общаться? Постепенно?

– Не уверена. Я думала об этом. Мне кажется, что после больницы. После той ужасной сцены в томографе и того, как она меня вылечила потом.

– В томографе? – быстро переспросил Вячеслав, и я коротко пересказала ему о том, что произошло.

– Это должно иметь какой-то смысл.

Вячеслав встал и принялся мерить небольшое пространство комнаты большими шагами. Я переместилась поближе к подоконнику, чтобы освободить ему побольше места.

– Магнитно-резонансная томография основывается на поглощении и испускании энергии в радиочастотном диапазоне электромагнитного спектра, – скороговоркой пробормотал он себе под нос, как будто считывал информацию откуда-то из памяти, с интонациями моего голосового помощника. – Если Тварь реагирует на подобные воздействия, значит, ее природа может быть связана с…

– Тварь в томографе не была, только я. Но она вошла со мной в контакт в тот момент, когда эта штуковина стучала и щелкала надо мной. И мне стало плохо.

– М-м? – заинтересованно промычал Вячеслав. – Полагаешь, что именно в тебе что-то изменилось, когда ты подвергалась излучению?

Я ничего не полагала. Откуда мне знать? Я вообще не рассматривала неприятное происшествие в больнице под таким углом, но что-то в предположении Вячеслава было. Что-то, что заставило меня зажмуриться и кинуть Твари кусочек пережитого страха вместе с костедробительным «буммм-боммм» аппарата МРТ.

Она оживилась, переползла поближе ко мне и, осыпав позвоночник покалыванием ледяных иголок, невесомо опустилась на плечи, одновременно – снова – просачиваясь внутрь меня! Я передернулась, едва не взвизгнув, но героическим усилием смогла заставить себя потерпеть. Отчего-то сейчас это казалось важным. Гораздо важнее моих страхов или гадостного ощущения чужого копошения внутри. Вячеслав дернулся было ко мне, видимо, испугавшись выражения моего лица, но я выставила перед собой ладонь, не в силах раскрыть рот и сказать хоть слово. Тварь что-то искала во мне.

…Белый-белый, такой резкий, что слезятся глаза, слепящий свет… Щеки покусывает морозный воздух. Я совсем маленькая, лет пять, может, и того меньше. Мы с папой лепим снеговика. Накатали три больших снежных кома, папа сказал, что нужно три, и я поверила. Я всегда ему верила, только не понимала, как же из этих неровных, тяжелых комков, которые лежат довольно далеко один от другого, может получиться кругленький красивый снеговик, как на картинке в моей любимой книжке. И ведерка у нас нет. И морковки… Только мой шарфик. Но папа подкатывает шары поменьше к самому большому, ставит один на другой, совсем как кольца в пластмассовой пирамидке, выглаживает-выравнивает шары-бока, втыкает три камушка в верхний, на место глаз и носа, и я его вижу – снеговика, забавного, даже веселого. Стягиваю свой шарф с шеи и, пыхтя, повязываю ему. Чтобы не мерз. Папа смеется, уверяет, что снеговики холод любят, а вот тепло – не очень…

Снег исчез, зато снова появилась стая птиц, и мой собственный голос, прерывистый от волнения, сообщил мне: «Тварь! Их не много. Не пять. Она одна! Одна, понимаешь? У меня не целая Тварь, а ее кусочек!»

Или она научилась понимать речь, или я перестала понимать что-либо вообще, но Тварь недвусмысленно дала понять, что я не ошиблась! Она снова прижималась к потолку, а Вячеслав, громко дыша, не осмеливался спросить, что, собственно, произошло. А потом вернулся Максим и все стало совсем плохо.

Я с порога почувствовала неладное, очень уж долго он мялся, не решаясь о чем-то сказать. В воздухе повисло напряжение. Я кожей ощущала взгляды, которыми обменивались они с Вощиным, словно оба знали что-то, чего не знаю я. Да когда же этому придет конец?

– Капитан, – не выдержала я. Да, я иногда продолжала его так называть, вот только звание почти превратилось в имя, вроде Шерлока, которым называл его Вощин. – Капитан, что происходит?

Он вздохнул.

– Свет, Тварь действительно убила человека в парке.

Ну, это-то я прекрасно знала!

– Только у нее была причина. В тебя стреляли.

Я вспомнила резкое дуновение ветерка, но никакого звука выстрела не было!

– Нет, я бы услышала.

– Услышала бы, если бы пистолет был без глушителя. Не только ты – весь парк бы услышал.

– Не понимаю, – совершенно растерянно пролепетала я, – кому это нужно?

– Подозреваю, что это нужно Михаилу Яковлевичу Фрайману, чтобы скрыть свою связь с Олегом Верняковым, арестованным за организацию подпольного производства наркотиков на «Фармкоме». Кроме того, что он, скорее всего, причастен к убийству Дениса Иванцова и того мужчины в кафе, которого звали Матвей, и еще к нескольким смертям, не связанным с Тварью. Ломакин, твой несостоявшийся убийца, был правой рукой Вернякова, а ты знаешь, что Олег и Фрайман были тесно связаны. Фрайман обрубает концы, ведущие к нему. И торопится. Видимо, не ожидал, что мы возьмем Вернякова.

У меня закружилась голова, я нашарила спинку стула и неловко приземлилась на его край. Для одного длинного дня событий оказалось многовато.

Максим просматривал видеозапись допроса Вернякова с ощущением зря потраченного времени. Дважды судимый, на допросе он вел себя уверенно и спокойно.

Вопрос:

– Подследственный Верняков, вы знакомы с Фрайманом Михаилом Яковлевичем?

Ответ:

– В первый раз о таком слышу.

Вопрос:

– Встречали когда-нибудь этого человека?

Верняков долго разглядывает фотографию Фраймана, потом скептически качает головой.

Ответ:

– Нет.

Вопрос:

– Значит, вы не были в его доме на Крестовском острове семнадцатого июля около часа дня?

На экране Верняков зевает, демонстративно и ненатурально. С извиняющимся видом прикрывает рот широкой ладонью, отчего на миг становится похожим на забулдыгу-пропойцу – костлявые длинные пальцы скрывают нижнюю часть лица, остаются только острый нос, глубоко запавшие глаза с покрасневшими белками и неаккуратно отросший ежик коротких седоватых волос.

«Тянешь время? – подумал Максим. – Гадаешь, что нам известно? Посмотрим, что ты запоешь, когда будет очная ставка со Светой!»

Ответ:

– Нет, не был.

Вопрос:

– Где вы находились в указанное время?

Ответ:

– Не помню, возможно, на работе.

Вопрос:

– Вы знакомы с Ярковским Антоном Ивановичем?

Ответ:

– Нет.

Максим, десятки раз принимавший участие в допросах, был готов аплодировать незнакомому парню-следователю – терпеливому и дотошному, как автомат. Верняков отвечал на вопросы с равнодушной медлительностью, подолгу разглядывая фотографии, которые предъявлял ему следователь, сознательно пытаясь вывести его из равновесия, но следователь продолжал задавать вопросы так же неспешно и ровно.

Вопрос:

– Вы знакомы с Киреевым Евгением Алексеевичем?

Ответ:

– Нет.

Следователь – молодой брюнет, удивительно похожий на Яшку-Цыгана из «Неуловимых мстителей», только без серьги в ухе, достает из серой папки лист бумаги и двигает по столу к Вернякову.

Вопрос:

– Это ваша подпись?

Ответ:

– Моя. Что это?

Следователь:

– Заявление на выдачу пропусков через КПП завода «Фармком» работникам ООО «Кантон» Ярковскому и Кирееву.

Верняков кивает и ловким движением пальцев отправляет документ скользить обратно по столу.

Ответ:

– Я подписывал бумаги, которые составлял Ломакин. Возможно, эти двое привлекались для выполнения разовых работ.

Верняков продолжает валить все, происходившее на «Фармкоме», на Ломакина, которому якобы безоговорочно доверял. Предлагает спросить у него самого, хотя не может не знать, что Ломакина нет в живых.

Вопрос:

– Для чего использовался подвал в здании, приспособленном под общежитие?

Верняков вскидывает брови, весьма естественно изображая недоумение.

Ответ:

– Я не знал, что там был подвал.

И так далее. Дежин закрыл файл с видео и потер гудящую шею. Не то чтобы он надеялся, что Верняков расколется на первом же допросе, но эта ленивая игра уверенного в своей безнаказанности хищника раздражала.

Накануне Гречин вызвал Максима к себе и устроил ему самому допрос с пристрастием обо всем, что касалось этого дела, с самого начала, с кафе «Уют». Дежин, вымотанный и выжатый как лимон, не выдержал груза железных аргументов полковника и выложил все, включая покушение на Свету в парке. Впрочем, он еще с утра знал, что труп стрелка поступил из Бюро в ту самую лабораторию, где сейчас занимался исследованиями Вощин, прямо к нему на стол и поступил. Славка позвонил и сообщил Дежину об этом сам. Гречину даже его фирменное хладнокровие изменило. Слюной он, конечно, не брызгал, и свой шикарный (по меркам СК) кабинет ревом не оглашал, но пропесочил Дежина знатно.

Максим и сам понимал, что в одиночку ему это дело уже не вытянуть – слишком многое смешалось в кучу – и накркотики, и убийства, и Тварь, и лаборатория… Вот она-то и беспокоила Гречина сильнее всего. Экспертиза останков подтвердила, что некоторые из них действительно принадлежали профессору Ярковскому и Кирееву Евгению Александровичу, вот только никакая экспертиза не могла сказать, чем же они там, в подвале, занимались. Ясно было только одно – к наркотику это отношения не имело, ибо оба были далеки от химии. И полковник поручил Ярковского вместе с лабораторией Максиму, а к Фрайману велел не соваться.

