НИКОЛАИ МИХАЙЛОВСКИЙ

ОН МЕРИЛ ЖИЗНЬ

ОСОБОЙ МЕРКОЙ

*

© ПОЛИТИЗДАТ, 1977 г.

В большое плавание

В знойный летний день 1940 года самолет, прилетевший с Дальнего Востока, совершил посадку на Центральном аэродроме. На поле вышел невысокий коренастый мужчина с острым взглядом небольших серых глаз, смотревших из-под густых нависших бровей. Его томила жара. Он снял на мгновение фуражку, как бы стряхивая с себя усталость, и обтер платком лоб. Это был контр-адмирал Арсений Григорьевич Головко.

— Москва! — радостно произнес он, и вместе с ним улыбнулись стоявшие рядом люди.

Москва всегда была гостеприимным домом, куда все с удовольствием возвращались после отлучки Вот и Головко, приезжая в Москву и только выйдя с вокзала, мельком оглядев хорошо знакомые улицы, площади, дома, сразу примечал, где и что изменилось, выросло, возникло вновь. И, заметив это, оглядывал самого себя, словно спрашивая, оценивая: а что изменилось в тебе самом за это время?

Он бывал здесь еще курсантом в синей фланелевке и бескозырке, с винтовкой на плече: в праздники проходил в строю перед Мавзолеем…

В отличие от многих сверстников, друзей по училищу, в детстве грезивших морем и кораблями, в семье терского казака из станицы Прохладной ни один из четырех сыновей не собирался стать моряком. Отец Головко — ветеринарный фельдшер, мать — неграмотная крестьянка. Большая семья — семь детей. Все помыслы Арсения были обращены на сухопутье, к земле-матушке, и цель одна — посвятить себя сельскому хозяйству. После окончания рабфака он поступил в Тимирязевскую академию. И вдруг неожиданный поворот в жизни: по комсомольской путевке, как и многие другие его сверстники, в 1925 году он идет служить на флот. Но там долго не задерживается: его посылают учиться в Военно-морское училище имени М. В. Фрунзе.

После училища Головко довольно быстро поднимается по крутым ступеням флотской службы. Штурман, минер, помощник командира миноносца, командир дивизиона торпедных катеров, а затем начальник штаба бригады катеров на далеком Тихоокеанском флоте. Именно там выступил он ярым поборником ночных плаваний. Его ум и находчивость проявлялись во всем: в большом и малом. Не раз Арсений Григорьевич выходил в море на катере своего товарища по училищу А. В. Кузьмина, и они проделывали различные эксперименты в поисках наиболее эффективного использования торпедных катеров. Однажды во время очередного учения Тихоокеанского флота, ночью, они незамеченными проскочили в бухту Золотой Рог, доказав, что можно так же незаметно проникнуть в гавань противника.

Вспоминается и другое. База торпедных катеров находилась тогда в отдаленной бухте. Там же жили моряки с семьями. Зимой свирепствовали ветры. Как задует нордовый «сибиряк», выйдешь на улицу — обжигает. А домики ветхие, насквозь продуваются. Не знали, как уберечься от морозов. Особенно беспокоились за детей. Головко и тут нашел неожиданное и простое решение: вызвал пожарных и приказал облить дома водой. Прошло несколько часов, стены покрылись толстой ледовой броней. Отепление получилось — лучше не надо. Моряки повеселели, зажили совсем по-иному, даже купали ребятишек, не опасаясь простуды…

Много воды утекло с тех пор. И уж так сложилось, что, куда бы ни ехал Головко — в отпуск или в командировку, — он неизменно оказывался в Москве. Словно все его жизненные пути проходили через знакомые улицы, переулки, площади столицы. И далекая дорога в Испанию тоже начиналась от Москвы.

В числе советских добровольцев ему довелось увидеть звериный облик фашизма и принять участие в битве с ним. «Но пасаран!» («Не пройдут!») — этой мыслью жили все советские люди и душой рвались туда, где не затихала битва. Немногим удалось оказаться на переднем крае, в огне боев.

Белый городок, окруженный голубыми горами, — главная база республиканского флота Картахена — стал таким же знакомым, как Кронштадт или Севастополь. Но Головко здесь — в непривычном гражданском костюме, а называют его испанским именем Дон Симон Гарсия Галвис — сразу и не выговоришь. Он представляет в Испании свой народ, свою страну. Советник командира главной базы флота Арсений Григорьевич Головко участвовал в разработке операций, в бой нередко выходил в море на головном корабле, встречал транспорты из Советского Союза с танками и самолетами. И самая крупная из побед республиканского флота — потопление фашистского крейсера «Балеарес» — также связана с именем Головко.

Пребывание в Испании было для него не только боевой школой. Здесь вырабатывались интуиция, способность разобраться в сложном переплете борьбы, умение отличать людей, искренне ненавидящих фашизм, от тех, кто, восклицая «Вива руса!», был в действительности враждебен делу, за которое боролся Головко.

Испания оставила глубокий след в его жизни. То, что увидел и чему научился там Головко, не постигнешь ни в училище, ни в академии. Именно там, побывав в боевой обстановке, он ощутил себя частицей механизма сражения, воочию увидел, что флот без помощи авиации не может добиться победы на море, что зенитная артиллерия без истребителей не защитит воздушного пространства, что атаковать корабли противника с большой высоты — пустое дело (процент попадания будет ничтожен), а атака одиночными самолетами и вовсе безнадежное; гораздо эффективнее атаковать корабли в портах базирования. То же самое и конвойные операции, проводка транспортов, бои на коммуникациях — всему этому учился Головко в Испании, чтобы потом боевой опыт, полученный там, применить в Отечественную войну на Северном флоте…

Через несколько часов в Кремле должна была состояться встреча, которая определит многое в дальнейшей жизни контр-адмирала Головко. И конечно же эта мысль не оставляла его ни на минуту, вызывая вполне понятное волнение. Ему хотелось побыть одному, еще раз все обдумать. Но времени уже не было.

В Кремль он поехал вместе с тогдашним наркомом Военно-Морского Флота Н. Г. Кузнецовым. Их принимали члены Политбюро. Речь шла о назначении Головко командующим Северным флотом. После того как его кандидатура на этот пост была обсуждена, назначение, одобренное членами Политбюро, состоялось.

Головко ощутил прилив необыкновенной силы, а вместе с тем проникся сознанием величайшей ответственности, способной поднять человека, окрылить его. И хотя до этого приезда в Москву он успел в 1938 году прослужить на Севере очень немного — командиром дивизиона эсминцев и начальником штаба Северного флота, у него было такое ощущение, будто он всегда стремился именно на этот флот и служба на этом флоте составляла теперь единственный и главный смысл всей его жизни.

У подъезда ждала машина. Опять хлынула навстречу сутолока знойного московского дня, но теперь Головко не замечал ничего. Мысли его были далеко — в Заполярье, а состояние такое, будто все еще впереди, будто сегодня он сдал последний экзамен в училище и только начинается его большое плавание.

Вечером Арсений Григорьевич ходил по Москве, и это чувство начинающейся жизни не затухало в нем. Казалось, ярче горели огни реклам, праздничнее и наряднее выглядели прохожие на улицах, громче доносились песни из радиорупоров.

Незаметно для самого себя он очутился на Красной площади. Часы на Спасской башне пробили двенадцать. Сменился караул у Мавзолея. Головко пересек площадь, вышел к Москве-реке, снова пересек площадь, и она показалась ему беспредельно широким и спокойным в этот ночной час морем, а ярко освещенное здание за стеной Кремля — кораблем, находящимся в плавании.

На рассвете следующего дня Головко вылетел на Север. На чемодане перед ним лежала потертая карта. Самолет слегка покачивало, и потому казалось, что зигзагообразные линии рек, железных дорог на карте тоже движутся, словно живые. А рядом с этими линиями море, широкая полоса тундры и крошечные островки — все, все будто живет, движется, совсем неожиданно и по-новому рассказывая о себе.

Головко то разглядывал карту, как живописное полотно, чуть отодвинув от себя и прищурившись, то склонялся над ней с карандашом и циркулем, еще и еще раз вымерял расстояния.

Почти всю дорогу, несколько часов подряд, он не сводил глаз со старенькой, основательно истертой на сгибах, усеянной кружочками карты со знакомыми названиями: Полярный, Ваенга, Кильдин. Теперь они не просто географические понятия, а то, с чем накрепко связана его жизнь на годы вперед…

7 августа 1940 года Арсений Григорьевич доложил в Москву о вступлении в должность командующего. И тут же погрузился в дела, а их было великое множество…

«Он прекрасно понимал, что «один в поле не воин», — вспоминает то время вице-адмирал в отставке Н. А. Торик. — Первая встреча со штабом, руководством флота, с теми, с кем придется бок о бок трудиться много лет. «Вы, товарищи, — сказал Головко, — отныне моя опора. Позвольте надеяться, что каждый из нас на доверенном участке будет работать в полную силу, — и шутя добавил: — Благо полярный день никого здесь не ограничивает».

Сразу был взят нужный тон. А потом изучение кораблей, ознакомление с морским театром, с личным составом, чтобы почувствовать весь флотский организм. Именно в тот период был заложен прочнейший фундамент взаимопонимания, душевной теплоты между экипажами кораблей и частей и флагманским командным пунктом флота, где день и ночь протекала напряженная работа. Отработка различных планов, принятие смелых, порой рискованных решений. Войны еще нет. Но она тут, рядом. Боеготовность! Ей подчинены все помыслы командующего, вся работа штаба флота, соединений. Принято решение: все корабли, нуждающиеся в ремонте, поставить в заводы, даже за счет сокращения объема боевой подготовки, а оставшимся осваивать театр в любую погоду, лодкам погружаться на предельную глубину, самолетам-разведчикам летать на предельный радиус. Ничего условного. Береговым артиллеристам — борьба за секунды, за первый залп. Строителям — все внимание на сооружение командных пунктов, бытовое устройство моряков. Тылу — учесть протяженность театра, погодные условия, своевременно обеспечить все отдаленные точки. Не забыты вопросы взаимодействия с приморским флангом армии. В этом ратном труде нового командующего Военный совет, командиры соединений ощутили новизну, творческие размышления, взгляд вперед, в завтрашний день».

Среди множества больших и малых дел для А. Г. Головко было важнее всего не упускать из поля зрения главное — боевую и политическую подготовку личного состава, воспитывать в духе высокой воинской дисциплины тех самых моряков, которым меньше чем через год жизнь сулила испытание в огне Отечественной войны.

На четвертый месяц после вступления Головко в командование флотом случилась большая беда: во время учений подводная лодка Д-1 погрузилась и не всплыла. Командующий флотом вышел на миноносце к месту происшествия. Целую неделю находился там, руководя поисковой операцией. Увы, безрезультатно. Причина гибели лодки так и осталась загадкой. Были разные предположения. Головко же считал, что командир лодки не справился с управлением, лодка стремительно ушла на огромную глубину и там была раздавлена.

Много шума наделала эта трагическая история на флоте и особенно в Москве. Последовал строгий выговор Головко и снятие с должности командира бригады подводных лодок. А еще специальным приказом предписывалось: «Подводным лодкам на глубинах моря больше рабочей глубины лодки не погружаться».

Вот это больше всего взволновало комфлотом, ибо в Баренцевом море повсюду глубины превышают «рабочую глубину» лодки. Стало быть, выполнение приказа было равносильно тому, чтобы вовсе отказаться от боевой подготовки.

Есть люди, у которых под внешней невозмутимостью таится огненный темперамент и жажда деятельности. Таким был вновь назначенный командир бригады подводных лодок Николай Игнатьевич Виноградов. Многое связывало их с Головко: три года учебы в Военно-морской академии, служба до войны и самое главное — единство взглядов на развитие флота, вера в будущее подводных лодок, особенно здесь, на Севере, где большие глубины, широкий простор. Случись война — нужно уметь действовать на морских коммуникациях противника. Именно в этом направлении работала мысль командующего и Виноградова — большого знатока дела, человека, способного принять смелое решение, а если нужно, то и пойти на риск… Они понимали, что причина всех промахов и упущений на бригаде подводных лодок — плохая организация, слабая дисциплина, неумение ценить фактор времени.

Волновало Головко и другое: как все же проводить боевую подготовку, учить моряков тому, что нужно на войне, если есть строжайшее указание погружаться, не превышая «рабочую глубину». Идет телеграмма в Москву — одна, другая — с просьбой отменить решение. Оттуда подтверждают: действовать согласно указаниям. А это значит ждать, пока пройдет зима и вскроется Белое море, и опять же учиться плавать на относительно малых глубинах. Испанский опыт подсказывал командующему флотом другое: действовать, и действовать немедленно! В Европе уже полыхает вторая мировая война. Германский фашизм проглатывает страну за страной.

Посоветовавшись с Виноградовым, Головко принимает решение начать боевую подготовку в водах Баренцева моря, решать многочисленные задачи, в том числе прорыв кораблей в закрытые бухты. И как ни беден флот надводными кораблями, Головко выделяет подводникам эскадренный миноносец и сторожевик; они имитируют корабли противника, и по ним производятся учебные торпедные атаки.

Так был решен вопрос с подводниками. Но ведь помимо них у командующего большое хозяйство. Поток дел, которые нельзя отложить. Головко занимается боевой подготовкой флота по системе готовностей: номер три — значит на корабле течет обычная жизнь по уставу и инструкциям, номер два — предельно сокращается увольнение на берег. И наконец, номер один — самая высокая готовность — выйти в море, нанести противнику удар. Решает фактор времени, «время потерять — все потерять». Требовалось отработать систему с предельной точностью, чтобы в считанные минуты и даже секунды сигнал боевой готовности дошел до исполнителей. И означало сие не только принять сигнал и отрепетовать: дескать, вас поняли. За этим стояло нечто большее, принципиально новое в организации службы всего флота. Совсем не просто было ее создать, отладить, чтобы каждый человек от командира корабля до кока по сигналу занял свое место. Сколько потребовалось тренировок, учений, походов, чтобы весь сложный корабельный механизм работал как часы! Какое напряжение требовалось от командующего и исполнителей его замысла!

Головко не раз сам выходил в море, проверяя боевую подготовку в часы, когда корабль бросало с борта на борт, а рулевые не выпускали штурвал, боцманы учились удерживать лодку на заданной глубине, штурманы безошибочно определяли место корабля в тумане и во время снежных зарядов, налетавших вдруг, неожиданно. Промокшие до костей сигнальщики зорко наблюдали за морем и воздухом И во время таких походов решались боевые задачи: маневрирование, стрельбы на волне, поиск кораблей пока еще условного противника, разыгрывался морской «бой».

Комфлотом настоятельно повторял: ни на один день не прекращать боевую учебу в условиях, близких к тем, которые могут сложиться во время войны, и вырабатывал тактику, соответствующую условиям Северного театра. Он напоминал важнейшее положение адмирала Макарова: «Мало знать, нужно еще уметь. Уметь — это главное». Вместе с этим он предостерегал от рабского применения догм, которые всегда опасны, и всячески поощрял личную инициативу. В походах он требовал от командиров кораблей умения быстро оценивать обстановку, принимать правильное решение, а затем действовать смело, напористо. Что касается матросов, то и для них у Головко были свои критерии: здоровье, выносливость, привычка к морю. Выход в море в мирное время он рассматривал как школу для войны.

Так плавали зимой, когда обмерзало все — от антенны до одежды людей, а корабль тяжелел и плохо слушался руля. Зато люди обретали опыт, закалку. Позже за всю эту нелегкую школу они скажут спасибо.

Командующий не жалел сил, его рабочий день начинался рано, кончался далеко за полночь. Отпустив начальника штаба флота С. Г. Кучерова, своих помощников, он брался за бумаги, поступившие в тот день, звонил в Москву и делал множество мелких, но важных, неотложных дел, которые нельзя упускать из виду. Короткие часы отдыха — и снова в штаб. И рад бы побыть дома, почитать книгу, сходить в театр (его страсть душевная), а в воскресенье отправиться на рыбалку, благо кругом озера и посидеть с удочкой на бережку — одно удовольствие. Но личная жизнь, все радости и удовольствия — все, все отпало. После Испании и Дальнего Востока его не оставляла мысль, что мало, слишком мало осталось мирных дней, надо торопиться.

К тому же Арсений Григорьевич получал все новые и новые данные о непрерывно прибывающих на север Финляндии и Норвегии войсках фашистской Германии.

Заботы не оставляли Головко ни на минуту. Кораблей мало, и те износились. Значит, надо спешить с ремонтом.

При всех сложностях и невзгодах Головко радовало одно: между ним и его ближайшими сподвижниками было полное взаимопонимание.

Первые громы

Над рыжеватыми сопками повисло какое-то неестественно расплывшееся солнце, похожее на яичный желток. Оно светило чуть ли не круглые сутки и радовало все живое. Над гаванью не умолкал крик чаек. Птицы вили гнезда в расщелинах скал, где на гранитных уступах невесть как пробивается тонкая, худосочная травка.

Небольшой городок Полярный, раскинувшийся на скалистом берегу Екатерининской гавани Кольского залива, оживал после длинной непроглядной полярной ночи, тоскливой, удручающей.

Солнце освещало гористые улочки, спускающиеся к гавани, застроенные аккуратными двухэтажными домиками. Их возвели по планам талантливого советского флотоводца, первого командующего Северным флотом флагмана I ранга Константина Ивановича Душенова. Головко, когда его спрашивали о Полярном, говорил: «Это сделано до нас — нашими предшественниками…» Все в Полярном было молодо: и сам город, которому предначертано было стать главной базой такого же юного Северного флота, и эти улочки, имевшие пока лишь условные названия: Первая линия, Вторая линия, Третья линия. Причем «линии» настолько походили одна на другую, что мудрено было их не спутать.

Обитатели Полярного, главным образом военные моряки со своими семьями, днем были поглощены служебными делами, а по вечерам собирались в Доме флота, смотрели кино, гуляли по берегу залива или «болели» на единственном в своем роде спортивном стадионе, вырубленном в гранитном грунте.

17 июня 1941 года в Заполярье увидели грозный лик войны, услышали ее первые громы: над Полярным на небольшой высоте появился самолет, клейменный свастикой. Не вызывало сомнений, что целью его визита было запечатлеть на пленке корабли, стоящие в гавани. Фашистский лазутчик исчез безнаказанным, ибо все знали: существует строгое приказание не поддаваться на провокации. Но вслед за ним над бухтой Озерко появилось звено немецких самолетов. И Головко самолично, на свой страх и риск отдал приказ зенитчикам открыть огонь.

…Поздно ночью в штаб флота вызвали командиров соединений. Они встречались в приемной командующего, молча здоровались, вид у всех был тревожный. Головко, закончив разговор по телефону с наркомом Военно-Морского Флота Н. Г. Кузнецовым, пригласил командиров в кабинет и сообщил, что в районе базирования Северного флота отмечено несколько случаев появления немецких разведчиков. В Петсамо и Киркенесе сосредоточены большие силы фашистской Германии. На финские аэродромы за последние сутки перебазировалось соединение гитлеровских бомбардировщиков. На всем театре создавалась крайне напряженная оперативная обстановка.

Головко отдал необходимые распоряжения и предоставил слово члену Военного совета дивизионному комиссару Александру Андреевичу Николаеву.

— Мне немного остается добавить, — сказал он. — Обстановка действительно сложная и к тому же неясная. Надо так поставить дело, чтобы в самый короткий срок у нас была полная готовность к выполнению любых приказаний. Но… — Николаев сделал паузу, словно вспомнив что-то очень важное. — Но при всей сложности обстановки нельзя допускать никакой растерянности. Паника — это смерть.

Кончилось совещание, все разошлись. В кабинете остались те, на ком лежала ответственность за флот. Они были молоды. Самому старшему — начштаба Кучерову исполнилось тридцать пять, Головко тридцать четыре, а уж начальник политуправления флота Торик совсем недавно вышел из комсомольского возраста, сохранив юношеский пыл. Член Военного совета и командующий хотя и служили вместе меньше года, но хорошо сработались и во многом дополняли друг друга.

Александр Андреевич Николаев подолгу пропадал на кораблях, на подводных лодках. С завидной для его тучного тела легкостью он спускался в центральный пост, шел по отсекам и отмечал малейшие непорядки. Иной раз кончит дела, сядет с краснофлотцами и рассказывает им о морском театре, полученном от царизма в наследство, о том, как за время Советской власти заново была построена Мурманская (Кировская) железная дорога, проложен Беломорско-Балтийский канал, стал настоящим портом Мурманск, создана временная главная база флота в Полярном и как пришли на Север первые боевые корабли. Иногда вспомнит и свою службу на лодке старшиной мотористов.

