Тринадцать заколдованных котов

Завороженный пудинг

КОРОЛЬ ВСЕХ КОТОВ

Английская сказка

Жил в Англии в одном приходе звонарь; звонил в колокола, когда требовалось, убирал кладбище и рыл могилы, когда надобность приходила.

Жил он с женой в маленьком домике возле церкви, и был у них очень красивый кот — аспидно-черный, с белым пятном на груди, и звали его Старый Том.

Как-то зимним вечером пошел звонарь копать могилу, а жена со Старым Томом сели у огня и стали хозяина дожидаться. Чайник уже закипел, а его все нет и нет. Вдруг вбегает хозяин сам не свой и кричит:

— Жена, кто такой Том Тилдрум?

А вид у него до того странный, что жена с котом на него глаза вытаращили.

— Что с тобой? — спрашивает жена.

— Я сейчас такое видел! Ни за что не поверите!

— Да садись ты к огню, расскажи толком, что случилось, — говорит жена.

А звонарю и самому не терпится рассказать. И хоть чайник уже прыгал на огне, сел он напротив жены, Старый Том улегся к ногам на коврик, и начал звонарь рассказывать:

— Копаю я сегодня могилу для того старика, что завтра хоронить будут. Смеркаться стало, стою я в яме и бросаю наверх последние комья земли. Вдруг слышу, кто-то мяукает: мяу!

— Мяу! — отозвался Старый Том.

— Ну да, вот так, — кивнул звонарь. — Глянул наверх, и угадай, что я увидел?

— Откуда мне знать, — говорит жена.

— Увидел я девять черных котов, и у каждого на груди белая отметина. Совсем как у Старого Тома. И угадай, что они делали? Несли маленький гроб, покрытый черным бархатным покрывалом, а сверху на бархате — золотая корона. Идут медленно и на каждом третьем шагу восклицают: мяу!

— Мяу! — опять отозвался Старый Том.

— Ну да, вот так, — сказал звонарь. — Подошли они совсем близко, вижу — восемь котов несут гроб, а девятый, самый большой, важно так впереди вышагивает. И знаешь, он как две капли воды… Эй, жена, посмотри на Старого Тома, что с ним делается! Каждое мое слово ловит.

— Оставь в покое Тома, — говорит жена. — Дальше-то что?

— Ну вот, идут они, все ближе, ближе. И на каждом третьем шагу восклицают: мяу!

— Мяу! — вторит Старый Том.

— Ну да, точь-в-точь так, — сказал звонарь. — Подошли они к яме. Смотрю я на них, а они все разом остановились и тоже на меня уставились. Эй, жена! Да посмотри ты на Старого Тома! Он совсем как они на меня таращится!

— Да рассказывай же ты, ради Бога! — говорит жена. — Дался тебе Старый Том.

— Ладно, слушай дальше, что было. Тот, что шел впереди, приблизился ко мне и сказал… Да-да, клянусь, сказал тонким, пронзительным голосом: «Передай, пожалуйста, Тому Тилдруму, что Тим Толдрум умер!» Вот ведь оказия, дорогая жена! Как же я передам Тому Тилдруму, что Тим Толдрум умер, если я не знаю никакого Тома Тилдрума.

— Муженек! Глянь на Старого Тома! — закричала тут жена.

— Нет, ты только глянь на него!

И стоило было взглянуть! Поднялся Старый Том на четыре лапы, спину выгнул, шерсть стала дыбом, хвост распушился, как бутылочный ерш, — в два раза вырос, если не больше. Вылупил Том на них круглые зеленые глаза. А муж с женой тоже, конечно, на него смотрят. И угадайте, что он сделал? Заговорил с ними тонким человеческим голосом:

— Если Тим Толдрум умер, то теперь король всех котов — я!

Прыгнул кот с этими словами в печную трубу, только они его и видели.

ЧЕРНЫЙ БЫК НОРРОУЭЙСКИЙ

Шотландская сказка

В старину, много веков назад, жила-была одна вдовствующая королева, и было у нее три дочери. Королева была такая бедная, что ей с дочерьми часто даже есть было нечего.

И вот старшая принцесса надумала идти по свету счастье свое искать, и мать согласилась ее отпустить.

— Лучше уж на чужой стороне работать, чем дома с голоду помирать, — говорила она.

Неподалеку от их замка жила старуха птичница. Она слыла колдуньей, и говорили, будто она может предсказывать будущее. Вот королева и послала к ней старшую принцессу спросить, в какую из четырех стран света ей лучше пойти счастье свое искать.

Птичница жалела королеву и ее красавиц дочерей и была рада подать им добрый совет.

— Тебе незачем идти далеко, милочка, — сказала она старшей принцессе. — Дойди только до задней двери моего дома и выгляни из нее.

Принцесса побежала по сеням к задней двери старухиного дома, и что же она увидела? Великолепная карета, запряженная шестеркой буланых лошадей, катила по дороге.

Девушка всполошилась и побежала назад в кухню рассказать птичнице про карету.

— Хорошо, отлично! — сказала ей старуха, очень довольная. — Вот ты и увидела свое счастье! Эта карета приехала за тобой.

И правда, карета остановилась у ворот замка, и средняя принцесса уже побежала к птичнице сказать сестре, чтобы та поскорее возвращалась домой, — ведь карета за ней приехала!

Не помня себя от радости, старшая принцесса поспешила домой и простилась с матерью и сестрами. Потом села в карету, и лошади помчали ее вдаль.

Говорят, будто эта карета направилась ко дворцу могущественного и богатого принца, и он женился на старшей принцессе.

Несколько недель спустя средняя принцесса решила, по примеру сестры, пойти к птичнице и спросить, в какую сторону ей пойти счастья своего поискать. И, конечно, она в глубине души надеялась, что с нею случится то же, что случилось со старшей ее сестрой.

Так оно и вышло. Старуха птичница велела ей выглянуть за дверь ее дома, что выходила на задний двор. Принцесса выглянула и увидела, что к их замку подъезжает карета, запряженная шестеркой. Она рассказала про это старухе, а та ласково улыбнулась и велела ей бежать домой, потому что она уже нашла свое счастье. Ну, принцесса побежала домой, села в карету и уехала.

Младшей принцессе тоже захотелось попытать счастья. Веселая, полная надежд, она в тот же вечер побежала к колдунье.

Старуха велела младшей принцессе подойти к задней двери, и та пошла. Она думала, что третья карета, запряженная шестеркой, вот-вот подкатит к воротам замка.

Но не тут-то было! Никакой кареты она не увидела. Никто не ехал по дороге. Младшая принцесса в досаде побежала к птичнице и сказала, что кареты нет.

— Ну, значит, счастье твое придет к тебе не сегодня, — молвила старуха. — Подожди до завтра.

Младшая принцесса вернулась домой и на другой день опять пошла к птичнице. Но и на этот раз надежды ее не сбылись. Как она ни всматривалась в даль, никакой кареты не появлялось. А вот на третий день… Что же она увидела на третий день? По дороге, свирепо дергая головой, с ревом мчался громадный черный бык.

Принцесса очень испугалась, захлопнула дверь и побежала к птичнице сказать, что к дому бежит страшный, свирепый бык.

— Ох, милочка, — воскликнула старуха, всплеснув руками, — кто бы мог подумать, что счастьем твоим будет Черный Бык Норроуэйский!

Услышала это бедная принцесса и побледнела. Ведь она пошла искать свое счастье, но никак не ожидала, что оно окажется таким страшным.

— Да разве этот бык может быть моим счастьем! — вскричала она в ужасе. — Не могу же я уйти с быком!

— Придется, — спокойно молвила птичница. — Ты выглянула за дверь моего дома, чтобы найти свое счастье. Значит, раз уж счастье твое пришло, придется тебе его взять.

Принцесса в слезах побежала к матери. Она твердила, что не хочет никуда уходить из дому. Но королева-мать сказала ей то же, что говорила птичница. И вот, когда громадный черный бык подошел к воротам замка, пришлось принцессе сесть к нему на спину. Пока она садилась, он стоял смирно, а как только села, сразу пустился вскачь. Бедная принцесса крепко ухватилась за его рога, а сама плакала и дрожала от страха.

Бык все бежал и бежал, а несчастная девушка наконец совсем ослабела от страха и голода, так что едва держалась на его спине.

Она боялась, что вот-вот выпустит из рук рога и свалится на землю. Но бык вдруг чуть-чуть повернул к ней свою огромную голову и проговорил удивительно ласковым и приветливым человеческим голосом:

— Скушай то, что у меня в правом ухе лежит, и выпей то, что у меня в левом ухе. Это тебя подкрепит.

Принцесса сунула дрожащую руку в правое ухо быка и вынула оттуда ломоть хлеба с мясом. Она съела хлеб с мясом, и ей полегчало. Потом сунула руку в левое ухо быка и вытащила маленькую склянку с вином. Выпила вино, и силы чудом вернулись к ней.

Долго бежал бык. Принцесса уже подумывала, что скоро будет Край Света. Но вот впереди показался великолепный замок.

— Тут мы переночуем, — сказал Черный Бык Норроуэйский. — Это дом одного из моих братьев.

Принцесса очень удивилась, но ничего не ответила — слишком уж она устала. А бык пробежал по двору замка и боднул рогами парадную дверь.

Дверь тотчас открыл слуга в роскошной ливрее. Он очень почтительно приветствовал быка и помог принцессе спешиться. Потом проводил ее в богато убранный зал, где ее встретили сам владелец замка с супругой и их гости. А Черный Бык Норроуэйский ушел ночевать на лужайку в парк, что раскинулся вокруг замка.

Владелец замка и его супруга приняли принцессу очень радушно. Накормили ее ужином и проводили в богато убранную спальню, где все стены были увешаны зеркалами в золотых рамах.

Наутро, когда Черный Бык Норроуэйский подбежал к парадной двери, владелец замка и его супруга подарили принцессе крупное красивое яблоко и сказали:

— Положи его в карман и бережно храни. Не трогай этого яблока, пока не попадешь в большую беду — такую, что хуже и быть не может. А тогда разломи яблоко, и оно вызволит тебя из беды.

Принцесса положила яблоко в карман, потом ее подсадили на спину к быку, и он снова тронулся в путь.

Весь день они провели в дороге, а вечером впереди показался другой замок, еще выше и богаче, чем первый.

— Тут мы переночуем, — сказал принцессе Черный Бык Норроуэйский. — Здесь живет другой мой брат.

Эту ночь принцесса провела в роскошной спальне, где стены были сплошь увешаны шелковыми тканями. Владелец этого замка и его супруга тоже встретили принцессу приветливо и всячески старались ей угодить.

А наутро они на прощанье подарили ей огромную грушу, какой принцесса в жизни не видывала, и сказали, что разломить ее она должна лишь тогда, когда попадет в большую беду, такую, что хуже и быть не может. И как только она разломит грушу, та вызволит ее из беды.

Третий день прошел так же, как и второй. Много-много миль пробежал Черный Бык Норроуэйский с принцессой на спине, а когда зашло солнце, впереди показался замок, еще более роскошный, чем первые два.

Этим замком владел младший брат Черного Быка, и здесь принцесса переночевала. А бык опять ушел на всю ночь в парк. На этот раз принцесса получила перед отъездом чудесную большую сливу с наказом разломить ее, только если принцесса попадет в большую беду, такую что хуже и быть не может. А тогда пусть разломит сливу, и та вызволит ее из беды.

Однако четвертый день выдался непохожим на первые три. Вечером принцесса не увидела никакого замка. К тому времени, когда тени на земле стали удлиняться, бык вошел в темное глубокое ущелье, такое мрачное, такое жуткое, что у бедной принцессы сердце захолонуло.

Перед тем как войти в ущелье, Черный Бык Норроуэйский остановился и сказал:

— Тут тебе придется спешиться, госпожа моя. В этом ущелье я буду сражаться не на жизнь, а на смерть. Биться я буду один, и никто не должен мне помогать. Темное мрачное ущелье, что лежит перед нами, это логово Духа Тьмы. Он творит много зла в нашем мире. Я хочу с ним сразиться и победить его и надеюсь, что смогу. А ты сядь вот на этот камень и не шевели ни рукой, ни ногой, ни языком, пока я не вернусь. Если только чуть шевельнешься, попадешь под власть Злого Духа, что обитает в этом ущелье.

— Но как же я узнаю, что с тобой случилось, если мне нельзя ни говорить, ни шевелиться? — в тревоге спросила принцесса.

За эти четыре дня она уже успела привыкнуть к огромному Черному Быку.

— Ты узнаешь это, когда оглянешься кругом, — ответил Черный Бык. — Если все вокруг тебя посинеет, знай, что я победил Злого Духа. Если же все покраснеет, знай, что Злой Дух одолел меня.

И тут Черный Бык Норроуэйский отошел от нее и вскоре скрылся в темной глубине ущелья. А принцесса села на камень и сидела неподвижно — старалась даже пальчиком не пошевельнуть, до того она боялась, как бы не настигло ее неведомое несчастье.

Так она просидела с добрый час. И вдруг все вокруг нее начало менять свой цвет — сначала стало серым, потом лазурным, словно само небо спустилось на землю!

«Черный Бык победил! Какой молодец!» — подумала принцесса и от радости пересела поудобнее и скрестила ноги. Но вот горе! Сразу же на нее пали злые чары, и она стала невидимой для принца Норроуэйского.

Ведь Черный Бык на самом деле был человеком. Его звали Черный Рыцарь, принц Норроуэйский. Когда-то его заколдовали и обратили в черного быка. А теперь он победил Злого Духа, снова стал человеком и уже бежал по ущелью к принцессе, чтобы показаться ей в настоящем виде. Ведь он ее полюбил и хотел на ней жениться.

Но он не увидел принцессы. Долго-долго искал он ее, да так и не нашел. А она тоже его не видела, как он не видел ее.

И так она все сидела и сидела и наконец до того утомилась и до того ей стало страшно и одиноко, что она расплакалась и плакала, пока не уснула. А когда утром проснулась, поняла, что сколько ни сиди на камне, толку не будет. И вот она встала и пошла куда глаза глядят.

И она все шла и шла, пока дорога не уперлась в огромную стеклянную гору. Принцесса много раз пыталась подняться на эту гору, но не могла. Гора была такая скользкая, что стоило путнице вскарабкаться на несколько футов, как она сейчас же опять соскальзывала вниз.

Тогда она решила обойти гору в надежде отыскать тропинку на вершину. Но гора была такая большая, а принцесса так устала, что потеряла всякую надежду и совсем приуныла. Она плелась, еле передвигая ноги и проливая слезы, и уже боялась, что скоро совсем выбьется из сил. И тогда останется ей только лечь и умереть.

Но вот около полудня она подошла к какому-то домику. Близ него была кузница, и старик кузнец работал у наковальни.

Принцесса вошла и спросила его, нет ли тут где-нибудь тропинки на вершину стеклянной горы. Кузнец отложил свой молот, посмотрел на нее и покачал головой.

— Нет, девушка, — сказал он, — через стеклянную гору дороги нет. Правда, ее можно обойти, но это нелегко — сотни миль отшагать придется. Да если кто и попытается обойти эту гору, все равно заблудится. Подняться на вершину горы можно, но только в железных башмаках.

— А где достать железные башмаки? — спросила принцесса. — Ты бы не мог мне сковать такие, добрый человек? Я охотно за них заплачу.

Но тут она вдруг вспомнила, что денег у нее нет.

— Эти башмаки не продаются за серебро, — ответил старик. — Их можно получить в награду за свою работу. Я один умею ковать такие башмаки, да и кую для тех, кто согласен мне послужить.

— А как долго мне придется служить, чтобы ты сковал мне железные башмаки? — спросила принцесса.

— Семь лет, — ответил старик кузнец. — Ведь это башмаки не простые, а волшебные. И «семь» тоже волшебное число.

Делать нечего, пришлось принцессе наняться к старику кузнецу. Семь долгих лет она ему служила — стряпала, шила, штопала, стирала, убирала дом. Когда же срок ее службы кончился, старик кузнец сковал ей железные башмаки. Принцесса надела их и поднялась на стеклянную гору. И так легко ей было подниматься, словно гора поросла свежей травой.

Вот принцесса добралась до вершины горы, потом спустилась в долину и направилась к первому же дому. В нем жила старуха прачка со своей единственной дочерью. Принцесса подошла к ее двери, постучалась и попросилась переночевать.

Прачка, безобразная старуха с хитрым и злым лицом, сказала, что пустит ее переночевать, но только если она сумеет выстирать белый плащ Черного Рыцаря Норроуэйского. В нем Черный Рыцарь сражался не на жизнь, а на смерть, и плащ весь покрыт пятнами крови.

— Вчера я целый день старалась отстирать этот плащ, — говорила старуха, — но все без толку. Вечером вынула его из корыта, а пятна как были, так и остались. Может, тебе, девушка, удастся его отмыть. Очень уж мне хочется угодить Черному Рыцарю Норроуэйскому, ведь он — богатый и могущественный властитель.

— А что, Черный Бык Норроуэйский это не его бык? — спросила принцесса.

Старуха подозрительно посмотрела на нее.

— Черный Бык это и есть сам Черный Рыцарь, — ответила она. — Когда-то Черного Рыцаря заколдовали — обратили в Черного Быка. И чтобы снова стать человеком, он должен был вызвать на бой и победить могучего Злого Духа, что жил в темном ущелье. Ну, он сразился со Злым Духом, победил его и опять стал человеком. Вот только ходит слух, будто на него иногда помрачение находит — все говорит про какую-то девушку. Будто он хотел взять ее в жены, да потерял. Но кто она такая, никому не известно. Впрочем, тебе это ни к чему, ты ведь здесь чужая, — добавила прачка, словно пожалев, что сказала лишнее. — Некогда мне с тобой болтать! Хочешь попытаться отмыть плащ, оставайся ночевать, а нет — ступай своей дорогой.

Принцесса, конечно, сказала, что постарается выстирать плащ. И вот, не успела она положить плащ в воду, как все пятна на нем исчезли, словно по волшебству, и он стал чистым и белым, как новый.

Старуха прачка обрадовалась, но тут же ее взяло сомнение. Ей показалось, что между Черным Рыцарем и этой девушкой есть какая-то таинственная связь. Ведь сама она, прачка, да и дочь ее, как только ни старались, как ни выбивались из сил не сумели отмыть плащ. А эта девушка отстирала его сразу.

Черный Рыцарь должен был в тот же вечер прийти к прачке за своим плащом. И вот она надумала сказать ему, что плащ выстирала ее дочь. И старуха посоветовала принцессе поскорее лечь спать, чтобы хорошенько отдохнуть. Принцесса послушалась и уже крепко спала в чулане, когда Черный Рыцарь Норроуэйский пришел к прачке за своим белым плащом.

Надо сказать, что все последние семь лет, с тех самых пор, как он бился в ущелье с Духом Зла, он многих женщин просил выстирать ему плащ. Но ни одна не смогла его отмыть. Тем временем одна вещунья предсказала ему, что та, кто отмоет добела этот плащ, станет его женой, кто бы она ни была — красавица или уродина, старуха или молодая девушка. И жена эта будет ему любящей и верной помощницей.

И вот Черный Рыцарь пришел к прачке и получил обратно свой плащ, белый, как первый снег. Когда же ему сказали, что это дочь прачки отстирала плащ, он решил обвенчаться с ней на другой же день.

Наутро принцесса проснулась и узнала, что Черный Рыцарь приходил сюда, пока она спала, получил плащ и сегодня же обвенчается с дочерью прачки. Тут бедная принцесса чуть не помешалась от горя. Она подумала, что никогда уже ей не свидеться с Черным Рыцарем. Но вдруг вспомнила про яблоко, которое получила семь долгих лет назад и все это время носила с собой.

«Хуже той беды, в какую я попала теперь, быть не может», — подумала она. Взяла яблоко и разломила его. И что же в нем оказалось? Такие драгоценные самоцветы, каких она в жизни не видывала. Тут принцесса сразу придумала, что ей делать, — вынула из яблока драгоценные камни, высыпала их в свой платок и понесла к прачке.

— Смотри! — сказала она. — Я богаче, чем ты думала. Если хочешь, все эти камни будут твоими.

— А что для этого надо сделать? — спросила старуха.

Она никогда не видела таких драгоценных камней, и глаза у нее загорелись.

— Только отложи на один день свадьбу своей дочери, — ответила принцесса, — и позволь мне нынешней ночью посидеть в спальне Черного Рыцаря, пока он будет спать. Мне давно хочется на него поглядеть.

К ее удивлению, прачка согласилась — очень уж ей хотелось получить самоцветы и разбогатеть. А в просьбе принцессы она не видела ничего опасного для себя и своей дочери. Но она все-таки решила опоить Черного Рыцаря сонным зельем, так, чтобы он за всю ночь ни разу не проснулся и не увидел девушки.

И вот прачка взяла самоцветы и убрала их в свой сундук, а свадьбу дочери отложила на один день.

Вечером принцесса вошла в спальню Черного Рыцаря, когда он уже спал. Всю долгую ночь просидела она у его ложа и всю ночь пела песню в надежде, что он проснется и услышит ее. Она пела:

Семь долгих лет я служила ради тебя,

На стеклянную гору всходила ради тебя

И белый твой плащ отмыла ради тебя,

Что же ты не проснешься, не поглядишь на меня?

Она снова и снова пела эту песню, и сердце у нее разрывалось, но он ничего не слышал и даже не шевелился, потому что выпил сонное зелье старой прачки.

На другой день принцесса разломила грушу в надежде, что она поможет ей лучше, чем помогло яблоко. Но в груше она опять нашла только самоцветы, правда, еще более крупные, чем те, что были в яблоке. Делать нечего. Пришлось ей отнести и эти самоцветы старой прачке.

— Отложи свадьбу еще на один день, — попросила принцесса старуху, — а мне позволь просидеть и эту ночь в спальне Черного Рыцаря.

Прачка согласилась. «Эдак я разбогатею быстро», — подумала она и заперла самоцветы в сундук.

Но все было напрасно! Принцесса всю ночь сидела у ложа Черного Рыцаря и, с нежностью глядя на него, пела:

Семь долгих лет я служила ради тебя,

На стеклянную гору всходила ради тебя

И белый твой плащ отмыла ради тебя,

Что же ты не проснешься, не поглядишь на меня? —

а он лежал неподвижный, как камень, и ничего не слышал.

Наутро принцесса уже почти потеряла надежду. «У меня осталась только слива, и уж если она не поможет, так ничто мне не поможет», — думала она. Дрожащими пальцами она разломила сливу и нашла в ней самоцветы, еще более редкие и ценные, чем те, что были в яблоке и груше. Принцесса побежала к прачке и высыпала ей самоцветы на колени.

— Бери! — сказала она. — Только отложи свадьбу еще на один день и позволь мне посидеть в спальне принца еще одну ночь.

Прачка, хоть и очень удивленная, опять согласилась.

А Черному Рыцарю уже надоело ждать свадьбы, и в тот день он поехал на охоту вместе со своими слугами. По дороге слуги стали говорить между собой о том, что их так поразило в прошлые две ночи. Наконец один старик охотник подъехал к Черному Рыцарю и сказал:

— Господин мой, нам очень хотелось бы знать, кто это всю ночь так чудесно поет в твоей спальне?

— Кто поет? — повторил принц Норроуэйский. — Да никто не поет! В спальне моей тихо, как в могиле, а сам я, с тех пор как поселился в этом доме, сплю как убитый и даже во сне ничего не вижу.

Старый охотник покачал головой.

— Нынче вечером, господин мой, — сказал он, — не пей того напитка, что подает тебе прачка. Тогда и ты услышишь то, что слышали все прочие.

В другое время Черный Рыцарь лишь посмеялся бы над такими бреднями, но в этот день слова старика запали ему в душу, и он послушался совета.

И вот настал вечер. Старуха прачка опять что-то подмешала в чашку эля и принесла сонное зелье Черному Рыцарю. Но он только чуть пригубил и сказал, что питье недостаточно сладко. Старуха пошла в кухню за медом, чтобы подсластить эль. А Черный Рыцарь в это время быстро встал с постели и вылил питье в окошко. Когда же старуха вернулась, он сказал, что уже выпил всю чашку.

И в ту ночь он не заснул. Он услышал, как принцесса вошла в спальню и как она запела свою жалобную песню:

Семь долгих лет я служила ради тебя,

На стеклянную гору всходила ради тебя

И белый твой плащ отмыла ради тебя,

Что же ты не проснешься, не поглядишь на меня?

А когда услышал, вспомнил все. Он вскочил, обнял и поцеловал принцессу и попросил ее рассказать про все, что с нею приключилось с тех пор, как они расстались. Принцесса рассказала, и тогда принц так рассердился на старуху прачку и ее обманщицу-дочь, что выгнал их из своих владений. Потом он женился на принцессе, и они всю жизнь жили счастливо.

ЗАВОРОЖЕННЫЙ ПУДИНГ

Ирландская сказка

Молли Роу Раферти была отпрыском — имеется в виду дочерью — того самого старика Джека Раферти, который прославился тем, что всегда носил шляпу только на голове, а не наоборот. Да и вся семейка его была со странностями, что уж верно, то верно. Так все считали, кто знал их хорошенько. Говорили даже, — хотя ручаться, что это истинная правда, я не стану, чтоб не соврать вам, — будто, если они не надевали башмаков или, там, сапог, то ходили разутые. Правда, впоследствии я слышал, что, может, это и не совсем так, а потому, чтобы зря не оговаривать их, лучше не будем даже вспоминать об этом.

Да, так, значит, у Джека Раферти, было два отпрыска, Пэдди и Молли. Ну, чего вы все смеетесь? Я имею в виду сына и дочь. Все соседи так всегда и считали, что они брат с сестрой, а правда это или нет, кто их знает, сами уж понимаете; так что с Божьей помощью и говорить нам тут не о чем.

Мало ли какие еще безобразия про них рассказывали, даже и повторять тошно. Вот будто и старый Джек и Пэдди, когда ходят, сначала одной ногой шагают вперед, а потом уж только другой, все не как у людей.

А про Молли Роу говорили, что у нее престранная привычка, когда спит, закрывать глаза. Если это и в самом деле так, тем хуже для нее, ведь даже ребенку ясно, что когда закроешь глаза, то ничего ровным счетом не видно.

В общем-то, Молли Роу была девушка что надо: здоровая, рослая, упитанная, а миленькая головка ее горела словно огонь — это из-за огненно-рыжих волос. Потому ее и прозвали Молли Роу, то есть Рыжая. Руки и шея у нее по цвету не уступали волосам. А такого премиленького приплюснутого и красного носа вы уж наверное ни у кого не встречали. Да и кулаки — ведь Бог наградил ее еще и кулаками — очень сильно смахивали на большущие брюквы, покрасневшие на солнце.

И — чтобы уж до конца говорить только правду — по нраву она была тоже огонь, как и ее голова, и ничего в этом удивительного нет, ну, горячая, так ведь кто не испытал на себе сердечной теплоты всех Раферти? А так как Бог ничего не дает напрасно, то здоровые и красные кулачищи Молли, — если только все, что мы сказали о них, была правда, — служили ей не для украшения, а для дела. Во всяком случае, имея в виду ее бойкий характер, можно было не опасаться, что они изнежатся от безделья, и на это уж имелись верные подтверждения.

Ко всему, она еще и косила на один глаз, правда в некотором роде это даже шло ей. Но ее будущему бедняге мужу, когда бы она завела его, следовало бы на всякий случай вбить себе в голову, что она видит все даже за углом и уж, конечно, раскроет все его темные делишки. Хотя ручаться, что это именно потому, что она косая, я не стану, чтоб не соврать вам.

Ну вот, и с Божьего благословения Молли Роу влюбилась. Так случилось, что по соседству с нею жил врожденный бродяга по прозвищу Гнус Джилспи, который страдал даже еще большей красотой, чем она сама. Гнус, да хранит нас Всевышний, был, что называется, проклятым пресвитерианцем и не желал признавать сочельника, — вот нечестивец-то, — разве что только, как говорится, по старому стилю.

Особенно хорош Гнус был, если разглядывать его в темноте, впрочем как и сама Молли. Что ж, так ведь доподлинно известно, если верить слухам, что именно ночные свидания и предоставили им счастливый случай уединиться от всех людей, чтобы обрести друг друга. А кончилось все тем, что вскоре обе семьи стали уже всерьез подумывать о том, что же делать дальше.

Брат Молли, Пэдди О’Раферти, предложил Гнусу два выхода на выбор. Говорить о них, может, и не стоит, однако один поставил-таки Гнуса в тупик, но, хорошо зная своего противника, Гнус, довольно быстро уступил. Так или иначе, свадьбы было не миновать. И вот решили, что в следующее же воскресенье преподобный Сэмюел М’Шатл, пресвитерианский священник, соединит влюбленных.

А надо вам сказать, что за все последнее время это была первая свадьба между проклятым иноверцем и католиком, ну и, конечно, с обеих сторон посыпались возражения. Если бы не одно обстоятельство, этой свадьбе никогда не бывать. Правда, дядя невесты, старый колдун Гарри Конноли, мог бы успокоить всех недовольных с помощью средства, известного ему одному, но он вовсе не желал, чтобы его племянница выходила замуж за такого парня, а потому всеми силами противился этому браку. Однако все друзья Молли не обращали на него внимания и стояли за свадьбу. И вот, как я уже говорил вам, было назначено воскресенье, которое навсегда бы соединило влюбленную парочку.

Долгожданный день настал, и Молли, как ей и подобало, отправилась слушать мессу, а Гнус — в молитвенный дом. После этого они должны были снова встретиться в доме Джека Раферти, куда после обедни собирался заглянуть и католический священник, отец М’Сорли, чтобы отобедать с ними и составить компанию пресвитеру М’Шатлу, который и должен был соединить молодых.

Дома не осталось никого, кроме старого Джека Раферти и его жены. Ей надо было состряпать обед, потому что, по правде говоря, несмотря ни на что, ожидался пир горой.

Быть может, если бы знать все наперед, этому самому отцу М’Сорли следовало, помимо обедни, совершить еще обряд венчания, — ведь друзей Молли все-таки не очень устраивало, как освящает брак пресвитер. Но кто бы стал об этом заботиться: свадьба тут — свадьба там?

И вот что я вам скажу: только миссис Раферти собралась завязать салфетку с большущим пудингом, как в дом вошел разъяренный Гарри Конноли, колдун, и заорал:

— Громом вас разрази, что вы тут делаете?!

— А что такое, Гарри? Что случилось?

— Как что случилось? Ведь солнце-то скрылось совсем, а луна взошла и вон уж куда подскочила! Вот-вот начнется светопреставление, а вы тут сидите как ни в чем не бывало, словно просто дождь идет. Выходите скорее на улицу и трижды перекреститесь во имя четырех великомучениц! Вы разве не знаете, как говорит пророчество: «Скорее наполни горшок до краев…» (он, наверное, хотел сказать: не переполняйте чаши терпения). Вы что, каждый день видите, как наше светило проваливается в тартарары? Выходите скорее, говорю я вам! Взгляните на солнце и увидите, в каком ужасном оно положении. Ну, живей!

О Господи, тут Джек как бросится к двери, и жена его поскакала, словно двухгодовалая кобылка. Наконец оба очутились за домом, возле перелаза через изгородь, и принялись высматривать, что не так в небе.

— Послушай, Джек, — говорит ему жена, — ты что-нибудь видишь?

— Лопни мои глаза, ничего, — отвечает он. — Разве только солнце, которое скрылось за облаками. Слава Богу, ничего как будто не стряслось.

— А если не стряслось, Джек, что же такое с Гарри, ведь он всегда все знает?

— Боюсь, это все из-за свадьбы, — говорит Джек. — Между нами, не так уж благочестиво со стороны Молли выходить замуж за проклятого иноверца, и если бы только не… Но теперь уж ничего не поделаешь, хотя даже вот само солнце отказывается смотреть на такие дела.

— Ну, уж что до этого, — говорит жена, заморгав глазами, — раз Гнусу подходит наша Молли, то и слава Богу. Только я-то знаю, в чьих руках будет плетка. И все-таки давай спросим Гарри, что это с солнцем.

Они тут же вернулись в дом и задали Гарри вопрос:

— Гарри, что же такое стряслось? Ведь ты один во всем свете можешь знать, что случилось.

— О! — сказал Гарри и поджал рот в кривой усмешке. — У солнца колики, его всего скрючило, но не обращайте внимания. Я только хотел вам сказать, что свадьба будет еще веселее, чем вы думали, вот и все. — И с этими словами он надел шляпу и вышел.

Что ж, после такого ответа оба вздохнули свободно, и, крикнув Гарри, чтобы он возвращался к обеду, Джек уселся со своей трубкой и хорошенько затянулся, а его жена, не теряя времени, завязала салфетку с пудингом и опустила его в горшок вариться.

Какое-то время все так вот и шло, спокойно и гладко. Джек попыхивал своей трубкой, а жена готовила, стряпала, словом торопилась, как на охоте. Вдруг Джеку, — он все еще сидел, как я и сказал, устроившись поудобнее у очага, — почудилось, будто горшок шевелится, словно пританцовывает. Ему это показалось очень странным.

— Кэтти, — сказал он, — что за чертовщина у тебя в этом горшке на огне?

— Обыкновенный пудинг, и больше ничего. А почему ты спрашиваешь?

— Ого, — говорит он, — разве горшок станет ни с того ни с сего танцевать джигу, а? Гром и молния, погляди-ка на него!

Батюшки! И в самом деле горшок скакал вверх, вниз, из стороны в сторону, такую джигу отплясывал, только держись. Но любому было сразу видно, что он танцует не сам по себе, а что-то там внутри заставляет его выписывать подобные кренделя.

— Клянусь дырками моего нового пальто, — закричал Джек, — там кто-то живой, иначе горшок никогда бы не стал так подпрыгивать.

— О Господи, ты, наверное, прав, Джек. Тут дело нечисто, кто-то забрался в горшок. Вот горе-то! Что же нам теперь делать?

И только она это сказала, горшок как подпрыгнет, точно прима-балерина какая-нибудь. И от такого прыжка, который утер бы нос любому учителю танцев, с горшка слетела крышка, из него собственной персоной выскочил пудинг и ну скакать по комнате, словно горошина на барабане.

Джек стал божиться, Кэтти креститься. Потом Джек закричал, а Кэтти завопила:

— Во имя всего святого, не подходи к нам! Тебя никто не хотел обижать!

Но пудинг направился прямо к Джеку, и тот вскочил сначала на стул, а потом на кухонный стол, чтобы улизнуть от пудинга. Тогда пудинг поскакал к Кэтти, и она во всю глотку стала выкрикивать свои молитвы, а этот ловкий пройдоха пудинг подскакивал и пританцовывал вокруг нее, как будто забавлялся ее испугом.

— Если б только достать мне вилы, — заговорил Джек, — я б ему показал! Я бы всю душу из него вытряс!

— Что ты, что ты! — закричала Кэтти, испугавшись, что в этом деле замешано колдовство. — Давай поговорим с ним по-хорошему. Мало ли, на что еще он способен. Ну, успокойся, — обратилась она к пудингу, — успокойся, миленький. Не трогай честных людей, которые даже не собирались тебя обижать. Ведь это не мы, ей-ей не мы, это старый Гарри Конноли заворожил тебя. Гоняйся за ним, если тебе так уж хочется, а меня, старуху, пожалей. Ну, тише, тише, голубчик, не за что меня так пугать, вот те крест — не за что.

Что ж, пудинг, казалось, внял словам женщины и поскакал от нее опять к Джеку. Но тот, убедившись вслед за женой, что пудинг и впрямь заколдован, а стало быть, разговаривать с ним лучше помягче, решил, подобно жене, обратиться к нему с самыми нежными словами.

— Верьте, ваша честь, — сказал Джек, — моя жена говорит сущую правду. Клянусь здоровьем, мы были бы чрезвычайно благодарны вам, если бы ваша честь немного успокоились. Конечно, мы прекрасно понимаем, не будь вы истинным джентльменом, вы вели бы себя совершенно иначе. Гарри, старый негодник, вот кто вам нужен! Он только-только прошел по этой дороге, и если ваша честь поспешит, вы его вмиг нагоните. Однако, клянусь моим отпрыском, учитель танцев не зря тратил на вас время! Всего хорошего, ваша честь. Гладенькой вам дорожки! Желаю вам не повстречаться со священником или ольдерменом!

Когда Джек кончил, пудинг, казалось, понял его намек и, не торопясь, поскакал к выходу, а так как дом стоял у самой дороги, пудинг сразу же свернул к мосту по тому самому пути, которым только что прошел старый Гарри.

Само собой, конечно, Джек и Кэтти выбежали следом за ним, чтобы посмотреть, куда он пойдет, а так как день был воскресный, то, само собой, конечно, по дороге шло народу больше, чем обычно. Что верно, то верно. И когда все увидели, как Джек и его жена бегут за пудингом, вскоре, наверное, целая округа увязалась за ними.

— Что случилось, Джек Раферти? Кэтти, да скажите наконец, что все это означает?

— Ах, это все мой праздничный пудинг! — ответила Кэтти. — Его заворожили, и вот теперь он спешит по горячим следам за… — но тут она запнулась, не желая произносить имени своего родного брата, — за тем, кто его заворожил.

Этого оказалось достаточно. Встретив поддержку, Джек снова обрел отвагу и говорит Кэтти:

— Ступай-ка ты назад! И, не мешкая, приготовь новый пудинг, да не хуже того, первого. Кстати, вот и Бриджет, жена Пэдди Скэнлена. Она предлагает тебе варить его у них дома. Ведь на своем очаге тебе придется готовить остальной обед. А сам Пэдди одолжит мне вилы, чтобы преследовать нахального беглеца до тех пор, пока с помощью моих верных соседей я не подколю его.

Все согласились с этим, и Кэтти вернулась готовить новый пудинг. А тем временем Джек и добрая половина всех жителей пустились в погоню за тем, первым, прихватив с собою лопаты, заступы, вилы, косы, цепы и прочие орудия, какие только бывают на свете. Однако пудинг несся вперед, делая почти что шесть ирландских миль в час, — неслыханная скорость!

Католики, протестанты, пресвитерианцы — кто только не гнался за ним — и все вооруженные до зубов, как я уже говорил вам. И если б бедняга не так спешил, ему бы плохо пришлось. Но вот он подскочил, и кто-то хотел уже посадить его на вилы, да только пудинг подпрыгнул еще выше, и какой-то проныра, желая отломить от него кусок с другого боку, получил вместо пудинга вилы себе в бок. А Большой Фрэнк Фарелл, мельник из Бэллибултина, получил удар в спину, от которого так завопил, что слышно было, наверно, на другом конце прихода. Кто-то отведал острой косы, кто-то тяжелого цепа, а кто и легкой лопаты, от которой искры из глаз посыпались.

— Куда он идет? — спрашивал один. — Клянусь жизнью, он направляется в молитвенный дом на собрание. Да здравствуют пресвитерианцы, если только он свернет на Карнтолу.

— Душу вынуть из него надо, если он протестант, — орали другие. — Если он повернет налево, на блины раскатать его мало! Мы не потерпим у себя протестантских пудингов!

Ей-богу, добрые соседи вот-вот готовы были из-за этого уже передраться, как вдруг, на их счастье, пудинг свернул в сторонку и стал спускаться по узенькой боковой тропинке, которая вела прямо к дому методистского проповедника. Ну, тут уж все партии принялись единодушно поносить методистский пудинг.

— Да он вовсе методист! — закричало несколько голосов. — Но все равно, кто бы он ни был, а в методистской церкви ему сегодня не бывать. Вот мы ему сейчас покажем! Вперед, ребята, берись-ка за вилы!

И все очертя голову бросились за пудингом, но не так-то просто было схватить его. Они уж думали, что прижали его к церковной ограде, как пудинг вдруг ускользнул от них, махнул через ограду, прыгнул в реку и стал быстро-быстро уплывать, прямо у них на глазах, легкий, будто скорлупка.

А надо вам сказать, что пониже этого места, вдоль самой воды, по обоим берегам речки высилась ограда владений полковника Брэгшоу. И как только преследователи натолкнулись на такое препятствие, они тут же разошлись по домам, все до одного, и мужчины, и женщины, и даже дети, не переставая, однако, ломать себе голову, что это за пудинг такой, куда он идет и что у него на уме.

Конечно, если б Джек Раферти и его жена вздумали поделиться с ними своим мнением, что это Гарри Конноли заворожил пудинг, — в чем они нисколько не сомневались, — бедняге Гарри пришлось бы худо от распаленной страстями толпы. Но у них хватило ума оставить это мнение при себе, — ведь старый холостяк Гарри был верным другом семьи Раферти. И вот, само собой, поползли разные толки: одни говорили одно, другие — другое; партия католиков утверждала, что пудинг ихний, а партия пресвитерианцев отрицала это и настаивала, что нет, он их веры, и все в таком роде.

А тем временем Кэтти Раферти была уже дома и, боясь опоздать к обеду, быстренько приготовила новый пудинг, точь-в-точь такой же, как тот, первый, что убежал. Потом отнесла его к соседке, в дом Пэдди Скэнлена, опустила в горшок и поставила на огонь вариться. Она надеялась, что пудинг будет готов вовремя: ведь они ожидали в гости самого пастора, а тот, как истинный европеец, совсем не прочь был отведать добрый кусок теплого пудинга.

Словом, время летело. Гнус и Молли стали мужем и женой, и более влюбленной парочки, наверное, не встречали. Друзья, приглашенные на свадьбу, прогуливались перед обедом, разделившись на дружественные маленькие кружки, болтали и смеялись. В центре всеобщего внимания был пудинг; все стремились установить его личность, потому что, говоря по правде, о его приключениях толковал, наверное, уже весь приход.

Обед между тем приближался. Пэдди Скэнлен сидел с женой у огня и, устроившись поудобнее, ждал, когда закипит пудинг. Вдруг к ним врывается взволнованный Гарри Конноли и кричит:

— Громом вас разрази, что вы тут делаете!

— А что такое, Гарри? Что случилось? — спрашивает миссис Скэнлен.

— Как что случилось? Ведь солнце-то скрылось совсем, а луна вон уже куда подскочила! Вот-вот начнется светопреставление, а вы тут сидите как ни в чем ни бывало, словно просто дождь идет. Выходите скорее на улицу и поглядите на солнце, говорю я вам! Вот увидите, в каком ужасном оно положении. Ну, живей!

— Постой-ка, Гарри, что это у тебя торчит сзади из-под куртки, а?

— Да бегите скорей! — говорит Гарри. — И молитесь, чтоб не было светопреставления, ведь небо уж падает!

Ей-Богу, трудно даже сказать, кто выскочил первым: Пэдди или его жена — так напугал их бледный и дикий вид Гарри и его безумные глаза. Они вышли из дома и принялись искать, что такого особенного в небе. Смотрели туда, смотрели сюда, но так ничего и не высмотрели, кроме яркого солнца, которое преспокойно садилось, как обычно, да ясного неба, на котором не было ни облачка.

Пэдди и его жена тут же повернули со смехом обратно, чтобы распечь как следует Гарри, — тот и в самом деле был большой шутник, если что взбредет ему в голову.

— Чтоб тебе пусто было, Гарри… — начали было они.

Но больше ничего не успели сказать, так как в дверях столкнулись с самим Гарри. Он вышел, а за ним следом из-под куртки тянулась тонкая струйка дыма, словно из печи.

— Гарри, — закричала Бриджет, — клянусь моим счастьем, у тебя горит хвост куртки! Ты ведь сгоришь! Разве не видишь, как из-под нее дым идет?

— Трижды перекрестись, — проговорил Гарри, продолжая идти и даже не оглядываясь, — ибо пророчество говорит: «скорее наполни горшок до краев…»

Но более ни слова до них не долетело, так как Гарри вдруг начал вести себя как человек, который несет что-то слишком горячее, — так, во всяком случае, можно было подумать, глядя на поспешность его движений и на странные гримасы, которые он строил, удаляясь от них.

— Что бы такое он мог унести под полой куртки, черт возьми? — гадал Пэдди.

— Батюшки, а не стянул ли он пудинг? — спохватилась Бриджет. — Ведь за ним водятся и не такие еще делишки.

И оба тут же заглянули в горшок, но пудинг оказался на месте — цел и невредим. Тогда они еще больше удивились: что же такое в конце концов он унес с собой?

Но откуда им было знать, чем был занят Гарри Конноли, пока они глазели на небо!

Так или иначе, а день кончился. Угощенье было готово, и уже собралось избранное общество, чтобы отведать его. Пресвитер встретился с методистским проповедником еще по дороге к дому Джека Раферти. В предвкушении еды у него разгорелся дьявольский аппетит. Он прекрасно понимал, что может позволить себе этакую вольность, а потому даже настоял, чтобы методистский проповедник обедал с ним вместе. Что ж, в те времена, слава Богу, священнослужители всех вероисповеданий жили в мире и согласии, не то что теперь, ну да ладно.

И вот обед уже подходил к концу, когда сам Джек Раферти спросил Кэтти про пудинг. И не успел спросить, как пудинг тут же явился, большой и важный, как походная кухня.

— Господа, — обращается ко всем Джек Раферти, — надеюсь, никто из вас не откажется отведать по ломтику пудинга. Я имею в виду, конечно, не того плясуна, который пустился сегодня путешествовать, а его славного, добропорядочного близнеца, которого приготовила моя женушка.

— Будь спокоен, Джек, не откажемся! — отвечает пресвитер. — Ты положи-ка вот на эти три тарелки, что у тебя под правой рукой, по хорошему ломтю и пришли сюда, чтоб уважить духовенство, а мы уж постараемся, — продолжал он, посмеиваясь, потому что был большой весельчак и любил поострить, — мы уж постараемся показать всем хороший пример.

— От всего сердца примите мою нижайшую благодарность, господа, — сказал Джек. — Могу поручиться, что в подобных делах вы всегда показывали и, надеюсь, будете показывать нам самый лучший пример. И я только хотел бы иметь более достойное угощение, чтобы предложить его вам. Но мы ведь люди скромные, господа, и, конечно, вам вряд ли удастся найти у нас то, к чему вы привыкли в высшем обществе.

— Лучше яичко сегодня, — начал методистский проповедник, — чем наседка…

«Завтра» — хотел он кончить, но запнулся, потому что, к его великому изумлению, пресвитер вдруг поднялся из-за стола, и не успел проповедник отправить в рот первую ложку пудинга и сказать Джек Робинсон[1], как его пресвитерианское преподобье пустился отплясывать превеселую джигу.

В эту самую минуту вбегает в комнату соседский сын и говорит, что к ним идет приходский священник, чтобы поздравить молодых и пожелать им счастья. И только он сообщил эту радостную весть, как священник уже появился среди пирующих. Однако сей святой отец не знал, что и подумать, когда увидел пресвитера, кружащегося по комнате, словно обручальное колечко. Правда, особенно размышлять ему было некогда, потому что не успел он сесть, как тут вскакивает и методистский проповедник и, сделав руки в боки, этаким залихватским манером пускается вслед за его пресвитерианским преподобьем.

— Джек Раферти, — говорит католический отец (да, между прочим, Джек был его арендатором), — что это все означает? Я просто удивлен!

— И сам не знаю, — говорит Джек. — Отведайте вот лучше этого пудинга, ваше преподобье, чтоб молодым было, чем похвастать: мол, сам святой отец угощался у них на свадьбе. А ежели вы не будете, то и никто не станет.

— Ладно уж, ладно, — соглашается священник, — разве чтоб уважить молодых. Только совсем немного, пожалуйста. Однако, Джек, это настоящий разгул, — продолжал он, отправляя себе в рот полную ложку пудинга. — Что же получается, уже все напились?

— Черта с два! — отвечает Джек. — Сдается мне, эти джентльмены успели хватить где-то раньше, хотя дом мой полон вина. Куда-нибудь уже заглянули. А что я могу поделать…

Но не успел Джек закончить, тут вдруг сам святой отец, — а он был человечек такой прыткий, — как подскочит на целый ярд; и не успел никто глазом моргнуть, как уже все три священнослужителя отплясывали, да так старательно, словно их нанял кто.

Ей-ей, у меня не хватает слов, чтобы описать, что сделалось с добрыми прихожанами, когда они увидели подобные дела. Некоторые давились от смеха, другие отводили в недоумении глаза; большинство считало, что преподобные отцы просто спятили, а все остальные полагали, что они, наверное, прикидываются, как это частенько с ними бывает.

— Вон их! — кричал один. — Можно со стыда сгореть, глядя на таких служителей церкви. Богохульники! Еще совсем рано, а они уже ни на кого не похожи!

— Вот так чертовщина, да что это с ними? — удивлялись другие.

— Можно подумать, их заворожил кто. Святой Моисей, вы только поглядите, какие прыжки выделывает методистский проповедник! А пресвитер-то, пресвитер! Кто бы мог подумать, что он умеет так быстро работать ногами! Ей-богу, он выкидывает коленца и отбивает чечетку не хуже самого учителя танцев Пэдди Хорегана! Смотрите-ка, и священник туда же! Ах, будь ему неладно, ведь не хочет отстать от этих заводил! Да еще в воскресенье, тьфу! Эй, господа, вы что, шуты разве? Пфф, тогда пожелаем успеха!

Но тем было не до шуток, сами понимаете. Представьте же себе, что они почувствовали, когда вдруг увидели, как и сам старый Джек Раферти тоже пустился вприпрыжку вместе с ними, да еще так лихо начал отплясывать, что даже их за пояс заткнул. Право слово, ни одно зрелище не могло бы сравниться с этим. Со всех сторон только и слышались, что смех да подбадривающие крики, все хлопали в ладоши как безумные.

Ну, а когда Джек Раферти бросил резать пудинг и вышел из-за стола, его место сразу же занял старый Гарри Конноли: для того, конечно, чтобы и дальше посылать по кругу пудинг. И только он сел, в комнату вошел — ну кто бы вы думали? — сам Барни Хартиган, волынщик.

К слову сказать, за ним посылали еще днем, но тогда его не застали дома, а потому он не получил вовремя приглашения и не смог прийти раньше.

— Ба! — удивился Барни. — Раненько вы начали, господа! К чему бы это? Но, черт подери, вы не останетесь без музыки, пока есть воздух в моей волынке!

И с этими словами он исполнил для всех «Рыбью джигу», а потом «Поцелуй меня, красотка», — в общем, старался, как мог.

Веселье разгоралось дальше — больше, — ведь старый плут Гарри оставался все время у пудинга, и этого забывать не следует! Быть может, он нарочно не спешил обносить пудингом всех сразу. Первой он предложил невесте, и не успели бы вы ахнуть, как она уже отплясывала рядом с методистским проповедником, а тот, чтобы не отстать от нее, так бойко подпрыгнул, что все просто со смеху покатились. Гарри пришлось это по вкусу, и он решил тут же подобрать партнеров и остальным. Не теряя ни секунды, он роздал всем пудинг, и вот, кроме него самого да волынщика, во всем доме не осталось ни одной пары каблуков, которая не отплясывала бы так старательно, как будто от этого зависела сама жизнь.

— Барни, — не удержался Гарри, — попробуй и ты кусочек этого пудинга! Клянусь, ты в жизни не ел такого вкусного пудинга. Ну же, голубчик! Возьми вот хоть столечко. До чего ж хорош!

— Конечно, возьму, — сказал Барни. — Вот еще, от добра отказываться, не на такого напали. Только не тяни, Гарри! Ведь сам знаешь, руки у меня заняты. Разве это дело, оставлять всех без музыки? Все так хорошо под нее пляшут. Вот спасибо, Гарри! И в самом деле, знаменитый пудинг. Ай, батюшки-светы, что это…

Не успел он это выговорить — и вдруг как подскочит вместе со своей волынкой, как кинется в самую гущу танцующих.

— Ура! Вот это веселье, черт возьми! Да здравствуют жители Бэллибултина! А ну, еще разок, ваше преподобие, поверните-ка вашу даму! Так, на носок, теперь на пятку. Красота! Еще разок! Так! Ура-а-а! Да здравствует Бэллибултин и ясное небо над ним!

Более прискорбного зрелища, чем это, свет еще не видал и, наверное, не увидит. Так я полагаю. Однако худшее их ожидало еще впереди. Когда веселье было в самом разгаре, вдруг посреди танцующих появился — ну кто бы вы думали? — еще один пудинг, такой же проворный и веселенький, как тот первый! Это было уж слишком. Все, в том числе и священники, конечно наслышались о странном пудинге, а многие даже видели его и знали уж наверное, что он был заворожен.

Да, так вот, как я сказал, пудинг протиснулся в самую толпу танцующих. Но одного его появления оказалось достаточно: сначала три преподобных отца, приплясывая, поспешили прочь, а за ними и все свадебные гости вприпрыжечку, скорей, скорей, каждый к своему дому. И все продолжали плясать, нипочем не могли остановиться, хоть убей их.

Ну, право же, разве не грешно было смеяться над тем, как приходский священник приплясывал по дороге к своему дому, а пресвитер и методистский проповедник вприпрыжку скакали в другую сторону.

Словом, все в конце концов доплясали до своего дома и даже не запыхались. Жених с невестой доплясали до кровати. А теперь и мы с вами давайте спляшем.

Только, перед тем как сплясать, чтобы уж все было ясно, я хочу рассказать вам, что, когда Гарри пересекал в Бэллибултине мост, тот, что на две мили пониже ограды владений помещика Брэгшоу, он вдруг увидел плывущий по реке пудинг. Что ж, Гарри, конечно, подождал его и, как сумел, вытащил. Пудинг выглядел совершенно свеженьким, сколько вода ни старалась. Гарри спрятал его под полу своей куртки и, как вы уже, наверное, догадались, весьма ловко подсунул его, пока Пэдди Скэнлен и его жена разглядывали небо. А новый пудинг заколдовал так же просто, как и первый, — напустил на него колдовские чары, и все тут, — ведь всем хорошо было известно, что этот самый Гарри на короткой ноге с бесами.

Что ж, вот я вам и рассказал про приключения спятившего пудинга из Бэллибултина. А что произошло с ним дальше, я, пожалуй, рассказывать не стану, чтоб не соврать вам.

КРОШКА-ЛЕПЕШКА

Шотландская сказка

Вам парни расскажут, как девушек милых

Манили они под окошко.

А я расскажу вам хорошую сказку

Про вкусную крошку-лепешку.

Жили-были старик и старуха. Домик у них был маленький, уютный, на берегу ручья стоял. Люди они были ласковые и веселые, на жизнь им хватало, но работы тоже хватало. Кроме домика и огорода, были у них две сытые коровы, пять кур с петухом, старая кошка и два котенка. Старик смотрел за коровами и курами да в огороде копался, а старуха пряла с утра до ночи.

Вот раз утром, после завтрака, старуха подумала, что надо бы испечь овсяную лепешку на ужин. Взяла доску, на какой тесто раскатывают, да сковородку с ручкой и замесила тесто на две добрые лепешки. А когда они испеклись, положила их перед огнем, чтобы подрумянились хорошенько.

Пока они подрумянивались, старик пришел из хлева и сел в кресло передохнуть. Видит — лепешки лежат. И они показались ему до того вкусными, что он взял одну, разломил пополам и стал жевать.

Как увидела это другая лепешка, тут же решила, что не даст себя съесть. Соскочила на пол и быстро-быстро перекатилась через всю кухню к двери. Старуха увидела, что лепешка из дому катится, и погналась за ней во всю прыть с веретеном в одной руке и пряслицей в другой.

Но старуха была дряхлая, а крошка-лепешка молоденькая. Катилась она куда быстрее, чем бежала старуха, и вот уже пропала из виду за холмом позади дома.

И она все катилась, и катилась, и катилась, пока не подкатилась к большому дому с новой кровлей. Дверь его была открыта. Крошка-лепешка вкатилась в дом и подкатилась к очагу, а в нем яркий огонь горел.

В доме этом жил портной. Он сидел, скрестив ноги, на большом столе у окна, а рядом с ним сидели оба его подмастерья. Все они усердно шили, а жена портного примостилась у окна и чесала лен.

Как завидели все трое портных, что по полу лепешка катится, испугались до смерти. Соскочили со стола и спрятались за спиной у хозяйки. А она им говорит:

— Ну и трусы! Да ведь это просто крошечка-лепешечка. Поднимите ее и разделите между собой. А я вам молочка принесу — лепешку запить.

И она вскочила с места со льном и чесалкой в руках. Тут портной забрал свои большие ножницы, один подмастерье схватил железную мерку, другой — блюдечко с булавками, и все трое погнались за крошкой-лепешкой. Но она от них увернулась и закружилась перед огнем. Потом выскочила за дверь и покатилась по дороге. За ней выскочил портной с ножницами — хотел ее догнать и разрезать пополам, да не сумел. Лепешка катилась быстрей, чем он бежал, и пришлось ему вернуться домой ни с чем.

А лепешка все катилась и катилась, пока не докатилась до маленького домика у дороги. Там сидел ткач за своим станком, а его жена сидела рядом и шерстяные нитки на клубок наматывала. Крошка-лепешка прокатилась мимо ткача. Он вздрогнул и спрашивает жену:

— Глянь-ка, Тибби, это что такое?

А жена обрадовалась, вскочила с места и отвечает:

— Ох, да это крошечка-лепешечка! Откуда она взялась?

— Не важно откуда, Тибби! — говорит ткач. — Хватай ее скорей, жена, хватай!

Да не так-то легко было поймать крошку-лепешку! Жена ткача в нее клубком бросила, ткач старался загнать ее в угол и ударить челноком. Но не вышло их дело — лепешка увертывалась, вертелась, металась туда-сюда как одержимая и наконец выскочила за дверь и покатилась вниз с холма. А жена ткача поглядела ей вслед и говорит:

— Ну, ни дать ни взять шалая корова или овца, когда ей тавро поставят…

И вот крошка-лепешка подкатилась к другому дому. Тут хозяйка масло сбивала. Маслобойка у нее уже была полна до краев, но на донышке кувшина сливки еще оставались. Хозяйка увидела крошку-лепешку и говорит:

— Катись-ка сюда, лепешечка! Вовремя прикатила! Я как раз проголодалась! Сейчас лепешкой со сливками закушу.

Крошка-лепешка вмиг закатилась за маслобойку. Хозяйка кинулась за ней, но впопыхах чуть маслобойку не опрокинула. Пока ее подхватила да пока на место поставила, крошки-лепешки и след простыл. Выкатилась за дверь и скатилась с холма к мельнице.

Мельник тогда просеивал муку в дежу, а как завидел крошку-лепешку, выпрямился.

— Видать, у людей еды хватает, — говорит. — Ишь лепешки-то ихние без призора шляются… Эх, хороши лепешки с сыром! Катись-ка сюда, лепешечка, переночуй у меня!

Но крошке-лепешке вовсе не хотелось попасть к мельнику в зубы. Она повернулась и выкатилась из мельницы. А мельник за ней и гнаться не стал — у него и без того хлопот полон рот был.

И вот крошка-лепешка покатилась прочь. Катилась-катилась и наконец подкатилась к кузнице. Заглянула в дверь, поглядеть, что в кузнице творится.

Кузнец у наковальни стоял, ковал гвозди для подков. Но хоть и был он занят делом, а крошку-лепешку заметил.

— Люблю пропустить стаканчик эля, — говорит, — да румяной лепешечкой закусить. Ну-ка, катись сюда! Добро пожаловать!

Как услышала крошка-лепешка про эль, тотчас повернулась и быстро-быстро выкатилась из кузницы. Кузнец в досаде схватил свой молот и — за ней. А как понял, что лепешки ему не догнать, бросил в нее своим тяжеленным молотом, но не попал.

Потом крошка-лепешка подкатилась к одной ферме. Тут за усадьбой были сложены большие кучи торфа. Лепешка вкатилась в дом и покатилась к очагу. В этом доме хозяин разостлал лен по всему полу и молотил его железным прутом. А хозяйка чесала тот лен, что уже был обмолочен. Фермер увидел лепешку и прямо диву дался.

— Эй, Дженет, гляди! — кричит жене. — К нам лепешка прикатилась. Должно быть, превкусная! Половину съем я.

— А другую половину я, — говорит хозяйка. — Прихлопни ее своим прутом, Сэнди, да поживей. А не то она за дверь выскочит!

Но не тут-то было! Крошка-лепешка перекувыркнулась и закатилась за сундук. Тут Дженет рассердилась на мужа.

— Эх ты, недотепа! — кричит. — Такого пустяка и то сделать не сумел!

Бросила в лепешку своей чесалкой, но тоже не попала. Крошка-лепешка опять перекувыркнулась и выкатилась из дому.

Теперь она покатилась по берегу ручья и наконец подкатилась к небольшому домику, что стоял на вересковой пустоши. Тут хозяйка варила в котле овсянку на ужин, а муж ее у очага сидел и вил соломенные жгуты — корову привязывать. Завидела хозяйка лепешку и крикнула мужу:

— Ох, Джок! Сюда, сюда! Ты все просил испечь тебе лепешку на ужин! Так скорей помоги ее поймать!

— Сейчас, сейчас! — говорит Джок. Вскочил с места и подбежал к жене. — Да где же она? Не вижу!

— Вон там, хозяин, там, под тем стулом! Ты забегай с той стороны, а я с этой!

Джок побежал в темный угол, да второпях споткнулся о стул и грохнулся на пол, а крошка-лепешка перепрыгнула через него и, ухмыльнувшись, скрылась за дверью.

Тут она сначала покатилась по пустоши, поросшей дроком, потом — вверх по холму. И когда перевалила через него, подкатилась к хижине пастуха, что стояла на другом склоне холма.

Пастух и все его домочадцы сидели за столом — овсяную кашу ели. А хозяйка выскребала ложкой донышко чугунка. Завидела она лепешку и даже ложки до рта не донесла.

— Спаси нас и сохрани! — кричит. — Глядите! Крошка-лепешка прикатила, у нашего огонька погреться хочет.

А муж ей на это кричит:

— Захлопни дверь и лови ее! Сейчас мы ее поймаем! Овсянку лепешкой закусим!

Но крошка-лепешка не стала дожидаться, пока дверь захлопнут. Повернулась и — наутек, а пастух и его жена и детишки погнались за ней с ложками в руках. Вскоре пастух понял, что не догнать ему лепешки. Бросил в нее своей шапкой и чуть не попал. Но крошка-лепешка опять увернулась и немного погодя подкатилась к другому дому, где люди уже спать ложились.

Хозяин раздевался, а хозяйка заботливо выметала золу из очага.

— Это что? Лепешка? — вскричал хозяин. — Чего лучше! За ужином-то я не наелся досыта — миска с похлебкой не больно велика была.

А жена ему на это:

— Так лови лепешку! И я бы кусочек съела. Скорей! Скорей! Брось на нее куртку, а не то укатится!

Хозяин бросил свою куртку на крошку-лепешку и чуть ее не раздавил. Она уже едва дышала, бедняжка, вся потом обливалась, но все-таки ухитрилась выпутаться из куртки и выкатилась за дверь.

И опять она покатилась прочь, а хозяин со всех ног погнался за ней — даже куртки надеть не успел. Уже темнело, а он все гнался да гнался за крошкой-лепешкой и по полям, и между стогами, и по порослям дрока, но вдруг потерял ее из виду. Без куртки ему холодно стало, и он скоро вернулся домой.

А бедная крошка-лепешка подумала — не спрятаться ли ей под дроковым кустиком да не пролежать ли там до утра? Но уже совсем стемнело, и она не разглядела лисьей норы, что была рядом. И вот крошка-лепешка скатилась прямехонько в лисью нору. А лиса ей очень обрадовалась — она уже два дня ничего не ела.

— Добро пожаловать! — крикнула лиса и схватила лепешку зубами.

Ну, тут бедненькой крошке-лепешке и конец пришел.

Вот как оно бывает в жизни: люди думали, что крошка-лепешка сейчас попадет им в руки. А досталась она лисе.

ВОДА ЗАПЕРТА

Английская сказка

Давным-давно в местечке недалеко от Тавистока жили в услужении две бедные девушки. Одну звали Бет, другую Молли.

А надобно заметить, что не было в ту пору в Девоншире ни одного дома, в котором не водились бы домовики, гномы или какая-нибудь другая мелочь. Одни походили на хилтонского домовика, другие вовсе ни на кого не походили.

Бет и Молли были милые, славные девушки и очень любили танцевать. И вот что люди заметили: их подружки, бывало, плачут: у одной высокого гребня нет, у другой — новых атласных лент, у той — разноцветных кружев. Только Бет с Молли не горюют: что хотят, то и купят у коробейника — видно, водились у них денежки. Сколько ни пытались выведать, где они их берут, все напрасно. Умные девушки знали: откроешь роток — порхнет счастье за порог. Вот они никому ничего и не говорили.

А дело было простое: вечером, когда все в доме стихнет, ставили девушки в закуток у печки ведро с чистой водой. Ну, конечно, утром ведро пустое, а на дне блестит серебряная монетка.

Вот однажды танцевали Бет с Молли чуть не до петухов, прибежали домой, легли спать, а про ведро с водой забыли. Только стали засыпать, вдруг Бет села на кровати в испуге. Слышит, внизу как будто сотни маленьких кулачков в дверь колотят. Прислушалась — пищат хором тоненькие голоса:

— Вода заперта! Вода заперта!

— Слышишь, Молли, — шепчет Бет, толкая подружку. — Это домовики. Воду-то мы забыли налить.

Натянула Молли одеяло на уши и говорит: пусть хоть все домовики Девоншира умрут от жажды, ни за что она не вылезет из своей теплой, мягкой постельки.

Слушала Бет, слушала, как стучали домовики, не выдержала и встала. Темень такая, хоть глаз выколи; спустилась на кухню, ничего не видать, слышит только, тоненькие голоса пищат и по углам тихое шуршанье. Нащупала она ведро, налила воды. По углам громче зашуршало, и голоса стали разборчивей. Спорят домовики, как бы наказать Молли за жестокосердие, надо же такое брякнуть: пусть все домовики Девоншира умрут от жажды; поленилась встать из теплой, мягкой постельки, лежебока.

Один домовик говорит — вздуть бы ее хорошенько, другой — дурнушкой сделать. Наконец порешили: пусть будет Молли семь лет хромоножкой, не танцевать ей теперь на вечеринках и ярмарках. Да, хуже наказания для Молли, пожалуй, и не придумаешь.

— Через семь лет чары рассеются, надо только коснуться ноги волшебным цветком, — громко сказал один домовик, нарочно, чтобы Бет услышала. — Растет он у нас в девонширских лесах и называется… — Тут домовик секунду помолчал и медленно, внятно вымолвил: — Бусти-густи-цередис.

— Бусти-густи-цередис, бусти-густи-цередис, — хором заверещали домовики.

Услыхала Бет это ужасное заклятие и, понятное дело, сильно перепугалась, но все-таки запомнила спасительное слово — ведь без него Молли на всю жизнь останется хромоножкой. Идет по лестнице и твердит: «Бусти-густи-цередис, бусти-густи-цередис». Поднялась наверх и давай Молли будить: наутро хоть одна да вспомнит, как называется цветок. Но сколько ни трясла подружку, та еще крепче заворачивалась в одеяло.

Само собой, встала Молли на другой день хромоножкой. А Бет, как ни старалась, не могла вспомнить волшебные слова. Не знала Бет, чем помочь подружке, а как увидела на дне пустого ведра серебряную монетку, даже заплакала от огорчения.

Стала Молли с тех пор хромоножкой. Ничего, утешала ее Бет, это ведь не на всю жизнь, всего на семь лет. Как сказали домовики, так по их слову и сделалось: не могла больше Молли танцевать на ярмарках, не ходила на деревенские вечеринки. А тут еще Бет перешла к другим хозяевам. Совсем худо стало бедняжке.

И вот один раз, когда семь лет заклятья были уже на исходе, шла хромоножка Молли по лугу далеко от дома. Вдруг видит, растет большой гриб. Нагнулась, чтоб сорвать, откуда ни возьмись, подскочил к ней смешной крохотный мальчишка. Крикнул слово, которого Молли отродясь не слыхала, и ударил ее по больной ноге каким-то незнакомым цветком.

— Бусти-густи-цередис! — крикнул мальчишка еще раз.

Молли испугалась и, позабыв про хромоту, во всю прыть бросилась бежать домой.

С этого дня она перестала хромать и опять сделалась лучшей плясуньей во всем Девоншире.

ВОЛЫНЩИК И ПАК

Ирландская сказка

Давным-давно жил в Данморе, что в графстве Голуэй, один придурковатый паренек. Он страсть как любил музыку, а выучить больше одной песенки так и не сумел. Песенка эта называлась «Черный бродяга». Разные господа часто приглашали его для увеселения, и он получал за это немалые денежки.

Как-то раз поздно вечером волынщик этот возвращался из дома, где происходили танцы. Он был порядком навеселе. Поравнявшись с мостиком, от которого было рукой подать до материнского дома, он нажал на свою волынку и заиграл «Черного бродягу».

Тут сзади к нему подкрался пак и перебросил его к себе на спину. У пака были длинные рога, и волынщик крепко ухватился за них.

— Сгинь, гнусная скотина! — крикнул он. — Отпусти меня домой! У меня в кармане десятипенсовик для моей матушки. Ей нужен нюхательный табак.