– Не твоего полета птица, капитан. Не обижайся, но такие в голые руки не даются, скользкие, как угри. Поверь, у меня есть, кто сумеет ему соли на хвост насыпать. А что касается Светланы, – выдержал полковник едва заметную паузу, – ты ее защищал, сколько мог. Но, по совести говоря, не защитил ведь? Дважды чуть не прихлопнули. И сама она – источник угрозы…

– Что вы собираетесь с ней сделать? – приподнялся на стуле Дежин, по бычьи наклонив голову и уставился в лицо полковнику исподлобья, готовый броситься в самоубийственную атаку.

– Ничего из того, что ты себе вообразил. Я был у нее сегодня, договорился о том, что она поработает с нашими специалистами. Среди них будет ее и твой хороший знакомый Вощин, для вящего спокойствия вас обоих. Такой вариант тебя устраивает?

Дежин промолчал, переваривая.

– Или ты меня за идиота держишь? Девчонка способна убивать на расстоянии, причем не контролирует эту способность, думаешь, мы попытаемся ее на части разобрать? Среди нас самоубийц нет, – закончил Гречин, негромко прихлопнув ладонями по столу. – Иди, работай. Может быть, поймем наконец, что за заразу из этой лаборатории выпустили?

Глава 12

Михаил закончил собирать вещи и закрыл небольшой коричневый чемодан. Кейс той же голландской фирмы «Хэнк» все еще лежал на столе открытым, но и он был почти собран. Убедившись, что все необходимые бумаги находятся внутри, Фрайман закрыл и его. Кейс превратился в своего рода мобильный сейф – открыть его можно было только с помощью отпечатков пальцев самого Михаила. В отличие от супруги Михаил не был рабом вещей и никогда не приобретал их сверх необходимого, однако то, что он покупал, всегда было самым лучшим.

Уезжать не хотелось, но чуткая интуиция подгоняла внятными сигналами – в последние дни ему хотелось оглянуться всякий раз, когда он оказывался за воротами особняка, да и в стенах дома спокойнее не становилось. Фрайману было не впервой уходить с линии огня и, замерев в тени, пережидать острые моменты, но на этот раз все было иначе.

– Стареешь, Миша, – проворчал он своему отражению в зеркале, которое силилось опровергнуть законы природы здоровым цветом лица и блеском небольших выпуклых глаз.

Машина уже ждала внизу. Фрайман подхватил кейс и вышел на лестницу, а Фархад, с чемоданом, неслышными шагами двинулся следом.

Все завязалось в слишком тугой узел. Михаил никак не ожидал, что угодит в самый центр этого проклятого узла. Ну кто мог подумать, что Олежек, выкормыш, осмелеет настолько, что умудрится производить дешевый наркотик прямо на «Фармкоме»?

«Сколько волка ни корми, а горбатого – могила…» – с запоздалым сожалением неуклюже перефразировал Фрайман, когда до него дошли новости о неприятностях на заводе.

Верняков всегда переоценивал себя, но с охранной конторой у него получилось неплохо, ее услуги были востребованы и полезны, это, видимо, и вскружило парню голову. Да еще этот его странный подручный, оказавшийся убийцей и психом…

Каким образом в заваренную Верняковым кашу умудрилась вляпаться Света, Фраймана не интересовало. Долго сожалеть о потере массажистки с необычными навыками он не стал. Повторится ли сердечный приступ, неизвестно, а попадать в лапы правосудия ему было не с руки. Дорого и небезопасно. Судьба девушки была предрешена с того момента, как Михаил узнал о повышенном интересе к ней некоего следователя и о том, что Олежек, поц несчастный, угодил в СИЗО. Михаил прекрасно понимал, что таймер включится и начнет отсчитывать время, оставшееся до того момента, как СК свяжет его и Верняка, когда слепая девчонка вспомнит, где и при каких обстоятельствах встречала Олега Вернякова. Того, что язык развяжет сам Олежка, Михаил не опасался. Но случилось невероятное – в торопях отправленный за девчонкой стрелок погиб, а она осталась цела. И Фрайман решил судьбу больше не искушать. В мире было достаточно мест, где он мог спокойно пересидеть эту маленькую бурю в стакане.

Синяя «Альфа-Ромео», которую он не слишком любил и крайне редко использовал, неспешно катилась в потоке машин на выезд из города. Каких-то три-четыре часа плюс граница, и он будет (традиция!) смаковать отличный виски на борту бизнес-джета, дожидающегося его в маленьком аэропорту финского Тампере.

– Помню, а как же? – прошамкала сухонькая старушка, больше всего похожая на египетскую мумию, вдруг восставшую и нарядившуюся в пестрый плюшевый халат, вместо положенных ей бинтов.

Дежин сидел на краешке неустойчивого табурета в полутемной комнате коммунальной квартиры. Единственное окно, узкое и длинное, было совершенно не способно разогнать полумрак под высоченным потолком. Старушенция – Елизавета Марковна Шипко – больше сорока лет проработала в одном НИИ с профессором Ярковским, и было неожиданной удачей обнаружить, что она не только до сих пор жива, но и читает лекции студентам в свои восемьдесят девять лет.

– Антоша был блестящим ученым, знаете ли, – вздохнула старушка и аккуратно наполнила чашку Дежина подозрительной черной жидкостью.

Запахло мокрым веником, прелой осенней листвой и чем-то еще, не менее прелым. Так пахнет в остывшей бане, где к мокрым полка́м прилипли выпаренные березовые листья, а истрепанный веник топорщится облезлыми прутьями в полупустой шайке. Мучительно сглотнув враз пересохшим горлом, Дежин кивнул с преувеличенной благодарностью и с отчаянием самоубийцы попытался ухватить тонкое ушко изогнутой ручки. Чашка странной формы, явно ровесница своей хозяйки, опасно накренилась, обещая залить стол щедрым угощением старушки. Дежин бросил короткий взгляд на хозяйку дома и едва не вскипел – она внимательно наблюдала за его неловкими попытками. Ее глаза, неожиданно молодые на сморщенном, изломанном морщинами лице, светились веселым любопытством.

– Елизавета Марковна, – обратился к ней Максим, наступив на горло подкатившему раздражению (старушка забавляется над ним от скуки, понять и простить), – над чем профессор работал в последние годы?

Она вздохнула, отошла к окну и аккуратно выудила что-то из стеклянного бокала с широким горлом. Что-то оказалось вставной челюстью, которую, стыдливо отвернувшись, Елизавета Марковна вставила в рот. Закончив эту неаппетитную процедуру, она вернулась к столу.

– В последние годы, молодой человек, он совсем не работал. Носился со своей нелепой теорией психоэмоционального излучателя, как с писаной торбой и слушать ничего не желал. Забросил свой отдел, сотрудников, аспирантов, а ведь институт в те годы едва держался на плаву… – Дикция старушки изменилась кардинально. Несмотря на то что некоторая шепелявость и присвист остались, теперь ее речь звучала вполне членораздельно. – Выпроводили его на пенсию обиженным на весь белый свет. Он писал жалобы в Академию наук. Кажется, даже президенту писал, Ельцину, еще до того, как душевное расстройство у него диагностировали. Но мы-то знали, что с ним все в порядке. Это, понимаете ли, среди людей науки не редкость – зациклиться на одной идее и считать все контраргументы происками бездарей. Увы!..

Старушка печально улыбнулась, растянула сухие губы, прячущиеся в складочках вертикальных морщин, взяла свою чашку за пузатые, круто выгнутые бока и смилостивилась над Дежиным:

– Неудобная посудина, правда? Но я привыкла. Вы по-простому, вот так берите…

– А что за теория? Где можно с ней ознакомиться? – быстро спросил Максим, пока хозяйка дома не передумала говорить и не выгнала его прочь, как неудачливого студентика.

– Сама по себе теория, может, была и неплоха, – пожала сухонькими плечами старушка, – с чисто академической точки зрения. Но практического воплощения она не предполагала. Антоша не сумел даже доказать, что его пси-волны могут существовать в реальности, а уже рвался ими управлять.

Она медленно, неуклюже поднялась со стула, на котором сидела, и Дежин снова увидел ожившую мумию – костлявая фигурка в нелепом халате, поблескивающие из глубоких глазных впадин искорки живого огня.

– Сейчас… – в ее речи осталось много шипящих, и получилось «щчищас».

Она подошла к громадному старинному книжному шкафу – доминанте всей комнаты – и распахнула стеклянные дверцы одной из его секций, где совсем не было полок, а книги и бумаги высились неровными горками. Пробежалась иссохшими, словно паучьи лапки, пальцами по корешкам в полутораметровой стопке пожелтевших от времени папок и выудила одну из них, не самую толстую.

– Вот – то, что вам нужно.

Папка бесшумно легла на застеленный обычной клеенкой стол. Дежин сделал глубокий вдох и одним махом заглотил остывший, горький, терпкий, отвратительно крепкий чай. Больше отблагодарить старушку было нечем, а простого «спасибо» было явно недостаточно. Дежин, не напрягаясь, представил, как вцепится в эту папку полковник Гречин.

Максим заметно нервничал, когда вез меня в исследовательский центр. Его горячая ладонь то и дело смещалась с рычага, разделявшего пространство между нашими сиденьями, и накрывала мою руку. Я чувствовала ток крови в его пальцах – быстрые, сильные толчки.

– Максим, я не боюсь, – в пятый раз за утро попыталась объяснить я, но он решил бояться вместо меня.

Это было странно – пугающе и приятно. Пугающе – потому что я до сих пор не могла поверить в свалившееся на меня счастье. Человек, который мне более чем небезразличен (Светка, окстись, ты же втрескалась в него по уши!), переживает за меня больше, чем я сама. Странно, потому что я действительно не понимала его опасений. Роль подопытного кролика – не самая приятная, но я пережила такое однажды, когда мама, из лучших побуждений, отдала меня в лапы проходимца-профессора, переживу и теперь. Зато появилась надежда, что мы сможем разобраться в поведении Твари и, может быть, получится найти ее стаю.