Под стать члену Военного совета был и начальник политуправления Северного флота генерал-майор Николай Антонович Торик. Он умел поднять дух людей, увлечь их на нужное дело… Его пути-дороги типичны для молодежи двадцатых годов, полной революционного энтузиазма. Деревенский паренек избирается секретарем районного комитета комсомола в небольшом белорусском городе Слуцке; вскоре вместе со своими сверстниками идет служить в Красную Армию, становится профессиональным политработником. Окончив сперва политкурсы имени Энгельса, а затем Военно-политическую академию, он отдает свой опыт, знания то службе на торпедных катерах, то газете «Красный черноморец», которую он редактировал. А в сороковых годах Николай Антонович в Главном политуправлении Военно-Морского Флота СССР — помощник начальника по комсомолу. Во время советско-финляндского конфликта — комиссар передового десантного отряда, штурмовавшего «линию Маннергейма». С таким вот опытом пришел он на пост начальника политуправления Северного флота, с годами не утеряв драгоценных качеств молодости и способности устанавливать с людьми прочные контакты.

…Всю ночь они оставались в кабинете командующего. Читали донесения, принимали командиров соединений и долго говорили о том, что еще нужно сделать, чтобы не оказаться застигнутыми врасплох.

Так проходила эта ночь в Полярном, последняя мирная ночь, томительно долгая, полная тревоги и мучительных раздумий. Никто не спал в Полярном. Командиры прощались со своими семьями и уходили в море на первое боевое задание.

И вот над страной занялся день 22 июня… «Стиснув зубы, ведем счет неопознанных самолетов… — отмечает в своем дневнике А. Г. Головко, — первый раскатистый гул взрывов: в районе Полярного сброшены бомбы… Отовсюду поступают донесения о фашистских самолетах, о неопознанных силуэтах надводных судов, о перископах подводных лодок… Весь день фашистские самолеты, одиночные и группами, стремятся к району Кольского залива и Мурманска. Их перехватывают и поворачивают вспять наши истребители… Вероятнее всего, фашисты будут пытаться в первую очередь отрезать Кольский полуостров от остальной страны и захватить подступы к Мурманску и Полярному с моря, то есть полуострова Рыбачий и Средний, прикрывающие вход в Кольский залив… Нам надлежит стараться уничтожить вражескую авиацию на ее аэродромах ударами с воздуха и действовать подводными лодками у Варангер-фиорда, не позволяя противнику подвозить подкрепления… В общем, теперь можно сделать вывод: хорошо, что неожиданность, которую мы ждали, не захватила нас врасплох».

Полный вперед!

Быстроходный катер командующего стоял у пирса в полной готовности, и едва Головко, Николаев и Торик с командирами походного штаба ступили на палубу, как взревели моторы.

Порывистый ветер метался по палубе, и почти все спустились вниз, в салон. Головко остался на палубе один. Он плотнее надел фуражку, поднял воротник кожаного пальто и стоял, не замечая ни ветра, ни угрюмых сопок, мимо которых мчался катер. Вспомнил, как в этот день утром член Военного совета, пристально посмотрев на него, сказал: «О, да вы уже стали седеть, Арсений Григорьевич. Рано, рано…» Головко не доверял рассказам, будто люди седеют за одну ночь. Но выходило, что это похоже на правду.

Он перебирал в памяти события минувших дней, начиная с самых первых дней войны. Взять хотя бы историю со 155 транспортами, рыболовными траулерами, мотоботами, собравшимися, как на грех, в Кольском заливе. Они оказались там, где больше всего опасность налетов гитлеровской авиации. Что делать? Оставить торговые суда — значит обречь их на верную гибель. Выводить их без охранения — принять на себя ответственность за все, что может случиться с ними на переходе. Решали часы, минуты. Нужно было действовать. Действовать на свой страх и риск. Головко решил отправить суда по одному, по два с большими интервалами. Они пойдут, прижимаясь к берегу, безо всякого охранения. А как отвлечь внимание противника? Осенила мысль: поднять в воздух всю авиацию, бомбить вражеские аэродромы. Истребители завяжут воздушные бои. И за это время перегнать суда торгового флота в Белое море. Вроде и неплохой план. Но Головко беспокоило другое: самолетов мало, потерять их — значит оставить Северный флот совсем не защищенным с воздуха. Опять мучительные думы и размышления. И окончательное решение, приказ, подписанный уверенной рукой.

В это время в кабинет вошел контр-адмирал С. Г. Кучеров. Он положил на стол папку с телеграммами и донесениями. Арсений Григорьевич бегло просмотрел бумаги и, отложив папку в сторону, сказал.

— Это потом, успеется. Сейчас давайте займемся другим. Сегодня в ночь из Кольского залива должна уйти по крайней мере треть судов. Вам поручаю проверить подготовку. Берите катер и отправляйтесь туда немедленно, — и, посмотрев на часы, продолжал: — В вашем распоряжении максимум три часа. За это время надо дойти туда, собрать капитанов, поговорить с ними, проверить, в каком состоянии суда. Словом, дел уйма…

И уже на прощание, крепко пожимая руку начальнику штаба, Головко добавил:

— Надеюсь на вас, как на самого себя. Жду сообщений.

Едва они успели расстаться, как появился командующий военно-воздушными силами Северного флота Александр Алексеевич Кузнецов. Прежде всего Арсений Григорьевич поинтересовался, сколько самолетов находится в строю и сколько может подняться в воздух. Командующий ВВС назвал цифру. Примерно так получалось и по подсчетам Головко. Он вел свою «бухгалтерию» сбитых вражеских самолетов и наших боевых потерь.

— Маловато, черт возьми, — с досадой произнес Головко. — Единственная надежда на летчиков. Они должны спасать положение.

Кузнецов достал из планшета карту, развернул ее и продолжал:

— Главный удар бомбардировщиков намечается по аэродрому в Луостари. Вспомогательные — по этим двум небольшим аэродромам.

Головко с недоумением посмотрел на него:

— Вы сами говорили мне, что у вас мало самолетов. Стоит ли распылять силы? Может быть, лучше нанести концентрированный удар сперва только по Луостари, но основательно?

Генерал раздумывал, прислушиваясь к словам комфлотом.

— Учтите, я не настаиваю. Вы командующий, и ваше право — принимать решение. Мой голос совещательный, не больше, — тактично заметил Головко.

Быстро обо всем договорились, и Кузнецов, собрав карты, вышел из кабинета.

Вскоре начальник штаба Кучеров докладывал по телефону:

— Все приказания выполнены. Через час первые десять судов выходят в море.

Так и пошли корабли по одному, по два без охранения. Морские истребители вылетали на перехват вражеских воздушных разведчиков, пунктуально, в одно и то же время совершавших облет прибрежной полосы. Бомбардировщики бомбили крупный аэродром противника в Луостари. Главные его силы в воздухе были скованы, поглощены отражением ударов с воздуха.

Трое суток длилась эта операция, и все это время Головко работал на флагманском командном пункте (ФКП) в гранитной скале, нависшей над бухтой, в своей малюсенькой каюте, где помещались письменный стол, сейф, этажерка с телефонами и за шторой солдатская железная койка.

Он не смыкал глаз и только пил крепкий чай стакан за стаканом.

За трое суток весь торговый и рыболовный флот перебазировался в Белое море и верно служил на протяжении всей войны.

Сейчас, глядя за корму на клубы тяжелой как свинец воды, взбудораженной винтами, выбрасывающей прозрачно-белые облака пены, Головко думал о том, что предстоит в ближайшие часы.

Холодное море хмурилось, окутывалось дымкой, ветер свистел и рвал короткий узенький вымпел. На душе было так же мрачно, как и на море. Уже который день Мурманск захлебывается в пламени и дыму.

29 июня началось наступление гитлеровцев с целью осуществить «блицкриг» и здесь, в Заполярье. Острие своих ударов они направляли на Мурманск, Полярный, полуострова Рыбачий и Средний. Перевес в силах был на их стороне. Еще бы! Вся Европа работает на них: везде побывали, все захватили, всех ограбили. «Герои Нарвика» с эмблемой эдельвейса на рукавах, наступая, были полны уверенности в своих силах, не сомневаясь, что и Мурманск, и Полярный падут к их ногам. Создалось критическое, больше того — смертельно опасное положение. Мало сил, не хватает оружия, и нет опыта борьбы с таким врагом. На помощь рассчитывать не приходится: и на других фронтах положение трудное.

И тогда Головко стало ясно, что Северный флот должен бросить моряков на сухопутье. Непрерывно поддерживая связь с сухопутным командованием и видя, что с каждым часом положение становится все более угрожающим, он вызвал к себе Николаева и Торика и коротко сказал:

— Есть только одно решение: создать из моряков добровольческие отряды и послать их на сухопутье. Всем политработникам немедленно отправиться на корабли и в части, объяснить положение и бросить клич, как бывало в годы гражданской войны.

Этот разговор происходил рано утром, а в полдень во всех соединениях шли митинги, слышались бурные, страстные речи и заверения в том, что моряки жизни своей не пожалеют, чтобы разгромить врага. Благородная идея защиты Родины в самые ее трагические дни подняла волну патриотических чувств.

Генерал-майор Торик, проводивший митинг в бригаде подводных лодок, сказал:

— Кто готов пойти на фронт — прошу поднять руки.

И в ответ все подняли руки. Бригада целиком изъявила готовность идти в бой. Начальник политуправления, озадаченный этим обстоятельством, звонит Головко, докладывает, спрашивает, как быть, и слышит в ответ:

— Это хорошо, но кто будет воевать на море? Вы вместе с командованием бригады решите, кого можно отпустить без большого ущерба для дела, и к вечеру представьте мне список.

Так к исходу дня тысячи моряков-добровольцев со всего флота стали сухопутными бойцами…

Только что закончился Военный совет. За длинным столом кроме хорошо знакомых людей Головко видел командиров, прибывших с сухопутья. Многое можно было понять, глядя на их осунувшиеся лица, еще больше можно было прочесть в их утомленных глазах.

Во время заседания звонили телефоны. Командующий снимал трубку, и лицо его становилось все более мрачным. Ему докладывали операторы штаба флота, начальник разведотдела. Притом одна новость была горше другой… Все понимали, что, если наша оборона будет прорвана, дорога на Мурманск открыта.

Головко поднялся и объявил:

— В целях содействия четырнадцатой армии, по согласованию с командармом Фроловым, сегодня в ночь высадим десант в тыл противника. Высадку произведем вот здесь, — он провел указкой в районе Большой Западной Лицы и, посмотрев на часы, добавил — Времени нет. Начальник штаба остается на месте. Работники оперативного отдела пойдут со мной, членом Военного совета и начальником политуправления.

И вот катер командующего с каждой минутой приближается к полоске земли, где людям предстоит первое испытание. Сможет ли морской десантный отряд незаметно высадиться и продержаться в тылу врага, пока фронт не получит подкрепление? Эта тревожная мысль ни на минуту не оставляла Головко. Он знал, что такое десант, как важно после первой высадки непрерывно наращивать силы, подвозить технику, боеприпасы. А эти бойцы не могут ждать помощи. Они могут рассчитывать только на себя…

Катер подошел к скалистому берегу, куда еще раньше пришли «морские охотники», чтобы принять десант.

Сквозь шум морского прибоя слышались приглушенные голоса.

Головко с пирса направился в одну из немногих уцелевших рыбацких лачуг, где его ждали командиры кораблей и десантного отряда.

— Эту высадку, — объявил командующий, — мы проводим экспромтом. Немцы привыкли к штампам. Они считают, что десантной операции обязательно предшествует артподготовка, и это уже сигнал к тому, что начинается наступление. А мы рассчитываем на внезапность, и уже после высадки пехоты корабли будут поддерживать наступающих своим огнем. В двадцать три ноль-ноль начинается посадка десанта. Ровно в ноль-ноль корабли отходят от берега. Все понятно?

— Понятно, товарищ командующий!

Люди расходились без суеты. Скоро изба опустела. Вслед за командирами вышли Головко, Николаев, Торик и направились к пирсу.

Цепочкой поднимались на палубу бойцы, грузились пушки, пулеметы, ящики с боеприпасами. Командующий стоял, глядя на проходивших мимо него десантников, а в голове роились тревожные мысли: «А что, если у противника сильная береговая оборона и наши не успеют зацепиться за берег?» Опыт Испании успокаивал. Там педантизм немцев доходил до смешного. Видя республиканцев, наступающих без прикрытия танков и авиации, они своим глазам не верили. Это не по уставу. Шаблон у них господствовал во всем. «А мы попробуем отступить от шаблона. Посмотрим, что получится…»

У Головко были все основания для беспокойства. Гитлеровские генералы заверили свой генеральный штаб и самого фюрера в том, что падение Мурманска — дело ближайших дней.

В штабах армии «Норвегия», горнострелкового корпуса, в фашистских дивизиях теперь вносились последние коррективы в план наступательной операции, рассчитанной на выход к Кольскому заливу и захват жизненно важных центров. Тем более нужно отвлечь часть сил и устроить так, чтобы они «завязли» и провалились со своим наступлением.

…Стрелка часов приближалась к полуночи. На пирсе стихал шум голосов, большинство десантников уже разместились на палубах боевых кораблей. Головко и Николаев поднялись на один из кораблей. Торик отправился на другой. Послышались обычные команды: «Смирно!», «Вольно!» Команды подавал неожиданно объявившийся перед ними маленький ловкий паренек с широким скуластым лицом, в телогрейке, брюках, заправленных в сапоги, и вооруженный «до зубов». На плече винтовка, на поясе гранаты и финский нож. Вытянувшись перед адми-ралами, он отчеканил:

— Старший сержант Кисляков!

— Я вижу, к бою готовы, — сказал Головко.

— Так точно, готовы, товарищ командующий флотом!

— Откуда вы знаете, что я командующий?

— Служу здесь пятый год, все начальство в лицо знаю.

— Ну, раз знаете, собирайте людей, поговорить надо.

Через несколько минут бойцы заполнили кубрик. Головко и Николаев с трудом туда втиснулись Говорили с ними просто, по-дружески, как с сыновьями. Рассказывали о тяжелом положении под Мурманском. Вся надежда на десант, который, внезапно высадившись с кораблей, ударит гитлеровцам в спину. Бойцы слушали, затаившись.

После беседы Головко подозвал к себе сержанта Кислякова и поинтересовался, откуда он. Тот лихо доложил, что родом он из Коми АССР, плавал по Печоре кочегаром на пассажирском судне и потому был призван на военный флот.

— Комсомолец? — осведомился командующий. И услышал:

— Так точно!

— Надеюсь, не видать фашистам Мурманска? Так, моряки?

— Так точно! — хором ответили молодые голоса.

И, протянув на прощание руку командиру десантного отряда, Головко сказал:

— От вас многое будет зависеть.

— Понимаю.

— Хотя и на суше драться будете, а желаю поморскому — счастливого плавания!

Возможно, при виде моряков, сошедших с кораблей, чтобы защищать родную землю, Арсению Григорьевичу вспомнились стихи, которые знал наизусть еще с курсантской поры:

Герои, скитальцы морей, альбатросы,

Застольные гости громовых пиров,

Орлиное племя, матросы, матросы,

Вам песнь огневая рубиновых слов.

Эти строки будоражили душу. Они отвечали общему настроению. Особенно ясно представлялись те самые матросы из «орлиного племени», что поднимали знамя борьбы, сражались в балтийских водах и на берегах Тавриды и, подобно утесам, стояли твердо, неколебимо, утвердив в веках свою добрую славу. А разве нынешние молодые побеги не от того самого дерева?

Двадцать четыре ноль-ноль. Тяжело дышат моторы. Отданы швартовы. Корабли уходят в неизвестность.

Осиротел и казался теперь совсем диким этот скалистый берег. Можно возвращаться на КП.

Они высадились на берег и заняли господствующую высоту, откуда просматривался большой участок местности. Цель достигнута: внезапное появление десанта огорошило врага. «Держаться любой ценой!»— приказал командир, а сам поспешил дальше — проверять боевые порядки. И скоро у подножия сопки замельтешили темные фигуры. Мина разорвалась на высоте, еще и еще. А фигурки уже карабкались вверх, маскируясь за камнями. «Огонь!» — скомандовал Кисляков. Гитлеровцы, преодолев половину расстояния, повернули обратно. Наступило затишье.

За первой — новая атака. Тактика у Кислякова нехитрая: подпустить ближе и тогда открывать огонь. «Если патроны кончатся, гранатами, когда скомандую!» Таким способом отбили и вторую атаку. И тут обнаружилось: патронов всего ничего и считанные гранаты. На свой страх и риск он принял решение: остаться с двумя бойцами, остальным вернуться обратно. На сопке остались трое с пулеметом, пятью дисками к нему, шестью гранатами и несколькими десятками патронов. В таком составе они отбили третью атаку. Вот кончились патроны и у его друзей. Василий и им приказал ползти вниз Остался один. Втащил пулемет на самую вершину и, притаившись, ждал решительного момента. Обзор прекрасный. Хорошо видны фигуры гитлеровцев, подползающих к нему с трех сторон. Кисляков нажал на гашетку, выпустил все пять дисков. Не помогло. Пустил в ход гранаты. И тут подоспели бойцы. Так высота осталась непокоренной…

На пирсе снова произошла встреча Кислякова с командующим. Он обнял Васю и сказал:

— Вы первым на Северном флоте представлены к званию Героя Советского Союза.

«Свое дело мы сделали… — заключает адмирал Головко. — В столь неблагоприятных условиях мы не только выстояли, не только задержали противника на месте, контратаковали его и вынудили окопаться, но и смогли нацелить соответствующие силы флота на решение той специальной задачи, которая с каждым месяцем войны приобретала все более и более первостепенное значение».

Командующий принимает решения…

Воссоздавая образ адмирала Головко, я использовал не только исторические документы и воспоминания моряков-североморцев. К счастью, сохранились дневники его военной поры, полные откровения. В них — сухой перечень событий. Хронику боевых действий флота сопровождают своеобразные комментарии, интереснейшие и поучительные рассуждения, глубокий анализ, критическое осмысление всего, что происходило на флоте. Эти записи послужили основой при создании мемуаров А. Г. Головко «Вместе с флотом». И то, что есть в книге, и то, что не вошло в нее, а осталось в семейном архиве, проливает свет на личность автора.

Тетради в твердом переплете, переданные мне сыном адмирала, штурманом, капитан-лейтенантом Михаилом Арсеньевичем Головко, лежат передо мной. Я читаю записи — порой немногословные, всего в несколько строк, а чаще всего пространные и обстоятельные. И они возвращают меня в атмосферу той давней поры. За каждой строкой я точно слышу знакомый живой голос…

«Надо снова продумать, — записывает Головко, — всю боевую работу наших лодок. Надо осмотреться, возможно, многое упускаем, что немцы предприняли какие-то меры ПЛО (противолодочной обороны), которые мы не установили, — это ясно. Надо разгадать, какие именно. Боюсь, что туг мины. Глубины позволяют ставить мины вдоль всего побережья. В некоторых местах мины нужны специальные — глубоководные, но все же постановка возможна. Если ориентироваться на мины, то вдоль всего норвежского побережья нельзя плавать. Проще говоря, тогда надо отказаться от боевых действий. Это невозможно. Ведь немцы-то плавают. Стало быть, и нам нужно продумать свои действия, просмотреть, изучить пути, по которым ходят корабли противника. И ходить теми же самыми путями».

Вывод на дальнейшее: особое внимание разведке! В первую очередь воздушной. Надо знать все, что происходит на театре, предвидеть «намерения противника, учитывать его тактику и опережать его действия».

В первой части дневников автору их не раз приходится с горечью признаваться: «Увы, нам еще не хватает оперативности мышления в новых условиях и умения анализировать уже известные факты, сопоставлять их с возможными намерениями противника на театре».

Эта мысль подтверждается примерами. В районе Сюльте-фиорда наши миноносцы ночью буквально натолкнулись на германский конвой. На шедшем во главе конвоя корабле противника приняли советские корабли за свои и стали подавать опознавательные сигналы. В свою очередь с лидера «Баку» тоже сперва отвечали сигналами, а затем сблизились, послали торпедный залп и открыли огонь по транспорту. Судя по вспышкам огня на борту транспорта и миноносца, можно было предположить, что оба корабля получили крупные повреждения. Но тут открыли огонь вражеские береговые батареи, и нашим кораблям пришлось отойти мористее.