— Наплевать мне на твою мать, — сказал пак. — Держись лучше! Если упадешь, свернешь себе шею и загубишь свою волынку. — А потом добавил: — Сыграй-ка мне «Шан Ван Вохт»!

— Но я не умею, — отвечал волынщик.

— Не важно, умеешь или нет, — говорит пак, — начинай, и я тебя научу.

Волынщик задул в свою волынку, и такая мелодия у него получилась, что он и сам удивился:

— Ей-Богу, ты замечательный учитель музыки! Ну, а куда ты меня тащишь, скажи?

— Сегодня ночью на вершине Скалы Патрика в доме банши[2]большое торжество, — говорит пак. — Вот я туда тебя и несу, чтоб ты нам поиграл. И поверь моему слову, тебе неплохо заплатят за труды!

— Вот здорово! Значит, ты избавишь меня от путешествия, — сказал волынщик. — А то, видишь ли, отец Уильям наложил на меня эпитимию: велел совершить паломничество к Скале Патрика, потому что на последний Мартынов день я стащил у него белого гусака.

Пак стрелой пронес его над холмами, болотами и оврагами, пока не достиг вершины Скалы Патрика. Тут он трижды топнул ногой, тотчас растворилась огромная дверь, и они вместе прошли в великолепную комнату.

Посреди комнаты волынщик увидел золотой стол, вокруг которого сидело чуть ли не сто старых банши. Они все разом поднялись и произнесли:

— Сто тысяч приветствий Ноябрьскому Паку! Кого это ты с собой привел?

— Лучшего волынщика во всей Ирландии, — ответил пак.

Одна банши топнула ногой, тотчас в боковой стенке открылась дверь, и волынщик увидел… кого бы вы думали? Да того самого белого гусака, которого он стащил у отца Уильяма.

— Но ей-Богу же, — воскликнул волынщик, — мы с моей матушкой до последней косточки обглодали этого гуся! Только одно крылышко я дал Рыжей Мэри. Она-то и сказала пастору, что это я украл гуся.

Гусак прибрал со стола, а пак сказал:

— Сыграй-ка этим дамам!

Волынщик начал играть, и банши пошли танцевать. Они отплясывали, пока у них не подкосились ноги. Тогда пак сказал, что нужно заплатить музыканту, и каждая банши вытащила по золотому и вручила волынщику.

— Клянусь зубом святого Патрика, — сказал волынщик, — теперь я богат, точно сын лорда!

— Следуй за мной, — сказал пак, — я отнесу тебя домой.

И они тут же вышли. Только волынщик приготовился усесться верхом на пака, как к нему подошел белый гусак и подал ему новую волынку.

Пак быстренько донес волынщика до Данмора и сбросил его возле мостика. Он велел ему сразу отправляться домой и на прощанье сказал:

— Теперь у тебя есть две вещи, которых не было прежде, — это разум и музыка.

Волынщик дошел до материнского дома и постучался в дверь со словами:

— А ну, впусти-ка меня! Я теперь разбогател, словно лорд, и стал лучшим волынщиком во всей Ирландии!

— Ты просто пьян, — сказала мать.

— Да нет же, — говорит волынщик, — и капли во рту не было!

Когда мать впустила его, он отдал ей все золотые монеты и сказал:

— Погоди еще! Послушай, как я теперь играю.

И он задул в новую волынку, но вместо музыки у него получилось, будто все гусыни и гусаки Ирландии принялись гоготать разом. Он разбудил соседей, и те принялись потешаться над ним, пока он не взялся за свою старую волынку и не исполнил им мелодичную песенку. А потом он рассказал им, что с ним приключилось в эту ночь.

На другое утро мать пошла полюбоваться на золотые монеты, однако на их месте она увидела лишь сухие листья, и больше ничего.

Волынщик отправился к пастору и рассказал ему всю историю, но пастор ни одному слову его не захотел верить, пока он не взялся за новую волынку, из которой полилось гоготанье гусаков и гусынь.

— Прочь с глаз моих, воришка! — возопил пастор.

Но волынщик и с места не сдвинулся. Он приложил к губам старую волынку — чтобы доказать пастору, что он рассказал ему чистую правду.

С тех пор он всегда брал только старую волынку и исполнял на ней мелодичные песенки, и до самой его смерти не было в целом графстве Голуэй лучшего волынщика, чем он.

ЗОЛОТОЕ ДЕРЕВЦЕ И СЕРЕБРЯНОЕ ДЕРЕВЦЕ

Шотландская сказка

В стародавние времена жила-была маленькая принцесса по имени Золотое Деревце, и была она такая красавица-девочка, какой свет не видывал.

Мать ее умерла. Отец нежно любил дочку и всячески старался ей угодить, так что она жила очень счастливо. Но вот король вздумал снова жениться, и тогда настали для принцессы тяжелые дни.

Вторая жена короля, — а ее, как ни странно, звали Серебряное Деревце, — тоже была красавица, но уж очень завистливая. Вечно она боялась увидеть женщину, что затмит ее своей красотой. Падчерицу она сразу невзлюбила за ее прекрасное лицо, и когда глядела на нее, все себя спрашивала: «Неужто люди думают, что Золотое Деревце краше меня?» Да она в глубине души и сама так думала, а потому часто обижала падчерицу.

Как-то раз, когда принцесса Золотое Деревце уже совсем выросла и стала девушкой на выданье, она вместе с мачехой пошла погулять в одно глубокое ущелье. На дне этого ущелья под деревьями был небольшой родник, и вода в нем была такая прозрачная, что хорошо отражала лицо каждого, кто над ним наклонялся. Гордая королева любила ходить к этому роднику и смотреть на свое отражение.

В тот день она опять наклонилась над родником и увидела, как в нем почти у самой поверхности воды снует маленькая форель.

— Форель, форель, ответь мне на один вопрос, — сказала ей королева. — Правда, что краше меня нет женщины на свете?

— Есть! — быстро ответила форель и подпрыгнула над водой, чтобы поймать мушку.

— Кто же это? — спросила королева в досаде. Ведь она ожидала совсем другого ответа.

— Конечно, падчерица твоя, принцесса Золотое Деревце, — ответила форель.

Лицо у завистливой королевы потемнело от гнева, и она бросила такой злобный взгляд на падчерицу — та собирала цветы невдалеке, — что рыбка испугалась и нырнула поглубже.

«А вдруг люди тоже скажут, что эта девчонка краше меня!» — думала королева. И она так разозлилась, что совсем потеряла власть над собой. Вернулась домой, убежала в свою спальню и бросилась на кровать, жалуясь, что тяжело заболела.

Напрасно принцесса Золотое Деревце спрашивала мачеху, что с нею и чем можно ей помочь. Королева не позволяла падчерице даже дотронуться до нее и отталкивала ее от себя, словно что-то мерзкое. Наконец, принцесса, очень опечаленная, вышла из королевской спальни и оставила мачеху одну.

Вскоре вернулся с охоты король и сразу же спросил про жену. Ему сказали, что она внезапно занемогла и лежит в своей опочивальне. К ней уже вызывали придворного лекаря, но ни он, ни другие люди не могут понять, что с ней такое.

Король очень встревожился, потому что любил жену. Он подошел к ее постели и спросил, как она себя чувствует и что надо сделать, чтобы облегчить ее страдания.

— Ты можешь сделать лишь одно, — ответила королева резким голосом, — но хотя только это может меня спасти, я хорошо знаю, что ты не согласишься.

— Неправда! — сказал король. — Я не заслужил этих слов. Ты знаешь, что я готов дать тебе все — даже половину своего королевства.

— Так дай мне съесть сердце твоей дочери! — вскричала королева. — А если не дашь, я умру, умру очень скоро!

Она проговорила это так горячо и так странно посмотрела на мужа, что бедный король сразу подумал: «Да она помешалась!»

Не зная, что делать, он, растерянный, вышел из спальни и пошел по коридору. И вдруг вспомнил: как раз в этот самый день сын одного могущественного короля приехал из заморской страны свататься к его дочери.

«Вот и хорошо! — подумал король. — Этот брак мне по душе, и я нынче же прикажу сыграть свадьбу. Дочь моя покинет нашу страну здравой и невредимой. А я отправлю человека в горы с приказом убить козла. Сердце этого козла я велю сварить и пошлю жене. Может, она тогда исцелится от своего безумия».

И вот он призвал к себе заморского принца и сказал ему, что королева внезапно занемогла. От болезни разум у нее помутился, и она возненавидела принцессу. Так что если Золотое Деревце согласна, то лучше всего сыграть свадьбу сегодня же. Тогда странная болезнь королевы, может быть, и пройдет.

Принц очень обрадовался, что невеста досталась ему так легко, а Золотое Деревце тоже была рада расстаться с мачехой, что ее так ненавидела. И вот свадьбу сыграли в тот же день, и молодые отправились за море, на родину принца.

Тогда король послал человека в горы с приказом убить козла, а когда тот вернулся, велел сварить сердце этого козла и отослал его на серебряном блюде в спальню королевы. Злая женщина поверила, что это — сердце ее падчерицы. Съела его и сразу же встала с постели совсем здоровая.

Между тем замужество принцессы оказалось очень удачным. Муж ее, принц, был богатый, могущественный властитель и души в ней не чаял. Так что жили они в любви и согласии.

Почти целый год прошел мирно и тихо. Принцесса счастливо жила в своем новом доме. А королева тоже была довольна — ведь она думала, что падчерицы ее нет на свете.

Но вот королева как-то раз снова пошла гулять в ущелье к роднику, чтобы посмотреть на свое отражение в воде.

И случилось так, что в роднике опять сновала та же маленькая форель, что плавала тут в прошлом году. Тщеславной королеве опять захотелось задать ей вопрос, — она думала, что теперь-то уж услышит желанные слова. И вот она наклонилась над водой и спросила:

— Форель, форель, правда, что краше меня нет женщины на свете?

— Нет, есть! — напрямик ответила форель.

— А кто же краше меня? — спросила королева и даже побледнела — до того ей было досадно, что у нее есть какая-то соперница.

— Конечно, падчерица твоего величества, принцесса Золотое Деревце! — ответила форель.

Тут королева сразу успокоилась.

— Ну, если даже и так, — сказала она, — то люди теперь уже не могут на нее любоваться. Ведь скоро год, как она умерла. Я съела ее сердце за ужином.

— Ты в этом так уверена, королева? — спросила форель, и глазки ее заблестели. — А по-моему, она год назад вышла за доблестного молодого принца, что явился просить ее руки, и в тот же день уехала с ним за море в его страну.

Как услышала королева эти слова, затряслась от злости. Теперь она поняла, что муж ее обманул. Она встала с колен и пошла прямо домой, во дворец, всячески стараясь скрыть свою ярость. И вот она попросила короля приготовить королевскую ладью.

— Я хочу съездить навестить свою милую падчерицу, — сказала она. — Ведь мы так давно не виделись!

Король удивился этой просьбе, но в то же время обрадовался, что королева перестала ненавидеть его дочь. И он приказал подготовить королевскую ладью к плаванию.

Вскоре ладья уже летела по волнам, и нос ее был повернут к той стране, где жила принцесса Золотое Деревце. За рулем сидела сама королева. Она знала, куда надо направлять ладью, и так спешила поскорее прибыть на место, что никому не давала сесть за руль.

Случилось так, что в тот день принцесса Золотое Деревце осталась дома одна — муж ее уехал на охоту. Она сидела у окна и смотрела на море, как вдруг увидела, что к пристани на всех парусах летит ладья. Принцесса сразу же узнала ее и догадалась, кто в ней сидит.

Тут она чуть не помешалась от страха, — ведь она знала, что не с добром едет к ней королева. Принцесса отдала бы все на свете, чтобы муж ее был дома, но он еще не вернулся с охоты. В отчаянии она побежала в людскую к слугам.

— Ох, что мне делать, что делать? — стонала она. — Я вижу, как по морю плывет к нам ладья моего отца, и знаю, что в ней сидит моя мачеха. А уж она постарается меня убить — ведь она ненавидит меня пуще всего на свете!

Слуги очень любили свою молодую госпожу, потому что она всегда была к ним добра. Они увидели, как бедняжка испугалась, услышали ее жалобы и все столпились вокруг нее, словно затем, чтобы оградить ее от беды.

— Не пугайся, принцесса, — говорили они. — Если понадобится, мы будем защищать тебя до последней капли крови. Но чтобы мачеха твоя не околдовала тебя злыми чарами, мы запрем тебя в большой кладовой, той, что с решетками на окнах. Там она до тебя не доберется.

Надо сказать, что кладовая находилась в боковом крыле замка и дверь у нее была такая прочная, что взломать ее было невозможно. Принцесса знала, что, когда за нею запрут эту толстую дубовую дверь, злая мачеха не сможет ей ничем повредить.

И вот она спряталась в кладовой с решетками на окнах, и слуги заперли ее там.

А королева Серебряное Деревце сошла на берег и направилась к воротам замка. Навстречу ей вышел слуга, и она приказала ему проводить ее к принцессе. Но он только низко поклонился и ответил, что не может выполнить ее приказ, потому что принцесса заперта в кладовой и выпустить ее оттуда нельзя, так как никто не знает, где ключ от двери.

Это была правда: никто в замке и в самом деле не знал, где ключ от кладовой, потому что старик дворецкий привязал его к ошейнику любимой овчарки принца и послал собаку в горы за хозяином.

— Так проводи меня до двери этой кладовой, — приказала королева. — Я хоть одним словечком перемолвлюсь со своей милой дочерью!

И слуга повиновался — он думал, что в этом ничего опасного нет.

— Если ключ и вправду потерян, — сказала злая королева, когда они подошли к толстой дубовой двери, — и ты не можешь выйти ко мне, дорогая моя Золотое Деревце, так хоть просунь свой мизинчик в замочную скважину — мне так хочется его поцеловать!

И принцесса, не чуя беды, просунула свой мизинчик в замочную скважину. Но беда пришла! Вместо того чтобы поцеловать крошечный пальчик принцессы, мачеха уколола его отравленной иглой. А яд в этой игле был такой сильный, что бедная принцесса не успела даже вскрикнуть — замертво рухнула на пол.

Королева услышала, как она упала, и улыбнулась, очень довольная. «Ну, теперь я смогу сказать, что краше меня нет женщины на свете!» — прошептала она.

Она вернулась к слуге, что ожидал ее в конце коридора, и сказала ему:

— Я уже поговорила со своей дочерью, а теперь хочу вернуться домой.

Слуга почтительно проводил ее до ладьи, и королева пустилась в обратный путь.

Люди в замке и не подозревали, какая беда случилась с их хозяйкой, пока принц не вернулся домой с охоты. В руке у него был ключ от кладовой — его принесла овчарка.

Принцу рассказали, что в гости приезжала королева Серебряное Деревце, а принцесса от нее спряталась. Но он на это только рассмеялся и сказал слугам, что они поступили правильно. Потом он быстро поднялся по лестнице, чтобы открыть кладовую и выпустить на волю жену.

Но до чего же он испугался, когда отпер дверь и увидел, что жена его лежит на полу и не дышит! Чуть не обезумел от гнева и горя.

Тот яд, каким королева отравила падчерицу, сохранял мертвые тела нетленными. Шло время, а принцесса по-прежнему лежала, как живая. Принц не стал ее хоронить, а положил на покрытое шелком ложе и оставил в кладовой, чтобы иногда приходить и смотреть на нее.

Однако он так страдал от одиночества, что скоро женился во второй раз. Вторая жена оказалась такой же доброй и ласковой, как и первая, и она тоже стала жить с ним в ладу и согласии. Но кое-что все-таки не давало ей покоя.

Она знала, что в замке, в самом конце одного коридора, есть комната, куда ей войти нельзя, ибо ключ от нее принц всегда носит при себе. Не раз она спрашивала мужа про эту комнату, но он уклонялся от ответа, и она перестала спрашивать, чтобы он не подумал, что она ему не доверяет.

Но однажды принц позабыл запереть дверь в кладовую, и его вторая жена вошла в нее, — ведь муж не запрещал ей туда входить. И вот она увидела принцессу Золотое Деревце на ложе, покрытом шелковым покрывалом. Казалось, будто она спокойно спит.

«Умерла она или только уснула?» — подумала вторая жена принца. Она подошла к ложу и стала разглядывать принцессу Золотое Деревце. Но вдруг заметила в ее мизинчике иголку и сразу обо всем догадалась, — ведь она была искусной врачевательницей.

«Тут свершилось злое дело, — подумала она. — Бьюсь об заклад, что эта игла отравлена, а если нет, так, значит, я ничего не понимаю в людских недугах». И она осторожно вытащила иглу.

Золотое Деревце открыла глаза, пришла в себя и вскоре рассказала второй принцессе обо всем, что с нею случилось.

Надо сказать, что если королева Серебряное Деревце была завистницей, то вторая жена принца была ничуть не завистлива и не ревнива. Она выслушала принцессу Золотое Деревце и радостно захлопала в ладоши.

— Ох, как обрадуется принц! — воскликнула она. — Хоть он и женился на мне, но я знаю, что тебя он любит больше.

В тот вечер принц возвратился домой с охоты усталый и печальный. Вторая принцесса сказала правду: хоть он и привязался к ней, но всегда тосковал по своей первой жене — не мог ее разлюбить.

— Какой ты печальный! — сказала вторая принцесса, когда вышла ему навстречу. — Чем могу я вызвать улыбку на твоем лице?

— Ничем, — устало ответил принц и отложил в сторону свой лук.

Он так тосковал, что был не в силах притворяться веселым.

— Нет, смогу! — возразила вторая принцесса, лукаво улыбаясь. — Смогу, если верну тебе Золотое Деревце. А я ее верну! Ступай — ты найдешь ее живую и здоровую в кладовой с решетками на окнах.

Принц, не говоря ни слова, побежал наверх. И вот он увидел свою возлюбленную жену Золотое Деревце. Она сидела на ложе, покрытом шелком, и улыбалась ему.

Он так обрадовался, что обнял ее и принялся целовать, а про вторую принцессу совсем забыл. Но она пришла за ним следом и теперь стояла на пороге и радовалась счастью супругов. Ведь оно было делом ее рук. Она как будто совсем не думала о себе.

— Я знаю, что ты всегда тосковал о Золотом Деревце, — сказала она. — И так оно и должно быть. Ведь ее ты полюбил первую, и раз уж она ожила, я уеду домой к своим родным.

— Нет, не уедешь, — возразил принц. — Ты останешься с нами. Ведь это ты вернула ее мне. Золотое Деревце станет твоей самой задушевной подругой.

Так оно и вышло. Принцесса Золотое Деревце и вторая принцесса подружились и полюбили друг друга, как родные сестры. Казалось, будто они от рождения не разлучались.

Прошел еще год. Но вот как-то раз вечером королева Серебряное Деревце опять пришла в ущелье, чтобы посмотреть на свое отражение в воде родника. И опять в воде плавала маленькая форель.

— Форель, форель, — шепнула ей королева, — правда, я самая красивая женщина на свете?

— Вовсе нет! — ответила форель.

— А кто же, по-твоему, самая красивая? — спросила королева, и голос ее задрожал от досады и ярости.

— Я тебе уже два года назад назвала ее имя, — ответила форель. — Конечно, это принцесса Золотое Деревце.

— Но ведь она умерла! — со смехом воскликнула королева. — Уж теперь-то ее наверное нет в живых! Ровно год назад я уколола ее в мизинец отравленной иглой и своими ушами слышала, как она, мертвая, рухнула на пол.

— Ну, а я не уверена, что она умерла, — возразила форель и, ни слова больше не вымолвив, нырнула в глубь родника.

А королева потеряла покой с того дня, как услышала загадочные слова форели. Наконец она опять попросила мужа подготовить королевскую ладью к плаванью. Она-де хочет навестить свою падчерицу.

Король охотно приказал подготовить ладью, и все потом было так, как было год назад.

Королева сама села за руль, и когда ладья стала приближаться к берегу, ее увидела и узнала принцесса Золотое Деревце.

Принц и на этот раз был на охоте, и принцесса в ужасе побежала к своей любимой подруге.

— Ох, что мне делать, что делать? — застонала она. — Я вижу, плывет ладья моего отца и знаю, что в ней сидит моя жестокая мачеха. Она опять попытается меня убить, как пыталась раньше. Ох, давай убежим в горы!

— Нет, не надо, — возразила вторая принцесса и обняла трепещущую подругу. — Я не боюсь твоей мачехи. Пойдем со мной, встретим ее на берегу.

И вот они обе пошли на берег, а королева Серебряное Деревце как увидела свою падчерицу, притворилась, что очень обрадовалась ей. Она выскочила из ладьи и протянула падчерице серебряный кубок с вином.

— Это редкое вино — оно вывезено из восточных стран, — сказала королева. — Я привезла с собой фляжку — хочу выпить с тобой кубок дружбы.

Принцесса Золотое Деревце была женщина кроткая и учтивая. Она уже протянула было руку к кубку, но вторая принцесса помешала ей, встав между ней и королевой.

— Нет, госпожа, — сказала она, строго глядя королеве прямо в лицо, — в нашей стране такой обычай: тот, кто предлагает другому выпить кубок дружбы, должен первый отпить из него.

— Что ж, это я охотно сделаю, — отозвалась королева и поднесла к губам кубок.

Но вторая принцесса пристально следила за королевой и заметила, что она ни капельки не отпила. Тогда вторая принцесса сделала шаг вперед и, как бы нечаянно, подтолкнула дно кубка плечом. Часть вина брызнула на лицо королевы, часть попала ей в рот.

Так она сама запуталась в своих сетях. Ведь она отравила вино таким сильным ядом, что едва проглотила несколько капель, как упала мертвая к ногам принцесс.

Никто о ней не жалел — она заслужила свою участь. Ее спешно похоронили в уединенном месте, и вскоре все о ней позабыли.

А принцесса Золотое Деревце счастливо и мирно жила вместе с мужем и подругой до конца дней своих.

КОЛОДЕЦ НА КРАЮ СВЕТА

Английская сказка

Давным-давно жила бедная девушка с мачехой. Раз дает ей мачеха решето и велит принести воды из колодца, того, что на краю света.

— И смотри, — говорит, — полное принеси.

Опечалилась девушка: где найти колодец, что на краю света, да и как воду решетом зачерпнуть? Пустилась, однако, в путь. Идет, и так у нее тяжело на сердце. Кого ни спросит, где тот колодец, никто не знает, хоть назад возвращайся. Вдруг повстречалась ей сгорбленная старушка.

— Скажите, пожалуйста, — спросила девушка, — вы не знаете, как найти колодец, что на краю света?

— Знаю, доченька, — ласково ответила старушка и показала ей дорогу к колодцу.

Поблагодарила девушка, пошла, как было велено. И нашла колодец, что на краю света.

Но конечно, дело на этом не кончилось.

Черпает девушка решетом воду, а вода обратно выливается, к тому же холодная-прехолодная. Сколько раз черпала — не сосчитать.

Села девушка на край колодца и заплакала.

Вдруг слышит, чей-то скрипучий голос спрашивает:

— Что с тобой, милая девушка?

Подняла она голову: сидит рядом огромная лягушка и глазища на нее таращит.

— Что ты плачешь? — повторил тот же голос.

Поняла девушка — это лягушка ее спрашивает.

— Как же мне не плакать, — отвечает она сквозь слезы.

И рассказала лягушке, как долго искала колодец, нашла наконец, да никак не может воды в решето набрать. А мачеха непременно велела полное принести.

— Обещай исполнить все, о чем попрошу этой ночью, — говорит лягушка. — Я твоему горю помогу.

— Как же ты мне можешь помочь?

— Научу решетом воду черпать.

Вид у лягушки был нестрашный. «Что плохого может сделать простая лягушка?» — подумала девушка и дала обещание.

Мохом заткни и глиной замажь,

Вот и исполнишь мачехи блажь, —

проквакала лягушка и — плюх! — нырнула в темную холодную воду колодца, что на краю света.

Сделала девушка, как сказала лягушка: нарвала мху, заткнула дырки в решете и аккуратно глиной замазала. Подсохла глина на солнце, зачерпнула девушка холодной-прехолодной воды, а вода и не выливается. Набрала полное решето и, довольная, пошла домой. Обернулась на прощание, взглянула последний раз на колодец, а лягушка высунула голову и проскрипела вдогонку:

— Не забудь свое обещание!

— Не забуду, — ответила девушка и опять подумала: «Что плохого может сделать простая лягушка?»

Обратная дорога показалась ей не такой длинной. Пришла девушка домой и принесла мачехе решето, полное воды из колодца, что на краю света.

Сидят обе вечером у очага, вдруг слышат, кто-то в низ двери стучится. И чей-то голос говорит:

Дверь отопри, мое солнце,

Друг единственный мой!

Помнишь, о чем у колодца

Мы говорили с тобой?

Мачеха, конечно, удивилась, а девушка сразу смекнула, кто к ним пожаловал.

Рассказала все мачехе, та и говорит:

— Раз обещала, должна исполнить обещанное. Пойди, отвори дверь.

Встала девушка, отворила дверь, а на крыльце, конечно, лягушка — огромная, мокрая, вода с нее ручьями льется и по ступенькам на дорогу течет.

Прыгнула лягушка в комнату, девушка пошла к своему креслу, лягушка — за ней. Вылупила на нее глаза и скрипит:

Возьми меня на колени,

Друг единственный мой!

Помнишь, о чем у колодца

Мы говорили с тобой?

Не очень-то приятно брать на колени мокрую, холодную лягушку. А мачеха опять говорит:

— Раз обещала, должна исполнить обещанное.

Села девушка в кресло, взяла лягушку к себе на колени. А лягушка такая мокрая, такая холодная — девушку холод до костей пробрал, платье с фартуком насквозь промокли. Целый час так сидели, потом лягушка и говорит:

Скорее меня накорми,

Друг единственный мой!

Помнишь, о чем у колодца

Мы говорили с тобой?

Накормить гостя — дело приятное. Встала девушка с кресла, посадила туда лягушку, а вода с нее так и течет — целая лужа натекла на полу. Плеснула девушка молока в блюдце, накрошила хлеба и накормила лягушку.

Поела гостья — и опять свое:

Возьми меня с собой в постель,

Друг единственный мой!

Помнишь, о чем у колодца

Мы говорили с тобой?

Ох, как не хотелось девушке брать с собой в постель мокрую, холодную лягушку. А мачеха говорит:

— Раз обещала, должна исполнить обещанное.

Нечего делать, положила девушка лягушку к себе в постель поближе к стенке, сама легла с краешку. Лежит, пошевельнуться не смеет, упаси бог до холодной лягушки дотронуться. Всю ночь глаз не сомкнула.

Едва только за окном забрезжило, проснулась лягушка и говорит:

Голову мне отруби,

Друг единственный мой!

Помнишь, о чем у колодца

Мы говорили с тобой?

Услыхала девушка эти слова, и так ей стало жаль бедную лягушку. Пусть она скользкая и холодная, да ведь не злая: помогла ей вчера, научила воду решетом черпать. Нет, не может девушка отрубить ей голову.

А лягушка опять затянула скрипучим голосом:

Голову мне отруби,

Друг единственный мой!

Помнишь, о чем у колодца

Мы говорили с тобой?

Опять не послушалась девушка. В третий раз проскрипела лягушка свою печальную песню. Пошла девушка за топором, посадила лягушку на пол, полились у нее из глаз слезы, подняла она топор и отрубила лягушке голову.

И как ты думаешь, что случилось? Стоит перед девушкой вместо лягушки прекрасный принц. Взял он ее за руку и поведал свою историю: злая колдунья превратила королевского сына в лягушку и сказала, что спасти его может только одно: если найдется добрая девушка, которая будет всю ночь исполнять приказания мерзкой лягушки. Добрая девушка нашлась, и злые чары наконец-то рассеялись.

Поженились они и поехали в замок короля-отца. Король на радостях устроил пир на весь мир, стали молодые с тех пор жить-поживать и радоваться.

НАДМЕННАЯ ПРИНЦЕССА

Ирландская сказка

Жил некогда на свете весьма достойный король, и была у него дочь-раскрасавица, другой такой и не сыщешь. Но зато уж гордячка похуже Люцифера: ни одного короля или принца не соглашалась себе в мужья выбрать. Отец просто устал от нее и решил в последний раз пригласить во дворец всех знакомых и незнакомых королей, принцев, герцогов и графов. Они явились все как один и на другой же день после завтрака выстроились на лужайке, чтобы принцесса прошлась перед их строем и сделала наконец свой выбор.

Один был толст, и она сказала:

— Зачем мне этот Пивной Бочонок!

Другой был худ и тощ. Ему она сказала:

— Мне не нужен Шомпол!

Бледнолицему она сказала:

— К чему мне Бледная Немочь?

А краснощекому заявила:

— Зачем мне этот Петушок?

Только перед последним она задержалась на мгновенье: он был слишком хорош и лицом и осанкой. Ей хотелось отыскать в нем хоть какой-нибудь недостаток, но она не нашла ничего приметного, кроме полукруга вьющихся каштановых волос под подбородком. Она залюбовалась им, но виду не подала.

— Мне не нужны Бакенбарды!

Ну, все уехали ни с чем, а король очень рассердился и сказал:

— Вот я проучу тебя, привереда! Первому же нищему или бродячему певцу отдам! Кто первый зайдет, тому и отдам!

И все так и случилось. На другое утро возле дворца появился парень — весь в отрепьях, с волосами до плечей, с густой рыжей бородой, которая закрывала ему почти все лицо, и запел под окнами.

Когда он кончил, двери приемной распахнулись, певца пригласили войти, позвали священника, и принцесса была обвенчана с Бородой. Она кричала и угрожала, но отец не обращал на нее никакого внимания.

— Вот тебе пять гиней, — сказал он жениху. — Забирай свою жену долой с глаз моих, и чтоб я вас обоих больше не видел!

И жених увел принцессу, убитую горем. Единственным утешением для нее были ласковый голос и благородные манеры ее мужа.

— Чей это лес? — спросила она, когда они проезжали через лес.

— Короля, которого вы вчера назвали Бакенбардами.

Тот же ответ она услышала и о лугах, и о полях, и, наконец, о прекрасном городе.

«До чего ж я была глупа, — подумала принцесса про себя. — Он был совсем недурен, и я могла выйти за него замуж».

Наконец они добрались до убогой хижины.

— Зачем вы меня сюда привели? — спросила бедная принцесса.

— Этот дом был раньше только моим, а теперь он и твой!

Она ударилась в слезы, однако вошла в дом, так как очень устала и захотела есть.

О Боже! Ни накрытого стола, ни пылающего огня в хижине. Пришлось ей помочь мужу развести огонь и сварить обед, а потом еще и со стола убрать.

А на другой день он велел ей надеть грубое платье и простой платок. Когда она прибралась в доме и справилась с остальными делами, он притащил охапку ивовых прутьев, содрал с них кору и показал ей, как плести корзины. Жесткие ветки ранили ее нежные пальцы, и она заплакала. Что ж, тогда он попросил зачинить ему одежду, но иголка уколола ей пальчик, пошла кровь, и она опять ударилась в слезы.

Он не мог видеть ее слез, а потому принес ей корзину с глиняной посудой и послал на базар продавать. Это оказалось самым тяжелым испытанием. Но она выглядела такой хорошенькой и печальной — словом, казалась такой милашкой, что все плошки, кувшины и тарелки были распроданы еще до полудня.

Единственным знаком ее былой гордости оказалась пощечина, которую она влепила какому-то щеголю, когда тот предложил ей зайти и распить с ним бутылочку.

Что ж, муж остался очень доволен и на следующий день послал ее с другой корзиной посуды. Но, увы! Удача изменила ей. Какой-то пьяный егерь наехал на корзину, его конь прошелся прямо по посуде и перебил всю вдребезги. Принцесса с плачем вернулась домой, и на этот раз муж остался совсем недоволен.

— Как видно, ты не годишься для дела, — сказал он. — Пойдем, я устрою тебя при дворце судомойкой. Повариха мне приятельница.

Пришлось бедняжке еще раз поступиться своей гордостью. Она работала не покладая рук. Старший лакей бесстыдно полез было к ней целоваться, но она так закричала, что повариха как следует наподдала ему метлой, чтоб в другой раз неповадно было.

Каждый вечер принцесса возвращалась домой к мужу и приносила в карманах завернутые в бумагу остатки с кухни.

Через неделю после того, как она поступила работать на кухню, там поднялась ужасная суматоха. Готовилась свадьба короля, но никто не знал, кто невеста. И вот вечером повариха набила принцессе карманы холодным мясом да кусками пудинга и говорит:

— Подожди уходить, давай сначала поглядим на пышные приготовления в большом зале.

И только они подкрались к двери зала, чтобы заглянуть в щелочку, как вдруг оттуда выходит сам король, — красавец, глаз не отведешь, — и не кто иной, как сам король Бакенбарды.

— Твоей хорошенькой помощнице придется расплачиваться за любопытство, — говорит он поварихе. — Пусть станцует со мной джигу!

И, не спрашивая, хочет она или нет, король взял принцессу за руку и повел в зал. Заиграли скрипки, и он начал с ней танцевать. Не успели они сделать нескольких па, как из ее карманов полетели мясо и ломти пудинга. Все громко рассмеялись, а принцесса со слезами на глазах бросилась к двери. Но король ее тут же нагнал и отвел в небольшую гостиную.

— Разве ты не узнаешь меня, дорогая? — спросил он. — Ведь и король Бакенбарды, и твой муж — уличный певец, и пьяный егерь — это я. Твоему отцу было все про меня известно, когда он отдавал тебя мне. Просто ему хотелось укротить твою гордость!

О, она не знала, куда деваться от испуга, от стыда и от радости.

Но любовь победила, принцесса склонила голову к мужу на грудь и заплакала, как ребенок. Потом служанки увели ее и помогли ей одеться со всем совершенством, на какое способны женские руки и булавки. А тут и родители ее приехали. И пока все сгорали от любопытства, чем же все кончится у короля с хорошенькой девушкой, он сам со своей королевой, которую в нарядном платье они и не узнали сначала, и еще один король с королевой вошли в зал, и тут началось такое веселье и ликованье, какое вам вряд ли посчастливится когда-нибудь увидеть.

ХЭБЕТРОТ

Шотландская сказка

В те времена, когда шотландцы выращивали лен и сами пряли его, а потом ткали тонкое льняное полотно, жила близ города Селкёрк красивая девушка. Больше всего любила она бродить по зеленым холмам неподалеку от дома или забираться в густой орешник и смотреть, как дрозды скачут с ветки на ветку, да слушать журчанье ручья, который нашептывал сказки, сбегая по каменистому склону.

По душе была ей привольная жизнь, но работу по дому, особенно прялку, она ненавидела всей душой. Это тревожило ее мать, потому что в те времена девушке, не умевшей стряпать и прясть, трудненько было найти себе мужа.

Однажды мать выбранила ее за лень и дала ей льняное волокно, сердито сказав:

— Вот что, голубушка, все это ты должна спрясть за три дня, так что не мешкай, берись за работу.

Бедная девушка не знала, с чего начать: ведь всякий раз, когда мать звала ее работать, она убегала в поле. Как ни старалась она, ровной пряжи не получалось, только пальцы заболели.

В первый же вечер так ей стало горько, что она заплакала и в слезах заснула. На следующее утро, посмотрев на свою работу, не стерпела она, выбежала из дому и пошла по зеленому берегу ручья. И казалось ей, что ручей завел грустную песню. Никак не шла у нее из головы работа, которую ей велела сделать мать. Но как приступиться к делу, она ума не могла приложить. Громко всхлипнув, присела она на большой камень, закрыла лицо руками, и слезы заструились у нее меж пальцев.

От слез ей стало полегче. Печально смотрела она на ручеек, потом перевела взгляд на каменистый берег и вдруг заметила, что напротив нее на камне, в котором вода промыла отверстие, сидит маленькая старушка и усердно прядет, ловко суча нить.

Сперва девушка подумала, что ей почудилось, но старушка продолжала работать как ни в чем не бывало. Тогда девушка подошла к ней, чтобы получше рассмотреть, как она прядет, но, приблизившись, она с удивлением заметила, что у старушки необычайно толстые выпяченные губы.

Девушка была приветливая и потому ласково поздоровалась со старушкой, а та, видимо, обрадовалась, что есть с кем поговорить. Наблюдая, как ее новая знакомая сучит нить, девушка не удержалась и спросила, отчего у нее такие толстые губы.

Старушка не рассердилась и сказала, что губы у нее стали такие толстые оттого, что она постоянно смачивает волокно. Тогда девушка рассказала ей о своей беде и о том, что осталось ей всего два дня, чтобы спрясть все волокно, которое дала ей мать.

— Полно, красотка! — весело воскликнула старушка. — Не стоит убиваться из-за какой-то пряжи. Сбегай лучше за волокном, и мы быстро спрядем его.

Девушка не заставила себя просить и вскоре принесла волокно старушке.

На третий день девушка собралась идти за пряжей.

Уже стемнело, на западе ярко сияла вечерняя звезда, показалась луна. Все кругом безмолвствовало, только ручеек нашептывал громче, чем днем.

Она спешила по тропинке, как вдруг услышала странный звук и остановилась. Казалось, кто-то говорит старческим скрипучим голосом. Звук исходил из отверстия в камне, промытого водой.

— А девушка-то и не знает, что меня зовут Хэбетрот, — говорил этот голос.

Она заглянула в отверстие и увидела словно через окошко уютную, ярко освещенную комнатку, в которой сидело несколько старушек, усердно работавших: они чесали и сучили льняное волокно, а потом сматывали пряжу в мотки. Среди них находилась и ее знакомая. Другую старушку называли Скэнтли Мэб. Лица их не были противными, но у всех были толстые выпяченные губы, длинные носы и выдающиеся вперед подбородки.

Девушка уже хотела отвернуться, как услышала, что Хэбетрот говорит Скэнтли Мэб, чтобы та связала пряжу, потому что пора ее отдавать. Она с облегчением вздохнула. Тут Хэбетрот вышла и отдала ей пряжу. Старушка и слышать не хотела о плате, как девушка ни уговаривала ее. Радостная и веселая, красотка отправилась домой.

А мать, устав за день, рано легла спать. Перед сном она сделала семь колбасок и повесила на веревочке над очагом подсушить.

Войдя в кухню, девушка положила аккуратные мотки пряжи на стол. Потом она увидела колбаски и почувствовала, что голодна. Она взяла одну и поджарила. Колбаска оказалась такой вкусной, что девушка взяла другую, но тоже не наелась, и так она уписала все семь штук.

На следующее утро, когда ее мать вошла на кухню и увидела, что колбаски исчезли, она было рассердилась, но тут заметила семь аккуратных мотков пряжи, и гнев ее сменился радостью. Подойдя к столу, она взяла мотки и стала размахивать ими, смеясь и напевая:

Моя дочка спряла семь, семь, семь,

Моя дочка съела семь, семь, семь —

И все до света!

Она так развеселилась, что выбежала из дома, продолжая приплясывать и петь песенку, которую сложила о своей дочке. В это время мимо проезжал верхом молодой господин, владевший всей землей в округе. Услышав песенку, он соскочил с коня, чтобы узнать, чему так радуется женщина. Она показала ему аккуратные мотки пряжи, и он не мог не похвалить работу.

Пряжа была настолько тонкой и ровной, что он пожелал увидеть пряху. Тогда мать стала звать дочку, но она так застеснялась, что ее всю красную от смущения пришлось притащить за руку. А надо сказать, что в ту пopy молодой господин искал себе жену. Красивая девушка приглянулась ему, и, решив, что она будет хорошей хозяйкой в его большом доме, он предложил ей стать его женой.

Девушка побоялась признаться насчет пряжи — ведь все думали, что она сама так ловко прядет, к тому же молодой человек очень ей понравился. Вскоре они повенчались, и она поселилась в его большом доме.

После свадьбы молодая жена все раздумывала над тем, как бы ей признаться мужу, что она никогда в руках не держала прялки. Но она никак не решалась сказать ему правду.

И снова на помощь ей пришла Хэбетрот.

— Приведи сюда своего муженька, — сказала она. — Как посмотрит он на нас, так не захочет заставлять тебя прясть.

Однажды пошла молодая жена погулять с мужем к говорливому ручью. Когда они подошли к камню с отверстием, она попросила его заглянуть внутрь и сказать, что он видит.

Приложил он глаз к отверстию и остолбенел от удивления. Хэбетрот и другие старушки скакали по комнате вокруг прядильного колеса и перепрыгивали через прялки. Хэбетрот пела песенку, если только можно назвать пеньем те хриплые звуки, которые она издавала.

Губастые, противные

В норе унылой, жалкой,

Не видя света белого,

Мы скрючились над прялкой.

И душно и тоскливо нам,

Когда поем по вечерам.

Зато свежи, красивы те,

Кто ночью при луне,

Обнявшись нежно в темноте,

Сидят на валуне.

И вижу их тогда

Лишь я одна.

Песенка окончилась, и он услышал, как Скэнтли Мэб спросила:

— И вижу их тогда лишь я одна? Что ты хочешь этим сказать?

— Кто-то снаружи смотрит на нас через отверстие в камне, — ответила Хэбетрот.

Подойдя к маленькой дверце, она отворила ее и очутилась перед юной парочкой у подножия старого дерева. Она пригласила их зайти.

Молодой супруг был очень обходителен со старушками, но не мог удержаться и спросил, отчего у них такие уродливые губы. Одна пробормотала что-то вроде «опря-а-а». Наверно, это значит «от прядения», — подумал он. Другая прошамкала: «Попря-а-а», третья — «пря-а-а».

Он посмотрел на Хэбетрот, и та подмигнула ему. Покосившись на его молоденькую жену, она намекнула, что когда-нибудь и ее розовые губки станут выпяченными и уродливыми, если она будет постоянно смачивать волокно, сидя за прялкой.

Тут он твердо решил, что никогда не допустит, чтобы его хорошенькая жена превратилась в уродину.

С тех пор весь лен с его угодий посылали к Хэбетрот и другим старушкам, которые ловко пряли его своими проворными руками. И каждый год, когда приходила весна, нежная парочка отправлялась в поле полюбоваться на голубые цветочки льна, но мысль о прялке больше не омрачала счастье молодой жены.

ПОДМЕНЫШ

Английская сказка

Давным-давно жили в маленькой хижине муж и жена. Был у них сын, который родился невдолге после того, как они поженились; прожили они много лет, и родился у них еще мальчик. А потом настали плохие времена, и пошел старший сын на войну.

Проводила мать сына, погоревала, но было у нее утешение — розовощекий, крепкий младенец, здоровый и спокойный, о каком только можно мечтать.

Но вот стало ему полгода, и все изменилось. Муж ее заболел и умер, а младенца как подменили: он перестал расти, день и ночь хныкал, кричал и, хотя ел и пил за двоих, с каждым днем чах, худел и желтел.

Бедная женщина не падала духом, брала стирать белье и делала другую поденную работу — надо же как-то сводить концы с концами. Послала она старшему сыну весть, чтоб возвращался, помощником ей становился. Но сын был на войне и не получил вести. А младенец все кричал, злился, худел и совсем не рос, хотя ел за пятерых.

Вот какая печальная жизнь была у этой женщины.

Так прошло семь лет; в один прекрасный день кто-то громко застучал в дверь хижины; открыла женщина — стоит на пороге бравый молодой солдат, красавец собою. Смотрит она и шевельнуться не может. Схватил ее солдат и давай обнимать и целовать.

— Не узнаешь меня, матушка!

А мать и правда в первую минуту не узнала сына. Он был такой высокий, красивый, сильный. И ведь это ее родной сын — как поверишь такому счастью! Сын уже слышал от соседей, что отец умер, но о брате никто и словом не обмолвился. Оглядел он комнату, ждет, сейчас сорванец ему навстречу выскочит.

— А где мой братец, матушка? — спросил он немного погодя.

Мать только вздохнула и головой покачала.

— Умер?

— Нет, жив. Ты разве не слышишь? Опять уже хнычет.

Видит солдат, в углу люлька, а в люльке и правда кто-то тихонько хнычет, скуля и повизгивая. Подошел он к люльке, откинул одеяльце, видит: лежит в ней желтенький скрюченный человечек с черными, злыми, раскосыми глазами.

— Что с ним, матушка?

— Не говорит и не ходит, а ест за пятерых. Семь лет лежит он в этой люльке, всегда сердитый, всегда голодный. — И мать залилась слезами.

Положил солдат руку ей на плечо, а сам смотрит на уродца и думает. Наконец говорит ей:

— Матушка, завтра что делаешь?

— Пойду к соседям за грязным бельем. Да ты не беспокойся, я скоро вернусь.

— Пожалуйста, не спеши, поговори с соседками, отдохни немного. Я за братцем посмотрю.

Сначала мать и слышать не хотела об этом. Но утро выдалось такое тихое, солнечное, а она так давно минутки не могла нигде задержаться, что не устояла и согласилась оставить старшего сына с младшим. Объяснила, что надо делать, и пошла.

Начал солдат за братцем ухаживать; заорал братец, он его накормил хорошенько. А потом вышел во двор и стал что-то искать. Вернулся — в руках яичная скорлупка, несколько ячменных зерен и шишечка хмеля. Положил все это на стол; видит, огонь в очаге ослаб, раздул сильнее мехами. Потом сходил за водой, а дверь оставил приоткрытой, как бы случайно. Желтый уродец в люльке внезапно смолк; замечает довольный солдат, что черные, злобные, косые глазки так и следят за всеми его движениями. Взял солдат яичную скорлупу, осторожно налил в нее воды, бросил туда два ячменных зерна, шишечку хмеля, а сам нет-нет да и глянет тишком на братца — тот, к его радости, уже в люльке сидит и глаз с него не сводит. «Ладно, — думает солдат, — посмотрим, что дальше будет».

Осторожно ухватил скорлупку угольными щипцами и поднес к огню. Глянул через плечо, а братец уже на полу стоит. И такое у него на лице изумление — ни в сказке сказать, ни пером описать. Наконец вода в скорлупке закипела. Не выдержал уродец да как закричит:

— О! О! Я так стар, так стар! Но никогда в жизни не видел, чтобы солдат варил пиво в яичной скорлупе!

— Ах, так ты стар! — воскликнул солдат. — И ты умеешь говорить и ходить! А может, еще в придачу и быстро бегаешь?

И с этими словами погнал солдат братца щипцами из кухни. Заметался тот из угла в угол и выскочил в дверь. Солдат — за ним, он — через огород и в поле. Два поля солдат за ним гнался, пока тот не исчез, как сквозь землю провалился.

Вернулся солдат домой, а на пороге стоит хорошенький, розовощекий семилетний мальчишка. Схватил солдат его на руки, переступил порог и внес в дом. Сразу догадался, что это и есть его настоящий брат. Семь лет назад украли его злые эльфы, а вместо него положили косоглазого подменыша. Вот удивилась и обрадовалась мать, как увидела после стольких лет своего родного сыночка! Скоро старший брат нашел себе работу недалеко от дома. Хозяин платил ему хорошие деньги, и мать перестала стирать на чужих людей. Много лет жили они втроем дружно и счастливо. Но вот что самое удивительное в этой истории: младший брат ничего не помнил, как он жил в стране эльфов, как они растили его. Знал только, что эта женщина — его мать, а солдат — родной брат, который уничтожил злые чары эльфов и внес его на руках в отчий дом.

РЫЖИЙ ЭТТИН

Ирландская сказка

Давным-давно жила бедная вдова, и было у нее два сына. Были они очень, очень бедные.

Пришло время, говорит вдова старшему сыну: пора ему ехать в чужие края, свое счастье искать. Обещала в дорогу испечь лепешку — больше ничего у нее не было.

— Возьми кувшин, — сказала она сыну, — и пойди к ручью. Много воды принесешь — большую лепешку испеку, мало — маленькую.

Взял старший сын глиняный кувшин и пошел к ручью. А не заметил, что кувшин-то треснутый; пока домой шел, почти вся вода вылилась, совсем на донышке осталось.

Стала мать печь лепешку, а старший брат позвал младшего, дает ему нож и говорит:

— Береги этот нож, братец, гляди на него каждый день. Блестит лезвие — значит, я жив и здоров. А заржавеет — случилась со мной беда.

Младшему брату жаль расставаться со старшим, но ничего не поделаешь, взял он нож и обещал каждый день глядеть на него.

Испекла мать лепешку, получилась лепешка совсем маленькая.

— Готова лепешка, — говорит мать. — Возьми половину с моим материнским благословением.

Посмотрел старший брат на лепешку: такая она маленькая, а путь предстоит долгий. И спрашивает он у матери, нельзя ли взять целую.

— Можно, — вздохнула мать. — Но тогда не смогу я благословить тебя.

Взял старший сын целую лепешку и отправился в путь без материнского благословения.

Остались жить вдвоем мать с младшим сыном. Каждый день смотрит брат на лезвие ножа — блестит сталь, не ржавеет.

Как-то спрашивает он мать:

— Давно ли, матушка, уехал мой брат в чужие края счастье искать?

— Уехал он в новолуние, — ответила мать. — С тех пор уже два полнолуния было. Уж не собираешься ли и ты в дорогу?

— Нет, матушка, не собираюсь. Пока жив-здоров братец, никуда не пойду, буду в поле работать.

Но вот как-то взял он нож и видит — покраснело лезвие, заржавело.

— Матушка, — сказал младший сын, — получил я весть, что случилось с братом несчастье. Испеки мне в дорогу лепешку, пойду я брата своего искать.

— Поезжай, сынок. Не смею тебя удерживать. Возьми кувшин, принеси воды. Много принесешь — большую лепешку испеку, мало — маленькую.

А младший брат умен был не по годам. Вспомнил он, что старший брат совсем на донышке воды принес. Зачерпнул воды в кувшин и смотрит, что будет. А в кувшине трещина, вода из нее тонкой струйкой вытекает. Выплеснул он воду, нарвал мху, взял немного глины. Заткнул трещину мхом, глиной замазал, кувшин и перестал течь. Набрал он воды и поспешил домой.

На этот раз мать испекла большую лепешку.

— Вот тебе лепешка, — сказала она младшему брату. — Возьми половину с моим благословением.

Негоже покидать дом без материнского благословения, подумал младший сын.

— Возьму я, матушка, половину, — сказал он. — Мне твое благословение дорого.

Благословила мать сына, разломила лепешку и дала ему половину. А половина-то была больше, чем целая, с которой ушел старший брат.

Идет младший брат, идет, солнце уж село, решил он немного отдохнуть и подкрепиться. Только сел и достал лепешку, откуда ни возьмись — старушка.

— Пожалей бедную старушку, — молвит. — Дай мне кусочек, не то помру с голоду.

Отломил младший брат кусок и протянул.

— Кушай на здоровье, — говорит. — Да садись, не стой, небось ведь устала.

А старушка эта была не простая нищенка, а добрая фея.

Рассказал ей парень, что ищет старшего брата. Знает он по одному вещему знаку, что случилось с ним несчастье. Слушает старушка, кивает головой, а потом и говорит: по всему выходит, попал его брат в заточение к Рыжему Эттину и лежит он сейчас беспомощный и одинокий в Глэмурском замке, там и надо его искать. Объяснила, как туда идти, что говорить и что делать. А потом прибавила:

— Главное, ничего не бойся. Испугаешься, не спасти тебе брата.

— Не испугаюсь, — ответил младший брат.

— Вот тебе палочка, — продолжает старушка, — попадешь в беду — она тебя выручит.

Дала палочку и исчезла, а младший брат зашагал дальше.

Стемнело, лег он под дерево, не спится что-то, всякие мысли одолевают. Да и холод пробирает до костей: лег-то он на сырую землю. Помаялся, помаялся, но все-таки заснул.

На другой день к вечеру подошел младший брат к лощине высоко в горах и увидел пастуха, который пас большую отару овец. Младший брат поздоровался и спросил, кто хозяин этой долины и кому принадлежат эти прекрасные овцы.

— Ты, видно, издалека пришел, раз не знаешь хозяина этих мест, — ответил пастух и продолжал:

Давным-давно в Ирландии

Жил Рыжий Эттин страшный.

У короля Шотландии

Он дочь похитил старшую.

В оковы заковал ее,

И ест она не досыта,

И каждый день бедняжку бьет

Своим тяжелым посохом.

Нет управы на него,

Не боится никого!

Убьет его один герой —

Не ведаю, как звать,

Ведь он еще и не рожден,

Спасенья долго ждать.[3]

— Не знаешь ли ты, как попасть в замок Рыжего Эттина? — спросил младший брат.

— Дорога туда опасная. Спустишься по ущелью, увидишь большое поле. Там пасутся страшные чудовища. Сумеешь поле пройти — попадешь в замок.

А младший брат был неробкого десятка, да и старухина палочка храбрости придавала. Пошел он дальше. Вот уже и ущелье, узкое, темное, только на склонах трава краснеет под косыми лучами солнца — дело-то уже к вечеру шло. Понял младший брат, что это и есть Глэмури. Миновал он ущелье и остановился как вкопанный: впереди на зеленом поле пасутся страшные чудовища — не быки, не коровы, а невесть что: у каждого по две головы, на каждой голове по четыре рога. А за полем большой серый замок. «Пожалуй, самое время вынуть волшебную палочку, — подумал младший брат, — а то ведь до замка не доберешься».

Только он сделал несколько шагов, самый большой бык почуял что-то, поднял обе головы и замычал. Скоро мычало все стадо, чудовища рыли землю копытами, а младший брат знай себе идет да идет; раздул бык ноздри и двинулся на смельчака. Нагнул одну голову, нацелился всеми четырьмя рогами и прыгнул, а младший брат, не будь плох, отскочил в сторону — быка мимо пронесло; младший брат ударил его старухиной палочкой — бык и окаменел. Заволновалось стадо, того и гляди, затопчет, но до замка осталось рукой подать, помчался младший брат во весь опор, вбежал в отворенную дверь и очутился в большой зале.

В ней было темно и мрачно, в глубине краснел угольями камин; у камина сидела в кресле древняя старуха и пряла пряжу.

— Бабушка, — едва перевел дух младший брат, — накорми меня и приюти на ночь. Я так долго шел сюда и очень устал.

— Ах ты, бедняга! — воскликнула старуха. — Разве ты не знаешь, что человеку заказано входить сюда! Ведь в этом замке живет Рыжий Эттин.

Давным-давно в Ирландии

Жил Рыжий Эттин страшный.

У короля Шотландии

Он дочь похитил старшую.

В оковы заковал ее,

И ест она не досыта,

И каждый день бедняжку бьет

Своим тяжелым посохом.

Нет управы на него,

Не боится никого!

Но ясно вижу я судьбу —

Пробил злодея час!

Сражайся смело, человек,

Спаси скорее нас!

— Значит, я не ошибся! Это и правда замок Рыжего Эттина? — обрадовался младший сын.

— Ты еще спрашиваешь! — проговорила старуха, вглядываясь в парня. — Но может статься, я уже не так ясно вижу судьбу. Совсем недавно пришел сюда похожий на тебя юноша, тоже просился ночевать, да только добром это для него не кончилось. — Старуха покачала головой. — Хотя вдруг все-таки о тебе пророчество?..

Не испугался младший брат старухиных слов, только одно просит — спрятать его от Рыжего Эттина, ведь не зря же он так долго сюда шагал.

Поковыляла старуха на кухню, накормила младшего брата и спрятала в укромное местечко. Сидит он, не дышит, вдруг послышались тяжелые шаги и чей-то грозный голос прорычал:

Порги-морги, эка-бека,

Чую запах человека.

Мертвый ты или живой,

Все равно ты будешь мой.

Принялась старуха улещать Рыжего Эттина, зовет ужинать, да все напрасно. Топает он по зале, заглядывает во все углы, нашел все-таки младшего брата. Выволок его на свет божий и поставил перед собой. Тут и увидел младший брат, каков из себя Рыжий Эттин — великан о трех головах.

— Земной житель! — загромыхали сразу три головы. — В несчастный для себя день переступил ты порог этого замка. Люблю я загадывать загадки. Их у меня всего три. Отгадаешь — пощажу тебя, отпущу домой. Нет — пеняй на себя.

Хотя поджилки у парня дрожали, но ведь ответы он наперед знал — старуха ему сказала, — так что не очень-то он и перепугался.

— У какой вещи нет конца? — молвила первая голова.

— У шара.

— Что чем уже, тем опаснее? — молвила вторая голова.

— Мост.

— А теперь угадай мою загадку, — провещала третья голова. — Кто ходит утром на четырех ногах, днем — на двух, а вечером — на трех?

— Человек, — ответил младший брат. — Младенцем он ползает на четвереньках, в зрелые годы ходит на двух ногах, а состарится — ковыляет с палкой. Да что тут долго толковать! Надоело мне слушать твои загадки!

С этими словами ударил он Рыжего Эттина волшебной палочкой, и трехголовый великан тут же окаменел.

У старухи все это время зуб на зуб от страха не попадал. А как увидела, что окаменел Рыжий Эттин, обрадовалась, привечает младшего брата, потчует, мягкую постель стелет. Наутро сулит замок показать, а главное — вызволить из заточения старшего брата.

Только рассвело, повела его старуха по огромному замку, отпирает комнаты, выпускает на волю прекрасных девушек, которые томились в замке Рыжего Эттина. Открыли самую дальнюю комнату, вышла оттуда прекрасная принцесса, дочь шотландского короля, благодарит младшего брата за спасение.

Под конец спустились они по винтовой лестнице в темное подземелье. Стоит в нем посредине каменный столб. Велит старуха младшему брату дотронуться до столба волшебной палочкой. Ударил он по камню, ожил камень, задвигался, загремел, и вот уже перед ними старший брат, целый и невредимый.

Весь день веселились спасенные узники. На другое утро отправились все вместе ко двору шотландского короля. То-то король обрадовался: нет больше Рыжего Эттина и любимая дочь опять с ним. Вышла королевская дочь замуж за младшего сына. А старший женился на дочери первого королевского советника.

Жили братья со своими женами долго и счастливо, и матушка с ними вместе жила да на детей радовалась.

ВЕДЬМА ИЗ ФАЙФА

Шотландская сказка

Давным-давно жили-были в королевстве Файф старик и старуха. Старик был человек смирный, кроткий, а старуха — ветреная, пустая бабенка. Так что иные их соседи даже косились на нее и говорили, будто она ведьма. Да и сам ее муж этого побаивался, потому что она, как ни странно, повадилась убегать из дому. Как только, бывало, на дворе станет темнеть, старуха словно сгинет, да так за всю ночь и не вернется домой. А утром придет бледная, усталая, будто ходила куда-то далеко или на тяжелой работе надрывалась.

Муж попытался было проследить, куда она ходит и что делает, да не смог. Она всякий раз ухитрялась выскочить за дверь, когда он в другую сторону смотрел. А как выскочит, так ее и след простыл. Никак не мог старик за ней уследить.

Наконец стало ему невтерпеж, и однажды он спросил ее напрямик: «Скажи, ведьма ты или нет?» А как услышал ответ, так у него вся кровь застыла. Ведь жена-то его, не долго думая, ответила без обиняков, что, да, она и вправду ведьма, и если он обещает никому про это не говорить, она в другой раз расскажет ему, где пропадала. Ну, старик обещал, что никому ничего не разболтает. Очень уж ему хотелось узнать, где шляется его старуха.

Ждать ему пришлось недолго. Через неделю родился молодой месяц, а всем известно, что в новолуние-то ведьмы как раз и любят блуждать невесть где. И вот в первую же ночь новолуния старуха пропала. Вернулась она на рассвете.

Старик спросил у нее, где она была. А старуха залилась смехом и тут же рассказала ему про все, что с ней приключилось.

Оказывается, она встретилась со своими четырьмя подругами у старой церкви, что на пустоши стоит. Там они сели верхом кто на лавровые ветки, кто на пучки болиголова, и те тотчас превратились в коней. Ведьмы помчались по горам и долам быстрее ветра и стали там гоняться за лисицами, ласками и совами. Потом переплыли реку Форт и поднялись на гору Бен-Ломонд. Там они спешились и принялись пить пиво, что варилось не в человеческой пивоварне. Пили они это пиво из роговых чаш, тоже не людьми сделанных.

А потом из-под громадного обомшелого камня выскочил малюсенький человечек с крошечной волынкой под мышкой и принялся играть, да так весело, что даже форели и те выплеснулись из озера под горой, а горностаи выбежали из своих норок. Откуда-то слетелись вороны и цапли, расселись в темноте на деревьях и тоже стали слушать. А ведьмы — те в пляс пустились и до того доплясались, что от усталости едва могли усидеть на своих конях, когда пришла им пора возвращаться. Уехать пришлось рановато, чтобы попасть домой до первых петухов.

Старик слушал старуху молча, только головой покачивал. А когда она кончила рассказывать, промолвил:

— На что тебе нужны все эти танцы-плясы? Сидела бы лучше дома! Дома-то поспокойней будет.

Но вот снова настало новолуние, и старуха опять пропала на всю ночь. А когда наутро вернулась, рассказала мужу, что на сей раз ее подруги, — и она с ними, — уселись в раковины и поплыли в них, как в лодках, по бурному морю. Плыли они, пока не пристали к берегам Норвегии. Там они сели верхом на невидимых коней, детищ ветра, помчались на них по горам, и ущельям, и ледникам и наконец прибыли в Лапландию. Она была вся покрыта снегом.

Там эльфы и феи и морские девы Севера пировали с колдунами, домовыми, духами, и на пир этот явились даже сами охотники-призраки, а их ни один смертный не видел.

Ведьмы из Файфа тоже пировали со всеми прочими. Они ели, пили, плясали, пели, и — самое главное — узнали от тамошней нечистой силы некие волшебные слова, или, по-другому сказать, наговор. Стоит только прошептать эти слова, как сразу взовьешься в воздух, а потом перед тобой отомкнутся все замки и запоры, так что куда хочешь, туда и входи. Затем ведьмы из Файфа вернулись домой очень довольные.

Старик на это только проворчал:

— На что тебе нужно шляться в такие места? Лежала бы лучше дома, в своей постели, теплей было бы.

Но после того как старуха в третий раз пропала на всю ночь, ее россказни задели старика за живое.

На этот раз она встретилась с подругами в доме одной ведьмы, что жила по соседству. Они прослышали, что у карлайлского епископа есть винный погреб, а в том погребе хранится отменное вино. Ну, ведьмам и захотелось отведать этого вина, и вот как они до него добрались: ступит ведьма на крюк в камине — тот крюк, на какой котел вешают, когда похлебку варят, — прошепчет наговор, какому научилась от эльфов в Лапландии, и… вот чудеса! Вылетит в трубу, точь-в-точь как дым вылетает. Ну, потом они все полетели по воздуху, словно клочья облаков, и вмиг домчались до дворца епископа в Карлайле.

Там все замки и запоры отомкнулись перед ними сами собой. Ведьмы проникли в винный погреб, отведали епископского винца и до первых петухов вернулись в Файф — совсем трезвые, степенные старушки — хмеля ни в одном глазу.

Как услышал про это старик, даже со стула вскочил, — ведь он больше всего на свете любил хорошее вино, а такое ему не часто доводилось пить.

— Ну, такой женой, как ты, гордиться можно, право слово! — вскричал старик. — Скажи-ка мне этот наговор, старуха, и я тоже туда слетаю — хочется мне попробовать епископского винца.

Но старуха только головой покачала.

— Нет, нет! Не могу, — говорит. — Тебе скажи, ты другим перескажешь, а тогда весь свет вверх тормашками полетит. Все свою работу побросают и полетят по миру шляться, в чужие дела нос совать да к чужим лакомствам подбираться. Так что ты уж лучше сиди смирно, старик. Хватит с тебя того, что ты уже знаешь.

Как ни уламывал старик жену, как ни улещал, не захотела она открыть ему свою тайну.

Но он был старик хитрый, а вино епископа не давало ему покою. И вот он ночь за ночью стал прятаться в доме той старухи, где его жена с подругами своими встречалась. Долго ему пришлось их караулить, но наконец он дождался-таки своего часа.

Как-то раз вечером все пять подруг собрались в этом доме. Старухи тихонько болтали, хихикали, вспоминали про все, что с ними приключилось в Лапландии. Немного погодя они подбежали к камину. И вот — станет ведьма на стул, потом ступит на крюк, черный от сажи, пробормочет волшебные слова и… ну и чудеса! Старик еще дух перевести не успеет, а ведьмы уж и след простыл! Выпорхнула в трубу. И так все ведьмы улетели одна за другой.

«Ну, это и я могу!» — подумал старик. Ступил на крюк, прошептал наговор, вылетел в трубу и понесся по воздуху вслед за пятерыми ведьмами — ни дать ни взять заправский колдун.

Ведьмы, когда летят, не оглядываются, потому они и не заметили, что старик следом за ними несется.

Но вот вся орава подлетела к дворцу епископа в Карлайле и спустилась в погреб. И тут только ведьмы увидели, что старик тоже прилетел сюда вслед за ними. Это им не очень-то понравилось. Но делать нечего! Пришлось им угощаться вместе.

И вот все они стали пробовать вино то из одной бочки, то из другой. Но ведьмы отпивали из каждой только по глоточку, лишнего не пили. Уж такие они были старухи, что никогда разума не теряли — помнили, что раз они должны вернуться домой до первых петухов, значит, надо, чтобы в голове не мутилось, и нельзя напиваться до бесчувствия.

Но старик был не такой разумный, как они. Он все пил да пил епископское винцо, и, наконец, его одолела дремота. Он лег на пол и крепко заснул.

Увидела это его старуха и надумала его проучить, — в другой раз, мол, не будет соваться, куда не следует. И когда ведьмам настала пора убираться восвояси, старуха не стала будить мужа и улетела с подругами.

А старик спокойно проспал в погребе до утра. Но вот двое епископских слуг спустились в погреб, чтобы нацедить вина для своего хозяина, и в темноте чуть не упали, наткнувшись на спящего старика. Они очень удивились, да и не мудрено — ведь дверь в погреб была заперта за замок, и они ее сами отперли.

Тут слуги выволокли старика на свет Божий и принялись его трясти и колотить, а когда наконец разбудили, стали спрашивать, как он сюда попал.

Бедняга до того напугался, а голова у него так закружилась, что он только и смог, что пробормотать:

— Я из Файфа… на полночном ветре прилетел…

Как услышали слуги эти слова, закричали: «Колдун! Колдун!» — и потащили старика к епископу. А надо сказать, что в те времена епископы до смерти боялись колдунов и ведьм. Ну, карлайлский епископ и приказал сжечь старика живым.

Бедный старик как услышал свой приговор, так от души пожалел, что не остался дома, в своей постели, а погнался за епископским вином. Но жалей не жалей — толку мало!

И вот слуги вытащили старика во двор, обмотали его цепью и привязали эту цепь к толстому железному столбу. А вокруг столба сложили большой костер и подожгли дрова.

Вскоре первый язычок пламени пробился между поленьями, и старик подумал: «Ну, теперь мне конец!» Ведь он начисто позабыл, что жена у него — ведьма.

Но когда пламя уже принялось лизать стариковы штаны, в воздухе что-то затрепыхалось, зашелестело, и вдруг большая серая птица с распростертыми крыльями появилась в небе, камнем упала во двор и села на плечо к старику. В клюве серая птица держала красный ночной колпачок. И вот надела она колпачок старику на голову, что-то свирепо каркнула и улетела. А старику ее карканье показалось краше самой прекрасной песни. Ведь это не простая птица каркнула, это его жена наговор ему шепнула.

Как услышал он ее шепот, подпрыгнул от радости и громко выкрикнул волшебные слова. Тут цепи с него свалились, и он взвился в воздух.

Люди, что собрались на площади, прямо онемели от удивления. А старик и не подумал проститься с жителями Карлайла — он летел все выше и выше, прямехонько в королевство Файф, и вскоре прилетел домой целый и невредимый.

И он уже больше никогда не старался выпытывать женины тайны. Оставил ее в покое, — пусть, мол, делает, что хочет.

ГОСПОДИН И СЛУГА

Ирландская сказка

Билли Мак Дэниел, наверное, тоже был когда-то молодым и подавал надежды: лихо отплясывал на святом празднике, мог запросто осушить пинту или две, умел ловко работать дубинкой. Боялся он только одного — а вдруг нечего будет выпить? И заботился лишь об одном — кто заплатит за выпивку? И не думал ни о чем, кроме веселья.

Пьян он был или трезв, у него всегда находилось крепкое словцо и меткий удар, — кстати, лучший способ завязывать и кончать спор.

Плохо только, что боялся, заботился и думал этот самый Билли Мак Дэниел лишь об одном, а потому попал в дурную компанию. И уж будьте уверены, нет ничего хуже хороших людей, попавших в дурную компанию!

Так случилось, что в одну ясную, морозную ночь, вскоре после рождества, Билли возвращался домой один. Светила круглая луна. И хотя стояла такая ночь, о какой можно только мечтать, он совсем продрог.

— Право слово, — стуча зубами, говорил он, — глоток доброго вина не помешал бы погибающему от холода человеку. Я бы не отказался сейчас даже от целой кружки лучшего вина!

— Что ж, дважды тебе не придется просить, Билли! — сказал маленький человечек в красной треуголке, обшитой золотым галуном, и с большущими серебряными пряжками на башмаках, такими огромными, что казалось просто чудом, как он мог передвигаться в них.

И он протянул Билли стаканище с себя ростом, наполненный таким прекрасным вином, какое вряд ли вам удавалось видеть или пробовать.