– Ты сможешь связаться со мной и с Тамарой Георгиевной в любое время, полковник дал слово, – глухо сказал Максим.

– Буду звонить, не волнуйся. И Вячеслав не даст меня в обиду, – ответила я и уткнулась лбом ему в плечо, пряча невольную улыбку.

Получалось, что я утешаю мрачноватого, сурового и сильного капитана, как ребенка. И мне это нравилось! Мне, но не ему. Совершенно не скрывая того, что не доверяет людям хладнокровного и жесткого, как бетонная плита, полковника, Максим переживал за меня, словно я была невесть какой ценностью для него лично. Ах, как бы мне хотелось, чтобы так оно и было! Вместо того чтобы прислушаться к его опасениям, я млела, как последняя дурочка, купаясь в проявлении его чувств. Букет цветов, наше единственное неудачно закончившееся свидание – какая же это ерунда! Поминутное касание широкой ладони, как будто он тоже лишился возможности видеть, и на ощупь пытался убедиться, что я рядом, – вот, что дарило мне надежду, от которой тревожно и сладко ныло в груди. Даже Тварь, висящая над нашими головами, не могла испортить мне настроения.

Мы вышли из машины, но Максим не торопился идти. Вместо того чтобы уже привычно взять меня под локоть, он неожиданно притянул меня к себе и обнял. От неожиданности я чуть не выронила трость, а капитан просто стоял, вздыхая мне в макушку, цепляясь небритым подбородком за волосы, и молчал. Я повернула голову и прижалась ухом к его груди, где туго и часто билось сердце. Сколько бы я ни представляла себе в мечтах, как должно выглядеть счастье, такого в голову не приходило. Если бы эту минуту можно было остановить, продлить до бесконечности, я бы отдала все, что угодно, но Максим отпустил мои плечи и сделал шаг назад. Мир опустел, дунул прохладный ветерок, заполняя пустоту между нами, и я сделала первый шаг навстречу неизбежному.

Его взяли на границе. До Брусничного Михаил доехал без приключений и довольно быстро, несмотря на затяжной ремонт трассы «Сортавала». Очередь к пропускным пунктам оказалась небольшой, и машина быстро подъехала к терминалу. Оставив ее для осмотра, Фрайман спокойно вошел внутрь и встал в короткую очередь для проверки документов.

Розовощекий молодой пограничник со старательно заученной маской безразличия на лице, открыл его израильский паспорт и вдруг нахмурился.

– Ждите здесь, – сообщил он Михаилу ломким баском и вышел вместе с паспортом до того, как Фрайман успел поинтересоваться, в чем дело.

Его никогда нигде не задерживали. Не было у него опыта неудач при пересечении границ. Даже дотошные иммиграционные офицеры Британских островов всегда были более чем деликатны, хотя Фрайман слышал о них немало неприятных историй. Растерянно оглянувшись, он увидел, как сзади, молча оттеснив стоящую за ним пару, подходят двое.

– Фрайман Михаил Яковлевич? – спросил один из них, высокий широкоплечий брюнет с глазами цвета выдержанного коньяка.

– Да, – все еще не веря в происходящее, ответил Михаил, – это я.

– Проследуйте за нами.

На одну секунду его обдало жарким желанием возразить, сообщить этим двоим, что случилось недоразумение, что он – гражданин Израиля и они не имеют права, но, взяв себя в руки, Фрайман пожал плечами.

– Хорошо.

Страха он не испытывал, лишь мысленно убедился, что помнит телефонный номер адвоката – из лучших – на случай, если заберут телефон. Обвинить его в чем-то конкретном никто не мог, но крови попортить – непременно.

Его вывели наружу и усадили в темно-синий микроавтобус с красной полосой на боку. С порожка машины Михаил оглянулся: за белым шлагбаумом начиналась ничейная полоса, а дальше, под горкой, отсюда не разглядеть, стояли серые кубики зданий финского пограничного поста. Там были безопасность и свобода. В этот момент Фрайман ощутил смутное беспокойство: а что, если он ошибается и предусмотрел не все? Парень с коньячными глазами подтолкнул его в спину – мягко, но точно. Михаил оказался в салоне, а парень вошел следом и закрыл дверь. Микроавтобус тронулся и резво покатил в обратную от границы сторону.

Глава 13

Все оказалось совсем не таким, каким я себе представляла. Атмосфера в помещении, куда привел меня Вячеслав (Он встречал меня у входа, а Максима внутрь не пустили. Оказывается, для этого нужен был особый допуск.), была напряженной.

– Вот вы какая, – с оттенком разочарования произнес тихий мужской голос, – ну, здравствуйте. Я – профессор Ремезов, Иван Ильич.

– Здравствуйте, – повернула я голову к источнику звука, гадая, что он ожидал увидеть. Три ноги? Рога? Тварь, готовую напасть на него? Тварь, к слову сказать, съежилась между моей макушкой и потолком, и мне начинало казаться, что ей здесь как-то неуютно.

Вячеслав предложил мне сесть, и я провела рукой по гладкому дерматину спинки стула. Справа обнаружилась холодная металлическая поверхность стола. Усевшись, я положила на нее руки. Тварь поднялась к самому потолку и там застыла.

– Вячеслав рассказал мне кое-что об этой вашей Твари, но полагаю, вы сможете сообщить больше, – начал профессор.

– Спрашивайте, – кивнула я, – в конце концов, именно за этим меня сюда и привезли.

– Меня заинтересовал момент воздействия томографа, – профессор не стал ходить вокруг да около. – Как вы посмотрите на повторное сканирование? Но на этот раз было бы желательно поместить это существо в аппарат вместе с вами.

Я уже думала об этом. Даже поинтересовалась в интернете, не повредит ли мне повторный визит на МРТ так скоро, но вот как запихнуть туда Тварь, да еще и удержать ее внутри?

– Мы можем попробовать, но я не уверена, что Тварь согласится.

– А мне сказали, что вы ее контролируете, – отозвался профессор, почти ядовито.

В тот же миг я почувствовала, как рука Вячеслава легла мне на колено под столом и легонько сжала его. Мысли понеслись вскачь. Нацепив на лицо самую каменную маску из всех возможных, я лихорадочно соображала, как себя вести. Не верит профессор в существование Твари или не верит в ее-мои возможности? Кто здесь друг, а кто – нет? Что можно говорить? Что можно делать?..

– Контролирую, Иван Ильич, иначе она бы уже лишила вас жизни. Вы ей не нравитесь.

Вячеслав вздрогнул, выдохнув чуть больше воздуха, чем обычно, и задержал следующий вдох. Я решила, что он подавил смешок. Профессор запыхтел, вполне ощутимо распространяя опасливое негодование, и завертел головой, видимо, силясь отыскать невидимую угрозу. Стул под ним жалобно заскрипел.

– Не нужно бояться. Она ничего плохого не сделает до тех пор, пока не сочтет, что мне угрожает опасность.

Это было правдой, но выглядело почти как угроза. И воспринято было соответствующе.

– И как она поймет разницу между угрозой и ее отсутствием?

«Черт! Откуда мне знать?» – подумала я, но вслух постаралась профессора успокоить:

– Она сумеет. Не повредила же она врачам в больнице? А они делали мне больно!

– И все-таки я склоняюсь к первоначальному варианту, – непонятно высказался профессор.

О том, что он обращался не ко мне, а к Вячеславу, я догадалась только тогда, когда танатолог ответил:

– На это нам понадобится согласие Светланы в любом случае.

Без меня меня женили…

– В чем согласие?

– Иван Ильич хотел бы содержать вас в герметичной камере, чтобы обезопасить работников лаборатории, – смущенно ответил Вячеслав.

Ага! Понятно. Меня здесь боялись, хоть и не понимали, с чем имеют дело. А может быть, именно поэтому?

– Я вас разочарую, Иван Ильич. Сама-то я сквозь стены ходить не умею, меня и обычная запертая дверь остановит, к тому же я, как вы, наверно, заметили, слепая и не смогу самостоятельно здесь разгуливать, а вот Твари любые преграды не помеха. У вас мыши есть?

Повисла короткая пауза.

– Какие мыши? – изумленно спросил профессор.

– Лабораторные. Для опытов.

– Найдем, – быстро отозвался Вячеслав.

Я не знаю, улыбался ли он, но улыбку, которую он излучал, я ощущала очень явственно. И похоже, он ловил мои мысли на лету.

– Можно посадить мышь в соседнем или в любом другом помещении, и Тварь ее… сделает то, что делает. Это поможет вам убедиться в ее существовании, особенно, если вы не станете говорить мне, где именно находится мышь. Тварь способна найти ее сама.

Профессор оживился. От него хлынул поток воодушевления, почти материальный. Он громче и чаще задышал, задвигался на стуле, что-то зашуршало, и я с удивлением сообразила, что он потер ладони.

– Отлично! Установим измерительную аппаратуру, проведем запись всех параметров…

Вячеслав вздохнул. Я тоже. Тон профессора изменился разительно, я уже сталкивалась с таким. Он – фанатик. По-своему, опасный, конечно, но зато дотошный, пока не поймет в чем дело, не успокоится. Оставалось надеяться, что Вячеслав сможет меня защитить в случае чего…

– Капитан, – обратился к Максиму полковник Гречин, подняв голову от бумаг, которыми был завален весь немаленький стол в его кабинете. – Вы никогда не хотели сменить место работы?

Дежин стоял перед столом уже минуты три, покачиваясь с пятки на носок, в ожидании, когда его заметят, и медленно наливаясь раздражением, а потому буркнул:

– Нет.