Головко, выслушав доклад, сделал вывод, что элемент внезапности, такой важный на войне, в данном случае был достигнут, но возможности не использованы до конца, требовалось поставить дымовые завесы и повторить атаку. Тогда наверняка удалось бы потопить оба корабля.

«Нужны серьезные мероприятия, чтобы сделать положение коммуникаций более устойчивым», — заключает Головко. Надо полагать, что эта мысль больше всего занимала его. Когда положение на сухопутном фронте стабилизировалось, гитлеровцы выдохлись в своем наступательном порыве и перешли к обороне, решив, что теперь борьба в основном должна развернуться на море. Не случайно на север Норвегии было переброшено боевое ядро немецкого флота — новейший линейный корабль «Тирпиц», тяжелые крейсеры «Адмирал Шеер», «Лютцов» и «Адмирал Хиппер», легкий крейсер «Кельн» да плюс к тому большая группа подводных лодок, эскадренных миноносцев, сторожевиков и кораблей сопровождения. И все ради того, чтобы нарушать коммуникации, нападать на союзные конвои, направлявшиеся в Советский Союз, топить транспорты и военные корабли.

Мысль командующего флотом начинает работать в одном направлений: что можно противопоставить врагу?

Главное решение: наступать безостановочно. «Использовать все наличные силы и средства, чтобы действиями, опережающими намерения немецко-фашистского командования, сорвать доставку резервов и снабжения для лапландской группировки. Пусть гитлеровцы забудут и мечтать о наступлении».

И тут разрабатывается план в первую очередь использовать подводные силы. Головко решает в ближайшие районы — Варангер-фиорда и Тана-фиорда — посылать малые лодки, прозванные «малютками», к границам Баренцева и Норвежского морей— лодки среднего типа, так называемые «щуки», большие океанские лодки — подводные крейсеры «катюши» пойдут на дальние позиции. Притом не ждать, пока корабли противника выйдут в море и будут — разбойничать на наших коммуникациях, а перехватывать их, искать в бухтах и фиордах, даже попробовать прорываться в закрытые гавани и топить их прямо у причала.

И вот решения Головко приводятся в действие.

После предварительной разведки начинается необычный рейд: «Малютка-172» под командованием И. И. Фисановича при участии И. А. Колышкина в качестве обеспечивающего незаметно подкрадывается к Петсамскому заливу, прорывается в гавань Лиинахамари, атакует транспорт, стоящий под разгрузкой. Неудачно Но по выходе из залива, встретив другое судно, топит его.

Дерзкий замысел и хитрость Головко оправдались. Секрет открыт, пружина однажды сработала и больше не повторится, решают гитлеровцы, верные своим догмам. «Очень даже возможно», — мысленно отвечает им Головко и спустя короткое время в ту же самую гавань посылает «Малютку-171» под командованием В. Г. Старикова. Она топит транспорт. На обратном пути лодка попадает в противолодочную сеть и оказывается в смертельно опасном положении. Спасают спокойствие и находчивость. Вскоре оба командира — Фисанович и Стариков — удостоены звания Героя Советского Союза.

В копилку боевого опыта внес свою лепту и Магомет Гаджиев, горец из Дагестана, «человек без страха и усталости», как называл его Головко. Придя из первого похода, он доложил командующему:

— По моему убеждению, топить вражеские суда можно не только торпедами, но и с помощью артиллерии, которую надо пускать в ход.

Головко ухватился за эту мысль:

— Да, крейсерские лодки имеют сильное вооружение и вполне могут, когда возникнет в этом необходимость, всплыть и открыть огонь. Для других лодок такая тактика не подходит. А для «катюш» в самый раз…

И вскоре капитан III ранга В. П. Уткин попал в ситуацию, при которой не представилось возможным использовать торпеды. Тогда он всплыл и артиллерийским огнем уничтожил вражеский транспорт.

А уж Гаджиев мастерски пользовался этим приемом. И особенно запомнилось всем, как после потопления крупного транспорта корабли охранения засекли лодку и пытались потопить ее глубинными бомбами. Положение создалось опасное. Тогда Гаджиев всплыл, комендоры открыли прицельный огонь, и сторожевые корабли были расстреляны на глазах у подводников. Лишь один катерок сумел удрать…

, Не из этих ли необыкновенно смелых действий родилось меткое определение Гаджиева, столь понравившееся Головко, что он привел его в своей книге: «Командир-подводник должен быть самым невозмутимым из самых хладнокровных моряков, должен иметь пылкое воображение романиста и ясный здравый смысл, присущий действиям делового человека, должен обладать выдержкой и терпением завзятого рыболова, искусного следопыта, предприимчивого охотника…»?

Не все подводники при входе в родную гавань победными выстрелами давали знать о потоплении вражеских кораблей. Нередко они приходили так, что никто не знал об их возвращении, кроме командования. Это означало: вернулись с пустыми руками. На разборе выяснялось: стреляли одной торпедой и… промахнулись. Для Головко стало ясно: стрельба одной торпедой малоэффективна. И он приказывает стрелять залпом — двумя, тремя, даже четырьмя торпедами, выпуская их с небольшими интервалами…

Командир Щ-403 капитан-лейтенант С. И. Коваленко применил этот метод. Лодка незаметно вошла в залив Порсангер-фиорд и затаилась, поджидая вражеские корабли. Наконец появился транспорт-громада с весьма солидным охранением. Атака была выполнена по-новому: торпедный залп — и два корабля пошли на дно.

Головко радовался правильности своих суждений. Примеру Коваленко последовали и другие командиры лодок.

На разборе похода командующий предложил наладить учебу на берегу.

— Нельзя ли придумать прибор для тренировочных занятий командиров лодок, чтобы учились стрелять залпом сразу по нескольким целям? — обратился он к командиру бригады подводных лодок Виноградову.

Николай Игнатьевич взялся за конструирование прибора, хотя подобным делом заниматься не приходилось. Но он представлял, что это будет за прибор, и сделал необходимые чертежи. Прибор изготовили и установили в кабинете торпедных атак, и командиры между походами осваивали новейшие методы борьбы на море. Сначала в кабинете, потом в бою.

И вот результат: за первый год войны на Северном флоте потоплены 135 вражеских кораблей общим водоизмещением 583 400 тонн. Довольно красноречивый итог.

Не нужно спрашивать, какой ценой это далось. Тут и тяжелый, опасный труд моряков, и бессонные ночи командующего, его штаба, офицеров оперативного отдела во главе с капитаном I ранга Александром Михайловичем Румянцевым и его заместителем Георгием Семеновичем Ивановым. Тут и смелые решения, которые приходилось принимать быстро, в зависимости от обстановки.

Анализ боевых действий на море приводит Головко к таким выводам: «В то время как наши надводные корабли, те же эскадренные миноносцы и те же «морские охотники», имели несомненный конкретный успех в боевых действиях с первых же дней войны, с подводными лодками получилось иначе. К ним успех пришел далеко не сразу, несмотря на решительность и отвагу командиров и экипажей. Этих качеств было еще недостаточно, чтобы отдельные удачи сменились постоянным успехом. Решали опыт, доскональная изученность театра и приемов противника, знание препятствий, и природных, и специально подготовленных гитлеровцами на том или ином участке, искусство поиска, мастерство при выборе момента и направления торпедной атаки плюс спокойная воинская дерзость, ошеломляющая врага».

Навстречу «Тирпицу»

В один из июньских дней 1942 года Головко предупредил адъютанта, что никого принимать не будет. Пусть по всем делам обращаются в отделы, а он вместе со штабными командирами крайне занят. Это можно было понять по его озабоченному лицу и тому внутреннему напряжению, которое всегда передается окружающим.

Перед глазами лежала карта. Глядя на нее, он пытался разгадать чужой замысел. Конвой, состоящий более чем из тридцати транспортов, самый большой из тех, что посылали к нам союзники во время войны, вышел из исландского порта Хваль-фиорд в Мурманск и Архангельск. Транспорты пойдут в надежном охранении эскадренных миноносцев, фрегатов, корветов. А кроме того, учитывая большую ценность грузов, их сопровождают две группы крупных кораблей оперативного прикрытия: линкор «Дюк оф Йорк», «Вашингтон», крейсеры «Лондон», «Норфолк», «Вичита», «Тускалуза», «Кумберленд», «Нигерия», девять миноносцев…

К мощной артиллерии кораблей, крупнокалиберным пулеметам и чутким радиолокаторам, способным обнаружить вражеские самолеты и подводные лодки, следует добавить десятки истребителей; они готовы будут по первому сигналу подняться с палубы одного из самых совершенных английских авианосцев — «Викториес».

Казалось, не было оснований волноваться. Тем более что глава британской военно-морской миссии на Севере контр-адмирал Беван заверял:

— Операция полностью обеспечена, господин адмирал. Мы воюем не первый год и кое-чему научились. Для нас проводка транспортов — самое обычное дело.

— Не спорю, — ответил Головко. — Но меня удивляет, почему британское адмиралтейство выбрало столь неудачный маршрут Почему на карте проложен курс на острова Ян-Майен, Медвежий и дальше, в горло Белого моря? Ведь несколько прошлых конвоев шли тем же самым курсом. Противник изучил эту трассу и крепко ее оседлал. У него там подводные лодки и даже плавучие базы торпедоносной авиации. Учитывая большой опыт войны, британское адмиралтейство обязано было выбрать другой путь, ввести в заблуждение противника, заставить искать конвой, затрачивать на это время и боевые средства.

— Какое значение имеет маршрут, если наши транспорты пойдут в круговом охранении? — возражал Беван. — У нас сильная противовоздушная оборона. Кроме зениток вы увидите нечто новое, необычное — аэростаты заграждения и змеи. Смею вас уверить, вражеские летчики не захотят идти на верную смерть.

— Вы все же передайте мои соображения в адмиралтейство, — попросил командующий Северным флотом.

— Я это сделаю непременно, — обещал Беван.

Головко предвидел, что этот разговор вряд ли что изменит, — путь конвоя останется прежним. И все-таки считал нужным высказать свое мнение. Его удивляло одно: знают же союзники, что у норвежских берегов, в районе Тронхейма и Нарвика, укрываются линкор «Тирпиц», тяжелые крейсеры «Адмирал Шеер» и «Лютцов». Видимо, неспроста гитлеровцы перебросили сюда самую сильную и боеспособную эскадру. Англичане слишком опытные моряки, чтобы не понимать возможных последствий…

Склонясь над картой, Арсений Григорьевич настойчиво распутывал узел хитроумных расчетов, завязанный за тысячи миль отсюда. Стоило поломать голову над этим узелком! Дело ведь не только в престиже британского адмиралтейства. Решалась судьба многих тысяч тонн военных грузов, направляемых в СССР. Это — главное. И потому нужно было немедля действовать.

На карте обозначен путь каравана. Медвежий — остров с высокими крутыми берегами, обрывающимися в море, — служит как бы границей. От него на восток начинается уже операционная зона Северного флота.

Подготовка к встрече конвоя под номером PQ-17 развернулась давно. Корабли Беломорской флотилии усиленно тралили в горле Белого моря, в фарватере Двинского залива и Северной Двины. На аэродромах в боевой готовности стояли десятки самолетов, главным образом истребителей. Как только выйдет конвой, придется непрерывно вести разведку с воздуха и передавать данные в британскую миссию. Но этого мало. Нужно, вопреки всем возможным просчетам британского адмиралтейства, вывести корабли из-под удара. Конечно, хорошо бы блокировать район Тронхейма, где укрывается немецкая эскадра. Только слишком уж много для этого нужно подводных лодок. А не проще ли самим нанести короткий и решительный удар по главным силам противника?

«Тирпиц» — гордость немецкого флота. Вот его бы подстеречь на пути… Подводные лодки должны выйти туда немедленно, вести активный поиск и разведку, держать с нами связь.

Командующий оторвался от карты, встал и прошелся по кабинету. Эх, если бы знать, что думают там, в своем морском штабе, немецкие адмиралы… Собираются ли они атаковать конвой и в какое время? Ведь условия создались для них самые что ни на есть благоприятные. Или все-таки они побоятся рисковать крупными кораблями? «Мы, со своей стороны, — рассуждал Головко, — должны быть готовы. Главное — удар, меткий, безошибочный удар по крупным кораблям, представляющим наибольшую опасность для конвоя».

Но кого туда послать?

Есть такой командир! Знающий, надежный человек, старожил на Северном флоте, Только вот беда: командует он «малютками», а тут нужны корабли дальнего действия.

И снова раздумья. Есть еще подводник из беспризорников, лихой парень, горячий, нетерпеливый. Все скорей, скорей… Нет, такой, пожалуй, не годится. Тут нужны выдержка и трезвый расчет. Пожалуй, Лунин справится лучше других: он уже немало полазил по норвежским шхерам и не раз топил там вражеские корабли. До войны служил штурманом торгового флота, а торговые моряки — люди привычные к долгим плаваниям и воюют хорошо.

И вот Николай Лунин, командир крейсерской подводной лодки К-21, в кабинете командующего.

Встреча самая дружелюбная.

— Вы не забыли свой прорыв в бухту? — улыбаясь, спрашивает командующий. — Кажется, это было наше первое знакомство?

— Так точно! — отвечает Лунин, сразу ощутив неловкость.

И как не смутиться, вспоминая не очень давнюю, изрядно нашумевшую историю, которая кончилась тем, что буквально в один день и час Лунин получил от командующего устно строгий нагоняй и благодарность в приказе по флоту.

Было это до войны. Проводились большие учения флота. Молодому командиру-подводнику Лунину поставили, прямо скажем, нелегкую задачу: точно в определенный час прорваться незаметно через узкость и извилистость в маленькую бухточку и атаковать там условного противника. Никаких кораблей, кроме плавбазы подводников «Умба», там не было. Но зато охранение выставили такое, точно началась настоящая война. На дальних и ближних подступах несли дозорную службу катера-охотники. У входа в бухту денно и нощно наблюдатели не отрывали глаз от биноклей.

И все же Лунин прошел. Прошел так, что его никто не заметил. Но, оказавшись в бухте, он задержался там, не успел выйти обратно и всплыть в том месте, где было приказано. Всю ночь лодка пролежала на грунте.

А на берегу в это время поднялась тревога. Особенно волновался Головко. По всему флоту было оповещение: пропала подводная лодка, — возможно, потерпела бедствие…

И вдруг к утру лодка обнаружилась.

Лунина немедленно вызвали к командующему. Он докладывал, а из головы не выходила мысль: «Ну, не бывать мне больше командиром корабля». Командующий разгневался. Еще никто не видел его в таком запале. Но, слушая Лунина, он в душе восхищался искусством молодого подводника: лицо его постепенно смягчалось, жесткость уступала место горячей заинтересованности. К концу разговора у него было уже совсем другое настроение. И все же ком-флотом строго сказал:

— За невыполнение графика учений объявляю вам выговор, — и тут же, улыбнувшись, добавил: — А за прорыв в гавань — благодарность в приказе по флоту.

Сейчас Головко знакомил Лунина со своим планом, со своими мыслями и предположениями:

— Только не думайте, что с «Тирпицем» можно расправиться так просто, — предупредил Головко. — Помните, англичане в Атлантике всадили в «Бисмарк» девять торпед, и то он держался на плаву. Пришлось добивать из орудий главного калибра. Но если удастся заставить «Тирпиц» отказаться от нападения на конвой, вы уже сделаете огромное дело.

Развернув карту, Головко показал на маленький кружочек, обведенный синим карандашом.

— Вот здесь, мне кажется, самая наилучшая позиция. Ваш поход займет не меньше двух недель.

Лунин оживился:

— Хоть два месяца, лишь бы дело сделать, товарищ командующий.

Когда деловой разговор был закончен, Головко подошел к Лунину:

— Вы, я думаю, сумеете насолить «Тирпицу». А придете с победой — зажарим таких поросят, какие никому не снились…

Конвой еще не вступил в операционную зону Северного флота, а в Полярный потоком шли тревожные радиограммы. По совершенно непонятной тогда причине корабли прикрытия повернули обратно в Англию, а беззащитные транспорты подвергаются непрерывным ударам немецких торпедоносцев. Многие транспорты уже на дне. Уцелевшим британское командование приказало рассеяться. И они идут поодиночке куда глаза глядят, спасаясь от опасности. Почему британская эскадра повернула обратно? На этот вопрос трудно ответить, и не было времени на догадки. Требовались срочные меры для спасения уцелевших судов. И эти меры выработало командование Северным флотом: все корабли, авиация, подводные лодки, находившиеся в море, были брошены на помощь транспортам.

Но впереди маячила еще большая угроза: наперехват конвою спешила эскадра врага — «Тирпиц», «Адмирал Шеер» в сопровождении миноносцев. Вот тут-то Лунин и получил радиограмму Головко: идти навстречу эскадре, решительно ее атаковать!

…Он стоял на мостике в своем темно-зеленом костюме на меху и старенькой черной кожаной ушанке, которую моряки называли шапкой-счастливкой.

Несмотря на опасность, лодка большую часть времени находилась в надводном положении. И хотя в небе часто появлялись самолеты противника, другого выхода не было. Под водой быстро расходуется электроэнергия, иссякают запасы воздуха, и может случиться, что в нужный момент ни того ни другого не окажется.

Атаковать линкор «Тирпиц»! Эта мысль завладела на лодке всеми. Чуткий слух командира улавливает донесения акустика, корабль совершает маневр за маневром, прорываясь внутрь эскадры. В окулярах перископа замечен вражеский эскадренный миноносец, за ним второй, а там, дальше, за миноносцами, верхушки мачт больших кораблей. Они идут строем при внушительном эскорте. Лунин, хорошо изучивший их по фотографиям и рисункам, узнает головной корабль — крейсер «Адмирал Шеер», а вслед за ним еще более внушительную крепость — линкор «Тирпиц». Вот он идет, широко рассекая воду, а рядом с ним вьются большие и малые корабли охранения. Целая армада надвигается на подводную лодку.

Все готово для атаки. Только бы не обнаружили! Только бы не засекли! Подводный корабль занял удобную позицию, сейчас он атакует, но… Эскадра неожиданно делает поворот влево, и опять следуют команды, опять нужно маневрировать, прежде чем выйти в атаку. Неотвязно сверлит сознание мысль, что там, наверху, чутко и настороженно прослушивают лодку. Там ее ищут самолеты, за ней охотятся быстроходные катера. Небольшая ошибка или даже чистая случайность — и подводников забросают глубинными бомбами. Тогда на карту будет поставлена судьба конвоя, судьба многих транспортов с грузами для наших войск.

Но вот маневр, кажется, удался. Снова в поле зрения мачты линкора и взвившиеся над ними сигнальные флаги. Только бы снова не повернул, тогда все расчеты полетят к черту. Лодка не успеет выйти в нужную точку и выпустить торпеды.

Так оно и есть! Как и в первом случае, корабли поворачивают. Но это не сорок первый год. За спиной бесценный опыт, умение быстро маневрировать и, выйдя на боевой курс, безошибочно атаковать противника. Вот и сейчас Лунин занимает новую позицию, оставаясь внутри конвоя. Идет неторопливая игра со смертью. Игра, в которой охот-, ник и дичь в любую минуту могут поменяться местами.

Лодка снова заняла исходное положение для атаки. Акустик непрерывно докладывает пеленг на линкор. Из центрального поста к торпедным аппаратам несется команда:

— Аппараты, пли!

Корпус лодки дрожит от выстрела торпед. Взрыв! Второй взрыв! Теперь только бы уйти…

Так был атакован линкор «Тирпиц». Он лег на обратный курс, и вся эскадра ушла вместе с ним, отказавшись от нападения на караван.

Спустя несколько дней Головко снова принимал главу британской военно-морской миссии.

— Я уполномочен от имени британского адмиралтейства передать вам поздравление, — улыбаясь, заявил Беван. — О, это такая победа! «Тирпиц» у них главная сила на море. Не дай бог если бы он прорвался к конвою. И я думаю, что сейчас сам Гитлер кусает себе пальцы от досады.

— Благодарю за поздравление, — сдержанно отвечал Головко. — Я очень рад, что удалось избежать этого нападения. Но не могу понять, зачем понадобилось соблазнять гитлеровцев возможностью безнаказанных ударов по транспортам?

Англичанин насторожился:

— Был бы благодарен, если бы вы пояснили свою мысль.

— Пожалуйста!