— За ваши успехи, мой маленький дружок! — сказал Билли Мак Дэниел, нисколько не смутившись, хотя прекрасно знал, что человечек принадлежал к нечистым. — За ваше здоровье! И почтеннейше благодарю. Эка важность, кто платит за выпивку. — Он подхватил стакан и осушил его до дна одним глотком.

— Успехи так успехи, — сказал человечек. — И я сердечно рад тебя видеть, Билли. Только не думай, что тебе удастся провести и меня, как других. Доставай, доставай свой кошелек! Расплачивайся по-джентльменски.

— Что? Я должен тебе платить? — возмутился Билли. — Да я могу взять и засунуть тебя к себе в карман, как какую-нибудь смородину.

— Билли Мак Дэниел, — сказал маленький человечек, очень рассердившись, — ты будешь моим слугой семь лет и один день! Вот как мы с тобой поквитаемся. Так что готовься следовать за мной.

Услышав это, Билли уже начал жалеть, что так дерзко разговаривал с человечком, и, сам не зная отчего, вдруг почувствовал, что должен всюду следовать за ним. Целую ночь напролет без единой передышки он шагал за ним вверх и вниз, через изгороди и канавы, по болотам и зарослям. А когда начало светать, человечек обернулся к Билли и сказал:

— Сейчас ты можешь отправляться домой, но берегись, Билли, если посмеешь не явиться сегодня вечером на крепостной вал. Только попробуй, вот увидишь, тебе же хуже придется! А будешь мне хорошим слугой, и я тебе буду добрым хозяином.

Билли Мак Дэниел отправился домой. И хотя он устал и вконец измучился, он так и не сомкнул глаз, все думая о человечке. Однако он побоялся не выполнить его приказания и к вечеру поднялся и отправился на крепостной вал. Только он туда добрался, как маленький человечек подошел к нему и сказал:

— Сегодня ночью, Билли, я собираюсь совершить длинное путешествие. Так что оседлай-ка мне коня. Для себя тоже можешь взять скакуна, ты поедешь со мной, а то после вчерашней ночной прогулки небось устал.

Билли подумал, что это очень мило со стороны его господина, и в ответ поблагодарил его.

— Но простите, сэр, — сказал он, — что я осмеливаюсь спросить вас, а где Ваша конюшня? Поблизости я не вижу ничего, кроме этого вала, какого-то старого боярышника там, в углу поля, ручейка, протекающего у подножия холма, да вот этого болота напротив нас.

— Не задавай вопросов, Билли! — сказал человечек. — Отправляйся к болоту и принеси мне два самых крепких тростника, какие найдешь.

Билли подчинился, а про себя с удивлением подумал, зачем это человечку? Срезал два самых толстых тростника, какие сумел найти — у каждого сбоку на стебле торчала коричневая цветущая головка, — и принес их своему господину.

— Влезай, Билли! — сказал человечек, беря у него один тростник и усаживаясь на него верхом.

— Но куда, ваша честь, я должен влезать? — спросил Билли.

— На коня, вот как я, куда же еще, — ответил человечек.

— Вы меня, наверное, совсем за дурака принимаете, — сказал Билли, — коли заставляете сесть верхом на какой-то тростник. Уж не хотите ли Вы меня уверить, что этот тростник, который я только что сорвал вон на том болоте, и есть конь?

— Влезай! Влезай! Без разговоров, — сказал человечек, глядя очень сердито. — Лучший конь, на каком тебе доводилось ездить, и в подметки этому не годится.

Что ж, Билли подумал, что это шутка, но побоялся рассердить хозяина и уселся верхом на тростник.

— Боррам! Боррам! Боррам! — трижды выкрикнул его господин, что на человеческом языке означает — расти, увеличиваться.

Билли повторил вслед за ним. Тростники начали расти, расти, наконец превратились в великолепных коней и понеслись во весь дух. И тут Билли обнаружил, что сидит на коне задом наперед, потому что, когда он усаживался на тростник, он просто не думал, что делает. Довольно-таки неудобно было сидеть носом к конскому хвосту, но конь сорвался с места так стремительно, что перевернуться было уже невозможно и оставалось только покрепче держаться за его хвост.

Наконец путешествие кончилось и они остановились у ворот богатого дома.

— А теперь, Билли, — сказал человечек, — делай все в точности, как я, и следуй за мной. А так как ты не сумел отличить голову коня от хвоста, помни, ты не должен вертеть головой, пока не сможешь точно сказать, стоишь ты на голове или на ногах: учти, то старое вино может заставить говорить даже кошку, но также может сделать немым человека.

Тут человечек произнес несколько чудных словечек, которые Билли не понял, но тем не менее умудрился повторить следом за ним. И оба пролезли в замочную скважину сначала одной двери, потом другой, пока наконец не очутились в винном погребе, в котором хранились всевозможные вина.

Маленький человечек напился до чертиков. Билли ни в чем не хотел от него отставать и тоже выпил.

— Вы лучший господин на свете, ей-ей! — говорил Билли человечку. — Кто будет следующий, наплевать. Мне очень нравится служить у Вас, если Вы и дальше станете давать мне как следует выпить.

— Ни в какие сделки я с тобой не вступал, — сказал человечек, — и не собираюсь. Подымайся и следуй за мной!

И они убрались восвояси через замочные скважины. Каждый взобрался на тростник, оставленный у входной двери, и не успели сорваться с их губ слова: «Боррам, Боррам, Боррам!» — как оба уже неслись галопом, расшвыривая перед собою облака, будто снежные комья.

Когда они вернулись к крепостному валу, человечек отпустил Билли, приказав ему явиться на то же место и в тот же час на следующий вечер. Так они и разъезжали одну ночь туда, другую сюда, когда на север, когда на восток, когда на юг, пока во всей Ирландии не осталось ни одного достойного винного погреба, в котором бы они не побывали. Более того, они теперь знали букет всех вин, какие хранились в этих погребах, пожалуй, лучше самих дворецких.

И вот как-то вечером, когда Билли Мак Дэниел, как обычно, встретился с человечком на крепостном валу и направился было к болоту за конями для очередной поездки, его господин сказал ему: — Билли, сегодня мне понадобится еще один скакун, может случиться, что возвращаться мы будем в большей компании, чем едем туда.

И Билли, который теперь уже прекрасно знал, что задавать вопросы не следует, не стал ждать приказаний своего господина, а взял да принес еще один тростник. Ему не терпелось узнать, кто же все-таки будет возвращаться в их компании.

«Может, мой брат-слуга, — думал Билли. — Тогда уж он будет ходить на болото за конями каждый Божий вечер. А я ничем не хуже своего господина, по-моему я такой же истинный джентльмен, как он».

Так-то вот. И они отправились. Билли вел третьего коня, и в дороге они не остановились ни разу, пока не добрались до приглядного фермерского домика в графстве Лимерик. Он стоял чуть пониже старого Карригоганиельского замка, который был выстроен, как говорят, самим великим Брианом Бору. В доме шел настоящий пир горой, и человечек на минуту остановился у двери послушать. Потом вдруг повернулся к Билли и сказал:

— Знаешь, Билли, завтра мне стукнет ровно тысяча лет!

— Да что вы? Ну, дай Бог вам доброго здоровья, — говорит Билли.

— Никогда не повторяй этих слов, Билли! — испугался старичок. — Иначе я пропал, и все по твоей милости. — И он продолжал: — Послушай, Билли, раз уж завтра исполняется тысяча лет, как я живу на этом свете, я думаю, мне пришла самая пора жениться, а?

— Я тоже так думаю, — согласился Билли. — Вне всяких сомнений даже, если только Вы и в самом деле намерены жениться.

— За этим я и притащился сюда в Карригоганиель, — сказал старичок. — Сегодня вечером в этом самом доме молодой Дарби Райли собирается жениться на Бриджет Руни. Она высокая и миленькая, к тому же из хорошей семьи, и я решил поэтому сам на ней жениться и забрать ее с собой.

— А что скажет на это Дарби Райли? — спросил Билли.

— Молчи! — сказал человечек и очень строго поглядел на него. — Я привел тебя сюда не для того, чтобы ты задавал мне вопросы.

И без дальнейших объяснений он забормотал те самые чудные словечки, с помощью которых пролезал в замочную скважину легко, будто воздух. А Билли считал себя чудо каким умным, что ухитрялся повторять их следом за ним.

Они оба проникли в дом, и, чтобы получше разглядеть гостей, человечек вспорхнул, словно воробей какой-нибудь, на толстую балку, которая проходила через весь потолок над головами пирующих. Билли последовал его примеру и уселся на другую балку к нему лицом. Но, так как он не очень-то привык сидеть в подобных местах, ноги его неуклюже болтались в воздухе, и было совершенно ясно, что в этом деле он не ухитрился точно следовать примеру маленького человечка, — тот сидел, согнувшись в три погибели. Будь он портным хоть всю свою жизнь, ему бы не устроиться удобней, чем вот так, подогнувши под себя ноги.

Так они и сидели там, господин и слуга, и глядели вниз на пирующих. А под ними расселись священник с волынщиком, отец Дарби Райли с двумя братьями Дарби и сыном его дяди. Сидели там и отец с матерью Бриджет Руни. Эта парочка очень гордилась в тот вечер своей дочкой. Что ж, у стариков было на это полное право! Потом четыре сестры невесты в новеньких с иголочки лентах на шляпках и ее три братца — такие умытые и умненькие на вид, ну прямо три мальчика из Манстера. Еще дяди, и тетки, и кумушки, и всякие там двоюродные — в общем, хватало, дом был набит битком. А стол просто ломился от еды и питья. Даже если б вдвое больше набралось народу, и то хватило бы каждому.

И вот в тот самый момент, когда миссис Руни с благоговением приступила к первому куску поросячьей головы с белой капустой, невеста вдруг возьми да чихни. Все сидевшие за столом вздрогнули, но ни один не сказал: «Дай Бог тебе доброго здоровья!» Каждый подумал, что это сделает священник, как и следовало бы ему по долгу службы. Никому не хотелось разевать рот, чтобы вымолвить хоть словечко, потому что, к несчастью, все рты были заняты поросячьей головой и зеленью. И через минуту уже за свадебным столом продолжались шутки и веселье. Обошлось без святого благословения.

Однако Билли и его господин с высоты своего положения не остались безучастными наблюдателями к этому происшествию.

— Ха! — воскликнул маленький человечек и от радости задрыгал одной ногой, которую вытащил из-под себя.

Глазки его так и забегали, так и загорелись странным огоньком, а брови поднялись и изогнулись наподобие готического свода.

— Ха! — сказал он, злорадно поглядывая то вниз на невесту, то вверх на Билли. — Наполовину она уже моя! Пусть только еще два разочка чихнет, не погляжу ни на священника, ни на псалтырь, ни на Дарби Райли — моя, и все тут!

Красотка Бриджет опять чихнула, но так тихо и при этом так покраснела, что, кроме маленького человечка, почти никто этого не заметил или сделал вид, что не заметил. И уж никто и не подумал сказать ей: «Дай Бог тебе доброго здоровья!»

А Билли все это время не сводил с бедной девушки глаз, и на лице его была написана глубокая печаль. Он все думал: как это ужасно, что такая симпатичная молоденькая девятнадцатилетняя девушка, с огромными голубыми глазами, нежной кожей и с ямочками на щеках, пышущая здоровьем и весельем, должна выйти замуж за маленького уродца, которому стукнуло без одного дня тысячу лет!

Как раз в эту решающую минуту невеста чихнула в третий раз, и Билли, что было мочи, выкрикнул:

— Дай Бог тебе доброго здоровья!

Почему вырвался у него этот возглас — то ли потому, что он пожалел невесту, то ли просто в силу привычки, — он и сам не мог толком объяснить. И только он произнес это, маленький человечек вспыхнул от ярости и разочарования, спрыгнул с балки, на которой сидел, и, выкрикнув пронзительно, словно испорченная волынка: «Я тебя увольняю, Билли Мак Дэниел, а в награду получай!» — дал бедному Билли такого здоровенного пинка в зад, что злополучный слуга растянулся лицом вниз, руки в стороны на самой середине праздничного стола.

Уж если Билли удивился, то можете себе представить, каково было изумление пирующих, когда его так вот бесцеремонно сбросили прямо на них. Но он рассказал им свою историю, и отец Куни отложил в сторону нож и вилку и тут же, не сходя с места и не теряя времени, обвенчал молодых.

А Билли Мак Дэниел отплясывал ринку на их свадьбе, да и выпил немало, что, на его взгляд, было получше танцев.

том-тит-тот

Английская сказка

Жила-была в старые времена одна женщина. Состряпала она как-то пять пирогов, сунула их в печку и передержала: вынула пироги, а у них корочка такая жесткая — не откусишь.

— Мэри, — сказала она дочери, — поставь пироги на печку и накрой полотенцем. Они и отойдут.

Она хотела сказать, что корочка у них станет мягче.

А дочка спрашивает:

— Отойдут, а потом что?

— Эти отойдут, другие придут. И будем есть, — пошутила мать.

Поставила дочка пироги на печку, а сама думает: «Возьму я эти пироги и съем, раз другие придут». И съела все пять пирогов.

Вечером мать говорит дочери:

— Пойди принеси один пирог. Они уж, наверное, отошли. Сейчас ужинать будем.

Пошла дочка, посмотрела на печку, а пирогов нет — пустые тарелки. Вернулась и говорит матери:

— Отошли-то они отошли, да другие не пришли.

— Как не пришли?

— Да так, еще не вернулись.

— Не говори глупостей. Неси скорее пирог, очень есть хочется.

— Чего нести-то? Говорят тебе, нет их.

— А куда же они делись?

— Как куда? Ты ведь сказала, эти отойдут, другие придут, вот я все пироги и съела. А они почему-то не пришли.

Рассердилась женщина, взяла свою прялку, села на порог у двери и стала прясть. Прядет и поет:

Сегодня моя дочь

Съела пять пирогов,

Сегодня моя дочь

Съела пять пирогов.

Едет мимо король; слышит — женщина поет, а слов разобрать не может. Остановился и спрашивает:

— Что это ты поешь?

А женщине стыдно перед королем такие слова о дочери говорить, вот она и спела ему:

Сегодня моя дочь

Спряла пять кип кудели.

Сегодня моя дочь

Спряла пять кип кудели.

— О Боже! — воскликнул король. — Никогда в жизни не слыхал ничего подобного. Послушай, — обратился он к женщине, — мне приспело время жениться. И я, пожалуй, возьму в жены твою дочь. Но с условием. Одиннадцать месяцев будет она гулять, веселиться, развлекаться, наряжаться, сладко есть и мягко спать, а в двенадцатый месяц каждый день пять кип льняной кудели прясть. А будет лениться, велю ее казнить.

Согласилась женщина отдать дочку за короля, очень ей это лестно показалось. А что до пяти кип льна, нечего прежде времени голову ломать. Что-нибудь за год придумается, а вернее всего, король о своем условии и сам забудет.

Так и женился король на этой девушке. Живет она в королевском дворце припеваючи; все у нее есть, чего душа пожелает, — и сласти всякие, и наряды; что ни день, то веселье, игры всякие, танцы.

Вот уже одиннадцатый месяц на исходе; стала девушка о пяти кипах кудели подумывать; помнит ли король, о чем они с матерью условились, хоть бы какой намек за эти месяцы дал. И решила: забыл, видно, муж о своем условии.

Наступил последний день срока; отвел король жену в комнату, в которой она еще не бывала. А в ней, кроме прялки и стула, ничего нет.

— Ну вот, дорогая женушка, — сказал король. — Завтра с утра запрут тебя в эту комнату, дадут твоих любимых пирожных да в придачу пять кип кудели. И если к вечеру не будет пряжа готова, мой меч — твоя голова с плеч.

Сказал это и ушел по своим делам.

Ох, как перепугалась жена! В родном доме ведь все матушка делала: она и не видела, как пряжу прядут. Что же завтра-то будет? Запрут ее на ключ, и никто ей не поможет. Села она на стул у себя в кухне и горько заплакала.

Вдруг чудится, стучит кто-то в низ двери, почти у самого пола. Встала она, открыла дверь и видит: стоит на пороге черт с длинным, длинным хвостом. Взглянул на нее хитренько и спрашивает:

— О чем ты так горько плачешь?

— А тебе зачем знать? — отвечает королевская жена.

— Не твоя забота. Скажи лучше, о чем плачешь.

— Ну, скажу я тебе, а толку-то что?

— Как знать, как знать, — сказал черт и быстро-быстро завертел своим длинным хвостом.

«Лучше не будет, да ведь и хуже не может быть», — рассудила жена короля и рассказала черту все как есть про пироги и про пять кип кудели.

— Хочешь, — говорит черт, — буду утром приходить за куделью, а вечером приносить готовую пряжу?

— Хочу-то хочу, да что ты за это потребуешь?

Глянул черт искоса на королевскую жену и говорит:

— Ничего не потребую. Вот только отгадай, красавица, как меня зовут. За месяц не отгадаешь, я тебя к себе заберу. Если согласна, сегодня вечером и начнем, пробовать можно три раза.

Подумала королевская жена, что за месяц-то она уж наверняка отгадает.

— Ладно, — говорит, — согласна.

— Вот и славно, — заявил черт, покрутил хвостом и был таков.

На другой день отвел король жену в комнату, а там уже пять кип кудели приготовлено и еда на весь день.

— Вот тебе кудель, — сказал он. — Не спрядешь к вечеру, мой меч — твоя голова с плеч.

С этими словами король ушел и запер за собой дверь. Только смолкли его шаги, кто-то в окно стучит. Встала жена, открыла окно, а на подоконнике тот самый черт.

— Где кудель-то?

— Да вот она, — и дает ему все пять кип кудели.

Приходит вечер — опять стук в окно. Открыла, а там опять черт, в руках пять мотков пряжи.

— На, держи, — говорит. — А теперь угадай, как меня зовут.

— Билл? — спросила она.

— Нет, — ответил черт и завертел хвостом.

— Нэд?

— Нет, — ответил черт и завертел хвостом.

— Марк?

— Нет, — ответил черт, быстро-быстро завертел длинным хвостом и улетел.

Пришел король, увидел пять мотков пряжи и говорит:

— Вижу, справилась ты с работой, дорогая женушка. Значит, цела сегодня твоя голова. Завтра утром получишь новую порцию.

Сказал и с этими словами удалился.

Так и пошло каждый день: принесут утром кудель, черт кудель заберет, а вечером — пожалуйста, готова пряжа.

Пока черт кудель прядет, жена короля голову ломает, какие еще имена есть. Никак, бедняжка, угадать не может. Уже и месяц кончается; черт злобно так на нее поглядывает и с каждой ее ошибкой все быстрее и быстрее вертит хвостом.

И вот наступил предпоследний день. Принес черт пять мотков пряжи и говорит:

— Ну, как меня зовут?

— Никодим?

— Нет.

— Самуэл?

— Нет.

— Мафусал?

— Нет, нет и нет!

Посмотрел на нее черт глазами, пунцовыми, как уголья в печи, и говорит:

— Смотри, всего один вечер остался. Не угадаешь мое имя, унесу тебя с собой.

Сказал и с этими словами улетел.

Жена ни жива ни мертва от страха. Слышит, король идет. Вошел, увидал пряжу и говорит:

— Ну что ж, дорогая женушка, скорее всего, ты и завтра с работой справишься. Стало быть, я тебя не казню. Так что давай сегодня ужинать вместе.

Принесли слуги стул для короля, поставили всякие кушанья. Поел король немного и давай смеяться.

— Ты что смеешься? — спрашивает жена.

— Да вот сегодня на охоте какой приключился случай. Заехал я в такую глушь, где никогда раньше не был. Вижу: яма — глубокая-преглубокая. А из ямы какие-то звуки доносятся, не то поет кто-то, не то сам с собой разговаривает. Соскочил я с коня, подошел к яме и заглянул. Кто, ты думаешь, там был? Черт — в половину меня ростом, смешнее в жизни ничего не видывал. И думаешь, что он делал? Сидел за прялкой и прял, да так быстро, так ловко. Прядет и напевает:

Нимми-нимми-нимми-нот,

Мое имя Том-Тит-Тот.

Услыхала это жена, от радости чуть до потолка не подпрыгнула, но виду не подала и ничего королю не сказала.

Прилетел черт наутро за куделью, а из глаз прямо искры от злости сыплются. Вечером вернулся, стучит в раму, открыла королевская жена окно; черт сидит, как всегда, на подоконнике и ухмыляется, рот до ушей, и хвостом быстро-быстро крутит.

— Ну, как меня зовут? — спрашивает, протягивая пряжу.

— Соломон? — нарочно говорит жена.

— Вот и нет! — сказал черт и прыгнул в комнату.

— Ну, тогда Заведей.

— Опять нет! — засмеялся черт и так закрутил хвостом, что его и видно не стало. — Не тяни, говори, как меня зовут. Если и на этот раз ошибешься, конец — унесу я тебя с собой.

Сказал и протянул к ней черные лапы.

Отпрянула королевская жена, засмеялась и погрозила пальцем:

Нимми-нимми-нимми-нот,

Твое имя Том-Тит-Тот.

Услыхал это черт, съежился в комок, взвыл мерзким голосом и улетел. Больше она его никогда не видела.

СЕРЫЙ ГУСЬ

Шотландская сказка

Тихокрылая сова, что оглашает сумерки тревожным криком, всегда была вестницей горя. Подобно черному ворону и серой вороне, она сулит беду и несчастье. Королек же и подружка его малиновка всем милы, и много про них слагается песен и сказок. Но еще больше преданий и удивительных историй рассказывают о лебеде и диком гусе, которые по ночам устремляются к месяцу, и с темного неба льется их волнующая песня, тревожа воображение людей.

Однажды, рассказывают старики, некий король поссорился со злой ведьмой, старой каргой, в котелке у которой бурлило колдовское зелье. Эта злющая ведьма задумала отомстить королю и подстерегла его дочь, когда она гуляла по берегу Лох-Сунарта. Ведьма заколдовала ее и превратила в серого гуся, и тот, расправив крылья, полетел на север, в страну льда и снега.

Никто, кроме ведьмы, не знал, что приключилось с принцессой. Много месяцев искали ее в далеких и ближних землях, но найти не могли и перестали искать.

Все думали, что ее растерзали волки или увлекли злые духи. Но у принцессы был жених, прекрасный принц, и он не переставал искать ее по горам и лесам. Целый год он странствовал в далеких и ближних землях, ловил птицу небесную, зверя лесного и рыбу речную. Был он славный охотник и не имел равных в стрельбе из лука. И как-то поздним вечером подстрелил он серого гуся, летевшего последним в стае.

Смертельно раненная птица упала совсем близко, и принц бросился за своей добычей. Он подбежал к ней в тот миг, когда она испустила дух. И тотчас же свершилось чудо — пред ним лежал хладный труп его любимой принцессы. В отчаянии принц вынул стрелу из ее сердца, сломал на три части и растоптал.

Нежно накрыл он свою любимую пледом и печально склонился над ней.

А гусиная стая кружила над ними, призывая подругу. Но принц уже ничего не слышал. Когда он печально склонился над принцессой, жизнь отлетела от него и вселилась в принцессу. Она открыла глаза, словно пробудившись от долгого сна, но тут же вновь обернулась птицей и расправила крылья, заслышав призывные крики гусиной стаи.

Из сломанной стрелы выросли первые деревья могучего Каледонского леса.

Плед, накрывавший принцессу, стал лужайкой, которая и по сей день зеленеет на берегах Спея. А когда звезды звенят от зимней стужи, в долинах Грампианских гор слышен одинокий крик серого гуся.

ЧЕРНЫЙ ВОР

Ирландские сказки

КОНИ КОРОЛЯ КОНАЛА

В давние времена правил в Эйре король, который взял себе в жены королеву, прекрасную и добрую. Она была такой доброй, что все люди в стране любили ее, особенно бедняки, и не проходило дня, чтобы они не появлялись в королевском замке со своими просьбами. У короля и королевы росло три славных сына, и не было никого счастливей их во всем королевстве Ирландском до того самого дня, пока королева не слегла от неведомой болезни. Она почувствовала, что смерть ее близка, и позвала к себе короля, и сказала ему:

— Если я умру и вы женитесь еще раз, обещайте мне отослать моих трех сыновей в самую отдаленную часть королевства, чтобы они не оказались под властью чужой женщины. Пусть они Живут там, пока не станут взрослыми.

Король поклялся, что исполнит желание королевы, и она спокойно умерла.

Король горько оплакивал ее год, а то и два, и даже не думал брать себе новую жену, пока советники не сказали ему, что для блага государства ему следует жениться. Тогда он приказал выстроить в самой отдаленной части королевства замок и отослал туда своих трех сыновей со слугами и учителями, чтобы они ухаживали за детьми. А потом женился и был опять счастлив, пока новая жена не подарила ему сына.

И вот как-то вскоре после рождения сына король уехал на охоту, а молодая королева вышла погулять в окрестностях замка. Когда она проходила мимо хижины полувыжившей из ума старой птичницы, она услышала, как старуха жалуется, что новая королева совсем не заботится о бедных.

— Тебе-то нет дела до бедняков и горемычных людей, что живут у самых стен твоего богатого замка, — кричала ей вслед старуха. — Не то что славной, доброй королеве, которая была женой нашему королю до тебя. Недаром говорят, что благородная леди готова была снять со своих плечей плащ и отдать его любому, кто больше в нем нуждался.

Услышав эти слова, молодая королева остановилась и решила расспросить птичницу о покойной королеве. Она пообещала старухе сотню пестрых коз, сотню овец и сотню коров, чтобы та ей все рассказала, и услышала от нее про трех королевских сыновей, живущих в уединенном замке в самой отдаленной части королевства.

— А когда они вырастут, — закончила старуха, — твоему собственному сыночку негде будет и головы приклонить, словно пташке небесной.

Рассказ старой птичницы встревожил молодую королеву, она испугалась за судьбу своего сына, но старуха успокоила ее:

— Послушайся меня, и я научу тебя, как отделаться от сыновей короля. Заставь короля пригласить их в гости, сюда в замок, а пока они будут гостить здесь, попроси их сыграть с тобой в шахматы. Я дам тебе заколдованную доску, и ты выиграешь. Когда ты выиграешь у всех троих, скажи, что в наказанье ты велишь им отправиться за тремя скакунами короля Конала, потому что хочешь трижды объехать на них границы королевства. Они поедут, и ты их больше не увидишь, ведь уж немало героев отправлялось на поиски коней короля Конала и никто из них не вернулся назад. А твой сын станет королем, когда придет время.

Королева пошла домой и в тот же вечер, как только король прискакал с охоты, спросила его, почему он прячет от нее своих сыновей.

— Верни их в замок, — попросила она, — и ты увидишь, что я полюблю их не меньше, чем своего родного сына.

И вот король вернул своих трех сыновей и велел в их честь приготовить великий пир. И все люди в королевстве ликовали, потому что снова видели их в королевском замке.

После пира королева вызвала каждого брата одного за другим сыграть с ней в шахматы. С каждым она играла трижды; два раза выигрывала, а на третий нарочно проигрывала.

Вечером старший из братьев пришел к ней и спросил:

— Какое наказанье будет мне и моим братьям за то, что мы проиграли Вам?

— Я требую от вас клятвы не спать дважды под одной крышей и не есть дважды с одного стола, пока вы не приведете ко мне трех скакунов короля Конала, потому что я хочу трижды объехать на них границы королевства.

— Но где, скажи, о королева, искать нам коней короля Конала? — спросил старший принц.

— Обойдите четыре части света, — ответила королева, — и в одной непременно найдете их.

— А теперь, я назначу наказанье Вам, — сказал старший брат, — за ту партию, что Вы проиграли мне: я беру с Вас клятву подняться на крышу замка и стоять там и смотреть, ни разу не спускаясь вниз, до тех самых пор, пока мы не вернемся со скакунами.

— Отмените ваше наказанье, и тогда я отменю свое! — воскликнула королева.

— Если человек в молодости увиливает от первого же наказания, которое назначили ему, то ничего путного из него не получится, — сказал принц. — Мы отправляемся за конями!

На другой день три брата распрощались со своим отцом и отправились на поиски замка короля Конала. И вот, пропутешествовав много дней и не найдя даже следов этого замка, они повстречали какого-то хромого человека в черном колпаке на голове.

— Кто вы такие? И что вас завело в эти края? И куда вы так спешите? — спросил человек в черном колпаке, остановившись перед ними.

— Мы сыновья ирландского короля, — ответил старший из братьев, — и мы ищем трех скакунов короля Конала, чтобы привести их к нашей мачехе.

— Пойдемте со мной, — сказал хромой незнакомец, — проведем вместе ночь, а завтра я отправлюсь с вами и покажу дорогу к замку короля Конала.

Уже смеркалось, братья пошли за незнакомцем и провели ночь в его хижине. А на другое утро раным-рано человек в черном колпаке разбудил их и сказал:

— Немало отважных героев пытались уже достать коней короля Конала и поплатились за это жизнью. Но, — добавил он, — я вам помогу, и может быть, вам это удастся. А без меня вам бы ни за что их не найти.

И вот четверо опять пустились в путь и еще засветло добрались до замка короля Конала. Однако они дождались полночи и только тогда пошли на конюшню за конями. Велика же была их радость, когда они увидели, что вся стража крепко спит.

Три брата и человек в черном колпаке воспользовались этим, и каждый выбрал себе коня. Но едва они дотронулись до них, как скакуны бешено взвились на дыбы и стали так громко ржать, что подняли на ноги весь замок. Стражники бросились на трех братьев и вмиг схватили их и человека в черном колпаке. А потом отвели пленников к королю Коналу.

Король Конал сидел в главном зале своего замка на большом троне из чистого золота. По обеим сторонам от него и позади трона стояла стража с обнаженными мечами. А перед ним на жарком огне в огромном котле кипело и пузырилось масло.

— Что такое! — воскликнул король Конал, увидев перед собой человека в колпаке. — Если бы Черный Вор не умер, я бы сказал, что это он и есть!

— Я и есть Черный Вор, — сказал человек в черном колпаке.

— В самом деле? — сказал король. — Ну, мы это еще проверим. А кто эти трое молодцов?

— Мы сыновья ирландского короля, — ответили трое братьев.

— Что ж, — молвил король Конал, — начнем с младшего. Только сначала размешайте-ка огонь под котлом, а то масло все выкипит!

Потом король повернулся к Черному Вору и спросил:

— Ну что, разве этот юноша не близок сейчас к смерти?

— Однажды я был ближе его, — ответил Черный Вор, — и спасся.

— Расскажи-ка, — говорит король, — и если ты и в самом деле был ближе к смерти, чем он сейчас, я дарю ему жизнь.

— По рукам, — сказал Черный Вор и начал свою историю.

ТРИ ЗАКОЛДОВАННЫЕ ДЕВУШКИ

В молодости у меня были земли и несметные богатства. Жизнь моя текла в полном покое и довольстве, пока не явились три ведьмы и не разорили меня дотла. Тогда я вышел на большую дорогу и стал знаменитым разбойником, самым знаменитым во всем Ирландском королевстве — Черным Вором.

Так вот, эти три ведьмы были дочерьми короля, который правил в то время в Эйре. Днем это были самые прелестные девушки во всем королевстве, а ночью, по заклинанию злого волшебника, они обращались в трех мерзких ведьм.

И так получилось, что, еще до того как мне потерять все свое имущество и выйти на большую дорогу, я отдал приказание моим слугам запасти торфа на целых семь лет — нарезать его и принести ко мне. Возле дома моего выросла огромная куча, такая большая, словно настоящая черная гора. И вот однажды ночью, — это случилось после полуночи, — возвращаюсь я с пирушки домой и что вижу: три страшенных ведьмы хватают из моей кучи торф, бросают его в три корзины, взваливают корзины на спины и уносят его. Так они в ту зиму и таскали мой торф, пока весь не перетаскали.

На другой год я снова сделал запас торфа на семь лет, но ведьмы явились опять и принялись его растаскивать. Тогда как-то ночью я подстерег их, подождал, пока они наполнят корзины, и пошел за ними следом до самых холмов. Я заметил, как они спустились в подземную галерею под скалами на глубине ста двадцати футов. Заглянув вниз, я увидел, что там пылает огонь и ведьмы варят в огромном котле целую тушу вола. Я огляделся по сторонам, чтобы найти, чем бы запустить в них, и, заметив возле самого входа в подземелье огромный валун, стал толкать и катить его, пока он не свалился прямо на ведьм. Валун разбил горшок и расплескал по золе весь бульон.

Я пустился бежать, но три ведьмы вскоре нагнали меня. Чтобы спастись от них, я влез на высоченное дерево, но они меня заметили, остановились внизу и стали разглядывать меня сквозь ветви. Старшая из трех ведьм превратила среднюю в острый топор, а младшую в свирепую гончую собаку. Потом схватила топор и стала подрубать подо мной дерево.

С первого удара ведьма перерубила ствол дерева на целую треть. Она ударила топором во второй раз и перерубила еще на вторую треть. Наконец замахнулась для третьего и последнего удара… но тут как раз прокричал петух, и у меня на глазах топор превратился в хорошенькую девушку, ведьма, которая рубила дерево, в другую хорошенькую девушку, а свирепая гончая — в третью. Сестры взялись за руки и пошли прочь, счастливые и невинные с виду, как любые три девушки в королевстве Эйре.

— Ну, — сказал Черный Вор королю Коналу, — разве я не был тогда ближе к смерти, чем этот юноша сейчас?

— Пожалуй, был, — согласился король. — Ну что ж, вместо него пойдет его брат! Масло как раз кипит, так что не стоит откладывать.

— И все же, — сказал Черный Вор, — однажды я был к смерти ближе, чем он в эту минуту.

— Послушаем твою историю, — молвил король Конал, — и если ты и в самом деле был ближе к смерти, чем он, мы отпустим на свободу и второго молодца.

И Черный Вор начал свою вторую историю.

ТРИНАДЦАТЬ ЗАКОЛДОВАННЫХ КОТОВ

После того как я разбил трем ведьмам, укравшим у меня торф и весь мой скот, их горшок, они перерезали у меня всех кур, потоптали посевы, в общем довели меня до такой нищеты, что мне пришлось выйти на большую дорогу, чтобы прокормить жену и всю семью.

Как-то ночью гнал я домой старую клячу и коровенку, чтоб было чем накормить детей, и так устал, тащась вслед за ними, что сел в густом лесу под деревом передохнуть. Было холодно, а так как в кармане у меня лежал кремень, я высек огонь, чтобы согреться. Недолго я просидел у костра, как вижу — из темноты со всех сторон, крадучись, появляются тринадцать большущих и жутких котов! Таких больших и страшных, каких свет еще не видывал: двенадцать котов ростом со взрослого мужчину, а тринадцатый, их вожак, еще того больше. Огромный, свирепый, с дикими зелеными глазами, так и загоревшимися и засверкавшими, когда он уселся у огня и уставился на меня. Остальные расселись по шести с обеих сторон от него и все вместе принялись мурлыкать, да так громко, словно гром загремел в тихой ночи.

Немного погодя главный, рыжий, кот встает, поднимает морду и, глядя на меня через огонь, говорит:

— Не желаю я больше голодать! Дай мне сейчас же чего-нибудь поесть!

— Но у меня ничего нет, кроме вон той белой клячи, которая привязана к дереву позади тебя.

Рыжий кот прыгнул на лошадь и, разодрав ее пополам, одну половину съел сам, а другую оставил своим двенадцати дружкам. Те живо расправились с нею и даже обглодали все косточки.

Потом все тринадцать вернулись на свои места к огню и уселись вокруг меня, облизываясь и мурлыча так громко, хоть уши затыкай.

Немного погодя главный кот заговорил опять и сказал:

— Мне опять хочется есть. Дай чего-нибудь еще!

— Но у меня ничего нет, кроме этой безрогой коровы, — ответил я.

Рыжий кот набросился на корову и разделил ее пополам, как раньше лошадь. Одну половину съел сам, а другую оставил своим двенадцати дружкам. Пока коты-чудовища жрали корову, я снял с себя плащ и обмотал его вокруг пня, а наверх нахлобучил мой колпак. Я хотел, чтобы получилось похоже на меня, потому что хорошо знал, что эти чудовища сделают, когда покончат с коровой. Потом сам влез на дерево.

Коты очень быстро покончили со старой коровой, вернулись на свои места и опять расселись вокруг огня. Вскоре рыжий кот взглянул на пень, который я оставил вместо себя, и сказал:

— Есть у тебя еще чего-нибудь? Я умираю от голода!

Пень, конечно, не ответил, тогда вожак котов перескочил через костер прямо на него и давай его терзать и рвать когтями. Но очень скоро он заметил, что ошибся.

— Ага, — сказал он, — значит, ты удрал! Ну ничего, мы тебя быстренько найдем, куда бы ты ни запрятался!

И он приказал своим двенадцати котам обойти хоть все королевство Эйре, но найти меня. Шесть котов должны были искать меня под землей, а шесть на земле. Сам же он уселся под деревом. Вскоре коты вернулись, облазив всю землю снизу доверху и не найдя даже моих следов.

И тут рыжий кот случайно посмотрел вверх на дерево и увидел меня.

— Ага, — сказал он. — Вот ты где! Ничего, скоро ты у меня оттуда слетишь. А ну-ка, — приказал он двенадцати котам, — подгрызите это дерево!

Двенадцать котов тут же окружили дерево и принялись подгрызать ствол. Не успел я и глазом моргнуть, как они перегрызли его и свалили на землю прямо перед своим вожаком. Но когда дерево падало, я успел перепрыгнуть на ветки соседнего. Тогда коты стали подгрызать это дерево, и только в последнюю минуту, перед тем как ему упасть, я спасся на третьем дереве.

Так они преследовали меня всю ночь, подгрызая каждое дерево, на котором я прятался, пока я не добрался до самого последнего дерева в этом лесу. Они принялись и его подгрызать, и я просто не знал, как же мне от них теперь улизнуть. Они перегрызли уж пол ствола, как вдруг, откуда ни возьмись, появляются тринадцать страшных волков: стая из двенадцати волков и один огромный, свирепый — их вожак.

Волки напали на котов, и между ними завязалась кровавая и жестокая битва, пока наконец двенадцать котов и двенадцать волков не оказались замертво распростертыми на земле. И только два вожака продолжали сражаться. Но вот вожак волков нанес рыжему коту ужасный удар; рыжий кот успел лишь схватить волка за голову и за хвост и разорвать его пополам, и оба свалились мертвыми друг на друга.

Тут я спокойно мог сойти с дерева на землю и отправиться домой. И когда я начал спускаться, дерево так и скрипело, так и качалось подо мной, ведь коты почти совсем успели подгрызть его.

— Ну, — спросил Черный Вор, — разве в тот раз я не был ближе к смерти, чем этот юноша сейчас?

— И в самом деле, был, — ответил король Конал. — И я дарю ему жизнь, так как своего слова нарушать не собираюсь. Но остается еще третий брат, так что подбавьте-ка жару под маслом, чтобы оно было горяченькое! — И добавил: — Ну, был ты когда-нибудь ближе к смерти, чем этот юноша сейчас?

— Еще бы! — отвечал Черный Вор.

— Расскажи-ка, — молвил король Конал, — и если и вправду был, я отпущу его на свободу вместе с его братьями.

И Черный Вор поведал королю Коналу третью историю.

ВЕРОЛОМНЫЙ УЧЕНИК

После того как я уже некоторое время занимался своим ремеслом, я овладел им в таком совершенстве, что взял к себе несколько учеников, чтобы обучить их тому же, — начал свой рассказ Черный Вор. — Среди них был один, молодой, который отличался умом от всех прочих, — с ним я занимался больше всех. Он был очень сообразительный, и ученье давалось ему легко. Довольно скоро я обучил его всему, что знал, и он стал еще более искусным вором, чем я сам.

Это было в те времена, когда на другом конце нашего королевства в каменной пещере жил великан. А так как этот великан обирал и грабил окрестную знать, всем было известно, что его пещера битком набита золотом и разными прочими богатствами. Вот мы и надумали с моим учеником отправиться туда в один прекрасный день и набрать всяких драгоценностей побольше, сколько сможем унести. Отправились мы в путь-дорогу и, пропутешествовав много дней, добрались до пещеры великана, которая находилась в горах.

Это была подземная пещера, спрятанная в скалах. В нее вел лишь один ход — глубокая, темная расселина. Несколько дней мы наблюдали за великаном. Обычно он каждое утро уходил, а вечером возвращался с мешком за плечами, наполненным, — мы могли поклясться в этом, — золотом и драгоценностями.

И вот в одно утро, когда великан ушел, я обвязал моего ученика веревкой вокруг пояса и начал спускать его в дыру между скалами, ведущими в пещеру великана. Но когда он был уже на полдороге, то вдруг как закричит, как завопит, чтобы я его вытянул обратно наверх. Я вытянул его, и он признался, что боится спускаться вниз.

— Спускайся сам, — говорит, — а я подержу веревку и вытащу тебя наверх.

Я спустился и, когда добрался до пещеры великана, увидел огромные желтые груды золота и сверкающие белые кучи серебра и драгоценных камней. Я развязал мешок и насыпал в него всякого добра, сколько под силу поднять одному человеку, а потом отправил мешок на веревке вверх, к моему ученику. После этого я крикнул ему, чтобы он спускал веревку для меня. Сначала ответа не было, потом, слышу, он кричит мне:

— Больше я не буду у тебя учиться! Хватит! Я уже стал вором получше тебя. Будь здоров! Надеюсь, ты проведешь приятный вечер с великаном.

И больше я ничего от него не услышал. Тогда я огляделся, чтобы найти хоть какой-нибудь выход из пещеры великана, но выбраться оттуда было невозможно, даже муха и та не сделала бы ни шагу по крутым и скользким скалам. И тут в одном из углов кухни я заметил целую груду мертвых тел. Я залез под них, так как больше спрятаться было негде, и растянулся во весь рост, будто и сам мертвый.

Вечером великан вернулся, неся еще трех мертвецов. Он бросил их в общую груду, как раз рядом со мной, и принялся в другом конце кухни разжигать огонь. Когда очаг запылал, он повесил над ним огромный черный котел с водой. Потом взял большую корзину, вернулся и наполнил ее мертвецами. Я оказался первым, а на меня он набросал еще шестерых. Подтащил корзину к котлу и опрокинул, так что шесть мертвецов упали в кипящую воду, а мне удалось уцепиться за дно корзины. Потом великан забросил корзину вместе со мной в дальний угол кухни. Так, ненадолго, я был спасен…

Великан поужинал, потом уселся в кресло и захрапел. Я улучил минуту и вылез из-под корзины. Потом подошел к выходу из пещеры и что же вижу — вот подвезло, так подвезло! — великан забыл повернуть к стене свою лестницу. Лестница была выдолблена в стволе дерева, и, когда великан уходил из пещеры или возвращался в нее, ему стоило лишь повернуть лестницу ступенями к стене, и никто уж не мог ею воспользоваться, разве только такой же силач, как он сам. Я полез вверх по лестнице и мигом очутился на земле.

— Ну, как Вы считаете, был я тогда ближе к смерти, чем этот юноша сейчас?

— Клянусь, ты был достаточно близко! — сказал король. — И я помилую его, как помиловал и его братьев. А теперь твоя очередь! Теперь уж ты сам угодишь в горшок, и делу будет конец. Да-а, наверно, никогда ты не был так близко к смерти, как сейчас!

— Что и говорить, ближе некуда, — молвил Черный Вор. — и все-таки однажды я был еще ближе.

— Когда это? — спросил король. — Расскажи, и, может быть, я отпущу тебя на волю вместе с остальными.

И Черный Вор рассказал историю, как он спасся от трех людоедов.

ТРИ ЛЮДОЕДА

Как-то раз, — начал Черный Вор, — я устал в дороге, да и есть захотелось, вот и подошел к какому-то дому попросить чего-нибудь поесть. Вхожу и вижу молодую женщину, а на коленях у нее младенца. В руках у женщины нож, и она то занесет его над ребенком, словно собирается его убить, то отведет. И при этом горько плачет, а милый ребенок так и смеется, так и заливается от радости.

— Зачем ты все замахиваешься ножом на ребенка? — спросил я у женщины. — И почему так горько плачешь?

Тут она мне рассказала свою историю:

— В прошлом году, когда я была с отцом и матерью на ярмарке, вдруг, откуда ни возьмись, налетели на людей три великана. Никто и опомниться не успел: у кого в руках кусок был, не успел его в рот положить, а у кого во рту — проглотить. Всех дочиста обобрали великаны, а меня схватили и увели от отца с матерью вот в этот дом, а потом сказали, чтоб я стала женой старшему великану. Но я упросила его не жениться на мне, пока мне не минет восемнадцать лет. А мне будет восемнадцать уже через несколько дней, и тогда нет мне спасенья, если до этого кто-нибудь не убьет трех людоедов.

— Но зачем же ты хочешь зарезать этого ребенка? — спросил я.

— Вчера они принесли этого мальчика и сказали, что он — сын короля. Они отдали его мне и велели приготовить из него паштет, и чтобы паштет был готов сегодня к ужину.

— Не убивай мальчика! — сказал я. — У меня тут есть поросенок, можно из него приготовить паштет, они и не спохватятся — ведь молочный поросеночек такой же нежный, как ребенок. А у ребенка мы отрежем кончик мизинца и запечем в паштете. Если людоеды станут сомневаться, ты им покажешь его.

Девушка так и поступила, как я посоветовал ей, и приготовила паштет из поросенка. Три людоеда съели паштет с превеликим удовольствием и только приговаривали, что очень вкусно, да маловато. Потом старший людоед, — он все еще не наелся, — послал младшего брата в погреб, чтобы тот отрезал кусок от какого-нибудь мертвеца и принес наверх. Тот спустился в погреб и, схватив меня, отрезал порядочный кусок от моей ноги чуть повыше колена. Этот кусок пришелся так по вкусу старшему людоеду, что он сам спустился в погреб, чтобы забрать меня и поджарить на огне. Он поднял меня, перебросил через плечо, но не сделал и нескольких шагов, как я вонзил свой нож прямо ему в сердце. И он замертво рухнул на землю.

Потом в погреб спустился средний брат, тоже чтобы найти, чего бы поесть. Он, как и тот, взвалил меня на спину, но я его тоже заколол и уложил на землю рядом с братом.

А младший брат ждал-ждал за столом, когда принесут подкрепление, наконец разозлился и тоже спустился посмотреть, что это так задержало его братьев. Он нашел их распростертыми на земле, стал тормошить их и обнаружил, что они оба мертвые. Он с удивлением огляделся по сторонам и заметил меня. Размахивая над головой огромной железной дубинкой, великан бросился на меня. Он нацелился мне в голову и опустил дубинку с такой силой, что она на три фута вросла в землю. Но я успел увернуться, и ни один волос не упал с моей головы. Пока великан старался вытащить дубинку из земли, я подбежал к нему и трижды всадил ему в бок свой нож.

Он занес дубинку еще раз, прицелился в меня, но я опять увернулся и опять, пока он вытаскивал свою дубинку, трижды ударил его ножом в живот. Но он замахнулся на меня в третий раз, и коварный сучок его дубинки впился в меня и просверлил большую дыру в моем боку. Тут великан свалился на землю и испустил дух. Однако я тоже был очень слаб, кровь так и хлестала из моего бока. И я уж совсем было приготовился закрыть навеки глаза, как тут в погреб сбежала по ступенькам девушка. Увидя ее, я приподнялся на локте и крикнул ей:

— Скорей беги за мечом великана, он висит возле его кровати на гвозде, и отруби ему голову!

Она выбежала и тут же вернулась с мечом в руках. Бесстрашно, не хуже любого мужчины, она размахнулась и отрубила людоеду голову.

— Теперь я умру с легким сердцем, — сказал я.

— Нет, ты не умрешь, — сказала она, — я отнесу тебя в соседний погреб, где стоит котел с живой водой, и твои раны сразу заживут, и ты встанешь как ни в чем не бывало.

И она тут же взвалила меня к себе на спину и поспешила в другой погреб, где хранился котел с живой водой. Она подняла меня к краю котла, но тут я совсем потерял сознание. Тогда она погрузила меня в живую воду, и не успела вода коснуться моей кожи, как я уже снова был здоров и полон сил.

— Ну что, близко к смерти я был тогда? — спросил Черный Вор короля Конала.

— Конечно, — ответил король, — но если бы и не был, я все равно не бросил бы тебя в котел, а подарил бы тебе жизнь, как и остальным, потому что, не будь тебя, я бы не был сегодня здесь — ведь я и есть тот самый ребенок, которого должны были запечь в паштете людоедам на ужин.

И тут король протянул свою левую руку, чтобы все увидели, что у мизинца не хватает кончика.

— Мой отец знал, что жизнь мне спас Черный Вор, — молвил король, — и он обыскал весь свет, чтобы найти тебя и наградить, но так и не нашел. Поэтому милости просим к нам, будешь дорогим гостем, и в честь твою я прикажу приготовить великий пир.

Ну вот, попировали, а потом король одарил Черного Вора и золотом, и серебром, и чем только можно, а трем сыновьям короля Эйре дал трех коней, чтобы они отвели их и показали своей мачехе.

— Когда она объедет на них все королевство, — сказал король Конал, — отпустите коней, и они прискачут обратно ко мне.

И вот три брата привели в королевство Ирландское трех коней короля Конала и явились к мачехе, которая с того самого дня, как они ушли, стояла на крыше замка и ждала, пока они вернутся.

— Вы привели скакунов? — удивилась мачеха.

— Да, привели, — ответили братья. — Но мы не собираемся отдавать их Вам насовсем. Ваше задание было: отправиться за скакунами короля Конала и привести их сюда. Мы это выполнили!

С этими словами они отпустили коней. Как ветер, помчались скакуны назад к королю Коналу.

— Могу я теперь спуститься в замок? — спросила мачеха.

— Пока еще нет, — сказал младший из братьев. — Ведь еще я не назначил вам свое наказание за партию, которую выиграл у вас до нашего отъезда.

— А какое твое наказание? — спросила злая королева.

— Оставайтесь на этом месте до тех пор, пока не найдется еще трех королевских сыновей, которые согласились бы отправиться за конями короля Конала.

Как только королева услышала это, она замертво свалилась с крыши замка.

ИСТОРИЯ СЭРА ТОМАСА ТАМА

Английская сказка

Жил во времена короля Артура великий маг и волшебник Мерлин — самый ученый чародей на свете.

Отправился однажды Мерлин в путешествие под видом бедного нищего. Чувствует, что падает с ног от усталости, и постучался в дом бедного пахаря — просит приютить его и накормить.

Пахарь приветливо пригласил Мерлина войти, а жена, женщина добрая и гостеприимная, принесла бедному путнику молоко в деревянной кружке и кусок ржаного хлеба на тарелке.

Мерлину очень понравилась эта простая еда, а особенно доброта и ласка хозяев; в доме было чисто, уютно, но муж с женой почему-то были невеселы. Спросил у них Мерлин, чем они опечалены, и узнал, что нет у них детей.

Бедная женщина со слезами на глазах сказала Мерлину, что родись у нее сынок, она была бы счастливейшей женщиной; пусть махонький, величиной с мужнин большой палец, — она и такому была бы несказанно рада.

Мерлина так увлекла мысль о мальчике ростом с отцовский палец, что отправился он к королеве фей и попросил исполнить желание бедной женщины. Королева фей пришла в восхищение: ах, как занятно, малюсенький человечек среди великанов и выполнила его просьбу.

Тут же вскоре жена пахаря благополучно разрешилась сыночком, который, вот уж диво дивное, был ростом, ни больше ни меньше, с большой палец отца.

Услыхала королева фей о рождении мальчика и поспешила навестить его; вошла в дом через окно, видит, мать сидит на кровати и сыночком любуется. Поцеловала королева фей мальчика и нарекла его «Том-Там», что значит «Том — Большой палец». А потом послала за феями, нашили они для ее любимца всяких рубашечек, камзольчиков, чулочек и даже пару отличных башмаков.

Ему стачали башмаки

Из самой лучшей кожи.

Из перьев сделали штаны —

Гуляй, малыш пригожий!

Из крыльев бабочки ему

Портной рубашку сшил.

Иголку-шпагу на боку

Надежно прикрепил.

Собой гордится крошка Том:

Вояка — хоть куда!

Любую мышь стальным клинком

Пронзит он без труда.[4]

Шло время, Том ни на дюйм не подрос, так и остался с отцовский большак; зато на всякие шалости и проказы горазд вырос. Играет, бывало, с мальчишками в вишневые косточки, проиграется, залезет в чужой мешок с косточками, набьет себе карманы, выскочит незаметно и дальше играет.

Вот однажды добыл он таким способом вишневые косточки, а мальчишка, хозяин мешка, заметил это. Сунул Тома обратно в мешок и говорит:

— Ага, мой маленький Томми! Наконец-то я тебя поймал. Сейчас узнаешь, как чужие косточки воровать!

И с этими словами затянул мальчишка веревку, так что одна голова Тома торчит наружу, и давай трясти мешок. У бедняги Тома все тело синяками пошло. Завопил он не своим голосом, стал умолять пощадить его, обещал никогда больше чужие косточки не таскать.

Спустя немного взялась матушка Тома пудинг готовить. Замешала тесто, а Том прыг на край миски и смотрит — очень ему любопытно, как пудинг стряпают; да, к несчастью, оступился — упал в миску вниз головой, а матушка ничего не заметила, положила ком теста в полотняный мешочек и опустила в горшок с горячей водой.

Том и пикнуть не может — тесто в рот набилось, а как стало горячо, давай биться да брыкаться в горшке. Матушка решила, что пудинг заколдовал кто-то, схватила его и выбросила за порог. Шел мимо лудильщик, видит, пудинг валяется, поднял его, сунул к себе в торбу и пошел дальше. А Том-Там проглотил тесто, залепившее рот, и давай кричать что есть мочи. Испугался лудильщик, бросил пудинг и убежал. Развалился пудинг на кусочки, выбрался Том на свет Божий, весь в тесте, и побрел домой, еле ноги волочит. Разохалась матушка, увидев сыночка в таком жалком состоянии, посадила в чашку с водой, смыла тесто, поцеловала и уложила в постельку.

Не успела забыться история с пудингом, а с Томом другая беда приключилась. Пошла матушка в луга корову доить и Тома с собой взяла. Поднялся сильный ветер, испугалась матушка, как бы Тома ветром не унесло, и привязала его суровой ниткой к чертополоху. Увидела корова дубовый листок, а это была шляпа Тома, сшитая феями, одним духом слизнула и листок, и Тома, и кустик чертополоха в придачу. Жует корова чертополох, а Том мечется во рту, боится ее огромных зубов — как в жернова попадешь, мигом все косточки в муку смелют. Закричал он изо всех сил:

— Мама! Мама!

— Где ты, Томми? Где ты, мое сокровище? — заволновалась мать.

— Здесь я, матушка, — откликнулся Том. — Во рту у нашей Рыжухи.

Заплакала матушка, закричала, руки ломает. А корове стало щекотно, разинула она рот, Том и выпрыгнул. К счастью, матушка не растерялась, фартук подставила, он и упал в него, а то бы сильно зашибся. Сунула матушка Тома за пазуху и побежала домой.

Сплел отец Тому кнут из ячменной соломы — скотину погонять. Забрел Том однажды далеко в поле, поскользнулся и упал в борозду. Летел в небе ворон, увидел Тома, схватил его и унес на крышу громадного замка, а сам прочь улетел. Замок тот стоял на берегу моря, и жил в нем великан.

Сидит Том на крыше замка, дрожит от страха, не знает, что делать, но самое-то страшное впереди было. Вышел великан Грамбо погулять по террасе замка, увидел Тома-Тама, взял его двумя пальцами, поднес ко рту и проглотил. И тут же пожалел об этом — начал Том у него в животе прыгать, лягаться, да так разошелся, что невмоготу стало великану, он и выплюнул его прямо в море.

Плыла мимо большая рыба и проглотила Тома, а рыбу скоро поймал рыбак и продал повару короля Артура.

Стали потрошить рыбу, вспороли ей брюхо и ахнули: какой крошечный мальчик! А уж Том как обрадовался свободе!

Отнесли его к королю Артуру, оставил его король у себя при дворе, и скоро стал он всеобщим любимцем. Веселил весь двор всякими выдумками и затеями!

Рассказывают, когда ездил король верхом, любил брать с собой на прогулку Тома; польет дождь, спрячется Том в жилетный карман его величества и спит, пока дождь не уймется.

Однажды спросил король Артур у Тома, кто его родители, так ли они малы, как он, и каковы у них обстоятельства. Том ответил, что его отец с матерью ростом, как все люди, только очень бедные. Услыхал это король и понес Тома к себе в сокровищницу, где хранилась королевская казна.

— Бери, — говорит король, — для родителей, сколько унести сможешь.

Подпрыгнул от радости Том и побежал скорее за кошельком. А кошельком ему служил мыльный пузырь. Вернулся в сокровищницу, получил серебряный трехпенсовик и положил в кошелек.

Не очень-то легко было малышу взвалить себе на спину такую тяжелую ношу. Наконец взвалил и отправился в путь.

Шел день, шел ночь, еще день, еще ночь, раз сто останавливался отдохнуть и наконец добрался до отцовского дома.

Двое суток отшагал Том-Там с огромной серебряной монетой на спине, устал до смерти; увидела его матушка в окно, выбежала навстречу, взяла на ладонь и внесла в дом.

Очень обрадовались отец с матерью, что сынок вернулся, да еще с таким богатством; а бедняжка Том не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой. Еще бы! Пройти полмили за двое суток с такой огромной ношей на спине! Посадила его матушка в скорлупку каштана поближе к огню, чтобы к нему скорее силы вернулись; дала любимое кушанье — лесной орех, так он его весь до крошки в три дня съел, даже живот разболелся — такого ореха ему прежде на месяц хватало.

Живот, однако, скоро прошел, но в обратный путь Том не решался пуститься: зарядили дожди, дороги развезло — не пройти не проехать. Вот однажды подул сильный ветер в сторону королевского замка, сшила матушка из батиста маленький зонтик, привязала покрепче Тома, посильнее дунула, подхватил ветер зонтик и отнес Тома к королевскому замку. Король, королева и все придворные радостно встретили Тома: они так любили его забавные проделки на рыцарских турнирах. Том старался изо всех сил веселить короля с королевой и от переутомления слег, да так опасно, что был на пороге смерти.

Прослышала об этом королева фей и немедля прилетела в замок в карете, запряженной летучими мышами; посадила Тома рядом с собой и быстрее ветра умчалась в свою страну. Исцелила Тома и оставила у себя пожить. Отдыхал Том, веселился, но скоро соскучился и засобирался домой. Вызвала королева фей сильный ветер, доверила Тома его объятиям, и понесся Том в свое королевство как легкая скорлупка, подхваченная горным потоком.

И надо же случиться, чтобы в ту минуту, когда летел Том над двором королевского замка, повар нес через двор большую королевскую миску, полную манной каши с корицей — любимое кушанье короля Артура; упал Том прямо в миску, испортил кашу, да еще плеснул горячей жижей в лицо повару.

А повар этот был очень злой. Рассердился он на Тома и побежал к королю Артуру жаловаться, что Том нарочно испортил королевскую кашу. Разгневался король, велел схватить Тома и судить за измену. Никто не заступился за беднягу Тома, и присудили его к отсечению головы.

Огласили этот жестокий приговор перед всем двором, услыхал его Том, задрожал от страха, с ног повалился; кажется, нет спасения, вдруг видит прямо перед собой — мельник разинул рот, как дурак на ярмарке. Была не была! Прыгнул Том и угодил прямо в мельникову пасть. Все случилось в мгновение ока, никто и не заметил, куда Том делся, да и сам мельник не понял, какую шутку сыграл с ним Том. Туда-сюда, нет преступника, на нет и суда нет, разошлись придворные, народ, убрался и мельник восвояси.

Слышит Том, мельница шумит, понял, что королевский замок далеко. Давай прыгать и кувыркаться у мельника в брюхе. Бедняга мельник потерял покой, решил, что на него порчу навели. Послал за доктором. Пришел доктор, а Том начал внутри плясать и петь. Доктор пуще мельника перепугался и послал еще за пятью докторами и двадцатью учеными лекарями.

Явились пять докторов и двадцать ученых лекарей и затеяли спор, какая такая хворь напала на мельника. Слушал их мельник, слушал, да как зевнет. Том и выскочил наружу, прямо на обе ноги посреди стола приземлился.

Рассердился мельник, что такая ничтожная козявка причинила всем столько хлопот, схватил Тома, открыл окно и бросил его с досады в реку. А в этот миг мимо плыла большущая семга, увидела Тома и проглотила не моргнув глазом. Семгу поймал рыбак и продал ее на рынке слуге богатого лорда. Лорд, увидев такую большую рыбу, послал ее в подарок королю Артуру, а король Артур велел немедля зажарить рыбу на ужин. Вспорол ей повар брюхо, а в брюхе — бедняжка Том; схватил повар Тома и побежал к королю. А король на сей раз был занят государственными делами; велел он унести Тома и держать под стражей, пока не пошлет за ним.

— Ну теперь-то ты не уйдешь от меня, — обрадовался повар и посадил Тома в мышеловку.

Неделю просидел в мышеловке Том; наконец король Артур послал за ним, простил испорченную манную кашу с корицей и вернул ему свое расположение. Том рассказал королю обо всех своих приключениях, и король Артур, восхищенный храбростью и находчивостью Тома, возвел его в рыцарское достоинство. С тех пор люди стали величать Тома «достославный сэр Томас». А так как его одежда сильно пострадала от горячего пудинга и манной каши с корицей, не говоря уже о путешествии по внутренностям двух рыб, великана и мельника, то Его Величество король повелел сшить Тому новое платье и дать полную рыцарскую экипировку.

Ему стачали башмаки

Из самой лучшей кожи.

Из перьев сделали штаны —

Гуляй, малыш пригожий!

Из крыльев бабочки ему

Портной рубашку сшил.

Иголку-шпагу на боку

Надежно прикрепил.

Собой гордится крошка Том,

Он — рыцарь удалой.

Мышонок — быстроногий конь —

Помчит его стрелой.

Поистине уморительное было зрелище — Том в новом платье верхом на мыши скачет охотиться в свите короля с другими придворными. Можно было со смеху лопнуть, как семенит его резвый рысак.

Как-то скакали они мимо крестьянской хижины, вдруг из-за двери прыгнула большая кошка, схватила мышку вместе с наездником, взобралась на дерево — сейчас съест. Но Том не растерялся, обнажил меч и так яростно атаковал злодейку, что та выпустила из когтей мышку. А Тома поймал в шляпу один из придворных, положил в ларчик из слоновой кости на пуховую постельку.

Вскоре после этого случая в замок короля Артура наведалась королева фей и увезла сэра Томаса Тама в свое королевство. Там он прожил несколько лет. За это время король Артур и все знатные покровители Тома умерли, а Тому опять захотелось пожить при королевском дворе. Королева фей подарила ему новое платье и отправила в объятиях ветра в замок короля Танстоуна, наследника короля Артура.

Прилетел Том во двор королевского замка, все его обступили, разглядывают, потом понесли к королю. Спрашивает Тома король, кто он, откуда явился, где жил.

Меня зовут сэр Томас Там,

Я вырос среди фей.

Пустился счастья я искать

Среди земных людей.

У короля Артура я

Не зря любимцем слыл.

И много подвигов тогда

Великих совершил.

Скакал я смело на коне,

И рыцарское званье

Король Артур присвоил мне

В награду за старанье.

Король был очарован учтивостью гостя и велел сделать для Тома креслице, чтобы тот всегда мог сидеть рядом с королем. Еще велел выстроить Тому золотой дворец высотой в восемь дюймов, подарил карету, запряженную шестью мышами.

Разозлилась королева, услыхав, какими милостями осыпал король Тома, и решила погубить его. Пошла к королю и говорит, что сэр Томас Там был с ней непростительно дерзок.

Король велел тотчас прислать ему Тома, но Том, знавший, как опасен гнев короля, убежал в сад и спрятался под створку раковины; долго сидел он в своем убежище, чуть не умер от голода; осмелился наконец и выглянул наружу; видит, бабочка села на землю, совсем рядом, рукой подать. Подкрался он к ней на цыпочках, вскочил на нее верхом, в тот же миг бабочка взмыла, и Том оказался высоко в воздухе. Бабочка порхала с ним с цветка на цветок, с одного луга на другой и в конце концов вернулась к замку. Тут увидели Тома король и придворные и давай гоняться за бабочкой. Не усидел Том на веселой летунье и упал в горшок с водой, чуть не утонул в нем.

А королева, увидев его, пуще прежнего разъярилась и велела отрубить ему голову; опять посадили Тома в мышеловку ждать своего смертного часа.

Мимо бежала кошка, видит, живое что-то в мышеловке шевелится, давай колотить по ней лапой, колотила, колотила, пока не сломала. И очутился Том опять на свободе.

Король тем временем перестал на него гневаться и вернул Тому свое благорасположение, но Том, увы, недолго им пользовался. Как-то однажды напал на него огромный паук. Обнажил свой меч сэр Томас Там, доблестно сражался с пауком, но ядовитое дыхание чудовища оказалось губительным для малютки рыцаря. И он в честном бою испустил дух.

Король Танстоун с придворными горько оплакивали смерть своего любимца и на его могиле воздвигли памятник из белого мрамора. А на памятнике были высечены такие слова:

Сэр Томас славный здесь лежит,

Злодеем пауком убит.

Будь пухом Томасу земля,

Он был любимцем короля.

И на турнирах выступал,

И на мышонке в бой скакал,

И на охоте первый был,

Всех забавлял и веселил.

О Томасе весь свет скорбит.

Вовек не будет он забыт!

ТРИ ВЕСЕЛЫХ МОНАХА

Шотландская сказка

В давние времена Берик-он-Туид был городом-крепостью на границе с Англией. Его могучий замок с зубчатыми стенами и бойницами был окружен рвом с водой. Опускная решетка на крепостных воротах надежно защищала вход.

В любое время дня на улицах древнего города можно было встретить монахов разных орденов, которые отличались друг от друга цветом рясы — их так и звали: белые монахи, серые монахи и черные монахи.

Однажды летним вечером к городу подошли два белых монаха — брат Аллан и браг Роберт. Они обходили близлежащие селения, проповедуя и собирая деньги для своего монастыря. Оба монаха пользовались любовью деревенских кумушек, потому что были краснобаями и могли без конца рассказывать занятные истории из жизни святых.

Брат Аллан был стар и шел с трудом. Он то и дело останавливался от боли, которая стала мучить его в последнее время. Брат Роберт был молод и силен и пребывал в отличнейшем настроении: лицо его выражало добродушие, и он охотно смеялся. В пути брат Роберт нес поклажу обоих.

Когда они подошли к окраине города, брат Аллан сказал устало:

— Давай отдохнем немного в трактире нашего доброго друга Саймона Лодера, дальше мне идти невмоготу.

Они вошли, и брат Роберт велел подать пива. Прихлебывая из высоких кружек, они разговорились с хорошенькой женой трактирщика. Брат Аллан продолжал сидеть, сгорбившись от усталости, и его товарищ заказал еще пива, чтобы отдохнуть подольше.

Он справился о Саймоне и узнал, что тот поехал в деревню за сеном и фуражом: ведь в трактир часто заезжали путешественники на лошадях. Вдруг монахи вздрогнули и прислушались: в их монастыре звонили колокола, призывая к вечерней молитве. Теперь уже поздно спешить! Большие ворота были закрыты на ночь, и никто не мог войти.

— Придется нам заночевать у вас, хозяюшка, — сказал брат Роберт.

— Нет, нет, — поспешно возразила она. — Мой муж в отъезде… и потом, у меня нет свободных кроватей. Я не могу оставить вас у себя.

— Я промок от дождя, — пожаловался брат Аллан. — Я устал и измучен. Неужели у вас хватит духу выставить нас на улицу?

— Полно, хозяюшка, — уговаривал ее брат Роберт. — Вы не поступите так жестоко. Дайте нам поужинать, мы очень проголодались, и устройте нас на ночь. Мы вам хорошо заплатим.

Хозяйка продолжала упираться, но под конец нехотя разрешила им переночевать на чердаке. Поставив на стол хлеб с сыром, она послала служанку постелить им на сеновале. Туда они и отправились, поднявшись по лесенке в дальнем конце дома. Брат Аллан блаженно растянулся, и вскоре его сморил сон. Но у брата Роберта сна не было ни в одном глазу, он с удовольствием посидел бы подольше.

Между тем трактирщица, избавившись от постояльцев, велела служанке накрыть на стол и развести огонь в очаге. Потом убежала к себе в комнату и надела ярко-красное шелковое платье. Старательно причесавшись, она повязала голову белой косыночкой, которая подчеркивала свежесть ее лица.