– Врете. Ну, да ладно. Мы к этому еще вернемся. Здесь, – Гречин хлопнул ладонью по бумагам, – распечатка с флешкарты, найденной в багаже Фраймана. Я не ученый, но даже мне понятно, что вы, Дежин, курица, несущая золотые яйца. Как это вам удается, меня не волнует. Продолжайте в том же духе. И подумайте над моим предложением, не век же сидеть капитаном в СК! Я даже на ваше пренебрежение к субординации готов глаза закрыть.

«Да пошел ты!» – беззлобно отмахнулся Дежин мысленно, представив Гречина в роли своего непосредственного начальника.

Вот уж спасибо! Родная, надоевшая до оскомины контора казалась отсюда раем.

– Спасибо, я подумаю, – ответил он вслух. – Там есть что-то, что мне следует знать?

– Уверен, но вызвал тебя по другому поводу. Сейчас Росгвардия и ОМОН зачищают «Фармком». Три часа назад, возле лаборатории, погиб один из наших ребят.

Максим проглотил готовое сорваться с языка ругательство. У него не осталось никаких сомнений в том, где именно прячутся остальные твари, судя по локализации смертей. И уж точно погибший Ярковский имел непосредственное отношение к их появлению.

– Что именно делалось в той лаборатории?

– Там строили машину для психического воздействия на человека. Документы не полные, Фрайман утверждает, что получил их в таком виде, а сам про это ничего не знает. Дескать, всем ведал Верняков.

– А Верняков?

– Молчит или валит на Ломакина.

– Да у Ломакина посттравматический синдром и шизофрения! – вспыхнул Дежин.

– Я знаю, капитан, – устало кивнул полковник, – но мы имеем то, что имеем. Фрайман – иностранный подданный, мне уже весь мозг проели его адвокат и посольство Израиля. Я не могу на него как следует надавить.

– На Вернякова-то можете, – почти обиженно возразил Максим.

– Ты за кого нас тут принимаешь? – неожиданно понизил голос полковник и зыркнул на Дежина с такой угрюмой яростью, что стало понятно: если бы мог, самолично ногти Вернякову из пальцев бы выдернул. Но ярость мгновенно сменилась обычной холодностью, и он продолжил с обычным спокойствием: – Дело государственной важности. На контроле у самых серьезных структур. Оружие там создавалось, понимаешь? Поезжай к Вощину и Светлане своей, там тоже какой-то прогресс наметился. Свяжи мне концы, капитан, у тебя получится.

– Есть! – только что не откозырял Дежин, услышав Светино имя, вовремя сообразив, что синяя футболка и давно не стиранные джинсы вряд ли годятся для подобного.

Гречин выдернул его из рейда по злачным местам вокруг охранной фирмы Вернякова, где Максим пытался обнаружить хоть кого-то из разбежавшихся чоповцев.

– Допуск тебе оформили, командует там профессор Ремезов. Он со странностями, но у кого их нет? В структуре давно, еще в советское время работал в проекте, аналогичном американскому «Stargate», так что человек он опытный и во всяком таком, – полковник неопределенно покрутил в воздухе рукой, – разбирается.

«Надеюсь», – подумал Максим, уходя.

Тварь уничтожала пятую по счету мышь. На этот раз – где-то несколькими этажами выше комнаты, в которой заперли меня. Заперли, как опасного зверя в клетке. Я прошлась по периметру стен – окон не было, местонахождение двери я могла определить только по памяти – стены состояли из островерхих пирамидок, на ощупь похожих на зубы динозавра.

– Звуконепроницаемая защита, – объяснил виноватым тоном Вячеслав. – Они должны убедиться, что ты не имеешь к этому отношения.

Пускай убеждаются. Я вернулась к низкой скамейке и села, сложив на коленях руки, в ожидании, когда вернется Тварь. За мной наблюдали, не могли не наблюдать, ну и пусть!

Ощутив знакомый холодок на спине, я помахала невидимым камерам рукой. Ничего. Встала, пошла к тому месту, где должна быть дверь, и снова помахала рукой. Ничего. Пихнула Тварь, виноватую только в том, что ей дали поесть, но она лениво пласталась по остриям потолка (интересно, она вообще замечает рельеф поверхности?) и не реагировала.

– Эй!

Звук всосался в стены, как в вату. Мне стало не по себе. Тварь шевельнулась и плюхнулась на плечи. Я поежилась, но не прогнала. Это я транслирую свой страх, или она чувствует что-то недоступное мне? Снова попробовала крикнуть, и снова мое «Эй, там!» провалилось в бездонный колодец тишины.

Дверь распахнулась, целую вечность спустя, оглушив меня звуками: топотом, громкими голосами, чьим-то покашливанием, далеким настойчивым зуммером. Выдернутая из непонятного состояния не то сна, не то бодрствования с грезами наяву, я подскочила как ужаленная и рванула к выходу. Слезы на лице я заметила только тогда, когда знакомые горячие руки поймали меня и принялись вытирать их.

– С-скоты! – разъяренно прошипел Максим, обнимая меня.

Его было так много, что казалось, я уместилась в объятиях целиком, завернулась в него, как в плащ-невидимку, из которого никто-никто не сможет меня достать, чтобы засунуть еще куда-нибудь.

– Я в порядке, в порядке, – слова спотыкались об заикание, я захлебывалась ими, и успокоить Максима не получилось, наоборот.

– Где Вощин? – грозно зарычал он на кого-то.

Этот кто-то испарился так быстро, что я даже не поняла – в какую сторону.

– Успокойтесь, капитан Дежин.

Профессор старался говорить ровно, но голос у него дрожал от возбуждения. Тварь поджалась, уплотнилась, и я едва не опоздала. Придавила ее всей накопленной яростью на половине броска к профессору. Он точно не нравился ей! От усилия подогнулись ноги, и я повисла на Максиме, как тряпка.

– Ей плохо, вы что, не видите? – рявкнул он и подхватил меня на руки.

Я была бы счастлива, но не могла отвлечься, продолжая давить упиравшуюся Тварь. Только процедила сквозь сомкнутые зубы:

– Пусть уйдет. Профессор пусть уйдет…

Через час или около того, когда все немного успокоились, мы собрались в том же кабинете, куда меня привели в первый раз. Оказывается, это и не кабинет был вовсе, а одна из лабораторий. Замученная мною Тварь и я, измученная борьбой с ней, были одинаково вялыми. Она висела прямо над головой, а я растеклась по спинке стула, обе руки – в руках у Максима, сидящего рядом. Чуть раньше он отпаивал меня горячим чаем, тихо переругиваясь с расстроенным Вячеславом, и рассказывал новости про «Фармком» и Михаила Яковлевича. Профессор где-то изучал присланные ему документы из уничтоженной лаборатории.

– Света, простите за этот инцидент, – с искренним раскаянием извинился Вощин. – Вы прилегли, и мы решили, что уснули…

– Не уснула! – Я все еще сердилась, но скорее уже на себя – за испытанный страх, – чем на горе-экспериментаторов. – Вы себе глаза завяжите и посидите там пару часов! Если бы не Тварь, с ума бы сошла, наверное.

– А что Тварь?

– Ну… – Я попыталась подобрать слова для того, что происходило между нами в наглухо закрытой комнате, и не смогла. – Мы пытались общаться.

– Удалось?

– И да, и нет.

Не то чтобы я хотела оставить в тайне случившееся, просто сначала хотелось услышать, чего добились профессор и компания.

Словно подслушав мои мысли, Максим повернулся к Вячеславу:

– Что вам удалось понять?

– А ни черта, – почти весело отозвался Вощин. – Ни веса, ни объема, никакого излучения, никакой реакции на изменения среды – температуру, радиацию, магнитное и иное излучение. То, чего просто нет, вывернуло пять мышей наизнанку и испарилось через бронированные, противовзрывные, противорадиационные – именно в такой последовательности – двери-стены-потолки. Так что единственным специалистом по Твари была и остается Света.

– Хреново. Я бы перепоручил эту великую честь кому-нибудь. Профессору твоему чокнутому, например, – проворчал Максим.

– Он не мой, – обиженно возразил Вячеслав. – Ты лучше расскажи, что начальство решило делать?

– Да не знает оно ни хрена. Уцепилось за идею производства нового оружия, даже про наркоту забыло, а Тварь – это так, между прочим…

– Но мы же теперь знаем, где остальная ее часть! Нужно пойти туда, и она отстанет! – вмешалась я, осененная предвкушением свободы.

– Пойти туда не получится, завод и подступы к нему оцеплены, территория зачищена, – возразил Максим.

– Но мне же нужно… – растерянно пролепетала я.

И в этот момент Тварь напряглась. В комнату вошел профессор.

– Кажется, я знаю, в чем дело, – сухо сообщил он и обошел большой стол с противоположной от меня стороны. – Многого не хватает, но общий принцип рассуждений Ярковского мне понятен. И понятна причина, по которой эти сущности оказались здесь. И даже то, почему они продолжаются оставаться на месте взрыва. Ведь они еще там?

– Да, – глухо подтвердил Максим.

– Попробуем это исправить, – пообещал профессор.

И в голосе его, и в мгновенной попытке Твари броситься на говорящего я распознала неприкрытую угрозу.

Глава 14

– Максим, увези меня отсюда, – прошептала Света, едва за Ремезовым закрылась дверь.

– Света права, – неожиданно подключился молчавший до этого Славка, – не нравится мне все это.

– Как, вашу мать? – вздернулся Дежин, притянув к себе Свету вместе со стулом, от чего железные ножки, проехавшись по полу, издали противный высокий визг. – Там охрана, нас не выпустят.

– Не знаю. Ты же сильный. Ты – капитан. Ты все можешь, – шептала она испуганно, уставившись Дежину в лицо пустым взглядом.

Мертвые, такие красивые ее глаза медленно наливались слезами.

Вощин потупился, уставившись на свои руки. Стиснутые пальцы, переплетенные в замок, вздрагивали на стальной поверхности лабораторного стола.