Головко зачитал ему радиограмму:

— «Командиру эскорта, командующему отечественным флотом от адмиралтейства. Ввиду угрозы со стороны надводных кораблей противника необходимо рассредоточиться и следовать в русские порты».

Беван смущенно пожал плечами:

— Поверьте, нам очень жаль, что такая печальная судьба постигла назначенные для вас грузы. К сожалению, я об этом не знал. А вы не располагаете сведениями относительно уцелевших судов? — в свою очередь спросил англичанин.

— Располагаю. Атака Лунина вынудила эскадру противника повернуть обратно, а мы, пользуясь этим, смогли бросить значительную часть нашего флота на поиски и конвоирование всех уцелевших транспортов. Постепенно они собираются в наших портах — в Мурманске, Архангельске, на Новой Земле.

Беван встал, поблагодарил за информацию и собрался уходить:

— На войне все случается, господин адмирал. Это боевой опыт, за который приходится приносить в жертву и корабли, и человеческие жизни.

— Все это так. Однако на сей раз слишком дорогой ценой пришлось расплачиваться, — произнес Головко.

В этот день в дневнике появилась такая запись: «Судьба PQ-17— логическое следствие традиционной британской политики. И все-таки поведение английского командования в истории с конвоем настолько не укладывается в рамки союзнических отношений, что просто диву даешься…»

Английская разведка сообщала тогда: «Тирпиц» встал на ремонт вследствие атаки советских подводников. И в книге Алистера Маклина «Корабль его величества «Улисс»» (Лондон, 1956) ясно и недвусмысленно говорится: «Тирпиц» совершил очень кратковременную вылазку в море лишь во второй половине дня 5 июля и к вечеру уже возвратился в базу, так как был поврежден торпедой с советской подводной лодки». Ни у кого это не вызывало сомнений, в том числе и у английских историков. Теперь же, стараясь принизить роль Советских Вооруженных Сил в разгроме гитлеровской Германии, английская пропаганда многое отрицает, в том числе и атаку линкора «Тирпиц» советскими подводниками.

Да, времена меняются. Однако что было, то было. Недаром говорится: факты — вещь упрямая…

Огонь главного калибра

Прошло несколько месяцев со времени проводки конвоя PQ-17. Советская страна все еще один на один сражалась с фашизмом. Командующий флотом, встречаясь с представителями английской миссии в Полярном, старался их убедить, что именно теперь, когда началась Сталинградская битва и Красная Армия нуждается в военной технике, боеприпасах, она ждет выполнения союзнических обязательств.

— Надо повременить, в полярный день слишком велика опасность, — отвечали ему.

— А вы думаете — для нас эта опасность не существует? — спрашивал Головко. — На то есть боевое содружество, чтобы не страшиться опасности, действуя заодно.

Все эти долгие дискуссии в Полярном ни к чему не привели. И только после обмена письмами между Сталиным и Черчиллем, уже по окончании полярного дня, 7 сентября 1942 года в СССР пошел очередной конвой PQ-18.

Штаб Северного флота во главе с командующим живет этим событием. Пожалуй, трудно представить более ответственную задачу, чем та, которую предстоит решить Арсению Григорьевичу Головко.

Еще конвой где-то далеко в Атлантике, а в операционной зоне флота ведется усиленная воздушная разведка, тральщики занимаются боевым тралением, остальные корабли находятся в готовности к выходу в море. Штаб флота денно и нощно следит за обстановкой, ждет развития событий на море, а пока самолеты-бомбардировщики под прикрытием истребительной авиации наносят удары по аэродромам противника, подводные лодки уходят в море, чтобы занять позиции и в случае, если из норвежских шхер появятся корабли противника, атаковать их и тем самым не допустить разгрома конвоя.

С английской миссией поддерживается связь. К командующему поступают все новые и новые данные об обстановке. Вся сложная флотская машина нацелена на то, чтобы обеспечить безопасность конвоя и чтобы транспорты с ценными грузами пришли бы в порты назначения.

Самолеты-разведчики, совершая облет северного побережья, сообщают тревожное известие: крейсеры «Адмирал Шеер», «Адмирал Хиппер» и «Кельн» в сопровождении миноносцев идут на север. Что бы это значило? Знают они о конвое или нет? — думает Головко. Если знают, то у него на этот случай есть план, который пока останется при нем. И это правильно, ибо уже на другое утро эскадра прибыла в Альтен-фиорд. И стало быть, можно считать, что о конвое союзников противнику пока ничего не известно.

Но вот новые данные: на пути конвоя обнаружены вражеские подводные лодки. Головко, сидя над картой, продолжает размышлять. Может быть, гитлеровцы готовили удар по конвою надводными кораблями, затем решили не рисковать крупными кораблями, а пустить в ход самолеты-торпедоносцы и подводные лодки? В таком случае сам собой напрашивается вопрос: где это произойдет?

Вот так возникают один за другим вопросы, и командующий ищет на них ответ.

Предположения Головко, кажется, оправдываются. Тревожный сигнал: противник обнаружил конвой. Запись в дневнике: «Если мы теперь не сумеем нанести чувствительный удар по аэродромам фашистской авиации, то она в два-три дня может уничтожить конвой». От слов — к делу. Морские летчики тут же наносят бомбовые удары по фашистским аэродромам в Тромсе, Бардуфосе, Ванаке. Каждый уничтоженный там самолет — реальная помощь конвою.

Звонок по телефону. Докладывает командующий ВВС:

— У Новой Земли по курсу конвоя обнаружены вражеские лодки. Судя по всему, заняли позиции и выжидают.

Командующий догадывается, в чем дело: конвои, прибывавшие раньше, огибали Новую Землю у самой кромки льда, считая, что это самый безопасный путь. Гитлеровцы убеждены, что так будет и на сей раз. «А мы попробуем иначе», — решает Арсений Григорьевич и звонит в миссию, убеждает британского адмирала в том, что сейчас еще можно спутать карты противника, если изменить курс и вместо Новой Земли пустить конвой на Иокангу.

— Нет, нельзя, господин адмирал. Решение принято не нами, и я не имею права его отменять, — отвечает глава миссии.

Ничего не вышло. Конвой опять пойдет путем, хорошо известным противнику. Но Головко по-прежнему уверен в своих силах. Очередная запись в дневнике: «Придется усилить поиск подводных лодок противника у Новой Земли. Конвой мы им не отдадим». И снова комфлотом сидит над картой, проигрывая разные варианты.

Он размышляет о судьбе конвоя, а в мыслях Сталинград. Гигантская битва завязалась там. И потому так важно получить то, в чем так нуждаются сталинградцы.

День 16 сентября начался сообщением воздушной разведки о том, что фашистская эскадра на месте. Головко делает вывод: «Стало быть, выход их на коммуникации восточной части Баренцева моря наперехват конвою уже маловероятен». И все же он приказывает не терять из виду крупные силы вражеского флота. Продолжается усиленная воздушная разведка. ««Шеер» влез на самую глубину Ланг-фиорда», — с удовлетворением отмечает командующий. И теперь ясно: главная опасность — подводные лодки в районе Новой Земли. На них-то он и решает нацелить свои главные силы.

На флотский командный пункт вызван командир дивизиона эскадренных миноносцев капитан II ранга Е. М. Симонов. Комфлотом ставит перед ним задачу встретить конвой и обеспечить его охрану, предупреждая, что туда же посланы сторожевые корабли и тральщики Беломорской флотилии и самолеты типа «Каталина». В темное время как бы не спутать, не открыть огонь по своим!

Сутки за сутками Головко в предельном напряжении. Казалось, все силы флота брошены навстречу конвою, а покоя нет, игра продолжается, хитрая игра, когда надо думать за себя и за противника. С появлением конвоя в нашей операционной зоне становится еще более тревожно. И эта неотвратимая тревога не напрасна. Анализируя обстановку, Арсений Григорьевич приходит к выводу, что в районе мыса Канин Нос противник не случайно собирает силы, — скорее всего, хочет здесь нанести главный удар. Так это или не так? Время покажет. А пока надо готовиться…

Бывают дни, по насыщенности, значимости событий равные годам. Именно таким днем стал для Головко день 18 сентября 1942 года. На рассвете доложили по радио о том, что у Канина Носа с разных курсовых углов приближается армада бомбардировщиков и четырехмоторных торпедоносцев, а с моря конвой атакуют подводные лодки противника.

Сердце командующего вздрогнуло и забилось учащенно. Затем спокойно, с хладнокровием, что свойственно бывалым людям в критические моменты, он продиктовал приказ, который будет немедленно передан в район Канина Носа: «Открыть огонь из всех боевых средств: зенитных пушек, автоматов, пулеметов, орудий главного калибра». Главного калибра! Это уже крайний случай. И Головко считает — цель оправдывает средства… В Полярный идут донесения об обстановке, а в обратном направлении — приказы командующего, лаконичные, соответствующие быстро меняющейся обстановке, будто сам он находится там, за тысячу километров от Полярного, на ходовом мостике флагманского корабля, видит бой своими глазами и принимает решения.

В итоге подводные лодки отогнаны от конвоя, и все внимание переносится на борьбу с авиацией. Что не утихает жаркий бой — это ясно для Головко, ибо связь часто прерывается. На кораблях все напряжено до предела: орудийные стволы раскалены от непрерывной стрельбы. Металл не выдерживает. И удивительно, что выдерживают люди. Моряки всех специальностей независимо от того, артиллеристы они или нет, — у орудий, помогают своим изнемогающим товарищам.

Наш «Гремящий» удивил английских моряков, когда вел огонь «всем бортом» из орудий главного калибра, защищая транспорты, шедшие в хвосте конвоя и потому подвергавшиеся наибольшей опасности.

Корабли отбивали одну волну самолетов за другой.

Победило мужество советских и английских моряков. Битва была выиграна. Но чего это стоило!

«В общей сложности бой у Канина Носа продолжался два часа двадцать пять минут, — подытоживает Головко. — На конвой нападали несколько подводных лодок и 60 самолетов-бомбардировщиков Ю-88 и четырехмоторных торпедоносцев. За время этого боя (и за все время нахождения в пути от острова Медвежий) конвой потерял одно судно (американский транспорт «Кентукки»)… а вражеская авиация потеряла 15 самолетов. Два из них сбиты артиллеристами «Гремящего», два — артиллеристами «Сокрушительного» и один — артиллеристами «Куйбышева». Массированный, комбинированный (пусть гитлеровцы называют как хотят) удар по конвою был сорван отличными действиями наших кораблей».

Транспорты союзного конвоя прибыли в порты назначения и встали под разгрузку.

Головко слушает бой…

Миновали трудные времена. На фронтах обозначился перелом. Это чувствовалось повсюду, и в Заполярье тоже. Однако все понимали и другое: каждый удар по противнику здесь эхом отзовется там, где решаются судьбы войны.

К тому времени Северный флот получил новую технику. И какое пополнение! Самые современные самолеты, в том числе и торпедоносцы. Анализ полетов, разбор почти каждой атаки с воздуха — и вот уже суммируется ценный боевой опыт и намечаются новые пути боевого использования авиации. Так в процессе коллективного творчества рождается идея взаимодействия бомбардировщиков, штурмовиков, торпедоносцев. Воздушные разведчики находят для них цель. Истребители обеспечивают прикрытие. Остальные самолеты наносят групповые последовательные удары по пути следования конвоя.

Кроме пополнения морской авиации в ту самую пору пять подводных лодок пришли с Тихоокеанского флота, совершив переход через два океана и десять морей. Шутка сказать, 17 тысяч миль осталось у них за кормой! И уже само по себе это было лучшей школой для морских воинов, проверкой боевых качеств экипажей. Все они выдержали испытание. А придя в Полярный, отказались от отдыха и скоро вышли на позиции.

Их действия — предмет пристального внимания командующего флотом. На основании его наблюдений в дневнике появилась запись: «Хорошо проявили себя экипажи подводных лодок: С-55 под командованием капитан-лейтенанта Л. М. Сушкина, С-56 под командованием капитан-лейтенанта Г. И. Щедрина и С-51 под командованием капитана III ранга И. Ф. Кучеренко».

Это оценка в общем и целом. Но тем дело не ограничивается. Пытливый ум Головко интересуют детали, приемы, какими пользуются тихоокеанцы, то новое, что привнесли они в тактику боевых действий.

Сушкин, например, одним залпом поражает два корабля. Каким образом? В дневнике Головко находим подробный ответ. Выясняется неожиданное: командир лодки терпеливо выжидает, когда «два судна противника начинают створиваться форштевнем и ахтерштевнем (то есть представляют собой на неизвестный срок одну цель), и посылает все торпеды из носовых аппаратов в направлении этой единой цели».

Трижды этот прием увенчался успехом. И есть чему радоваться Головко, есть повод отметить Сушкина, а затем Щедрина поставить в один ряд с признанным асом Н. А. Луниным. А ведь поначалу у Сушкина была неудача: форсируя минное поле, намотал на винт часть минрепа и ни туда ни сюда. Пришлось вернуться в базу. Зато, снова выйдя в море и высадив в нужном месте разведчиков, вслед за тем потопил сразу два вражеских корабля. Головко интересует не только конечный результат — успех или неуспех командиров лодок. Он хочет проникнуть в психологию воюющего человека. «Когда он докладывал подробности (речь идет о Щедрине. — Н. М.), я обратил внимание на его способность мгновенно ориентироваться в обстановке и принимать самое правильное, хотя и наиболее трудное, решение». Командующий замечает, что Щедрин, новичок на Северном флоте, умело использует опыт, накопленный другими командирами лодок, но не копирует его, а дополняет своими тактическими приемами. Почти из каждого похода С-56 возвращается с победой. Видимо, добрые задатки были заложены в этом человеке. После войны его карьера успешно продолжалась: он автор нескольких книг и теперь, будучи вице-адмиралом в отставке, отдает все силы военно-патриотическому воспитанию молодежи.

В заключение рассуждений о подводном флоте Арсений Григорьевич отмечает, что тихоокеанцы «пришлись к нашему североморскому двору» и в какой-то мере возмещают потери, понесенные в ходе войны. Но святы имена погибших, и потому мы там же находим душевное признание адмирала: «…Ничто и никто не может возместить потерю товарищей по оружию, плечом к плечу с которыми пройден самый тяжелый период войны. Может лишь как-то сгладиться острота потери, но возместить ее в сознании соратников, в их памяти ничем нельзя. Тут даже время бессильно…»

Поскольку флот «разбогател», командующий решает ввести в боевую практику взаимодействие подводных лодок, торпедных катеров и авиации. Мысль, возможно, не новая, но до сих пор это для флота было недопустимой роскошью.

И пусть командующий ВВС поначалу будет отговариваться, что не могут они специально для подводников самолеты гонять, Головко сумеет убедить его, ведь интересы общего дела превыше всего. И начнется сперва штабная игра на картах, потом двустороннее учение в море и, наконец, действия в боевой обстановке, на коммуникациях противника.

Новый метод получил название «нависающая завеса», поскольку лодки на позиции образовывали своеобразную завесу на пути вражеских кораблей. Едва конвой вышел из фиорда, самолеты-разведчики засекли его, установили состав, курс, каким он движется. И все это сразу передается командирам подводных лодок, а те делают расчеты, намечают место встречи, и эта самая невидимая завеса уже опустилась на пути движения конвоя. Результаты не замедлили сказаться: лодки топили транспорты, а уцелевших атаковали торпедные катера и самолеты-торпедоносцы. По определению Головко, это была на флоте «урожайная» пора.

На флагманском командном пункте, в кабинете командующего, круглосуточно не выключался динамик. Если ничего особенного не происходило, слышался мягкий шелест эфира, который не замечал Головко. Он мог работать, принимать людей, даже спать. Но стоило стихнуть привычным шумам — сразу же настораживался; если начиналась операция, не отрывался от динамика, мог в любой миг включить микрофон коротковолновой радиостанции. Когда начинался бой, сюда доносились команды ведущего, ответы ведомых, грохот выстрелов и взрывов, суровые, взволнованные голоса. Из всего этого вырастала картина боя. Иногда в наушники атакующих врага врывался характерный голос самого командующего: он давал им те или иные советы. Слушая бой, он всегда извлекал много полезного для себя. И часто раньше Головко был в курсе дела, чем совершали посадку самолеты или возвращались катера, и уж во всяком случае до того, как придет официальное донесение.

Новые и новые имена героев узнают на флоте. Командующий поднимает их на щит, призывает изучать их опыт. В том негласном соревновании, что особо широко развернулось в 1943 году, завоевать пальму первенства стремились моряки торпедных катеров. И сам Головко, будучи старым и многоопытным катерником, особенно пристально наблюдает за своими товарищами по оружию.

…Был поздний осенний день. Солнце редко прорывалось сквозь тучи, его лучи скользили по морю пугливо, осторожно. Седой туман медленно и лениво сползал к подножию бурых, потемневших сопок, где долго потом лежал густыми нетающими клубами. Выпал снег, слабые порывы ветра гнали по замерзшей земле снежную крупу. Под сапогами крупа не крошилась, а сплющивалась и намерзала на подошве тонкой коркой.

Головко совершал эти ранние прогулки по Полярному, когда город только просыпался. Он наблюдал приход утра в гавань, и по многим приметам, по мерным ударам склянок, по тому, как начинали сновать на палубах фигуры матросов, как гремел якорь-цепями подошедший корабль, как пыхтел и переваливался на волнах, словно черный жук, маленький работяга-буксир, командующий определял, что день начинается нормально, что все в порядке. После такой прогулки можно было возвращаться на ФКП флота и спокойно приниматься за дела…

А тут он вышел на берег позднее обычного. Подъемный кран опускал в трюм буксирного парохода ящики с боеприпасами. Пробегающий мимо матрос козырнул командующему. По привычке Головко направился вдоль пирса. На бревнах, приготовленных к отправке, сидел молодой моряк. Он сидел, как будто чего-то ожидая. Из-под шапки выбился крутой, тронутый седым инеем чуб. Воротник куртки был поднят высоко, и моряк прятал в нем подбородок.

Головко подошел ближе и узнал командира торпедного катера Александра Шабалина. Был он бесстрашным мастером торпедных атак, слава о нем уже пошла далеко за пределы Северного флота. С Шабалиным командующий встречался несколько раз на плавбазе торпедных катеров. Смахнув перчаткой снег, он осторожно присел рядом. Шабалин вздрогнул и повернул лицо к подошедшему. Он не сразу понял, что перед ним командующий, а когда понял, вскочил, вытянулся и поднял руку для приветствия. Головко мягко тронул его за рукав:

— Ничего, ничего, сидите, товарищ Шабалин… Вы кого-нибудь ждете?

— Так точно! Скоро придет штабной катер. Я по личным делам прибыл в Полярный, — поспешил объяснить смущенный Шабалин.

Они едва успели переброситься несколькими фразами, как незаметно подошел матрос, и Головко оглянулся, услышав над ухом: «Товарищ командующий…»

Головко пожал руку Шабалину и пошел к штабу, чуть склонив свой широкий корпус против задувающего ветра.

День слабо разгорался над Полярным. Ветерок задувал увереннее. Неяркое солнце с поволокой изредка показывалось, затем снова скрывалось за облаками, и тогда исчезал с предметов мягкий и теплый золотистый оттенок и город становился серым, суровым, настороженным…

Головко вернулся к своим обычным делам. И, быть может, за суматохой дел он совсем забыл бы о встрече и разговоре с Александром Шабалиным, если бы на глаза ему не попалось донесение командира бригады торпедных катеров, в котором значились имена многих командиров звеньев, отрядов, экипажей. Среди них упоминалось имя Шабалина.

Карандаш в руке Арсения Григорьевича застыл, коснувшись этого имени, и на донесении против фамилии Шабалина так и осталась жирная точка.

Командующий знал, что сегодня в ночь будет проводиться операция. Он снял трубку и спросил командира бригады, все ли готово.

— Так точно! — ответил тот. — Все на месте. Только Шабалина я отпустил на пару часов в Полярный.

— Знаю, он скоро вернется, — сказал Головко и повесил трубку.

Легкие облака, которые днем безобидно набегали на небо, к ночи сгустились в тучи. Они клубились, скрывая луну. Задул ветер со снегом. Катера выходили один за другим, и в темноте были неразличимы лица моряков. Слышались отрывистые команды, ветер относил слова далеко в сторону, и оттуда, со стороны, потом долетало приглушенное: «…ушай!..ушай! …овы! …овы!» Головко на этот раз не включал микрофон, предоставив командиру бригады полную инициативу.