Талию она стянула красивым кушаком, к которому был подвешен кошелечек с золотыми монетами и ключи, весело позвякивавшие при каждом шаге. Услышав тихий стук, которого она, видно, ожидала, хозяйка быстро подбежала к двери и отомкнула ее. В комнату вошел толстый веселый монах в серой рясе. Он тащил две корзины, прикрытые белыми салфетками. Хихикая и взвизгивая от удовольствия, красотка начала выкладывать на стол содержимое корзин: белый хлеб, французское вино, курицу, связку фазанов, золотистые хвосты которых торчали меж прутьев корзины. Ее гость — не кто иной, как сам настоятель, который в любой момент мог ускользнуть из монастыря через калиточку; известную ему одному, — как видно, с нетерпением ожидал пирушки и умильно глядел вслед хозяйке, упорхнувшей на кухню, чтобы приказать служанке зажарить на вертеле курицу и фазанов.

Лежа на чердаке, брат Роберт слышал, что внизу происходит какая-то суматоха, то и дело раздаются легкие шаги, а время от времени прямо под ним слышится раскатистый мужской смех. Любопытство одолело его. Вынув нож, он стал ковырять пол, который служил потолком нижней комнаты. Просверлив дырочку, он приложил глаз к отверстию. Под ним находился стол, покрытый белоснежной скатертью, а на нем красовался ужин, от которого не отказался бы и сам король: белый хлеб в плетеной корзиночке, деревянные блюда с заманчивыми яствами. Соблазнительные запахи с кухни напомнили монаху, что он не поужинал как следует. Но когда он увидел, что гость, ради которого устроено пиршество, сам настоятель монастыря серых монахов, глаза его полезли на лоб.

В это время раздался стук в дверь. Это неожиданно вернулся хозяин Саймон. Парочка, сидевшая за ужином, испуганно заметалась. Тут хозяйка вспомнила о ларе для муки, подтолкнула к нему серого монаха и, когда он залез туда, захлопнула крышку.

Потом она быстро убрала еду со стола в буфет, задула свечи и поспешила к себе в комнату. Саймон бушевал у двери, требуя, чтобы Элисон отворила, но Элисон в это время стаскивала с себя красное шелковое платье и укладывалась в постель.

Не добившись толку, Саймон обошел дом и позвал Элисон через окно.

— Кто там? — отозвалась она сонным голосом. — Мы заперлись на ночь и не можем впустить вас… Ах, это ты, Саймон! — воскликнула она, делая вид, что сразу не узнала его голос.

Прошло много времени, пока она встала с постели и отворила дверь. Саймон шумно ввалился в дом, бросил поклажу и, сняв сапоги, потребовал ужин. Ворча, Элисон достала хлеб, студень из телячьих ножек да баранью голову и подала мужу. Он был голоден и жадно набросился на еду. После выгодной сделки с фермерами настроение у него было превосходное и ему хотелось поболтать.

— Спать пора, — недовольным тоном проговорила Элисон, — порядочные люди давно спят.

— Эх, жаль, что сегодня в трактире никого нет! С тобой и поговорить нельзя.

Услышав эти слова, брат Роберт подумал, что недурно было бы ему спуститься к Саймону и полакомиться теми яствами, которые спрятаны в буфете. Он громко закашлял.

— Кто это? — спросил Саймон, глядя на потолок.

— А это два монаха засиделись вчера, пока ворота не заперли, — ответила жена. — Не тревожь их, они очень устали.

В это время брат Роберт и брат Аллан показались на пороге. Узнав их, Саймон очень обрадовался и радушно поздоровался с ними.

Некоторое время они сидели, рассказывая друг другу новости, затем Саймон пригласил их придвинуться к столу и сказал:

— Ужин мой небогат, но охотно поделюсь с вами, чем бог послал. Не взыщите.

— А чем бы Вы хотели угостить нас, дорогой Саймон, — спросил его брат Роберт, усаживаясь, — если бы Ваше желание могло исполниться?

— Жареной курицей…

— И фазанами? — добавил монах.

— Да, и самым лучшим белым хлебом.

— А обмыть все добрым французским вином! — воскликнул брат Роберт. — Ваше желание исполнится!

Саймон добродушно засмеялся.

— Пожелать-то нетрудно, — сказал он.

— Все на свете возможно, — изрек монах с важным видом. — Скажу Вам по секрету: я изучал черную магию, когда учился в Париже, и знаю заклинания. Погодите, сейчас вам будет ужин!

Он достал книжку и, расхаживая по комнате, стал переворачивать страницы. Наконец, найдя нужное место, он начал читать нараспев по-латыни, то понижая, то повышая голос, то медленно, то быстро, но ни разу не улыбнулся. Саймон, не понимавший по-латыни, поверил, что монах колдует.

Затем брат Роберт принялся гримасничать и чудно махать руками, постепенно приближаясь к буфету. Тут он проделал какие-то таинственные движения. Саймон при виде этого зрелища раскрыл рот, но Элисон, стиснув руки, с испугом подумала: уж не выведал ли монах ее тайну? Когда он скомандовал: «Доставайте яства!» — и поманил ее, она быстро подбежала, раскрыла дверцы буфета и сделала вид, что очень удивлена, обнаружив в своем буфете такие лакомые блюда.

Она поставила их перед тремя мужчинами, которые принялись уписывать ужин, поддразнивая ее, что она не хочет отдать должное угощению. Она же сидела в мрачном молчании.

Саймон пришел в еще лучшее настроение. Наконец он спросил брата Роберта, какой это дух работает на него.

— На что он похож? Я бы хотел поглядеть на него.

— Это очень рискованно, — сказал монах. — Но раз уж Вы так хотите, он может появиться в любом обличье по Вашему желанию. Итак, в каком виде показать его Вам?

— Пожалуй, — ответил Саймон, задумавшись, — в виде… белого монаха. Тогда он не сможет причинить вреда! — и он засмеялся, считая, что сказал умную вещь.

— Жаль, что Вам это пришло в голову, — сказал брат Роберт, — я не могу допустить, чтобы дьявол посмеялся над орденом белых монахов. Не лучше ли, чтобы он явился в обличье серого монаха?

Он велел Саймону на всякий случай держаться поближе к нему, но все же вооружиться дубиной, чтобы ударить дьявола, когда тот промчится мимо. Саймон не замедлил разыскать дубину потяжелее, и, судя по тому, что он бормотал при этом себе под нос, можно было подумать, что он не очень-то жалует серых монахов.

Брат Роберт опять принялся за свои заклинания, на этот раз возле ларя для муки. Он сделал странные знаки и расставил руки, словно желая извлечь оттуда духа. Тихим голосом приказал он духу выйти из ларя, надвинуть капюшон на лицо и, не теряя ни минуты, бежать в отворенную дверь.

Крышка ларя приподнялась, и Саймон увидел, что оттуда вылезает серый монах. Когда тот пробежал мимо них, брат Роберт закричал:

— Бейте его, бейте!

Дубина опустилась на спину монаха с такой силой, что Саймон потерял равновесие и ударился о косяк двери. Оглушенный, он упал без сознания. Серый монах шлепнулся в грязь по ту сторону порога, но тут же вскочил и побежал прочь.

Брат Роберт наклонился к Саймону и велел Элисон принести воды, чтобы обмыть его окровавленный лоб. Когда позднее он оставил мужа на ее попечение, она никак не могла понять, отчего губы его кривит лукавая усмешка.

ЛЕНИВАЯ КРАСАВИЦА И ЕЕ ТЕТУШКИ

Ирландская сказка

Жила когда-то на свете бедная вдова, и была у нее дочка — красивая, как день ясный, но ленивая, что ваша хрюшка, — вы уж простите меня за такое сравнение.

Во всем городе не было другой такой труженицы, как бедная мать. А уж как она искусно пряла! И заветной мечтой ее было, чтобы и дочка у нее выросла такой же искусницей.

Но дочка вставала поздно, усаживалась завтракать, даже не помолившись, а потом весь день слонялась без дела. За что бы она ни бралась, все словно жгло ей пальцы. А уж слова она тянула, как будто говорить ей было трудней трудного, а может, язык у нее был такой же ленивый, как она сама. Немало горя хлебнула с нею бедная матушка, но ей все как с гуся вода — знай себе хорошеет.

И вот в одно прекрасное утро, когда дела шли хуже некуда, только бедная вдова раскричалась по поводу налогов на муку, как мимо ее дома проскакал сам принц.

— Ай-ай-ай, голубушка! — удивился принц. — У тебя, наверное, очень непослушное дитя, если оно заставляет свою мать так сердито браниться. Ведь не могла же эта хорошенькая девушка так рассердить тебя!

— Ах, что вы, Ваше Величество. Конечно нет! — ответила старая притворщица. — Я только пожурила ее за то, что она слишком усердно работает. Поверите ли, Ваше Величество, она может за один день испрясть три фунта льна, на другой день наткать из него полотна, а в третий нашить из него рубах.

— О небо! — удивился принц. — Вот девушка, которая пришлась бы по душе моей матушке. Ведь моя матушка — лучшая прядильщица в королевстве! Будьте так любезны, сударыня, оденьте, пожалуйста, на вашу дочку капор и плащ и посадите ее сзади меня на коня! Ах, моя матушка будет так восхищена ею, что, быть может, через недельку сделает ее своей невесткой. Право слово! Конечно, если сама девушка не будет иметь ничего против!

Так-то вот. Женщина не знала, что делать от радости и смущения, да и от страха, что все раскроется. Она не успела еще ни на что решиться, как юную Энти уже усадили позади принца, и он ускакал со своей свитой прочь, а у матери в руках остался увесистый кошелек. Долго после этого она не могла прийти в себя, все боялась, как бы с ее дочкой не приключилась беда.

Принцу трудно еще было судить о воспитании и об уме Энти по нескольким ответам, которые он еле вырвал у нее. А королева так и обомлела, увидев на коне позади своего сына крестьянскую девушку. Но когда она разглядела ее хорошенькое личико и услышала, что Энти умеет делать, королева решила, что девушке просто цены нет! А принц улучил минутку и шепнул Энти, что если она не прочь выйти за него замуж, она должна во что бы то ни стало понравиться матери-королеве.

Так-то вот. Вечер подходил к концу. Принц и Энти чем дальше, тем больше влюблялись друг в друга. Только неотступная мысль о пряже то и дело заставляла сжиматься ее сердце. Когда настало время сна, королева-мать отвела Энти в нарядную спальню и, пожелав ей спокойной ночи, указала на большую охапку превосходного льна и молвила:

— Ты можешь начать завтра же утром, во сколько захочешь, и я надеюсь, что к следующему утру мы увидим славную пряжу из этих трех фунтов льна!

В эту ночь бедная девушка почти не сомкнула глаз. Она плакала и сетовала на себя, что не слушала советов матушки.

Наутро, как только ее оставили одну, Энти с тяжелым сердцем принялась за работу. И хотя ей дали прялку из настоящего красного дерева и лен, о котором можно только мечтать, у нее каждую минуту рвалась нитка. То она получалась тонкая, точно паутина, то грубая, словно бечевка для плетки. Наконец она отодвинула свой стул, уронила руки на колени и горько заплакала.

И в этот самый момент перед ней выросла маленькая старушонка с удивительно большими ступнями и спросила:

— О чем ты, красавица?

— Да вот, я должна весь этот лен к завтрашнему утру превратить в пряжу. А у меня и пяти ярдов тонкой нити из него не получается.

— А ты не постыдишься пригласить на свою свадьбу с молодым принцем нищую Большеногую Старуху? Пообещай пригласить меня, и, пока ты сегодня ночью спишь, все три фунта льна превратятся в тончайшую пряжу.

— Конечно, я приглашу тебя, и с удовольствием, и буду заботиться о тебе всю мою жизнь!

— Вот и прекрасно! Ты пока оставайся в своей комнате до вечернего чая, а королеве можешь сказать, чтобы она приходила за пряжей завтра утром, хоть на заре, если ей угодно.

И все случилось, как старушка пообещала. Пряжа получилась тонкая и ровная, ну, словно тончайшая леска.

— Вот молодец девушка! — сказала королева. — Я велю принести сюда мой собственный ткацкий станок из красного дерева. Только сегодня тебе больше не надо работать. Поработать и отдохнуть, поработать и отдохнуть — вот мой девиз! Ты и завтра успеешь выткать всю эту пряжу. А там, кто знает…

В этот раз девушку мучил страх еще больше, чем в прошлый: теперь она очень боялась потерять принца. Но все равно она ведь не умела даже приготовить основу ткани и не знала, как пользоваться челноком. И она сидела в великом горе, как вдруг перед ней выросла маленькая и совершенно квадратная старушка: такие широкие у нее были плечи и бока. Гостья сказала, что ее зовут Квадратной Старухой, и заключила с Энти ту же сделку, что и Большеногая Старуха.

Ну и обрадовалась королева, когда раным-рано поутру нашла готовое полотно — такое белое и тонкое, словно самая лучшая бумага, какую вам только доводилось видеть.

— Ах, какая милочка! — сказала королева. — А теперь развлекись с дамами и кавалерами. И если завтра ты из этого полотна нашьешь славных рубах, одну из них ты сможешь подарить моему сыну. И хоть тут же выходи за него замуж!

Ну как было не посочувствовать на другой день бедной Энти: вот-вот и принц будет ее, а может, она потеряет его навеки! Но она набралась терпенья и ждала с ножницами и ниткой в руках до самого полудня. Прошла еще минута, и тут она с радостью увидела, как появилась третья старушка. У старушки был огромный красный нос, и она тут же сообщила Энти, что потому ее так и зовут Красноносая Старуха. Она оказалась ничуть не хуже других, и, когда на другой день королева пришла со своим ранним визитом к Энти, дюжина славных рубах уже лежала на столе.

Что ж, теперь дело оставалось лишь за свадьбой. И уж будьте уверены, свадьбу устроили на широкую ногу. Бедная матушка тоже была среди прочих гостей. За обедом старая королева не могла говорить ни о чем, кроме славных рубашек. Она мечтала о том счастливом времени, когда после медового месяца они с невесткой только и станут, что прясть, ткать да шить рубахи и сорочки.

Жениху были не по душе такие разговоры, а невесте и подавно. Он хотел уж было вставить свое слово, как к столу подошел лакей и сказал, обращаясь к невесте:

— Тетушка Вашей милости, Большеногая Старуха, просит узнать, может ли она войти?

Невеста вспыхнула и готова была сквозь землю провалиться, но, к счастью, вмешался принц:

— Скажите миссис Большеногой, что всем родственникам моей невесты и я и она всегда сердечно рады.

Старушка с большими ногами вошла и уселась рядом с принцем. Королеве это не очень понравилось, и после нескольких слов она довольно злобно спросила:

— Ах, сударыня, отчего это у Вас такие большие ноги?

— Э-э, матушка! Верите ли, Ваше Величество, почти всю свою жизнь я простояла у прялки. Вот от этого!

— Клянусь честью, моя любимая, — сказал принц невесте, — ни одного часа я не позволю тебе простоять у прялки!

Тот же самый лакей опять объявил:

— Тетушка Вашей милости, Квадратная Старуха, хочет войти, если Вы и прочие благородные господа не возражают.

Принцесса Энти была очень недовольна, но принц пригласил гостью войти. Она уселась и выпила за здоровье каждого присутствующего.

— Скажите, сударыня, — обратилась к ней старая королева, — отчего это Вы так широки вот тут, между головой и ногами?

— Оттого, Ваше Величество, что всю свою жизнь я просидела у ткацкого станка.

— Клянусь властью! — сказал принц. — Моя жена не будет сидеть у станка ни одного часа.

Опять вошел лакей.

— Тетушка Вашей милости, Красноносая Старуха, просит позволения присутствовать на пиру.

Невеста еще гуще покраснела, а жених приветливо сказал:

— Передайте миссис Красноносой, что она оказывает нам честь!

Старушка вошла, ей оказали всяческое уважение и усадили рядом с почетным местом за столом. А все гости, сидевшие пониже ее, поднесли к носу кто бокалы, кто стаканы, чтобы спрятать свои улыбки.

— Сударыня, — обратилась к ней старая королева, — не будете ли Вы так добры рассказать нам, отчего это Ваш нос такой большой и красный?

— Видите ли, Ваше Величество, я всю свою жизнь склоняла голову над шитьем, и оттого вся кровь приливала к носу.

— Милая, — сказал принц Энти, — если я когда-нибудь увижу в твоих руках иголку, я убегу от тебя за тысячу миль!

А ведь по правде говоря, мальчики и девочки, хотя эта история и забавная, мораль в ней совсем неправильная. И если кто-нибудь из вас, озорники, станет подражать Энти в ее лени, сами увидите, вам уж так не повезет, как ей. Во-первых, она была очень, очень хорошенькая, вам всем далеко до нее, а во-вторых, ей помогали три могущественные феи. Теперь фей нет, нет и принцев или лордов, которые проезжают мимо и захватывают вас с собой, трудолюбивые вы или ленивые. И в-третьих, еще не известно, так ли уж счастливы были принц и она сама, когда на них свалились всякие заботы и пришла старость.

ВОЛШЕБНОЕ ЗОЛОТО

Шотландская сказка

Сьюмас Маквин был самым громадным и самым ленивым человеком в Россшире. А еще был он великим мастером играть на волынке. И поскольку он отличался добродушием, как многие люди, которые не утруждают себя работой, его все любили.

Беда только, что от его нрава солоно приходилось его жене Мари. Насколько крупным и медлительным был ее муж, настолько она была маленькой и проворной. Но временами она прямо-таки с ног валилась: ведь, помимо работы по дому, ей надо было и торфу принести, и за коровами присмотреть, и кур покормить. Да к тому же еще и поле было совсем заброшено.

Оно-то и беспокоило ее больше всего. Хорошо еще, что с дороги видны были только два участка, но и они не делали чести ленивому фермеру. Пока Сьюмас наигрывал где-нибудь на своей волынке или ловил форель, скот ломал ограду между участками, овцы отбивались от стада или заходили в кусты куманики, а заброшенное поле густо зарастало сорняками.

Миновала зима, и настало время сажать картофель. Повсюду фермеры выходили в поле со своими семьями и спешили вскопать землю, пока стоит хорошая погода. А у Сьюмаса посевной картофель прорастал в мешках — ростки пустил длиннее самых длинных дождевых червей. Мари стыдила его, да что толку? Сьюмас знай себе посмеивался и уверял ее, что как только отдохнет, так и примется за работу. А сам забирал волынку и удочку и уходил на целый день.

Наконец Мари стало невтерпеж. Сидела она однажды в кухне и плакала. И так она разозлилась, что сняла с пальца обручальное кольцо и уже готова была выбросить его в окно, как вдруг ей в голову пришла одна мысль.

Она взяла коробочку с безделушками, высыпала в подол ее содержимое, отобрала три медных фартинга и солдатскую пуговицу и вместе с кольцом завязала в уголок платка. Потом взяла мешок с картофелем и отправилась в поле.

Большим круглым камнем она начала колотить по монетам и медной пуговице, пока они не приняли почти одинаковый вид, а затем натерла их так, что они заблестели, как золото. Тогда она закопала их в разных местах и вернулась в дом.

Вечером, когда пришел Сьюмас, Мари плотно прикрыла дверь, заложила засов и тихонько сказала:

— Знаешь, Сьюмас, странная вещь случилась. Ходила я сегодня в поле сажать картофель. Не успела копнуть, как нашла в земле кольцо. Вид у него был не бог весть какой, пока я его как следует не потерла, но думается мне, что оно золотое!

Развязав уголок платка, Мари показала ему сверкавшее кольцо. Сьюмас, не отрываясь, смотрел на золото, поблескивавшее в лучах заходящего солнца. Ему и в голову не пришло, что это обручальное кольцо его жены.

— Скажи пожалуйста! — прошептал он, беря кольцо в руки. — Какое красивое кольцо — наверняка золотое! Вот удача-то, Мари. Так ты говоришь, в картофельном поле?

— Да, Сьюмас, и если бы я не устала, я подольше покопала бы, ведь там, может быть, еще что-нибудь зарыто. Вот было бы замечательно, если бы мы нашли место, где волшебницы прячут свои сокровища!

Глаза у Сьюмаса заблестели — и ему пришла в голову та же мысль.

— Волшебное золото! Я и раньше слышал о нем. Вот бы набрести на него! Тогда уж не пришлось бы мне больше работать! Но странно, сколько раз я перекапывал это поле, а никогда не находил ничего, кроме камней.

— Это потому, что ты недостаточно глубоко копаешь, Сьюмас. Была бы я сильным мужчиной вроде тебя, я бы не пожалела ни себя, ни лопаты. Кто знает, какой там клад спрятан!

Конечно, лень-матушка раньше Сьюмаса родилась, но мысль о кладе запала ему в душу. Он уже представлял себе, как будет наполнять золотом мешок за мешком. И вот на следующее утро поднялся он чуть свет, чтобы отправиться на поиски клада, даже есть не стал. Жена окликнула его с постели.

— Послушай, Сьюмас, а не лучше ли тебе для вида сажать картофель. А то, если соседи догадаются, что ты золото ищешь, соберутся вокруг тебя и станут глазеть.

Сьюмас послушался совета и прихватил с собой в поле мешок с картофелем. То-то удивились соседи, когда, проснувшись, увидели, что Сьюмас Маквин копает землю и сажает картофель с таким усердием, как будто от этого зависит его жизнь. А уж грачам была пожива — много Сьюмас выкопал червяков, глубоко взрыхляя землю!

Прошло часа два, и пыл Сьюмаса несколько охладел. Спина заныла от непривычной работы, и он хотел было бросить копать, да услышал, что о лопату что-то звякнуло. Это была солдатская пуговица. Глаза его раскрылись от удивления. С бьющимся сердцем он поднял пуговицу, но сколько ни старался, никак не мог понять, что это такое. В одном он не сомневался: судя по цвету, предмет был золотой.

Находка подняла его настроение. С новой надеждой он принялся копать и сажать. Несколько минут спустя он нашел одну из монет и заплясал от радости. Теперь Сьюмас был уверен, что скоро откопает большой клад.

Так трудился он до вечера, останавливаясь только чтобы поесть. Всякий раз, как его начинала одолевать усталость, позвякиванье монет в кармане придавало ему сил. Соседи посматривали на него со своих наделов в полной уверенности, что он рехнулся: как иначе могли они объяснить внезапное превращение этого беззаботного лодыря в такого усердного, прилежного работника?

Наконец поле было вскопано от края до края и в каждой борозде посажен картофель. Сьюмас совсем обессилел от усталости и разочарования. Ведь он нашел только то, что спрятала Мари! Вечером он как сноп повалился в постель, сунув под подушку кольцо, три монеты и солдатскую пуговицу, и проспал всю ночь и весь следующий день.

Мари была рада-радехонька, что ее план удался, и ласково поглядывала на усталого мужа, спавшего богатырским сном. Никогда раньше он не спал так крепко и не храпел так громко! Проснувшись, Сьюмас потянулся: все тело его ныло. Тут он вспомнил о безуспешных поисках клада и быстро сунул руку под подушку, чтобы убедиться, что ему это не во сне привиделось. Но там ничего не было! Пока он спал, Мари снова надела кольцо на палец, а остальное бросила в колодец.

— Да нет, не могло мне это присниться, — сказал он жене, — ведь до сих пор от работы в поле все тело ломит. Я же откопал несколько монет и положил их сюда вместе с кольцом, которое ты нашла. Куда они подевались?

— Наверное, волшебницы пришли, забрали свое добро, Сьюмас, и опять спрятали где-нибудь в поле, — ответила она. — Может быть, если ты снова начнешь копать…

При этих словах Сьюмас громко застонал, повернулся на другой бок и снова заснул. На следующее утро он встал, оделся, плотно позавтракал и отправился ловить форель. Со вздохом посмотрела Мари на мужа, опять принявшегося за старое, но тут же украдкой улыбнулась: картофель-то он все-таки посадил!

Слабый, да прилежный лучше сильного, да ленивого.

ДОЧКА ПЕКАРЯ

Английская сказка

Хочешь знать, почему сова так тоскливо кричит по ночам: у-ух, у-ух? Тогда слушай.

В давние времена, не в мои и не в твои, водилось в Англии много всякой нечисти. Жили в лесах и горах паки и лейдли-змеи, великаны и говорящие жабы. А еще были в Англии могущественные феи. Они часто являлись людям в человеческом облике и наказывали тех, у кого злое сердце.

Как-то вечером одна такая фея переоделась старушкой и отправилась в графство Херефордшир: дошел до нее слух, что в одной деревушке кто-то обижает бедняков.

Пришла фея в эту деревню, ковыляет в своих опорках по улице и видит — пекарня. «Дай, — думает, — зайду». Зашла, в пекарне темно, только печка светится красными угольками, и такой дух от горячего хлеба идет! У стола хлопочет дочка пекаря, пригожая на вид девушка. Замесила в квашне тесто и поставила поближе к огню, чтобы скорее поднялось. Потом стала вынимать караваи, постучит по каждому, послушает, готов ли, и посадит на стол к другим — пусть отдыхают.

— Дай кусочек хлеба бедной старушке, — попросила фея у дочки пекаря.

Услыхала та чей-то жалобный голос, оторвала кусочек теста и, не сказав доброго слова, сунула его старушке в протянутую руку.

— У меня дома холодный очаг, — сказала старушка, держа тесто в дрожащей ладони. — Испеки этот кусочек у себя в печке со своими караваями.

Дочка пекаря даже не взглянула на бедную старушку, но все-таки взяла у нее тесто, кинула на лопату к своим караваям и отправила в печь.

Испеклись караваи, вынула их девушка. Что такое! Старушкин каравай самый высокий, самый пышный; протянула она к нему руку, а дочка пекаря оттолкнула ее и говорит:

— Это не твое. Убирайся отсюда, грязная попрошайка!

Как ни просила старушка, не отдала ей дочка пекаря каравай. Но правда, смилостивилась и протянула кусочек теста поменьше прежнего.

Опять произошло то же самое. Вынула дочка пекаря каравай из печки, а старухин опять больше всех. Протянула руку старушка — оттолкнула ее девушка и стала гнать прочь. Долго просила старушка свой каравай; смилостивилась наконец дочь пекаря и сунула ей в руку совсем маленький кусочек теста.

Испекся третий каравай, еще выше, еще пышнее прежних. Протянула старушка руку — оттолкнула ее девушка, и вдруг — о чудо! — превратилась старушка в красивую молодую женщину, высокую и статную, вместо лохмотьев — сверкающий плащ, вместо клюки — тонкая блестящая палочка. А дочка пекаря, такая гордячка, ничего не видит, отворотилась в сторону.

Стала она сажать караваи на стол, да и глянула нечаянно на незваную гостью, а перед ней вместо старушки — прекрасная фея. Задрожала дочка пекаря, упала на колени и стала умолять, пусть фея возьмет все-все до одного караваи. Но было уже поздно.

— Так вот у кого в этой деревне злое сердце, вот кто обижает бедняков, — нахмурилась фея.

Напрасно дочка пекаря умоляла фею простить ее. Подняла фея свою палочку и коснулась девушки. В мгновение ока съежилась гордячка, уменьшилась, вся перьями покрылась и стала совой. Закричала: у-ух! у-ух! — и вылетела в окно.

И по сей день слышат люди, как она ухает по ночам. Только стемнеет, кружит она над деревней, летает с вяза на вяз и тоскливо так кричит: у-у-у! у-у-у! Ноженьки зябнут!

МУДРОСТЬ КОРМАКА

Ирландская сказка

Когда в эпоху, давно минувшую, газеты потчевали нас шутливыми историями о королях, благополучно отцарствовавших когда-то, я каждый раз мысленно возвращался к королю Кормаку и к правдивым старинным летописям, которые сообщали мне и о нем, и о том раннем времени.

— О, Кормак, внук Конала, — спросил Койрбре, — каковы были твои обычаи в юности?

— Нетрудно сказать, — отвечал Кормак. —

Я слушал лес,

я глядел на звезды,

я избегал тайн,

я молчал в толпе,

я говорил с людьми,

я был кроток на пирах,

я был горяч в бою,

я был нежен в дружбе,

я был великодушен со слабыми,

я был тверд с сильными.

. . .

я не был высокомерен, хотя был силен;

я не обещал ничего, хотя был богат;

я не хвастал ничем, хотя был искусен во многом;

я не говорил плохо о том, кто отсутствовал;

я не поносил, а восхвалял;

я не просил, но давал,

ибо только эти обычаи делают юношу мужем и истинным воином.

— О Кормак, внук Конала, — спросил Койрбре, — а каким обычаям следовать мне?

— Нетрудно сказать, — отвечал Кормак, — если следовать учению:

Не смейся над старым, если ты молодой;

и над бедным, если ты богатый;

и над хромым, если ты проворный;

и над слепым, если ты зрячий;

и над больным, если ты здоровый;

и над тупым, если ты способный;

и над глупым, если ты мудрый.

. . .

не будь слишком умен и не будь слишком глуп;

не будь слишком самонадеян и не будь слишком застенчив;

не будь слишком горд и не будь слишком скромен;

не будь слишком разговорчив и не будь слишком молчалив;

не будь слишком суров и не будь слишком добр.

Если ты будешь слишком умен, от тебя будут ждать слишком многого;

если ты будешь слишком самонадеян, тебя будут избегать;

если ты будешь слишком скромен, тебя не будут уважать;

если ты будешь слишком болтлив, на тебя не будут обращать внимания;

если ты будешь слишком молчалив, с тобой не будут считаться;

если ты будешь слишком суров, от тебя отшатнутся;

если ты будешь слишком добр, тебя растопчут.

— О Кормак, внук Конала, — спросил Койрбре, — а какие обычаи хороши для короля?

— Нетрудно сказать, — отвечал Кормак. — Для него лучше всего: твердость без гнева, настойчивость без спора, вежливость без надменности; пусть он охраняет древние науки, вершит правосудие, вещает истину, почитает поэтов, поклоняется Всевышнему Богу.

Ему следует спрашивать совета у мудрого, следовать учениям древности, блюсти законы, быть честным с друзьями, быть мужественным с врагами, изучать искусства, постигать языки, слушать старейших, оставаться глухим к клевете. Пусть он будет нежен, пусть он будет суров, пусть он будет страстен, пусть он будет милостив, пусть он будет справедлив, пусть он будет терпим, пусть он будет упорен, пусть ненавидит ложь, пусть любит правду, пусть не помнит зла, пусть не забывает добро, пусть за столом его будет людей много, а на тайном совете мало, пусть союзы его будут тверды, пусть налоги его будут легки, пусть суждения его и решения будут быстры и ясны.

Ибо именно по этим качествам и узнаются истинные короли.

В старину говорили:

Неловко начать ухаживать за вдовой еще до того, как она вернулась домой с похорон мужа.

ЛЮБОПЫТНЫЙ ПОРТНЯЖКА И МОЛОКО

Шотландская сказка

В старину портные ходили по фермам и жили у каждой хозяйки по нескольку дней, обшивая все семейство и переделывая старую одежду для ребятишек.

Вот так в одно прекрасное утро на ферму Делорен, что в верховьях реки Иттрик, прибыл портной со своими подмастерьями, чтобы пошить хозяевам зимнюю одежду. Портные пришли рано утром, как было договорено, и жена фермера дала им на завтрак овсяной каши и молока. Когда же, выпив молоко, портные попросили еще, хозяйка сердито сказала им, что молока у нее совсем мало. Однако она все же взяла кувшин и пошла в маслобойню.

Один любопытный молодой подмастерье выскользнул за ней следом, чтобы посмотреть, где она держит молоко. Как же он удивился, когда увидел, что хозяйка, войдя в маслобойню, отвернула кран в стене и налила полный кувшин молока. Потом она завернула кран, и молоко перестало литься. Портняжка решил никому не рассказывать про то, что видел, и поспешно вернулся на свое место за столом. Следом за ним вошла хозяйка и поставила на стол кувшин свежего, жирного молока — вкусного-превкусного.

До полудня было еще далеко, когда портной стал жаловаться на жажду. «Хорошо бы выпить такого молочка, какое они пили утром», — сказал он. А бойкий подмастерье возьми да и вызовись принести молока. Вместо благодарности портной сердито проворчал в ответ, чтобы мальчишка делал свое дело — чем скорее они закончат работу, тем лучше, ведь хозяйка фермы Делорен не славится гостеприимством.

Но, услышав, что хозяйка вышла из дому, подмастерье проник в маслобойню. Он поставил кувшин под кран и отвернул его. Когда молоко налилось до краев, подмастерье завернул кран.

Но что это? Сколько он ни крутил кран, молоко продолжало литься. В отчаянии подмастерье позвал на помощь своих товарищей. Кувшины, тазы, ведра — все, что попадалось под руки, подставляли они под кран, но молоко лилось и лилось непрерывным потоком.

В разгар суматохи в маслобойню ворвалась сама хозяйка. Увидев, что произошло, она страшно рассвирепела.

— Разбойники! Грабители! — завизжала ведьма. — Вы же выдоили всех коров в нашей округе! Ни одна хозяйка не получит сегодня и капли молока!

Вот с тех самых пор и повелся такой обычай у хозяек фермы Делорен — кормить портных только картофельным пюре да щами.

ТАМЛЕЙН

Английская сказка

Давным-давно жила в отцовском замке прекрасная Джанет. Отец ее, граф Марчский, был богатый и могущественный лорд.

День-деньской сидела она со своими подружками в высокой башне и вышивала шелком. Скучно ей сидеть, нет-нет и глянет прекрасная Джанет в окно. А там густой Картергафский лес так и манит погулять по зеленым дубравам. Но девушкам строго-настрого запрещалось ходить туда: в том лесу охотились рыцари-духи из свиты королевы эльфов. А водиться с эльфами, говорят старые люди, очень опасно.

В один ясный, солнечный день надоело прекрасной Джанет сидеть за пяльцами. Соскользнуло у нее с колен шитье, подошла она к окну да и уронила иголку на землю. И, никому не сказавшись, убежала в лес.

Гуляет прекрасная Джанет среди высоких деревьев, глядь, красавец конь к дубу привязан. Белый как молоко и покрыт золотой попоной. Налюбовалась им Джанет и пошла дальше. Видит, на лужайке розовый куст весь усыпан цветами. Сорвала Джанет розу, откуда ни возьмись, вырос перед ней статный, красивый юноша.

— Зачем ты сорвала розу, прекрасная Джанет? Зачем цветок погубила? — спрашивает он девушку. — Как смела войти в Картергафский лес без моего позволения?

— Я могу рвать цветы где хочу, — гордо тряхнула головой Джанет. — Не ты хозяин Картергафского леса. Чего ради спрашивать твоего позволения?

Услыхав этот дерзкий ответ, молодой рыцарь весело рассмеялся, зазвенел девятью колокольчиками, что висели у него на поясе, и повел с девушкой ласковую беседу.

Весь день танцевала Джанет с юным Тамлейном на зеленых лужайках. И чудилось ей — играет нежная музыка и чей-то голос поет:

Прекрасна милая Джанет,

Прекраснее на свете нет.

Одну ее лишь я люблю

И о любви молю.

Любовь моя, милый дружок,

Чиста и свежа, как майский цветок.

Стало смеркаться, и прекрасная Джанет заторопилась домой: вдруг отец ее хватится? Вбежала в ворота замка, ступила на порог залы: что такое? Ноги не идут, как свинцом налились. А в зале ее подружки, двадцать четыре фрейлины, играют в мяч. Смотрят они на Джанет и диву даются: что с Джанет случилось? — бледная, изможденная, точно подменили ее.

Назавтра сели подружки за шахматы, а прекрасная Джанет съежилась в кресле, поникшая, печальная. Так бы и выпорхнула сейчас в окно, полетела в Картергафский лес, где ждут ее молодой рыцарь, нежная музыка и веселые танцы на лесных лужайках.

— Увы, прекрасная Джанет, — заговорил один старый рыцарь, — боюсь, танцевала ты вчера с эльфом, да и приворожил он тебя. Узнает твой отец, граф Марчский, не миновать нам его гнева. Попомни мои слова, дружба с эльфами хорошего не сулит.

— Замолчи сейчас же! — крикнула прекрасная Джанет и залилась слезами. — Мой рыцарь — земной юноша. Прекраснее жениха не было ни у одной девушки.

Конь моего жениха

Быстрее ветра летит.

Уздечка его — серебро,

Грива златом горит.

Но хотя прекрасная Джанет так смело возразила старому рыцарю, в глубине души она и сама боялась: вдруг юный Тамлейн — эльф из Картергафского леса?

Нет больше сил у прекрасной Джанет сносить разлуку, махнула она рукой и убежала снова в Картергафский лес — будь что будет. Идет по лесу, то ветку сорвет, то за цветком нагнется. Где ты, веселый рыцарь Тамлейн?

А он тут как тут, вышел из-за розового куста.

— Скажи мне, юный Тамлейн, — говорит ему девушка, — земной ты человек или эльф из Картергафского леса?

— Не бойся, прекрасная Джанет, — отвечает Тамлейн. — Не эльф я, хоть и живу при дворе королевы эльфов. Отец мой — благородный рыцарь, и рожден я земной матерью.

Сели они на лужайке, и поведал ей Тамлейн свою историю:

В замок к себе меня взял

Роксбург, мой старый дед.

Раз на охоту я поскакал,

Нарушил его запрет.

Холодный вихрь вдруг налетел,

И я с коня упал,

Непробудный сон меня одолел,

Долго в лесу я спал.

Королева эльфов меня унесла,

С тех пор я ее вассал.

Легко и весело жить в стране эльфов, — продолжал Тамлейн. — Королева любит меня, придворные оказывают почести. Земной человек мог бы вечно жить с эльфами, если бы не грозила ему опасность.

— Какая опасность? — спрашивает прекрасная Джанет.

— Скоро семь лет, как живу я у эльфов. Но только вчера узнал, что раз в семь лет королева платит дань страшным троллям. Боюсь, что отправят меня скоро на съедение горному королю.

— А как спасти тебя, Тамлейн?

— Одно скажу — спасти меня может девушка, которая не боится чар королевы эльфов.

— Я не боюсь. И вот увидишь, спасу тебя. Только скажи, как это сделать.

— Не очень-то легко. Да и медлить нельзя. Сегодня ночью соберутся в Картергафский лес эльфы и феи, будут веселиться, танцевать и скакать на своих волшебных конях. Если хочешь спасти меня, выходи в полночь на развилку Майлз-кросс, что на дальней опушке леса. Там стоит каменный крест. Очерти рядом круг, встань в него и жди моего появления.

— А как я узнаю тебя? Там ведь будет много рыцарей.

— Только пробьет полночь — поскачет свита королевы эльфов. Но ты не бойся, они тебя не заметят.

Сперва вороные поскачут,

Гнедые следом пойдут,

Я на молочно-белом.

Смотри, дружок, не забудь!

Конь твоего жениха

Быстрее ветра летит,

Уздечка его — серебро,

Грива златом горит.

И еще запомни: на короне моей звезда — знак, что я земной рыцарь. Как узнаешь меня — хватай коня за уздечку. Соскочу я на землю, а королева громко воскликнет: «Похищен честный Тамлейн!» Ты уздечку брось, хватай скорее меня и держи крепко-крепко. Я скинусь ящерицей, змеей, потом оленем. Буду рваться у тебя из рук, а ты держи, не выпускай. Наконец превращусь я в раскаленный железный прут. Больно будет ладоням, все равно держи.

Тогда заклятье эльфов падет —

Я снова рыцарь земной!

Напрасно меня королева зовет,

Напрасно шлет пака за мной.

Умчимся с тобою в замок к отцу,

Мои злоключенья подходят к концу.

Сказал эти слова юный Тамлейн и исчез, как растаял. Идет Джанет одна по лесу, и чудится ей — играет нежная музыка и чей-то голос поет:

Прекрасна милая Джанет,

Прекраснее на свете нет.

Одну ее лишь я люблю

И о любви молю.

Любовь моя, милый дружок,

Чиста и свежа, как майский цветок.

В третий раз убежала Джанет украдкой в Картергафский лес. Пришла на развилку Майлз-кросс в глухую полночь, очертила круг у каменного креста, встала в него и ждет.

Вдруг чудится ей уздечки звон

В глухой ночной тиши.

Все ближе и ближе слышится он,

К ней юный рыцарь спешит.

Как Тамлейн сказал, так все и вышло. Скачут эльфы на вороных конях, следом скачут гнедые. Вот наконец и рыцарь на белом коне.

В короне его звезда,

Конь как вихрь летит,

Уздечка из серебра,

Грива златом горит.

Схватила Джанет коня за уздечку, и пронесся по лесу нечеловеческий вопль:

— Похищен честный Тамлейн!

Держит Джанет любимого крепко-крепко. А он то ящерицей обернется, то змеей, то оленем; вот-вот из рук вырвется. Из последних сил держит его прекрасная Джанет. Вдруг зашипел у нее в руках раскаленный железный прут, она и тут рук не разжала. Прошептала только:

— Не стерплю, брошу — навсегда потеряю Тамлейна.

И вот уж он у нее в руках

Стал человеком земным.

Напрасно его королева зовет.

Напрасно шлет пака за ним.

Вздохнула она печально

В темной чаще лесной:

— Ах, какое несчастье!

Похищен рыцарь земной.

Гневается королева.

Как ее не понять,

Похищен рыцарь прекрасный,

Ей уж его не видать.

— Прощай, Тамлейн, прощай! — крикнула ему вслед королева. — И помни: знай я вчера, что знаю сегодня, обратила бы твое сердце в камень; знай я вчера, что знаю сегодня, обратила бы твои ясные очи в лесные гнилушки! Ах нет, Тамлейн, не слушай меня! Знала бы я вчера, что знаю сегодня, я бы всемеро больше отдала горному королю, только бы ты всегда был со мной!

Прокричала эти слова королева эльфов и умчалась в лес со своей свитой.

А прекрасная Джанет привела Тамлейна к отцу, рассказала, как спасла юного рыцаря от чар могущественной королевы. Устроил граф Марчский молодым пышную свадьбу.

Жили они долго и счастливо и умерли в один день.

Джек и золотая табакерка

СЕМЕЙНАЯ РАСПРЯ

Ирландская сказка

А теперь расскажу вам в назидание недлинную препотешную семейную историю, какая в вашем счастливом доме, конечно, никогда не случится за всю вашу мирную семейную жизнь.

Нелли Макграф и ее муж Динни считались лучшей парой в Пулбегском приходе. Да было б всем известно, тридцать три года прожили они вместе, а даже не знали что такое косо поглядеть друг на друга. Так они и умерли бы, пребывая в этом неведении, если бы однажды в сочельник нелегкая не занесла к ним охотника Джонни. Он думал всучить им связку птиц, которых поймал силком на снегу. И парочку Динни купил у него, а Нелли изжарила их к рождественскому ужину.

Динни, добрый человек, съел свою долю с великим наслаждением, а потом, утерев рот и причмокнув от удовольствия, промолвил:

— Спасибо Господу Богу и тебе, Нелли. Нежнее и вкуснее этих черных дроздов я в жизни ничего не едал!

— Аминь! Благодари, благодари его. Такими птицами не побрезговал бы сам король. Я говорю, этими серыми дроздами, не так ли, Динни?

— Черными, Нелли, — повторил Динни.

— Ах, Динни, — возмутилась Нелли, — я тебе говорю, они были серые. Уж мне-то не знать, раз я их ощипывала.

— Да нет же, Нелли, я тебя уверяю, это были черные дрозды. Уж мне-то не знать, раз я их покупал.

— Что у меня, глаз нет, что ли? А, Динни?

— Я всегда полагал, Нелли, что есть. Но все равно, есть ли, нет ли, зато уж я-то глазастый, так все говорят.

— Тогда мне очень жаль, Динни, что ты не можешь отличить серого дрозда от черного.

— Если кое-кто рядом со мной, — сказал Динни, — умел бы глядеть глазами, он бы тоже когда-нибудь научился отличать черного дрозда от серого.

— Я не спорю, Динни. Так и знай, спорить я не собираюсь! Но это были серые дрозды.

— Тут не о чем и спорить, — сказал Динни. — Что правда, то правда: дрозды были черные.

— Динни, — сказала Нелли, — не гневи Бога! Я же говорю тебе, то были серые дрозды.

— Ты сама гневишь Бога, Нелли, — возразил Динни. — Я же говорю тебе — они были черные.

— Серые! — кричит Нелли.

— Черные! — кричит Динни.

Тогда Нелли отправляется мыть посуду и начинает вызывающе напевать про себя, а Динни вытаскивает из кармана трубку, начинает растирать для нее табак и тут же принимается насвистывать.

И вот эта пара, которая до того дня худого слова не сказала друг другу и никогда не ссорилась, перестала разговаривать на целый месяц.

Долго ли, коротко ли, как говорят в сказке, но опять подошло Рождество. Нелли приготовила себе и Динни отменный ужин, и, когда оба, перекрестясь, сели за стол, Нелли как прыснет со смеху.

— Динни, миленький, — говорит она, — ты помнишь, какого дурака мы с тобой валяли вот в этот самый вечер год назад?

И Динни тоже ну хохотать.

— Ох, Нелли, — говорит, — и кто бы подумал, что мы станем разыгрывать из себя таких идиотов?

— И все ни из-за чего, — говорит Нелли.

— И все ни из-за чего, — говорит Динни. — Ну и стыд нам! — говорит. — Из-за какой-то несчастной пары черных дроздов. Да будь они прокляты!

— Ох, — говорит Нелли, — все из-за несчастной пары серых дроздов. Да будь они прокляты!

— Нелли, душечка, — говорит Динни, с укоризной глядя на нее, — уж не собираешься ли ты начать все сначала, и все из-за каких-то жалких черных дроздов?

— Вот еще, стану я распинаться ради каких-то паршивых серых дроздов!

— Да приди в себя, Нелли! Ты же не хуже меня знаешь, что это были черные дрозды.

— Сам приди в себя, Динни, — отвечает Нелли. — Сам знаешь, они были серые.

— Черные! — кричит Динни. — Могу побиться об заклад!

— Серые! — кричит Нелли. — Могу побожиться!

Тут Динни начинает свистеть, а Нелли — напевать. И так они опять друг с другом три месяца не разговаривали, пока не пришли соседи и не помирили их.

Долго ли, коротко ли, как говорят в старинных сказках, прошел еще год, и опять наступило Рождество. И когда Динни и Нелли, перекрестясь, сели за славный ужин, который приготовила для обоих Нелли, она опять как расхохочется.

— Ты помнишь, Динни, — говорит, — какого дурака мы с тобой валяли в прошлые два Рождества?

— Ох-ох-ох, как не помнить, — говорит Динни. — Ну и дурачье!

— Просто шуты гороховые, — говорит Нелли.

— Посмешище, и больше ничего, — говорит Динни.

— Иногда я просто не могу этому поверить, — говорит Нелли.

— Неразумные дети так бы не поступили, — говорит Динни.

— Дети скорей научили бы нас уму-разуму, — говорит Нелли.

— Теперь ты можешь хоть до утра называть этих птиц серыми дроздами, я буду только улыбаться, — говорит Динни.

— Спасибо, Динни, — говорит Нелли, — но зачем же ты будешь улыбаться, если они и в самом деле были серые?

— Ах, Нелли, Нелли! — говорит Динни. — Ты же знаешь, я не хочу с тобой из-за этого спорить, но я утверждаю, что они были черные!

— Я с тобой тоже не собираюсь спорить, — поддакивает Нелли, — но не станешь же ты опровергать истину. Они были серые!

— А кто опровергает истину? — говорит Динни. — Это были черные дрозды, ты сама знаешь.

— Нет, серые, — говорит Нелли. — Сам бы так сказал, если б не уперся.

— Ведь сегодня же Святое Рождество, Нелли. Надо говорить правду, стыдись! Признайся, что это были черные дрозды, и покончим с этим!

— Ну да, сегодня Святое Рождество, — отвечает Нелли. — Сам говори правду. Скажи, что они были серые!

— Ради Бога, Нелли, не надо ссориться из-за каких-то тощих черных дроздов!

— Это ты сам ссоришься из-за несчастных серых дроздов.

— Ох, ты все больше выводишь меня из терпения. Я говорю, они были черные!

— А я говорю, серые!

— Черные!

— Серые!

Тут Динни поворачивается спиной, вытаскивает трубку и табак и, не притронувшись к ужину, начинает насвистывать. Нелли не обращает на это никакого внимания и тоже берется за чулок, который до этого штопала, и начинает с усмешечкой напевать про себя.

В эту минуту открывается дверь, и — кто бы вы думали — входит? Сам охотник Джонни со связкой птиц на плече. Динни и Нелли так и подскочили и бросились к Джонни. А тот смотрит на одного, на другого и ничего не понимает.

— Джонни, — говорит Нелли, — как я довольна, что ты пришел!

— И я очень доволен, Джонни, — поддакивает Динни, — что ты именно сейчас пришел.

— Да, и ты сейчас увидишь, что за дурень мой муженек.

— Ну да, Джонни, ты пришел как раз вовремя, чтобы наконец дать понять этой женщине, что она такое.

— Скажите, ради Бога, — взмолился Джонни, растерянно переводя взгляд с одного на другого, — о чем у вас спор?

— Да о двух серых дроздах, которых мы купили у тебя в такой же вот вечер два года назад, — говорит Нелли. — Поверишь ли, мой муж все время спорит, что это были черные дрозды.

— Ха-ха-ха! — засмеялся Динни. — Если бы ты не услышал это своими собственными ушами, Джонни, ты бы не поверил, хоть поклясться мне святым Петром, — эта женщина два года твердит, что ты продал мне не черных дроздов, а серых. Скажи же ей, что это были черные дрозды, и пусть сама убедится, какой она была дурой.

— Джонни, — попросила Нелли, — скажи ему, этому вот мужу моему, все как есть скажи, что они были серые. Пусть ему раз навсегда будет стыдно!

— Что за вздор, Нелли, Динни! — воскликнул Джонни. — Я ужасно огорчен, если вы оба эти два года только и делали, что шумели да спорили, словно нехристи какие-то, и все из-за пары тощих, жалких, костлявых, никудышных скворцов — черт бы их побрал!

В старину говорили:

Если бы отец сделал из меня сапожника, всем пришлось бы ходить босиком.

ШАМУС И ПТИЦЫ

Шотландская сказка

В Шотландии издревле существовало поверье: если ребенок выпьет молока из черепа черного ворона, то с годами откроется в нем какая-нибудь чудесная способность.

Давным-давно в Кинтайре, что на западе Шотландии, жил один князь, и захотелось ему проверить, так ли это. Родился у него сын, назвали его Шамус; а когда мальчик подрос, дали ему молока в круглом, хрупком черепе ворона.

Долгое время никто не замечал в княжеском сыне ничего чудесного. Он играл и вел себя, как все дети, и был, как они, порой несносным, но чаще очень хорошим мальчиком.

Но вот однажды увидел отец, что сидит Шамус под яблоней, поднял вверх голову и выговаривает какие-то странные слова, не похожие на человеческие. Подошел князь ближе, колыхнулись ветки, зашуршали листья, и спорхнули с дерева десятка два перепуганных птиц.

— Отец, зачем ты спугнул птичек? — сказал Шамус. — Они рассказывали мне о теплых странах, птицы по осени туда улетают. Там круглый год светит яркое солнце и плещет ласковое море. Не то что у нас.

— Как это может быть, сын мой? — спросил князь. — Ведь птицы не знают нашего языка.

— А я все-таки их понимаю, — ответил Шамус. — Говорю с ними все равно что с тобой.

Очень удивился князь, но вспомнил старое поверье — значит, оно не выдумка, обрел все-таки его сын чудесный дар.

Шли годы. Шамус вырос, но не забыл птичий язык. Он часто беседовал с мелкими пташками, что летали над замком, и они рассказывали ему обо всем, что делается у соседей. А морские птицы приносили вести о заморских странах, о кораблях, которые плавают далеко в океане. Многое узнал Шамус от птиц, он рос умным, сильным и храбрым, и весь народ не сомневался, что он будет хорошо княжить, когда придет время.

Так бы оно и случилось, если бы не обрушился на Шамуса нежданно-негаданно гнев старого князя, его отца. Обедают они раз в парадной комнате, и Шамус, по обычаю, прислуживает отцу.

Вдруг глянул князь в окно на крышу башни, где каждый год гнездились сотни птиц, и говорит:

— Скажи мне, сын мой, о чем кричат птицы? Никогда еще они не галдели так громко.

— Если я скажу, боюсь, ты рассердишься на меня, — ответил Шамус, опустив глаза.

Ответ сына раззадорил любопытство князя. Ему во что бы то ни стало захотелось узнать, что такое случилось с птицами. И в конце концов Шамус сдался:

— Птицы говорят, придет день, и все переменится. Ты будешь прислуживать мне за этим столом. Вот отчего они так расшумелись.

Услыхал эти слова старый князь и сильно разгневался.

— Ах ты неблагодарный! — воскликнул он, бросив об пол кубок с медом. — Ты, верно, задумал против отца недоброе! Пойди простись с людьми, и чтобы духу твоего здесь больше не было!

Напрасно убеждал Шамус отца, что нет у него в помыслах ничего худого. Не стал слушать его старый князь.

Делать нечего, простился Шамус со своим народом и покинул дом, в котором родился. Ушел он из Кинтайра нищим, в одном платье.

Пришел на берег моря и думает: «Сяду-ка я на корабль и поплыву в теплые страны, о которых мне говорили птицы. Там всегда светит яркое солнце, а море синее, синее».

Долго плыл Шамус по морю, то бурному, то спокойному, и приплыл наконец во Францию. Сошел на чужой берег и отправился пешком на поиски приключений.

Шел он, шел и пришел в большой парк. На зеленых лужайках белые цветы весело качают головками, за высокими деревьями горят в небе золотые кровли башен и островерхих крыш. Догадался Шамус, что это королевский замок. Подошел к воротам, слышит стук топоров. Глянул — это дровосеки валят вековые дубы, что растут у стен замка. Вошел Шамус в ворота и остановился в изумлении: небо над замком черно от множества птиц. Носятся над головой тучи воробьев и верещат так громко — оглохнуть можно. Зажал Шамус уши, а тут навстречу ему слуга вышел и говорит:

— Не пытайся, чужеземец, спасти слух от этого шума. Не только под открытым небом, но и в самом замке некуда от него деться. Наш король ума не приложит, как избавиться от такой напасти.

Смекнул тут Шамус, что, пожалуй, он один из всех людей может помочь несчастному королю. И попросил слугу провести его в королевские покои.

Повел его слуга по длинным переходам замка, видит Шамус, сотни воробьишек бьются крыльями о прекрасные панели, а в парадных залах такой трезвон, что бедняжки фрейлины кричат изо всех сил, надрывают свои нежные горлышки, иначе и не поговоришь. Вошли в трапезную — все столы и стулья воробьями облеплены. И вот наконец пришли в маленький покойчик, где бедный король изнывал в одиночестве. Все окна заперты крепко-накрепко, у двери стоит караульный солдат. Но один воробей, умнее прочих, все-таки изловчился проникнуть в этот непроницаемый покой. Он сидел на подлокотнике кресла, и король смотрел на него с невыразимой тоской.

Увидел король Шамуса и спросил, зачем пожаловал чужеземец в его несчастное королевство.

— Позвольте мне, Ваше Величество, — ответил Шамус, — избавить Вас от этого бедствия. Я один из всех людей на земле могу Вам помочь.

Лицо короля мгновенно прояснилось.

— Если ты спасешь нас, чужеземец, — сказал он, — я награжу тебя по-королевски. Но объясни сначала, почему только ты один можешь спасти нас.

И Шамус поведал королю, каким чудесным даром он обладает.

— Я уверен, Ваше Величество, птицы неспроста раскричались. И сейчас узнаю, в чем дело.

Он посмотрел на воробушка, сидящего на королевском подлокотнике, и с уст его полились какие-то странные звуки.

Выслушал его воробушек, вспорхнул с кресла и, сев ему на руку, начал взволнованно чирикать. Шамус слушал и согласно кивал головой. Такого чуда король отродясь не видывал.

— Ну вот, Ваше Величество, — наконец повернулся к королю Шамус, — дело проще простого. Вы отдали повеление срубить все деревья в королевском парке, а в их кронах птицы вили гнезда испокон века. Им теперь негде выводить птенцов. Вот они и подняли шум. Прикажите дровосекам не трогать деревья, и птицы сейчас же угомонятся.

Услыхал король эти слова, вскочил с кресла, распахнул настежь двери и велит отдать приказ дровосекам не рубить больше деревьев в его королевском парке. Тотчас вышли из замка шестеро солдат и затрубили в серебряные трубы.

Собрался перед замком народ, и глашатай зачитал королевский указ: ни одно дерево, ни один куст, ни ветка, ни листик не должны быть срублены, сломаны или сорваны в королевских лесах.

Как только смолк стук последнего топора, несметные стаи воробьев выпорхнули из всех залов, покоев, переходов и закоулков королевского замка и полетели над золотыми кровлями к своим родным деревьям — скорее гнезда вить. И с того дня ни один воробей, даже самый маленький, не тревожил больше короля до самой его смерти.

Верный обещанию, король щедро наградил Шамуса, подарил ему корабль, много золота и всяких драгоценностей.

И поплыл Шамус дальше по морям-океанам. Посетил страны, где золото лежит прямо на земле, побывал на островах, куда до него не приставал ни один корабль. И с каждым годом становился Шамус мудрее и богаче. Но где бы он ни был, он всегда помнил суровые скалы и холодное море далекого Кинтайра.

Так проплавал он десять лет, и не стало у него сил выносить дольше разлуку с родной землей. Повернул Шамус корабль на север.

Долго ли, коротко плыл, вот уже и знакомый пролив. Стоят люди на берегу и дивятся на чудесный корабль с золоченым носом, что пристал к их земле. Зовут старого князя. Вышел князь на берег, приглашает чужеземца к себе в замок. Не признал в нем родного сына и оказал ему почести, как знатному вельможе.

Вечером устроили в замке пир. Был в те дни у шотландцев обычай — важному гостю прислуживал за столом сам князь. Посадили Шамуса на почетное место, поклонился ему князь и поднес золотой кубок.

— Отец, неужели ты совсем забыл меня! — воскликнул Шамус. — Я твой сын, много лет назад выгнал ты меня из дому. А ведь птицы были правы. Сегодня ты прислуживаешь мне за этим столом. Я с радостью приму из твоих рук кубок, верни только мне свою любовь. Обними меня, отец, и знай — никогда не замышлял я против тебя ничего дурного.

Услыхал эти слова старый князь, полились из его глаз слезы, обнял он Шамуса и стал опять приветствовать его — на этот раз как любимого сына. И во всем народе было великое ликование.

ТРИ ЗОЛОТЫЕ ГОЛОВЫ В КОЛОДЦЕ

Английская сказка

Было это давным-давно, задолго до короля Артура. Правил тогда в восточной Англии один король, двор которого был в Колчестере.

Умерла у короля жена и оставила ему дочку пятнадцати лет, такую красивую и добрую, что все, кто знал ее, диву давались. Прослышал король, что неподалеку живет богатая вдова с дочерью. Была она старая, уродливая, нос крючком, но король все-таки решил жениться на ней по причине ее богатства. И дочь ее была под стать маменьке — горбатая, завистливая и злая.

Прошел месяц, поехал король со всем двором свататься, привез горбатую невесту во дворец, и, как водится, сыграли свадьбу. Спустя немного настроила мачеха отца против дочери-красавицы ложными наветами. Тяжело стало девушке жить в отчем доме. Встретила она однажды короля в саду и просит со слезами на глазах отпустить ее попытать счастье в других краях. Согласился король отпустить принцессу, велит королеве дать ей в дорогу всего, чего она пожелает.

Расщедрилась мачеха, дала ей холщовую сумку, краюху черного хлеба, кусок засохшего сыра и бутылку воды. Бедное, конечно, приданое для королевской дочери, но делать нечего. Взяла принцесса сумку, поблагодарила мачеху и пошла куда глаза глядят.

Идет, идет по холмам и долинам, через леса и рощи, видит — пещера, у входа на камне старичок сидит.

— Здравствуй, красавица, — говорит. — Далеко ли путь держишь?

— Иду я, добрый человек, — отвечает принцесса, — счастье искать.

— А что у тебя в сумке, что в бутылке?

— В сумке хлеб да сыр, в бутылке вода. Ты, наверное, голоден. Хочешь — возьми, поешь и попей.

— С удовольствием, — отвечает старик.

Вынула принцесса из сумки хлеб с сыром и просит ласково отведать скудную пищу. Поел старик, попил, поблагодарил девушку и говорит:

— Видишь, впереди терновая изгородь, такая густая, такая колючая, что сквозь нее не продерешься. Дам я тебе палочку, ударь ею трижды по кустам и скажи: «Колючки, колючки, пропустите меня!» — терновник и расступится. Пойдешь дальше, скоро будет колодец. Сядь на краешек, увидишь, на воде три золотые головы плавают. О чем они тебя попросят, то ты и сделай.

Обещала принцесса все сделать, как старик сказал, попрощалась с ним и пошла дальше. Подошла к терновнику, ударила палочкой по кустам — терновник расступился и пропустил ее.

Еще немного прошла, видит, колодец, только села на краешек, глядь — поверх воды золотая голова плавает. Смотрит на девушку и поет:

Умой меня и причеши,

На травку рядом положи!

— Хорошо, хорошо, — говорит принцесса, — все сейчас сделаю.

Взяла она голову на колени, расчесала кудри серебряным гребнем и положила осторожно на зеленую траву.

Тут и вторая голова выплыла, и третья. Пропели они ту же песенку. Расчесала принцесса их серебряным гребнем и положила рядышком на траву. А сама достала из сумки еду и поела.

Говорят золотые головы одна другой:

— Как отблагодарить девушку за привет и ласку?

— Я ее сделаю необыкновенной красавицей.

— Я подарю ей такой голос, что пение ее будет слаще соловьиного.

— И мой дар не хуже, — молвила третья голова. — Возьмет ее в жены молодой король. И станет она королевой.

Опустила принцесса золотые головы обратно в колодец и пошла дальше.

Долго ли, коротко ли, пришла она в лес, а там как раз король из соседнего королевства охотился. Хотела принцесса уйти поскорее из этого леса, но король увидел ее и поскакал ей навстречу. Так поразила его красота незнакомки, что он тут же влюбился в нее без памяти. И уговорил как можно скорее выйти за него замуж.

Узнал он, что молодая жена его — дочь колчестерского короля, и велел запрягать кареты — надо же навестить тестя. Изумился старый король, увидев карету с золотыми вензелями, а в ней свою дочь. Но еще больше изумился, что его дочь — королева. Рассказал ему молодой зять, как все получилось.

Велика была радость всего двора, только старая королева не радовалась, чуть не лопнула от зависти со своей колченогой дочкой.

Долго длилось веселье, что ни день — балы, пир горой. Наконец распрощались гости со старым королем, получили приданое и отбыли в свое королевство.

А горбатая принцесса видит, какое счастье выпало сестре, и просится у матери, чтобы и ее отпустили в чужие края. Начались тут приготовления, чего только не дали ей в дорогу — богатые платья, сахар, миндаль, всякие печенья и варенья, да в придачу целую бутыль с медовой водой. Идет горбунья той же дорогой, что и сестра; видит — пещера, возле пещеры старик сидит.

— Куда путь держишь? — спрашивает старик.

— А тебе что за дело? — отвечает злая девушка.

— И то правда, — молвил старик. — А что у тебя в сумке да в бутылке?

— Вкусные вещи, да не про тебя.

— Может, дашь мне немножко?

— И не подумаю. Разве только одну капельку, чтобы ты подавился.

Нахмурился старик и говорит грубиянке:

— Попомни мои слова: не найти тебе счастья.

Пошла она дальше, видит — терновая изгородь, стала искать, где бы пройти, а ходу нет; полезла сквозь кусты, все тело в кровь исцарапала, но все-таки продралась на ту сторону. Оглянулась вокруг, нет ли где родника царапины обмыть. Еще немного прошла, видит, колодец, только села на краешек, глядь — поверх воды золотая голова плавает. Смотрит на девушку и поет:

Умой меня и причеши,

На травку рядом положи!

— Вот тебе «умой», вот тебе «причеши!», — сказала злая девушка и ударила голову бутылкой.

За первой головой вторая и третья явились. И с ними она обошлась не лучше. Стали головы советоваться, как наказать злючку за дурной нрав.

— Пусть ей проказа лицо изуродует, — решила первая голова.

— Пусть голос у нее будет хриплый и грубый, как у жабы, — сказала вторая голова.

— Пусть возьмет ее в жены бедный сапожник, — присудила третья голова.

Пришла злая девушка в большой город. День был ярмарочный, народу съехалось видимо-невидимо. Кто на нее ни глянет, в ужасе прочь бежит: такая она стала уродина и голос — как у жабы. Пожалел девушку только один бедный сапожник. Незадолго перед тем починил он башмаки одному старичку, тот вместо денег дал ему баночку с зельем, исцеляющим проказу, и пузырек с маслом для смягчения голоса. Вот и решил сапожник сделать доброе дело. Подошел к девушке и спрашивает, кто она, откуда.

— Я, — отвечает ему девушка, — падчерица колчестерского короля.

— И то дело, — говорит сапожник. — Если пойдешь за меня замуж, исцелю тебя от проказы, да и голос смягчу.

— Пойду, добрый человек, — молвила девушка. — С большой радостью.

Стал сапожник лечить ее снадобьями, которые дал ему старичок, и через месяц вылечил. После этого они женились и отправились ко двору старого короля в Колчестер.

Узнала старая королева, что дочь ее вышла замуж за бедного сапожника, и со злости умерла. А король дал сапожнику сто фунтов и поселил его с молодой женой в самый дальний уголок своего королевства. Там сапожник и жил, сапоги тачал, а жена пряла пряжу. Наверное, и сейчас живут.

ВОЛШЕБНАЯ СКАМЕЕЧКА

Шотландская сказка

Найниг была хороша собой — такая махонькая, такая складненькая, такая пригожая, что парни всей округи вздыхали по ней, хотя ей едва исполнилось шестнадцать лет. Темные кудри спускались на нежную шейку, большие глаза сверкали и были синие-синие, а губы — красные, как рябина.

Найниг, конечно, знала, что она хороша, краше соседских дочек, всегда с завистью смотревших ей вслед; ведь Аласдер, Мэрдо и многие, многие другие говорили ей это, когда встречали ее! Да и сама она разве не смотрелась в зеркальце, висевшее у окна?

Каждый день Найниг твердила себе, что слишком она красивая и деликатная леди, чтобы всю жизнь просидеть в глуши, среди зарослей вереска, пасти глупых коров, убирать ферму да гнуть спину с отцом в поле. И как мне ни грустно рассказывать вам это, но Найниг быстро становилась глупой и ворчливой девицей.

Однажды пошла она загонять скотину и со злости стала бранить своих коров, ворчала, что много с ними хлопот, а ей куда больше пристало сидеть перед зеркалом, расчесывать кудри, наряжаться да прихорашиваться. Должен сказать вам, что коровы давно уже привыкли к острому язычку Найниг и ее вечным жалобам и не обращали на нее никакого внимания, а она злилась пуще прежнего. Вдруг среди вереска кто-то крикнул тоненьким голоском: «Подожди, Найниг, я не могу догнать тебя!» Найниг остановилась, удивленная, и видит — крохотная женщина бежит, едва поспевая за ней, и в руках у нее скамеечка.

— Ох-ох-ох, ну и быстро же ты идешь! — сказала незнакомка, еле переводя дух. — Я слышала все, что ты говорила коровам. Коли тебе трудно доить их, так я тебе помогу. Вот посмотри на мою скамеечку.

Найниг только вздохнула. Ведь ей нужна была вовсе не скамеечка, ей нужно было, чтобы кто-нибудь за нее подоил коров! Незнакомка усмехнулась, она сразу прочла мысли Найниг.

— Нет, погоди, это не простая скамеечка, — сказала она. — Ну-ка сядь возле рыжей коровы и посмотри, что будет.

Найниг пожала плечами, но все же поставила скамеечку возле рыжей коровы и приготовилась доить. И тут она прямо рот раскрыла от удивления: не успела она прикоснуться к корове, как подойник был уже полон. Так она выдоила и белую корову, а за ней еще черную. И подумать только — всего за две минуты! А довольные коровы опять могли пастись. Чудеса да и только!

А незнакомка засмеялась и спрашивает:

— Дашь ты мне одно обещание, Найниг, за мою скамеечку?

Найниг готова была отдать ей все, что она пожелает, за такую чудесную скамеечку и радостно закивала.

— Тогда обещай мне, — сказала незнакомка, — что отныне ты будешь ласково обращаться с коровами. Ругать их еще куда ни шло, но не вздумай ударить их ни рукой, ни палкой, а то скамеечка отплатит тебе.

Такое обещание легко было сдержать. Найниг кивнула головой, поблагодарила незнакомку и унесла с собой чудесную скамеечку. С тех пор доить коров для Найниг было одно удовольствие. Но ведь в доме еще оставалось много другой неприятной работы, и Найниг снова захотелось, чтобы кто-нибудь за нее мыл полы, чистил горшки, полол грядки, кормил птицу. И вот очень скоро она опять стала ныть и жаловаться с утра до вечера.

Однажды пошла она загнать коров домой и совсем забыла о своем обещании. Старая Бет, рыжая корова, никак не хотела ее слушаться. Найниг вытащила хворостину из ограды и изо всех сил ударила ее. Все шло хорошо, пока не пришли они в хлев и Найниг не уселась доить на чудесную скамеечку. Тут все три ножки скамеечки начали подгибаться и весело приплясывать, и девушку стало подбрасывать, словно она ехала на осле. Подойник перевернулся, а Найниг ускакала из хлева на резвой скамеечке. Захотела она встать, да не тут-то было — накрепко прилипла она к скамеечке!