– А если Света поставит ультиматум? – тихо предложил он. – Припугнет их, скажет, что спустит Тварь с поводка, если ее не выпустят? А мы подтвердим?

Дежин аж поперхнулся заклокотавшим в горле возмущением.

Но первой отозвалась Света:

– Ни за что! Никому я угрожать не стану, потому что никогда на такое не пойду. А блефовать не умею.

– Ватсон, ты рехнулся? Она же в относительной безопасности только до тех пор, пока Ремезов и иже с ними не считают ее угрозой для себя. Один намек на нелояльность, и я боюсь даже думать в эту сторону, – проглотив гнев и от этого сипя, как простуженный, поддержал Свету Дежин.

– Я просто подумал, что это один из вариантов, – осадил Вощин. – А побег – не проявление нелояльности?

Максим огляделся, почувствовав себя загнанным в угол. В комнате было полно мониторов, но все они были отключены, и только слепящий свет потолочных ламп отражался на черных поверхностях. Единственное окно было зарешечено, да и что в нем толку? Четвертый этаж «сталинки», считай, нормальный пятый.

– Лестница есть тут? – закрывая тему, спросил Максим у Вощина.

Сам он поднимался на лифте.

– Не знаю. Должна быть, но мне не показывали. Прозекторская на втором этаже, туда тоже – лифтом, лифт работает только с картой.

– Второй – не четвертый. Окна есть?

– В прозекторской – нет. В туалете есть, узкое, наполовину заложено кирпичом.

– Не годится, – мотнул головой Дежин. – Не будет опоры, чтобы прыгнуть, и вообще… – Он с сомнением посмотрел на Свету и повторил: – Не годится. Давай, Ватсон, думай, ты тут вторую неделю ошиваешься!

– Есть лифт из прозекторской к холодильникам, в полуподвал, но он довольно специфичный – узкий и низкий. Только для тел… Но вот дальше – засада. Холодильники в защищенном помещении, как и прозектроская. Биозащита. Не знаю, что они тут исследуют. В подвале охраны нет, есть дверь, через которую завозили трупы…

– У тебя же есть туда доступ, надеюсь?

– Есть, но не наружу. Я вообще не знаю, есть там кто-нибудь или нет. Как войти-выйти тоже не знаю.

– Вот и узнаешь. Сейчас мы тихонечко поедем в прозекторскую, ты спустишь нас вниз, потом откроешь снаружи этот свой холодильник и вернешься. Дальше мы сами как-нибудь.

– Камеру возле лифта видел?

– Видел. Как раз на уровне башки твоей непутевой. Выходи первым, вызывай лифт, камере обзор прикрой.

– А если не получится? Макс, тут не шутят, центр этот секретный, если что, охрана вооружена…

– Да и хрен с ним! Охрана всегда вооружена, тоже мне новость. Разберусь.

Оружия при себе у Дежина не было, да и не собирался он ни в кого стрелять – еще чего не хватало. То, что испугало Свету и насторожило Славку, не стоило канонады. Понятно, что Свету Ремезов не отпустит, она для него – ключ ко всему, вот только глаза у профессора слишком неприятные сделались. Человек с такими глазами способен на все. Камера на проходной «Фармкома» сохранила несколько записей с профессором Ярковским, вот у него были точно такие же глаза на последней из записей – горящие огоньком безумия. Плоды этого безумия они сейчас и пожинали.

– Пошли, а то скоро Ремезов вернется.

Максим встал, увлекая за собой Свету. Она беспомощно вцепилась ему в руку, трости нигде не было видно.

«Суки!» – зло подумал Дежин. Это относилось ко всем сразу: и к профессору Ремезову, и к Гречину, и к Фрайману с Верняковым.

Я старалась поймать ритм шагов Максима, но никак не попадала в лад, запинаясь, привычно прощупывая пол под ногами, и ничего не могла с этим поделать. План был отчаянный, но других и вовсе не было, поэтому я молча подчинилась.

Лифт быстро опустил нас на два этажа, Вячеслав снова вышел первым, а Максим немного придержал дверь.

– Направо за угол, быстрее, – понизив голос, сказал Вощин.

Максим рванул вперед быстрым шагом, я замешкалась и вдруг обнаружила, что ноги отрываются от пола, а ребра сдавило. Он подхватил меня одной рукой и быстро унес подальше от лифта и камеры видеонаблюдения. Следом притопал Вячеслав.

Повозившись возле какой-то двери, под тоненький писк Вощин ее открыл и буквально впихнул нас внутрь. Тварь все время держалась рядом, напружиненная, готовая к чему-то. Времени, да и возможности успокоить ее не было. Снова пискнуло, и с шипением открылась еще одна дверь. Повеяло прохладой, пропитанной горечью кварцевой лампы и противной вонью. Теперь я знала, что так пахнет формалин.

«Клац-клац-клац…» – с гудением зажглись лампы на потолке.

– Сюда, – позвал Вячеслав под металлический грохот.

Максим присвистнул:

– Издеваешься?

– Лезь давай. Я помогу Свете.

Капитан отпустил мою ладонь, и в ней поселился холодок. Но – ненадолго.

– Света, осторожно, – подтолкнул меня в спину Вячеслав, и я уперлась животом в холодное ребро чего-то, похожего на стол. На этом столе, на спине лежал Максим. Вячеслав легко приподнял меня и усадил капитану на ноги.

– Ложись сверху, бутербродом, – приказал он. – Иначе не пройдете в камеру.

Капитан крякнул, когда я попала локтем ему в солнечное сплетение, и тихо хмыкнул, когда я ткнулась носом в его шею. Обеими руками он обхватил меня за спину и прижал к себе. Вячеслав задвинул стол в железную нишу, на сантиметр выше моего затылка, и у нас в ногах клацнула дверь. Мы лежали в тесном металлическом ящике, с гудением ползущем куда-то, и наши дыхания прерывались и смешивались под грохот сердец. Тварь была где-то рядом, скорее всего – снаружи ящика-лифта, но это не мешало мне ощущать ее присутствие.

Там, в жуткой тишине нашего звукоизолированного заточения, когда я едва не впала в панику, кое-что случилось, и теперь я не только чувствовала, где именно находится Тварь, но и различала, правда, очень смутно, границы помещений, как будто в темноте разглядывала плохо нарисованный, колеблющийся план. Так, скорее всего, воспринимала мир сама Тварь и научилась передавать мне свое восприятие. Меня ее умвельт не обрадовал: от него начинала кружиться голова, и я боялась окончательно потерять ориентировку.

Гречина предупредили за десять минут до появления высокого сутулого человека в свободном светло-сером льняном костюме. Он уверенным шагом прошел через весь кабинет и без приглашения расположился на мягком стуле напротив полковника.

– Красиво живете, Гречин, – оглядев кабинет через круглые стекла в позолоченной тонкой оправе, заявил посетитель.

В представлении он не нуждался. Полковнику доложили, что явится начальство из Москвы, только вот никто не потрудился сообщить, что именно заинтересовало девятое управление ГРУ настолько, что они не удовлетворились отчетами, а послали к нему аж целого майора. Низким званием полковник не обманулся – девятое управление занимается военными технологиями, и к нему явился не просто разведчик, а технарь. Чтобы сверкать очечками и, надо полагать, всюду совать свой нос. Гречин дежурно улыбнулся, но глаза остались холодными.

– Если вы получили последний отчет, то считайте, что в курсе дела. Чем я могу помочь? – ни радушия, ни особенного приема оказывать гостю он не собирался, но обязанность проявлять содействие никто не отменял.

– Я хочу увидеться с Чилимовой, – заявил гость.

– Разумеется. Она в нашем исследовательском центре, под надежной охраной. Я организую вам пропуск и машину.

– Машину не надо, – скривился майор, – у меня своя.

«И отлично, – подумал Гречин, – не придется снимать транспорт с линии».

За отделом кроме его служебной «Вольво» было закреплено еще пять автомобилей, и все они в гараже не простаивали.

Фамилия у майора была Зайцев. И длинным лицом, узкими губами, подвижным, словно что-то жующим ртом, очками этими пижонскими он напомнил Гречину зайца из старого мультфильма про Винни-Пуха. Словно беззастенчиво вторгаясь в мысли полковника, майор поправил очки на переносице средним пальцем правой руки, еще сильнее увеличив сходство.

«Только этого зайца мне и не хватало», – уже не стараясь подавить раздражение, подумал Гречин.

Дело могли забрать. Да что там? Уже забирали, дождавшись момента, пока вся черновая работа будет выполнена, а он ничего не мог с этим поделать.

Выпроводив зайца из кабинета с пропуском на объект номер шесть, – так именовался лабораторный центр при управлении, – Гречин связался с профессором Ремезовым.

В холодильнике было холодно. Очень. Зубы немедленно застучали, руки Максима покрылись мурашками, на них дыбом встали мягкие шерстинки. Мои руки тоже не отставали. И не только руки. Я вся покрылась такими же мурашками и тряслась, как припадочная. Мы сидели на выдвижном металлическом столе, прижимаясь друг к другу без малейшего намека на интимность, и замерзали, а Вячеслав все не шел.

– Что здесь? – спросила я стараясь не прикусить себе язык дергающейся челюстью.

– Морг, вроде того. Железные стены, ячейки с номерами. В них наши приятели – потерпевшие от Твари, надо полагать, – отозвался Максим. – Свет, ты прости, что я позволил тебя сюда…

Я не дала ему закончить. Это было нечестно – обвинять себя.

– Ты ни при чем. Я сама согласилась. Полковник меня уговорил. Может, он не знает, что его профессор немного не в себе?

– Все он знает, – зло прошипел Максим и плотнее прижал меня к себе. – Знаешь, – продолжил он после короткой паузы, – когда все это кончится, я собираюсь пойти в отпуск. На море хочу. Лет пятнадцать не был. Поедешь со мной?