Ветер крепчал, поседели высокие волны, и в темноте ясно различимые белые гребни их неудержимо катились к берегу, как войско, шедшее на приступ. Арсений Григорьевич в это время вышел с командного пункта посмотреть, что делается в бухте, и отчасти для того, чтобы немного отдохнуть от многочасового сидения в своем маленьком душном кабинете.

Он жадно вдыхал крепкий, настоянный на соли морской воздух, от которого начало даже першить в горле. По привычке прошел к пирсу, потом поднялся в гору, направился в сторону Старого Полярного и повернул обратно.

В штаб Головко возвратился, когда там уже утихла дневная суматоха. Он прошел к себе в «скалу», сел к столу, пододвинул кипу бумаг и попытался в них разобраться. Но усталость давала себя знать, хотелось спать. Тогда, достав из стенного шкафа плед, он растянулся на железной койке. Но как только дремота начинала овладевать им, память сразу же возвращала его к морю; ему чудились торпедные катера, удалявшиеся от берега. Сначала резкий гул моторов, потом все затихающий, потерявшийся вдали и сменивший его вой ветра…

Головко открыл глаза, посмотрел на часы. Прошло всего чуть больше часа. Он снова закрыл глаза. И снова тревога подкрадывалась к нему. Вспомнились молодые, блестящие глаза Шабалина. Где он сейчас? Что с остальными? Арсений Григорьевич встает, зажигает настольную лампу. Морские часы на стене тикают, и безудержно несется по кругу секундная стрелка. В кабинет входит начальник оперативного отдела А. М. Румянцев, докладывает: катера возвращаются с боевого задания.

Командующий вызывает командира бригады, спрашивает:

— Что у вас слышно?

— Вернулись, товарищ командующий. С победами. Только нет катера Шабалина. Запропастился куда-то… Погодка-то, сами знаете, дьявольская…

Головко ходит по кабинету из угла в угол широкими шагами. Он молчалив. Только изредка подходит к телефону и соединяется с командиром бригады. Ответ один и тот же: ничего не слышно. Наконец звонок. Шабалин вернулся цел-невредим. Первое чувство, которое охватывает Головко, — радость, счастливое вознаграждение за тревогу и ожидание.

Он спрашивает: «Где Шабалин был столько времени? Почему задержался?» И тут улыбка исчезает с лица командующего. Дробь адмиральского карандаша не предвещает ничего хорошего. Оказывается, Шабалин отстал от своего отряда. Пытался догнать катера, но не сумел, проплутал в штормовом море и пришел на базу ни с чем…

Командующий выслушивает его доклад и очень спокойным голосом приказывает снова идти в море, найти конвой и атаковать его. Чего бы это ни стоило!

Он вешает трубку, ходит по кабинету и думает, правильное ли принял решение. Ведь ясно, что Шабалин не обманул его, доложив, что потерял своих, отстал и потому не мог выполнить боевое задание. Кого найдет он в такую погоду? И не мудрено заблудиться в ночную пору. А все-таки… Может быть, обманул?.. Может, струсил? Когда остальные катера вели бой, когда люди смотрели в глаза смерти, он, Шабалин, прятался за их спинами! Головко вспомнил свою утреннюю встречу с ним, вспомнил, какое чувство доверия он всегда вызывал в нем. Арсению Григорьевичу вдруг стало стыдно.

Нет, Шабалин не мог обмануть! Он, конечно, отстал. Он вернулся на базу и тяжело переживал свою ошибку. Возможно, в эти минуты ему легче было вовсе не вернуться с задания, чем стоять перед командиром бригады, не смея поднять голову, и тем более давать объяснение по телефону командующему флотом. И, пожалуй, несправедливым было то приказание, которое отдал ему Головко.

Было три часа ночи. Телефон молчал, а как хотелось, чтобы он позвонил и с базы торпедных катеров сообщили хорошие вести!

Не может успокоиться Головко, щемит сердце, глаза следят за бегом секундной стрелки корабельных часов. Наконец, не вытерпев, он звонит комбригу и спрашивает, стараясь не — выдать беспокойства:

— Что у вас нового?

— Ничего. Наверное, попали в беду, товарищ командующий.

— А я убежден, что все будет в порядке. Подождем, — отвечает Головко спокойно.

Около четырех телефон зазвонил, и командир бригады повеселевшим голосом доложил, что Шабалин вернулся с победой: два часа спустя, после первого налета наших катеров, он нашел тот же самый конвой, пристроился ему в «хвост» и, выбрав удачный момент, быстро и точно произвел атаку, пустив на дно два немецких корабля.

Головко выслушал доклад и как-то сразу ощутил усталость от всех треволнений. Пора бы отдохнуть, но на столе лежали срочные донесения. Он пошел в умывальную комнату — струя холодной воды вернула ему бодрость — и снова сел за стол.

Все выше и выше уходили от земли звезды. Скоро они растаяли совсем, и в Полярном занялся новый день…

После этого боя Головко встретился с Шабалиным, и тот подробно доложил об атаке. Затем в дневнике командующего появилась исчерпывающая характеристика Шабалина: «Охотник без промаха, умеющий находить выгодное место для атаки и, главное, умеющий вовремя перед ней занять наивыгоднейшее для себя положение. С виду это неторопливый, почти флегматичный человек. Впрочем, не только с виду. При высадке разведывательно-десантных групп в тылу противника он спокоен и хладнокровен. Однако он преображается, как только наступает момент выхода в торпедную атаку. Тогда это страстный и к тому же, что особенно важно при скоротечном бое, быстрый исполнитель, на деле доказывающий правильность своих же расчетов. Надо всячески поощрять боевые способности Шабалина и заодно представить его к очередному званию. Слишком засиделся он в старших лейтенантах, хотя воюет лучше иного капитана II ранга…»

Друзья встречаются вновь

В Полярный прибыл с Тихоокеанского флота новый командир бригады торпедных катеров Александр Васильевич Кузьмин — товарищ Головко по училищу имени Фрунзе. В памяти Кузьмина остались вечера вопросов и ответов в знаменитом зале Революции. Самые «каверзные» вопросы задавал курсант Головко, бывали случаи, он и с лектором спорил, когда знал предмет и чувствовал свою правоту. А уж среди членов комсомольского бюро это был самый деятельный и авторитетный товарищ. Головко вышел в приемную и, не скрывая радости, долго сжимал руку старого товарища.

— Заходите, заходите, — сказал он, пропуская вперед Кузьмина.

Они сели в кресла и после обычных воспоминаний и выяснения, кто из общих товарищей где находится, как живет, приступили к делу.

— Я полагаю, сорок четвертый год будет годом разгрома гитлеровской группировки на Севере, и у нас к этому есть все возможности, — уверенно сказал Головко. — После Сталинграда противник уже совсем не тот. Да и мы-то стали другими. Получили новые корабли, наша авиация теперь господствует в воздухе. Что касается непосредственно вас, — продолжал командующий, — торпедных катеров у нас много и отныне они передаются под ваше командование. Народ там замечательный. Основная ваша задача — нарушать коммуникации противника. Только имейте в виду следующее: до сих пор торпедные катера использовались как ночное оружие. Сейчас надо готовиться к дневным действиям. Побольше плавайте днем, проводите учения, тренируйте людей. Наступать будем и днем, и ночью. Одна частность, — заметил Головко, посмотрев на Кузьмина особенно серьезно. — Нам очень нужно добыть «морского языка». Морского — понимаете, — который может сообщить, что делается в морских базах противника. Позарез нужно! И это поручается вам.

Кузьмин прибыл к месту новой службы, познакомился с катерниками. Люди тут были, как называл их командующий, морские орлы — опытные, бесстрашные воины: В. Н. Алексеев (впоследствии Герой Советского Союза, адмирал), В. А. Чекуров (после войны вице-адмирал), А. О. Шабалин (ныне контр-адмирал, дважды Герой Советского Союза), впоследствии ставшие Героями Советского Союза С. Г. Коршунович, Г. М. Паламарчук, В. М. Лозовский, А. И. Кисов, И. М. Желваков, В. И. Быков, Б. Т. Павлов, Г. Д. Курбатов. Если всех достойных перечислять, значит, составить поименный список офицеров и личного состава всей бригады торпедных катеров.

У Кузьмина сразу появилась масса забот, и порой нелегко было определить, что самое главное. Но командующий флотом, следивший за новым командиром бригады, постоянно напоминал: главное — это удары по конвоям противника. Вовремя послать катера, все предусмотреть, обеспечить успех боя.

Первое задание командующего Кузьмин выполнил: добыли «морского языка». Головко передал благодарность непосредственным исполнителям — катерникам Ивану Решетько и Виктору Чернявскому. А Кузьмину снова напомнил:

— Надо окончательно блокировать морские пути противника, чтобы ни один конвой не прошел в Пет-само и Киркенес.

И на бригаде катеров появилось много нового: катера на подступах к важнейшему вражескому порту — Лиинахамари — ложились в дрейф — ждали вражеские корабли или уходили на предельную дальность в море и искали встреч с противником. А обнаружив его, тут же шли в атаку.

Головко, находясь у себя на ФКП, по-прежнему слушает бои и, если нужно, мгновенно принимает решения. Характерный эпизод вспоминает А. В. Кузьмин.

В тот день его по какому-то делу вызвали в Полярный. Едва он переступил порог приемной командующего флотом, как услышал из кабинета голос Арсения Григорьевича:

— Скорей, скорей сюда! Катерники ввязались в драку, и, судя по всему, нелегкую.

Не получив еще с КП бригады доклада о бое катеров, командующий флотом уже знал о нем. А судя по доносящимся из динамика возбужденным голосам, бой был трудным.

— Кто там? — спросил Головко.

— Старшие лейтенанты Кисов и Желваков.

— Они просили послать им истребители. Командующий ВВС сообщил, что «яки» уже в воздухе.

Так прямо из кабинета командующего Кузьмин следил за боем, который протекал под прикрытием авиации.

И возможно, под впечатлением этого боя у Головко родилась новая идея:

— Давайте продолжим взаимодействие с авиацией! Если ваши силы будут базироваться в Пумманках, там рядом аэродром. Что тогда?

— Должно получиться, — сказал Кузьмин.

А командующий голосом, полным решимости, сказал:

— В таком случае переводите туда часть катеров — свою ударную силу. Все, что касается авиации, я беру на себя.

Это было в стиле командующего — решать самые сложные вопросы и сразу действовать. В данном случае Головко увлекся новой идеей, хорошо понимая, что от этого для флота будет большой выигрыш.

Конечно, не без трудностей, но за короткий срок в Пумманках всерьез и надолго обосновались крупные силы торпедных катеров, а на аэродром базировались штурмовики и истребители для действий с торпедными катерами.

И Варангер-фиорд, где проходили важнейшие коммуникации противника, стал полем боя.

Коль скоро тактическое взаимодействие авиации и катеров стало на повестку дня, флотская печать опубликовала письмо катерников к летчикам и их ответное письмо братьям по оружию: «Наибольших успехов в разгроме фашистских конвоев в Баренцевом море мы достигнем, если будем применять высшие формы тактического взаимодействия торпедных катеров и авиации, если в этом взаимодействии авиация выступит не только во вспомогательной роли, но и как ударная сила. Мы имеем в виду совместные, точно рассчитанные в минутах и даже секундах удары по кораблям противника с воды и с воздуха».

После нескольких тактических учений катерников и летчиков началась боевая практика. Первый же бой совместными силами сразу показал всю выгоду такого содружества. В результате тесного взаимодействия этих двух родов оружия и помощи береговой артиллерии были «списаны» из состава вражеского флота семь транспортов водоизмещением около сорока тысяч тонн, танкер, два тральщика, два сторожевых корабля. В воздушных боях гитлеровцы потеряли 13 самолетов.

Итог боя разбирался в штабе флота под руководством А. Г. Головко.

— Не хочу выступать в роли провидца, — сказал он, — однако есть все основания считать, что теперь вряд ли гитлеровцы попытаются проводить свои конвои в Лиинахамари. Сейчас мы в состоянии обеспечить и обеспечим полную блокаду Петсамо!

Лиха беда начало. Следующие бои проходили с нарастающим успехом. В одном из них под командованием катерника В. Н. Алексеева было потоплено девять фашистских кораблей.

На КП Кузьмина теперь постоянно находились представители авиации, и, как только воздушная разведка обнаруживала конвой, начиналась горячая работа.

Отныне успешно выполнялась задача, поставленная комфлотом Головко, — блокировать Петсамо, через который шли перевозки для немецко-фашистской армии, а оттуда вывозилось ценное стратегическое сырье. Подтверждение тому мы находим в книге зарубежного буржуазного историка Ю. Майстера. Он признает, что в ту пору на северных морских коммуникациях «создалось критическое положение из-за постоянных атак русских торпедных катеров… Русские катера стали постоянно растущей угрозой для немецких конвоев… Их боевая деятельность осенью 1944 года достигла наивысшего уровня, чем значительно затруднила эвакуацию германских войск».

Разгром

…Заканчивался рабочий день командующего флотом. Собрав бумаги, он запер их в сейф, оделся и собрался уходить. В эти минуты по радио передавался ночной выпуск последних известий. Диктор читал постановление правительства о присвоении высших воинских званий. Головко услышал несколько знакомых фамилий и вдруг остановился, замер. Кажется, назвали его фамилию: Головко Арсений Григорьевич.

«Нет, это мне показалось», — подумал он.

Его сомнение рассеял офицер оперативного отдела, спешивший к нему с радостным известием:

— Поздравляю вас, — сказал он и многозначительно добавил: —Товарищ адмирал!

Это было в тот памятный для всех нас 1944 год, когда Советская Армия развернула беспримерное в истории войн наступление и наносила противнику один удар за другим. И здесь, в Заполярье, начиналась подготовка к большому наступлению.

Пожалуй, трудно припомнить время более напряженное, чем это. Разве что осень 1941 года, когда немцы рвались к Мурманску и каждый час, каждую минуту от командования армии и флота требовались все новые и новые решения: то высадка десанта для отвлечения сил противника, то поддержка с воздуха, то посылка кораблей в море для огневой поддержки фланга армии, сдерживающей во много раз превосходящие силы врага. Но сравнивая те времена с нынешними, Головко видел, что между ними лежит целая эпоха. Таким ли был Северный флот и он, командующий, в начале войны? Многое пришло за это время. И понимание своих возросших сил (не думали многие, что в процессе войны Северный флот будет так пополняться новой техникой, новыми кораблями, самыми совершенными самолетами различных типов). Пришел и ничем не заменимый опыт борьбы, и сознание того, что наша страна, наш народ в состоянии собственными силами разбить фашистских агрессоров.

Три года назад на счету был каждый самолет и приходилось думать, прежде чем послать в море несколько самолетов, а уж о массированных ударах по вражеским конвоям и говорить не приходилось. Теперь картина иная. Морская авиация полностью господствует в воздухе.

Возможности стали иными, и оперативная мысль работает над тем, чтобы как можно эффективнее использовать оружие. Едва воздушная разведка обнаружит конвой, как все винтики сложной флотской машины приходят в действие. Волна за волной летят торпедоносцы, бомбардировщики, охраняемые десятками истребителей. В полной согласованности с ними действуют подводные лодки, торпедные катера. И так следуют нарастающие удары на всем пути движения конвоя.

Гибкая тактика, выработанная командованием флота, себя оправдывала. Как свидетельствует бывший нарком Военно-Морского Флота СССР Н. Г. Кузнецов, «были случаи, когда в последовательных ударах по вражеским судам участвовало до восьмисот самолетов. Концентрированным ударом был полностью уничтожен, например, вражеский конвой у мыса Кибергнес. В течение 14 минут над ним прошло свыше ста двадцати самолетов. За год морские летчики потопили и повредили более девяноста фашистских судов. Активность всех сил Северного флота на вражеских коммуникациях заставила немцев еще более усилить охранение конвоев. Нередко всего лишь один транспорт теперь сопровождали до десяти и более боевых кораблей. А на побережье немцы установили много артиллерийских батарей. Только таким образом конвои смогли достигать пунктов назначения. Чтобы разбить кольцо охранения, нашим торпедным катерам приходилось вести атаки несколькими группами, нанося последовательные удары по транспортам. Как и авиация, катера тоже перешли к массированным нападениям. Все чаще командование флота наносило удары по вражеским конвоям одновременно различными родами морских сил… Руководить такими операциями стал лично командующий флотом».

Теперь в преддверии решающих боев морская пехота проводила учения, высаживалась на Рыбачьем и в Кольском заливе, взбиралась по крутым гранитным скалам, училась маскироваться и вести бой в таких местах, где трудно пройти человеку.

Береговая артиллерия взаимодействовала с пехотой: нужно было приучить людей идти в наступление под прикрытием огня своей собственной артиллерии, привыкнуть к нему и не бояться.

Летчики тренировались в полетах над сопками, с тем чтобы, когда получат приказ, «выкуривать» гитлеровцев из каменных и гранитных нор — они могли это сделать в короткий срок.

К фронту подвозили снаряды, оружие, снаряжение, продовольствие. Подносчики боеприпасов на полуострове Рыбачьем — «ботики», как их ласково называли матросы, при заходящем солнце под огнем врага ползли, маскируясь в складках местности и камнях, и в заплечных сумках доставляли на передний край своим товарищам патроны, банки с консервами, сухари.

Иной раз было меньше опасности побывать в двух-трех атаках, чем пробежать эти насквозь простреливающиеся триста пятьдесят метров. Короткими перебежками от камня к камню и ползком по-пластунски «ботики» пробирались на передний край, нередко совершая по пять-шесть рейсов в сутки, а иногда с первого раза замертво падали, сраженные пулей фашистского снайпера.

Перед адмиралом Головко и его подчиненными вставал завтрашний день — день нашей окончательной победы.

До поры до времени подготовка к наступлению, по выражению Арсения Григорьевича, велась «в уме»; это означало: командующий с офицерами штаба флота обсуждали различные варианты участия моряков в предстоящей операции.

Обычно к ночи немного затихало бурление штабной жизни, по крайней мере в эти часы текучка не заедала командующего: не было потока людей, реже звонили телефоны; и тогда Головко обдумывал свои завтрашние решения. Обычно в такие часы с ним был тот, кого командующий считал своей правой рукой, высоко ценил и уважал, — начальник штаба флота Василий Иванович Платонов.

А после полуночи с неизменной папкой в руках являлся начальник разведки флота Леонид Константинович Бекренев — старый товарищ Головко еще по училищу им. М. В. Фрунзе. Позже они вместе воевали в Испании. Он приходил с новостями, способными заинтересовать командующего: то были радиоперехваты, показания пленных, донесения разведывательных групп, в том числе наших разведчиков, обосновавшихся в тылу противника и сообщавших о движении конвоев.

Теперь наша разведка особенно активизировалась, старательно прощупывая пульс жизни по ту сторону фронта. Леонид Константинович на основе анализа всех этих данных старался разгадать замысел врага.

Больше всего интересовался Головко ближайшими планами противника. Ведь Финляндия дала согласие выйти из войны. Но неясно, что будут делать фашисты: благоразумно уйдут, объяснив это «сокращением линии фронта», или захотят остаться на своих позициях?

Бекренев на этот раз пришел с чрезвычайно важным сообщением: есть приказ Гитлера — любой ценой удержать в Финляндии район никелевых разработок (Колосиоки) и обеспечить устойчивость морских коммуникаций.

— Так я и думал! — воскликнул Головко. — Они будут удерживать этот плацдарм, пока мы их не разобьем. И дело не только в никеле — важнейшем стратегическом сырье для германской военной промышленности, им нужно сохранить за собой военные базы. Иначе откуда смогут действовать надводные корабли, подводные лодки, авиация? Сколько там сейчас кораблей и самолетов? — спросил он.

— Особых изменений не произошло. Сто пятьдесят надводных кораблей, не считая подводных лодок, и примерно двести самолетов, — сообщил Бекренев.

— Вот видите, крупные силы. Они, конечно, будут цепляться за Петсамо. А вместе с тем у них пиковое положение, из которого есть два выхода: либо отступать, либо попасть в окружение, — и после короткого раздумья Головко заключил: — Останутся ли они на своих позициях или попытаются эвакуироваться, в любом случае Мы должны готовиться к их полному разгрому. Правильно, Леонид Константинович?

— Так точно, товарищ командующий, — ответил тот.