Так и скакала Найниг на скамеечке по ферме, по крапиве, через канавы и ручьи, сквозь дрок, куманику и боярышник, пока вся с головы до пят не покрылась волдырями, синяками да царапинами. Башмаки она потеряла, платье висело клочьями, а волосы растрепались и спутались. Наконец скамеечка высоко подпрыгнула, сбросила Найниг в вереск и исчезла.

Найниг еле поднялась, а тут еще Мэрдо — пастух, Том — сын ткача да Аласдер с соседней фермы прибежали посмотреть, что такое с ней приключилось. Увидели и остановились как вкопанные, да как захохочут, чуть животы не надорвали.

А у Найниг слезы в три ручья текут. Со всех ног бросилась она к пруду промыть ссадины. Увидела свое отражение и тоже начала улыбаться, а потом громко рассмеялась. И тут случилось самое удивительное: чем больше она смеялась, тем лучше ей становилось. Волдыри и царапины перестали саднить, спутанные волосы легко расчесались, и сама она, казалось, никогда еще не была такой счастливой.

С того дня, хотя Найниг и потеряла волшебную скамеечку, она была вполне довольна своей судьбой. Она всегда улыбалась и весь день весело распевала. И стала она такая красивая, что в один прекрасный день младший сын помещика выбрал ее себе в жены. И вы, конечно, согласитесь, что это самый подходящий конец для такой удивительной истории.

От лодыря земле тяжко.

ПОВЕЛИТЕЛЬ ВОРОН

Ирландская сказка

Король Коннахта был добрый король, но у него было три беспутных сына, которые и накликали на него беду. А вышло все из-за того, что они сыграли презлую шутку с очень опасным человеком: самим повелителем ворон — Кромахи.

Кромахи был древним колдуном. Он жил в маленькой хижине в самой чаще леса, впрочем не так уж далеко от королевского замка. На верхушках деревьев, что нависли над его хижиной, гнездились вороны. На самом деле это были не вороны, а бесы, — это уж всякому известно, — и служили они своему дьяволу — повелителю Кромахи. Если кто осмеливался разгневать их повелителя и тем заслуживал его проклятие, одна из ворон покидала свое гнездо и всюду следовала за проклятым до его рокового часа.

И вот подобно многим, у кого всего вдоволь, а занятий никаких, три королевских сынка — Диклан, Дармид и Дати — решили в один прекрасный день сыграть над стариком Кромахи просто так, скуки ради, одну из своих шуточек: засадили ему в дымоход каменную плиту. Ну и колдун чуть не задохнулся от дыма.

Взбешенный Кромахи гнался за ними до самого замка и там в присутствии отца, у которого чуть сердце не разорвалось от горя, проклял их и предрек, что первый сын станет вором и так всю жизнь свою и проживет воровством; второй сделается убийцей и всю жизнь будет заниматься убийствами; а младший превратится в нищего и проживет всю свою жизнь подаянием. А потом он проклял и отца, который потакал сыновьям и сделал из них таких вот мошенников, и предрек, что он будет жить, чтобы видеть, как злая судьба постигнет одного за другим всех его сыновей; будет жить и жить, чтобы смотреть, каким миленьким делом занимаются всю свою жизнь его чада, пока не пробьет их последний час.

Бедный отец, убитый горем, сразу слег. И в тот же миг в его спальню влетели четыре ворона Кромахи и расселись на четырех столбах его кровати. И не успели рассесться и взглянуть на мечущегося в постели больного, как тут же принялись зловеще каркать:

— Карр! Карр! Карр!

Несчастный зарылся с головой под одеяла, но вороний крик разносился по всему замку, проникал в каждую комнату, приводя в отчаяние всех смертных, кто находился под крышей замка.

И с каждым днем становилось все хуже.

Днем или ночью, в понедельник ли, в воскресенье, утром, в полдень или в полночь четыре черных дьявола ни на секунду не закрывали свои глотки, не прекращали свое мерзкое карканье.

Чего только не делала армия докторов, епископов, философов и великих ученых, призванных по этому случаю в замок, но дьяволы все равно не сдавались. И не только у одного короля расшаталось здоровье и помутился разум, страдали все грешные, кто жил в замке или возле него; отчаянье охватило все королевство, всем казалось — близок конец света.

Положение стало уже безнадежным, когда эти дурные вести выбрались за пределы Коннахтского королевства и проникли в Донеголские горы. Они дошли и до ушей Темного Патрика на его картофельном поле. Грустно сделалось у него на душе, и вот он захлопнул дверь своей хижины и зашагал в Коннахт.

Когда этот бедняк представился в замке и попросил отвести его в королевскую спальню, слуги хотели было напустить на него собак. Но королева услышала шум и спросила, что случилось. А так как сердце ее разрывалось от горя и отчаянья, и она готова была испробовать любое даже самое нелепое средство, она сказала:

— Раз уж никто из наших величайших докторов и ученых не сумел нам помочь, этот темный бедняк хуже все равно нам не сделает. Введите его, и будь что будет!

И Темный Патрик очутился в спальне короля, окруженного толпой философов, архиепископов и им подобных. И все они тут же стали смекать, что умнее: оскорбиться и покинуть королевский замок или остаться в своих креслах, держась за бока от смеха. Однако из уважения к королеве они решили остаться безучастными, что и исполнили.

Темный Патрик вошел и поклонился им всем, как настоящий придворный, а потом попросил изложить все дело, что и было исполнено. Он поглядел на четырех ворон, рассевшихся на четырех столбах кровати, и велел позвать трех принцев.

Он спросил первого, старшего, принца, как его звать.

— Меня зовут Диклан.

— А какое проклятье наложил на тебя нечистый?

— Он сказал, что я стану вором и всю жизнь мою буду воровать.

Темный Патрик повернулся к королеве, стоявшей рядом с ним и дрожавшей от страха, и сказал ей:

— Тотчас отошлите Диклана в лучшую школу законов в Ирландии. Пусть станет судьей, и ни один законник к нему не придерется!

И в тот же миг ворона, что сидела в изголовье на левом столбе кровати, испустила пронзительный крик, от которого у всех мороз пробежал по коже, расправила крылья и вылетела в открытое окно.

Темный Патрик обратился ко второму принцу:

— А как тебя зовут?

— Мое имя Дармид.

— Какое ты заслужил проклятье?

— Я стану убийцей и всю мою жизнь буду совершать убийства.

Темный Патрик повернулся к трепещущей королеве и приказал:

— Немедленно отошлите Дармида в лучшую медицинскую школу. Пусть учится и станет врачом, и ни одну смерть ему не поставят в вину!

И тут ворона, что сидела в ногах кровати на правом столбе, издала пронзительный крик, от которого у многих замерло сердце, раскинула крылья и вылетела в окно.

Темный Патрик обратился к младшему принцу:

— Как твое имя?

— Дата.

— На какое проклятье обрек тебя Кромахи?

— Я буду нищим и всю мою жизнь буду жить подаянием.

Темный Патрик повернулся к задыхающейся от волнения королеве.

— Не теряя драгоценного времени, — сказал он, — отошлите этого юношу в лучшую семинарию. Пусть станет священником, и Бог не осудит его за даровой хлеб!

Мерзкий ворон, сидевший на левом столбе в ногах кровати, издал пронзительный крик, расправил крылья и убрался в окно.

Радость, постепенно заполнявшая королевское сердце, заставила его подняться в постели и закричать от счастья. И в тот же миг четвертый и самый зловещий ворон испустил душераздирающий крик, который наверняка уж разнесся на все четыре стороны Коннахтского королевства, и тоже вылетел в окно.

Темный Патрик скромно отказался от всех почестей, которые король и королева на радостях предлагали ему. Он отказался и от поста Главного Советчика, который все епископы, ученые и философы следом за королем и королевой просили его принять. Он сказал им, что он простой и темный горец, и не привык жить при дворе, в замке, среди великих ученых мужей, что может быть счастлив только в своей жалкой хижине в Донеголе, возделывая свое крошечное поле, — всего два акра на склоне горы.

И, перебросив через плечо узелок, он тронулся в путь. Тысяча завистливых глаз следила за ним, пока его одинокая фигурка виднелась на дороге, ведущей на север.

В старину говорили:

Не радуйся легким дарам.

ДЖЕК-ЛЕНИВЕЦ

Английская сказка

Жил однажды парень по имени Джек. Жил он с матерью в деревне. Были они очень бедные, старуха пряла пряжу, а Джек ничего не делал: когда солнышко — загорал, в ненастье у очага грелся. И прозвали его Джек-ленивец. Никак не могла мать прогнать его на работу. Говорит она ему в понедельник:

— Не хочешь работать, уходи из дома. Мне тебя не прокормить.

Нечего делать, встал Джек и отправился работу искать. Искал, искал, нанялся к огороднику.

Пошел к нему во вторник, вскопал огород, получил пенни и идет обратно. А так как денег у него никогда не было, он и обронил монетку в воду, переходя ручей.

— Глупая головушка, — ругает его мать, — ты бы пенни в карман положил.

— Ладно, матушка, в другой раз буду умнее, — отвечает Джек.

В среду пошел Джек опять работу искать. Нанялся к хозяину коров пасти. Получил вечером кувшин молока, сунул его в карман и пошел домой. Приходит, а молока-то на донышке.

— Господи! — воскликнула мать. — Ты бы кувшин на голове нес.

— В другой раз, матушка, буду умнее, — говорит Джек.

В четверг нанялся он к фермеру. Вечером дал ему фермер комок творогу. Положил Джек творог на голову и пошел домой.

Приходит, а творога-то нет. Что наземь не упало — в волосах застряло.

— Вот дурень-то, — сердится мать. — Нес бы осторожно в руках.

— В другой раз буду умнее, матушка.

В пятницу опять пошел Джек-ленивец работу искать. Нанялся к пекарю. Дал ему пекарь за работу большого кота. Взял Джек кота на руки, осторожно несет. А кот давай царапаться и кусаться. Всего исцарапал, Джек его и выбросил. Приходит домой с пустыми руками.

— Опять неладно сделал! — говорит ему мать. — Надо было привязать кота на веревку и привести домой.

— В другой раз буду умнее, матушка.

В субботу нанялся Джек к мяснику. Тот ему за работу целую баранью ногу дал. Взял Джек баранью ногу, обвязал веревкой и поволок за собой. Пришел домой, а бараньей ноги и в помине нет. Мать только руками всплеснула. Хотела она в воскресенье щи сварить, вот бы баранья нога пригодилась.

— Олух царя небесного! На что ты только годишься! Взвалил бы баранью ногу на плечи и понес. Какие завтра щи-то были бы!

А тут уже снова понедельник. Нанялся Джек в этот раз к погонщику скота. Дал он Джеку за труды целого осла. Попробовал Джек взвалить осла на плечи. Нелегкое это дело, но поднатужился и взвалил. Еле-еле домой бредет — ноша больно нескладная. Случилось ему идти мимо дома богача; у того богача была дочь единственная, писаная красавица, но от роду глухонемая и к тому же за всю жизнь ни разу не улыбнулась. Сколько докторов ни звали, все они в один голос твердили: «Найдется человек, который рассмешит ее, девушка в тот же миг станет слышать и говорить».

Сидит дочь в тот день у окошка, вдруг видит, тащит парень на спине осла. Сам идет, шатается, а осел ногами брыкается. Так и покатилась она со смеху. И в тот же миг стала слышать и говорить. Зовет девушка отца, показывает на Джека в окно.

Прибежал отец, услыхал, что дочка заговорила, обрадовался несказанно. И сдержал обещание, выдал дочку замуж за Джека. Поселился Джек с молодой женой в большом доме и мать с собой взял, он ведь добрый был человек.

И стали они жить дружно и счастливо, да и сейчас так живут.

ДЕВА-ТЮЛЕНЬ

Шотландская сказка

На Гебридских островах и особенно на островах Оркнейских и Шетлендских рассказывают странные истории о тюленях. Много лет тому назад жители островов до смерти боялись этих мирных морских животных. В те времена никто не решился бы убить тюленя, так как, по преданию, в их обличье на землю возвращаются утонувшие моряки. И уж, конечно, не трудно было в это поверить тому, кто слышал печальные, словно человечьи, голоса этих существ, когда они выходят из воды, чтобы отдохнуть на уединенных скалах, или резвятся на волнах.

В одной легенде рассказывается о молодом рыбаке с острова Помона — так в старину называли главный из Оркнейских островов. Однажды он отправился с товарищами на рыбную ловлю. Стояла летняя пора, когда с заходом солнца не темнеет северное небо. Дул попутный ветер, предвещавший хорошую погоду, лодки были готовы, и рыбаки весело вышли в море.

Но не успели они далеко отплыть, как ветер изменился, небо затянулось тучами, и перед самым заходом солнца на море опустился сплошной серый туман. Рыбаки старались не сбиться с курса и держаться вместе, но лодки исчезали в тумане одна за другой.

Молодой рыбак остался один и с каждой минутой все больше страшился предательских рифов и подводных скал. Но вот туман стал рассеиваться, и невдалеке показались очертания мыса. Приблизившись, он увидел пустынный берег, показавшийся ему негостеприимным. Но рыбак был рад ступить на твердую землю и все думал о том, не высадились ли здесь и его товарищи.

Привязав лодку, чтобы ее не унесло отливом, он отправился в глубь мыса на поиски жилья, где можно было бы укрыться и отдохнуть. Пройдя немного, рыбак услышал голоса и звуки музыки. С радостью подумал он, что сейчас увидит своих товарищей, но тут заметил, что на каждой скале лежат еще мокрые от морской воды шкуры тюленей. Это показалось ему странным, но когда он взобрался на самую высокую скалу, глазам его открылось еще более странное зрелище.

Вместо рыбаков он увидел множество незнакомцев, которые веселились и танцевали на берегу. Только тогда он вспомнил, что сегодня канун праздника святого Иоанна, когда тюлени выходят на берег, сбрасывают с себя шкуры и, снова приняв обличье людей, веселятся в тихий предвечерний час.

Молодой рыбак спрятался, чтоб посмотреть на них и послушать музыку, похожую на всхлипы и вой ветра на море.

Одна за другой на небе появились звезды. Танцующих окутала дымка тумана, но легкий бриз рассеял его.

В разгар танца с моря донесся еле слышный звон колокола церкви святого Магнуса. То пробил полночный час, когда жителям моря пора прекратить веселье, найти свои шкуры и вновь на целый год вернуться в море.

Недалеко от того места, где спрятался рыбак, лежала маленькая рыжевато-коричневая шкурка и венок из разноцветных морских водорослей. Он видел — как только люди на берегу надевали шкуры, они тотчас превращались в тюленей. «Сейчас, должно быть, придет и владелец этой шкуры, — подумал рыбак. — Интересно, каков он!»

Схватив шкуру, он едва успел спрятаться, как увидел девушку, идущую по песку. Ее волосы были такого же рыжевато-коричневого цвета, как спрятанная им шкура, а красотой и плавностью движений она напоминала маленьких морских чаек, ютящихся на выступах скал. Девушка надела венок на голову и принялась искать шкуру.

Когда она наконец поняла, что шкура исчезла и она не сможет уплыть с другими тюленями в море, она горько-горько зарыдала. Ее плач звучал так же печально, как голоса тюленей, когда они выходят на берег покормить детенышей. Пожалел рыбак деву-тюленя, но она так очаровала его, что он не решался отдать ей шкуру, боясь навсегда потерять ее.

Надежно спрятав тюленью шкуру, он подошел к девушке, чтобы утешить ее. Сначала она в испуге отпрянула, но, поняв, что он не желает ей зла, и зная, что без волшебной шкуры она беспомощна, девушка пошла за ним к лодке.

Целый день и всю ночь плыли они в маленькой лодке, пока не достигли Помоны. Его товарищи уже вернулись с рыбной ловли и, окружив лодку, стали расспрашивать, что с ним произошло. И рыбак поведал обо всем, что видел на берегу странного острова. Но о девушке, укутанной в старый парус, он рассказывать не стал, сказал только, что привез невесту.

Несколько лет рыбак и дева-тюлень жили счастливо в скромном домике на берегу моря. Рыбак ловил рыбу или работал на своем маленьком поле, а жена хлопотала по дому. И вот у них родился ребенок, и счастью рыбака не было границ. Но каждый год, когда приближался канун праздника святого Иоанна, рыбак замечал перемену в своей жене. Закончив свои дела и уложив ребенка спать, бежала она к морю и, стоя на берегу, прислушивалась к шуму и плеску волн. Часто сидела она на скале до наступления темноты, пока муж не приходил за ней. А однажды, когда тюлени вышли на берег порезвиться, муж застал ее в слезах.

В такие дни после ухода мужа она тотчас принималась повсюду искать свою исчезнувшую шкуру. Но рыбак запрятал ее в самый темный угол чердака под старые сети.

Как-то, придя домой, рыбак увидел, что ребенок плачет в люльке и огонь в очаге погас. Напрасно искал он свою жену на берегу моря, где она частенько собирала водоросли, и за горой, что высилась позади болота. Тут он вспомнил, что уже середина лета — канун праздника святого Иоанна.

Стремглав пустился он домой, кинулся на чердак, разбросал старые сети. Маленькой рыжевато-коричневой шкуры на месте не было. Он бросился к заливу, где иногда отдыхали тюлени. Еще по пути услышал он печальные голоса тюленей, и словно камень лег ему на сердце.

У самого берега залива, где прибой разбивался о скалы, он увидел свою жену. Она сидела, держа в руках шкуру, а у ее ног лежали серые тюлени.

Он бежал к ней, умоляя вспомнить о ребенке, брошенном в люльке, но голос его относило ветром. Увидев, что она поднялась и надевает рыжеватую шкуру, он понял, что потерял ее навсегда. Тюлени уже кинулись в море и звали ее с собой. Вот и она с венком водорослей на голове соскользнула с берега и исчезла в синих волнах.

ПОЭТ РУМАНН И ДАТЧАНЕ

Ирландская сказка

Когда в восьмом веке датчане захватили Дублин, поэт Руманн — ирландский Виргилий — отправился в этот город, чтобы по-своему расплатиться с пришельцами.

Он сочинил о захватчиках поэму и в награду, — а от нее отказываться было никому нельзя, — потребовал по одному пенни от каждого подлого датчанина и по два пенни от каждого благородного. В городе было полно грабителей-чужеземцев, однако ученики поэта унесли оттуда целые мешки монет.

Причем все монеты были по два пенни.

Руманн забрал свою добычу в лучшую школу Ратэйна, что возле Килбегана. Треть всего отдал школе, другую треть разделил между приезжими учениками, населявшими семь улиц Ратэйна, а последнюю треть оставил себе и своим многочисленным ученикам.

Так рассказывают старинные книги.

В старину говорили:

Не стоит ломиться в открытую дверь.

КЕЙТ-ЩЕЛКУНЬЯ

Английская сказка

Жили-были король с королевой. Таких королев и королей много бывало до наших дней.

У короля была дочка Энни, а у королевы — Кейт. Энни была красавица, а Кейт не сказать дурнушка, да и красавицей не назовешь, но ревности между ними не было, и любили они друг дружку, как родные сестры. Зато королева завидовала красоте падчерицы, и замыслила она погубить ее красоту. Пошла она к птичнице, — а птичницы в те давние дни часто бывали злыми колдуньями, — и спрашивает у нее, как сделать Энни уродливой. Птичница велела послать девушку к ней завтра утром и прибавила:

— Пусть непременно придет натощак.

Рано утром говорит королева падчерице:

— Сходи, милочка, к птичнице, что живет неподалеку в лощине, и принеси свежих яиц.

Взяла Энни корзинку и пошла. Идет через кухню, увидела на столе корочку хлеба, взяла ее и съела по дороге.

Пришла к птичнице и просит свежих яиц, как мачеха велела, а птичница и говорит:

— Сними крышку вон с той корчаги и загляни в нее.

Сняла девушка крышку, заглянула, и хоть бы что: как была красавица, так и осталась.

— Иди к своей матери, — говорит птичница, — и скажи ей, пусть не забывает запирать кладовку.

Вернулась Энни домой, передала королеве, что сказала птичница. «Видно, успела схватить что на кухне и съесть по дороге», — подумала королева и на утро сама проводила падчерицу до порога. А Энни шла мимо поля, где крестьяне горох собирали, остановилась поговорить, нарвала стручков и съела несколько горошин.

Приходит к птичнице, просит, как накануне, свежих яиц.

— Сними крышку с корчаги и загляни туда, — говорит птичница.

Сняла Энни крышку — опять ничего не случилось.

Рассердилась птичница.

— Скажи королеве, — говорит, — не закипит котел, пока огня под ним нет.

Пришла Энни домой и передала мачехе слова птичницы.

На третий день королева сама пошла с падчерицей; сняла Энни крышку с корчаги, и превратилось ее хорошенькое личико в безобразную овечью морду.

Успокоилась злая королева. Теперь ее дочь — писаная красавица, если с Энни сравнить. А Кейт как увидела, что с любимой сестрой сталось, огорчилась несказанно. Обвязала куском белого полотна голову бедняжки Энни, взялись они за руки и пошли вместе счастья искать.

Идут они, идут, подходят к замку. Постучала Кейт в ворота, попросилась на ночлег с больной сестрой. Пустили их в замок; оказалось, живет в нем король, у которого два сына — один здоровый, а другой хворает какой-то странной хворью. С каждым днем ему все хуже и хуже. И ведь какая беда: кто ни останется у него на ночь, утром исчезнет, как будто его и не было. Обещал король подарить горсть серебра смельчаку, который проникнет в тайну болезни и вылечит королевского сына.

Кейт была храбрая девушка, решила она посидеть ночь у постели несчастного принца.

До полуночи все было тихо, а как пробило на башне двенадцать ударов, встал с постели принц, оделся и тихонько спустился вниз. Кейт неслышно за ним. Идет принц как во сне, ничего кругом не замечает.

Вышел он из замка и пошел в конюшню, где стоял оседланный конь, кликнул гончую, вскочил в седло — а сам все как будто спит. Улучила Кейт минутку и прыгнула на коня позади принца.

Скачут они по лесу, а Кейт времени не теряет, рвет с кустов орехи и кладет в фартук. Кончился лес — впереди высокий зеленый холм. Подъехал конь к холму и остановился — видно, дорога ему знакомая. Очнулся принц и произнес заклинание:

Дверь скорее отоприте

И скорее нас впустите:

Гончую, коня…

— И еще меня, — успела прибавить Кейт.

Отворилась дверь в зеленом холме, и въехали они все четверо внутрь. Спешился принц, и Кейт незаметно соскочила на землю. Откуда ни возьмись, прекрасные девушки (все они, конечно, были феи) окружили принца и увлекли с собой танцевать.

А Кейт и не заметили, спряталась она за двери и смотрит, как танцует принц. А принц танцевал, танцевал, пока не выбился из сил, и упал едва живой в кресло. Бросились к нему феи, давай обмахивать опахалами, отдышался принц, и они снова увлекли его танцевать.

Но вот снаружи пропел петух, принц поспешно вскочил на коня, Кейт опять изловчилась сесть сзади. И вместе поскакали домой.

Наутро вошли к принцу слуги, а он, как всегда, лежит на постели, в лице ни кровинки, а у огня, как ни в чем не бывало, сидит Кейт и щелкает орехи.

Сказала слугам Кейт, что ночь прошла тихо, и если дадут ей горсть серебра, она и вторую ночь проведет с больным принцем. Обещал король дать ей горсть серебра, ведь до сих пор никто не досиживал до утра у постели его сына.

Вторая ночь началась так же: до полуночи опять было тихо, а как двенадцать пробило, встал принц с постели как зачарованный, сел на коня и поскакал к зеленому холму на праздник фей. Кейт и на этот раз ухитрилась вскочить сзади. Скачут по лесу, опять она орехи с кустов срывает и в фартук кладет. Полный фартук набрала. Спряталась опять за дверь, но на принца не смотрит, знает — будет танцевать с феями, покуда не упадет без сил в кресло. Глянула по сторонам, рядом маленький эльф играет с палочкой.

— А палочка-то волшебная, — вдруг говорит одна фея. — Прикоснется ею Кейт к сестре, станет опять сестра писаной красавицей.

Услыхала Кейт эти слова и пустила по полу орехи, покатились они прямо в руки маленькому эльфу; побежал он за орехами и уронил палочку. А Кейт палочку схватила и спрятала в фартук.

Тут снаружи пропел петух, вскочил принц на коня, и поскакали они домой. Прибежала Кейт в комнату сестры, дотронулась до нее палочкой три раза. Исчезла сейчас же мерзкая овечья голова, и стала Энни, как прежде, писаная красавица. То-то она обрадовалась. Давай обнимать и целовать свою добрую сестру.

А принцу все хуже и хуже. Просит король, не посидит ли Кейт с ним еще одну ночь. Обещала Кейт посидеть, но с одним условием: если исцелит она принца, пусть король даст согласие на их свадьбу. Согласился король — что еще ему было делать.

И в третью ночь все шло в точности, как в первые две, только на этот раз эльф играл с маленькой птичкой. Слышит Кейт, говорит одна фея:

— А птичка-то волшебная. Съест королевский сын две ножки и крылышко — тотчас выздоровеет.

Пустила Кейт по полу чуть не все орехи из фартука, катятся они прямо в руки эльфу, он и выронил птичку. Схватила ее Кейт и сунула себе в карман.

Запел снаружи петух, вскочили они на коня и поскакали в замок. В это утро не села Кейт к огню щелкать орехи, взяла она птичку, ощипала, опалила и стала жарить. Скоро по всему замку такой дух пошел! Проснулся принц и говорит:

— Как вкусно пахнет! Я бы поел немного.

Отрезала Кейт ножку. Съел ее принц и приподнялся на локтях.

— А я бы еще поел.

Отрезала Кейт вторую ножку. Съел ее принц и сел в подушках.

— Хорошо бы еще кусочек!

Кейт и крылышко отрезала. Съел его принц, вскочил с постели здоровый и сильный и сел рядом с Кейт у камина. Доела Кейт птичку. Приходят слуги и видят: сидят Кейт с принцем у огня, щелкают орехи и вид у обоих такой счастливый.

А младший брат принца увидел, какая Энни красавица, и полюбил ее, как, впрочем, и все домочадцы, — такая она стала милая и пригожая.

Скоро сыграли свадьбу. Женились — хворый брат на здоровой сестре, а здоровый — на хворой. И все четверо —

Счастливо жили

Далеко ли, близко.

Никогда не ели

Из пустой миски.

ДОБРЫЕ СОСЕДИ

Шотландская сказка

Еще не рассеялся утренний туман в горах, а миссис Бакхэм на ферме Бедрул давно уже встала и хлопотала по хозяйству. В хлеве, где она доила корову, звуки молока, лившегося в ведро, почти заглушали пение жаворонков, которые взлетали высоко в небо над раскинувшимися вокруг фермы лугами, влажными от росы.

Когда хозяйка вернулась на кухню, огонь в очаге уже разгорелся, а в котелке пыхтела вкусная овсяная каша. Вскоре в кухню ворвалась шумная ватага малышей, голодных, как волчата. Только на минутку воцарилась тишина, когда пришел отец и сел за стол. Накинувшись на завтрак, дети принялись уплетать кашу, запивая ее свежим густым молоком.

Позавтракав, отец сказал матери, что погода как будто проясняется, и отправился в пристройку, тяжело ступая грубыми башмаками по мощенному булыжником двору. Уже настала пора жатвы, но весь август шли дожди и хлеба стояли еще зеленые. Миссис Бакхэм видела, что муж угрюм и молчалив. Да она и сама тревожилась, так как муки в ларе оставалось на донышке, а голодные ребятишки то и дело просят есть.

Но вот выглянуло солнышко, и дети высыпали на улицу. То-то обрадовалась мать: в этот день она задумала печь овсяные лепешки, и ей было на руку, что малыши убежали. Время от времени до нее доносились веселые голоса детей, и она знала, что они где-то поблизости. Подходя к ларю за мукой или подбрасывая дрова в очаг, она видела в кухонное окно светлые фартучки детей, мелькавшие среди кустов у ручья, где ребята обычно играли.

Жаркое августовское солнце разогнало утренний туман и высушило росу. У порога сладко дремала овчарка Боути. Время от времени она нетерпеливо отмахивалась от назойливой мухи, жужжавшей у нее над ухом. Миссис Бакхэм уже напекла немного лепешек. Она стояла у кухонного стола, спиной к очагу, перепачканная мукой. В кухне вкусно пахло жареными лепешками. Сонная тишина нарушалась лишь стуком скалки, которой хозяйка раскатывала тесто, да грохотом сковороды, которую она то и дело поворачивала.

Миссис Бакхэм была настолько занята, что не слыхала легкого стука в дверь. И странное дело, собаки не залаяли, как обычно при появлении гостя на ферме Бедрул. Подняв голову, она вздрогнула от неожиданности: в дверях стояла маленькая женщина в зеленой одежде.

— Доброе утро, — приветливо поздоровалась хозяйка. — Я и не слыхала, как Вы вошли. Я очень занята и никак не могу оторваться.

— Вижу, что пришла не вовремя, — сказала маленькая женщина и, помолчав, добавила: — Хорошо, что у Вас еще есть мука, в других семьях нашей округи уже давно ни щепотки не осталось.

— Да и я последнее выскребла, — ответила миссис Бакхэм. — Теперь сама ломаю голову, где бы достать муки.

— Жаль, — грустно сказала маленькая женщина, — а я-то надеялась одолжить у Вас немножко овсяной муки всего на один-два дня.

Бакхэм взглянула на маленькую женщину. Ростом она была ненамного выше ее старшей дочери. Незнакомка не похожа была на крестьянку — падавшие ей на плечи красивые золотистые кудри делали ее похожей на госпожу.

Миссис Бакхэм никогда не могла отказать, если к ней обращались за помощью. Собрав остатки муки со стола, она всыпала полную горсть в маленький мешочек, который ей протянула женщина в зеленом.

— Такому маленькому созданию этого хватит, — сказала миссис Бакхэм, — а меня эта горсть все равно не спасет.

— Спасибо Вам, большое спасибо, — воскликнула незнакомка, — Вы добрая женщина. Пусть же Ваш ларь для муки никогда не будет пустым!

С этими словами она проскользнула на улицу мимо Боути, которая только хвостом махнула, словно отгоняла муху.

Глубоко вздохнув, миссис Бакхэм продолжала работу.

С луга, поросшего лютиками и клевером, доносились детские голоса. Приближался обеденный час, и мать подвинула котелок с супом ближе к огню.

Наконец погода установилась, сентябрь выдался жаркий. Работники вышли в поле и весело посвистывали, глядя на спелые колосья хлеба, отливавшие золотом. Часть собранного зерна они сейчас же отправили на мельницу, и как раз вовремя, так как ларь для муки был пуст.

Несколько дней спустя миссис Бакхэм, тщательно вымыв подойники, выставила их на солнце, чтобы высушить, и вдруг заметила, что возле нее стоит та же маленькая женщина в зеленой одежде.

— Я пришла, чтобы возвратить Вам овсяную муку.

— Быстро Вы пришли, — сказала миссис Бакхэм. — Подождите минуточку, я высыплю муку в ларь и верну Вам мешочек. Кажется, погода устанавливается, — проговорила она, подойдя к ларю.

— Да, Вы соберете богатый урожай, миссис Бакхэм, — ответила маленькая женщина. — Пусть же в Вашем доме всегда царит благополучие за то, что Вы помогли мне.

С этими словами маленькая женщина, слегка подпрыгивая и потряхивая золотистыми кудрями, пошла к лесу и скрылась между деревьев.

И странно, после этого дня всякий раз, как миссис Бакхэм доставала из ларя муку и думала: «Ну, вот и конец запасам», — там всегда оставалась горсть муки на одну выпечку. Она только диву давалась: этой горстке не было конца.

На ферме все шло хорошо. Стояла ясная и теплая погода. Спелые хлеба шумели на полях. Жатва была в полном разгаре. Работники, метавшие стога, смеялись и перекидывались шутками. Наконец шумной ватагой подошли они к последней полоске и мигом скосили ее. Потом начали подбрасывать вверх косы и закружились в веселом танце, припевая:

Хлеба скосили,

Убрали последний сноп!

Хо-хо, гоп-гоп!

И они взяли последний сноп, торжественно принесли его на ферму, сделали из него бабу, украсили красивыми лентами и повесили на кухне до следующего года.

КАК УДАЛОСЬ ПЕРЕХИТРИТЬ САМОГО РАФТЕРИ

Ирландская сказка

Я уже говорил вам про закон гостеприимства в старину.

В давным-давно прошедшие времена, — а это и в самом деле было давненько, — когда знаменитый шутник Рафтери держал в благоговейном страхе весь Коннахт, потребовался незаурядный женский ум, чтобы обойти нерушимый закон гостеприимства. Этой женщине удалось без единого упрека и безнаказанно выставить из своего дома столь необыкновенного музыканта, сочетавшего к тому же в себе ум и независимость истинного поэта.

Как и многие его предшественники-поэты, Рафтери частенько злоупотреблял своими привилегиями, чересчур даже, а в особенности когда заигрывал со своей второй возлюбленной — бутылкой.

Однажды он остановился на ночлег в хижине у бедной вдовы. И так-то она спины не разгибала и сердце свое надрывала в заботах о целой куче голодных ребятишек, а тут еще музыкант этот живет себе целых тринадцать недель! И тащи ему все, и угождай. Все ему в доме прислуживай. Наконец стало ясно, что сей великий человек не намерен убираться из дома, пока его не вынесут оттуда на катафалке.

Соседки, которые считали себя поумнее вдовы, советовали ей нарушить старинный обычай и вышвырнуть старичка вон. Но она только головой покачала в ответ на такое позорное предложение и продолжала терпеливо сносить все невзгоды.

Так тянулось до сенокоса, когда косари на лугах ждут подмоги от своих хозяек. Среди тысячи домашних дел женщина должна еще ухитриться заготовить им свясла — копны вязать. И для этого в углу кухни им оставляют охапку соломы — вить из нее веревки.

Вдова позвала на помощь Рафтери, — до сих пор его не просили даже палец о палец ударить», — и велела ему взять» веретешко и крутить. Она подает ему из охапки понемногу соломы, а он вьет веревку.

Но ведь вам известно, что когда вьешь веревку, то шаг за шагом пятишься назад от соломы, которая так и бежит сквозь пальцы. Веревка становится все длиннее, а вы отступаете все дальше и дальше.

Так Рафтери и пятился, — веревка тянулась, а он пятился, — сначала от очага, у которого стояла вдова, подавая ему солому, а потом и за порог, на свежий воздух, в широкий божий мир, из которого он целых тринадцать блаженных недель был добровольным изгнанником. И тут он услышал, как захлопнулась и защелкнулась дверь, через которую он только что вышел сам, никто его не выпроваживал, не выставлял и не выгонял.

Вот как удалось женскому уму без промаха обойти семью семьдесят раз священный закон ирландского гостеприимства и выставить за дверь самого великого Рафтери.

В старину говорили:

Когда хочешь подарить штаны, не срезай пуговиц.

МАКИЭЙН ГИРР

Шотландская сказка

Некоторые говорят, что Макиэйн Гирр жил в Мулле, другие — что в Арднамурхане. Но, поскольку большую часть времени он проводил в море, это не имеет большого значения. Макиэйн Гирр был смельчаком, да и находчив был на редкость. Часто ему приходилось пускаться на различные уловки, чтобы обмануть своего врага.

Прослышал Макиэйн о богатстве жителей острова, принадлежащего клану Дуйнов. Скот у них был тучный, зерно в изобилии, а денег так много, что они не уместились бы в самом большом спорране.

Но совершить набег на этот остров было рискованно. Можно было захватить жителей острова врасплох, но они наверняка перехватили бы галеру Макиэйна на обратном пути.

И придумал Макиэйн дерзкий план. Как-то раз его черная галера показалась в море — она плыла на юг.

— Кого это Макиэйн Гирр собирается грабить сегодня? — спрашивали друг у друга жители острова.

Узнав, что он совершил набег на их соседей, они решили расправиться с ним. Но галера Макиэйна больше не появлялась. Правда, мимо острова прошла одна галера, но она была белая.

На самом же деле это и была галера разбойника. Тот борт, который был виден с суши, Макиэйн перекрасил, и стал он белым, как пена прибоя, а борт, окрашенный к морю, по-прежнему оставался черным. Так Макиэйн и ускользнул с добычей.

Много раз повторял Макиэйн эту хитрость, плавая на чернобелой галере, и его коварство вошло в поговорку. И теперь нередко можно услышать, как люди говорят:

Этот человек с одной стороны белый,

а с другой черный, как галера

Макиэйна Гирра.

ПОЭТ МАКЛОНИН И ПАХАРЬ ИЗ ДАЛ КАСА

Ирландская сказка

Так случилось, что когда поэт Маклонин, живший в девятом веке, путешествовал по Голвею, он повстречался с пахарем из Дал Каса, что в Клэре. Тот возвращался в свои родные места, получивши в награду за двенадцатимесячный труд в Голвее корову да плащ.

Когда этот бедняк из Дал Каса узнал, что перед ним сам знаменитый Маклонин, он попросил его сложить поэму.

И Маклонин подивил своего слушателя поэмой в честь далкасовцев, за что тут же получил от довольного крестьянина все его двенадцатимесячное вознаграждение.

Но крестьянину воздали сторицей его столь же гордые и патриотичные далкасовцы, — за верность землякам и щедрость к поэту. Когда они узнали о его поступке, они встретили его с почестями и одарили десятью коровами за каждую четвертушку его собственной коровы.

В старину говорили:

Кто хотел раздробления Ирландии, думал только о себе.

СКРИПАЧ МАКЮЗНА

Шотландская сказка

От Бен-Круахана и до самого моря едва ли нашелся бы человек, который не знал Калема, прозванного Левшой. Это был невзрачный человечек с козлиной бородкой и без единого волоска на голове. Прозвали его так потому, что он и вправду был левшой, но соседи давали ему и другие прозвища, потому что был он лентяй, хоть и хвастался вечно, какой-де он сильный да умный, да какая это удача быть левшой. Если он не мог придумать, как облегчить себе работу, то и вовсе ее не делал.

Однажды у него от башмака отскочил каблук. Некому было приколотить ему каблук, и Калему пришлось взяться за дело самому. И так он был зол, что чаще ударял молотком себе по пальцам, чем по гвоздям. Да к тому же и погода была отличная, и куда приятнее ему было бы растянуться на траве и бездельничать.

Только он хотел швырнуть башмак с молотком в дальний угол кухни, как раздался стук в дверь. Не успел Калем подняться и отворить, как кто-то за дверью начал тихонько играть на скрипке. Он выглянул в окно и увидел крохотного человечка, еще меньше его самого, который играл на коричневой скрипке. Когда Калем открыл дверь, маленький человечек протянул шапку.

— Да будет благословен твой дом, Калем Левша! Не найдется ли у тебя медяк для скрипача?

— Уходи прочь, попрошайка! — крикнул Калем. — Я бедняк, у меня у самого нет ничего.

— Ах, какая жалость! Когда я увидел твой славный домик, Калем Левша, я сказал своей скрипке: «Человек, который живет здесь, знает толк в музыке, и ты будешь стараться изо всех сил, чтобы понравиться ему». А моя скрипка и вправду никогда так не старалась.

— Что за вздор ты городишь! Послушать тебя, так можно подумать, что это не ты, а твоя скрипка играла!

— Тс-с! — прошептал скрипач. — Не обижай мою скрипку, а то феи, что положили ее у моего порога, заколдуют нас!

— Не мели чепуху! Много скрипок я видел на своем веку, но такой невзрачной — никогда. Волшебная скрипка, как бы не так!

— Ну хорошо же, Калем Левша. Возьми ее и попробуй сам.

Никогда раньше Калем не пробовал играть на скрипке. А тут провел смычком по струнам и даже рот раскрыл от удивления: скрипка и вправду сама заиграла, да так хорошо, так весело. Он никогда еще не слышал такой музыки. Пальцы его левой руки бойко плясали по струнам, словно кулик на болоте, и раздавались звуки стретспея[5] Дональда Горма, волынщика самого вождя Макюзна.

— Ого! — воскликнул Калем. — Ты только послушай! А я и не знал, что умею играть на скрипке. Волшебная скрипка, как бы не так! Только дурак может поверить твоим россказням, а Калем Левша не дурак. И вовсе это не скрипка играет, а моя проворная левая рука. Вот, послушай!

Калем снова заиграл, и на этот раз музыка была такая нежная и такая грустная, что, когда он кончил, слезы рекой лились по его бороде.

— Ну что ж, скрипка хорошая, и она мне подходит. Я, пожалуй, дам тебе серебряный шестипенсовик за нее, — сказал Калем, доставая из кармана монету.

Скрипач посмотрел на монету, потом на Калема, загадочно улыбнулся и сказал:

— Я возьму твою монету. Но должен кое-что сказать тебе об этой скрипке. Постарайся не хвастаться и не гордиться своей славной левой рукой: эта скрипка ревнивая, и горе тебе, если ты забудешь об этом.

Но Калем Левша уже захлопнул дверь перед носом незнакомца.

В тот же день он надел свою лучшую шапочку, взял скрипку под мышку и пустился в путь. Скоро пришел он в деревню.

— Куда путь держишь, Калем Левша? — спросили его.

— Я иду играть на моей скрипке для Макюзна-вождя, — ответил Калем, — а когда он услышит мою игру, я стану получать от него серебро и играть для него. Я, а не Дональд Горм.

— Не может быть! А мы и не знали, что ты скрипач. Сыграй-ка, а мы послушаем.

Калем заиграл, и все столпились вокруг него, удивленные и восхищенные.

— Никогда еще мы не слыхали такой игры, — говорили все, когда он кончил.

— Ну, это совсем нетрудно, если у тебя есть дар, — начал хвастать Калем. — Все мое умение в моей славной левой руке. Вот посмотрите, как это у меня просто получается, — сказал он, снова поднимая скрипку. Но только он хотел заиграть, как вдруг лопнула струна и сильно хлестнула его по лицу.

— Ой-ой-ой! — завопил Калем и запрыгал от боли. — Мой нос разрезан на две половинки!

— Ха-ха-ха! Ну и здорово же ты играешь, Калем! И все это твоя славная левая рука! — смеялись крестьяне.

Калем поспешил уйти, он очень разозлился и испугался. Хотел было связать лопнувшую струну, но узелок никак не держался. Впрочем, когда он провел смычком по оставшимся струнам, ему показалось, что скрипка играет все так же хорошо, и он быстро зашагал к замку Макюзна.

Калем смело подошел к воротам замка и трижды постучал.

— Кто там? — спросили его.

— Калем Левша, скрипач Макюзна.

— Скрипач Макюзна? Нет такого, — сказал привратник и вышел взглянуть, кто это пожаловал в замок.

— Ну, так скоро будет, потому что я самый великий скрипач во всей Шотландии. Когда вождь услышит меня, то не Дональд Горм, а я буду играть у него за столом и во время пиров. И слава о моей проворной левой руке прокатится от моря до моря.

Не успел Калем проговорить эти хвастливые слова, как лопнула вторая струна. На этот раз она хлестнула привратника.

— О горе мне, я ослеп! — завопил он. — Незнакомец ослепил меня!

На его крик, обнажив мечи, сбежались воины Макюзна. Последним прибежал Дональд Горм. Когда он услыхал хвастливые речи Калема Левши, он сказал:

— Сыграй нам, незнакомец. Посмотрим, достойна ли твоя музыка слуха нашего вождя.

На этот раз музыка Калема была совсем не такой приятной, и он поспешил оправдаться:

— Дай мне еще сыграть тебе, Дональд Гор, и я покажу, как может играть моя славная левая рука. — И тут лопнула третья струна!

Дональд Горм схватился рукой за подбородок и закричал:

— В подземелье его!

И глупого Калема потащили по узкой лестнице и бросили в темницу вместе со скрипкой.

— Теперь, мой славный скрипач, посмотрим, что сделает твоя проворная левая рука!

Целых три дня Калем Левша пробыл в темнице. И наконец понял, каким глупцом он был. Что ему говорил скрипач? «Постарайся не хвастаться и не гордиться своей славной левой рукой: эта скрипка ревнивая». А теперь из-за своего хвастовства он попал в такую беду!

Он положил руку на скрипку — струны были целехоньки! Калем поднял скрипку и начал играть в темноте. И скрипка запела еще чудеснее, чем раньше.

Музыка дошла до слуха самого Макюзна.

— Кто это играет на скрипке, Дональд Горм? — спросил он, приставив к уху ладонь.

— Какой-то Калем Левша — негодяй, которого мы бросили в подземелье.

— Мне нравится его музыка. Приведи-ка его сюда, и пусть он мне поиграет.

С того дня, услышав игру Калема Левши, никто не мог усидеть на месте. Макюзн сидя приплясывал, и даже Дональд Горм умолкал в восхищении. Калема помиловали, и он удостоился чести вместе с Дональдом Гормом играть перед Макюзном во всех торжественных случаях.

Теперь от замка Макюзна остались одни развалины. Люди, которым случалось в бурную ночь оказаться в тех местах, рассказывают, что они слышали нежную музыку волшебной скрипки.

А может быть, это просто ветер завывал в разрушенном камине среди развалин.

Не успеешь возгордиться,

как уже пора смириться.

МОХОВУШКА

Английская сказка

Жила в маленькой хижине бедная вдова. И была у нее дочь красоты неописанной. С утра до вечера вязала матушка для нее волшебную рубашку.

Влюбился в девушку коробейник. Чуть не каждый день повадился ходить. Просит ее выйти за него замуж.

А она, так уж вышло, не полюбила его. Думала, думала, что делать, и спрашивает совета у матушки.

— Скажи ему, — говорит матушка, — пусть подарит тебе белое атласное платье, золотыми листьями расшитое, да чтобы сидело как влитое. Тогда и пойдешь за него замуж. А там, глядишь, и волшебная рубашка будет готова.

Пришел коробейник, зовет девушку замуж. Ответила ему девушка, как мать посоветовала. А коробейник тот был злой волшебник. Приносит он через неделю платье, точь-в-точь как девушка описала — атласное, золотыми листьями расшитое. Побежала она наверх к матери, надела платье, а оно сидит как влитое.

— Что же мне теперь делать? — спрашивает дочь у матери.

— Скажи ему, — отвечает мать, — пусть подарит тебе платье цвета небесной лазури, и чтобы сидело гладко, нигде не морщинки. Тогда и пойдешь за него замуж. А там, глядишь, и волшебная рубашка будет готова.

Сказала девушка коробейнику, что мать посоветовала. Вернулся он через три дня и принес платье цвета небесной лазури, как по ней сшито. Опять спрашивает дочь у матери, что ей делать.

— Скажи ему, — отвечает мать, — пусть принесет тебе серебряные башмачки, да чтобы не малы были, не велики, а в самую пору, тогда и пойдешь за него замуж.

Сказала ему девушка, что мать велела; через день-другой приносит он серебряные башмачки, а ножка у девушки крохотная, три дюйма, — все равно они ей как раз впору пришлись: не тесны и с ноги не падают. Опять девушка у матери спрашивает, что ей теперь-то делать.

— Сегодня вечером кончу вязать волшебную рубашку, совсем немного осталось. Скажи коробейнику, что выйдешь за него замуж. Пусть завтра утром приходит в десять часов.

— Приду, непременно приду, — ответил коробейник и зло так на нее поглядывает.

Вечером матушка допоздна сидела, связала-таки волшебную рубашку. А вязала она изо мха с золотой ниткой, и кто эту рубашку наденет, может в один миг хоть на краю света очутиться, стоит только пожелать.

Наутро встала матушка чуть свет. Позвала дочку и велела ей в путь-дорогу собираться, искать счастье на чужой стороне. А счастье это, говорит, будет самое что ни на есть распрекрасное. Мать-то была ведунья, знала, что завтрашний день сулит. Надела дочка на себя рубашку-моховушку, а поверх нее платье, в котором дома хозяйничала. Дала ей мать с собой золотую корону да подаренные коробейником платья с серебряными башмачками. Совсем собралась Моховушка, мать ее в дорогу напутствует:

— Пожелай очутиться за сто миль отсюда. Там увидишь большой господский дом. Постучись и попроси у хозяев работу. Для тебя у них работа найдется.

Сделала Моховушка, как мать велела, и скоро очутилась перед большим господским домом. Постучала в парадные двери и сказала, что ходит по миру, ищет работу. Позвали хозяйку, понравилась ей девушка.

— Какую можешь работу делать? — спрашивает.

— Стряпать могу, добрая госпожа, — отвечает Моховушка. — Люди говорят, я хорошо стряпаю.

— Кухарка у нас есть, — отвечает хозяйка. — Но если хочешь, возьму тебя младшей кухаркой.

— Спасибо, добрая госпожа. Очень хочу.

На том и порешили. Показала хозяйка Моховушке, где она будет спать, и повела на кухню знакомиться с другими служанками.

— Это Моховушка, — сказала слугам хозяйка. — Она будет у нас младшей кухаркой. — И ушла.

А Моховушка поднялась к себе в комнату, спрятала подальше золотую корону, серебряные башмачки и оба платья — белое и цвета небесной лазури.

Другие служанки тем временем чуть не лопнули от зависти.

— Только подумать, — кудахчут, — эта бродяжка в лохмотьях будет младшей кухаркой! Посуду мыть — вот ее дело! Уж если и быть кому младшей кухаркой, так одной из нас. Мы всякие кушанья знаем, не то что эта оборванка! Вот уж собьем с нее спесь!

Сошла Моховушка вниз, хочет за работу приняться, а служанки все разом на нее и набросились.

— Что ты такое о себе возомнила! Ишь, захотела стать младшей кухаркой! Ничего у тебя не выйдет, не на таких напала! Будешь скрести чугуны и сковородки, чистить вертела и ножи. Ни на что другое и не надейся!

Взяла одна девка поварешку и стукнула — тук-тук-тук — Моховушку по голове.

— Вот чего такие, как ты, заслуживают!

Да, неладно обернулось дело для Моховушки. Топит она печи, скребет сковородки, лицо точно сажей вымазано. А кухонные девки — то одна, то другая — схватят поварешку и стукнут ее — тук-тук-тук — по голове. У бедняжки голова все время болит, не проходит.

Однажды устроили соседи большой праздник: днем — охота и другие забавы, а вечером — бал. И так три дня подряд. Съехались гости со всей округи, хозяин, хозяйка и хозяйский сын тоже собрались на праздник. На кухне только и разговоров, что о предстоящем бале. Кто мечтает хоть одним глазком на веселье взглянуть, кто потанцевать с молодым джентльменом, кто поглядеть, как благородные барышни одеваются. Будь у них бальные платья, говорят, и они бы в грязь лицом не ударили.

Чем они хуже всяких баронесс и графинь?! Только одна Моховушка молчит.

— А ты, Моховушка, — спрашивают ее злые служанки, — небось тоже хочешь поехать на бал? Только тебя там и не хватало, такой замарашки.

И давай колотить ее — тук-тук-тук — поварешкой по голове. Дразнят, смеются — такое подлое племя.

А Моховушка, как уже сказано, была писаная красавица, и ни сажа, ни лохмотья не могли это скрыть. Хозяйский сын сразу ее приметил, да и хозяин с хозяйкой выделяли изо всей челяди. Стали они собираться на бал и послали за Моховушкой, зовут ее с собой ехать.

— Нет, благодарствуйте, — отвечает Моховушка. — Я и думать об этом не смею. Мое место на кухне. И карету жалко, и ваши наряды, сяду — всех перепачкаю.

Засмеялись хозяева, зовут — поедем. А Моховушка знай свое: благодарит за доброту и отказывается. Так и настояла на своем. Вернулась Моховушка на кухню, а служанки, конечно, спрашивают, зачем хозяева ее звали. Уж не уволить ли надумали или еще что? Говорит Моховушка, что хозяева ее на бал звали.

— Тебя? На бал? — закричали служанки. Неслыханно! Если бы нас кого позвали — другое дело. Но тебя! Да разве такую, как ты, на бал пустят! Станут молодые джентльмены танцевать с судомойкой, как же! Побоятся платье испачкать! А дух-то от тебя какой идет — дамы будут нос зажимать.

Нет, заявили, никогда они не поверят, чтобы хозяин с хозяйкой звали ее на бал. Это она все лжет! И давай ее колотить — тук-тук-тук — поварешкой по голове.

На другой день уж и хозяйский сын зовет Моховушку на бал. Бал, говорит, был чудесный, напрасно она не поехала. А сегодня будет еще лучше.

— Нет, — отвечает Моховушка. — Не поеду. Куда мне такой замарашке и оборванке?

Сколько ни просил хозяйский сын, ни уговаривал, наотрез Моховушка отказалась. А слуги опять не поверили, что ее хозяева на бал звали, да еще хозяйский сын уговаривал.

— Нет, вы только послушайте, что еще эта лгунья выдумала!

А Моховушка взяла и собралась на бал, одна, чтобы не знал никто. Первым делом заколдовала служанок, навела на них сон. Потом вымылась хорошенько. Поднялась к себе наверх, сбросила рваную одежду и старые башмаки, надела белое атласное платье, золотыми листьями расшитое, серебряные башмачки и золотую корону на голову. Оглядела всю себя и пожелала очутиться на балу. На миг только почувствовала, будто летит по воздуху, не успела последнее слово промолвить — и вот уже, пожалуйста, очутилась на балу. Увидел ее хозяйский сын и глаз оторвать не может: отродясь такой красавицы, статной и нарядной, не видывал.

— Кто это? — спрашивает у матери.

Мать тоже не знает.

— Узнай, матушка, — просит сын. — Пойди поговори с ней.

Поняла мать, не успокоится сын, пока не поговорит она с незнакомой гостьей. Подошла к Моховушке, назвалась и спрашивает, кто она, откуда. Ничего не ответила Моховушка, сказала только, что там, где живет, ее то и дело поварешкой по голове бьют. Тогда хозяйский сын сам подошел к Моховушке, стал расспрашивать, а Моховушка даже имени своего не назвала; пригласил танцевать — не хочет. Не отходит от нее хозяйский сын, наконец стали они танцевать. Прошлись туда и обратно.

— Домой пора, — говорит Моховушка.

Просит ее хозяйский сын остаться, а Моховушка стоит на своем, и все тут.

— Ладно, — говорит он, — пойду тебя провожу.

А Моховушка пожелала в этот миг вернуться домой, только он ее и видел. Стояла рядом и в мгновение ока исчезла, он даже оторопел. Туда-сюда — нет Моховушки, и никто не видел, куда она делась.

Очутилась Моховушка дома, смотрит, служанки еще спят. Переоделась в старое платье и разбудила служанок. Протирают они глаза, удивляются, что это — ночь или утро. А Моховушка говорит: будет им на орехи, ведь они весь вечер проспали.

Умоляют ее служанки не выдавать их; одна ей юбку подарила, другая — чулки, третья — башмаки, хоть и старые, но надеть еще можно. Моховушка обещала ничего не говорить хозяйке. Обрадовались служанки, и колотушек в тот вечер не было.

На третий день хозяйский сын места себе не находит. Ни о чем думать не может, кроме неизвестной красавицы, которую полюбил с первого взгляда. Придет ли она сегодня на бал? А вдруг опять исчезнет? Нет уж, сегодня он ее ни за что не отпустит. Бал-то последний, как бы совсем ее не потерять.

— Полюбил я ее на всю жизнь, — сказал он матушке. — Если не женюсь на ней — умру.

— Девушка она хорошая, скромная, — отвечает ему мать. — Только вот имени своего не говорит.

— А мне все равно, чья она, откуда. Люблю я ее, и все тут. Не жить мне без нее, истинно говорю, не жить.

У служанок, дело известное, уши длинные, а язык и того длиннее. Скоро на кухне только и разговору, что про неизвестную красавицу, в которую влюбился на балу хозяйский сын.

— Ну что, Моховушка, — дразнят бедняжку злые служанки, — как поживает молодой хозяин? Он ведь, кажется, тебя на бал приглашал?

Дразнят, насмехаются, схватила одна поварешку и давай ее бить — тук-тук-тук — по голове: в другой раз неповадно будет добрых людей морочить. Ближе к вечеру послали за ней хозяин с хозяйкой, опять зовут на бал. Моховушка опять отказалась. А сама навела сон на гадких служанок и отправилась, как в прошлый раз, на бал. Только теперь была в платье цвета небесной лазури.

Вошла Моховушка в залу, а молодой хозяин уж заждался ее. Как увидел, просит отца послать домой за самым быстрым конем, пусть стоит оседланный у крыльца. А матушку просит поговорить с Моховушкой. Подошла мать к девушке и опять вернулась ни с чем. Тут слуга доложил, что оседланный конь уже стоит у крыльца. Пригласил хозяйский сын Моховушку танцевать. Прошлись они туда и обратно. Пора домой, говорит Моховушка. А хозяйский сын взял ее за руку и вышел с ней на крыльцо.

Пожелала Моховушка вернуться домой и очутилась в тот же миг у себя на кухне. Сдуло ее как ветром, хозяйский сын только руками всплеснул. Да, видно, задел один башмачок, он и упал прямо к его ногам. А может, и не задел, но, скорее всего, именно так и было.

Поднял он серебряный башмачок, держит в руке, а вот девушку-то не удержал. Куда там! Легче удержать порыв ветра в бурную ночь.

Вернулась Моховушка домой, переоделась в лохмотья и разбудила служанок. Те протирают глаза, дивятся, чего это они так разоспались. Обещают Моховушке: одна — шиллинг, другая — полкроны, а третья — недельное жалованье, только бы Моховушка хозяйке не пожаловалась.

А хозяйский сын слег на другой день — занемог смертельно от любви к красавице, потерявшей на балу башмачок. Каких только докторов не звали, а ему все хуже и хуже. Объявили по всему королевству, что спасти его может девушка, которой придется по ноге серебряный башмачок. Женится на ней молодой хозяин и выздоровеет.

Понаехало к ним девушек видимо-невидимо из близка и далека. У кого маленькая ножка, у кого лапища — все спешат башмачок примерить. И так и эдак пытаются ногу втиснуть — никому башмачок не лезет. Даже самых бедных девушек пригласили, даже служанок — все без толку. А молодой хозяин уж едва дышит.

— Неужели все девушки в королевстве башмачок примерили? — говорит в отчаянии мать. — Неужели ни одной не осталось, хоть богатой, хоть бедной?

— Ни одной, — отвечают служанки. — Кроме грязнушки Моховушки.

— Зовите ее скорее, — велит хозяйка.

Взяла Моховушка серебряный башмачок, сунула в него ногу, а он ей в самую пору!

Вскочил с постели хозяйский сын, хочет обнять Моховушку.

— Подожди, — говорит девушка.

Убежала наверх, возвращается — на ней золотая корона, серебряные башмачки и белое атласное платье, золотыми листьями расшитое.

Хочет хозяйский сын обнять Моховушку, а она ему опять говорит:

— Подожди!

Убежала наверх, прибегает — на ней платье цвета небесной лазури.

Обнял Моховушку хозяйский сын, на этот раз она ему ничего не сказала. Соскочил он с постели — жив, здоров, щеки румяные, как и не болел.

Спрашивает хозяйка, отчего Моховушка сказала на балу, что дома ее поварешкой по голове бьют.

— Правда бьют, — отвечает Моховушка, — злые служанки.

Рассердились хозяин с хозяйкой и выгнали служанок из дома, да еще и собак спустили, чтобы и духу их не было.

Женились молодой хозяин и Моховушка. Зажили дружно и счастливо. Много детей народили. Может, еще и сейчас живут.

БЕЛЫЙ МОТЫЛЕК

Шотландская сказка

Рыбак Дональд сидел одиноко у своего очага и доканчивал ужин. Оставив миску, он помешал тлеющие угли. Лето было в разгаре, и стояла теплая погода. Лучи заходящего солнца пронизывали зеленый куст шиповника под окном и ложились золотой дорожкой на озеро. Дональд был одинок, и пляшущий огонек очага помогал ему коротать вечер.

Долго сидел он не шевелясь, в полудреме, как вдруг услышал тихое постукиванье по оконному стеклу. Подняв голову, он увидел белого мотылька, бившегося о стекло. Мотылек то садился на цветы шиповника, то опускался на узкий карниз окна, то снова начинал биться о стекло, словно хотел проникнуть в дом.

Дональд встал и распахнул окно. Мотылек влетел в комнату и поднялся к потолку. Тем временем рыбак зажег керосиновую лампу. Как только вспыхнул огонь, мотылек закружился над ним и, опалив крылышки, упал на пол. Внезапная вспышка света ослепила молодого рыбака, а когда он пришел в себя, то увидел, что опаленный мотылек исчез, а на его месте стоит девушка, одетая в белое.

— Кто ты? — спросил он удивленно.

Девушка улыбнулась.

— Я — мотылек, — ответила она. — Если ты возьмешь меня в жены, я никогда не разлюблю тебя и не будешь ты больше одинок ни ночью, ни днем.

Дональд был очарован красотой девушки и взял ее в жены, и зажили они счастливо и безмятежно.

— Смотри только никому не рассказывай, что я прилетела к тебе белым мотыльком, — говорила ему жена. — И не зажигай в доме никакого огня, кроме очага, Дональд. А пуще всего бойся огня лампы, который превратил меня в женщину. Он притянет меня к себе, и я погибну.

Дональд послушался ее слов. Он никому не сказал о том, как явилась она к нему. Каждый вечер они сидели при свете очага, а лампа так и стояла незажженная у окна.

А по соседству с ними жила вдова с дочкой. И дочка мечтала стать женой рыбака. Узнав, что он женился, стала она часто приходить по вечерам к его домику. Со злостью смотрела она, как счастливая парочка сидит у очага, и завидовала красе молодой жены. Возненавидела она бедную женщину за то, что та отняла у нее рыбака, и все думала, как бы занять ее место.

Однажды вечером подошла она к дому рыбака и увидела, что Дональд хотел зажечь лампу у окна, но жена остановила его, и злая девушка услышала, как она говорила ему, что огонек лампы убьет ее. Побежала дочка вдовы домой и стала ломать голову, что бы это могло значить. Тут-то она и задумала отомстить: она ведь смекнула, что сумеет сделать это, стоит ей только войти в дом рыбака.

На следующий вечер отправилась она к дому соседа. Темнело, а Дональд еще не вернулся с моря. Она тихонько постучала в дверь и, когда молодая хозяйка открыла ей, притворилась больной.

Жена рыбака усадила ее на кухне и пошла принести ей воды. Но едва она вышла, дочка вдовы схватила уголек из очага и зажгла лампу. Потом поставила ее на стол, чтобы свет падал на порог. Как только жена рыбака вошла в комнату, чашка выпала из ее рук. Напрасно прикрывала она глаза от света и отворачивалась — огонек притягивал ее. Медленно приблизилась она к лампе, протянула руки и коснулась пламени. И сразу огонек померк, а потом и вовсе погас. Дочка вдовы вскрикнула от испуга: жена рыбака повалилась на стол. Тело ее начало сжиматься, пока не стало совсем крошечным, и, наконец, превратилась она в белого мотылька.

В этот момент рыбак Дональд открыл дверь. Порыв ветра подхватил мотылька, и не успела дверь захлопнуться, как мотылек упорхнул в ночную тьму. Увидев, что жены нет дома, Дональд спросил соседку, где она, и та рассказала, что случилось. Дональд оттолкнул ее, выбежал на улицу и стал звать свою жену.

С тех пор никто не видел Дональда-рыбака. А утром под зеленым кустом шиповника нашли мертвого белого мотылька со сломанными крылышками.

Страх, зависть и любовь являются без спроса.

КОРОЛЬ ПТИЦ

Ирландская сказка

Мы ведь знаем, что крапивник подлая птица, — хуже, много хуже даже летучей мыши, — что он просто отъявленный обманщик, а потому и нечего удивляться, что мы охотимся за ним и ловим его.

Несмотря на то что величиной он всего с ваш палец, крапивник считается королем птиц — титул, который он получил с помощью низкой хитрости.

В дни великого Кольма Килла, святого и пророка, птицы со всего света слетелись, чтобы выбрать себе короля. Но так как каждый метил на этот высокий пост, птицы не смогли прийти к согласию, и очень скоро между ними разгорелась настоящая война — кровавая битва, которая в течение трех лет бушевала во всех лесах света.

Наконец старая мудрая ворона предложила всем предоставить выбор святому Кольму Киллу.

Все согласились, и вот со всех концов земли слетелась тьма-тьмущая птиц, так что от них даже почернело небо над Донеголом, где жил этот святой.

Святой вышел к ним из своей маленькой хижины и спросил, чего они хотят. Птицы ему все рассказали и обещали подчиниться его решению.

Тогда Кольм приказал им спуститься и рассесться на земле. И они опустились и покрыли все холмы, и долины, и ручьи, и даже озера, — ведь их была тьма-тьмущая. И, обращаясь к ним, святой молвил:

— Самая лучшая и самая сильная птица та из вас, которая сможет взлететь выше всех. Она и должна считаться королем птиц!

Все согласились, что такое решение будет мудрым и справедливым. А затем святой сказал, что подаст им знак, когда взлететь, и та птица, которая поднимется выше всех, по возвращении станет всегда величаться Королем Птиц.

Как только святой подал знак, все птицы взвились вверх, и люди, которые наблюдали их, увидели, как сначала одна из птиц устала и упала вниз; затем другая, бедняжка, устала и упала вниз; потом третья устала и упала вниз, и так все, одна за другой, уставали и падали вниз, пока наконец не осталась одна-единственная птица, которая все еще парила в вышине.

Это был орел.

Но орлу, из тщеславия, показалось мало подняться лишь чуть-чуть выше остальных птиц, чтобы опуститься на землю королем. В своем тщеславии он продолжал взмывать все выше и выше, пока наконец не мог уж подняться еще хоть на дюйм и не в силах был еще хоть раз взмахнуть крыльями.

И когда он замер в воздухе, гордый своим полетом и уверенный, что на землю он опустится Королем Птиц, с его спины вдруг взлетел маленький крапивник, — он все время сидел там, — поднялся вверх еще на один фут, а затем опустился на землю Королем Птиц!

Святому пришлось сдержать свое слово и пожаловать королевский титул этому жалкому негодяю. Но он был так разгневан на него за эту низкую хитрость, что наложил на него проклятье никогда впредь не взлетать над землей выше, чем он поднялся в тот день над орлиным крылом.

И с того самого дня по сию пору мы можем сами видеть, как крапивник перелетает с куста на куст, с одной изгороди на другую, никогда не взлетая над землей выше нашего колена, — это прибивает его к земле тяжесть святого проклятия.

В старину говорили:

Часто за наш язык мы расплачиваемся разбитым носом.

СЕРЕБРЯНАЯ ВОЛЫНКА

Шотландская сказка

Выходило так, что не все сыновья знаменитого Маккримона из Данвегана были наделены волшебным даром игры на волынке: у третьего сына, худенького невысокого юноши, к великому огорчению отца, с музыкой не ладилось, сколько он ни старался. Старшие братья играли уже почти так же хорошо, как отец, но стоило только младшему брату взять в руки волынку, и всем начинало казаться, что это медник гремит кастрюлями за забором.

У младшего Маккримона были хорошие руки и чуткие пальцы, и он любил музыку. Но, видно, уделом его было только слушать прекрасные мелодии, которые наигрывали на своих волынках его братья.

Часто младший Маккримон уходил на пустынный вересковый луг и подолгу упражнялся на старой, почерневшей волынке, но уменья у него от этого не прибавлялось. Пальцы его словно деревенели, когда касались волынки, и звуки вылетали робкие и жалкие.

Однажды юный Маккримон дошел до такого отчаяния, что хотел уже забросить свою волынку в глубокое темное озерцо, все усыпанное цветущими водяными лилиями, как вдруг из-под темного свода высокой скалы выступила дева. Странными показались юноше ее золотые светящиеся волосы, и склоненная маленькая головка, и ее легкий шаг — она словно летела по воздуху. Ему стало даже чуточку страшно. Да и одета была дева в необычный наряд — зеленый-зеленый, как первые листочки на рябине, из которых, говорят, делают феи краску для своей одежды.

— Ты что-то играл на этой маленькой черной волынке, — сказала дева. — Сыграй-ка мне эту мелодию еще раз, юноша.

Младший Маккримон стал говорить о своей бесталанности, но она настояла на своем. Когда Маккримон кончил играть, дева улыбнулась.

— Чего бы тебе хотелось больше всего на свете? — спросила она.

— Играть на волынке так, как играет мой отец, — не задумываясь ответил юноша.

— Даже если это навлечет на тебя несчастья? — спросила дева.

— Даже если мне придется пожертвовать ради этого жизнью, — твердо ответил юноша.

— Тогда возьми вот это, — сказала дева и вынула из складок своего зеленого одеяния маленькую серебряную волынку.

Дрожащими руками принял юноша дар. Такая прекрасная волынка ему и во сне не снилась.

— Приложи эту волынку к губам, юноша, а я поучу тебя играть, — с улыбкой сказала странная дева.

Маккримон исполнил приказание, а она, обвив руками его плечи, стала касаться пальцами волынки. Раздалась чудесная мелодия — молодой Маккримон никогда не слышал такой прекрасной музыки.