Меня перестало трясти. Если и не бросило в жар, то уж холод стал ощущаться намного меньше.

– А мне и в отпуск идти не нужно – Михаил Яковлевич меня уволил…

– Это «да»?

– Да. Давай выберемся отсюда?

– Выберемся. Только бы Славка двери открыл, тут замок сенсорный.

– Мне нужно на завод, иначе Тварь меня никогда не отпустит.

– В смысле? – не понял он.

– Она так сказала. Ну, показала, когда я в той комнате сидела. Ей нравится со мной. Она не хочет быть частью своей стаи, там она не свободна.

– А с тобой, значит, свободна?

– Нет, но надеется освободиться. Ты же понимаешь, что этого допустить нельзя?

Максим промолчал. Его тоже потряхивало, под тонкой футболкой напрягались мышцы.

– Что ты задумала? – спросил он наконец.

– Спуститься в лабораторию, оставить ее там. Она потому и боится, что ее не отпустят. А я просто уйду. И пусть профессор Ремезов, полковник и все другие делают с ней что смогут. В конце концов, они же умные, придумают что-нибудь, запихнут джинна обратно в бутылку.

– Ох, Свет, – вздохнул Максим. – Не хотят они, похоже, никуда ее запихивать. Сдается мне, что ее приручить и использовать собираются.

Я вывернулась из-под его руки.

– Как? С ума они сошли, что ли? Зачем? Людей убивать?

– Ну… – протянул он. – Не знаю. Может быть…

И тут почти бесшумно открылась дверь.

– Выходите, – прошипел Вячеслав.

Глава 15

Без трости, без телефона с программами-помощницами (его у меня забрали сразу, перед началом экспериментов) я словно ослепла еще раз. Единственной связью с миром остался Максим, и я крепко, крепче, чем нужно, сжимала его ладонь. Тварь пыталась что-то подсказать – в голове возникали переплетения размытых линий и ярких пятен. По закоченевшей спине полз ледяной ручеек другого холода от того, что невесомое, непонятное, но совершенно реальное существо повисло прямо на моих плечах. Меня трясло от страха и напряжения. Нужно было сосредоточиться, а не получалось. Пытаясь понять чехарду колеблющихся полос и углов, которую пропихивала в меня Тварь, я теряла связь с реальностью. Если начинала привычным образом ощущать, куда ставить ногу, слушать, как отражается от ближайших препятствий звук шагов, то пропадала картинка. Отпихнув от себя непрошеную помощницу, я придвинулась к капитану вплотную. Вячеслав ушел запутывать возможных преследователей и притормаживать погоню, если это будет возможным, а мы плутали в подвале. Именно плутали, потому что, как прошептал Максим, света здесь было не больше, чем на дне пивной банки. Я понятия не имела, сколько его там, но сообразила, что в подвале темно. Радовало только то, что это означало полное отсутствие людей. Сколько я ни напрягала слух, кроме низкого и негромкого гудения и наших тихих шагов, ничего не услышала.

– Чертова прорва дверей, и хрен его знает, которая нам нужна, – тихо выругался Максим возле пятой по счету.

– Постой, – придержала его я. – Попробую кое-что.

Тварь с готовностью обрушила на меня неприятный эффект от своей близости и путаницу пляшущих линий в мозгу. А потом отскочила от меня и… пропала. И возникла снова, но где-то позади. И пропала. И снова вернулась на то же место. Я потянула Максима назад, к предыдущей двери, ощупывая шероховатую стену, пока не наткнулась на дверной проем. Тварь радостно исчезла-вернулась. На этот раз я видела, что в смутных линиях на этом месте есть разрыв.

– Сюда! Эта дверь.

Я толкнула ее рукой, а потом и всем телом. Дверь не шелохнулась.

– Подожди, постой здесь, – прошептал Максим и ушел назад по коридору.

Тихие шаги не вызывали никакого эха, но я чувствовала, что он ушел недалеко. Под моей ладонью было гладкое полотно широкой двери, без намека на ручку или что-либо подобное. Я провела рукой по стене рядом и наткнулась на холодный прямоугольник размером примерно с мою ладонь. Присела и подставила руку к стыку пола и двери – из тонкой щели едва заметно поддувало. Тварь перестала метаться и смирно висела над головой. Ждала. А я неожиданно подумала, что нас, наверно, никому не стоит ловить, ведь я и вправду могу стать угрозой, если не удержу Тварь от попытки меня защитить… Понимание пригвоздило меня к полу. Когда она забеспокоилась, там, наверху, я сдуру решила, что опасность угрожает ей. Нет. И тогда, и сейчас что-то плохое готовилось для меня.

– Отойди-ка, – шепнул вернувшийся Максим.

От него резко пахнуло острым и кислым запахом железа. Послышались треск и скрежет, сквозь которые я различала шумные выдохи и наэлектризованность огромного напряжения – Максим пытался вскрыть дверь. И она подалась!

– Что ты сделал? – спросила я, когда он потащил меня в новый прохладный коридор.

– С петель снял. Конспираторы хреновы. Замки сенсорные, а петли – прямые, – пропыхтел капитан и предупредил: – Осторожно, ступеньки.

Я среагировать не успела и больно, с размаха, ткнулась носком кроссовки в бетонную преграду. Жаловаться было некогда. Поджимая вспыхнувшие огненной болью пальцы на ноге и позволив себе лишь немного прихрамывать, я неуверенно поползала наверх по высоким ступеням, цепляясь за ремень его джинсов обеими руками.

– Стой. Еще дверь. Железная. Похоже – наружу.

Совершенно точно – наружу. Я расслышала шум машины и чьи-то далекие голоса. Приближающиеся голоса.

Дверь распахнулась сама, с натужным скрипом, резким, как чей-то мучительный вскрик.

– Нехорошо, капитан Дежин, – ворчливо посетовал профессор Ремезов, – совсем нехорошо.

Максим молчал, только напряглась спина под влажной от пота футболкой. Я стояла прямо за этой спиной, вплотную, и не имела ни желания, ни возможности пошевелиться. Все, что я успела, – обхватить его руками за талию и понадеяться, что не упаду, потому что следующие несколько секунд ушли на борьбу с Тварью. И я почти проиграла. Почти. Звук упавшего тела и резкий рывок последовали одновременно. Максим бежал, волоча меня за руку, а я болталась позади, на заплетающихся ногах, поскуливая от непомерных усилий. Тварь не убила профессора, она метнулась вслед за нами. За мной. А он остался хрипеть где-то за нашими спинами.

– Стой, куда? – крикнул кто-то и тоже упал.

Мы продолжали бежать.

– Черт! – рыкнул Максим и резко затормозил, тяжело дыша. – Уберите ствол!

Окружающее нас пространство заливал запах страха. Тварь словно распухла. Она стала слишком большой, у меня не хватало сил, страха, ярости, чтобы сдержать ее. Я чувствовала – еще секунда, и случится непоправимое! И оно случилось. Тварь оттолкнула меня. Это было больно, как удар в грудь, куда-то прямо в ее середину. Я задохнулась от нехватки воздуха и ледяного страха. Теперь я ничего уже не могла сделать…

– Опустите оружие, – в этот же миг сказал кто-то очень спокойно и мягко. – Капитан, Светлана, вам больше ничто не угрожает.

– Ты еще кто? – рявкнул Максим.

Его ярости и страха хватило бы на пяток тварей.

– Майор госбезопасности Зайцев. Приехал познакомиться со Светой, а тут такое. Непорядок.

Говоривший был совершенно спокоен и уверен в себе. На его фоне мы с Максимом – потные и запыхавшиеся, должно быть, выглядели жалко.

– Живы? – спросил майор кого-то, и ему тут же ответили: «да».

Максим оглянулся. Мне это не требовалось (да и смысл?), я знала, что Ремезов и тот, второй, живы, но им точно нужен был врач.

– Прошу прощения за неквалифицированные действия профессора. Надеюсь, это не станет преградой к нашему сотрудничеству?

На последнем слове Максима скрутило от негодования. Он стал словно каменный и с усилием тянул в себя воздух, чтобы высказаться. Тогда я торопливо вставила свое «нет». Капитан посмотрел на меня – взгляд обжигал почти физически – и выдохнул. Он не мог почувствовать то, что чувствовала я – спокойный тон незнакомого майора не был игрой. Он был уверен в себе и говорил правду. Прямо сейчас нам ничто больше не угрожало. Тварь мирно зависла на привычном расстоянии от моей макушки и была тише воды, ниже травы.

– Мы свободны? – хрипло спросил Максим, которого никак не отпускало.

Он излучал ярость и гнев. А еще – страх. Страх за меня.

– Свободны? – переспросил майор. – Разумеется. Я свяжусь с вами позже, Светлана…

Максим, не выпуская моей ладони, потянул меня за собой.

– Подождите, вам наверняка это понадобится, – окликнул майор.

По асфальту стукнула трость. Я обернулась на привычный звук. Тварь опустилась к плечам, и мой внутренний мрак разогнали расплывчатые контуры и яркие пятна. Самым ярким был Максим, он полыхал совсем рядом – овальный сгусток зеленоватого огня. Чуть дальше ровно горел еще один овал – майор. К нему под родной перестук трости приближался овальчик поменьше. Майор и тот, кто принес мою трость, почти слились и снова распались. Я шагнула вперед, Максим – следом.

– Ваши трость и телефон. До встречи. И еще раз – примите мои извинения.

– Что на тебя нашло? Ты не будешь с ним встречаться, Свет, – высказался Максим после долгого (мы дошли до машины, загрузились и поехали) молчания.

Ошарашены были оба, но молчали каждый о своем.

– Буду.