…На флот прибыл командующий Карельским фронтом К. А. Мерецков. Вспоминая это время, Кирилл Афанасьевич в своих мемуарах отметит, что «с командующим флотом установился тесный деловой контакт… Энергичный и решительный… всегда на редкость чутко относившийся к нуждам фронта… Такие отношения не только укрепляли боевую дружбу, но и помогали лучше делать общее дело».

Общее дело… Оно особенно реально ощущалось теперь, в преддверии важных событий.

Кирилл Афанасьевич Мерецков расстелил карту и, взяв карандаш, показывал и объяснял, как мыслится проводить Петсамо-Киркенесскую наступательную операцию. Стрелки были нацелены в обхват 20-й лапландской армии с флангов, а затем намечался прорыв главных линий обороны.

— Основной удар нанесут войска четырнадцатой армии из района южнее озера Чапр в общем направлении на Луостари — Петсамо. Мы ставим задачу армии разгромить противостоящие части и, развивая наступление в северо-западном направлении, во взаимодействии с вашими бригадами морской пехоты, которые поведут наступление с полуострова Среднего, окружить и уничтожить вражескую группировку в районе Титовки. И таким образом общими усилиями освободить Петсамо.

Головко примерно так себе это и представлял. Но у него были свои соображения насчет участия флота, и он стал объяснять, что, дескать, можно устроить ловушку противнику, если на кораблях с десантом прорваться через залив в гавань Лиинахамари и высадить там десант.

— Хватило бы сил, — заметил Мерецков.

— Сил хватит. Мы в штабе все обсудили и пришли к выводу: это вполне реально.

— Ну что ж, я — за, — сказал Кирилл Афанасьевич.

Деловой разговор продолжался и за обедом. И по тому, как серьезность уступила место веселому настроению, чувствовалось, что командующий фронтом и на этот раз доволен встречей с моряками.

Пока разговаривали в штабе, а затем обедали, пошел густой снег, поднялась вьюга, привычная для Заполярья (даже в солнечный июльский день вдруг налетит снежный заряд и в двух шагах ничего не видно, но вот пронесся он, и опять светит холодное полярное солнце, только чахлые березки короткое время хранят белый наряд). А теперь осень, и снегопады в порядке вещей.

— Может быть, останетесь, заночуете? — предложил Головко.

— Нет уж, нам не привыкать, — ответил Мерецков, сел в «виллис» и укатил.

После его отъезда принято было решение созвать Военный совет, окончательно утвердить план операции, посоветоваться, кто отвечает за морскую часть, кому идти с первыми бросками десанта, заслушать начальника политуправления.

Все прошедшее за три года войны — атаки лодок, десанты, проводка конвоев, удары летчиков и катерников по кораблям противника — казалось Арсению Григорьевичу всего лишь репетицией к самому важному, теперь уже последнему испытанию.

Наутро собрался Военный совет. Головко информировал о встрече с командующим Карельским фронтом. В. И. Платонов со свойственной ему обстоятельностью доложил все, что касалось участия флота п большом наступлении.

Начальник политуправления Торик подготовил обращение Военного совета к морякам.

Головко одобрил создание оперативной группы политуправления. Она уже отбыла на корабли и в части для подготовки к наступлению, а когда оно начнется, группа будет обеспечивать поступление оперативной информации сверху вниз и снизу вверх. Командующему эта идея понравилась.

— Значит, от исполнителей к командованию и от командования к исполнителям. Так, что ли?

— Совершенно верно! — подтвердил Торик. — Обоюдная информация и таким способом оперативная живая связь.

— Умно придумано, — заметил Головко и тут же напомнил об особой роли коммунистов и комсомольцев:

— Им предстоит увлечь своим примером всех остальных воинов на штурм гранитных крепостей. У нас есть все условия для победы.

Все реже в Полярном тревожно гудели сирены. За плотными шторами окон штаба, не зная сна и отдыха, работали люди, много пережившие в эту войну и теперь поглощенные думами о завтрашнем дне — дне нашей Победы.

— Скоро и у нас лед тронется, — с надеждой говорили моряки, слушая по радио приказы Верховного Главнокомандующего в честь побед Советской Армии на всех фронтах.

Арсений Григорьевич по-прежнему засиживался в штабе до полуночи. В часы затишья он поднимался с кресла и, испытывая душевное волнение, подходил к окну, долго стоял, прислушиваясь к воющей пурге и думая о том, как важно теперь, на последнем, завершающем этапе войны, здесь, в Заполярье, помочь армии окончательно разгромить немецко-фашистские войска и сделать Баренцево море их могилой.

И всякий раз вместе с этими мыслями появлялись у адмирала свежие силы, словно и не было большого шумного дня. Под нависшими бровями командующего искрился молодой блеск глаз, и, несмотря на сильную усталость, им владело одно желание — работать, работать и работать.

Головко вызывал В. И. Платонова, и они подолгу сидели над картами.

Фронт в Заполярье стоял без изменений с осени 1941 года. Адмирал Головко уже знал, что скоро все придет в движение, а планы воплотятся в штурм неприступного хребта Муста-Тунтури, в дерзкие броски десантов на побережье противника, в удары подводных лодок и авиации.

Однажды на рассвете раздался долгий телефонный звонок. Головко только что лег и не успел заснуть. Он поднялся, включил свет, протянул руку к трубке и сразу узнал голос генерала, ведающего в Ставке северным направлением.

— Товарищ Головко! Простите за беспокойство в такой поздний час. Прошу доложить, как у вас дела с «Вестом»?

«Вест» — условное название операции по разгрому гитлеровцев в Заполярье. Стало быть, в Москве тоже интересуются, готов ли Северный флот к последнему, решающему сражению.

После разговора с генералом Головко уже было не до сна: ему хотелось поскорее повидать начальника штаба, члена Военного совета флота и вместе с ними еще раз хорошенько все обсудить. Он открыл сейф, достал план операции и остаток ночи просидел над ним, читая строчку за строчкой и выписывая на отдельном листе бумаги все, что, казалось ему, требует дополнительной проверки.

Кончался сентябрь, а вместе с ним угасал полярный день. Все реже появлялось солнце, хмурое небо еще ниже нависало над водой и бурым гранитом сопок. С моря налетали резкие порывы ветра. На деревянных домиках Полярного стонали крыши, дребезжали оконные стекла.

В ту пору жизнь моряков переместилась на полуостров Рыбачий. Люди вгрызались в гранит, строили новые командно-наблюдательные пункты. Еще и еще раз с помощью разведки осторожно прощупывали всю систему вражеских укреплений. Днем и ночью не умолкала канонада. Артиллеристы выявляли каждую огневую точку противника и наносили ее на карту. Кого только здесь не было! И разведчики, и командиры торпедных катеров, и морские летчики.

К началу наступления в бухту Озерко прибыл Военный совет, штабные офицеры, политработники. Здесь на пристани Головко облачился в белый маскировочный халат и отправился на выносной командный пункт — вырубленный в скале блиндаж с узкими прорезями в стене для стеклянных глазков дальномера, биноклей, стереотрубы. Отсюда даже невооруженным глазом можно было видеть мрачный и пустынный, таинственно притаившийся горный хребет Муста-Тунтури, где три года назад были остановлены гитлеровцы.

Новизна обстановки действовала на командующего возбуждающе. Он ощущал прилив сил и жажду деятельности. В тот же день вызвал к себе командиров частей, выслушал их доклады и коротко напомнил о том, что предстоит в ближайшие дни. Повторил то, что совсем недавно снова услышал из уст Мерецкова: общая идея наступления — силами 14-й армии и флота выбить гитлеровцев из Финляндии и Северной Норвегии. Но есть при этом множество частных задач, непосредственными исполнителями которых должны стать части морской пехоты, летчики, моряки эсминцев и торпедных катеров.

Кузьмин со своим штабом прибыл на полуостров, в свою базу Пумманки, выбрав для командного пункта бригады торпедных катеров высоту, откуда открывался широкий обзор местности и в ясную погоду как на ладони лежал вход в залив, ведущий в Петсамо. Можно было проследить путь каждого вражеского корабля, направлявшегося в этот порт с войсками, боеприпасами, продовольствием. Этой же морской дорогой должны пойти и советские торпедные катера и морские охотники с десантом.

Не забыть то пасмурное, ветреное утро, когда сотни басовых голосов артиллерийских орудий возвестили о начале наступления. 7 октября 1944 года войска Карельского фронта под командованием генерала армии Мерецкова пошли на штурм вражеских укреплений.

На выносном пункте управления поминутно звонили телефоны. Из репродуктора неслись голоса летчиков, находившихся в воздухе.

Арсений Григорьевич стоял у стола над картой, испещренной множеством кружочков, обведенных красным и синим карандашом, — это были батареи противника и его огневые точки.

— Товарищ адмирал! Миноносцы открыли огонь по цели номер двадцать восемь, — доложил офицер.

— Добро!

Комфлотом нашел на карте эту цель и мысленно представил эскадренные миноносцы «Громкий» и «Гремящий», по бортам которых мелькают сейчас огневые вспышки. Они ведут огонь с моря по скоплению гитлеровцев на переправе в устье реки Титовки.

Позвонил командующий 14-й армией генерал-лейтенант В. И. Щербаков:

— Товарищ Головко! Ваши корабли стреляют отлично, с переправой у нас в порядке. Теперь прошу ударить по самой Титовке. Там фашисты еще что-то куражатся…

Головко, не выпуская из рук телефонную трубку, нашел на карте Титовку и негромко проговорил:

— Перенести огонь на цель двести два.

Он по-прежнему стоял у стола с картой, отдавал приказания и тут же отвечал на телефонные звонки.

— Товарищ адмирал! У нас все готово к прорыву в Лиинахамари, — слышался разгоряченный голос Кузьмина. — Осталось решить, кто пойдет с первым броском десанта.

— Потерпите, всему свое время, — спокойно ответил Головко и повесил трубку.

Сейчас мысль его была занята совсем другим: как можно стремительнее нанести лобовой удар немецко-фашистским войскам на хребте Муста-Тунтури и одновременно высадить десант к ним в тыл. Как условились с Мерецковым, надо было создать для гитлеровцев угрозу окружения и заставить их отступать.

Зеленый вездеход командующего флотом подошел к пирсу бухты Пумманки. Там стояли катера и принимали десантные войска.

Адмирал Головко и член Военного совета вице-адмирал Николаев выслушали рапорт командира отряда и прошли на корабль. Вдоль палубы сидели автоматчики. Адмирал посмотрел на них, остановился и спросил:

— Кто у вас тут первым будет высаживаться?

Донесся твердый, чеканный ответ:

— Я, товарищ адмирал, старший лейтенант Звонков.

И перед командующим появилась фигура невысокого худощавого офицера с большими черными глазами и родинкой на щеке.

— Вроде знакомая личность… — произнес Головко.

— Так точно, товарищ командующий, — доложил офицер. — В сорок втором я был младшим политруком и первый раз ходил в десант на Пикшуев. Еще вы провожали нас в бой. Я тогда только пришел на флот по мобилизации мурманского комсомола. Шесть раз в десант ходил. Два раза ранило.

— Вы не замерзнете? — спросил Головко, пристально вглядываясь в лицо старшего лейтенанта.

— Никак нет, мы все в теплом белье и шерстяных носках, — пояснил Звонков и стал расстегивать ватник.

— Верю, верю, не надо доказательств, — откликнулся Головко и тут же обратился к командиру отряда, положив руку ему на плечо:

— Помните суворовское правило: быстрота и натиск — душа настоящей войны и, кто испугается, тот побежден. Смотрите, чтоб люди не простудились. Высадить их сухими. А вы, товарищ Звонков, после выполнения задания явитесь ко мне и доложите, как воевали. Желаю успеха! — сказал он и протянул Руку.

Звонков пожал руку адмиралу, Николаеву и отчеканил:

— Все будет в порядке!

В темноте корабли уходили в море, взяв курс к побережью, занятому противником, что на южном берегу залива Малая Волоковая, всего в пятнадцати милях от места посадки. Гитлеровцы нервничали, предчувствуя что-то недоброе. В небо непрерывно взлетали ракеты, освещая всю прибрежную часть. Как только появились катера, вся береговая артиллерия пришла в действие.

Торпедные катера, появившиеся на фланге противника, под огнем вражеских береговых батарей высадили 63-ю бригаду морской пехоты полковника А. М. Крылова, которая захватила плацдарм.

12-я бригада морской пехоты под командованием полковника В. В. Рассохина наносила фронтальный удар по долговременной обороне противника на Муста-Тунтури.

Горный хребет Муста-Тунтури, против которого стояла сейчас бригада, возвышался неприступной гранитной стеной. Даже самый обычный переход через этот хребет был сопряжен с большой опасностью для жизни.

Кроме естественных препятствий, воздвигнутых самой природой, гитлеровцы за три с половиной года построили здесь сложную систему оборонительных сооружений, десятки железобетонных дотов, дзотов, прорубили траншеи, минировали подступы к этим укреплениям, взяли их в плотное кольцо проволочных заграждений.

И в то утро, когда по условному сигналу ударили сотни орудий и десятки тысяч снарядов обрушились на все эти оборонительные рубежи, противник еще надеялся устоять. После полутора часов артиллерийской подготовки, несмотря на поднявшийся ветер и снежную пургу, морская пехота пошла в наступление. Бойцы карабкались по скалам, цеплялись за высокие выступы, подобно альпинистам, поднимались с помощью канатов, крутые пики обходили лощинками, перебегая от одного гранитного уступа к другому. Метр за метром морские пехотинцы отвоевывали эту неприступную крепость. Они обходили противника с тыла, блокировали доты и вели гранатометные бои.

Всю ночь на сопках не смолкали артиллерия, минометы, пулеметы, автоматы. К утру 10 октября господствующие высоты были в наших руках. А днем части полковника Рассохина, овладевшие Муста-Тун-тури, встретились с десантниками полковника Крылова и теперь наступали совместно, продвигаясь вперед.

В эту пору все политработники находились в полосе наступления. Оттуда на командные пункты устремился поток боевых донесений — лаконичных строк о героизме: коммунист Якуба при прорыве на Муста-Тунтури первым ворвался на НП противника и вместе со своими товарищами овладел им; коммунист Клепач, в канун боя принятый в ряды партии, смелым броском достиг амбразуры дота и забросал противника гранатами; он пал смертью героя, обеспечив продвижение батальона бригады морской пехоты; на Муста-Тунтури развевается красный флаг, водруженный командиром роты Сильверстовым…

Такие же сообщения приходили с моря: командир третьего десантного отряда капитан II ранга В. Н. Алексеев действовал отважно, под огнем противника высадил во фланг противнику морских пехотинцев сухими и поддерживал их огнем.

Все это отливалось в строки листовок, печатавшихся здесь же, на Рыбачьем, и без промедления переправлявшихся на передовую.

А сверху вниз шла информация об изменениях в обстановке, об успехах войск и флота, о преодолении новых и новых рубежей — это было самое лучшее средство еще выше поднять боевой дух наступающих… Генерал Торик, находившийся на главном КП, докладывал Головко и Николаеву поступавшие донесения. Его усилия были направлены на то, чтобы ни на минуту не останавливался этот удивительный конвейер информации снизу вверх и сверху вниз.

Когда оборона врага на перешейке была прорвана и морская пехота углубилась на территорию противника, Головко подумал о том, что гитлеровцы могут разрушить и дотла сжечь порт Лиинахамари и поселок Петсамо. И вот, чтобы не допустить этого, адмирал принял решение высадить десант и как можно быстрее занять этот важнейший порт.

На командный пункт был вызван капитан I ранга А. В. Кузьмин. Командующий напомнил:

— Торпедным катерам предстоит решающая роль в этой операции.

— Задача посильная, — ответил Кузьмин, — но мы понесем большие потери из-за батареи на мысе Крестовом.

Он имел в виду крупнокалиберную вражескую батарею, что находилась на высоком выступе внутри залива, ведущего к порту Лиинахамари, и простреливала весь залив.

— Не беспокойтесь, все предусмотрено, — успокоил его Головко. — Туда посланы люди с задачей захватить батарею и удержать ее хотя бы до тех пор, пока мы не высадим десант в порту.

Командующий флотом имел в виду разведчиков — капитана Ивана Барченко-Емельянова и старшего лейтенанта Виктора Леонова с их лихими парнями.

Где только они не побывали за время войны! Какой только уголок не обшарили в Финляндии и Северной Норвегии! Кажется, знали все дороги, все населенные пункты вдоль побережья, облазили всю вражескую оборону и каждый раз, нередко после тяжелого боя, возвращались домой. Поначалу они не были профессиональными разведчиками. Пришли в разведку в 1941 году, когда морякам предложили сражаться на сухопутье в рядах армии. И вот тогда подводник старшина 2-й статьи В. И. Леонов и молодой офицер И. П. Варченко-Емельянов стали разведчиками. В темные, глухие ночи высаживались они с катеров и звериными тропами пробирались во вражеский тыл, а спустя неделю, в назначенное время, катера снимали их иногда вместе с «языками».

Вот почему Головко остановился на этих смелых и проверенных людях. Теперь они командовали небольшими отрядами разведчиков.

Как обычно, ночью тихо подошли катера к вражескому берегу, высадили разведчиков, и пошли они по совершенно пустынной тундре, где нет ни дорог, ни населенных пунктов. Двое суток шли, ориентируясь по компасу и небесным светилам. На третьи вышли к мысу Крестовому, и тут завязался бой. Гитлеровцы, быстро спохватившись, подбросили подкрепление. Десант оказался в трудном положении. Его окружали. Боеприпасы и продовольствие подходили к концу. По приказу Головко им сбросили на парашютах все необходимое. Разведчики, пожалуй, впервые попали в такую переделку, и, как ни трудно было отбиваться от наступавших со всех сторон гитлеровцев, они все же вырвались из кольца и в конечном счете сумели обезвредить батарею на мысе Крестовом.

Как только адмирал Головко получил от них донесение, он позвонил Кузьмину:

— Батарея на Крестовом в наших руках. Входные батареи тоже будут подавлены. Готовьтесь сегодня ночью проводить операцию. Все остальное уточним при встрече.

К вечеру командующий флотом приехал на КП Кузьмина, они вместе поспешили на пирс, к непосредственным исполнителям смелого замысла. Адмирал проверил подготовку, дал указания катерникам, поговорил с Александром Шабалиным, который должен был раньше всех прорваться в порт и высадить первый бросок десанта.

— Имейте в виду, — сказал ему Головко, — в этом деле есть известный риск. Но все меры к тому, чтобы обеспечить прорыв, уже приняты. Поэтому я уверен в успехе операции и хочу, чтобы вы тоже не сомневались.

…Сгущались сумерки. Головко с Кузьминым вернулись к себе. Уже не чувствовалось такого напряжения, как накануне. Лишь офицер оперативного отдела громко разговаривал по телефону с командиром отряда торпедных катеров, отдавал последние указания.

Головко снял с себя меховую куртку, какие носили катерники, присел к столу, взял в руки схему огня, просмотрел лист ватмана, испещренный большими и малыми стрелами, нацеленными на береговые батареи и огневые точки противника на подступах к порту Лиинахамари, которые были известны и не раз прощупывались нашей разведкой.

Кузьмин взглянул на часы и обратился к командующему:

— Разрешите начать движение.

— Добро, — ответил Головко, поднимаясь из-за стола.

Они поспешили к полукруглой ячейке, где стояли дальномер, стереотруба. За время наступления войска 14-й армии ушли далеко от перешейка, и сейчас было до того тихо кругом, что даже все находившиеся на командно-наблюдательном пункте говорили между собой вполголоса. Только громкий голос оператора совсем неожиданно ворвался в эту тишину:

— Товарищ командующий, разрешите доложить: катера вышли.

Вскоре издалека донесся гул моторов. На берегу залива Мааттивуоно вспыхнули прожекторы противника, они лихорадочно шарили в небе, очевидно ожидая нашу авиацию. Но, убедившись, что опасность приближается со стороны моря, лучи прожекторов заскользили по воде.

Молчала вражеская артиллерия, молчали и наши батареи.

Шабалин и на этот раз остался верен своей тактике и прошел в залив тихо, без единого выстрела, только густое облако дыма выросло следом за ним. И тогда ожила вся артиллерия противника, в воздухе блеснули осветительные ракеты, в небе образовалось кружево огня. Открыли огонь и наши батареи. Через несколько минут на КП донесся по радио голос Шабалина: «Десант высажен, задача выполнена».

Головко, услышйв это, посмотрел в сияющие глаза Николаева, и его рука протянулась вперед и встретилась с большой крепкой ладонью члена Военного совета, человека, с которым Головко прошел годы войны.