— Ровно один год и один день эта серебряная волынка будет принадлежать тебе, — сказала дева, когда урок был окончен. — Когда бы ты ни заиграл на ней, пальцы твои будут так искусны, что ты прославишься на всю Шотландию. Но помни, юноша, лишь только минует один год и один день, ты должен вернуться вместе с серебряной волынкой вот к этой пещере возле горного озерца. Здесь я буду тебя ждать.

Маккримон обещал исполнить все в точности и поспешил домой, крепко сжимая в руке подарок феи. Он еще не дошел до родительского дома, как им овладело непреодолимое желание сыграть мелодию, которой его выучила фея. И как же он обрадовался, когда мелодия получилась еще прекраснее, чем на вересковом лугу. Отец и братья Маккримоны услышали чудесную музыку и вышли на порог. Они ушам своим не поверили: неужели у юноши открылся талант.

— Есть у меня три сына, — воскликнул отец, — но тот, что стоит сейчас передо мной, — величайший музыкант из всех!

И это была истинная правда, потому что пальцы юного Маккримона искусно и проворно сновали теперь по волынке, извлекая из нее сладость и печаль и неземную радость. А когда пришло время молодому Маккримону играть на большом состязании волынщиков, все решили, что нет ему равных среди людей.

Но вот настал день, когда молодой Маккримон должен был исполнить свое обещание и возвратить фее ее дар. Вместе с отцом и братьями отправился он на вересковый луг. Они шли до тех пор, пока не достигли озерца, где цвели лилии и где жила в пещере фея. Ступив в тень большой скалы, младший Маккримон остановил отца и братьев.

— Дальше я пойду один, — сказал он.

— Будем надеяться, сын мой, что, когда ты вернешься, в твоих пальцах сохранится волшебная сила, даже если у тебя уже не будет серебряной волынки, — напутствовал его отец.

И вот юноша скрылся в глубине пещеры, наигрывая странную, печальную мелодию, какой никогда еще не слышали на острове Скай. В этой мелодии словно собралась печаль всего мира, и в то же время было в ней что-то чарующее и хотелось слушать и слушать ее без конца. Отец и братья Маккримоны стояли, освещенные солнцем, а волынка удалялась все дальше и дальше под землю, и звук ее становился все слабее и слабее.

— Никогда не вернется Маккримон, — словно пело эхо.

На этом и кончается предание о Маккримоне младшем. Правда, говорят, люди с хорошим слухом до сих пор еще слышат где-то в глубине пещеры Маккримона это эхо, но юный Маккримон так и не вернулся на землю, к солнечному свету.

А если вы не верите, что где-то далеко в заколдованной пещере Маккримон и сейчас играет на своей серебряной волынке, станьте в тень скалы, что возле озерца с лилиями, и прислушайтесь.

Те, кто слышал серебряную волынку Маккримона, говорят по-разному: одни говорят, что это словно море плачет, другим кажется, что музыка похожа на ветерок, убаюкивающий молодые рябины; а еще говорят, что она подобна дыханию весны над озерцом с лилиями. Но на что бы ни была похожа эта музыка, слушать ее приятно.

СОН КОРОБЕЙНИКА

Английская сказка

Жил в деревне Суофем коробейник по имени Джон Чапмен. День-деньской таскался он со своим коробом по округе, торговал всякой всячиной: иголками, булавками, лентами, нитками, пуговицами, но выручал совсем мало денег.

Хуже всего было зимой, когда лили дожди, сыпал снег, холод пробирал до костей, а товар его никому не был нужен.

— Ох, муженек, — вздохнула однажды жена. — Что мы будем делать? Детишки просят есть, а накормить их нечем. Нет у них теплой одежды, да и твое пальто совсем обносилось. Поискал бы ты другой работы, нам ведь не прожить на те гроши, что ты приносишь.

Джон печально покачал головой.

— Я коробейник и никакой другой работы не знаю. Пора сейчас самая трудная — дождь, ветер, стужа. Вот подожди, придет весна — товару на модниц не напасешься.

— Так до весны-то еще два месяца ждать. Но видно, ничего не поделаешь. Идем-ка спать, поздно уже, да и очаг остыл.

Утром проснулся Джон в большом волнении.

— Жена, жена! — кричит. — Мы спасены! Мне приснился удивительный сон!

— Как это сон может спасти? — возразила жена. — Денег ведь от него не прибудет.

— А ты послушай! Сплю я, и вдруг чей-то голос мне говорит: «Джон, Джон! Ступай в город Лондон, стань на Лондонском мосту — разбогатеешь».

— И это все? Разве можно на мосту разбогатеть? Пусть даже на Лондонском.

Промолчал Джон и ни слова больше не сказал за весь день о своем сне. Лег спать, опять голос велит ему в Лондон идти. Утром говорит он жене:

— Решил я все-таки идти в Лондон. Мне ночью опять голос был. Вот увидишь, вернусь домой с полными карманами золота.

— Ты, муженек, никак, спятил. Тащиться в такую даль, потому что голос ночью во сне велел! Другого такого дурня поискать — не сыщешь.

Что ни говорила жена, как ни отговаривала Джона идти в Лондон, не смогла отговорить. Натянул Джон свое ветхое пальтишко, взвалил на спину короб и отправился в далекий Лондон, позвякивая в кармане несколькими монетками. «Может, удастся продать в Лондоне мой товар, — размышлял он по дороге, — там ведь люди живут побогаче наших».

Шагает он день, шагает другой, третий, ночует в пустых амбарах. Утром четвертого дня вошел наконец в огромный город.

Все здесь было ново бедному коробейнику. Никогда прежде не видал он таких высоких домов, таких красивых карет, столько людей на улицах. Взошел на Лондонский мост и оторопел: не мост это, а торговая улица с лавками и домами по бокам, и под ней течет широкая река Темза.

Дошел Джон до середины моста и пристроился со своим коробом по соседству с мастерской сапожника. Простоял на мосту весь день, хоть бы одну золотую монету выручил; продал несколько булавок всего на полтора пенса. Зато на прохожих насмотрелся — не заметил, как время пролетело. Смерклось, купил Джон на полтора пенса хлеба и сыра, поел и пошел искать ночлег.

«Завтра уж непременно разбогатею», — думал он, лежа на берегу и кутаясь в свое ветхое пальтишко.

Наутро вернулся Джон на мост, встал в самом начале. Опять весь день шел мимо народ, но никто у Джона и булавки не купил — не годился, видно, его товар для лондонской публики.

Так прошло еще два дня, и Джон совсем приуныл. Верно говорила жена, как может разбогатеть человек на мосту, — мост он мост и есть, хоть бы и Лондонский. Зря он сюда пришел.

Каждый день вставал Джон на новом месте. На пятый вернулся к сапожнику на середину. Вышел сапожник на порог лавки, Джон и заговорил с ним:

— Хороший город Лондон, богатый и красивый. Да вот только лондонцы ничего не хотят покупать.

Глянул сапожник на товар Джона и отвечает:

— Чего тебя сюда принесло? На твой товар охотники в Лондоне вряд ли найдутся. Ступай лучше обратно к себе в деревню.

— Не могу идти, — отвечает Джон. — Видел я вещий сон. Чей-то голос велел мне идти в город Лондон. «Встань, — говорит, — на Лондонском мосту — разбогатеешь».

— Видали простака! Да кто же снов слушается, — рассмеялся сапожник. — Мне самому прошлую ночь приснился сон. Слышу, говорит чей-то голос: «Ступай в деревню Суофем, найди там Джона Чапмена, у него в саду растет старое дерево, а под ним зарыт горшок, полный золотых монет». Но я не так глуп, всякому вздору не верю. Да и не слыхал я о деревне Суофем — может, такой деревни и на свете нет. Что это с тобой, дружище? Уж не живот ли схватило?

Лицо у коробейника как-то странно вытянулось; ни слова не сказав, он быстро повернулся и зашагал прочь. Широким шагом мерял он улицы Лондона, не замечая больше ни красивых домов, ни церквей. И скоро очутился на дороге, которая вела обратно в Суофем. Он так спешил домой, что вряд ли хоть раз остановился. Наконец, едва переводя дух, подошел к своему дому.

— Что-то ты больно быстро разбогател! — воскликнула жена, отворяя дверь и целуя мужа. — Ну как, оттягивает золото карманы? А где твоя новая шуба?

— Ты опять смеешься надо мной, жена, — говорит коробейник. — А вот послушай-ка, что я тебе расскажу. Пришел я в город Лондон, встал на Лондонском мосту, пять дней стоял безо всякого толку. А на шестой день узнал такую вещь…

И Джон рассказал жене, что приснилось сапожнику.

— А ведь у нас и правда растет в саду старое дерево! — воскликнула изумленная жена. — Ах, муженек, бери скорее лопату, пойдем клад искать!

Взял Джон лопату, пошли все вместе в сад, начал он копать, а жена с сыновьями стоят рядом и смотрят, как Джон еле-еле лопатой ворочает — обессилел после долгой дороги.

— Давай сюда лопату, — говорит жена. — Этак мы до ночи не управимся.

Взяла у него лопату и стала сама копать — раз-два, раз-два, комья земли так и летят в стороны.

Стемнело, ударила лопата по чему-то твердому.

— Слышишь, жена! — воскликнул коробейник. — Неси скорее свечку, посмотрим, что там такое.

Жена принесла зажженную свечку, присела на корточки, посветила Джону, и увидели они в земле большой круглый горшок. Вынул его Джон и чуть не выронил, такой он оказался тяжелый. Сняли с горшка крышку, и пламя свечи весело заиграло на блестящих золотых кружочках.

Принесли горшок в дом, высыпали золото на стол и стали мечтать, как славно они теперь заживут. Потом жена взяла горшок и стала его разглядывать.

— Гляди-ка, муженек, что-то на дне написано, — протянула она горшок Джону.

Поднес Джон к горшку свечку и разглядел нацарапанные на дне слова:

Покопай еще, дружок,

Найдешь еще один горшок!

— Копать пойдем утром. Теперь уже ночь совсем. Темно в саду, хоть глаз выколи. Пора и спать ложиться.

Как рассвело, пошел Джон в сад, стал опять копать под деревом. Глубоко под корнями нашел еще один горшок, больше первого и тоже полный доверху золотыми монетами.

Зажил коробейник с женой безбедно. Было чем детей накормить, было во что одеть. Жили они все вместе долго и счастливо, детей и внуков вырастили.

ТРИ СЫНА ГОРЛЫ

Шотландская сказка

Козопас Горла и его жена жили в маленькой хижине на горе Бен-нан-Син, что значит «Гора бурь». У них была одна белокурая дочь и три красавца сына: Черный Арден, гордец, Рыжий Рьюэс, силач, и Русый Комхен, добряк.

Как-то раз девушка пасла козлят на горном склоне, и вдруг ее обволокло густым белым туманом. Туман этот был не простой, а волшебный, — когда он рассеялся, девушка бесследно исчезла. Тяжкое горе вселилось тогда в хижину на Горе Бурь.

Через один год и один день Черный Арден встал и сказал:

— Я уйду из отчего дома и не буду отдыхать ни днем, ни ночью, пока не найду сестры.

Тогда отец его, Горла, спокойно проговорил:

— Не буду удерживать тебя, сын мой. Но лучше бы тебе сперва попросить у меня позволения уйти.

На это Арден только плечами пожал. Тут мать его пошла и испекла две лепешки — большую и маленькую.

— Скажи, сын мой, — молвила она, — какую лепешку хочешь ты взять с собой в дорогу — большую или маленькую? Большую возьмешь с материнским гневом, — а гневаюсь я на тебя за то, что ты не попросил позволения уйти из отчего дома. Маленькую возьмешь с материнским благословением.

— Возьму большую, — ответил Арден. — А маленькую и свое благословение оставь для тех, кому они нужны.

И вот положил Арден большую лепешку в сумку и отправился искать сестру. Быстро шел он вперед. Бежал по лужам так, что брызги летели, взбегал на холмы так, что пыль поднималась, — словом, ног не жалел, пока не добрался до леса Роудир. Тут ему захотелось есть. Он сел на плоский серый камень и вынул свою лепешку, но еще не успел откусить от нее, как вдруг услышал хлопанье крыльев и увидел, как черный ворон вылетел из леса и сел на выступ скалы над его головой.

— Дай мне кусочек, дай кусочек, сын Горлы, хозяина стад! — закаркал ворон.

— Ни кусочка ты от меня не получишь, урод проклятый, — сказал Арден. — Мне и одному не хватит.

И, не глядя на ворона, сам съел весь хлеб до последней крошки. Потом опять тронулся в путь.

Наступила ночь. Арден взобрался на горный гребень и увидел перед собой хижину. В окне ее горел яркий свет, и Арден надумал попроситься переночевать здесь. Дверь ему открыл древний старец и приветливо поздоровался с ним.

— Свет у меня яркий, — сказал старец, — и путники часто заходят ко мне на огонек.

Арден поужинал, отдохнул, а потом старец спросил его:

— Не хочешь ли наняться ко мне в услужение? Мне нужен пастух — трех моих бурых безрогих коров пасти.

— Я пошел свою сестру искать, — ответил Арден, — но могу задержаться и послужить тебе. Только ты мне хорошо заплати.

— Заплачу, — молвил старец. — В обиде не будешь!

И вот на другой день Черный Арден встал и собрался погнать в горы трех бурых безрогих коров старца. Но перед его уходом старец сказал:

— Обещай, что не будешь гнать и не будешь вести коров. Просто шагай за ними следом — пускай они сами себе пастбище ищут. И дай слово, что ты от них не отойдешь, что бы ни случилось.

«Ну, эдак пасти коров не трудно!» — подумал Арден. Он обещал старцу выполнить его наказ и легкими шагами пошел следом за коровами. А те перевалили через две горные гряды и спустились в узкую зеленую долину. И в этой долине Арден увидел диковинное зрелище: откуда ни возьмись появились золотой петух и серебряная курица. Они словно с неба слетели и побежали впереди Ардена. Хвост у петуха так ярко сверкал на солнце, отливая золотом, а грудка у курицы так ярко сияла, отливая серебром, что Арден начисто позабыл про свое обещание и бегом пустился вдогонку за птицами. Он со всех ног мчался по зеленой траве и уже чуть было не схватил петуха за его золотой хвост, как вдруг и петух и курица пропали.

Кляня себя за глупость, Арден вернулся к трем коровам, туда, где они щипали траву в долине. Но тут ему довелось увидеть такое диво, что он даже глаза себе протер. Откуда ни возьмись появились два прута — один золотой, другой серебряный — и принялись подпрыгивать перед Арденом.

«Да, тут столько золота и серебра, что мне на весь век хватит!» — подумал Арден и бросился за прутами. Но он не успел пробежать и десятка шагов, как вдруг и золотой прут и серебряный куда-то пропали.

Арден опять вернулся к трем бурым безрогим коровам и подумал: «Ну, теперь-то уж я не поддамся на обман!» А коровы перестали щипать траву и побрели по долине. Арден плелся за ними следом, пока они не дошли до конца долины, а там он даже ахнул от удивления. Тут росло много плодовых деревьев, и на их ветвях зрели всевозможные плоды — и все те, какие Арден знал, и еще плоды двенадцати видов, про каких он в жизни не слыхивал. И столько их было, спелых и румяных, что под их тяжестью ветви до земли клонились. Арден бросился туда и принялся рвать и есть плоды, пока не наелся досыта. Когда же он опять подошел к коровам, они сразу повернули назад, побрели домой и вскоре добрались до хижины старца.

— Сейчас буду доить своих трех бурых безрогих коровушек, — сказал старец. — Вот теперь узнаю, хорошо ли ты моих коров пас и сдержал ли свое слово.

Старец принялся доить коров, но молоко, что струилось из их вымени, оказалось совсем жидким, нежирным. Так старец узнал, что Арден не сдержал своего слова — отходил от коров.

— Обманщик! — вскричал старец. — Вот тебе плата за пастьбу!

Тут старец медленно поднял руку, и Черный Арден превратился в каменный столб.

Еще через один год и один день в хижине на Горе Бурь встал средний сын пастуха Горлы, Рыжий Рьюэс, и сказал:

— Я уйду из отчего дома и не стану отдыхать ни днем, ни ночью, пока не разыщу своей сестры и своего брата Ардена.

А потом все было так, как было, когда ушел его старший брат, Черный Арден. Горла попрекнул сына за то, что он не попросил позволения уйти из дома, но Рьюэс на это только презрительно махнул рукой. А когда мать спросила его, какую лепешку он хочет взять в дорогу — большую с материнским гневом или маленькую с материнским благословением, Рьюэс, как и Арден, ответил:

— Большую! Оставь маленькую лепешку и свое благословение тем, кому они нужны.

Затем Рьюэс тронулся в путь. И вот со средним сыном пастуха Горлы случилось в точности то же самое, что было с его старшим братом, Черным Арденом.

Рыжий Рьюэс увидел черного ворона в лесу Роудир и не дал ему ни кусочка от своей лепешки. Он зашел к старцу и нанялся пасти его трех бурых безрогих коров. И он тоже не сдержал своего слова — погнался за золотым петухом и серебряной курицей; потом — за золотым прутом и за серебряным; а в саду, что был в конце узкой зеленой долины, досыта наелся плодов. Когда же он вернулся к старцу, тот превратил его в каменный столб. Так оба брата понесли наказание за то, что не сдержали слова, и теперь, каменные, недвижно стояли рядом.

А еще через один год и один день младший сын Горлы, Русый Комхен встал и сказал:

— Вот уже три года и три дня миновало с тех пор, как пропала моя сестрица. Оба брата мои пошли ее разыскивать, но слуху о них тоже нет как нет. Если ты не против, отец, позволь мне пойти на поиски и разделить их участь.

— Позволяю и благословляю тебя, Комхен, — молвил его отец.

Тогда жена Горлы сказала:

— Дать тебе на дорогу большую лепешку без моего благословения или маленькую с добрыми пожеланиями от всего сердца?

— Благослови меня, матушка, — ответил Комхен. — Ведь, унаследуй я хоть весь мир, бедное это будет наследство без твоего благословения.

Тогда родители пожелали ему гладкой тропы на дальнем пути, и он ушел из дома.

Быстро шел Комхен — так быстро, как ветер летит по равнине. Мхи клонились к земле на пустоши, когда он к ней приближался, роса падала с кустистого лилового вереска, когда он бежал по горному склону, а рыжие куропатки, те, завидев его, улетали прочь.

Наконец Комхен добрался до леса Роудир и сел отдохнуть на плоский серый камень — хотел подкрепиться своей маленькой лепешкой. Но тут слетел с дерева черный ворон.

— Дай мне кусочек, дай кусочек, сын Горлы, хозяина стад! — закаркал ворон.

— Дам, дам тебе кусочек, бедняга, — молвил Комхен. — Ты, видать, еще голодней, чем я. Лепешки нам обоим хватит — ведь ее моя матушка благословила.

И он разломил пополам маленькую лепешку и половину дал ворону, а тот унес ее в клюве.

Настала ночь, и в темноте Комхен увидел яркий свет в чьем-то окне. Старец радушно принял Комхена. А когда тот поужинал и отдохнул, спросил, как спрашивал его братьев:

— Хочешь наняться ко мне в пастухи — моих трех бурых безрогих коровушек пасти?

— Я пошел искать свою любимую сестрицу и своих возлюбленных братьев, — ответил Комхен. — Но если тебе нужен пастух, я, пожалуй, задержусь ненадолго и помогу тебе, старец. Ты ведь уже одряхлел, трудно тебе бродить по горам.

Наутро Комхен собрался на пастбище с тремя коровами, а перед уходом обещал старцу коров не гнать — пускай сами ищут себе корм — и, что бы ни случилось, от них не отходить.

И вот он побрел следом за коровами. А коровы перевалили через две горные гряды и спустились в узкую зеленую долину. Тут с неба слетели золотой петух и серебряная курица и побежали впереди Комхена. Но как они ни сверкали на солнце, отливая серебром и золотом, Комхен не забыл про свое обещание и не отошел от коров.

А коровы брели все дальше и дальше. И вот откуда ни возьмись появились два прута, золотой и серебряный, и запрыгали перед Комхеном. Первый раз в жизни довелось ему увидеть такое сокровище. Но он не отходил от своих коров — пас их, как хороший пастух пасет. Потом коровы привели его к плодовому саду, в конце долины. Но хоть плоды там были такие спелые и румяные и благоухали так сладко, что у Комхена слюнки текли, он ни разу не остановился и прошел мимо.

И вдруг все заволокло дымом и запахло гарью. Комхен увидел, что коровы бредут к большому торфянику, а вереск на этом торфянике весь в огне. Грозное пламя вздымалось, словно морские волны в бурю, а коровы ступили прямо в огонь. Но Комхен и тут не забыл своего обещания — что бы ни случилось, не отходить от коров. И он пошел за ними по горящему торфянику, хотя колени у него дрожали от страха. Однако и он, и все три коровы миновали торфяник целыми и невредимыми. Ноги им не обожгло огнем и даже ни одного волоска не опалило.

Немного погодя Комхен услышал шум воды. Все три коровы подошли к реке. Она широко разлилась, и желтые воды ее бурлили. Река была такая глубокая, что если бы несколько человек стали друг другу на плечи и вошли в нее, тому, что был наверху, вода дошла бы до ноздрей. Но, к ужасу Комхена, все три коровы спокойно сошли с берега в воду. У их пастуха зубы стучали от страха, но он и тут не позабыл про свое обещание и вошел в воду вслед за коровами. И вскоре все они уже стояли на другом берегу, целые и невредимые. Через эту свирепую реку они перебрались благополучно.

Домой коровы побрели другой дорогой и вскоре подошли к дому старца.

— Сейчас подою своих трех коровушек, — сказал старец, — вот и узнаю, хорошо ли ты их пас и верный ли ты слуга.

И тут у всех трех коров из вымени полилось молоко, густое и жирное. Так старец узнал, что Комхен сдержал свое слово.

— Ты хороший пастух, — сказал он. — А не сдержи ты своего слова, с тобой было бы то же самое, что случилось с твоими двумя вероломными братьями.

Тут он провел Комхена в соседнюю комнату и показал ему два каменных столба. Это были Черный Арден и Рыжий Рьюэс. Великая жалость к братьям пронзила сердце Комхена, и он понял, что его хозяин — волшебник.

«Наверное, это он похитил мою белокурую сестрицу», — подумал Комхен.

— Ну, Комхен, — сказал старец, — теперь проси у меня платы за службу. Чего попросишь, то и получишь.

— Верни мне живыми и здоровыми моих возлюбленных братьев, — молвил Комхен. — И если можешь, верни мне также мою любимую сестрицу.

Старец нахмурился. Не по нраву ему пришлась речь Комхена. Но, давши слово, держись! И он сказал:

— Многого ты просишь, малый! Однако просьбу твою я выполню, но не раньше, чем ты сделаешь три дела.

— Скажи какие, — молвил Комхен.

— Так слушай! Вон с той высокой горы приведи мне быстроногую косулю. У нее пятнистая шкурка, тонкие ножки, красивые рожки. Это первое дело… Потом с глубокого озера, что тут недалеко, принеси мне зеленую утку с желтой шейкой. Это второе дело… Затем из темного омута, что прячется среди скал, вон на том горном склоне, достань мне форель с белым брюшком, красными жабрами и серебряным хвостиком. Это будет третье и последнее твое дело.

И вот Русый Комхен поднялся на высокую гору, чтобы немедля сделать первое свое дело. Там на утесе он увидел тонконогую косулю и сразу же бросился за ней в погоню. Но хоть бежал он так быстро, что ноги его едва касались земли, косули догнать не смог. Только взбежит на пригорок, а она уже где-то за пять пригорков от него.

— Эх! — вскричал Комхен. — Вот если бы ноги у меня были такие же резвые, как у гончей!

И не успел он это сказать, как откуда ни возьмись появилась гончая, поравнялась с ним и присела, готовая мчаться за дичью.

— Черный ворон приказал мне догнать стройную косулю для тебя, Комхен, — гавкнула собака. — Ведь ты с ним свою лепешку разделил.

Тут собака умчалась вперед, но вскоре вернулась и положила к ногам Комхена пятнистую косулю. Он перекинул косулю через плечо и пошел к глубокому озеру, где жила зеленая утка с желтой шейкой. Но утка летела высоко над его головой. Комхен понял, что не сможет ее поймать, и вскричал:

— Эх! Были бы у меня сильные птичьи крылья да острые птичьи глаза!..

И вдруг с неба слетел сам черный ворон.

— Зеленую утку я тебе принесу, Комхен, — каркнул он, — ведь ты меня пожалел!

Тут ворон улетел, и спустя миг зеленая утка с желтой шейкой лежала на земле перед Комхеном. Так, с косулей на плече и держа утку за желтую шейку, Комхен пошел к омуту среди скал на горном склоне — тому самому омуту, где плавала форель с белым брюшком, красными жабрами и серебряным хвостиком. Комхен хорошо умел ловить рыбу, но хитрая форель лежала на дне под плоским камнем, и достать ее было невозможно.

— Эх, если б мог я плавать и нырять как выдра! — вскричал он.

И сразу же откуда ни возьмись появилась коричневая выдра с блестящим мехом и сказала:

— Черный ворон велел мне поймать для тебя белобрюхую форель с красными жабрами и серебряным хвостиком, Комхен, потому что ты над ним сжалился, когда он голодный был.

Тут выдра нырнула в омут и спустя миг вытащила форель из-под камня и отдала ее Комхену.

И вот Комхен, торжествуя, поспешил к старцу и показал ему пятнистую косулю, зеленую утку и форель с серебряным хвостиком.

— Я все твои три приказания выполнил, — сказал он старцу. — Выполни и ты свое обещание — верни мне моих возлюбленных братьев и мою любимую сестрицу.

Подивился старец, когда поглядел на то, что принес ему Комхен, и сказал:

— Сын мой, правильно тебя назвали Комхен — то есть «благородный, добрый». Ну что ж, я сдержу свое слово — верну тебе твоих возлюбленных братьев и любимую сестрицу. Она тоже была у меня в плену, заколдованная, с того дня как пропала в тумане на горе.

И вот Черный Арден и Рыжий Рьюэс снова облеклись плотью, и кровь побежала по их жилам. Они крепко обняли Комхена и больше уже никогда в жизни не вели себя как гордецы и неслухи. Но еще больше обрадовались все три брата, когда появилась их белокурая сестрица, живая и здоровая.

Все они сразу же встали и тронулись в обратный путь, к дому отца своего, козопаса Горлы. Когда они уходили, старец стоял на пороге и говорил им вслед:

— Будь здоров, Комхен! Да пребудет с тобой мое стариковское благословение, где бы ты ни был и куда бы ни направил стопы свои!

И в тот день в хижине на Горе Бурь царили радость и веселье.

ЧЕРРИ ИЗ ЗЕННОРА

Английская сказка

Черри Притти жила в Зенноре вместе с отцом и матерью, братьями и сестрами. Хижина у них была совсем маленькая, а клочок земли такой каменистый и неудобный, что сколько они ни трудились на ней, родила она всего-навсего немного картошки и чуть-чуть зерна. Еще была у них коза, но бедняжка едва находила травы, чтобы утолить голод, и молока давала — кот наплакал.

Кормились они рыбой и моллюсками, которых собирали на прибрежных скалах. А хлеб ели только по большим праздникам.

Несмотря на такую бедность, все дети росли крепкими и здоровыми. Но лучше всех была Черри — ладная, работящая, быстроногая. Бывало, затеют бегать вперегонки, она всегда прибежит первая.

Исполнилось Черри шестнадцать лет, и стала она печалиться. Другие девушки ходят нарядные, рассказывают, как веселились на ярмарке в соседнем городке, а Черри еще ни разу на ярмарке не была; и хотя матушка все обещала ей сшить новое платье, денег на него всегда не хватало.

Вот и решила Черри покинуть родительский дом и наняться к кому-нибудь в услужение. Попрощалась с отцом и матерью, завязала в узелок свои немудрящие пожитки и, обещав найти место поближе к дому, отправилась куда глаза глядят.

Шла она, шла, дошла до развилки, села на придорожный камень и горько заплакала, так ей стало одиноко и грустно. Совсем было решила вернуться домой, вдруг, откуда ни возьмись, — хорошо одетый джентльмен.

Очень удивилась Черри: она и не заметила, как этот джентльмен подошел к ней. Но еще больше удивилась, когда он обратился к ней по имени:

— Доброе утро, Черри! Куда путь держишь?

— Ищу место служанки, сэр.

— Вот как мы удачно встретились, Черри. Мне как раз нужна помощница в дом, девушка прилежная и аккуратная. Жена моя умерла, и остался маленький сынок. Если ты любишь детей и умеешь доить коров, место — твое.

Черри очень обрадовалась и согласилась пойти с добрым джентльменом. Она и не вспомнила, что обещала отцу с матушкой не уходить далеко от родных мест.

— Ну, тогда идем, Черри, — сказал новый хозяин, и они пошли.

Дорога показалась Черри совсем незнакомой. По сторонам пестрели душистые цветы, плакучие деревья навевали прохладу, а в одном месте тропу пересекал прозрачный ручей. Хозяин обнял ее одной рукой и перенес на другой берег, так что Черри и ног не замочила. Постепенно тропа становилась все уже, темнее, и Черри поняла, что они куда-то спускаются. Сначала Черри испугалась, но хозяин взял ее за руку, и ей стало так хорошо, что она могла идти за ним хоть на край света.

Наконец они подошли к высокой ограде. Хозяин отпер калитку и ласково сказал:

— Входи, милая Черри. Вот тут мы и живем.

Черри вошла и остановилась в изумлении. Она и не знала, что бывают такие красивые сады. Кругом благоухали яркие цветы, на ветках зрели плоды и ягоды, над головой порхали диковинные птицы, оглашая воздух веселым пением. Навстречу им выбежал маленький мальчик.

— Папа! Папа! — кричит.

Мальчик был совсем маленький, а лицом как есть недобрый старик. Выскочила откуда-то уродливая старуха и увела его в дом.

Черри опять испугалась, а хозяин успокоил ее, сказал, что это его свекровь Пруденс: как только Черри совсем освоится, уедет старая карга, откуда приехала.

Вошли в дом, в комнатах было так красиво, что у Черри немного отлегло от души.

Сели за стол ужинать, отведала Черри всевозможных яств и совсем забыла про свой страх. После ужина отвела Пруденс девушку наверх в комнату внука, показала ее постель и не велела ночью глаз размыкать, а то, не ровен час, поблазнит. Запретила со внуком разговаривать, а утром наказала встать пораньше, отвести мальчишку на родник, умыть его родниковой водой и еще глазки протереть зельем из хрустального пузырька, что стоит рядом на большом камне. Велела затем подоить корову и напоить мальчишку парным молоком. Вот и вся работа.

— Только смотри, — прибавила старуха, — не прикасайся этим зельем к своим глазам, худо тебе будет.

Слушала Черри старуху и дивилась: видно, неспроста все это, кроется тут какая-то тайна. Вот бы в нее проникнуть. Попыталась Черри выведать у мальчишки, а он нахмурился и обещал бабке пожаловаться.

Утром пошли на родник. Умыла девушка хозяйского сынка и глазки зельем протерла, как было велено. Потом подоила корову и отнесла молоко в дом.

Позавтракали, и Пруденс опять принялась за свои поучения: из кухни не выходить, в комнаты не заглядывать, запертые двери не отпирать, словом, не совать носа куда не следует.

На другой день Робин, как звали хозяина, послал за Черри — пусть идет в сад, поможет ему. Обрадовалась Черри — хоть ненадолго избавится от докучливой старухи. Окончили они работу, хозяин, довольный ее старанием, поцеловал девушку, и Черри всем сердцем полюбила его.

Спустя немного дней кликнула старуха Черри и повела ее по длинному темному коридору. Шли они, шли и уперлись в запертую дверь. Приказала старуха девушке снять башмаки, отперла дверь, отворила створки, и вошли они в большую залу, пол у которой был как будто стеклянный. Огляделась Черри, а зала полна каменных изваяний — дам и кавалеров.

Черри от страха слова не могла вымолвить. Старуха рассмеялась хрипло, дала девушке небольшую шкатулку и велела изо всех сил тереть. Стала Черри тереть, а старуха стоит рядом и велит тереть все сильнее. Устала Черри и уронила шкатулку на пол. Раздался такой страшный, неземной звон, что бедная девушка потеряла сознание.

Услышал хозяин шум, вбежал в залу. Увидел, в чем дело, сильно рассердился на старуху и велел ей немедля убираться из его дома. Потом поднял Черри на руки, отнес на кухню, побрызгал на нее водой, и она сразу пришла в себя.

Убралась старуха куда-то, и хотя стала Черри полновластной хозяйкой в доме, счастья ей от этого не прибавилось. Робин был всегда добр и приветлив, но запертые комнаты не давали ей покоя. Запрется он в зале с каменными людьми, и доносятся оттуда веселый смех и громкие голоса. В доме было столько таинственного — Черри просто сгорала от любопытства.

Каждое утро протирала она хозяйскому сыну глаза зельем из хрустального пузырька. Они начинали чудесно блестеть, и Черри казалось, что мальчишка видит в саду что-то ей незримое. Вот однажды не выдержала Черри и плеснула зельем себе в глаза. В тот же миг вспыхнуло все вокруг ослепительным светом, глаза точно огнем опалило. Испугалась Черри, нагнулась над родником зачерпнуть холодной родниковой воды и видит: бегают на дне крошечные человечки, а среди них такой же крошечный ее хозяин. Подняла Черри голову, огляделась кругом: что это? Весь сад кишит маленькими эльфами: одни высунулись из бутонов, другие качаются на ветках, третьи бегают взапуски по зеленым лужайкам.

Вечером Робин вернулся домой, высокий и статный, как обычно. Отужинав, он пошел в залу к каменным людям, и Черри могла поклясться, что слышит оттуда прекрасную музыку. Приблизилась она тихонько к запертой двери и глянула в замочную щелку. Робин стоял в окружении прекрасных дам. Одна была одета как королева. Хозяин подошел к ней и поцеловал. Бедняжка Черри чуть не умерла от огорчения. Бросилась к себе в комнату, упала на постель и залилась слезами.

На другой день Робин опять позвал ее в сад — в саду ведь всегда работы хоть отбавляй. Когда Черри подошла к хозяину, он улыбнулся и поцеловал ее. Не совладала с собой Черри.

— Целуй своих эльфов! — крикнула она.

Печально поглядел на нее Робин.

— Милая Черри, — сказал он, — зачем ты нарушила запрет? Зачем плеснула себе в глаза волшебное зелье? Завтра ты навсегда покинешь мой дом и вернешься к отцу с матерью.

Утром разбудил он ее до свету и велел собираться. Подарил ей платья и другие подарки и дал много денег.

Увязала Черри вещицы, а сердце у нее так и разрывается.

Вышли за калитку. Робин нес в одной руке ее узелок, в другой — фонарь. Обратный путь показался Черри таким долгим. Они шли по темным тропам через густой, темный лес и все вверх, вверх. Наконец тропа привела их на ровное место, и Черри узнала знакомую развилку.

Робин был так же печален, как и Черри; поцеловал ее на прощание; глаза у Черри застили слезы, и она не заметила, как он ушел. Исчез так же тихо и таинственно, как появился здесь год назад. Долго сидела Черри на придорожном камне и плакала. Потом встала и медленно, понуро побрела домой в Зеннор.

Мать с отцом давно уж оплакали ее, думая, что дочери нет в живых. Она рассказала им свою странную историю, и они сначала не поверили ей. Потом, конечно, поверили, но Черри с тех пор сильно изменилась. Соседи говорили, что она повредилась в уме. Каждую лунную ночь выходила она к развилке и долго бродила там в ожидании Робина, но он так и не пришел за ней.

СЕМЬ ПШЕНИЧНЫХ ЗЕРЕН

Ирландская сказка

В рассказах, которые мы слушали по вечерам, собравшись у горящего торфа, для нас, детей, всегда находилось и что-то новое, и поучительное.

Некогда, а было это давненько, жил в одной долине лорд-тиран. Он заставлял работать на себя просто за гроши, — люди спину на него гнули, сердце надрывали, а он знай себе толстел да богател.

И в один прекрасный день пришел к нему молодой горец, простоватый такой, с цепом на плече, и попросил работы. Лорд этот подумал, что вот еще удобный случай обвести вокруг пальца простака, и сказал:

— Работников у меня и так хватает, ну да ладно, если много не запросишь, что ж, поработай!

Парень ответил:

— Если я наймусь к Вам на семь лет молотить и за это попрошу столько пшеничных зерен, сколько словлю в рот из-под цепа, да еще земли, чтобы посадить эти зерна, да те, что родятся от них за все время нашего уговора, много это будет, по-Вашему, или нет?

Лорд очень хорошо знал привычку добрых пахарей ловить ртом зерна, которые вылетают из-под цепа, и жевать их, пока идет молотьба, и ухватился за счастливый случай нанять — да еще задаром! — на целых семь лет простака, видно, с крепкими руками, да не с крепким умом.

— По рукам, — сказал лендлорд.

Что ж, за первый год молотьбы парень словил ровно семь пшеничных зерен. На другой год — только шесть. На следующий — пять. Потом четыре. Потом три. Потом два. А в последний год — всего одно зернышко.

Но ведь каждое пшеничное зерно дало ему триста зерен, а потом и триста раз по триста, так что очень скоро все десять тысяч акров земли лендлорда оказались под пшеницей работника. И лендлорд угодил в дом призрения, а парню он задолжал земли больше, чем вся Ирландия, Англия, Шотландия, Испания и Франция вместе взятые!

В старину говорили:

Сватается к девушке, а женится на деньгах.

БАРОН-РАЗБОЙНИК И МЫШИ

Шотландская сказка

Говорят, что зеленый холм около города Инвернесс весь испещрен бесчисленными мышиными норками. Давным-давно на холме стояла неприступная крепость, в которой жил барон-разбойник со своей шайкой. Этот разбойник был таким жестоким и свирепым, что лишь самые храбрые отваживались приблизиться к крепости. Барон держал в страхе не только всю округу; он совершал набеги на далекие земли, угонял скот у добрых людей, опустошал их кошельки и сжигал их дома.

Может показаться странным, что в стране, где так сильны были кланы, терпели его власть. Но барон сделал свою крепость неприступной. Стены ее были толщиной трижды три фута, а вместо окон он пробил под самой крышей три бойницы, такие узкие, что в них едва мог протиснуться воробей. Единственная дверь — настолько низкая, что даже самый маленький человек должен был пригнуться, чтобы войти, — сколочена была из дубовых тесин, которые могли выдержать натиск любого тарана.

Наконец наступило время, когда терпение людей иссякло, и они решили избавиться от грабителя. Да вот беда — барон проведал об этом и успел укрыться в крепости и запереть дверь.

Семь дней подряд целая армия штурмовала массивные стены и таранила дверь стволами деревьев, вырубленных в лесу. Но разбойник только смеялся над напрасными усилиями воинов. Тогда один молодой вождь с гор предложил свой план. Он велел всем старухам прясть с утра до вечера, пока не изготовят они столько ярдов нитей, сколько гор в Шотландии. Воинов из своего клана он послал ставить мышеловки, чтобы поймать всех мышей, каких только удастся найти в закромах, и принести их к нему живыми. Когда все было исполнено, он под покровом темноты подполз к замку барона, взяв с собой мышей, к каждой из них привязал нить, смазанную салом, и выпустил их у двери.

Мышки быстро шмыгнули в щель между тесинами, и каждая дюжина тянула за собой дюжину нитей.

Очень скоро нити спутались и переплелись так, что образовалась сеть, а когда мыши побежали по коридорам крепости, они потянули ее за собой, и она скрутилась в толстую веревку. Молодой вождь снаружи поджег концы нитей. Огонь пополз по ним сквозь щель в двери, и когда достиг толстой веревки, вспыхнуло яркое пламя. Вот загорелся стул, затем стол, вскоре огонь перекинулся на балки.

Разбойники проснулись и увидели, что их провели. Теперь им оставалось либо сдаться армии, ожидавшей перед крепостью, либо сгореть живьем. Разбойники попытались прорваться, но после короткой схватки были разбиты, обезоружены и брошены в тюрьму.

В истории, дошедшей до нас, не говорится, как их наказали. Известно лишь, что молодой вождь много раз водил свою армию на врага и побеждал. Но и по сей день, когда вспоминают о нем, всегда рассказывают, как он с помощью армии маленьких мышек победил жестокого разбойника.

Чтобы убить собаку, не обязательно перекормить ее маслом.

УМНАЯ ЖЕНА

Ирландская сказка

На протяжении всей истории Ирландии — длинной, бурной и удивительной — не было, мне думается, женщины, равной по уму жене Гоб-ан-Шора, кроме, пожалуй, одной, имя которой Сав, жены самого О’Доннела.

Да, это была необыкновенная женщина.

Про жену Гоба я вам расскажу позже, только б не забыть.

Сам О’Доннел, принц Донеголский, по-своему тоже был очень умен. Как-то раз на пасхальной неделе он принимал у себя при дворе именитого испанского гостя, и не хватило вдруг яблок. Он тотчас послал слугу в ближайшее аббатство, однако скупая братия ответила, что, увы, от старых запасов ничего не осталось и, пока не поспеет новый урожай, яблок у них не будет.

Тогда О’Доннел приказал отправить монахам в подарок связку свечей. И посланец, который отнес их, вернулся обратно с корзиной чудеснейших яблок.

О’Доннел тут же сочинил на гэльском языке остроумное двустишие и отослал его с выражением своей благодарности в аббатство: мол, он потрясен открытием, что свечи помогают яблокам созревать раньше времени.

Да, только начали-то мы с вами говорить о его жене Сав, еще более умной, чем он. История о том, как он нашел ее, дочь бедняка из бедняков, и пленился ее мудростью, уже сама по себе превосходна, и, может быть, я поведаю вам ее, когда будет веселей у меня на душе. А сейчас я хочу рассказать вам, как Сав перехитрила своего любимого мужа.

Когда он впервые был пленен ее ясным умом и думал удивить эту босоногую девушку известием, что собирается на ней жениться и сделать ее хозяйкой своего сердца и своего дома, то удивляться пришлось ему самому, так как она наотрез ему отказала. Как только он успокоился, он спросил ее о причине такого безрассудства. И Сав ответила:

— Ослепленный любовью, Вы сейчас не замечаете ни моего положения, ни моей бедности. Но придет день, когда, если я осмелюсь разгневать великого О’Доннела, он забудет, что я ничем не хуже его, если не лучше, и ввергнет меня снова в ту нищету, из какой поднял.

Клятвы О’Доннела, что этого никогда не случится, не поколебали ее. Он просил ее, и умолял, и преследовал день за днем, с понедельника до воскресенья, и опять день за днем, пока наконец Сав — подобно Сэлли Данлейви, когда та согласилась выйти замуж за большого и неуклюжего Мэнни Мак Граха, чтобы отделаться от него, — согласилась стать его женой.

Но она потребовала от О’Доннела клятвы, что, если придет день, — а он наверное придет, — когда О’Доннел пожалеет о совершенной им глупости, станет ее попрекать и прикажет убираться назад, ей разрешено будет забрать из его замка все, что она сама выберет и сумеет унести у себя на спине за три раза.

Счастливый О’Доннел громко смеялся, соглашаясь на это ее чудное условие.

Они поженились и были счастливы. У них рос уже сын, в котором оба души не чаяли. И в течение целых трех лет О’Доннел сдерживал свой буйный нрав и не обижал ту, которую нежно любил, хотя его частенько подмывало на это, когда ей удавалось, и весьма умело, расстроить вероломные планы этого самодержца.

Но однажды она зашла слишком уж далеко, и это позволило королевским придворным посмеяться над былым величием короля.

У короля шел прием. Его жена сидела с ним рядом и с беспокойством наблюдала, какой страх он внушает всем, даже когда удовлетворяет просьбы одного просителя за другим. Вдруг какой-то босоногий монах дерзко шагнул прямо к королю. Быть может, ему и следовало вести себя поскромнее, но он был явно обижен.

— Ты кто такой? Что у тебя за просьба? — О’Доннел замахнулся плеткой, чтобы поставить раба на место.

Но человек этот не оробел, напротив — еще более дерзко и вызывающе он ответил:

— Посланник Бога я, О’Доннел! Господь прислал меня, чтобы потребовать от тебя исправить все зло, какое ты совершил.

Королева сдержала удар, который О’Доннел готов был обрушить на голову этого безумца. Она рукой остановила своего мужа и очень спокойно ответила разгорячившемуся монаху:

— Мы слышали много хорошего о твоем господине. Передай ему, чтобы он ничего не боялся и приходил сюда сам. Пусть смиренно сложит к нашим ногам свою обиду, и тогда он узнает, как добр и милостив великий О’Доннел.

В тот день при дворе вспыхнули беспорядки.

Взбешенный О’Доннел тут же явился в покои жены и сказал:

— Ах ты, шлюха! Но так мне дураку и надо! Что хорошего мог я ожидать, женившись на нищенке, дочери нищего! Долой из моего замка и с глаз моих! Навсегда!

— Прекрасно, — ответила спокойно Сав. — Но я заберу с собой самые большие ценности, какие только захочу.

— Забирай что угодно! — крикнул он. — Все равно я еще дешево от тебя отделался!

И все же он с болью смотрел, как она собирает все редчайшие и самые ценные украшения, какие делали его замок предметом всеобщей зависти. Но в гордыне своей он не промолвил ни слова. В полном молчании наблюдали он и весь его двор, как она перенесла свою ношу через разводной мост и, сложив ее на той стороне, вернулась назад.

— Что последует за этим? — храбро спросил он, стоя рядом с дивившимся на все это сыном и держа его за руку.

Повернувшись к нему спиной, Сав сказала:

— Посади ко мне на плечи нашего сына!

На мгновение О’Доннел остолбенел. Но он тут же вспомнил о прославленной неустрашимости всех О’Доннелов и не моргнув глазом оторвал частицу своего сердца — сына своего, посадив его на плечи этой жестокой.

Она перенесла сына через мост и опустила на мешок с бриллиантами, золотом и прочими драгоценностями, а сама вернулась опять.

— Ну, а теперь?

О’Доннел был тверд, как скала, и, как гранит, был тверд его вопрос: «Ну, а теперь?»

— А теперь, — ответила эта необыкновенная женщина, — самое ценное. Теперь ты садись ко мне на спину, моя самая тяжелая ноша!

В старину говорили:

Очень мудро поступил наш Колм (Колумба), когда еще в шестом веке, основав в Йоне свою знаменитую школу и поселение монахов и ученых, он запретил брать с собой корову. «Куда привели вы корову, — всегда говорил этот мудрый человек, — туда за ней последует и женщина. А куда пришла женщина, туда последуют и неприятности».

ВИТТИНГТОН И ЕГО КОШКА

Английская сказка

Жил во время оно мальчик по имени Дик Виттингтон; отец с матерью у него умерли, когда он был маленький, и он их совсем не помнил. Зарабатывать на хлеб по младости лет он не мог, и жилось ему очень худо; часто совсем не завтракал, и на обед перепадали какие-нибудь крохи: деревня была бедная, соседи могли дать ему только картофельных очисток и лишь изредка сухую корочку хлеба.

При всем том Дик Виттингтон был живой, смышленый мальчишка и очень любил слушать, что говорится вокруг. Бывало, встанет под вывеской деревенской харчевни и слушает в открытую дверь россказни захожих людей; а то подойдет к цирюльне, приткнется к косяку отворенной двери и каких только историй не наслушается.

Вот так и узнал Дик много диковинных вещей о великом городе Лондоне — в ту пору деревенские жители верили, что в Лондоне живут только господа и дамы, что день-деньской там пение и музыка и что улицы в этом городе сплошь вымощены золотом.

Стоит однажды Дик под вывеской и видит: едет по улице большой фургон, запряженный восьмеркой лошадей цугом, и на шее у каждой лошади колокольчик. А ведь этот фургон наверняка едет в чудесный город Лондон, подумал Дик, набрался храбрости и спросил фургонщика, нельзя ли ему пойти рядом с фургоном до города Лондона, если, по счастью, именно туда они путь держат. Узнал фургонщик, что нет у Дика никого в целом свете, рассудил, что хуже чем есть парнишке не будет, и взял его с собой.

Уж не знаю, чем Дик питался в дороге, где ночевал, как мог проделать пешком столь дальний путь. Свет не без добрых людей, кто покормит сироту, кто даст кусок хлеба, а спал он, скорее всего, в фургоне на тюках и ящиках.

Так или иначе, добрался Дик до Лондона и тотчас побежал искать мощенные золотом улицы. Он видел в деревне золотую гинею и знал, какую груду денег дают за нее. Вот и мечтал набрать золотых крупинок и получить за них много денег. Пробегал бедняжка весь день — везде вместо золота мусор и грязь. Сел в подворотне большого красивого дома и горько заплакал. Плакал, плакал да и уснул. Рано утром проснулся — живот совсем от голода подвело.

А в этом доме жил богатый негоциант мистер Фитцуоррен. Вышла за ворота кухарка, женщина злая и сварливая, увидела Дика и раскричалась:

— Ах ты, грязный попрошайка! Чего улегся у наших дверей! Работать так вас нет. Убирайся сейчас же отсюда! Не то окачу тебя горячими помоями, убежишь как ошпаренный.

Вышел на крик хозяин мистер Фитцуоррен.

— Ты чего здесь лежишь? — спрашивает Дика. — Ты ведь уже не маленький, можешь работать. Боюсь, ты и впрямь склонен лениться.

— Нет, сэр, — запротестовал Дик. — Это не так. Я бы охотно делал любую работу, да в Лондоне у меня никого нет. Отец с матерью давно умерли. Как мне теперь быть — не знаю. Хоть с голоду помирай.

— Ладно, — говорит купец. — Попробую твоему горю помочь.

Отвел Дика на кухню и приставил к кухарке — воду носить, печь топить и другую черную работу делать.

Неплохо бы жилось Дику в доме купца, да нрав у кухарки был больно крутой. Ела Дика поедом день-деньской и до того любила ручищами махать, что если не было отбивных, колотила Дика — метлой и чем ни попадя. Пожалела его горничная и пожаловалась на нее Алисе, дочери мистера Фитцуоррена. Пригрозила Алиса кухарке, что, если та не уймется, получит расчет.

Кухарка немного поумерила нрав — тут, как назло, другая напасть. Спал Дик на чердаке, холода он не боялся, зато от мышей и крыс спасу не было. Раз почистил он туфли богатому джентльмену, и тот дал ему за работу пенни. Решил Дик купить себе кошку. Увидел на улице девочку с кошкой и спросил у нее, не продаст ли она свою киску за пенни. «Бери», — ответила девочка и прибавила, что кошка эта замечательно ловит мышей.

Дик отнес кошку к себе на чердак и не забывал делиться с ней вкусными кусочками. Очень скоро кошка переловила всех крыс и мышей, и зажилось Дику вполне сносно.

Вскоре снарядил хозяин корабль со своим товаром в заморские страны. Собрал в гостиную домочадцев и говорит, пусть каждый отправит на «Единороге» какую-нибудь вещь. Может, найдется за морем и на нее покупатель. Все что-нибудь принесли, только у Дика — ни денег, ни вещей, всего-навсего одна кошка.

— Давай сюда твою кошку, — улыбнулся хозяин. — Пусть мурлыка попытает за морем счастье.

Пошел Дик к себе на чердак, взял кошку и отдал ее со слезами на глазах капитану корабля: жалко было расставаться, да и мыши покоя не дадут.

То-то смеху было над товаром Дика. А Алиса, добрая душа, дала ему пенни, чтобы купил себе другую кошку.

Тут уж кухарка совсем обозлилась. Стала пуще прежнего тиранить Дика. И бранит, и метлой колотит — за дело и без дела.

В конце концов не выдержал Дик и решил убежать из этого дома. Собрал он свои скудные пожитки и еще до свету отправился в путь. Дошел до окраины города, сел на большой камень и стал думать, куда теперь податься.

Думал он, думал, а тут как раз забили колокола на местной церкви. Слушает Дик колокольный звон, и чудится ему, колокола говорят:

Слушай звон-перезвон,

Будешь мэром, Виттингтон.

А сейчас домой иди

И немножко потерпи.

— Буду мэром! — вскочил с камня Дик. — Да ради этого можно что угодно вытерпеть. Буду ездить в карете! Заведу добрую кухарку. И мышей у меня не будет. Да и спать буду в теплой, красивой комнате. Что мне теперь колотушки кухарки! Ведь в конце концов я стану мэром.

Побежал Дик обратно и, к счастью, успел прибежать до того, как кухарка встала. Спустилась она на кухню, а печь уже топится.

Долго бороздил моря «Единорог», пока не прибило его ветром к берегу страны Берберии. Жили в этой стране мавры, неведомые до той поры англичанам.

Весь народ высыпал на берег поглазеть на чужеземных мореходов, у которых такая светлая кожа и голубые глаза. Встретили местные жители заморских гостей ласково, а увидев диковинные товары, стали наперебой покупать, что кому нравится.

Видит капитан, какой идет торг, и послал берберскому королю богатые подарки. Король был очень доволен и пригласил капитана во дворец. Усадили капитана по обычаю страны на ковер, расшитый серебряными и золотыми цветами, подле короля с королевой, которые восседали на возвышении. Каких только яств не было на столе! Только приступили к трапезе, в комнату ворвались полчища мышей и крыс. Ринулись на стол и вмиг разорили пиршество. Не было блюда, куда бы они не сунули своих мордочек. Изумился капитан и спросил придворных, не кажется ли им, что это довольно мерзкие твари.

— О да, — ответили придворные, — мерзкие — и притом нахальные. Наш король отдал бы половину своих сокровищ, лишь бы от них избавиться. Ведь они не только отравляют обеды и ужины, они мешают королю, когда он заседает в палате, и нападают на него ночью на сонного. Всю ночь приходится держать возле короля стражу.

Капитан сразу вспомнил про кошку бедного Виттингтона и даже подскочил от радости.

— Ваше Величество, — обратился он к королю. — У меня на борту есть зверь, который шутя расправится с этой нечистью.

Король от этих слов так разволновался, что у него чуть тюрбан не свалился на пол.

— Очень прошу тебя, чужеземец, неси скорее сюда твоего чудесного зверя. От этих мерзких тварей нет никакого спасения. Они всюду так и кишат. Просто ужасно! — Король на миг забыл свое королевское достоинство, но тут же спохватился: — Если ты и правда избавишь нас от них, мы дадим тебе столько золота и самоцветов, что тебе и не увезти.

— Ах, пожалуйста, побыстрее, — вторила королева. — Мне не терпится взглянуть на этого удивительного зверя.

Капитан поспешил на корабль, а во дворце тем временем приготовили новый обед. Вернулся капитан с Пусси под мышкой, а на столе опять крысы с мышами хозяйничают.

Увидела кошка такое непотребство и, не дожидаясь приглашения, прыгнула из рук капитана прямо на стол. В считанные секунды у ног королевы выросла гора убитых мышей и крыс, а оставшиеся в живых разбежались по своим норам.

Короля с королевой очаровала эта молниеносная расправа, и они пожелали хорошенько разглядеть чудесного зверя, оказавшего им столь неоценимую услугу.

— Пусси, Пусси! — позвал капитан киску, и она, не чинясь, подбежала к нему.

Капитан взял ее и протянул королеве, но та в страхе отпрянула, не решаясь дотронуться до зверя, который устроил мышам и крысам такое побоище. Капитан погладил кошку и опять позвал ее:

— Пусси! Пусси!

Тогда королева осмелела, тоже погладила мягкую шерстку и сказала:

— Пути, Пути. — Она ведь не знала заморского языка.

Потом капитан посадил кошку к королеве на колени. Пусси замурлыкала, поиграла с пальцами королевы, свернулась клубком и уснула.

Король, убедившись в ловчих талантах Пусси и узнав, что она с котятами, а значит, скоро все его подданные смогут обзавестись подобным сокровищем, купил у капитана все его товары, а за кошку заплатил вдесятеро больше, чем за все остальное, вместе взятое.

Распростился капитан с королем, королевой и всем его двором и отправился с попутным ветром в далекую Англию. Плавание было спокойное, и скоро корабль благополучно вошел в Темзу.

Как-то утром сидит мистер Фитцуоррен у себя в конторе, вдруг кто-то стучится в дверь.

— Кто там? — спрашивает он.

— Друзья, — отвечают из-за двери. — Добрая весть о Вашем «Единороге».

Открыл негоциант дверь, и в комнату вошли капитан с помощником. Капитан нес в руках большой ларец с бриллиантами и изумрудами. Радостно приветствовал мистер Фитцуоррен вернувшихся из плавания и возблагодарил судьбу за их счастливое возвращение.

Рассказал капитан хозяину про кошку Дика, зовет негоциант слуг и говорит:

Зовите Дика к нам сей час,

Пусть он послушает рассказ.

И знайте с этих пор, что он

Почтенный мистер Виттингтон.

Послали за Диком, он как раз чистил сковородки и от усердия весь перемазался сажей. Дик подумал, что над ним будут опять смеяться, но все-таки послушался и пошел, куда велено.

— Больше никто никогда не будет над тобой смеяться, Дик Виттингтон, — сказал ему негоциант. — Выслушай радостную весть. Король Берберии дал за твою кошку много золота, серебра и драгоценных камней. Вот смотри. — И он открыл ларец, который принес капитан «Единорога».

Бедный Дик не знал, как себя вести, что делать. Никогда в жизни не видел он такого богатства, но он был добрый парень и всех одарил золотом и драгоценностями — и капитана с помощником, и слуг, и даже злую кухарку.

Мистер Фитцуоррен пригласил Дика пожить у него, пока он не купит своего дома, и повез его к лучшему лондонскому портному.

Когда Дик отмыл лицо, когда завили ему волосы, одели в модное платье, а на голову водрузили шляпу, он оказался самым красивым юношей из всех, кто бывал в доме мистера Фитцуоррена. И мисс Алиса, которая всегда была добра к Дику, сочла его достойным своей любви. Ее отец заметил их взаимную склонность и предложил им соединить сердца. Все именитые люди Лондона, даже сам лорд-мэр пировали и веселились у них на свадьбе.

Дик Виттингтон жил с женой дружно и счастливо. А как вошел в лета, избрали его лорд-мэром и король возвел его за верность и благородство в рыцарское достоинство.

КОРОЛЬ-ЛОСОСЬ

Шотландская сказка

Король всех лососей жил один в глубоком горном озере Орхи. Это было уединенное озеро, скрытое тенью огромной горы и окаймленное густым рябинником. Никто не знал, что великий Лосось жил там, кроме Гобха Дубх — маленькой оляпки, которая искала корм на дне озера, да Кламхана — остроглазого сарыча, что охотился в горах.

Но однажды старый отшельник Тормод нашел место, где прятался Лосось. Сморщенные руки старика дрожали, когда он наклонялся к воде и следил за мелькавшей в глубине озера тенью, — он знал, что нет на земле никого мудрее Короля-Лосося.

Каждый день, когда старик приходил тайком взглянуть на рыбу, он думал только об одном — как бы поймать Лосося и съесть кусочек его мяса. Ведь если ему удастся это сделать, вся мудрость замечательной рыбы перейдет к нему.

Сам Тормод был стар и слаб, и у него, конечно, не хватило бы сил справиться с такой громадиной. Кто же поможет ему? Много дней думал Тормод и наконец решил. Ни один охотник на свете не мог сравниться по силе и храбрости с молодым великаном Лаохеном. Лаохен поймает рыбу и сварит ее; только есть он ее не должен, иначе он, а не Тормод унаследует мудрость мира, которая заключена в сердце великой рыбы.

И позвал отшельник Лаохена.

— Хочу я испытать твое мужество, — сказал старик и поведал ему о благородной рыбе, живущей в глубине озера. — Поймай рыбу, свари мне ее, и я всем буду рассказывать, какой ты смелый и ловкий, — посулил ему коварный Тормод. — Я уже стар, и перед смертью хочется мне поесть лососины! А кто, кроме тебя, сумеет достать такую огромную рыбину из ее убежища? Уважь старика, Лаохен!

Выслушав просьбу отшельника, Лаохен улыбнулся.

— Но смотри, — продолжал старик, — ни один кусочек рыбы не должен коснуться твоих губ, а не то отсохнет твой язык и ты умрешь.

— Но как же ты будешь есть ядовитого Лосося, Тормод? — удивленно воскликнул Лаохен.

— У меня есть магическое снадобье, которое подсластит кушанье и уничтожит его губительное действие. Потом, когда я попробую рыбы, мы съедим ее вместе. Ступай, убей Лосося, исполни желание старика.

— Постараюсь, Тормод, — ответил молодой Лаохен и пошел прочь, оставив старика в приятных размышлениях.

Когда взошла луна, Лаохен лег на берегу горного озера и повернул свой блестящий щит так, что отраженный луч луны заскользил по воде. Вскоре поверхность озера заволновалась и показалась голова Лосося. Лаохен прицелился и метнул копье. В ту же минуту вода в озере, покрасневшая от крови чудовища, заклокотала и забурлила — это Лосось в бешенстве ударил хвостом. Всю ночь длилась битва, но к рассвету силы Лосося иссякли. Лаохен устало поднялся и, взвалив мертвого гиганта на спину, отправился готовить угощенье для старого отшельника.

Лаохен поставил большой котел на огонь. Тут к нему подошел Тормод. Он молча наблюдал, как Лаохен почистил рыбу и опустил ее в котел, только глаза его сверкали от жадности — теперь уж он скоро будет владеть мудростью мира!

Лаохен же, боясь за свою жизнь, старался, чтобы ни один кусочек рыбы не коснулся его губ. Но он так устал, что руки его дрожали, и, вытаскивая рыбу, он дотронулся до края котла и обжег палец. Лаохен быстро сунул его в рот, чтобы высосать ранку, и кусочек рыбы попал ему на язык.

Увидев это, Тормод всплеснул своими костлявыми руками и завопил от досады. Лаохен первый отведал рыбы, а ведь тот, кто первый съест хоть кусочек, унаследует мудрость Лосося!

Если верить рассказам, так оно и случилось: Лаохен всю свою жизнь был мудр, как сам Соломон. А старый Тормод, одинокий и жалкий, умер в своей келье у горного озера.

УЧЕНЫЙ ФИОРГАЛ

Ирландская сказка

Когда я читаю теперь о замечательных ученых, которые удивляют все человечество, я спасаюсь от чувства благоговения, обращаясь к воспоминаниям о заветном местечке у камина в доме Туатала О’Сливина в те далекие времена, когда я был молодым и самодовольным школьным учителем в Глен Куах и полагал, что я — кладезь премудрости, с которым по учености не сравниться никому от самой границы Карн-на-Уин до морского побережья у Банлах и от ущелья Барнес Мор до утесов Слав Лиг, — да, так я вспоминаю заветное местечко возле пылающего очага в доме Туатала и его рассказ об ученом Фиоргале, поведанный, пожалуй, не без умысла, в чем я тогда не сумел разобраться.

Много воды утекло со времен ученого Фиоргала: кто жаловался тогда на зубную боль, вот уже целая тысяча лет, как и думать о ней позабыл. В те дни ученых Ирландии знали и чтили во всем белом свете. Постигнув всю земную премудрость, знаменитые ирландские ученые так заносились в своей славе, что отправлялись в путешествие на восток и на запад и вызывали на спор самый затейливый, какой только можно было придумать, любого из прославленных мудрецов.

Когда объявлялось такое вот необыкновенное состязание в учености между двумя великими самодовольными учеными мужами, доктор бросал своего пациента, хотя тот еще не успел отдать Богу душу, жених бросал невесту, а часовой — свой пост, хотя и видел вторгающуюся армию, король — свой трон, а нищий — суму, — словом, каждый готов был расшибиться в лепешку, только бы увидеть, кто кого положит на обе лопатки. Все просто с ума посходили из-за этих споров, и страна начала приходить в полный упадок, а ни старый, ни малый и не чаяли этого, пока находилось еще достаточно дураков, с кем бы можно было поспорить о том, кто из всех ученых Ирландии наимудрейший.

Когда же это неистовство достигло высшей точки, — ученые были увенчаны славой, а страна оказалась на краю гибели, — на родину из странствий вернулся ученейший из ученых, имя которого, кроме всех его званий, было Фиоргал Ученый. Сей муж, овладев всеми знаниями, какие только можно было получить у себя в Ирландии, затем утер нос всем колледжам в Европе и в Азии, вызывая там на спор и на состязание величайших философов и каждый раз выходя победителем, да к тому же обогащая свои великолепные познания в каждой новой стране, какую он посещал. Имя его и слава прогремели на весь свет, и вот Фиоргал снова в Ирландии, в своем родном Керри.

Весть о его возвращении повергла в страх всех ирландских мудрецов.

Прибыв в Керри, Фиоргал не ел, не пил, пока не отправил в Тару к верховному королю Ирландии вызов сильнейшим из сильных его ученых, которых король имел обычай содержать при своем дворе в немалом числе. Это был вызов на последнее состязание на мировое первенство, причем в споре этом словами объясняться запрещалось — только знаками. Фиоргал назначил день и месяц своего прибытия в Тару. В тот день и должно было решиться — вечная слава этому городу или вечный позор.

А надо вам сказать, что король ирландский был человеком весьма здравомыслящим и прекрасно знал, что его приближенные готовы в любую минуту поднять против него народ и с позором лишить его короны. Поэтому, просыпаясь утром, он первым делом хватался за голову: на месте ли его корона…

Вызов Фиоргала Ученого озадачил короля, как никого в его королевстве, — правда, виду он не показал. Придворные же его очень обрадовались — все, кроме ученых конечно. Королевские мудрецы прославились на весь свет, ибо до того дня они не знали поражений и всегда и во всем выходили победителями. Однако теперь они поняли, что перед Фиоргалом Ученым им не устоять, — ведь он разбил наголову и опозорил всю Европу, а уж их разобьет и опозорит и подавно.

Чем ближе подходил день великого спора, назначенный ученым Фиоргалом, тем хуже чувствовали себя мудрецы короля; скорбь и уныние царили среди них. И наконец они толпою явились к королю и взмолились любым путем спасти их и королевский двор от бесчестия в глазах всего света.

И что ж, королевское сердце было тронуто, да и каменное сердце смягчилось бы при виде их скорбного состояния. Не откладывая в долгий ящик, король тут же стал ломать себе голову, что же предпринять.

И вот послушайте! Время от времени до короля доходили разговоры о некоем черноусом человечке, на редкость умном, по имени Темный Патрик. Жил он средь донеголских холмов, и, хотя нога его не ступала ни в один колледж, а книги не приходилось ему даже в руках держать, всем вокруг было известно о его ясном и трезвом уме. Немало удивительных загадок разгадал он, когда его просили об этом, но остался столь же скромным, сколь и бедным. Он мирно жил в маленькой хижине, возделывая свой клочок земли, и не желал ничего лучшего, чем уважение своих соседей, таких же бедняков, как и он сам.

Король отправил в Донегол гонца за Темным Патриком, чтобы тот явился во дворец в Тару. И когда Патрик прибыл, король рассказал ему все и спросил, чем он может помочь.

А Темный Патрик покачал головой, да и говорит:

— Не знаю. Ученость, — говорит, — это штука мудреная. Но я постараюсь сделать что сумею, только, не поручусь, что это поможет.

— Ладно, — молвил король, покорившись судьбе.

Темный Патрик постарался разузнать, кто при дворе самый бестолковый: белое от черного не отличит. И все в один голос сказали — Джонни Одноглазый, сын торговца яблоками. Глупее его не только при дворе, но и во всей Ирландии не найти, хоть обыскать ее из конца в конец.

— Ну, — сказал тогда Патрик, — стало быть, Джонни Одноглазому и побить Фиоргала Ученого.

Придворные умники так и взбунтовались: неужели, вопрошали они короля, его величество позволит, чтобы какой-то деревенский шут, этот Темный Патрик из Донегола, навлек вечный позор на его величество, на них самих и на всю страну?!

Но Темный Патрик сказал:

— Мой повелитель, быть может, кто-либо из твоих ученых сам хочет встретиться с Фиоргалом и нанести ему поражение? Коли так, доброе имя твое вне опасности, и я тебе вовсе не нужен, а потому пожелаю тебе всего наилучшего и двинусь обратно на север.

И он обвел взглядом толпу мудрецов, желая увидеть, кто из них хочет выступить против Фиоргала. Но ученые мужи лишь переглядывались между собою, однако ни один не осмелился посмотреть королю в глаза и сказать: «Я встречусь с ним!»

— Раз так, — молвил король, — раз ни один из вас не осмеливается выступить против Фиоргала, по какому праву вы мешаете этому доброму человеку делать то, что он хочет?

Что верно, то верно.

Наконец прибыл сам великий Фиоргал, а с ним и его грозная свита из сильнейших ученых Манстера. Фиоргал едва поклонился королю, — столь велик и надменен он был. Он прошествовал в большой зал, приготовленный специально для состязания — для него и его спутников, являвших самый цвет учености, — и уселся на трон по одну сторону помоста на глазах у изумленной толпы зевак, ученых и знати, заполнивших зал до отказа. Затем он вызвал противника, чтобы начать состязание.