Мне не понравился приказной тон, но дело было не в этом. Максиму я доверяла, как никому, но сейчас он не понимал меня. Не понимал, что происходит. Я потеряла контроль над Тварью и, только-только начиная приходить в себя после случившегося, могла думать только об одном – не показать ей, что боюсь. Не как обычно, я ведь трусиха, не чего-то внешнего, а ее, Тварь. Отвращение, гнев, ужас перед тем, что она могла и делала с другими, были моим бастионом, моим рычагом. Оказывается, до сегодняшнего дня я ее не боялась. А теперь…

– Ты не понимаешь! – Максим гнал машину, она ревела и резко виляла. Меня швыряло в кресле от жесткой ручки двери до его напряженного плеча. – Это тебе не профессор. Это… Ломакин в погонах! Другой профессор, Ярковский, в чине майора ГБ! Ты для него – ничто. Я – меньше, чем ничто. Мы очень и очень крупно вляпались.

– Верю, но с майором встречусь. Он может мне помочь, – рассеянно ответила я, только чтобы не молчать.

Тварь притаилась за плечами, тихая и скромная, словно невинная овечка.

«Это – конец, – крутилось у меня в голове. – Она может уйти и творить что угодно. Калечить и убивать. Где угодно. И никто ее не поймает. И я виновата. Я сделала ее такой. Свободной».

– Он – может… – горько повторил Максим, и я услышала несказанное: «а я, значит, нет?»

Я погладила влажный рукав его футболки, под которым перекатывался жгут напряженных мышц. Хотелось прикоснуться к нему губами. Нелепое желание. Дальше придется идти одной, он меня ни за что не отпустит…

– Я очень устала… Правда… Отвезешь меня домой?

Он едва заметно дернулся.

– Домой? Я собирался отвезти тебя к себе…

– Не сегодня, ладно? Я хочу принять ванну. Мне просто необходимо смыть все это с себя.

Это тоже было правдой, но не всей.

Он собирался что-то возразить, но тут ожила полицейская сирена его телефона. Жужжа и завывая, аппарат полз по торпеде машины, а Максим тянулся за ним рукой. Я поймала трепещущий прямоугольник, прихлопнув его ладонью, словно насекомое, и отдала капитану.

– Капитан Дежин, – только и успел произнести он, а потом только вдыхал и вдыхал пропавший табаком и горючим воздух нагретого солнцем салона, как будто запас места в его легких был бесконечным.

«Ты совсем охренел, Дежин? – было самым мягким из того, что летело в ухо Максиму. – Ты, мать твою, что творишь? Ты знаешь, с кем дело имеешь? Ты хоть немного понимаешь, что происходит? Я зачем тебя туда отправил? – Я с трудом догадалась, что рычит в трубку хладнокровный, как змея, полковник ФСБ. – Немедленно явись в управление, у тебя полчаса».

– Час, – твердо ответил капитан после длинного выдоха, – раньше не успею.

В трубке запищало.

– Мне нужно на работу, – глухо сказал Максим.

Сейчас он на меня не смотрел. Я не чувствовала его взгляда. Рука сжимала рычаг между нами или брала руль, но не касалась меня.

– Конечно.

Душу рвали на куски. В горле встал ком, и слезы подступали к глазам – во всем этом было столько фальши! Мы, словно плохие актеры, играли вымученные роли прямо здесь и сейчас. Он делал вид, что сердит и что ему все равно. Я собиралась его обмануть, собиралась пойти наперекор и сделать его жертву и жертву его друга напрасной. Мне было больно, так больно, что хотелось закричать. Все было неправильным, не таким…

До самого дома мы больше не говорили. Отказавшись от его помощи, я выбралась из машины самостоятельно и обернулась. Он должен знать. Что бы ни случилось – должен.

– Я тебя люблю, капитан Дежин Максим Сергеевич.

Ответ отрезало громким хлопком двери. Потерев плечо, занывшее от замаха, я торопливо пересекла остаток проезжей части перед домом и трясущейся рукой набрала код на двери парадного, едва попадая по нужным клавишам. Зря боялась – никто за мной не пошел. Машина взревела и резко сорвалась с места.

Глава 16

Все напряжение и усталость последних дней обрушились на Дежина одновременно, когда он смотрел Свете в спину. Руки, разом потяжелевшие, сползли с руля на колени, заныла шея. Неожиданное Светланино признание совершенно сбило его с толку. Мозг, занятый поисками выхода из опасной ситуации, отказывался воспринимать подобные вещи.

«Потом, – подумал он. – Потом, Светочка, все будет – и море, и любовь. Да-да, любовь, каким бы странным теперь, на четвертом десятке, это не казалось. Дай мне сначала разобраться со всем».

Света исчезла за железной дверью парадного, ни разу не оглянувшись.

«Чертов дурак, она же напугана побольше твоего!»

Досада и злость на себя застилали Максиму глаза, но выходить, догонять ее и объясняться он не стал. Не умел. В конторе ждал Гречин. Максим резко газанул, и машина вылетела из дворового проезда, распугивая ленивых голубей и зазевавшихся прохожих.

Я не пробыла дома и часа. Как раз заканчивала обед, который не лез в горло, но давал замечательную возможность не отвечать на мамины вопросы, когда в дверь позвонили.

– Ты кого-то ждешь? Это Максим? – мамин голос был полон недоумения.

– Это не Максим, мамочка, но это ко мне.

Я знала, кто стоит за дверью. Тот майор. И не ошиблась.

Мы проговорили больше часа. Майор, с порога представившийся Романом и не назвавший отчества, определил тональность беседы как дружески-серьезную. Я возражать не стала. Никаким другом он мне не был, это было ясно и мне, и ему, но нам обоим было кое-что нужно.

– Тварь нас слышит? – поинтересовался он, оглядевшись в моей комнате и без спроса заняв кресло.

– Не уверена, что она воспринимает звуки так, как мы. Она понимает мои ощущения и эмоции.

– То есть если вы сочтете, что я представляю опасность…

– Да. Или она сама сочтет, что вы ей не нравитесь, – подтвердила я, едва не передернувшись от высказанного вслух признания.

– Насколько вы ее контролируете, Светлана? – быстро спросил незваный гость, но я не почувствовала никакого намека на опасение с его стороны.

Он оставался спокойным и уверенным в себе, хотя интерес его и не был простым любопытством. Скорее походил на деловой подход.

– Не знаю. Мне и раньше это стоило усилий, а теперь…

– Скажите, как, по-вашему, мы сможем контролировать всю группу?

– Что? Как вы собираетесь это сделать? Вы нашли какой-то способ?

Мелькнувшая было надежда растаяла так же быстро, как и возникла, когда он ответил:

– Нет. По словам профессора Ремизова, наши технологии пока такого не позволяют, но с вашей помощью мы могли бы…

– Нет!

Я вздрогнула, и Тварь мгновенно оказалась за плечами.

– Осторожнее, Роман. Она взвинчена и остро реагирует…

Он вздохнул:

– Чего-то подобного я и ожидал. Остается только один выход – отправить ее, всю, целиком, восвояси, пока она не поумнела настолько, чтобы освоиться в нашем мире.

– А это возможно?

Я невольно подалась вперед.

– Теоретически. Профессор Ремезов готов симулировать взрыв, вытащивший тварей оттуда, где они находились, но для этого нужно, чтобы ваша часть оказалась в эпицентре вместе с остальными.

Ну, конечно, он был прав. Вот только как мне уговорить ее присоединиться к собратьям?

– Она не желает снова становиться частью целого, Роман. Когда мы пытались выбраться из исследовательского центра, я только этого и хотела – попасть на завод, в ту лабораторию, но она не желает.

– Вы знаете, в чем причина?

– Да. Она боится, считает – тут я не могу сказать точнее, ведь общаться с ней сложно, – что остальная часть ее не отпустит.

– То, что нам надо, – удовлетворенно произнес майор. – У меня будет к вам просьба: не сообщайте капитану Дежину о нашей встрече, он может стать серьезным препятствием…

– Не сообщу. Он вам не доверяет.

Что-то такое промелькнуло в воздухе. Что-то, от чего по рукам у меня побежали мурашки. Я почти услышала невысказанное майором: «И правильно делает», – от чего мне стало совсем уж не по себе. Страх, который я старательно прятала внутри себя, изображая холодное, рассудительное спокойствие, готов был выплеснуться наружу. Я же понимала – остро, режуще-остро, – что этому майору, профессору и всем остальным наплевать на меня. Что я для них? Одной калекой больше, одной – меньше… Только Максим да, может быть, еще Вячеслав были на моей стороне. Но именно они и не могли ничем помочь. Теперь я стала угрозой даже для них во всех смыслах – и в том, что больше не доверяла своей способности удержать Тварь, и в том, что вздумай они помешать планам Романа, бог его знает, что он может с ними сделать… Я была угрозой и для мамы, пока сидела вместе с ней в квартире, и даже для майора, и для всего нашего дома…

– Когда? – вырвалось у меня.

– Нам нужен еще один день.

– Как вы планируете это сделать?

– Вам придется спуститься в лабораторию с устройством. Как только Тварь присоединится к остальным, вы выйдете и его приведут в действие.

– А если не получится? Если вместо того, чтобы отправить Тварь домой, вы откроете дверь для новых?

– Риск есть, но он невелик. Знаете, почему они до сих пор не покинули лабораторию? Мы пришли к выводу, что они надеются вернуться, если можно так сказать.

Я задумалась. Тварь настойчиво стучалась мне в голову, но я пыталась сосредоточиться на словах майора. Да, в них был резон.

– Хорошо. Готовьте свой прибор, – согласилась я, ужасаясь собственным словам.

Никаких гарантий, что со мной ничего не случится, никаких заверений в безопасности… Майор Зайцев был по-своему честен, а может, просто изучил мой профиль. Или как там у них это называется? Чувствуя, что загнана в угол и совершаю огромную глупость, я пыталась говорить спокойно:

– Роман, вы можете меня как-то изолировать на эти сутки? Я боюсь за маму. И Максим, то есть капитан Дежин…

– Разумеется! Мы можем уехать прямо сейчас.