Если Шабалину, как всегда, «посчастливилось» скрытно пройти узким коридором, незаметно высадить первый бросок десанта, то остальные катера попали под кинжальный огонь дотов, дзотов и пулеметных расчетов, причем в узком заливе, да еще в густых облаках дыма маневрирование могло привести к столкновению. Поэтому, несмотря на жестокий огонь со всех сторон, катера двигались прямолинейно на самых малых ходах.

В гавани Лиинахамари от осветительных снарядов и ракет стало светло как днем. Это даже помогало лучше ориентироваться морякам и десантникам. К берегу подходили все новые и новые катера: Ре-шетько, Макарова, Павлова, Киреева… Матросы, стоя по пояс в ледяной воде, поддерживали трапы, ятобы десантники не намокли.

И действительно, бойцы десантных отрядов в полном порядке, сухие высаживались на берег.

С каждым часом продолжал расширяться отвоеванный плацдарм.

Из глубины обороны противника подтягивались новые силы, и гитлеровцы не раз переходили в контратаки.

Каждая лишняя минута задержки в гавани была смертельно опасной для катеров, находившихся под сосредоточенным огнем противника. Катер Бориса Павлова с ходу врезался в противоторпедную сеть, и со всех сторон к нему протянулись огненные трассы. В корпусе образовались пробоины. На борту находились раненые и убитые. И все же экипаж катера высадил десант и своим ходом вернулся в базу. А на другом катере осколком снаряда перебило рулевое управление. Старшина группы мотористов Г. Курбатов обеспечил ход катера, пользуясь лишь мотором. Поблизости взорвался еще снаряд, и Курбатову раздробило пальцы левой руки. Потемнело в глазах. Но все равно он не оставил боевого поста.

Всю ночь прибывали катера с новыми и новыми группами десанта. Скоро перестрелка продолжалась уже в горах.

13 октября порт Лиинахамари, военный городок и все господствующие высоты были в наших руках.

14-я армия тем временем освободила издревле принадлежавший русским порт Печенга (Петсамо).

Стремительность удара не позволила гитлеровцам взорвать склады и служебные помещения, командный пункт, хотя к нему был уже протянут бикфордов шнур. Оставалось немного — поджечь его.

Утром в окрестностях Петсамо еще не затих бой, а в порт вошел торпедный катер, и среди бойцов в зеленых на меху куртках моряки узнали плотную фигуру адмирала Головко. Лицо его было усталым, но озарено радостью. Он вступил на только что освобожденную землю вместе с катерниками, не торопясь, обошел всю гавань, то и дело останавливаясь, рассматривал торчавшие из воды носовые и кормовые части потопленных фашистских кораблей, разбитые пирсы, брошенную впопыхах вражескую военную технику.

Он подошел к белому зданию гостиницы, где всю войну помещался штаб военно-морской базы, и было совсем необычно в этом чужом доме под сводами просторного вестибюля увидеть советского дежурного офицера, услышать четкий рапорт, каждое слово которого дышало сейчас какой-то особой торжественностью.

В эти часы прибывала все новая и новая информация. Торик докладывал командующему о стремительных действиях Шабалина, и о поразительной выдержке раненого моториста Георгия Курбатова, и о многих других воинах, чье боевое мастерство во многом содействовало успеху операции.

— Шабалина вызвать ко мне. Узнать и сообщить, в каком госпитале находится Курбатов, — коротко приказал Головко и добавил: — Подготовить все документы. Курбатов достоин звания Героя Советского Союза, а Шабалин заслужил еще одну Золотую Звезду…

Вечером, когда были решены все неотложные дела, Арсений Григорьевич приказал соединить его с членом Военного совета, рассказал ему свои впечатления и попросил навестить раненого Курбатова. Потом командующий говорил по телефону с полковником Крыловым, который командовал бойцами, высадившимися в тыл врага.

Адмирал терпеливо слушал его подробный доклад, одобрительно кивал головой. И только к концу разговора вспомнил о Звонкове.

Крылов не сразу понял, о ком идет речь.

— А-а-а… тот старший лейтенант, которому вы еще приказали явиться, — догадался Крылов и подавленным голосом добавил: — Не придет, товарищ адмирал. Он первым выскочил на берег, нарвался на огневую точку и погиб.

Лицо Головко помрачнело, брови еще больше насупились. Он молча положил трубку. Сколько смертей пришлось ему видеть начиная с Испании! Он слышал сквозь стоны, как умирающие прощались с близкими и родными. Он видел смерть людей, только минуту назад стоявших рядом с ним. Навсегда запечатлелись в его памяти как-то сразу каменеющие, пожелтевшие лица. Даже на войне к этому нельзя привыкнуть. Но сейчас при воспоминании о старшем лейтенанте Звонкове адмиралу стало особенно тяжело.

В кабинет вбежал адъютант, сообщая на ходу:

— Товарищ адмирал, приказ из Москвы! — А сам бросился включать радиоприемник. Из шумов и хрипов донесся знакомый голос диктора:

«…Генералу армии Мерецкову, адмиралу Головко. Войска Карельского фронта прорвали сильно укрепленную оборону немцев северо-западнее Мурманска и сегодня, 15 октября, при содействии кораблей и десантных частей Северного флота овладели городом Петсамо (Печенга) — важной военно-морской базой и мощным опорным пунктом обороны немцев на Крайнем Севере… Сегодня, 15 октября, в 21 час столица нашей Родины Москва от имени Родины салютует доблестным войскам Карельского фронта, кораблям и частям Северного флота, овладевшим Петсамо, двадцатью артиллерийскими залпами из двухсот двадцати четырех орудий».

Вскоре позвонил нарком Военно-Морского Флота СССР Н. Г. Кузнецов. Сначала Головко, затем Мерецкова поздравил с победой.

— Салуд, камарадо! — отозвался Кирилл Афанасьевич, вместе с Кузнецовым участвовавший в испанской войне. — Тебе большое спасибо за моряков. Молодцы! Действовали выше всяких похвал.

Головко после телефонного разговора вышел из штаба. Он долго стоял один, всматриваясь в густую темноту, сквозь которую едва пробивались сполохи северного сияния, думая о том, что сегодня в ночь вместе с армией моряки пойдут дальше, на Киркенес…

И вот завершилась долгая, многострадальная война. Праздничное настроение царило в Полярном. Как и в Москве, небо Заполярья расцвело огнями праздничных фейерверков.

В первый день мира А. Г. Головко оглядывается на путь, пройденный флотом, с чувством удовлетворения отмечает в своем дневнике, что победители — это поколение людей, «подготовленное комсомолом, воспитанное партией на большевистских принципах, на верности всеобъемлющим идеям ленинизма, в повседневной борьбе с трудностями, сопровождающими строительство социализма, наше поколение оказалось наиболее многочисленным среди участников Великой Отечественной войны. И оно заняло уготованное ему место в этом историческом периоде, заняло по праву, переняв у старшего поколения его опыт, выдержку, традиции, все, что годилось в современных условиях, сохранив традиции и преумножив их. Свидетельство тому — массовый героизм людей хотя бы Северного флота, их моральная стойкость при любых обстоятельствах. Трудно найти более суровые условия, чем в обширной, на тысячи миль морского Заполярья, операционной зоне, на просторах которой мы действовали все это время в штормах, туманах, снежных зарядах, среди ледяных полей, полярной ночью, при минной опасности. И вот в таких условиях Северный флот дал за войну свыше 80 Героев Советского Союза, в том числе двух дважды Героев Советского Союза — катерника Александра Шабалина и морского летчика Бориса Сафонова, свыше 40 000 орденоносцев». И особо подчеркивает: «Но не дал ни одного дезертира, ни одного перебежчика… Все показали себя настоящими советскими патриотами. Не знаю ни одного случая, чтобы матросы — масса людей — в минуту смертельной опасности покинули свой корабль или хотя бы ушли со своих боевых постов без приказа командира. Такое исполнение долга возможно лишь при высоком чувстве патриотизма».

В тот счастливый час, когда в Полярном гремели оркестры и в семьях моряков слышался звон бокалов, Головко, размышляя о будущем, писал: «Выстояв под страшным напором, одержав победу, которая уже сейчас признана исторической, мы обязаны помнить, что немецкий фашизм — всего лишь один из отрядов империализма. Бдительность и еще раз бдительность— вот закон нашего времени в непрекращающейся и только видоизменяющейся схватке двух миров».

Любимые музы

Арсений Григорьевич Головко, от природы жизнерадостный, общительный человек, среди людей и для людей. Это знают его товарищи по оружию — моряки, летчики, партийные и советские работники, историки, художники, кинорежиссеры. Они могут рассказать, как в 1927 году, в год десятилетия Октябрьской революции, курсант училища имени М. В. Фрунзе вступил в ряды партии и через всю жизнь высоко пронес звание коммуниста. Как не раз избирался в верховные органы страны и, будучи депутатом Верховного Совета РСФСР и СССР, принимал участие в решении государственных вопросов, как чутко реагировал на письма своих избирателей, помогал советом писателям, актерам.

Мне тоже довелось иметь дело с Головко, наблюдать его в разных ситуациях, ощутить его благотворное влияние на окружающих…

Помню, на Северный флот приехал писатель Вениамин Александрович Каверин. Он поселился у меня, и в первый же день мы пошли на прием к командующему.

Замечу, что Арсений Григорьевич всегда проявлял поразительную осведомленность в литературе. Мы удивлялись: когда он находит время читать? Но многие книги, выходившие в ту пору и еще пахнувшие типографской краской, стопочкой лежали у него на этажерке. Стоило об этих книгах заговорить, как можно было удостовериться в том, что они стоят тут не для украшения. Слово Головко о литературе всегда было мнением взыскательного читателя, обладавшего хорошим вкусом. Он был рад приезду Каверина, читал многие его произведения и с ходу задал ему вопрос:

— Кто выведен в вашем романе «Два капитана» под именем Саши Григорьева?

Каверин охотно рассказал о том, что был в Ленинграде летчик Клебанов, учился в осоавиахимовской летной школе, потом работал в гражданском воздушном флоте на дальних северных линиях. Он и послужил прообразом главного героя книги. Затем Вениамин Александрович сообщил, что здесь, в Полярном, он намерен закончить вторую книгу романа, чему Головко обрадовался:

— Прекрасно! Если потребуется какая-либо помощь, обращайтесь без всякого стеснения в любое время дня и ночи.

Вениамин Александрович, человек в высшей степени скромный и, больше того, застенчивый, старался не беспокоить Головко. Но все, что ему требовалось, он увидел и узнал. И завершил вторую часть романа «Два капитана». Саша Григорьев воюет на Северном флоте. Помните: «В паре с одним капитаном мне удалось потопить третий транспорт в конце августа 1942 года. «Малютка» знаменитого Ф. с моей помощью утопила четвертый. Об этом не стоило бы упоминать — я шел пустой и мог только сообщить координаты германского судна, но Ф. пригласил меня на «поросенка», и с этого «поросенка» начались события, о которых стоит рассказать». Не стану скрывать от читателей: под таинственной буквой «Ф.» скрывается подлинная личность знаменитого подводника И. И. Фисановича.

Велик был интерес командующего к искусству, будь то театр, музыка, живопись, скульптура. «Я люблю искусство, вероятно, потому, что природа не одарила меня такими талантами», — признавался Головко, не понимая того, что иметь душу художника — это не меньше, чем владеть художественным мастерством.

Арсений Григорьевич всегда и всячески поддерживал все виды творчества, не раз приглашал артистов из Москвы. Вот и в самый канун войны в Полярном оказался на гастролях Московский музыкальный театр имени К. С. Станиславского и В. И. Немировича-Данченко. 19 июня на спектакль «Перикола» пришло руководство флотом во главе с командующим. И многие зрители решили: опасность пронесло, обстановка разрядилась. А 22 грянул гром, и театр уехал в Москву, оставив декорации и реквизит. Но у Северного флота был свой театр, и все это хозяйство пригодилось. Главный режиссер театра, молодой, весьма одаренный Валентин Плучек, с успехом ставил пьесы из классического репертуара.

Предельное напряжение и постоянная занятость боевыми делами не мешали Головко бывать на спектаклях. Находил он время и поговорить с артистами.

— Хорошо бы написать пьесу на флотском материале, — однажды сказал он, — хотя бы о подводниках. Ведь есть у нас опытный драматург. Вся боевая жизнь проходит у него на глазах. Не можете ли вы взять на себя это дело?

— Попробуем, — ответил Плучек.

И через несколько месяцев репертуар театра пополнился пьесой Исидора Штока «В далекой гавани». Герои ее сидели в зале и узнавали самих себя — Колышкин, Лунин, Фисанович…

Далекое Заполярье… Даже прожить там не просто, а нужно еще и воевать.

Вот это понимал командующий флотом и, считая, что не единым хлебом жив человек, всячески стремился привлечь на флот работников культуры. Писатели Ю. Герман, А. Зонин, Б. Лавренев, Н. Панов, Н. Флеров повестями и стихами, написанными по следам боевых событий и печатавшимися в газете «Краснофлотец», радовали бойцов; многие напевали песни композиторов Б. Терентьева и Е. Жарковского, особенно «Прощайте, скалистые горы» на слова поэта-фронтовика Н. Букина; художники А. Кольцов, А. Меркулов создавали полотна на тему боевой жизни североморцев. И никто из этих тружеников культуры не был обойден личным вниманием командующего. Подчеркиваю, личным, ибо каждого он знал и не раз с ним беседовал.

В канун нового, 1943 года своеобразной сенсацией в Полярном стало появление у Дома флота гигантских фигур матросов в бушлатах, бескозырках, с автоматами наперевес и гранатами, взметнувшимися над головой. Во всем их облике, стремительных позах, суровых лицах — порыв, одержимость, жажда боя. И тут же были изображены гитлеровские вояки: один пустился наутек, другой еще отстреливается, третий распластался.

Но самое поразительное, что все это было выполнено из снега и для крепости облито водой. Головко одним из первых появился здесь. Долго рассматривал композицию, удивляясь, как динамичны фигуры моряков. Внезапно появившиеся в первые часы 1943 года снежные богатыри словно пророчили победу.

Подошел Торик и, улыбаясь, спросил:

— Ну что, Арсений Григорьевич, хорош новогодний сюрприз?

— Скажите, а чья это работа?

— Кербеля, военного художника политуправления.

— Неужели он один смог такое сотворить?

— Нашлись помощники — матросы из флотского ансамбля. Но главная-то сила — он. Талант, товарищ адмирал.

— Вижу, Николай Антонович. Где же автор этой скульптуры? Познакомьте меня с ним.

Но автор — студент дипломник Суриковского института, без пяти минут скульптор Лев Кербель — находился в море. Эсминец «Гремящий» провожал очередной конвой.

Когда «Гремящий» появился в Екатерининской гавани, на корабле приняли семафор: «Художнику Кербелю немедленно прибыть к командующему флотом».

Худенький, длиннолицый паренек в матросской форме по дороге сделал «заход» к Дому флота — хотелось поглядеть на свое снежное детище. Увы, даже следа не осталось. За время похода в Полярном потеплело, и все произведение… растаяло. Теперь в штаб!

Головко поднялся из-за стола, вышел навстречу и, крепко пожав Кербелю руку, сказал:

— Спасибо за вашу скульптуру! Получилось очень впечатляющее зрелище. На фронтах развернулось наступление, и вы сумели эту наиважнейшую тему раскрыть своими средствами. До сих пор плохо у нас с монументальной пропагандой, хотя есть художники. Да вот и скульптор объявился. Теперь мы за это дело вместе с вами возьмемся.

— Растаяла моя композиция, товарищ вице-адмирал, — грустно сообщил Кербель.

— Да, капризы природы. Ничего не поделаешь. Но как вы вообще сумели это сделать? Матросы у вас словно живые, — заметил Головко. — Притом типичные североморцы, будто сошли с корабля на сухопутье и бросились в атаку. Чувствуется, повидали вы моряков в деле.

Да, моряков он уже повидал. Кербелю и самому довелось тралить вместе с ними, ломом и киркой обрубать лед на обмерзающем корабле. На полярном ветру люди тоже обрастали льдом и походили на тех, кого он изобразил у Дома флота. А дуэль североморцев с береговыми батареями противника, когда снаряды рвутся совсем близко и на палубу залетают осколки? Долгие дни и ночи конвоирования транспортов, борьба с подводными лодками противника…

Головко попросил подать чай, они сидели рядом — вице-адмирал и матрос, чаевничали и продолжали разговор.

— Идет большая, жестокая война, каждый день мы теряем драгоценных людей, — говорил командующий. — Мы пишем о них в газетах, выпускаем листовки. Но пройдут годы, подшивки начнут пылиться в библиотеках, листовки и вовсе не сохранятся. И многое будет утрачено для потомков. Надо увековечить героев на полотне, в скульптуре. Вы человек одаренный, и мы просим вас сделать свой посильный вклад. Будете у нас флагманским специалистом по монументальной пропаганде.

— Я готов, — отозвался Кербель. — Только для работы нужны материалы, которых здесь не достать.

— Что именно?

— Гипс, глина. В Москве на гипс наложено табу. Сам Бурденко, говорят, гипсом распоряжается. Конечно, сейчас больше всего он нужен медицине.

— Ну что ж, Москва не за горами, отправляйтесь с моим письмом. Как раз завтра летит туда бомбардировщик ТБ-3 за медикаментами, и я прикажу, чтобы вас взяли.

Решимость командующего была лучшим подтверждением его серьезных намерений. Так Кербель оказался в Москве. А там все пошло как по маслу. Он явился к известному скульптору Мухиной, она в свою очередь обратилась к Бурденко, и была получена тонна гипса. Глину помогли добыть друзья.

Скоро Кербель со своим драгоценным грузом вернулся на Север. Погода выдалась на редкость мерзкая, самолет садился в пургу, снега намело по колено. Хорошо, что подоспел командир полка Петр Сгибнев со своими летчиками: на сани погрузили ящики, сами впряглись и потянули груз в землянку, отведенную скульптору тут же, на аэродроме…

Первой удачей Кербеля стал скульптурный портрет Бориса Сафонова, погибшего в воздушном бою над конвоем летом 1942 года. Кербель не был с ним знаком. Но друзья Сафонова охотно помогали скульптору своими советами. И таким образом портрет Сафонова стал чуть ли не плодом коллективного творчества. Потом появились бюсты Петра Сгибнева, Захара Сорокина, Николая Бокия, Павла Климова и других асов.

Выполнив задания Головко, скульптурная мастерская перебралась в Полярный — к подводникам. Там Кербелю тоже вручили список героев, которых надо «отобразить». Но как? Один только вернулся с моря, другой, наоборот, собирается в поход, а Лунин со свойственной ему резкостью заявляет: «Не время этими игрушками заниматься».

Кербель в растерянности кинулся к командующему:

— Не слушаются, товарищ адмирал. Не хотят позировать.

Головко его успокоил:

— А мы им прикажем…

Что там было сделано, осталось для Кербеля тайной. Только буквально на следующий день в сараюшку, насквозь продувавшуюся ветрами со всех румбов, стали приходить «модели». Первым заявился И. Фисанович. Его внешность была настолько характерна, что весь сеанс продолжался каких-нибудь сорок минут. За ним пожаловал старейшина подводного флота Иван Александрович Колышкин — скромный, степенный, неторопливый. Он сел на табурет и не сводил глаз с подвижных пальцев скульптора, ему хотелось наблюдать, как возникает «чудо искусства». Сеанс прошел незаметно. И тоже получился удачный бюст. Кербель добился не только портретного сходства, но и раскрыл рыцарское благородство в характере любимого всеми комбрига.

Иногда открывалась дверь и в сараюшку наведывались Головко, Николаев, Торик. Рассматривали, обсуждали новые работы.

И Головко радовался:

— Представьте, окончится война и где-нибудь в музее люди увидят наших героев. Помните, в Эрмитаже галерея героев восемьсот двенадцатого года? Хорошо бы и нам оставить нечто подобное.

Так родилась на флоте своя галерея — несколько десятков скульптурных портретов. Их, как и надеялся Головко, можно видеть в музеях страны, в том числе и в Третьяковской галерее.

Ныне Лев Кербель — автор памятников Карлу Марксу в Москве, В. И. Ленину в Софии, героям Великой Отечественной войны в ряде городов — народный художник РСФСР, действительный член Академии художеств СССР, профессор, лауреат Ленинской премии. Но не меньше гордится он своим почетным званием скульптора Северного флота, с волнением вспоминает командующего флотом, распознавшего в нем художника с будущим.