На королевских ученых лица не было, в то время как остальные зрители, а их были тысячи, еле сдерживались, чтобы не прыснуть со смеху при виде Джонни Одноглазого в профессорской мантии, когда его вводили в зал, помогали подняться на помост и усесться на троне напротив знаменитого Фиоргала.

Фиоргал с кривой усмешкой на губах разглядывал героя, который осмелился выступить против него. Презрительный взгляд, которым наградил его в ответ Джонни Одноглазый, привел в восторг весь зал и вселил радость в королевское сердце.

Когда король увидел, что все готово, он позвонил в колокольчик. Это означало: противники могут начинать состязание — самое славное из всех, какие знала Ирландия!

Начал Фиоргал Ученый. Он поднял один палец перед своим противником, и в тот же миг Джонни показал ему два пальца. На что Фиоргал поднял три пальца. Тогда королевский герой погрозил ему кулаком. Фиоргал достал темно-красную вишню и съел ее, Джонни Одноглазый — зеленый крыжовник.

Зрители в неистовом возбуждении тут же решили: что бы все это ни значило, а дело оборачивается против Джонни, так как он даже потемнел лицом от гнева.

Фиоргал быстро вынул из кармана яблоко и поднял его. Тогда Джонни поднял полбуханки хлеба, которую вытащил у себя из-за пазухи. Он был просто в бешенстве, — это видели все, — в то время как Фиоргал оставался спокоен, словно форель в озере.

Фиоргал поднес яблоко ко рту и откусил от него. В тот же миг Джонни поднялся с хлебом в руке и запустил им Фиоргалу прямо в голову, так что даже сшиб его с ног!

Тут королевские ученые повскакали со своих мест с намерением прогнать Джонни Одноглазого и четвертовать его, но не успели они и рта раскрыть, как Фиоргал Ученый, вскочивший с места раньше их, пересек помост, схватил руку Джонни в свои и пожал ее. А затем повернулся к онемевшим зрителям и произнес:

— Господа! По доброй воле и громогласно я признаю, что впервые за долгие годы своей славной жизни Фиоргал Ученый побежден!

Всех как громом поразило.

— Я изъездил весь свет, — продолжал Фиоргал, — побывал во многих знаменитых колледжах, вступал в спор с величайшими учеными мира, но мне суждено было приехать в Тару к ученым верховного короля, чтобы встретить наимудрейшего и удивительнейшего ученого, который благодаря своей всепостигающей мудрости во всем превзошел меня и побил в этом споре. Но я не разбит, — сказал он, — я горд, что судьба принесла мне поражение от неповторимого гения!

Тут поднялся король и молвил:

— Будьте любезны, объясните собравшимся здесь господам, что произошло между вашей ученой светлостью и моим ученым героем.

— Сейчас объясню, — сказал Фиоргал. — Я начал с того, что поднял один палец, и это означало: Бог один. На что сей ученейший муж справедливо заметил, подняв два пальца, что, кроме Бога-отца, мы поминаем еще двоих: сына и святого духа. Тогда, думая, что я ловко поймал его, я поднял три пальца, что должно было означать: «А не получается ли у тебя три Бога?» Но ваш великий доктор и тут нашелся: он тотчас сжал кулак, отвечая, что Бог един в трех лицах.

Я съел спелую вишню, говоря, что жизнь сладка, но великий мудрец ответил, проглотив зеленый крыжовник, что жизнь вовсе не сладка, но тем и лучше, что она с кислинкой. Я достал яблоко, говоря, что, как учит нас Библия, первым даром природы человеку были фрукты. Но ученый муж поправил меня, показав хлеб и заявляя этим, что человеку приходилось добывать их в поте лица своего.

Тогда, призвав на помощь весь мой разум, знания и вдохновение, я надкусил яблоко, чтобы сказать: «Вот ты и попался.

Объясни-ка, коли сумеешь». Но тут — подумать только! — этот благородный и неповторимый гений бросает в меня свой хлеб и, не дав опомниться, сшибает меня с ног. И этим, как вы сами понимаете, напоминает, что именно яблоко было причиной падения Человека. Я побежден! Вечный позор мне и бесчестье. Одного лишь прошу я — отпустите меня с миром и предайте вечному забвению.

Так ответил королю Фиоргал Ученый.

И вот со стыдом и позором Фиоргал Ученый и его свита, поджав хвосты, покинули королевский замок. А вокруг Джонни Одноглазого, который прослушал речь Фиоргала, разинув рот, собрались все великие доктора и ученые короля. Они подняли его к себе на плечи и трижды три раза совершили с ним полный круг по двору королевского замка. Затем они опустили его наземь и заставили короля собственноручно увесить Джонни всеми значками, медалями и учеными орденами, какие только имелись в королевстве, так что у бедняги даже согнулась спина от тяжкой ноши.

— А теперь, — молвил король, подымаясь с трона, — я напомню вам, что имеется еще один человек, которого мы забываем, но которого нам грех не помнить и не чтить. Я говорю о Темном Патрике из Донегола. Пусть он отзовется и выйдет вперед!

Из дальнего угла комнаты, из-под хоров поднялся черноусый человечек и поклонился королю.

— Темный Патрик, — обратился король к черноволосому человечку из Донегола, — мне хотелось бы оставить тебя при моем дворе. Я дам тебе любое жалованье, какое ты назовешь, и вся работа твоя будет — находиться всегда у меня под рукой, чтобы в любое время я мог получить от тебя совет. Так назови же свое жалованье, и, каково бы оно ни было, оно — твое!

— Ваша Светлость, — отвечал Темный Патрик, — примите от чистого сердца нижайшую благодарность за Вашу снисходительность и доброту ко мне, недостойному. Но простите меня, если, прежде чем ответить на Ваше предложение, я осмелюсь воспользоваться правом каждого ирландца задать один вопрос.

— Говори, — молвил король.

И Темный Патрик повернулся к совершенно опешившему Джонни Одноглазому, который весь сгорбился под тяжестью своих медалей, и, указывая на него, произнес:

— Мой вопрос будет вот к этому ученому мужу, восседающему на помосте. Фиоргал Ученый, — обратился он к Джонни, — милостиво сообщил всем собравшимся здесь свое толкование немого спора, который проходил между вами и в котором Вы, с помощью Вашего гения, побили первого в мире ученого. Не могли бы и Вы оказать честь всем присутствующим и рассказать, что Вы сами думаете об этом?

— Отчего ж не рассказать, расскажу! — ответил Джонни, то есть, простите, ученый муж. — Нет ничего проще. Этот самый парень, которого вы выставили против меня, да бесстыднее бездельника я в жизни своей не встречал, к счастью. Так вот, сперва ему потребовалось задеть мою личность: задрал кверху палец, чтоб подразнить, что я одноглазый. Ну, я взбесился и показываю ему два пальца, — мол, мой один глаз стоит твоих двух. Но он дальше-больше надсмехается и показывает три пальца, чтоб и вам захотелось потешиться: вот, мол, перед вами три глаза на двоих. Я показал ему кулак, чтоб он знал, что ждет его, если не уймется. Но тут он съел вишню и выплюнул косточку, говоря, что ему наплевать на меня. А я съел зеленый крыжовник, — мол, и мне наплевать на тебя со всеми твоими потрохами. Когда же этот негодяй вынул яблоко, чтобы напомнить мне, что я всего-навсего сын мелкого яблочного торговца, я вытащил двухпенсовый хлеб, который нес домой к обеду как раз о ту пору, как меня схватили и приволокли вот сюда. Да, так я вытащил хлеб — ничего тяжелей под рукой не нашлось — чтоб он знал, что, если не одумается, я ему сейчас голову размозжу. Но охальник сам накликал себе конец: поднял яблоко ко рту и откусил от него, — мол, когда ты был юнцом, ты частенько воровал яблоки у своей бедной хромой старой матери и убегал с ними, чтобы съесть потихоньку. Это было последней каплей! Я запустил буханкой этому нечестивому прямо между глаз и пришиб его. Вот вам и великая победа, — закончил Джонни.

— Величайшая победа! — повторил Темный Патрик. — И я, — обратился он к Джонни, — поздравляю Вас, Ваше ученое степенство, и всех ученых мужей, присутствующих здесь, со столь удивительной победой!

— И в самом деле, огромная победа, — молвил король, взяв понюшку табаку. — И я приказываю вам, ученые господа, — продолжал он, — отвести вашего ученого главу в самые пышные покои нашего славного замка и впредь оказывать ему всевозможный почет и уважение. Ну, а что же будет с тобой, Темный Патрик? — вопросил король.

— Как раз об этом я и собирался сейчас сказать, — ответил Темный Патрик. — К сожалению, я вынужден отказаться от Вашего милостивого предложения, Ваше Величество. Такому темному и бедному горцу, как я, не подобает оставаться при Вашем дворе, где пребывают столь великие ученые мужи, каких я имел честь наблюдать. Ученость, как я уже смел заметить, — мудреная штука! Я от всего сердца и смиренно благодарю Вас, Ваше Величество, — он низко поклонился королю, — и желаю Вам здравствовать! А мне сейчас самая пора отправиться в путь-дорогу к маленькой хижине средь донеголских болот.

Его величество и так и эдак пытался удержать Темного Патрика, но безуспешно. Патрик привязал к палке, с которой всегда путешествовал, свой узелок, и любой, кто бы вздумал поглядеть ему вслед, увидел бы, как этот человечек одиноко, но бодро шагает по дороге на север.

В старину говорили:

Дом без ребенка, собаки или кошки — дом без любви и радости.

КОЖАНЫЙ МЕШОК

Английская сказка

Давно это было. Пришла в деревню, что стоит на берегу красивой реки Тайн, старуха по имени Клути.

Мужчины этой деревни были счастливы и довольны своей судьбой. Испокон веку сидели они на этой земле, пасли овец и коров, пахали, сеяли и жили в достатке. У всех были крепкие, хорошие дома, теплая одежда зимой и много всякой еды. И так все шло, пока не пришла в деревню старуха Клути и не поселилась в маленьком домике с покосившейся трубой.

Женщины этой деревни были работящи и приветливы, они сами пекли хлеб и булки, шили и вязали и запасались провизией на зиму. И так все шло, пока не пришла в деревню старуха Клути и не поселилась в маленьком домике с покосившейся трубой.

Дети этой деревни — что о них скажешь! — были, как все дети на земле, большие и маленькие, иногда послушные, иногда несносные, но все они были счастливы, потому что родители их жалели: кормили, поили и зря не бранили. Любили мальчишки и девчонки бегать на зеленом выгоне, громко кричать и весело смеяться. И так все шло, пока не пришла в деревню старуха Клути и не поселилась в маленьком домике с покосившейся трубой.

Как-то вечером сидела дочь пастуха Добрая Джанет у горячего очага и пряла в неверном свете огня свою пряжу. Тут в комнату вошла матушка и тяжело вздохнула: на полках в кладовке хоть шаром покати.

— В недобрый час пришла к нам в деревню старуха Клути. Никто не виноват, что мы только через неделю узнали о ней. А как узнали, тотчас понесли гостинцы в маленький домик с покосившейся трубой на краю поля Гладоврана. Я ей тогда жаворонков напекла, а вкусней моих жаворонков нет во всем Нортумберленде. Миссис Марджери отнесла кувшин с медовухой, а соседка напротив, миссис Агнес, вязанку дров. И вот, пожалуйста, что получилось.

Взглянула на мать Добрая Джанет и печально вздохнула. Кто в деревне не знает, что из этого получилось. Взяла старуха Клути гостинцы и велела соседкам каждую неделю носить. Пусть кто-нибудь попробует не принесет — куры перестанут нестись, коровы доиться, на скотину мор нападет. У тех же, кто не уважил старуху, не принес гостинца, масло не стало сбиваться, мужья приходили с работы с ломотой во всем теле, дети грубили и дрались, а ночью плакали, не давали спать: то у них зуб заноет, то в ухо стрельнет.

Слишком поздно поняла деревня, что Клути не простая старуха, а злая, вздорная ведьма.

Чего только не носили ей хозяйки, чтобы утихомирить ее нрав. И ведь знали, раз в неделю старуха Клути ходит на ярмарку в Ньюкасл, продает там яйца, молоко и масло, шерсть и полотно — все, что они ей надавали, отрывая от себя и своих детей. И получает взамен кругленькие блестящие гинеи, которые кладет в сумку под фартуком, а вернувшись, прячет где-то в своем домике с покосившейся трубой.

— В недобрый час пришла к нам в деревню старуха Клути, — повторила жена пастуха. — Сколько мы всего ей несем, скоро вся деревня по миру пойдет. В каждом доме больной, и дети не едят досыта.

— Не плачь, матушка, — говорит Добрая Джанет. — Вот увидишь, старуха Клути еще пожалеет, что причинила людям столько зла.

А на другой день, как раз в субботу, старуха Клути сама пожаловала в деревню; лицо темнее тучи, брови насуплены.

Увидели ее хозяйки, попрятались по домам, заперли двери, затворили окна.

— Не смейте запираться! Слушайте, зачем я к вам пришла. Трудно мне стало одной управляться в маленьком домике с покосившейся трубой. В мои годы и на покой пора. Ищу я служанку печи топить, обед варить, дом убирать, пыль вытирать, мести и скрести, чтобы в сковородки я могла смотреться, как в зеркало.

Услыхали это хозяйки и задрожали от страха: хоть и были они теперь бедные, кому же охота отдавать дочь в услужение к ведьме. Как раз в это время шел по улице лудильщик. Слышал он, что старуха Клути ходит каждую неделю в Ньюкасл и возвращается домой с золотыми гинеями.

— Возьми мою дочку, — просит, — Умную Кейт. Она и здоровая, и обиходная, и работящая. Лучше ее никто во всем Нортумберленде сковородки не чистит.

— Пошли ее завтра ко мне, — говорит старуха Клути. — Есть будет со мной за столом, спать под столом. А если будет стараться, заплачу ей через семь лет и один день одну блестящую золотую гинею.

Старуха поковыляла домой, а лудильщик пошел своей дорогой, довольно потирая руки.

Собрались хозяйки, судачат, что из этого выйдет. Лудильщик, всем известно, самый прожженный плут во всем Нортумберленде, а Умная Кейт под стать папеньке — большая охотница до чужого добра: где что плохо лежит — живо стащит.

Наутро отправилась Умная Кейт к старухе Клути. Вымыла лицо и руки в ручье у мельницы, причесала волосы гребешком, который смахнула с чужого подоконника, нарядилась в красное платье, прихваченное мимоходом с чужой веревки, да еще зеленую кофту поверх напялила: дочь кузнеца играла в «Джек-прыгни-через-реку», стало ей жарко, бросила она кофту на куст; тут мимо шла Кейт, ну и поминай кофту как звали.

Пришла Умная Кейт в домик старухи, вышел на крыльцо кот Чернулин и давай тереться вокруг ее ног.

— Умная Кейт, — говорит, — плесни, пожалуйста, молочка в мое белое блюдечко. — И замурлыкал от удовольствия.

— Сам наливай, — ответила коту Умная Кейт. — Не нанялась я котам прислуживать.

Пнула его ногой и постучала в дверь. Поглядел на нее кот и перестал мурлыкать.

Открыла дверь старуха Клути, посмотрела на Умную Кейт и осталась довольна — сильная, здоровая, со всякой работой справится.

— Входи, — сказала старуха. — Будешь печи топить, обед варить, дом убирать, пыль вытирать, мести и скрести, чтобы в сковородки я могла смотреться, как в зеркало.

— Это я могу, — ответила Умная Кейт.

Вошла в дом, взяла метлу, давай подметать. А кот Чернулин на стуле сидит, на нее глядит и не мурлыкает.

— Только смотри, — говорит старуха Клути, — не вздумай сунуть метлу в печную трубу!

«Ага, вот она где золотые гинеи держит», — сообразила Кейт, а сама головой кивнула и дальше метет. Весь день Кейт чистила, мела и скребла. Увидела старуха Клути вечером свое отражение в начищенных сковородках, похвалила служанку и поковыляла наверх спать.

«Пойду и я спать», — подумала Кейт, свернулась калачиком под столом и заснула. А утром проснулась с первыми петухами, взяла метлу и давай шуровать в печной трубе.

Упал оттуда кожаный мешок, набитый блестящими золотыми гинеями. Обрадовалась Умная Кейт, взяла мешок, не забыла прихватить зеленую кофту — и вон из дома, пока старуха Клути спит.

Бежит Умная Кейт по полю Гладоврану, видит, в конце поля калитка.

— Милая девушка, — говорит калитка, — отвори меня. Сколько лет меня никто не отворял.

Тряхнула Кейт черными волосами и замотала головой.

— Сама отворишься, — отвечает. — Мне некогда.

Оперлась рукой о перекладину, перескочила легко через забор и побежала дальше.

Бежит, бежит — на зеленом лугу в желтых лютиках корова пасется.

— Милая девушка, — говорит корова, — подои меня. Сколько лет меня никто не доил.

Тряхнула Кейт черными волосами и замотала головой.

— Сама доись, — отвечает. — Мне некогда.

И побежала дальше. Видит, мельница на берегу красивой реки Тайн, а по ней три неспешные утки плавают да на дно за жирными червяками ныряют.

— Милая девушка, — говорит мельница, — поверни мое колесо. Сколько лет его никто не вертел.

Тряхнула Кейт черными волосами и замотала головой.

— Пусть само вертится, — отвечает. — Мне некогда.

А дело в том, что Умная Кейт с каждой минутой все больше злилась: бежала она быстро, запыхалась, мешок с гинеями тяжеленный, да и спать хочется — ведь встала-то она спозаранку.

«Не все же мне одной мучиться, — сказала она себе. — Кто нашел золотые гинеи? Я. Кто эту тяжесть долго тащил? Опять я. Так пусть дальше отец тащит.» И спрятала мешок в желоб, по которому зерно сыплется на мельничные жернова. Потом побежала к отцу и рассказала ему, какая она умная.

Проснулась старуха Клути с третьими петухами, спустилась вниз — пол не метен, очаг холодный, а на полу сажи целая горка. Поняла она, что Умная Кейт лазила метлой в трубу и нашла мешок с гинеями.

— Ты у меня за это поплатишься, — сказала ведьма и похромала в погоню.

Миновала поле Гладовран, подошла к калитке и спрашивает:

— Калитка, калитка, не видала ли мою служанку-поганку? В руках у нее кожаный мешок, а в мешке все мои золотые гинеи.

— Иди дальше, — отвечает калитка.

Ковыляет старуха по зеленому лугу в желтых лютиках, видит, корова пасется.

— Корова, корова, — спрашивает старуха, — не видала мою служанку-поганку? В руках у нее кожаный мешок, а в мешке все мои золотые гинеи.

— Иди дальше, — отвечает корова.

Дошла старуха до мельницы на берегу красивой реки Тайн, где три неспешные утки плавают да на дно за жирными червяками ныряют.

— Мельница, мельница, — говорит старуха, — не видала мою служанку-поганку? В руках у нее кожаный мешок, а в нем все мои золотые гинеи.

— Загляни ко мне в желоб.

Сунула старуха руку в желоб и нашла мешок с блестящими золотыми гинеями. Взяла старуха мешок, похромала домой и спрятала его опять в покосившуюся печную трубу.

Вернулась Кейт с отцом к мельнице, глянула в желоб, а мешка-то и нет. Поняла Кейт, что старуха Клути уже побывала здесь. Испугались они с отцом — с ведьмами шутки плохи, — собрали свои пожитки, перешли мост через красивую реку Тайн, и с той поры о них в Нортумберленде ни слуху ни духу.

В субботу старуха Клути опять приковыляла в деревню.

— Не запирайте окна и двери! — кричит. — Мне нужна честная служанка печи топить, обед варить, дом убирать, пыль подметать, мести и скрести, чтобы я могла смотреться в сковородки, как в зеркало.

На этот раз не было плута лудильщика, который так охотно послал дочь в услужение к ведьме. Потемнело лицо злой старухи, уже готово было сорваться проклятие, но тут заговорила Добрая Джанет.

— Возьми меня в служанки, — сказала она кротко. — Я согласна работать семь лет и один день за одну золотую гинею. Обещай только отпускать меня по воскресеньям домой.

Кивнула старуха Клути и похромала домой. Добрая Джанет тут же за ней отправилась; подошли они к двери, вышел на крыльцо кот Чернулин, потерся вокруг ног девушки и говорит:

— Добрая Джанет, плесни молочка в мое белое блюдечко. — И замурлыкал от удовольствия.

— Охотно плесну, — ответила Джанет и плеснула ему молочка.

— Только смотри, — сказала старуха новой служанке, — не смей лазить метлой в печную трубу. Ни в коем случае.

А кот в это время так громко замурлыкал, что Добрая Джанет не разобрала последних слов. Послышалось ей, что старуха Клути как раз велит почистить метлой печную трубу. Улыбнулась она, кивнула и стала пол подметать.

Утром проснулась Добрая Джанет с первыми петухами.

«Сегодня я пойду домой к отцу с матушкой, — радостно подумала она. — Вот только надо сперва трубу почистить». Взяла она метлу и сунула в трубу как можно дальше. Ну и конечно, выпал на пол кожаный мешок, полный блестящих гиней.

Посмотрела на золото Добрая Джанет и вспомнила, что сталось с ее деревней: дома нетоплены, дети сидят голодные, и все из-за этой ненасытной ведьмы.

«Пойду домой, спрошу отца с матушкой, что делать с золотыми гинеями», — решила она, взяла мешок и побежала через поле к калитке.

— Милая девушка, — сказала ей калитка, — отвори меня. Сколько лет меня никто не отворял.

— Охотно отворю, — ответила Добрая Джанет, открыла калитку и побежала дальше.

Видит, на зеленом лугу в желтых лютиках корова пасется и просит:

— Милая девушка, подои меня. Сколько лет меня никто не доил.

— Охотно подою, — говорит Добрая Джанет.

Присела, подоила корову и побежала дальше.

Видит, мельница на берегу красивой реки Тайн.

— Милая девушка, поверни мое колесо. Сколько лет его никто не вертел.

— Охотно поверну, — сказала Добрая Джанет.

Повернула колесо и побежала скорее домой.

А старуха Клути проснулась в то утро с третьими петухами. Спустилась вниз, видит, в очаге на поду опять горка сажи. Поняла старуха, что лазила Джанет метлой в трубу и нашла деньги.

— Ты у меня за это поплатишься, — сказала старуха и поковыляла в поле.

— Калитка, калитка, не видела мою служанку-поганку? В руках у нее кожаный мешок, а в мешке все мои золотые гинеи.

Ничего не ответила калитка, ведь Джанет отворила ее. И корова ничего не сказала, ведь Джанет подоила ее. И мельница промолчала, ведь Добрая Джанет повернула мельничное колесо.

На этом и кончилась колдовская сила старухи Клути. И превратилась она из злой ведьмы в беспомощную старушонку, которая никому не нужна и которую никто не любит.

Но так уж случилось, что судьба ее оказалась счастливее, чем она того заслуживала. Добрая Джанет с отцом и матерью разделили поровну золотые гинеи между всеми жителями деревни: ведь по справедливости это были их деньги. А узнав, что Клути больше не ведьма, а бедная одинокая старуха, дали и ей немного гиней из кожаного мешка. Добрая Джанет приносила ей иногда гостинцы — яйца, масло, молоко и вкусные жаворонки, которые пекла ее мать. Так что остаток дней старая Клути прожила мирно, не зная нужды, вместе со своим черным котом в маленьком домике, над которым по сей день торчит покосившаяся труба.

СТРОИТЕЛЬ ГОБ

Ирландская сказка

Вот вам старинная история про Гоба-строителя.

Когда великий Гоб-ан-Шор, самый искусный строитель, каких знала древняя Ирландия, да к тому же умнейший во всей Ирландии человек, за исключением, правда, его жены, — кстати, не забыть бы, что я должен кое-что рассказать вам о ней, — так вот, когда Гоб отправился в те далекие времена во Францию строить тамошнему королю дворец, он прихватил с собой и своего юного сына.

Был жаркий летний день, и оба очень устали, особенно мальчик: он был слабее и не привык путешествовать.

В полдень они достигли Круах Горма, и Гоб сказал мальчику:

— Сын мой, перенеси своего старого отца через горы!

Удивленный малыш возмутился:

— В своем ли Вы уме, отец! Не могу же я выполнить невозможное, сами знаете!

— Что ж, тогда вернемся домой, — сказал Гоб.

И они повернули домой.

На другое утро Гоб сказал сыну:

— Сегодня мы двинемся опять, да поможет нам Бог!

И они пошли.

Было жарко, и, как и накануне, когда они достигли подошвы Круах Горма, оба страшно устали. И Гоб сказал сыну:

— О сын мой, перенеси меня через горы!

Мальчик ответил:

— Отец, но Вы и впрямь потеряли весь Ваш разум. Мне самому-то, бедному, не подняться на эту гору, а еще Вас переносить!

— Ну, тогда мы снова вернемся домой, — сказал Гоб.

И они опять повернули домой.

В эту ночь, когда Гоб уже лег, мать спросила сына:

— Вот уже два утра подряд вы с отцом отправляетесь во Францию, но каждый вечер возвращаетесь назад. Что это значит?

— Мама, — отвечал сын, — мне кажется, наш отец совсем сошел с ума. Каждый раз, когда мы достигаем Круах Горма и я просто валюсь с ног от усталости, этот человек, ты только представь себе, просит меня, слабого и маленького, перенести его через горы!

— О мой мальчик, — говорит ему мать, — прежде чем ты сможешь выйти в большой мир, тебе надо еще многому научиться. Завтра утром твой отец опять тронется с тобою в путь, и произойдет опять все то же самое, лишь только вы достигнете Круах Горма. И когда он попросит тебя перенести его через горы, ты начни ему рассказывать «Лесную кукушку» или «Королеву Одинокого острова», или «Принцессу с Холма-на-краю-света» — словом, любую из прекрасных ирландских сказок, какие я по вечерам рассказывала тебе. Рассказывай и продолжай идти, увидишь, что будет!

Сын пообещал матери исполнить все, как она посоветовала. И когда на другой день они подошли к Круах Горму и Гоб опять попросил: «О мой сын, перенеси меня через горы!» — мальчик, словно не расслышав его просьбы, спросил:

— Отец, Вы когда-нибудь слышали сказку про трех сыновей ирландского короля, которые решили украсть дочь арабского шейха?

— Слышал, — ответил старик, — но мог бы слушать еще много раз.

И мальчик стал рассказывать ее с начала и до конца, эту милую-милую сказку, с тем же упоением, с каким рассказывала когда-то его мать. И когда он произнес последние чудесные слова этой длинной-предлинной истории, старый отец поднял глаза и посмотрел сначала вперед, потом назад, потом вверх и вниз: Круах Горм был уже позади!

— О мой мальчик! — воскликнул Гоб. — Ты сын своей матери! Сегодня ты так легко перенес нас обоих через горы.

Что ж, по правде говоря, и меня самого наши чарующие старинные сказки не раз переносили через горы, иногда такие неприступные!

И вас, мои читатели, кому добрую половину своей жизни приходилось ломать стену житейских трудностей, я приглашу, когда к вам придет очередная бессонница, на трехнедельные каникулы в зачарованные холмы и долины тех самых магических гор, которые сделали меня новым человеком, — в страну наших сказок, страну королей и королев, поэтов и пророков, ученых и колдунов, умных жен и глупых мужей, а может быть, даже и фей, и привидений, и говорящих птиц, и зверей (которые говорят куда умнее, чем иные люди). Чтобы скоротать время, я, быть может, нет-нет да исполню для вас услаждающие душу стихи и непременно расскажу вам с полсотни восхитительных сказок.

Наверное, вы и не знаете, что среди всевозможных духов встречаются такие, которых зовут у нас ухажерами. В облике простого смертного, притом весьма недурного собой, ухажер поджидает на пустынном вересковом болоте хорошенькую девушку и начинает за ней ухаживать. И если она, неразумная, позволит ему себя поцеловать, ее ждет вечное проклятие и смерть, а душа ее улетит за возлюбленным в его волшебную страну.

Мойра Манахан, сейчас уже увядшая, сгорбленная и седая, но когда-то носившая прекрасное имя — Цветущая Ветка Долины Эйни, Мойра в дни своей цветущей молодости повстречала вот такого ухажера, но по Божьей милости, избежала рокового поцелуя. И все же, когда он ухаживал за ней («Ах, ни один ирландский парень не шептал мне на ушко таких сладких и обольстительных слов!» — вздыхала она потом), он снял с пальца кольцо и дал ей взглянуть через него на зачарованный мир. И она увидела танцующих и резвящихся эльфов и шестьдесят прекрасных юношей, играющих в пятнашки посреди дивной зеленой долины.

— Ах! — воскликнула в восторге Мойра, рассказывая мне свою историю. — Ах! после того, что я там увидела, ни одно зрелище у нас на земле уже не радовало меня!

Без всякого злого намерения или пагубных последствий я дам и вам поглядеть через это волшебное кольцо, и когда вы хоть краешком глаза увидите волшебную страну народной фантазии, она вас покорит куда больше, чем все услады вашей светской жизни. А если я ошибаюсь, я прокляну того гуся, чьим пером написал здесь это обещание, и поджарю его на костре, чтобы отомстить за вас.

Так слушайте!

ЖЕНА ГОБА

Ирландская сказка

Было бы просто стыдно, рассказав вам, как я это сделал недавно, о великом Гобе, не вернуться к нему опять, чтобы доказать вам: каким бы мудрым он ни был, все равно он оказался не умнее своей жены. За истинную мудрость и чтут ее память.

Отец Гоба, еще до того как тот прославился своей мудростью, решил с его матушкой, что юноше пришло время жениться. И он отправился вместе с самим Гобом вокруг Ирландии, чтобы найти девушку, которая не уступала бы по уму представителям семьи, в какую должна была потом войти.

Каждой избраннице старик задавал три вопроса, чтобы проверить и оценить ее ум.

Как отличить верхний конец ободранного ивового прутика от нижнего, если сам прутик всего двенадцати дюймов в длину и с обоих концов одинаковой толщины?

Кто сумеет отвести на ярмарку в Бэллинслое целое стадо овец и вернуть обратно и стадо, и его стоимость?

Если я велю Вам катить меня на колеснице из Коннахта ко двору верховного короля в Таре, насколько Вы приблизитесь к краю пропасти в Круханских горах, но так, чтобы никто из нас не испытывал беспокойства?

Все девушки гордо заявили, что первые два вопроса неразрешимы, и не дали заманить себя в эту ловушку. Что же касается третьего, то каждая старалась превзойти остальных в искусстве управлять колесницей и называла, в скольких дюймах от пропасти она сумеет проехать: кое-кто из них всего в полдюйме или даже в четвертой доле, а одна, — она уже считала себя победительницей, — заявила, что станет насвистывать джигу, когда будет проезжать от пропасти на расстоянии всего в полволоска!

И только одна-единственная девушка, мудрая и остроумная, ответила на все три вопроса. Она-то и стала женой Гоба.

Она распознала концы прутика, бросив его в реку: нижний, более тяжелый конец, лег по течению, а верхний, более легкий, смотрел в обратную сторону.

Она отвела на ярмарку в Бэллинслое стадо овец, продала их руно, — ведь это главная их ценность, — и вернула хозяину и овец и их стоимость.

Ну, а колесницей она управляла умнее всех: объезжала каждую пропасть как можно дальше, сколько позволяла ей ширина дороги.

— Ты будешь достойной женой моему сыну, — молвил старик.

И в самом деле, она оказалась достойной, что сумела доказать не один раз. Вот как она перехитрила самого короля испанского.

Это случилось в то время, когда сей правитель, самый тщеславный из всех правителей на земле, решил воздвигнуть дворец, который бы затмил все другие дворцы на свете. А для этого в Испанию пригласили единственного человека, который сумел бы осуществить его замыслы, — великого Гоб-ан-Шора.

Не доверяя королям и их затеям, жена Гоба не хотела его отпускать. Но Гоб, польщенный и гордый такой честью, не дал себя задержать. Тогда она сказала ему:

— Раз ты все-таки уезжаешь, я тебя очень прошу, запомни: когда ты прибываешь ко двору великого человека, заводи сразу же близкую дружбу с женщинами, живущими там. Не пренебрегай даже судомойкой! И ты будешь частенько получать полезные сведения. Если ты знаешь, о чем думает судомойка, ты узнаешь и то, о чем думает ее господин. Ночью король рассказывает свои секреты королеве. Утром королева рассказывает их своей прислужнице. Та, не теряя времени, передает их поварихе. И вот еще не настала новая ночь, а уже все великие секреты становятся тайной любой женщины в пределах одной мили от замка.

Гоб запомнил наставление жены, и, еще до того, как работа его дошла до середины, он уже знал от придворных служанок, что в ту самую минуту, когда он полностью закончит новый дворец, его ждет смерть. Король хотел быть уверен, что Гоб никогда не построит другому королю дворец, который превзошел бы его собственный. Но Гоб помалкивал, пока новое здание — самое величественное, какое ему приходилось когда-либо воздвигать, — не было завершено до последнего камешка.

— Готово? — спросил король.

— Готово, — ответил Гоб.

— Ну как, удалось? — спрашивает король.

— Величайшая удача в моей жизни! — отвечает Гоб. — Только вот малость…

— Что такое?

— Подойдите сюда и взгляните, — говорит Гоб, приглашая короля подойти вплотную к стене, у которой стоял сам. — Вы замечаете, что, начиная с середины и дальше вверх, эта стена имеет наклон? Ваш каменщик оказался небрежен.

— Клянусь небом, Вы правы! — воскликнул король, и немудрено: попробуйте встать вплотную к любому высокому строению и посмотреть вверх, вам тоже покажется, что оно наклонилось. — И ведь этого не исправить, не разрушив здания!

— Исправить я могу, — говорит Гоб. — К счастью, незадолго до приезда сюда, я изобрел инструмент как раз для такого вот случая. Завтра же утром я отправляюсь за ним к себе в Ирландию!

— Только не Вы сами! — говорит осторожный король. — Ваша жизнь слишком драгоценна для всего мира и человечества, и я не могу Вам позволить рисковать ею в бушующем море в этакую погоду. Я пошлю моего слугу!

— Но инструмент этот очень ценный, и моя жена не доверит его ни одному слуге, — возразил Гоб.

— Тогда я пошлю главного начальника моей личной охраны, — говорит король.

— Все равно она отдаст его только мне, — говорит Гоб.

— Я Вас не выпущу, клянусь небом! — воскликнул король.

— Только мне! — И вдруг Гоба осенило: — Мне или сыну самого короля.

— Тогда поедет мой собственный сын и наследник! — молвил король. — Назовите мне этот инструмент, который сын мой — радость моего сердца — должен попросить у Вашей жены.

Подумав всего секунду, Гоб ответил:

— Инструмент, который он должен попросить у моей жены, называется Кор-ан-агойд-хэм.

Это название — Кор-ан-агойд-хэм — Гоб только что сам придумал. Если перевести его с гэльского, оно означало «крюки-веревка» и годилось не только для названия инструмента, которым можно было выполнить эту работу, но и намекало на темные замыслы короля. Гоб надеялся, что его умная жена поймет, когда услышит его просьбу, что в ней кроется загадка, и разгадает ее.

Когда к жене Гоба вошел не ее муж, а сын испанского короля, у нее сразу зародилось подозрение. А как только она услышала, что муж ее ждет крюк и веревку, у нее и вовсе не осталось сомнений, что он попал в западню.

И она решила отплатить вероломному королю тем же.

— Ну что же, принц, — сказала она, поднимая крышку большого сундука, стоявшего в кухне, — наклонитесь — и на дне этого сундука Вы найдете то, за чем прислал Вас мой муж.

И когда он перегнулся через край сундука, она взяла его за ноги и столкнула вниз, потом захлопнула крышку и заперла сундук. А в Испанию отправила весточку, что они получат назад в трепетные объятия своего возлюбленного наследного принца в тот самый час, когда вернется домой ее муж.

И конечно: и ее муж и их принц благополучно оказались на своих местах в самом скором времени.

В старину говорили:

Когда ищешь себе жену, глаза можешь оставить дома, но уши прихвати с собой.

ВОЛШЕБНАЯ ПЕЩЕРА

Шотландская сказка

Много есть историй — всех и не упомнишь — о волынщиках, которые попадали в незнакомые пещеры и больше не возвращались. Две такие истории я вам расскажу. В первой речь пойдет об Аласдэре Бэне с острова Скай, юноше из знаменитой семьи волынщиков Маккримон.

Однажды Аласдэр Бэн сушил на горе папоротник для подстилок на зиму. Как всегда, он захватил с собой волынку, чтобы поиграть после работы. Но солнце так припекало, что он скоро устал и с удовольствием прилег на мягкий мох отдохнуть.

Вскоре он заснул, и приснилась ему тихая речка: на камешке у воды сидит черный дрозд и поет, глядя на свое отражение. Когда Аласдэр проснулся, песня водяного дрозда все еще звучала у него в ушах. Рядом с юношей лежала его любимая волынка, и захотелось ему сыграть мелодию, которую он слышал во сне. «Ничего, — сказал он себе, — как только разучу песню, еще усерднее примусь за работу». Едва он начал играть, как ветер стих и произошло что-то странное: с громким треском гора разверзлась, и глазам Аласдэра предстала глубокая, темная пещера.

Какой юноша устоит перед соблазном заглянуть в пещеру! Страшно стало Аласдэру, но пещера влекла его с необычайной силой. Эхо повторяло и изменяло звуки его волынки в гулкой глубине, и еще чудеснее звучала мелодия. Юноша смело шагнул в пещеру и дошел до поворота. Вдруг стало совсем темно. Аласдэр оглянулся и увидел, что гора закрылась; солнечный свет исчез. Страх снова охватил юношу, и он стал поспешно искать выход. Но в темноте он натыкался на стены; откуда-то сверху капала вода. Наконец утомленный Аласдэр присел отдохнуть. Вскоре он услышал топот маленьких ножек. Появился свет, и он увидел перед собой крошечных гномов.

— Долго ты не приходил, Аласдэр Бэн, — пропищали они своими пронзительными голосками, — но мы рады тебе.

Они повели его в глубь горы, освещая путь фонариками, и вошли в огромный зал. На стенах горели факелы. На золотом троне сидела дева редкой красоты, а перед ней — стол со всякими яствами. Никогда не видел он девушки прекраснее.

— Входи, Аласдэр Бэн, — приветливо сказала она, — отведай наших кушаний, а потом сыграешь нам на своей волынке, а мы станцуем.

Когда пир закончился, Аласдэр начал играть. Гномы скакали вокруг него на своих неутомимых ножках. Факелы стали меркнуть, пальцы у юноши болели, но он не переставал играть: чары, околдовавшие его, не давали ему остановиться.

Тем временем дома хватились Аласдэра. Искали его и в долинах, и в горах, и на топких болотах, но, кроме папоротника, который он положил сушить на склоне горы, над полем своего отца, не осталось от него никаких следов. Иногда людям чудилось, что ветер доносит звуки его волынки, временами мелодия слышалась словно из-под земли. А матери его часто казалось, что слабая музыка раздается из-под очага… Но Аласдэр не возвращался, и она горько оплакивала пропавшего сына…

Аласдэр не знал, долго ли он играл. Но настало время, когда пальцы его перестали двигаться.

— Рад бы служить тебе, волшебная королева, — сказал он устало, — но больше играть я не в силах. И он упал без сознания возле трона. Свет тотчас погас, гномы и дева исчезли, а когда Аласдэр Бэн поднял голову, он увидел, что снова лежит на склоне горы.

Утром он подошел к своему дому. Вокруг выросли деревья, появился высокий забор, которого не было прежде. Сгорбленная старушка доставала воду из колодца. Она посмотрела на высокого незнакомца и спросила, кто он такой.

— Ваш сын, матушка, — воскликнул он, обнимая ее, — Аласдэр Бэн. Вчера я пошел сушить папоротник и заснул на горе, и приснился мне странный сон. Как хорошо, что я снова дома! Но что случилось с Вами, матушка, и почему здесь так все изменилось?

Старушка с трудом узнала своего сына в бородатом страннике. Долго ждала она его возвращения, дни складывались в месяцы, месяцы в годы, и так прошло десять лет. Но когда она выслушала удивительную историю о гномах, танцевавших внутри горы под его музыку, она все поняла и заплакала от радости.

Аласдэр дожил до глубокой старости и стал знаменитым музыкантом, но никогда больше не играл он странной песни маленького водяного дрозда, которую слышал во сне.

ДЖЕК И ЗОЛОТАЯ ТАБАКЕРКА

Английская сказка

В доброе старое время, не в мое, не в твое, да и в неведомо чье, жили посреди большого леса старик со старухой. Был у них единственный сын, который никогда никого, кроме отца с матерью, не видал, хотя и знал, что другие люди существуют на свете, читал про них в книгах, которых много было в отцовском доме.

Вот раз ушел отец в лес дрова рубить, Джек и говорит матушке, что хочет пойти в чужие края — людей посмотреть, себя показать.

— Что я здесь вижу-то, лес да лес кругом. Так и ума лишиться недолго.

— Ладно, мой бедный сын. Иди, коли хочешь. Так, видно, тебе на роду написано, — молвила матушка. — Но сначала ответь, что выбираешь: маленький пирожок на дорогу с материнским благословением или большой без благословения?

— Вот задала задачу! — удивился Джек. — Испеки мне пирог побольше. Путь не близкий, живот от голода подведет.

Испекла мать большой пирог, проводила сына. А сама забралась на крышу, смотрит ему вслед, а благословить не может.

Шел Джек по лесу, шел и встретил отца.

— Ты куда собрался, мой бедный сын?

Ответил Джек отцу то же, что и матери.

— Ладно, — согласился отец, — что с тобой сделаешь. Хоть и не хочется тебя отпускать, но раз уж ты решил идти — иди. Так видно, тебе на роду написано.

Пошел Джек дальше, слышит, отец кличет. Вернулся Джек, отец и говорит:

— Ты, гляжу, выбрал большой пирог. Нелегко тебе будет без материнского благословения. Многие беды ждут тебя впереди. — И с этими словами вынул из кармана золотую табакерку. — Вот возьми мою табакерку, положи в карман и не открывай, пока не будет тебе грозить неминучая гибель. Табакерка тебе поможет.

Взял Джек табакерку, положил в карман и пошел дальше. Долго ли, коротко шел, дело к вечеру, устал, проголодался, от пирога одни крошки остались. Совсем стемнело, и дороги-то под ногами не разберешь. Вдруг видит, вдали огонек светится. Пошел туда, постучал с заднего крыльца, отворила дверь служанка и спрашивает, что ему надобно. Ночь на дворе, отвечает Джек, не найдется ли для него местечка переночевать. Пустила его служанка в дом, посадила к очагу, принесла хлеба с мясом и молока. Ест Джек, пьет, у огонька греется.

Спустилась вниз хозяйская дочь, увидела Джека и полюбила его с первого взгляда. И Джек ее полюбил. Побежала девушка к отцу и говорит: сидит у них на кухне прохожий, собой пригожий; тотчас и хозяин к нему вышел, спрашивает, какую работу Джек может делать. А Джек, простая душа, отвечает:

— Какую дадите, ту и сделаю.

Он-то подумал, задаст ему хозяин что-нибудь по дому сделать. А хозяин говорит:

— Ну коли так, вот тебе работа! Завтра утром в восемь часов, ни раньше ни позже, пусть у меня под окнами море плещется, по нему корабли плавают, пусть самый большой из пушек палит в мою честь и пусть от их залпов подломится ножка кровати, в которой спит моя младшая дочь. Не сослужишь эту службу, своей жизнью поплатишься.

— Ладно, — сказал Джек. — Так и быть, сослужу тебе эту службу.

И пошел спать, почти до восьми часов утра проспал. Проснулся и сразу про золотую табакерку вспомнил, даже испугаться как следует не успел. «А ведь, пожалуй, ближе к смерти и быть не может», — сказал он себе, сунул руку в карман и вынул отцовскую табакерку. Открыл табакерку, и выскочили из нее три рыжих гнома.

— Что тебе сделать, приказывай! — говорят они Джеку.

— Пусть под окнами дома море плещется, по нему корабли плавают, пусть самый большой из пушек палит и пусть от их залпов подломится ножка кровати, в которой спит младшая дочь моего хозяина.

— Будет исполнено, — отвечают рыжие гномы, — можешь дальше спать, ни о чем не думать.

Только пробило восемь утра, как — бах! бах! — палит из пушек самый большой корабль. Вскочил Джек с постели, глянул в окно, да так и ахнул — плещется под окошком море, по нему корабли ходят, а ведь он, кроме леса да отцовского дома, ничего в жизни не видел.

Оделся Джек и спустился вниз. Идет и смеется, горд, что так славно работа сделана.

— Что ж, молодой человек, — говорит хозяин. — С этой работой ты справился. Идем, попотчую тебя, а потом задам еще две работы. Справишься — бери мою младшую дочь в жены.

Завтракает Джек, любуется хозяйской дочерью, да и она им.

Позавтракали, и задал хозяин Джеку вторую работу: к восьми утра повалить все деревья вокруг дома на много миль.

Справился Джек и с этой работой. Похвалил его хозяин и задает новую задачу:

— А теперь вот что сделай — последняя это работа, больше не будет. Построй мне в одну ночь замок на двенадцати золотых столбах, чтобы перед ним полк солдат маршировал и генерал ими командовал.

— Ладно, сделаю, — согласился Джек.

Утром проснулся хозяин: исполнил Джек и эту работу. Сыграли свадьбу, но, увы, худшее-то впереди было.

Устроил хозяин большую охоту: знать понаехала со всего королевства — зверя пострелять, да вместе с тем и на замок подивиться. Была у Джека теперь красивая лошадь и алый камзол, чтобы скакать на охоте. Утром надел он этот камзол, а табакерку-то забыл переложить. Стал слуга убирать платье Джека, пощупал карманы жилетки, вынул золотую табакерку, открыл — оттуда три рыжих гнома выскочили и говорят: «Что тебе сделать, приказывай!» А слуга был малый не промах:

— Возьмите этот замок и отнесите его далеко-далеко за синее море.

— Будет исполнено, — отвечают три рыжих гнома. — И ты с нами отправишься?

— А то как же!

— Ну так идем, — сказали гномы и унесли замок далеко за синее море.

Вернулась охота домой, глядь, а замка на двенадцати золотых столбах и нет. Очень огорчились гости, особенно те, что не успели замком полюбоваться. Разгневался хозяин и сказал Джеку: не видать ему больше молодой жены, раз такой обман вышел. Джек, конечно, не соглашается. Долго судили да рядили, как с Джеком быть, и порешили дать ему сроку год и один день, чтобы нашел он замок и вернул на место. Сел Джек на доброго коня, взял с собой денег побольше и поскакал куда глаза глядят.

Едет бедняга Джек по горам, по долам, по равнинам и холмам, по дремучим лесам, по овечьим тропам, ищет пропавший замок. Так далеко заехал, ни в сказке сказать, ни пером описать. И вот приехал он в такое место, где жил Мышиный король. Хотел Джек войти, а у ворот мышата на страже, не пускают.

— Где здесь король живет? — спрашивает Джек одного мышонка. — У меня к нему дело.

Послал этот мышонок другого проводить чужестранца.

Увидел Мышиный король Джека, пригласил к себе и стал спрашивать, кто таков, куда путь держит. Рассказал ему Джек всю правду: потерял он замок на двенадцати золотых столбах и вот скачет теперь по белу свету, ищет пропажу, а сроку ему дали всего год и один день. Не слыхал ли что король про его замок?

— Нет, — отвечает Мышиный король, — не слыхал. Но ведь я — король всех мышей земли. Созовем завтра моих подданных и спросим, не знают ли они, где твой замок.

Накормили Джека и спать уложили. А утром все вместе отправились в поле. Сбежались туда мыши со всей земли. Спрашивает их король, не знают ли они, где стоит чудесный замок на двенадцати золотых столбах.

— Не знаем, — ответили мыши.

Говорит тогда Мышиный король Джеку:

— Есть у меня два брата. Один — король всех лягушек. Другой — король всех птиц небесных. Поезжай к ним, может, они о твоем замке слыхали. Коня пока оставь у меня, я тебе другого дам. Отвезешь моему брату, королю всех лягушек, этот сладкий пирог, он и поймет, кто тебя послал. Да не забудь, скажи, что я здоров и хочу с ним повидаться.

Пожали они друг другу руки, и отправился Джек в страну Лягушачьего короля.

Выезжает из ворот, а мышонок-караульный просит взять его с собой.

— Нет, — отвечает Джек. — Не могу. Рассердится на меня Мышиный король.

— Возьми, тебе лучше будет, — говорит мышонок. — Вот увидишь, я тебе пригожусь.

— Ладно, полезай в карман.

Взбежал мышонок по ноге коня, конь даже не взбрыкнул; взял Джек мышонка, сунул в жилетный карман и пустился в страну Лягушачьего короля.

Долго ли, коротко ли, приехали наконец в Лягушачье королевство. У ворот на страже лягушонок с ружьем через плечо, никого не пускает. Сказал Джек, что едет по делу к королю всех лягушек, открыл страж ворота, и подъехал Джек к королевскому крыльцу. Вышел король и спрашивает, по какому делу Джек в его королевство пожаловал. Рассказал ему Джек все как есть с самого начала.

— Ладно, — говорит король всех лягушек. — Входи, гостем будешь.

Угостили Джека на славу и спать уложили. Утром кликнул король клич лягушачьим голосом, прискакали лягушки со всех луж, болот и прудов. Спрашивает король, не знают ли они что про чудесный замок на двенадцати золотых столбах.

— Ква-ква-ква, — сказали лягушки, — ничего не знаем про такой замок.

Дал Лягушачий король Джеку другого коня и сладкий пирог для старшего брата, короля всех птиц небесных. И пустился Джек в путь. Выезжает из ворот, а лягушонок-караульный просится с Джеком. Джек сперва помотал головой, а потом взял и сунул лягушонка в карман.

Скачут они, скачут, в три раза дольше пришлось скакать. Наконец подъехали к Птичьему королевству. На воротах стражем сокол стоит; увидел Джека, пропустил и словом не обмолвился. Выслушал Джека Птичий король и говорит:

— Ладно, спросим завтра утром моих птиц, не знают ли они что про твой замок.

Отвел Джек коня в конюшню, поужинал и лег спать. Проснулся утром, и пошли они с королем в поле. Кликнул король клич птичьим голосом, слетелись на поле птицы со всего белого света. Спрашивает их Птичий король:

— Не видали где-нибудь замок на двенадцати золотых столбах?

— Не видали, — отвечают птицы.

— А где, — спрашивает король, — орел — могучая птица?

Послали за орлом в поднебесье двух мелких пташек; долго ждали, наконец летит орел — могучая птица, торопится, весь в испарине.

— Не знаешь ли ты, где замок на двенадцати золотых столбах? — спрашивает король.

— Как не знать, сейчас оттуда, — отвечает орел.

— Видишь, какое дело, замок тот потерял наш гость по имени Джек. Возьми его и летите вместе обратно.

Сел Джек на орла, ухватился покрепче за перья, и полетели они далеко-далеко за синее море. Летят, летят, вот уж и замок виден. Стали думать, как золотую табакерку достать.

А мышонок и говорит:

— Спустите меня вниз, я и достану.

Прошмыгнул мышонок в покои замка и унес табакерку; правда, когда по лестнице бежал, обронил ее и чуть было не попался. Выскочил мышонок из замка и давай смеяться от радости.

— Принес табакерку-то? — спрашивает Джек.

— А как же, — отвечает мышонок.

Полетели они обратно. Летят все четверо над синим морем, тут Джек, мышонок и лягушонок давай табакерку вертеть. Вертели, вертели да и уронили в море.

— Не расстраивайтесь, — говорит лягушонок, — этому горю я помогу, опустите меня в воду и подождите.

Опустили его в воду; не было лягушонка три дня и три ночи; вынырнул наконец, голову из воды высунул.

— Достал? — спрашивают все трое.

— Нет еще, — отвечает лягушонок.

— А зачем вынырнул?

— Воздуха побольше набрать.

И опять нырнул в глубину. Еще день и ночь не было лягушонка. А наутро вынырнул — в лапках золотая табакерка блестит.

Потеряли на море четыре дня и летят дальше — через синие моря, через высокие горы; прилетают наконец ко дворцу короля всех птиц небесных. Доволен и горд король, что нашли они замок на двенадцати золотых столбах, сердечно встретил гостей. Открыл Джек золотую табакерку и велел трем рыжим гномам возвращаться обратно — принести ему замок на двенадцати золотых столбах.

— И пожалуйста, — добавил Джек, — как можно быстрее.

Отправились три рыжих гнома в путь. Вот уж и замок виден. Подождали, пока хозяева уедут на бал со всеми домочадцами, отдохнули немного, назад собираются. А во всем замке только горничная с кухаркой остались. Три рыжих гнома и говорят им:

— Что хотите — с нами лететь или здесь остаться?

— С вами лететь.

— Тогда бегите скорее наверх.

Едва успели добежать до большой гостиной, хозяева возвращаются. Да только уж поздно было. Взлетел замок в небо с быстротой молнии, забегали хозяева, кричат, руками машут, а ничего сделать не могут. Помахали им в ответ кухарка с горничной, и замка как не бывало. Девять дней летел замок обратно. Скучно без дела лететь, да был в замке большой орган. А самый младший гном умел, к счастью, играть на нем. Горничная с кухаркой за певчих сошли. Заиграл орган, запели горничная с кухаркой. И вот какой забавный случай вышел.

Слышат два старших гнома нестройность в пении, полез один вверх по трубе причину поискать. А это, оказывается, горничная с кухаркой не поют, а хохочут — уж больно смешно на рыжего органиста смотреть: растопырил маленькие ручки и ножки, тянется изо всех сил к басам да еще ночным колпаком помогает — рыжие гномы ведь с колпаками ни днем ни ночью не расстаются. Хохочут кухарка с горничной, заливаются: отродясь ничего смешнее не видели. Оттого и пение нестройное получилось.

И ведь едва не погибли, бедняжки: замок от сотрясения накренился и чуть не упал в море на самой глубине.

И вот наконец после столь приятного путешествия возвратились они ко двору Птичьего короля. Увидел король замок, даже руками всплеснул от восхищения, поднялся внутрь по золотой лестнице, обошел все покои, глядит не наглядится — век бы из замка не ушел. Но назначенный срок был уже на исходе. Сильно Джек по своей жене соскучился, открыл табакерку и отдал трем рыжим гномам новое повеление: в восемь часов утра переправить его вместе с замком в страну Лягушачьего короля. Побудут они там и дальше отправятся, в гости к Мышиному королю. А там гномы получат новый приказ.

Попрощался Джек с Птичьим королем, ото всей души поблагодарил за гостеприимство и помощь. И пустились они в обратный путь.

Вот уж и двор Мышиного короля. Оставили у него замок. Пересел Джек на своего коня и поскакал домой, поглядеть хочет, ждут ли его дома, вспоминает ли о нем молодая жена.

Скачет он, скачет, и стал его сон одолевать — еще бы, три дня и три ночи с королями пировал-веселился. Так и сбился бы Джек с пути, да рыжие гномы-то начеку, вот он и доскакал до дому благополучно. Соскочил с коня, еле на ногах держится, а его не принимают, видеть не хотят, раз вернулся без замка. И что хуже всего — не вышла к нему молодая жена, не смеет противиться родительской воле.

— Ладно, — говорит Джек, — посмотрим, что вы завтра скажете.

А назавтра как раз и кончался срок. Открыл Джек золотую табакерку, и перенесли его рыжие гномы обратно в Мышиное царство. Наутро простился он с королем всех мышей, поблагодарил за приют, за ласку и велел гномам тотчас отнести замок домой. Глазом не успел моргнуть — стоит замок на двенадцати золотых столбах, где ему и быть положено.

Вышла молодая жена навстречу, а на руках у нее веселый толстый младенец — первенец Джека. Обрадовался Джек, устроили тут пир горой, и стали все вместе жить-поживать и добра наживать.

Пещера Короля Артура

НОКГРАФТОНСКАЯ ЛЕГЕНДА

Ирландская легенда

В плодородной долине Эхерлоу у самого подножия хмурых Голтийских гор жил некогда один бедный человек. На спине у него был такой большущий горб, что казалось, будто ему на плечи посадили другого человека. А голова у него была такая тяжелая, что, когда он сидел, подбородок его покоился на коленях, как на подпорке. Крестьяне даже робели при встрече с ним в каком-нибудь уединенном месте. И хотя бедняга был безобидным и невинным, как младенец, выглядел он таким уродом, что его с трудом можно было принять за человека, так что даже некоторые дурные люди рассказывали про него всякие небылицы.

Говорили, будто он хорошо разбирается в травах и умеет ворожить. Но что он действительно хорошо умел делать, это плести из соломы и тростника шляпы да корзины. Этим он и зарабатывал себе на жизнь.

Лисий Хвост, — так прозвали его, потому что он прикалывал к своей соломенной шляпе веточку «волшебной шапочки», или лисохвоста, — всегда получал лишний пенни по сравнению с другими за свои корзины, и, может, именно поэтому некоторые завистники рассказывали про него всякие небылицы.

Как бы там ни было, а в один прекрасный вечер возвращался он из городишка Кахир по направлению в Каппаг, и, так как коротышка Лисий Хвост шел очень медленно, — ведь на спине у него был большущий горб, — уже совсем стемнело, когда он добрел до старого Нокграфтонского холма, расположенного по правую сторону от дороги.

Он устал и измучился, а тащиться надо было еще очень далеко, всю бы ночь пришлось шагать, — просто в отчаянье можно было прийти от одной мысли об этом. Вот он и присел у подножия холма отдохнуть и с грустью взглянул на луну.

Вскоре до его слуха донеслись нестройные звуки какой-то дикой мелодии. Коротышка Лисий Хвост прислушался и подумал, что никогда прежде не доводилось ему слышать столь восхитительной музыки. Она звучала как хор из нескольких голосов, причем один голос так странно сливался с другим, что казалось, будто поет всего один голос, и однако же все голоса тянули разные звуки. Слова песни были такие:

Да Луан, Да Морт,

Да Луан, Да Морт,

Да Луан, Да Морт.

Понедельник, Вторник,

Понедельник, Вторник,

Понедельник, Вторник.

Затем коротенькая пауза, и опять с начала все та же мелодия.

Лисий Хвост затаил дыхание, боясь пропустить хоть одну ноту, и внимательно слушал. Теперь он уже явственно различал, что пение доносилось из холма, и, хотя вначале музыка так очаровала его, постепенно ему надоело слушать подряд все одну и ту же песню без всяких изменений.

И вот, воспользовавшись паузой, когда Да Луан, Да Морт прозвучало три раза, он подхватил мелодию и допел ее со словами:

Агуш Да Дардиин

И Среда.

И так он продолжал подпевать голосам из холма — Понедельник, Вторник, а когда снова наступила пауза, опять закончил мелодию со словами: «И Среда».

Эльфы Нокграфтонского холма, — а ведь это была песня эльфов, — пришли просто в восторг, когда услышали добавление к своей песенке. И тут же решили пригласить к себе простого смертного, который настолько превзошел их в музыкальном искусстве. И вот коротышка Лисий Хвост с быстротою вихря слетел к ним.

Восхитительная картина открылась его глазам, когда он, подобно легкой пушинке в кружащемся вихре, спустился внутрь холма под звуки дивной музыки, лившейся в такт его движению. Ему воздали величайшие почести, так как сочли его лучшим из лучших музыкантов, и оказали сердечный прием, и предлагали все, что только ему угодно, окружили его заботливыми слугами — словом, так за ним ухаживали, точно он был первым человеком в стране.

Вскоре Лисий Хвост увидел, как из толпы эльфов вышла вперед большая процессия, и, хотя приняли его здесь очень любезно, ему все же сделалось как-то жутко. Но вот от процессии отделилась одна фея, подошла к нему и молвила:

Лисий Хвост! Лисий Хвост!

Слово твое — к слову,

Песня твоя — к месту,

И сам ты — ко двору.

Гляди на себя ликуя, а не скорбя:

Был горб, и не стало горба[6].

При этих словах бедный коротышка Лисий Хвост вдруг почувствовал такую легкость и такое счастье — ну хоть с одного скачка допрыгнет сейчас до луны. И с неизъяснимым удовольствием увидел он, как горб свалился у него со спины на землю. Тогда он попробовал поднять голову, но очень осторожно, боясь стукнуться о потолок роскошного зала, в котором находился. А потом все с большим удивлением и восхищением стал снова и снова разглядывать все предметы вокруг себя, и раз от разу они казались ему все прекраснее и прекраснее; от этого великолепия голова у него пошла кругом, в глазах потемнело, и наконец он впал в глубокий сон, а когда проснулся, давно уже настал день, ярко светило солнце и ласково пели птицы. Он увидел, что лежит у подножия Нокграфтонского холма, а вокруг мирно пасутся коровы и овцы.

И первое, что Лисий Хвост сделал, — конечно, после того, как прочел молитву, — завел руку за спину — проверить, есть ли горб, но от того не осталось и следа. Тут Лисий Хвост не без гордости оглядел себя — он стал этаким складненьким шустрым крепышом. И, мало того, он еще обнаружил на себе совершенно новое платье и решил, что это, наверное, феи сшили ему.

И вот он отправился в Каппаг таким легким шагом да еще вприпрыжечку, словно всю свою жизнь был плясуном. Никто из встречных не узнавал его без горба, и ему стоило великого труда убедить их, что он — это он, хотя, по правде говоря, то был уже не он, во всяком случае по внешности.

Само собой, история про Лисий Хвост и его горб очень быстро облетела всех и вызвала всеобщее удивление. По всей стране, на много миль вокруг, все — и старый и малый — только и знали, что говорили об этом.

И вот в одно прекрасное утро, когда довольный Лисий Хвост сидел у порога своей хижины, к нему подошла старушка и спросила, не укажет ли он ей дорогу в Каппаг.

— Зачем же мне указывать Вам туда дорогу, добрая женщина, — сказал Лисий Хвост, — если это и есть Каппаг. А кого вам здесь нужно?

— Я пришла из деревни Диси, — отвечала старушка, — что в графстве Уотерфорд, чтобы повидаться с одним человеком, которого зовут Лисий Хвост. Сказывают, будто феи сняли ему горб. А видишь ли, у моей соседушки есть сын, и у него тоже горб, который будто доведет его до смерти. Так вот, может, если б ему попользоваться тем же колдовством, что и Лисий Хвост, у него бы горб тоже сошел. Ну, теперь я все тебе сказала, почему я так далеко зашла. Может, про это колдовство все разузнаю, понимаешь?

Тут Лисий Хвост все в подробностях и рассказал этой женщине, — ведь парень он был добрый, — и как он присочинил конец к песенке нокграфтонских эльфов, и как его горб свалился у него со спины, и как в придачу он еще получил новое платье.

Женщина горячо поблагодарила его и ушла восвояси, счастливая и успокоенная. Вернувшись назад в графство Уотерфорд к дому своей кумушки, она выложила ей все, что говорил Лисий Хвост, и вот они посадили маленького горбуна на тележку и повезли его через всю страну.

А надо вам сказать, что горбун этот с самого рождения был дрянным и хитрым человечком.

Путь предстоял длинный, но женщины и не думали об этом, только бы горб сошел. И вот к самой ночи они довезли горбуна до старого Нокграфтонского холма и оставили там.

Не успел Джек Мэдден — так звали этого человека — посидеть немного, как услышал песню еще мелодичней прежней, которая доносилась из холма. На этот раз эльфы исполняли ее так, как сочинил им Лисий Хвост.

Да Луан, Да Морт,

Да Луан, Да Морт,

Да Луан, Да Морт,

Агуш Да Дардини.

Понедельник, Вторник,

Понедельник, Вторник,

Понедельник, Вторник

И Среда, —

пели они свою песню без всяких пауз. Джек Мэдден так спешил отделаться от своего горба, что даже не подумал дожидаться, пока эльфы закончат песню, и не стал ловить подходящего момента, чтобы подтянуть их мотив, как сделал это Лисий Хвост. И вот, прослушав их песенку семь раз подряд, он взял да и выпалил:

Агуш Да Дардиин,

Агуш Да Хена.

И Среда,

И Четверг, —

не обращая внимания ни на ритм, ни на характер мелодии, не думая даже, к месту или не к месту будут эти слова. Об одном он только думал: раз один день хорош, значит два лучше, и если Лисий Хвост получил один новенький костюм, то уж он-то получит два.

Не успели слова эти сорваться с его губ, как он был подхвачен вверх, а потом с силой сброшен вниз, внутрь холма. Вокруг него толпились разгневанные эльфы, они шумели и кричали, перебивая друг друга:

— Кто испортил нашу песню? Кто испортил нашу песню?

А один подошел к горбуну ближе остальных и произнес:

Джек Мэдден! Джек Мэдден!

Слово твое — не ново,

Речи — песне перечат,

И сам ты — некстати.

Был ты бедный, стал богатый.

Был горбат, стал дважды горбатый.

И тут двадцать самых сильных эльфов притащили горб Лисьего Хвоста и посадили его бедному Джеку на спину, поверх его собственного. И он так крепко прирос к месту, словно искуснейший плотник прибил его гвоздями. А затем эльфы выкинули беднягу из своего замка. И когда наутро мать Джека Мэддена и ее кумушка пришли посмотреть на своего человечка, они нашли его полумертвым у подножия холма со вторым горбом на спине.

Можете себе представить, как они посмотрели друг на друга! Но ни словечка не промолвили, так как побоялись, как бы не вырос горб и на их плечах. С мрачным видом они повезли неудачливого Джека Мэддена домой, и на душе у них было тоже так мрачно, как только может быть у двух кумушек. И то ли от тяжести второго горба, то ли от долгого путешествия, но горбун в скором времени скончался, завещая, как они рассказывали, свое вечное проклятие тому, кто впредь станет слушать пение эльфов.

ЛЭМТОНСКИЙ ЗМЕЙ

Английское предание

Юный Роберт, сын лорда Лэмтона, очень любил удить рыбу. Пойдет он на берег — неподалеку от замка текла речка Уиер, а в ней водилась крупная жирная рыба, — закинет удочки и сидит весь день, ждет, когда клюнет. Даже про уроки забывал.

Вот раз сидит он на берегу, засмотрелся на воду, как она течет стремительно, и не заметил, что рядом села его сестра Джейн.

— Вот ты где, Роберт! Почему убежал из дома не спросясь? И урок не сделал… Отец рассердился.

— Очень уж сегодня хороший клев. Видишь, сколько я рыбы наловил. Знатная будет уха!

Заглянула Джейн в бадейку, где била хвостами пойманная рыба, и говорит:

— А там еще что-то плавает. Не то рыбка, не то червяк. Правда, смешной? Только очень маленький — ни в суп его, ни на сковородку.

Джейн долго разглядывала незнакомую тварь: тело длинное, круглое, головка плоская, и хвостом вертит не переставая.

— Боюсь я его. Ишь какие злые глаза, так и сверкают.

— Глупышка, это ведь всего маленькая змейка, — сказал Роберт и глянул на небо: — А и верно пора домой! Ох и будет мне от отца!

Смотал он удочки, взял бадейку с рыбой, и пошли они домой. Миновали круглый зеленый холм, подошли к старому колодцу. Воду из него давно перестали брать, и мальчишки любили бросать туда камушки. Остановились брат с сестрой у колодца, заглянули в темную глубину. Вдруг Роберт сунул в бадейку руку, вынул змейку и говорит:

— Зачем нести домой всякую мелочь? Пусть плавает. — И бросил ее в темную спокойную воду.

Прошел год, прошел другой. Минуло Роберту пятнадцать лет. А тут собрался лорд Лэмтон на войну. Стал Роберт просить отца, чтобы взял его с собой. Боится отец, не хочет брать сына. Но все-таки упросил его Роберт, и поехали они воевать вместе.

— Не вернутся они домой, — плакала леди Лэмтон, — не видать мне больше ни сына, ни мужа.

Утешает ее Джейн, а у самой слезы так и льются.

Не вернулся лорд Лэмтон, сложил голову в кровавой сече с турками. И поскакал Роберт домой один, пять лет не видал он родной земли.

Долгим был обратный путь, и вот ступил наконец Роберт на английский берег. Поскакал дальше, спешит. Вот уже родные места; стеснилось у него сердце — скоро обнимет матушку с сестрой.

Но что это? Поля окрест лежат голые, черные, вместо деревни — пепелище. Не слышно ни голоса человеческого, ни лая собак. Жутко стало Роберту: вдруг и Лэмтонский замок сгорел? Нет, к счастью, цел его замок. Подъехал Роберт ближе — все окна и двери плотно заперты, трава во дворе по пояс стоит. Въехал Роберт во двор, парадная дверь чуть приоткрылась, и в щелку выглянула сестра. Роберт ее не сразу узнал: выросла Джейн и стала красивой девушкой.

— Ах, Роберт! — воскликнула Джейн и выбежала навстречу. — Наконец-то ты вернулся. Спаси нас, дорогой брат!

— Спасти? От кого? Что тут у вас случилось, милая сестра? А матушка где?

— Матушка не выходит из опочивальни. Если ты не спасешь нас, все мы погибли. — И Джейн спрятала лицо в ладони.