В его ответе сквозило откровенное облегчение. Победа явно далась ему легче, чем он ожидал.

Дежин метался по кабинету полковника.

– Капитан, возьмите себя в руки! – приказал Гречин, и сработало.

Ноги сами примерзли к бордовому покрытию пола. Максим ошалело повел головой в жестком ошейнике воротника.

– Мне приказано задержать тебя до особого распоряжения. Я приказ нарушаю, а ты ведешь себя как… – Гречин поморщился, но уточнять не стал. – Сядь.

Максим сел, не глядя, на ближайший стул.

– Сиди и слушай. Насколько я знаю, операция назначена на завтра. Используют наших бойцов, да и в оцеплении стоят наши. Что они намерены делать, я не знаю, но Света твоя там будет точно. Если до завтра сможешь никому на глаза не попасться, то, возможно, там ее и увидишь. Я тебе не помощник – как попасть в «Фармком», думай сам.

– Почему? – равнодушно спросил Максим помертвевшими губами. – Почему вы нам помогаете?

– Потому, что заяц этот уедет в Москву, а мне здесь работать. И ты мне нужен. Все, вали отсюда, капитан, – устало махнул рукой Гречин, и выражение его лица приняло обычный невозмутимо-холодный вид.

Пошатываясь, словно пьяный, Дежин вывалился из дверей в приемную и, не задерживаясь, в коридор. Там прислонился пылающим лбом к холодной стене и постоял с минуту, совершенно не способный ни о чем думать.

Почти сутки метаний и поисков пропавшей Светы выжали, выхолостили до дна его душу и мозг. Ему было плевать на субординацию и дальнейшую службу. Ему было плевать на все, кроме одного – он должен был ее защитить во что бы то ни стало – должен.

…Над головой нудно жужжал квадрокоптер с видеокамерой. Майор Зайцев сказал, что так он будет все видеть и сможет сопровождать меня к лаборатории. Рация тихо шипела в руке его голосом:

– Не отклоняйтесь влево, Света, идите прямо. Все хорошо.

Трость звонко постукивала по ровному асфальту, рюкзак с адской машинкой сильно оттягивал плечи, вокруг висела неестественная, напряженная тишина. Даже птиц не было слышно, только моторчик квадрокоптера и голос Романа.

– Сколько еще? – спросила я, просто чтобы разорвать эту тяжелую тишину.

– Сто метров до первого здания. Его нужно будет обойти справа.

– Хорошо.

Тварь металась. Она исчезала, потом появлялась и влепляла мне в спину морозный заряд своего присутствия. Пыталась пробиться в голову с чехардой детских воспоминаний, но я думала только о трости, цеплялась за нее изо всех сил и медленно шла вперед.

Почему она не сбежала? Почему не бросит меня сейчас? Что ей мешает? С удивлением обнаружив, что по щекам катятся слезы, я остановилась, пораженная – мне было ее жаль! Немедленно зашипела рация:

– Света, что случилось?

– Ничего. Тяжело просто. Плечи тянет, – умудрившись не всхлипнуть, ответила я.

«Прости. Прости. Ты здесь чужая! Они уничтожат тебя все равно».

Слов Тварь не понимала, но что-то почувствовала, потому, что я снова увидела жалостливые глаза щенка, жмущегося к моим ногам.

«Нет! Она манипулирует мной!» – проскочила мысль.

И все-таки я ее жалела…

Сто метров. Поворот. Вдоль здания, в прохладной тени деревьев. Я уже почувствовала их присутствие, как тогда, в хосписе, и прибавила шаг, спотыкаясь. Они почувствовали нас тоже. Меня окатило волной жадного ожидания. Холодного. Смертельного. Для них я была всего лишь едой. Моя Тварь попыталась ввинтиться в меня, я дернулась, сопротивляясь, но продолжала идти.

– Пять шагов. Стоп. Лестница вниз. Света? Света!

Взволнованный оклик Романа вывел меня из прострации, в которую затянула Тварь.

– А? – тупо переспросила я.

– Вы не туда идете! Прошли мимо! Разворачивайтесь в обратную сторону, шагов шесть-семь. Говорите со мной!

– Хорошо. Иду.

Трость провалилась. Видимо, впереди был вход в тот самый подвал.

– Лестница вниз, девять высоких ступеней. Коридор направо и прямо до…

Рация зашипела и умолкла. Я спустилась в сырое и холодное помещение подвала, положила бесполезную теперь коробочку рации на последнюю ступеньку и медленно двинулась вперед. Тварь облепила мои плечи и затихла. От близкого присутствия чего-то очень страшного зачастило сердце, и голова стала мутной, словно ее набили ватой. Я судорожно ощупывала рукой шершавую и какую-то жирную стену, в нос настойчиво лез прогорклый запах паленой пластмассы. Внезапно стена закончилась, рука повисла в пустоте. Я снова прикоснулась к неровной поверхности – это был просто угол, здесь коридор поворачивал. Тварь сжалась в тугой, напряженный комок и буравила мой позвоночник волнами леденящего холода. Я медленно повернула и успела сделать всего один шаг на ватных ногах. Что-то вонзилось в меня, разрывая внутренности непереносимой болью. Сил на сопротивление уже не осталось. Я согнулась и отключилась.

Пришла в себя на ледяном полу, скрючившаяся, на коленях, которые медленно наливались тупой болью. В живот словно кол воткнули, дышать мешала резь за ребрами. Медленно, еще не до конца очухавшись, я потянула с плеч лямки рюкзака, и только тогда сознание полностью прояснилось. Надо мной творилось что-то страшное! Тварь – теперь она была только одна и была большой – крутилась на месте волчком. Из нее вылетали какие-то ошметки, влеплялись обратно, она бурлила, распухала и опадала…

Трясущимися руками, боясь подняться с пола, чтобы не угодить головой прямо в жуткую круговерть, я расстегнула рюкзак и вытянула цилиндр, утыканный какими-то округлыми шипами. Поставила на пол и, не поднимаясь с колен, попятилась назад. Трость где-то пропала, живот резало нестерпимо, из носа текло, и я со всхлипом тянула в себя стылую вонь подвала. Перед глазами плыли красно-синие круги, и вдруг мелькнуло, коротко, но очень ясно:

«Беги! Светка, беги!» – кричит Савушка, соседский мальчишка.

В просторном дворе бабушкиного дома мы одни. Я – маленькая, испуганно застывшая возле песочницы, и он – чуть старше меня, возле парадного, придерживает открытую дверь. А с другой стороны от песочницы стоит большая лохматая собака и негромко рычит, поднимая губы. У нее неопрятная, свалявшаяся серыми колтунами шерсть и огромные белые зубы в страшной пасти…

Как я вскочила и как умудрилась найти выход из подвала, не понимаю. В голове билась только одна мысль: она меня спасла… Тварь не дала им меня сожрать!

… – Да черт с ним! – в сердцах махнул рукой Зайцев. – Пустите. Самоубийца…

Двое спецназовцев, экипированных, как для войны, отпустили Дежина, и он покачнулся, лишенный опоры. Сообразив, что его больше не держат, рванул по дороге к складу, не помня, когда бежал так в последний раз и бежал ли когда-нибудь вообще – зелень кустов слилась в сплошную линию, ноги едва касались земли, воздух упруго сопротивлялся вторжению тела.

К темному провалу в подвал он подлетел в тот момент, когда Светина голова показалась над его краем. Дежин видел в своей жизни много страшных вещей, но эта навсегда отпечаталась в памяти. Света выползала из темноты на карачках, беспомощно шаря перепачканными в крови руками прямо по земле, слепо и совершенно отрешенно глядя перед собой мертвыми глазами на помертвевшем белом лице. Из носа, из ушей тянулись тонкие кровавые дорожки и убегали за воротник потемневшей зеленой футболки…

Он подхватил ее под мышки, вытянул наверх, на себя, шепча что-то несуразное, уверенный, что она ничего не слышит. Подхватил на руки и рванул обратно, за угол длинного склада. Взрыв застал его на половине дороги, мягко толкнул в спину, заложил уши ватой. Дежин с удивлением понял, что ноги оторвались от земли и он летит со Светой на руках прямо в разросшиеся кусты. По ушам ударил грохот, а потом он встретился с землей – жестко, неловко, боком, локтем, который пронзила острая боль. Света оказалась сверху, он – снизу, и все засыпала мелкая серая пыль.

– Зря взорвали, – донеслось до него сквозь тонкий звон в ушах.

– Света! – он подскочил, опираясь рукой о землю, и рухнул снова – рука подогнулась, прострелив болью через все плечо и не удержав его веса.

«Сломал», – мелькнула отстраненная мысль и исчезла.

Максим сел, вглядываясь в родное, несчастное, окровавленное, присыпанное серой пудрой лицо.

Света тоже сидела, вцепившись в него обеими руками, так крепко, словно боялась упасть.

– Зря взорвали, – повторила она механическим, лишенным всякого выражения голосом. – Она убила их. И себя.

И заплакала. Тоненько, жалобно, постанывая, когда затряслись плечи.

Дежин, одуревший от страха за нее, оглушенный взрывом, растерянно попытался вытереть ей слезы, не замечая, что уцелевшая рука тоже покрыта мелкой серой пылью.

Горло сдавил спазм, но он все-таки выдавил:

– Запрокинь голову, у тебя кровь носом идет.

Она послушалась. Максим вздохнул и, не обращая внимания на выныривающих из-за угла склада спецназовцев, осторожно поцеловал серые от пыли и соленые от крови губы.

Content

Наталья Ильина
Слепая зона

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Часть вторая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Часть третья

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16