Дружба адмирала Головко с Кербелем продолжалась. Уже много лет спустя Головко не раз наведывался в московскую мастерскую художника, смотрел его новые работы. А исполненный Кербелем в мраморе скульптурный портрет самого Арсения Григорьевича Головко установлен в Доме офицеров в Североморске и на могиле адмирала в Москве.

* * *

После войны мне посчастливилось много раз встречаться с Арсением Григорьевичем, знать его семью. Жена Кира Николаевна, лауреат Государственной премии, артистка Московского Художественного академического театра. По ее стопам пошла и дочь Наташа. Окончив школу МХАТ, она играет в труппе этого знаменитого театра. А сын Миша унаследовал отцовскую профессию: окончил училище им. М. В. Фрунзе, не один год плавал на большом противолодочном корабле старшим штурманом, а в 1976 году стал слушателем Военно-морской академии…

Я рассказал немного о жизни адмирала Арсения Григорьевича Головко в годы Отечественной войны. После Испании это были для него годы больших испытаний. Кончилась война, а служба продолжалась дальше: начальник Главного штаба ВМФ, командует флотом на Балтике, и под его адмиральским флагом корабли советского флота совершают первые походы в зарубежные страны. Потом в Москве — первый заместитель главнокомандующего Военно-Морского Флота СССР. Он отдает свои знания и опыт строительству большого океанского флота нового типа с атомной энергетикой и ракетным оружием. Вот они — этапы короткой по времени, но большой жизни…

Член Военного совета Военно-Морского Флота СССР адмирал Василий Максимович Гришанов хорошо знал А. Г. Головко, служил с ним на Севере, и на Балтике, и в Москве.

— Жизнь талантливого и самобытного советского адмирала, — вспоминая об Арсении Григорьевиче, рассказывает он, — повод для бесконечных размышлений. Он досконально знал флот во всем его многообразии и к тому же обладал личным обаянием. Еще знаменитый русский адмирал С. О. Макаров говорил в свое время, что унылые люди не годятся для такого бойкого дела, как морское. Это целиком применимо к характеру А. Г. Головко. Его отличали бодрость духа, жизнелюбие, умение сплотить людей. Как известно, он был прост и доступен. Однако прост не в смысле простодушия. Он обладал тонким, я бы сказал утонченным, умом и большой силой воли. Этим объяснялось его положительное влияние на самых разных людей, будь то матросы или адмиралы. Он понимал, что главное в человеке — его нравственное начало, и постоянно заботился о воспитании воинов, сильных духом, любящих Родину, преданных нашей партии и народу. Подтверждение этому мы находим в строках, написанных его рукой незадолго до смерти: «Убежденность в правоте великого дела Коммунистической партии, любовь к Советской Отчизне породили массовый героизм наших воинов». Это относится к Отечественной войне, когда он командовал флотом, действовавшим на колоссальном пространстве от Шпицбергена до бухты Тикси, равном пространству от Риги до Иркутска. Молодой флот располагал сравнительно небольшими силами, воевал в суровых условиях Заполярья и при всем том успешно выполнял свои задачи. Отчасти это объясняется тем, что командующий флотом обладал умением правильно оценить обстановку, принимал смелые решения, а затем действовал упорно, настойчиво, добиваясь желаемых результатов. На протяжении войны у А. Г. Головко появилась еще одна ценная черта — умение воспринять, подхватить все прогрессивное, что рождалось на войне, и быстро внедрить в боевую практику. Тут множество убедительных примеров: потопление вражеских транспортов артиллерией подводных лодок (как известно, впервые этот метод применил М. Гаджиев), атаки торпедных катеров в дневную пору и при свежей погоде, низкое торпедометание, взаимодействие подводного флота с авиацией и еще многое, что было вовремя замечено руководством флота и получило широкое распространение.

А. Г. Головко понимал, что «один в поле не воин», и опирался на знающих, деловых людей, авторитетных на флоте. Кто его окружал? Многоопытные политические руководители: член Военного совета А. А. Николаев и начальник политуправления Н. А. Торик, умелый и знающий командир бригады подводных лодок Н. И. Виноградов, неутомимый — круглые сутки в трудах — начальник оперативного отдела А. М. Румянцев, командиры соединений А. И. Гурин, И. А. Колышкин, А. В. Кузьмин. Один из его подчиненных — командир ОВРа Василий Иванович Платонов впоследствии стал начальником штаба, а затем и командующим Северным флотом. Да разве всех перечислишь! Их было великое множество, стойких, мужественных морских воинов — коммунистов и беспартийных. В этом была сила Северного флота и его командующего. Многих, очень многих Головко знал лично, встречался с ними в боевой обстановке и потому мог оценить личные качества каждого из них.

Последние годы жизни, выполняя волю партии, на посту первого заместителя главнокомандующего Военно-Морского Флота СССР Арсений Григорьевич особенно много трудился, отдавая все свои силы, знания, опыт флоту, морякам. Сегодня у нас есть флот, который он мечтал увидеть. На смену надводным кораблям с тяжелой нарезной артиллерией пришли корабли-ракетоносцы, и среди них — ракетный крейсер, носящий славное имя «Адмирал Головко».

Он ушел из жизни слишком рано. Сердце не выдержало перегрузок, и смерть настигла его на пятьдесят седьмом году.

Выступая на вечере памяти А. Г. Головко в Центральном Доме литераторов 16 декабря 1970 года, бывший начальник Генерального штаба генерал армии Сергей Матвеевич Штеменко вспоминал об Арсении Григорьевиче:

— Я не моряк, а сухопутный товарищ. И не по обязанности, а по велению сердца пришел сюда, чтобы напомнить о человеческих качествах Арсения Григорьевича. Заочно я его знал еще с сорокового года, когда он в возрасте 34 лет стал командующим Северным флотом, а я служил в Генеральном штабе, курировал северное направление. Началась война, мы должны были собирать данные, следить за обстановкой, анализировать ее, и мне часто приходилось говорить по телефону с командующим флотом. Даже не видя его, я знал, что имею дело с незаурядным человеком — умным, эрудированным, прекрасно знающим обстановку, умеющим видеть ближние и дальние перспективы. Никаких неясностей в отношении Северного флота у нас никогда не было.

Первый раз я увидел его в начале сорок третьего года, когда по вызову Ставки он прибыл в Москву. И, впервые встретившись с ним, я понял, какой это действительно незаурядный человек. Он мыслил оригинально и не боялся смелых суждений.

В 1946 году Арсения Григорьевича назначили зам. начальника Главного морского штаба, а я был начальником Генерального штаба. Здесь я узнал его еще лучше. В Москве так же, как и на флоте, проявился его большой военный талант, прекрасные организаторские способности. Он был и мечтателем, и мыслителем, и трезвым реалистом. Его всегда занимали проблемы будущего. Хотя времени у нас всегда не хватало, но бывали случаи, что засиживались иногда до утра, ибо он был замечательным собеседником, хорошо знавшим литературу, искусство, А уж что касается флота, тут он как рыба в воде. С поразительной быстротой и в совершенстве он постиг трудную работу в центральном аппарате.

Некоторые военные, прибывая с периферии, долго входят в курс дела, а кое-кому эта работа и вовсе оказывается не по плечу, чего нельзя сказать о Головко. Он не только любил и понимал свою работу, но творчески развивал военно-морское дело, проявляя ясность и гибкость мышления. И был очень принципиальным человеком, особенно когда дело касалось интересов партии, Родины. Здесь он был непримирим, умел отстоять свою точку зрения. По любому вопросу имел свое мнение и открыто высказывал его, не дожидаясь, как у Грибоедова, что скажет княгиня Марья Алексевна. Все его предвидения и мечты о большом океанском флоте постепенно сбывались. И в том, что страна имеет могучий флот, — есть доля трудов нашего любимого товарища и друга.

И наконец, оценка, данная командующему Северным флотом бывшим наркомом Военно-Морского Флота СССР Николаем Герасимовичем Кузнецовым:

— За год, оставшийся до войны, А. Г. Головко успел основательно познакомиться с людьми, морским театром и кораблями. Флот был небольшой, а водные просторы огромные.

Мне запомнилась поездка на Север осенью 1940 года. В начале сентября мы с командующим прошли на одном из эсминцев от Мурманска до Архангельска. Заходили во все бухты и заливы. Было еще тепло, но в Иоканге лежал прошлогодний снег. Головко, хорошо знавший Дальний Восток, привез оттуда известную шутку о Колыме, применительно к условиям сурового Баренцева моря: «Иоканга, Иоканга — чудная планета: двенадцать месяцев зима, остальное — лето».

В перспективе на этом огромном и открытом (с выходом в океан) морском театре намечалось создать мощный флот. Но пока это была лишь перспектива. Большие заводы только сооружались.

Недостаток кораблей на Севере старались компенсировать установкой береговых батарей. Вот на них-то мы с Головко и сосредоточили внимание во время нашей поездки.

Места, где ставили батареи, глухие, дорог мало, иногда приходилось добираться туда на тракторе. Одни батареи были готовы, другие еще устанавливались, а некоторые существовали пока лишь в проекте, на бумаге.

Во время этой поездки я смог впервые основательно познакомиться и с морским театром, и с новым командующим Северным флотом. Нельзя было не оценить его верных и метких определений роли подводных лодок и авиации на Севере. Понравилась его общительность, умение разговаривать с подчиненными…

Арсению Григорьевичу довелось встретить войну и всю ее провести, как он писал, «вместе с флотом». Успешные действия флота на Севере — лучшая аттестация для командующего… Адмирал А. Г. Головко был одним из наиболее образованных военачальников нашего Военно-Морского Флота и пользовался большим авторитетом. Добрую память о нем сохранят моряки не одного поколения.

— Мы — первое послевоенное поколение — пришли служить на Север, когда там отгремели пушки, но эхо войны слышится и по сей день, — говорит подводник и известный поэт североморец капитан I ранга Владимир Николаевич Жураковский. — Нам не довелось знать адмирала А. Г. Головко. Однако добрая слава о нем продолжает жить в наших делах и свершениях, рассказы о нем переходят из уст в уста. Мы стараемся воспринять стиль его работы, продолжая развивать новое, прогрессивное, что он насаждал в годы войны…

Секстаны выверены точно.

Сдержать волненье нелегко.

Турбины «товсь»! Выходим срочно.

Курс — к «Адмиралу Головко»!

«Потомству в пример»

Если вернуться к дневникам Арсения Григорьевича, то как раз в них больше всего отражается мудрость флотоводца, его глубокие знания и способность к критическому анализу. Когда он касается боевых действий подводников, на первый план выступает «сколоченность, слитность экипажа». И «не просто подчиненность всех одному — воле командира, не просто автоматическое выполнение своих функций всеми и каждым, отработанное до совершенства, но сознательное единство действий, обеспечивающих решение задачи, ради которой подводная лодка идет в море на поиски, несколько недель подряд находится в море, по неделям караулит врага в любых условиях нашего вообще нелегкого театра, — вот качество, обязательное для подводников».

В качестве примера Головко приводит ветерана подводного флота Ивана Александровича Колышкина, обладающего выдержкой и терпением, «умеющего, как никто другой, выбрать наиудобнейший момент для активных действий и для атаки, подчинить желание целесообразности, дождаться самого подходящего времени, чтобы действовать наверняка, без лишнего риска, без промаха, учтя и возможность неотразимого удара по врагу, и возможность благополучного ухода своего корабля от преследования…».

«Подчинить желание целесообразности». В этом определении как бы сконденсированы главные качества, которым, по мнению Головко, должен отвечать командир подводного корабля. Прошло больше трех десятилетий с тех пор, как были написаны эти строки. И флот у нас уже другой, и приходят служить на корабли молодые люди, не видевшие войны. А мысли боевого адмирала не устарели, они и сегодня на вооружении…

Так оценивал Головко своих подводников. А как они относились к нему? Об этом мы узнаем из рассказа бывшего командира подводной лодки, ныне вице-адмирала в отставке М. П. Августиновича:

— Через несколько дней после вступления А. Г. Головко в должность командующего мы почувствовали его твердую руку. Он обстоятельно изучал каждое соединение, знакомился с командирами, с положением дел, уделяя особое внимание боевой готовности кораблей и частей. В силу ли того, что бригада лодок находилась в непосредственной близости от штаба флота, или, быть может, комфлотом предвидел, что подводным лодкам в случае войны будет принадлежать особо важная роль, Арсений Григорьевич почти каждый день бывал у нас на соединении. Его посещения не носили парадный характер. Мы видели, что он пристально приглядывается к каждому из нас, желая понять, что мы из себя представляем, на кого можно положиться и что кому можно доверить. В беседах с командирами лодок обсуждались самые различные вопросы, начиная с тактики использования нашего оружия и до чтения книг, которые он называл нашим духовным хлебом и без чего нельзя жить даже на войне.

Он любил простое, непринужденное общение, беседы с нами, обычно заканчивавшиеся неожиданными, прямо скажу, несколько заковыристыми, вопросами из Правил совместного плавания или Правил предупреждения столкновения судов в море. В подобных «викторинах» победителем всегда оказывался командующий, а мы, посрамленные, принимались еще настойчивее изучать свое дело.

О руководстве флотом А. Г. Головко во время войны многое известно. Мне хотелось, чтобы читатели этих строк представили себе возвращение лодки из боевого похода и увидели на пирсе фигуру слегка сутулого человека в кожаном реглане с поднятым воротником. В любое время суток, в мороз и пургу он с нетерпением ожидал нас, чтобы первым поздравить экипаж и выслушать несколько сбивчивый рассказ командира о походе!

Несмотря на занятость, колоссальное моральное и физическое напряжение, а порой и недомогание, наш командующий находил время встретить или проводить каждую подводную лодку, пожать каждому матросу руку, дать последнее напутствие командиру, пожелать всему экипажу счастливого плавания и успешного выполнения боевых заданий. Понимая, что мы идем туда, откуда можно не вернуться, он находил теплое слово, бодрящую шутку, и, отойдя от родного причала, все мы были одержимы одним желанием — оправдать надежды человека, которого чтили, уважали, как отца родного.

«Нет, пожалуй, более трудной боевой службы, чем служба подводника. Если, например, летчик все же имеет шансы на то, чтобы спастись (или самолет спланирует без мотора, или можно выпрыгнуть с парашютом), то у подводника нет таких шансов. С глубины более пятидесяти метров нечего и надеяться выбраться из затонувшей лодки. У нас же, на Северном театре, даже в Кольском заливе, то есть дома, нет глубин меньше чем 250–300 метров…»

Если же лодка не возвращалась, командующий флотом тяжко переживал утрату. Люди не раз видели у него на глазах слезы. Он и сам этого не скрывает:

«За два с половиной года войны можно было приучить себя к неизбежности потерь, но я каждый раз переживаю до слез. После каждой потери становится как-то стыдно: вот, мол, ты жив, а другие сложили свои головы… Особенно тяжело после этого вновь провожать ту или иную лодку в очередной поход. Прощаешься с экипажем внешне спокойный, а сам мысленно представляешь все внезапности, которые ожидают уходящих в далекий поиск, на позицию, к берегам противника…»

Рассуждая о качествах наших воинов, адмирал Головко часто обращается к прошлому, понимая, что прошлое и настоящее неотделимы, они в полном единстве. Великие подвиги и свершения русских моряков достойно продолжены в Отечественную войну.

«Потомству в пример». Смысл этих слов не имеет времени. Вернее, они всегда уместны для того, чтобы определить ими значение исторического деяния, свершенного ради высокого понятия — служение Родине. Вот почему они запомнились мне сразу, как только я впервые, задолго до войны, еще в юности, когда служил на Черноморском флоте, прочел надпись на памятнике капитану I ранга Казарскому в Севастополе. То же самое можно сказать сейчас, когда передо мной лежит медаль с вычеканенными на ней словами: «За оборону Советского Заполярья». Пройдут века, и эта медаль так же, как памятник Казарскому, останется вещественным напоминанием, незабвенной памятью героических дел, которые всегда будут «потомству в пример».

И подобно тому как в трудах великих русских адмиралов С. О. Макарова и П. С. Нахимова, так и в дневниках советского флотоводца А. Г. Голсзко мы находим важные мысли, выраженные такими же короткими, чеканными фразами:

«Война — дело серьезное и жестокое, она беспощадна к тем, кто допускает ошибки».

«Никогда не следует считать противника глупее себя».

«Воевать надо не только до последней возможности, но главным образом до победы».

Эти и многие подобные им слова в дневниках адмирала звучат как наказ молодому поколению военных моряков, тоже «потомству в пример»…

…После войны я задумал книгу-интервью на тему «Чему вас научила война?». Это должны были быть беседы с самыми различными людьми, прошедшими горнило войны, начиная от солдат, матросов и до адмиралов и маршалов. И первым, с кем я встретился, был Арсений Григорьевич Головко. К тому времени он уже служил в Москве первым заместителем главнокомандующего Военно-Морского Флота. Мы сидели в его кабинете, значительную часть которого занимал огромный, в человеческий рост, глобус. Арсений Григорьевич, как всегда замотанный делами и вместе с тем спокойный, доброжелательный, терпеливо отвечал на мои вопросы.

— Если хотите знать, война была для нас не только школой, но даже академией, какой в мирной жизни нет и быть не может.

Он развивал эту мысль дальше, опираясь на боевой опыт Северного флота, вспоминая действия подводных лодок, надводных кораблей, морской авиации, говорил о взаимодействии всех этих родов морского оружия и трудностях управления таким сложнейшим военным организмом. Я едва успевал записывать. А когда он смолк, я спросил:

— А в моральном, нравственном, что ли, отношении, наконец, в личном плане что вам дала война?

Он неожиданно улыбнулся:

— Много новых друзей…

Да, у адмирала Головко добрая слава. Даже люди, незнакомые с ним, ни разу не видевшие его в лицо, говорят о нем с глубочайшим уважением. Он вошел в историю нашего флота тоже «потомству в пример». И можно понять, почему молодые моряки, что сегодня служат на ракетном крейсере «Адмирал Головко», совершая далекие океанские плавания, гордятся этим именем не меньше, чем ветераны Отечественной войны, прошедшие огонь и воду вместе с ним, под его флагом…

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Дважды Герой Советского Союза Б. Ф. Сафонов.

Дважды Герой Советского Союза А. О. Шабалин.

Командующий Северным флотом А. Г. Головко, командир бригады подводных лодок Н. И. Виноградов, начальник политуправления Северного флота Н. А. Торик слушают доклад Героя Советского Союза Н. А. Лунина, вернувшегося из похода.

А. Г. Головко в первые минуты после освобождения Лиинахамари.

А. Г. Головко среди ветеранов Балтфлота.

А. Г. Головко, начальник Политуправления ВМФ В. М. Гришанов и Народный артист СССР Б. Н. Ливанов, исполнитель многих ролей в пьесах о флоте.

INFO

Михайловский Н. Г.

М69 Он мерил жизнь особой меркой. М., Политиздат, 1977.

111 с. с ил. (Герои Советской Родины).

М 10604—347/079(02)—77/244—77

355.75

Николай Григорьевич Михайловский

ОН МЕРИЛ ЖИЗНЬ ОСОБОЙ МЕРКОЙ

Автор фото

на первой странице обложки Р. Диамент

Заведующий редакцией А. И. Котеленец

Редактор Л. И. Стебакова

Младший редактор И. А. Дегтярева

Художественный редактор Г. Ф. Семиреченко

Технический редактор Н. К. Капустина

ИБ № 399

Сдано в набор 6 июля 1977 г. Подписано в печать 12 октября 1977 г. Формат 70х108 1/32. Бумага типографская № 1. Условн. печ. л. 5,08. Учетно-изд. л. 4,59. Тираж 200 тыс. экз. А 00143. Заказ № 1915. Цена 15 коп.

Политиздат. 125811, ГСП, Москва, А-47, Миусская пл., 7.

Ордена Ленина типография «Красный пролетарий».

Москва, Краснопролетарская, 18.

…………………..

FB2 — mefysto, 2023

Content

НИКОЛАИ МИХАЙЛОВСКИЙ
ОН МЕРИЛ ЖИЗНЬ
ОСОБОЙ МЕРКОЙ

В большое плавание

Первые громы

Полный вперед!

Командующий принимает решения…

Навстречу «Тирпицу»

Огонь главного калибра

Головко слушает бой…

Друзья встречаются вновь

Разгром

Любимые музы

«Потомству в пример»

ИЛЛЮСТРАЦИИ

INFO