Обнял ее брат, перестала она плакать и говорит:

— Идем на берег, покажу тебе чудовище, страшнее которого нет на свете.

Пошли брат с сестрой по тропинке, что вела к реке Уиер. Вот и зеленый холм, только вершина у него голая, а по склонам борозда бежит, и трава в ней вся как есть содрана. Скоро заблестела на солнце река.

— Смотри, — махнула рукой Джейн.

Глянул Роберт, куда сестра махнула, и вскрикнул от изумления. Посреди реки торчит из воды скала, и обвивает ее черными кольцами чудовище, похожее на громадного змея. Вот оно задрало голову, задышало шумно, из пасти пламя вырвалось.

— Это оно есть хочет, — прошептала Джейн. — Надеюсь, ему хватит молока сегодня. Каждый день мы носим ему молоко от девяти коров. Налакается змей молока и никого не трогает. А не найдется девяти коров — беда! Ползает он по окрестностям, изрыгает из пасти пламя. Что попадется на пути — сжигает дотла. Ты видел, все кругом мертвое — и поля, и деревья. Наша земля больше не может нас прокормить, и многие люди ушли из этих мест. А те, кто остался, умирают голодной смертью.

— Откуда он взялся? — спросил Роберт.

Джейн посмотрела на брата долгим взглядом и говорит:

— Это ведь змей, Роберт, тот самый змей.

— Какой змей?

— Помнишь, мы были маленькие, пошел ты удить рыбу и поймал черную змейку. А потом бросил ее в старый колодец.

— Но ведь она была совсем крошечная, — возразил он.

— Я еще сказала, какие у нее глаза злые. А ты ответил: глупости, это просто маленькая змейка. Потом вы уехали, иду я как-то мимо колодца, заглянула в него, а из темноты на меня кто-то злобные глаза таращит. Вгляделась — на дне колодца большой змей кольцами свился, но я сразу его узнала, по глазам. Потом я часто к этому колодцу подходила. Змей рос и рос. Мне было так страшно, но я никому ничего не говорила. Скоро стало ему в колодце тесно. И вот однажды вылез он оттуда и уполз назад в реку. С тех пор он и не дает нам покоя.

— Не долго ему осталось мучить людей! — воскликнул Роберт. — Я выудил его из реки, я его и порешу.

А змей тем временем скользнул со скалы в воду и поплыл к берегу. Вылез на землю и пополз, извиваясь, к зеленому холму, а как дополз до вершины, обвил склоны своим длинным телом девять раз.

— Как же сражаться с ним на верхушке холма? — растерялся Роберт.

Тут к холму подошли три деревенских парня, бледные от страха, и у каждого в руках по тяжелой бадье.

— Видишь, принесли змею молоко от девяти коров.

Медленно пополз змей с холма.

— Пусть пьет, тут-то я его и убью, — прошептал Роберт.

Подождал он, пока змей опустит голову в ведро, и, неслышно ступая, приблизился к нему. Джейн отошла подальше, боится пальцем пошевельнуть. А змей пьет и ничего не замечает. Занес над ним Роберт свой булатный меч, ударил изо всех сил и рассек пополам мягкое тело змея.

— Ах, Роберт! — воскликнула Джейн. — Ты убил чудовище!

Но не тут-то было. Из одного змея стало два, и обе половинки так сильно бились на земле, что Роберт поспешно отбежал в сторону. Подползли две половинки друг к дружке, и — о чудо! — змей опять цел-целехонек. Задрал свою ужасную голову и задышал жарким пламенем. Опалились волосы на голове у Роберта, и пришлось ему отступить ни с чем.

На другой день Роберт опять напал на змея. Выждал, когда тот уснет, и разрубил его на три части. Куски тут же срослись, и огнедышащий змей двинулся на храбреца. Отважно сражался Роберт с чудовищем, но пришлось и на этот раз отступить. Хорошо, что живым домой вернулся.

— Все тщетно! — в отчаянии воскликнул Роберт. — Разруби я его хоть на тысячу кусков, они все равно срастутся. Кто может победить такое чудовище!

— Силой тут не возьмешь, — сказала Джейн. — Надо что-то придумать. В деревне осталась одна старуха-вещунья, на дальнем конце деревни живет. Может, она что посоветует?

В тот же вечер пошел Роберт к старухе-вещунье. Вошел к ней в дом и видит: сидит старуха у очага, один черный кот на плече у нее мурлычет, другой у ног трется. Выслушала старуха Роберта, долго думала, глядя на огонь, и наконец говорит:

Если хочешь нас спасти,

Надо в речке бой вести.

Сказала эти слова и снова умолкла. С тем Роберт и ушел от нее.

— Как же это в речке вести бой? — спросил Роберт сестру. — Течение такое быстрое, да и глубоко на середине. Я там и дна не достану.

— А что, если встать на скалу? Доплыви до нее, пока змей молоко лакает. А как он вернется, сразись с ним и убей.

Послушался Роберт сестру. Пошел утром на берег, а змей лежит посреди реки как ни в чем не бывало, обвил скалу черными кольцами. В полдень развил кольца и поплыл к берегу молоко пить, которое у подножия холма деревенские парни оставили.

Прыгнул Роберт в воду и, не теряя времени, поплыл к скале. Течение быстрое, вода холодная, боится Роберт — не доплыть ему до скалы. Но руки у него сильные, одолел он течение. Вылез на скалу и ждет с бьющимся сердцем возвращения змея.

Вот наконец появилось на берегу длинное черное тело — ползет, извиваясь, к воде спешит. Увидел змей, что скала человеком занята, остановился. Злобные глаза засверкали, из ноздрей огонь вырвался. Нырнул он в реку и поплыл к скале. Тут Роберт обнажил меч, приготовился вступить с чудовищем в бой. А змей не хочет на скалу лезть, знай себе кружит около, да так быстро, что не разберешь, где у него голова, где хвост.

Высунулась вдруг из воды огнедышащая голова, взмахнул Роберт мечом, а змей обвил хвостом его ногу и давай тянуть. «Ну, — думает Роберт, — пришел мой последний час». Поднатужился, махнул мечом да и отсек змею кончик хвоста.

Тут-то и понял Роберт, почему старуха велела в реке со змеем биться. Упал кончик хвоста в воду, и унесла его быстрина, не успел обратно прирасти.

Злобно зашипел змей и ринулся на Роберта, дыша пламенем. А Роберт занес меч с новой силой и давай рубить черное тело змея; отрубит кусок, а течение унесет его, отрубит — опять унесет.

Так уничтожил Роберт ужасного змея. Вернулись лэмтонцы в свои дома и зажили без страха. Земля скоро опять зазеленела. Только на самой верхушке круглого холма так и осталось голое место — память о змее. С тех пор и зовут люди холм Змеиным. Говорят, еще лет сто назад видны были борозды — следы от девяти колец, которыми змей этот холм обвивал.

РОДЕРИК — ОТЕЦ МОРЖЕЙ

Шотландская легенда

В море у западных берегов Шотландии в былые времена плавали и резвились тысячи моржей. Говорят, моржи эти имели когда-то человеческий облик и были красивыми кареглазыми детьми Морского царя, который жил на дне моря; целыми днями резвились они, смеялись и пели в морских пещерах. Но умерла мать, и женился царь на другой; люто возненавидела мачеха его детей за красоту и колдовством превратила их в моржей. Исчезла их грация, туловище стало толстое, а красивая смуглая кожа оделась шелковистой шкуркой — у кого серой, у кого черной, а у кого золотистокоричневой. Не изменились у них только глаза — карие, лучистые, — и еще не разучились они петь песни, которые так любили.

Плавали моржи по всем морям-океанам, но раз в год принимали они опять человеческий облик. В какой-нибудь день на закате найдут тихий укромный берег, сбросят моржовые шкуры — серые, черные и золотисто-коричневые — и станут красивыми юношами и девушками, какими когда-то были. Всю ночь и весь день резвятся на берегу, а как начнет смеркаться, наденут на себя моржовые шкуры и уплывут в море.

И люди на Гебридских островах верили, что раз в году можно увидеть детей Морского царя, как играют они на берегу от заката до заката, послушать их дивное пение.

Рассказывают, что жил на одном острове рыбак по имени Родерик. Шел он однажды по берегу, где сохла его лодка, вдруг слышит, неподалеку за скалами кто-то поет. Подкрался к одной скале, глянул на ее гребень, а на песке у самых волн дети Морского царя играют. Длинные волосы на ветру развеваются, карие глаза весело и озорно блестят. Недолго любовался ими рыбак, побоялся, не заметили бы.

Пошел было прочь, вдруг видит, шелковистые шкурки лежат — серые, черные и золотистые. Наверное, дети царя сняли их и здесь бросили. Взял он золотистую, самую красивую. «Вот это добыча, — думает, — отнесу-ка я ее домой!». Сказано — сделано, принес рыбак шкурку домой и спрятал на полку, что над входной дверью.

Сидит вечером Родерик у огня, чинит сети, только что солнце село, вдруг слышит, кто-то тихонько всхлипывает за дверью. Выглянул, стоит у порога девушка красоты неописанной, глаза карие, лучистые, кожа нежная, и никакой одежды на ней, но золотистые волосы густой волной падают до колен и укутывают всю ее, как плащом.

— Помоги мне, пожалуйста, земной человек, — промолвила красавица. — Я несчастная дочь Морского царя. Куда-то делась моя шелковистая шкурка. Никак не могу найти. А не найду — не видать мне больше моих сестер и братьев.

Позвал ее Родерик в хижину, набросил на плечи одеяло. Сразу догадался, чью золотистую шкурку принес он домой и спрятал под потолок. Ему бы только протянуть руку, достать моржовую шкурку, утешилась бы дочь Морского царя, обернулась моржом и уплыла бы к своим братьям и сестрам.

Но поглядел Родерик на девушку: вот бы ему такую жену, как он был бы счастлив. Скрасит она его одинокую жизнь, будет отрадой его сердцу. И сказал ей рыбак:

— Где теперь найдешь твою шкурку? Видно, шел берегом моря лихой человек, взял ее и унес. Оставайся в моем доме, будь мне женой. Я буду любить тебя всю жизнь.

Подняла на него дочь Морского царя полные тоски глаза и отвечает:

— Страшно мне идти одной к людям. А ты, видно, добрый человек. Если и правда кто-то унес мою шкурку, нечего делать, останусь я с тобой.

Сказала и тяжело вздохнула, жалея о море, куда уж ей никогда не вернуться.

Больно было смотреть рыбаку, как тоскует дочь Морского царя, но она была так кротка и прекрасна, что не мог он отпустить ее обратно в море. И знал — никогда не сможет.

Много лет прожил Родерик со своей красавицей женой в бедной хижине на берегу моря. Много детей она ему родила, у всех были лучистые карие глаза, и все они умели петь дивные песни. Но не переставала тосковать о родной стихии дочь Морского царя. Часто выходила одна на взморье, слушала, как бьются о берег волны, и взгляд ее улетал в холодный пустынный простор. Иногда видела она, как совсем близко резвятся в воде ее братья и сестры, слышала, как кличут свою дорогую сестру, потерянную столько лет назад. Всей душой рвалась тогда к ним дочь Морского царя.

Вот раз собрался Родерик в море ловить рыбу, поцеловал жену, детей. Идет к берегу, где ждет его лодка. Вдруг — дурная примета! — заяц дорогу перебежал. Решил Родерик вернуться, но глянул на небо и говорит себе:

— Немного ветрено, да что за беда! Я ведь какие бури видывал!

И с этими словами уплыл в море.

Разыгралась погода не на шутку. Ветер свистел и завывал не только на море, но и на берегу, где стояла хижина рыбака. Выбежал младший сын из дому, нашел на песке раковину, прижал к уху — ах, как рокочут, как шумят в раковине волны. Выскочила за ним мать, беспокоится, зовет сына домой.

Только вошли в дом, налетел тут страшный вихрь, хлопнула дверь с такой силой, что весь дом задрожал, и упало на пол что-то мягкое, золотистое. Да это же моржовая шкурка, которую спрятал Родерик много лет назад под самый потолок, и принадлежала она красавице-дочери Морского царя. Худого слова не молвила она о своем муже, по вине которого столько лет томилась и тосковала на острове. Скинула свое женское платье, закуталась в золотистую шкурку, простилась с детьми и побежала на берег моря. Нырнула в волны и поплыла. Потом обернулась, глянула последний раз на хижину, где была все-таки немного счастлива, а у самой воды стоят ее дети, мать кличут. Но зов моря оказался сильнее. И она уплыла далеко-далеко и все пела от счастья…

Вернулся Родерик, уже стемнело. Дверь в хижину настежь, очаг остыл. Защемило у него сердце, чует беду. Пошарил на полке под потолком — пусто, исчезла моржовая шкурка. Понял Родерик, что вернулась его жена в родную стихию к братьям и сестрам. Стали дети рассказывать, как простилась с ними мать, поцеловала в последний раз и уплыла в море. Слушает их рыбак и плачет.

— Заяц перебежал дорогу, дурной ведь знак. Как это я не внял ему? — убивался Родерик. — Весь день не везло — и буря, и рыбы не наловил, — а тут еще такое несчастье.

Не смог забыть он дочери Морского царя, горевал до конца дней. Его детей, внуков и правнуков так и звали на Гебридах — дети Родерика, отца моржей.

ГРАФИНЯ КЭТЛИН О’ШЕЙ

Ирландская легенда

В далекую старину объявились однажды в Ирландии два неизвестных купца. Никто о них прежде не слышал, и, однако, они прекрасно изъяснялись на языке этой страны. Черные волосы их перевивала золотая лента, их одежды отличались редким великолепием. Оба казались примерно одного возраста: они выглядели лет под пятьдесят, так как лоб им избороздили морщины, а бороду уже тронула седина.

В гостинице, где остановились эти важные купцы, попытались было разузнать об их намерениях, но тщетно, — те вели скрытный и уединенный образ жизни. Занятий у них не было никаких, и они целыми днями только и делали, что считали да пересчитывали золотые монеты, которые хранили в больших денежных мешках; через окна их комнаты можно было увидеть желтый блеск этих монет.

— Господа, — сказала им в один прекрасный день хозяйка гостиницы, — как же так получается, вот вы такие богачи и могли бы, кажется, поддержать людей в беде, а ни одного благочестивого дела не сделали!

— Прекрасная хозяюшка, — молвил один из них, — мы не хотели предлагать милостыню честным беднякам, боясь, что нас обманут всякие притворщики. Но пусть Нужда постучится к нам в дверь, и мы откроем ей!

На другой день, когда разнесся слух, что богатые незнакомцы приехали, чтобы раздавать всем свое золото, их дом осадила толпа людей. Правда, оттуда все выходили с разным видом: у одних на лице была написана гордость, у других — стыд.

Оказывается, эта парочка бродячих торговцев скупала для дьявола человеческие души.

Душа пожившего человека стоила двадцать золотых, и ни пенни больше: у Сатаны было достаточно времени, чтобы узнать ей цену. Душа женщины стоила пятьдесят, если та была хороша собой, и целых сто, если уродлива. Ну, а уж за душу молоденькой девушки поднимай цену выше! За свежие, чистые цветы платят дорого.

В те времена жила в этом городе графиня Кэтлин О’Шей, ангел красоты. Все ей поклонялись, а для бедняков она была единственной надеждой. Как только услышала она, что эти злодеи, воспользовавшись народной бедой, — в городе в это время был голод, — крадут у Бога человеческие души, она тотчас позвала к себе дворецкого.

— Скажи, Патрик, — обратилась она к нему, — сколько золотых монет в моих сундуках?

— Сто тысяч.

— А сколько драгоценностей?

— На ту же сумму, что и золота.

— А что стоит все имущество в моих замках, мои леса и земли?

— Вдвое больше, чем у вас денег и драгоценностей.

— Что ж, прекрасно, Патрик. Продай все, кроме золота, конечно, и принеси мне, что выручишь. Я хочу сохранить только этот дом.

За два дня приказания благочестивой Кэтлин были выполнены, и все богатства ее были розданы беднякам соответственно их нужде.

Однако это не входило в расчеты дьявола, — как передает нам предание, — ведь для него не осталось душ, которые он мог бы скупить. И вот с помощью неверного слуги эти купцы-нечистые проникли в покои благородной дамы и похитили последние остатки ее богатства. Напрасно она изо всех сил боролась, чтобы спасти содержимое своих сундуков: жулики Сатаны были сильнее. Конечно, если бы Кэтлин смогла перекреститься, добавляет легенда, она бы обратила их в бегство, но она защищалась, и поэтому руки у нее были заняты. Кража совершилась.

И когда вскоре бедняки обратились к ограбленной Кэтлин за помощью — увы, это оказалось бесполезно. Она более не могла уж поддержать их в нужде. Ей пришлось предоставить их искушению дьявола.

А между тем должно было пройти восемь дней, пока хлеб и прочая провизия в изобилии прибыли бы в город из восточных стран. Эти восемь дней были целой вечностью! Восемь дней требовали огромных денег, чтобы спасти всех от голода. Беднякам предстояло либо погибнуть голодной смертью, либо, отвергнув заповедь святого Евангелия, совершить низкую сделку и запродать свои души — лучший дар щедрой руки всемогущего. А у Кэтлин уже не было ничего, даже свой последний дом она отдала страждущим.

Двенадцать часов провела она в слезах и стенаниях, бия себя в лилейно-белую грудь. А затем в порыве отчаяния поднялась решительно и отправилась к продавцам человеческих душ.

— Что вам угодно? — спросили те.

— Вы покупаете души?

— Да, кое-что еще удается купить, несмотря на Ваши старания, синеглазая святая. А что скажешь?

— Сегодня я пришла заключить с вами сделку, — ответила она.

— Какую же?

— У меня есть душа для продажи, но она стоит дорого.

— Разве это имеет значение, если она драгоценная? Душа, как бриллиант, ценится по чистоте.

— Это моя душа.

Сатанинские посланники так и задрожали, даже коготки свои выпустили под лайковыми перчатками. Серые глазки их так и загорелись. Душа самой Кэтлин, чистая, незапятнанная, непорочная — вот это добыча!

— Сколько же ты просишь, красавица?

— Сто пятьдесят тысяч золотом.

— Изволь! — ответили торговцы и протянули Кэтлин пергамент с черной печатью, который она, содрогнувшись, подписала.

Денежки ей были тут же отсчитаны.

Вернувшись домой, она сказала дворецкому:

— Вот, раздай это! На эти деньги, что я даю тебе, бедняки протянут оставшиеся восемь дней, и больше ни одна душа не попадет к дьяволу!

Потом она закрылась в своих комнатах и приказала никому ее не тревожить.

Прошло три дня. Она никого не звала и сама не выходила.

Когда же дверь отворили, то нашли ее холодной и недвижимой. Она умерла от печали.

Но Бог объявил торг этой души — столь прекрасной в своем милосердии — недействительным: ведь она спасла своих сограждан от вечных мук.

Спустя восемь дней множество кораблей доставили голодающей Ирландии несметные запасы зерна. Голод кончился.

Что же касается тех торговцев, то они исчезли из гостиницы, и никто так и не узнал, что с ними сталось. Правда, блэкуотерские рыбаки поговаривают, будто по приказу Люцифера их заточили в подземную тюрьму до тех пор, пока они не сумеют снова заполучить душу Кэтлин, которая на этот раз ускользнула от них.

ТОМАС ЛЕРМОНТ ИЗ ЭРСИЛДУНА

Шотландские предания

ТОМАС СТИХОТВОРЕЦ

Деревня Эрсилдун расположена у подножия Элдонских холмов.

В XIII веке в этой деревне жил некий Томас Лермонт.

Он любил книги, стихи, музыку, а больше всего — природу; любил бродить по полям и лесам и наблюдать зверей и птиц. И он играл на лютне.

Как-то раз в солнечный майский день Томас запер свой дом, вышел из Эрсилдуна с лютней и отправился бродить по лесу. Этот лес рос по берегам небольшого ручья Хантлиберн, что течет с Элдонских холмов.

Утро было ясное, свежее. Деревья покрылись молодой листвой, а земля под деревьями — пышным ковром мхов. На лужайках цвели желтые первоцветы и звездочки анемон тянулись к утреннему небу. Громко пели певчие птички, сотни насекомых летали вокруг, купаясь в лучах солнца.

Томас присел отдохнуть под большим тенистым деревом. Он лениво перебирал струны лютни и смотрел на лес. В его темную чащу вели извилистые тропинки под зелеными сводами.

И вдруг послышался отдаленный звон бубенчиков и колокольчиков, потом — топот копыт, и Томас с удивлением увидел, как по лесной тропинке верхом на сером коне к нему приближается всадница, такая прекрасная, какой он в жизни не видывал.

Она была в охотничьем платье из блестящего зеленого щелка цвета молодой травы и в бархатном зеленом плаще. Ее длинные золотистые волосы рассыпались по спине, а венец из драгоценных камней сверкал на солнце.

Конь легко ступал между деревьями. Седло на нем было из слоновой кости с ярко-алым чепраком, подпругой из крученого шелка и хрустальными стременами. Золототканые поводья были украшены серебряными бубенчиками, а с каждой пряди конской гривы свешивались серебряные колокольчики. Это их звон услышал Томас, перед тем, как к нему подъехала всадница.

Должно быть, она выехала на охоту — через плечо у нее висели охотничий рог, лук и колчан со стрелами, и она вела на своре семь борзых. Семь гончих бежали рядом с ее конем.

Всадница негромко напевала старинную шотландскую песню. Она была так прекрасна, так роскошно одета и держалась так царственно-величаво, что Томас сорвал с себя шапку и хотел уже пасть на колени: он подумал, что перед ним сама Святая Дева.

Но красавица угадала его мысли и остановила его.

— Я не Святая Дева, — сказала она, — не царица небесная.

Правда, я королева, но царствую я не на небе и не на земле, а в Стране Фей. И я приехала тебя навестить, Томас Лермонт из Эрсилдуна.

Красавица сказала правду — с этого мига Томаса словно околдовали. Он знал, как опасно смертным встречаться с феями, но был так заворожен красотой дивной всадницы, что совсем позабыл об осторожности и благоразумии.

Всадница улыбнулась и протянула Томасу руку, чтобы он помог ей спешиться. Он повиновался, затем поводьями привязал коня к терновому кусту, а красавицу усадил под деревом. Зачарованный ее неземной красотой, он не отрывал глаз от бледного прекрасного лица.

— Поиграй мне на лютне, Томас, — сказала королева фей. — Хорошо послушать музыку в зеленой тени.

И Томас взял свою лютню и заиграл. Никогда еще струны ее не рождали таких веселых звуков.

Когда же лютня умолкла, королева фей похвалила Томаса за игру.

— Я хочу вознаградить тебя, Томас, — проговорила она. — Можешь просить у меня чего хочешь.

Осмелев, Томас взял ее белые руки в свои и сказал:

— Позволь мне поцеловать тебя в губы, прекрасная королева!

Королева фей рук не отняла, но улыбнулась и молвила:

— Если ты поцелуешь меня в губы, Томас, ты с того мига будешь в моей власти. Придется тебе тогда прослужить мне семь долгих лет, а уж к добру это будет или к худу — кто знает?

— Что такое семь лет! — воскликнул Томас. — Если они — расплата за поцелуй, пускай! Я расплачусь охотно.

И он прикоснулся губами к губам королевы фей.

Но как только их губы слились, Томас с ужасом увидел, что и лицо красавицы, и ее наряд странным образом начали изменяться, словно по волшебству. Ее зеленое платье и зеленый плащ полиняли, потом стали серыми, как пепел. Ее длинные золотистые волосы потускнели, потом стали совсем седыми. Ее прекрасное юное лицо увяло, потом покрылось морщинами и стало старым-престарым. Томас смотрел на нее, не помня себя от удивления. А королева фей расхохоталась.

— Теперь мною не залюбуешься, правда, Томас? — насмешливо проговорила она. — Но что поделаешь! Ты продался мне, Томас, ты обещал служить мне семь долгих лет. Тот, кто поцелует королеву фей, должен последовать за нею в ее страну и там служить ей, пока не кончится срок.

Бедный Томас упал перед ней на колени и стал просить пощады. Но королева фей была неумолима. Она лишь смеялась ему в лицо. Потом подвела к нему своего серого в яблоках коня.

— Нет, нет, — только и говорила она на все мольбы Томаса. — Ты просил у меня поцелуя, теперь плати за него. Не мешкай! Садись на коня ко мне за спину. Нам пора в путь!

И Томас сел, вздыхая и стеная от ужаса, к ней за спину, а она пустила вскачь своего серого коня.

Быстрее ветра мчались они все дальше и дальше, то по зеленым полянам, то по холмам, покрытым вереском. И вот наконец впереди показалась пустыня. Голая, сухая, унылая, она простиралась перед ними до самого края земли.

«Неужто придется нам ехать по этой пустыне? — со страхом подумал Томас. — Разве может смертный живым добраться до ее конца?»

Тут всадница натянула поводья. Серый конь остановился на всем скаку и стал как вкопанный.

— Слезай, Томас, — сказала королева фей, посмотрев на своего спутника через плечо. — Приляг на землю, положи голову ко мне на колени, и я покажу тебе тайное — то, чего не могут видеть глаза смертных.

Томас соскочил с коня и прилег на землю. Королева фей села подле него, и он положил голову к ней на колени. А когда опять посмотрел на пустыню, которая лежала впереди, увидел, что многое там переменилось. По пустыне теперь тянулись три дороги, и все они были разные.

Одна дорога была широкая, ровная, гладкая. Она вела прямо вперед, через пески пустыни, и тот, кто пошел бы по ней, никогда бы не заблудился.

Другая дорога ничуть не походила на первую. Она была узкая, извилистая, длинная. С одной стороны ее окаймляла живая изгородь из терна, с другой — из шиповника. Их колючие кусты были так высоки, а усаженные шипами ветки разрослись и так переплелись друг с другом, что почти невозможно было продраться сквозь эту чащу.

Третья дорога была непохожа на первые две. Очень красивая, она вилась по горному склону среди густого вереска, папоротника и золотисто-желтого дрока, маня к себе путника.

— Теперь послушай меня, — сказала Томасу королева фей, — и ты узнаешь, куда ведут эти три дороги. Первая дорога, как видишь, широкая и ровная. Идти по ней легко, и многие охотно выберут этот путь. Но хоть он и легок, а ведет ко злу, и те, что его изберут, век будут жалеть о своем выборе. Это — Путь Греха… Что до второй, узкой дороги, ее преграждают колючие ветви терна и шиповника. Лишь немногим захочется хотя бы только спросить, куда она ведет. Но если спросят и услышат ответ, их, быть может, и повлечет на эту дорогу. Это — Путь Праведности… Ну, а третья дорога, — та, что красиво вьется вверх по горному склону среди пышного папоротника, — третья ведет неведомо куда. То есть это смертные не знают — куда, а я скажу тебе, Томас, что ведет она в Страну Фей. И по ней мы и поедем.

Тут королева Фей поднялась и подошла к своему коню, а он уже бил копытом о землю и дергал головой — так ему не терпелось поскорее вернуться домой, в Страну Фей.

— Теперь слушай меня, Томас, — молвила королева фей. — Когда мы с тобой приедем в мою страну, не говори там ни с кем, кроме меня, если хочешь вернуться домой, в Эрсилдун, через семь лет. Ибо смертный, попавший к нам, должен замкнуть себе уста, а не то придется ему остаться у нас навеки. И если ты, Томас, молвишь лишнее слово в моих владениях, ты утратишь свое счастье и будешь обречен вечно блуждать по пустыне, что простирается между миром смертных и миром фей.

Королева фей снова села в седло и приказала Томасу сесть к ней за спину. И вот они помчались по красивой дороге, что вилась по горному склону.

Но дорога эта была не такой уж приветливой и веселой, какой казалась издали. Вскоре она спустилась в узкое ущелье и спускалась все ниже и ниже, так что чудилось, будто она ведет в недра земли. В ущелье царил полумрак, а воздух был холодный и тяжелый. Где-то с шумом низвергался поток, и немного погодя серый конь вступил в него. И вот вода, холодная, ледяная, замочила Томасу ступни, потом поднялась до колен. И увидел он, что вода эта — темно-алая. Как Томас потом узнал, здесь текла вся кровь, когда-либо пролитая на земле.

Мрак в ущелье сгустился. Конь пробирался вперед в непроглядной тьме, и Томасу стало так страшно, что он чуть не лишился чувств, и не упал с коня в алую воду. Пришлось ему крепко уцепиться за пепельно-серый плащ королевы фей, чтобы удержаться в седле.

Но вот мрак стал постепенно рассеиваться, и серый конь вышел из ущелья на яркое солнце. Томас приободрился, поднял голову и увидел, что теперь они едут по прекрасному плодовому саду. Яблоки, груши, финики, фиги, виноград зрели здесь в изобилии. Томасу так хотелось есть и пить и он так ослабел, что уже протянул было руку к ближайшему дереву, чтобы сорвать с него сочный плод. Но королева фей повернулась и остановила его.

— Здесь тебе ничего нельзя есть, — сказала она. — Если ты до чего-нибудь дотронешься, придется тебе остаться в Стране Фей навсегда. Но скоро я сама сорву и дам тебе яблоко.

Немного погодя они подъехали к крошечной яблоньке, усеянной красными плодами. Королева фей наклонилась, сорвала яблоко и подала его своему спутнику.

— Это яблоко я могу тебе дать и даю с радостью, — молвила она, — потому что это Яблоко Правды. Тот, кто его съест, будет всю жизнь говорить только правду. Ложь никогда не слетит с его уст.

Томас взял и съел яблоко, и в этот миг на него снизошел Дар Правдивости. Вот почему люди потом прозвали его «Томас Правдолюбец».

Путь их уже оканчивался. Теперь серый конь бежал по какой-то волшебной стране, озаренной нездешним светом. И вскоре впереди на вершине холма возник великолепный замок.

— Вот мой дом, — с гордостью промолвила королева фей и показала рукой на замок. — Там обитают мой супруг и его придворные. Но, должна сказать, что нрав у моего супруга вспыльчивый. Он гневается, когда видит меня с каким-нибудь красивым незнакомцем. Поэтому прошу тебя, и ради меня, и ради тебя самого, не отвечай ни слова тому, кто вздумает с тобой заговорить. Если же меня спросят, кто ты, я скажу, что ты лишен дара речи. Так ты останешься незамеченным в толпе.

Тут королева фей поднесла к губам свой охотничий рог и громко, пронзительно затрубила. И в этот миг она снова изменилась. Куда девались ее серые, как пепел, одежды, ее седые космы и морщины! Она опять предстала перед Томасом юная и прекрасная, в зеленом охотничьем платье и плаще, с золотистыми волосами, распущенными по плечам.

Переменился и Томас. Его грубое домотканое платье превратилось в одежду из тонкого сукна, а ноги оказались обутыми в атласные туфли.

Как только королева фей затрубила в рог, раздались ответные звуки тысячи невидимых труб, распахнулись двери замка на холме, и король эльфов быстро вышел навстречу своей супруге в сопровождении придворных дам, рыцарей, пажей и менестрелей. Их было так много, что когда Томас соскочил с коня и смешался с толпой, ему нетрудно было пройти в замок незамеченным.

Все обитатели замка, видимо, очень обрадовались возвращению своей королевы. Они потянулись за ней в большой зал, а она милостиво беседовала с ними и протягивала им руку для поцелуя. Потом она вместе с мужем взошла на помост в глубине зала. На этом помосте стояло два трона. Король с королевой сели и стали смотреть на празднество, тут же начавшееся в зале.

А бедный Томас остался в стороне. Он чувствовал себя здесь чужим и одиноким, но, как завороженный, неотрывно смотрел на невиданное зрелище.

В одной части зала придворные дамы танцевали с рыцарями; в другой — охотники вносили и бросали на пол оленей с ветвистыми рогами, должно быть, недавно убитых на охоте. Сюда же приходили повара, свежевали оленей, отрезали от туш куски мяса и уносили их на кухню.

И так все это было странно и непривычно для Томаса, что он не замечал времени — все стоял и смотрел, смотрел, не отрывая глаз и не говоря ни слова.

Трое суток феи не покидали зала, а Томас смотрел на них. Но вот королева фей вдруг встала с трона, спустилась с помоста и, пройдя по всему залу, подошла к Томасу.

— Пора нам уезжать, Томас, — сказала она, — если только ты хочешь снова увидеть свой родной Эрсилдун.

Томас удивленно посмотрел на нее.

— Ты говорила, что я должен служить тебе семь долгих лет, госпожа моя, — воскликнул он, — а я пробыл здесь только три дня!

Королева фей улыбнулась.

— В Стране Фей время идет быстро, друг мой, — молвила она. — Ты думаешь, что пробыл здесь только три дня, но на самом деле прошло семь лет с тех пор, как мы с тобой встретились. А теперь тебе время нас покинуть. Мне и хотелось бы, чтобы ты побыл здесь подольше, но я не смею тебя удерживать, и — ради твоего же блага. Ибо каждые семь лет к нам из Царства Тьмы приходит Дух Зла и уносит с собой одного из моих подданных, кого сам выберет. А ты — красивый юноша, и я боюсь, как бы он не выбрал тебя. Я не хочу, чтобы ты попал в беду, и потому нынче же вечером увезу тебя на твою родину.

Тут к замку подвели серого коня. Королева фей и Томас сели на него и тронулись в обратный путь.

И вот они снова подъехали к ручью Хантли-берн, что течет с Элдонских холмов.

Королева фей стала прощаться с Томасом Лермонтом. Он попросил ее дать ему что-нибудь такое, что он смог бы показать людям. А то ведь они не поверят, что он действительно побывал в Стране Фей.

— Я уже одарила тебя Даром Правдивости, — отозвалась она. — Теперь я одарю тебя Даром Прорицания и Даром Стихотворства. Ты сможешь предсказывать будущее и сочинять прекрасные стихи. Но кроме этих невидимых даров, я подарю тебе нечто такое, что смертные смогут увидеть собственными глазами. Я подарю тебе арфу, сделанную в Стране Фей.

Она немного помолчала, потом заговорила снова:

— Теперь ты вернешься домой. Но сначала выслушай меня, Томас. Придет время, когда я снова позову тебя к себе, и где бы ты тогда ни был, ты должен будешь откликнуться на мой зов. Я пошлю за тобой двух посланцев, и ты сразу узнаешь, что они не из вашего мира… А теперь до свидания, друг мой! Настанет день, когда я тебя позову.

Томас заглянул в темные глаза королевы фей и понял, что приворожен ею навек. И он с радостью обещал подчиниться ее приказу — откликнуться, когда она его позовет. Но вдруг его одолела дремота, и он крепко уснул.

Проснулся он в густой тени могучего дерева, что росло на берегу Хантли-берна. Он вскочил на ноги и стал растерянно вглядываться в лесные тропинки. Но они были безлюдны. Напрасно он ждал, что опять послышится звон серебряных бубенчиков и колокольчиков. Все было тихо. И тут ему показалось, что он никогда не жил в Стране Фей, а все, что помнил про нее, просто приснилось ему в этот летний вечер.

Однако вместо его лютни под деревом лежала арфа из Страны Фей. «Когда-нибудь я туда вернусь!» — воскликнул он, взял арфу в руки и пошел домой, в Эрсилдун. Ему очень хотелось узнать, что там произошло за семь лет.

Как только он вошел в деревню, какая-то старушка громко вскрикнула в ужасе: она подумала, что он воскрес из мертвых. Ведь все в деревне считали Томаса Лермонта пропавшим без вести.

Вскоре жители Эрсилдуна перестали удивляться тому, что Томас вернулся. Но им пришлось удивиться снова, когда он стал рассказывать о том, как побывал в Стране Фей. Дети окружали его и взбирались к нему на колени, чтобы послушать о волшебной стране, а старики качали головами и шепотом вспоминали, что Томас Лермонт не первый, кого увлекла за собой королева фей. Но сколько бы Томас ни рассказывал про свои приключения, он умалчивал о том, что обещал вернуться в Страну Фей, когда его позовут два нездешних посланца.

Каждый день он ожидал, что в нем проявятся дары королевы фей. Он уже не мог произнести ни слова лжи. Однако Дар Прорицания и Дар Стихотворства в нем еще не пробудились.

Но вот как-то раз все жители деревни собрались вместе, чтобы подумать, как им избыть беду. Во всей округе тогда начался падеж скота от чумы, и жители Эрсилдуна боялись за свои стада.

И тут какая-то невидимая сила заставила Томаса Лермонта вскочить на ноги. Слова сами собой полились из его уст, и он предсказал, что в Эрсилдуне и его окрестностях ни одна скотина не заболеет чумой. Пока он говорил, лицо у него было такое вдохновенное, что деревенские жители смотрели на него с благоговейным трепетом и, как ни странно, поверили ему сразу.

Томас сказал правду — ни одно животное в деревне не заболело чумой.

С тех пор Томас Лермонт начал пророчествовать, и нередко — в стихах. Люди легко запоминали его стихи и передавали их из уст в уста. Предсказания Томаса сбывались, и молва о нем пронеслась по всей Шотландии.

Вот некоторые из его пророчеств.

Он предсказал битву при Баннокберне таким двустишием:

В Бредском ручье тогда

Алой станет вода.

И в самом деле: в страшный день этой битвы воды Баннокберна покраснели от крови побежденных англичан.

Томас Лермонт предсказал также объединение Англии и Шотландии под властью того, кто был сыном французской королевы, но в чьих жилах текла кровь шотландца Брюса:

Когда королева французов сына родит,

Британию он от морей до морей покорит,

Потомкам его подчинятся шотландец и бритт.

Это произошло в 1603 году, когда король Яков, сын Марии, королевы Шотландской, стал королем Англии и Шотландии.

Одно из своих замечательных предсказаний Томас Лермонт произнес 18 марта 1285 года, когда царствовал Александр III, один из самых славных и мудрых королей Шотландии. В этот день за Томасом послал граф Марч и спросил его:

— Какая погода будет завтра?

— Завтра перед полднем забушует буря, какой еще не видывала Шотландия, — ответил Томас.

Наутро день выдался тихий и ясный. Граф снова послал за Томасом.

— Ты предсказывал, что сегодня будет буря. Почему же ее нет? — с упреком спросил он.

— Полдень еще не настал, — спокойно ответил Томас.

И вдруг в комнату ворвался человек с криком: «Король умер!» Оказалось, что король ехал верхом по крутой горной дороге, упал с коня и расшибся насмерть.

— Вот теперь в Шотландии забушует великая буря, — сказал Томас Лермонт.

Действительно, когда разнеслась скорбная весть, все стали оплакивать доброго короля. А потом в стране настало смутное время, и продолжалось оно много лет.

В другой раз Томас предсказал:

Пока акации древо стоит,

Эрсилдун земли свои сохранит.

Так оно и было. В тот год, когда акация, что росла в Эрсилдуне, рухнула на землю, все тамошние торговцы разорились, и селение вскоре лишилось последнего клочка общинной земли.

А два предсказания Томаса еще не исполнились. Одно из них гласит:

Когда Коровы Гаури на сушу перейдут,

Тогда не за горами будет Страшный суд.

Надо сказать, что «Коровы Гаури» — это два валуна. Они стоят в узком заливе Тэй, ниже границы прилива, близ Айвер-гаури. Говорят, будто они приближаются к суше со скоростью одного дюйма в год.

Другое предсказание:

Йорк был, Лондон есть, Эдинбург станет

Лучшим из трех, когда время настанет.

Не мудрено, что слава о Томасе Стихотворце разлетелась по всей Шотландии. К нему стали съезжаться богатые лорды и графы. Они щедро вознаграждали Томаса за его прорицания и дивились его необычайному дару.

Сам он тоже ездил по всей стране и встречался со многими людьми, но Эрсилдуна не покинул. На деньги, полученные в награду за предсказания, Томас Лермонт построил в Эрсилдуне замок и жил там много лет.

Однако, как ни был Томас богат и славен, он не чувствовал себя вполне счастливо. Люди читали в его глазах какую-то странную тоску. Казалось, он не мог позабыть о неземном мире фей.

Так прошло четырнадцать лет. Началась война между Англией и Шотландией, и наступил день, когда шотландское войско стало на отдых на берегах реки Твид, неподалеку от Эрсилдунского замка.

Томас Лермонт каждый год задавал большой пир в своем замке и сзывал на него окрестных жителей. Вот и теперь он задал пир и пригласил на него всех полководцев шотландского воинства.

Этот пир люди помнили долго.

Волынщики играли на волынках, гости лихо плясали и веселились до упаду, зал оглашали ликующие клики. Столы ломились от яств, и пенистый эль рекой лился в чары. И вот наконец Томас Стихотворец, владелец Эрсилдунского замка, заиграл на своей неземной арфе.

Гости, затаив дыхание, слушали эти волшебные звуки. Но вдруг в зал вбежал слуга, и лицо у него было такое, что Томас сразу же поднялся с места. Наступила полная тишина, и вбежавший сказал:

— Господин мой, я сейчас видел нечто весьма странное. Два белоснежных оленя, самец и самка, вышли из дальнего леса и сейчас идут по улице.

Это и вправду была странная новость. Ведь ни один зверь из тех, что водились в дальнем лесу, за холмом, ни разу не отважился выйти из-под деревьев хотя бы на опушку. Да и кто когда видел белоснежных оленей?

Гости во главе с хозяином вышли из замка и увидели при лунном свете, что к ним идут два оленя — самка и самец. Не пугаясь собравшейся толпы, они медленно приближались. И Томас понял, что животные эти — не из мира смертных.

— Это зов, — тихо молвил он, — зов королевы фей. Долго я его ждал и наконец услышал!

Счастье наполнило его душу. Он отделился от толпы и пошел навстречу оленям. И как только он к ним приблизился, они остановились, словно приветствуя его.

И вот люди увидели, как Томас пошел по улице в сторону леса с одним оленем по правую руку и с другим по левую. Вскоре все трое подошли к крутому берегу разлившейся речки Лидер и скрылись в ее бурлящих водах.

Так Томас Лермонт Стихотворец навеки покинул Эрсилдун.

Его долго искали, но не нашли. И люди по сей день верят, что белоснежные олени были посланы королевой фей за Томасом и он вместе с ними ушел в Страну Фей.

КЕНОНБИ ДИК И ТОМАС ИЗ ЭРСИЛДУНА

Много лет назад жил-был один барышник, торговец лошадьми. Он жил на юге Шотландии, близ границы с Англией, неподалеку от Лонгтауна. Звали его Кенонби Дик. Он всю жизнь разъезжал по стране с табунами. На одной ярмарке покупал лошадей, на другой продавал и наживал на этом немалые деньги.

Человек он был не робкого десятка, и напугать его было нелегко. Люди даже говорили, что уж если Кенонби Дик на что-то не отважился, так на это никто не решится.

Как-то раз вечером он возвращался домой с ярмарки и вел за собой в поводу пару лошадей — продать их ему не удалось. И вот случилось ему проехать по Боуденской пустоши, что лежит к западу от Элдонских холмов. Как все знают, об этих холмах не раз упоминал Томас Лермонт Стихотворец в своих самых известных пророчествах. А еще говорят, будто там покоятся король Артур и его рыцари. Покоятся они под тремя холмами в ожидании таинственного зова, который должен их пробудить.

Но барышник, конечно, не думал ни о короле Артуре с его рыцарями, ни о Томасе Стихотворце, — ему до них не было никакого дела. Он ехал шагом, вспоминая о том, как утром торговал на ярмарке, и раздумывая, кому бы сбыть своих непроданных лошадей.

Но вдруг он отвлекся от своих мыслей — навстречу ему шел почтенный седовласый старец в старинной одежде. И так неожиданно он появился, словно из-под земли вырос.

Когда они поравнялись, старец, к великому удивлению Кенонби Дика, спросил, за сколько он согласится продать своих двух лошадей.

Хитрый барышник, оглядев старца, смекнул, что он человек не бедный, и в надежде на выгодную сделку назвал высокую цену.

Старец начал с ним торговаться, но вскоре понял, что это бесполезно. Кенонби Дик ни разу в жизни не поддался на уговоры покупателей и не уступил лошади дешевле той цены, какую назначил сам. Наконец старец согласился купить обеих лошадей. Он порылся в кармане своих штанов, скроенных как-то по-чудному, вынул кошель, набитый золотом, и принялся отсчитывать деньги.

Тут Кенонби Дик удивился еще больше, — старец протянул ему золотые монеты, но не такие, какие тогда были в ходу, а очень старинные. На одних было выбито изображение единорога, на других — голова короля в шапке. Таких монет теперь не принимали, но они все же были вычеканены из чистого золота, и барышник взял их охотно. К тому же он продал старцу лошадей вдвое дороже, чем они стоили. «Нет, на этой сделке я ничего не потеряю», — подумал он.

Наконец они расстались, и на прощанье старец поручил Дику привести ему еще лошадей, таких же хороших и за ту же цену, но с одним условием: Дик должен всякий раз приводить лошадей на это же самое место и обязательно поздно вечером, когда совсем стемнеет. Приезжать он должен один, без спутников.

Шло время, и барышник думал, что наконец-то ему попался покладистый покупатель. Всякий раз, как ему случалось купить хорошую лошадь, он приводил ее поздно вечером на Боуденскую пустошь, когда было уже совсем темно. Тут к нему навстречу выходил седовласый незнакомец, покупал лошадь и платил за нее старинными золотыми монетами.

Пожалуй, барышник и до сего дня продавал бы лошадей старцу, если бы сам не оплошал.

Кенонби Дик любил выпить. Его постоянные покупатели это знали и всегда ставили ему угощение. Но старец ни разу его не угостил. Он только платил деньги и уводил купленных лошадей.

И вот как-то раз Дику пуще прежнего захотелось выпить. А он догадывался, что таинственный покупатель живет где-то поблизости, — ведь он вечно бродит по горам, когда все люди спят. И вот, продав лошадь старцу, Кенонби Дик намекнул, что не худо бы, мол, «пойти нам к тебе домой и маленько подкрепиться».

— Только смельчак отважится проситься ко мне в гости, — отозвался на это старец. — Но, коли хочешь, пойдем со мной. Только помни: если ты оробеешь, потом весь век будешь каяться, что пошел.

На это Кенонби Дик только расхохотался.

— Да я еще ни разу в жизни не сробел, — вскричал он, — и черт меня подери, если я чего-нибудь испугаюсь теперь! Показывай дорогу, старик! Я пойду за тобой следом.

Старец, не ответив ни слова, начал подниматься по узкой тропинке на пригорок довольно странного вида. Издали он напоминал зайца, и потому люди прозвали его «Заячьим холмом».

Говорили, будто на этом пригорке собираются ведьмы, и ночью никто не решался проходить мимо него. Но Кенонби Дик не боялся ведьм и смело шагал в гору вслед за своим проводником. Впрочем, надо сказать, что он немного смутился, когда старец вдруг повернул ко входу в какую-то пещеру. Это тем более удивило барышника, что раньше он не видел никакой пещеры на этом склоне.

Он остановился и в недоумении оглянулся кругом, спрашивая себя, куда же ведет его старец. А тот с упреком посмотрел на него.

— Можешь повернуть назад, — сказал старец. — Я тебя предупреждал, что ты пускаешься в очень опасный путь, навстречу тягчайшему испытанию твоей смелости.

В голосе его звучала насмешка, и это задело Дика за живое.

— А кто говорит, что мне страшно? — возразил он. — Просто я хотел запомнить это место, чтобы в другой раз найти пещеру.

Незнакомец только пожал плечами.

— Найдешь, если пожелаешь прийти сюда опять, — сказал он.

И он вошел в пещеру, а Дик следовал за ним по пятам.

Первые два-три шага они сделали в непроглядной тьме, и барышник, пожалуй, отстал бы от своего проводника, если бы тот не протянул ему руку. Но вскоре впереди забрезжил слабый свет. Он становился все ярче и ярче, и наконец спутники очутились в огромном подземелье. Его тускло освещали пылающие факелы, вставленные в щели каменных стен. Света хватало лишь на то, чтобы различить окружающие предметы, но они отбрасывали на пол такие темные тени, что чудилось, будто от них еще больше сгущается полумрак, царивший в обширной пещере.

Всего удивительней было то, что вдоль одной из стен здесь тянулся длинный ряд денников, точь-в-точь как в конюшне, и в каждом деннике стоял вороной конь, взнузданный и под седлом, словно готовый к бою. А на соломе у ног каждого коня лежал его хозяин — могучий рыцарь в черных как уголь доспехах, с обнаженным мечом в руке, защищенной железной наручью.

Но ни один конь не шевелился, ни одна цепь не гремела. Рыцари и кони были одинаково безмолвны и недвижны. Казалось, будто их околдовали и превратили в изваяния из черного мрамора.

В этих безжизненных, оцепенелых конях и людях и в этом гнетущем безмолвии было что-то до того жуткое, что как ни смел был Кенонби Дик, мужество ему изменило и колени его задрожали.

Однако он последовал за старцем в дальний конец подземелья. Там стоял стол старинной работы, а на нем лежали сверкающий меч и рядом — охотничий рог, украшенный диковинными узорами.

Когда они подошли к столу, старец повернулся к Кенонби Дику и торжественно проговорил:

— Ты, наверное, слышал, добрый человек, про Томаса Лермонта из Эрсилдуна. Люди прозвали его «Томас Стихотворец». Он одно время жил у королевы Страны Фей и получил от нее Дар Правдивости и Дар Прорицания.

Кенонби Дик только кивнул, — язык прилип у него к гортани и сердце упало, когда он услышал имя прославленного прорицателя. Ведь он знал, что, если судьба свела его с Томасом Стихотворцем, значит, не миновать ему встречи с грозными Силами Тьмы.

— Я, говорящий с тобою, и есть тот самый Томас Лермонт из Эрсилдуна, — продолжал седовласый старец. — А следовать сюда за мной я позволил тебе потому, что хотел узнать, из какого ты теста вылеплен. Вот перед тобой лежат рог и меч. Тот, кто затрубит в этот рог или обнажит этот меч, станет, если только не испугается, королем всей Британии. Так сказал я, Томас Стихотворец, а ты знаешь, что с уст моих не может слететь ложь. Что до тебя, все зависит от твоей храбрости. И задача твоя будет легкой или тяжелой смотря по тому, что ты возьмешь в руку раньше — меч или рог.

Надо сказать, что Кенонби Дик больше привык орудовать кулаками, чем играть на музыкальных инструментах, поэтому он сначала решил было взять меч. Думал: «Что бы ни случилось, а в руке у меня будет чем защищаться». Но только он протянул руку к мечу, как ему пришло в голову, что если пещера полна духов, — в чем он не сомневался, — то они примут это как вызов на бой и всем скопом кинутся на него.

И вот он дрожащей рукой взял рог и затрубил, но до того тихо, что трубные звуки вряд ли донеслись до другого конца пещеры.

Однако в ней сразу же началось такое, что содрогнулся бы и храбрейший из храбрых. По огромному подземелью прокатились раскаты грома; зачарованные рыцари и их кони внезапно пробудились от своего колдовского сна. Рыцари вскочили на ноги, схватили свои мечи и угрожающе размахивали ими, а огромные вороные кони били копытами об пол, фыркали и грызли удила, словно стремясь вырваться из денников. В пещере, где лишь минуту назад царило безмолвие, поднялся дикий шум и переполох.

Теперь пришла пора Кенонби Дику показать, что он храбрец, и если бы это ему удалось, жизнь его пошла бы иным путем.

Но он потерял мужество и тем упустил свое счастье. Рыцари смотрели на него так грозно, что он в ужасе выронил рог и нерешительно потянулся к мечу.

Но он даже не дотронулся до него — чей-то таинственный голос зазвучал в подземелье, и послышались следующие слова:

Погибнет трус, который сгоряча

Хватает рог, не обнажив меча!

И Дик нс успел опомниться, как в пещеру ворвался резкий холодный вихрь, подхватил его, понес к узкому проходу и вышвырнул вон на каменную осыпь.

Кенонби Дик покатился вниз по осыпи, и наутро пастухи нашли его под горой, уже почти бездыханного. Сил у него хватило лишь на то, чтобы рассказать им, какое страшное приключение привело его к гибели.

ПЕЩЕРА КОРОЛЯ АРТУРА

Английское предание

В глухой валлийской деревушке жил молодой человек по имени Эван. Зарабатывал он на пропитание тем, что помогал деревенскому пекарю. Но пекарь очень мало ему платил. И решил Эван покинуть родную деревню и пойти в Лондон — там-то он наверняка разбогатеет.

Ранним утром попрощался он с пекарем и пустился в дорогу. Был у него с собой каравай еще теплого хлеба да несколько шиллингов в кармане. Шел он все утро, шел ходко, устал, проголодался и сел поесть хлеба в тени большой скалы у дороги. У самого подножия скалы рос молодой орех: срезал Эван с него крепкую, ровную ветку для посоха и пошел дальше.

С посохом идти стало легче. Шагает Эван по дороге, весело насвистывает и дошагал наконец до Лондона. Вошел через городские ворота, каких много вокруг Лондона, и сразу двинулся к реке. Стоит на берегу, глазеет на корабли и лодки. Подходит к нему старичок, маленький, сгорбленный, с густой белой бородой почти до пояса.

Остановился и смотрит пристально на него.

Дивится парень, что это старик вздумал его разглядывать, и решил с ним заговорить.

— По-моему, Лондон — очень хороший город, — сказал он.

— Есть такие, кто так думает, есть, — ответил старик, покачивая головой. — А тебя что привело в этот очень хороший город?

— Я иду счастье искать. В Лондоне, говорят, можно разбогатеть.

Повернулся старик и вперился в него взглядом. Да так странно смотрит, Эвану даже не по себе стало. Помолчал старичок немного и говорит:

— Если хочешь разбогатеть, зачем так далеко шел. Возвращайся к тому месту, где эту палку срезал, что у тебя в руке.

— Палку? А палка тут при чем?

— Палка при чем? Ты где ее взял?

— А тебе какое дело? — буркнул Эван и пошел было прочь: старик-то, верно, спятил.

— А такое, — медленно произнес старик, — что спрятаны в том месте груды золота и серебра, чаши и блюда всякие, самоцветами выложенные.

— Золото, самоцветы! И я могу их найти?

— Можешь, конечно, если вернешься туда, где срезал палку. Помнишь ореховый куст?

— Что растет у подножия высокой скалы? Помню.

— Это не простая скала. Про короля Артура слыхал?

— Конечно, слыхал. Многое рассказывают о великом короле и его рыцарях. Жили они когда-то в Уэльсе, да давно умерли.

— Не умерли, а спят. Уже сотни лет спят они в недрах этой скалы. А вокруг них — несметные сокровища.

У Эвана даже глаза полезли на лоб.

— Вот бы добраться до этих сокровищ! Скажи скорее, добрый старик, может ли простой смертный войти в ту скалу, где спит король Артур со своими рыцарями?

Старик ответил еще медленнее:

— Может-то может, но не так это просто. Пожалуй, я сам пойду с тобой. Без меня тебе ни за что до сокровищ не добраться.

Обратная дорога в Уэльс показалась Эвану очень долгой. Старик шел молча, не отвечая на расспросы, так что Эван больше ничего не узнал.

Пришли наконец на место, где Эван остановился первый раз по пути в Лондон.

— Вот он, куст, — сказал Эван и показал старику молодой орех. — Видишь, срез еще свежий. Здесь я и срезал палку.

Поглядел он на скалу — гладкая, ни щели, ни трещины.

— Ступай за мной, — приказал старик. — И делай все точно, как я велю, не то будет худо. Дело это опасное.

Раздвинул он ореховый куст, а там — расщелина. Вошли в нее и очутились в узком проходе. Посредине растопырился огромный серебряный колокол, на длинной цепи подвешен.

— Осторожно, — предупредил старик. — Смотри не задень.

Проскользнули благополучно; узкий ход привел их в огромную залу. У Эвана даже дух захватило — такое странное открылось зрелище.

Зала была полна спящих рыцарей; в блестящих доспехах, опоясанные мечами, сидели они вокруг длинного стола и, казалось, были погружены в глубокий сон. Одни спали, уронив голову на стол, другие — откинувшись на спинку стула, два или три рыцаря почивали прямо на полу; в зале ясно слышалось их мерное дыхание. Эван стал высматривать среди них короля Артура; во главе стола в большом кресле с высокой спинкой восседал рыцарь, у которого и во сне был королевский вид. На столе поблескивали золотые кубки, чаши, на мечах переливались изумруды и рубины.

— Можно, я возьму что-нибудь? — прошептал Эван.

— Нет, нет! К этим сокровищам нельзя прикасаться. Они должны оставаться здесь, покуда король Артур спит. Но взгляни, — махнул рукой старик, — здесь есть еще кое-что. Это ты можешь взять.

И Эван увидел целую гору золотых и серебряных монет. Он так и ринулся к ним, но старик удержал его:

— Рыцари сейчас спят, но могут проснуться. И тогда тебе несдобровать. Пойдем обратно, смотри не задень колокол. Услышат рыцари, проснутся, и живым не выйдешь.

— Не бойся, не задену.

— Не заденешь, если жадность не одолеет. А заденешь — загудит колокол, разбудит рыцарей, и они спросят: «Уже день?» — ты им бесстрашно отвечай: «Спите, еще ночь». И они опять погрузятся в сон. А теперь прощай. Пора мне. Смотри не забывай, что я тебе сказал.

И старик исчез, как будто его и не было. Эван не мог понять, куда он делся, но не стал ломать голову — чего зря время терять?

Приблизился он к груде монет, взял пригоршню, полюбовался. Набил карманы — больше сыпать было некуда, — почерпнул еще две пригоршни и с досадой отвернулся: груда золота и не уменьшилась.

Пошел он назад через зал, оглядывается на спящих рыцарей: боится выронить хоть монету, боится споткнуться и упасть, а пуще всего сокрушается, что так мало захватил золотых монет.

Наконец вышел из зала, рыцари все продолжали спать. Двинулся, осторожно ступая, мимо колокола, тут одна монетка возьми и выскользни сквозь пальцы. Эван нагнулся за ней и задел плечом колокол.

Глубокий, чистый звук наполнил пещеру. Два рыцаря подняли головы. Эван с ужасом увидел, как они медленно поднимаются со своих стульев.

— Уже день? — спросил один сонным голосом.

— Спите, еще ночь, — быстро промолвил Эван.

Рыцари сейчас же опустились на стулья, и веки у них опять смежились.

Гул колокола затих. Эван слышал только мерное дыхание спящих рыцарей и громкий стук собственного сердца. Наконец добрался он до выхода из пещеры и не помня себя выскочил наружу. Разжал ладони и на землю упали тяжелые круглые монеты. Вывернул карманы и как завороженный смотрел на рассыпанное золото.

— Вот оно, богатство! Здесь столько, что хватит жить в довольстве до конца дней.

Выстроил Эван на золото короля Артура большой, крепкий дом и стал жить припеваючи, не отказывая себе ни в чем. Золото быстро таяло, но он утешал себя тем, что всегда может вернуться в пещеру короля Артура и набрать золота сколько душе угодно.

Прошло года три; половины монет не стало, и Эвану все чаще мерещилась золотая гора у ног короля Артура.

— Ах, как мало золота взял я тогда! — попрекал он себя. — Но ведь некуда было сыпать, кроме карманов. Надо вернуться туда с целым мешком, нет, даже с двумя мешками.

Так манила его пещера короля Артура, что решил он не ждать, пока иссякнет все золото. Сел утром на коня, взял с собой два больших мешка, много всякой снеди и поскакал к той скале. Скачет он на вороном коне и вспоминает тот дальний день, когда отправился пешком в Лондон на поиски счастья: был у него с собой каравай еще теплого хлеба да несколько шиллингов в кармане.

Прискакал он к скале, нашел вход в расщелину, осторожно, бочком проскользнул мимо колокола и опять очутился в огромном зале. Там все было как три года назад. Король Артур и его рыцари все так же спали богатырским сном, а гора золота и серебра ничуть не уменьшилась.

Сунул Эван руку в эту гору тяжелых холодных монет и стал горстями сыпать их в свои мешки. Вот счастье-то — богаче его теперь никого не будет во всем свете. Наконец наполнил мешки, а они такие тяжелые, что от пола не оторвешь, — волоком тащить и то трудно. Делать, однако, нечего — выволок Эван мешки из зала, присел на минутку отдохнуть, отдышаться не может.

Вдруг почудилось ему — один рыцарь шевельнулся.

«Скорей надо ноги отсюда уносить», — подумал Эван. И опять поволок мешки. Осталось только колокол миновать. Так и эдак пытался Эван просунуться и задел все-таки одним мешком серебряный колокол.

Громко загудел колокол, сильнее, чем в прошлый раз. Казалось, вся скала наполнилась гулом. Сразу десять рыцарей подняли головы.

— Уже день? — вскричали они.

— Нет, нет, — закричал Эван, — еще не день!

Позабыл от страха, какие слова надо сказать.

Бросились на него рыцари и давай бить. Били, били, ни одной целой косточки не оставили. А потом взяли и выбросили из пещеры. Сколько времени Эван лежал без сознания, не помнит. Очнулся, рад, что жив остался, сел кое-как на коня и поскакал домой.

С тех пор и стала у него одна нога короче другой. Скоро все деньги вышли, и пришлось ему опять браться за работу. Никогда больше не наведывался Эван в пещеру короля Артура. Мирно спят в ней рыцари и по сей день, а вместе с ними спят их несметные сокровища.

ОЗЕРО ИСЦЕЛЕНИЯ

Ирландская легенда

— Вы видите это озеро? — спросил мой собеседник, устремляя свой взгляд на утес, возвышавшийся над Лох-лейгом[7]. — Хотя Вам это и покажется невероятным, но, несмотря на всю свою непривлекательность, — вон как оно заросло ирисом и всякой другой травой, — озеро это считается самым знаменитым во всей Ирландии, Вы уж поверьте мне! Млад и стар, богач и бедняк, — словом, всякий из близка и далека идет к нему, чтобы излечить цингу, язвы и прочие недуги. Как будто сам Всевышний позаботился, чтобы все члены наши были целыми и невредимыми, ибо это великое несчастье, когда они отказываются служить нам. Да вот, лишь на прошлой неделе побывал здесь у нас один очень важный француз. Приплелся он сюда на костылях, а домой к себе вернулся здоровехоньким, как огурчик, даю Вам слово! Правда, он и расплатился с Билли Рейли недурно за то, что тот вылечил его.

— Скажите пожалуйста! А как же это Билли Рейли вылечил его?

— Как-как! Так и вылечил! Взял шест подлинней да сунул его в озеро до самого дна, а потом вытащил на нем столько глины, сколько хватило бы и на тысячу болячек.

— Какой такой глины?

— Ну, какой? Черной, конечно! Ведь на дне озера полным-полно этой черной грязи, которой можно вылечить хоть целый свет.

— Да, стало быть, это и впрямь знаменитое озеро…

— Еще бы, конечно знаменитое! — согласился мой собеседник. — Но не только потому, что оно исцеляет, нет-нет. Всем известно, что на дне его находится прекрасный город, в котором живет добрый народец, как две капли воды схожий с христианами. Ей-ей, истинную правду Вам говорю! Шамас-а-Снейд сам видел их, когда отправился за своей пестрой коровенкой, которую у него украли.

— А кто же украл ее?

— Сейчас я Вам все расскажу! Шамас — это бедный паренек, который жил со своей старой матерью в жалкой лачуге на самом гребне холма. Они перебивались кое-как, но так или иначе сводили концы с концами. Был у них клочок земли, который приносил немного картошки, да еще вот Пеструшка давала им глоток молока. Словом, по тем временам им приходилось не так уж туго. К тому же Шамас был мастером на все руки и, когда пас корову, срезал вереск и вязал веники. А мать продавала их в базарный день и приносила домой табаку, соли и всего прочего, без чего трудно обойтись даже бедняку.

Но вот как-то раз Шамас поднялся в горы выше обычного — он искал вереск подлинней, так как горожанки не очень-то любят низко наклоняться, а потому предпочитают веники с длинными ручками. Пеструшка его была умна, что любой из нас, грешных. Она следовала за Шамасом по пятам, словно комнатная собачонка, так что присматривать за ней почти и не надо было. В тот день она отыскала на круглой лужайке сочный мох, зеленый, как лук, и спокойно паслась. А Шамаса порядком разморило, что могло случиться со всяким в такой безоблачный летний денек, и он прилег на траву отдохнуть, — вот как мы с Вами сейчас отдыхаем на этих камнях.

И что же! Не успел он немножко полежать, как вдруг увидел, что вокруг него разыгрались… Кто бы Вы думали? Пыхтуны! Целая толпа пыхтунов. Это эльфы такие: они никогда не вынимают трубки изо рта и очень любят ухаживать за девушками, когда те пасут в уединенных долинах коров или овец.

Одни пыхтуны подбрасывали мяч, другие поддавали его ногой, а третьи подскакивали, словно кошка, и ловили его на лету. Все они были такие ловкие и проворные, что Шамас с восхищением следил за их игрой. Но больше всех ему понравился маленький загорелый пыхтунчик в красной шапочке, который всех подряд сбивал с ног, словно расшвыривал поганки. Раз ему даже удалось завладеть мячом, наверное, на целых полчаса. Тут уж Шамас не удержался и крикнул:

— Браво, мой маленький игрок!

Но не успел он рта закрыть, как — шлеп! — мяч попал ему прямо в глаза, так что искры из них посыпались. Бедняга Шамас решил, что ослеп, и завопил:

— Тысяча проклятий!

Но в ответ услышал лишь громкий смех.

— С нами крестная сила! — пробормотал он. — За что?!

Тут он протер себе хорошенько глаза и почувствовал, что как будто полегчало: он уже смог различить солнце и небо. Постепенно он видел уже все — все, кроме своей коровы и проказников пыхтунов. Должно быть, они растворились в утреннем тумане. Но куда вот девалась Пеструшка? Шамас искал ее и там и сям, но он мог бы проискать ее и до сегодняшнего дня и все равно не нашел бы, и в этом нет ничего удивительного — ведь эльфы-то утащили ее за собой.

Однако Шамас-а-Снейд ничего этого не знал и отправился домой к матери.

— А где корова, Шамас? — спросила старушка.

— Да шут с ней, с коровой, матушка, — ответил Шамас. — Не знаю я, где она!

— Разве так отвечают несчастной, старой матери, ты, олух!

— Ох, матушка, не подымайте Вы шума по-пустому! — сказал Шамас. — Цела она, наша старая Пеструха, никуда не делась, право же. Вот если б глаза у меня были на палках, я бы увидел, где она сейчас. Да, кстати вот, о глазах.

Ну и повезло же мне! Еще немножко, и нечем бы мне стало присматривать за нашей Пеструшкой.

— О Господи! Что же такое случилось с твоими глазами?

— Да все эти пыхтуны, Господь, спаси нас и помилуй. Засадили мячом мне прямо в глаза! Битый час я не видел ничего, ну ничегошеньки.

— Так, может, они утащили и нашу корову? — спросила мать.

— Не-ет, черта с два! — сказал Шамас. — Корова наша хитра, что твой судья, на то и воля Божья. И не такая она дура, чтобы идти за пыхтунами, когда я нашел для нее сегодня не траву, а просто объеденье!

Так мать с сыном и проговорили всю ночь про свою корову, а утром отправились ее искать. Обыскав все вершины и низины, Шамас вдруг заметил, что из болота торчат… Эге, да никак рога его Пеструшки?

— Матушка! Матушка! — закричал он. — Я ее нашел!

— Где же, мой мальчик? — кричит старушка.

— Да вот, в болоте! — отвечает Шамас.

Тут бедная старушка как завопит не своим голосом. Со всей округи сбежались соседи и вытащили корову из болота. Побожиться можно было, что это та самая Пеструшка. А все ж не та! Вот Вы скоро и сами это увидите.

Шамас и его мать отнесли мертвую скотину домой, содрали с нее шкуру, а тушу повесили над очагом. Конечно, то, что они остались без капли молока, было очень тяжело, и, хотя теперь они получили вдоволь мяса, все равно навеки его не хватило бы. Да к тому же еще соседи косо поглядывали на них: мол, что это они собираются есть дохлятину?

Но хуже всего было то, что они и в самом деле не могли есть это мясо, потому что, когда его сварили, оно оказалось жестким, как мертвечина, да еще черным, словно торф. Вы с таким же успехом могли бы вонзить зубы в дубовую доску, как в это мясо, только потом Вам пришлось бы усесться подальше от стены, чтобы не разбить об нее свою башку, стараясь выдрать из этого мяса зубы. Так что в конце концов им пришлось бросить это мясо собакам. Но даже те от него отвернулись. И вот оно было выкинуто в канаву, где и сгнило.

Эта неудача стоила бедняге Шамасу много горьких слез — ведь теперь ему приходилось работать с двойным усердием. И он с зари до зари пропадал в горах за вереском.

В один прекрасный день он проходил со связкой веников на спине мимо вот этих самых холмов и вдруг увидел свою Пеструшку! Ее пасли два рыжих человечка.

— Ба, никак это корова моей матушки? — говорит Шамас-а-Снейд.

— Никак нет! — отвечает один из человечков.

— Да, конечно, она! — говорит Шамас, бросая веники на землю и хватая корову за рога.

Тогда — что бы Вы думали! — рыжие человечки изо всех сил гонят корову вот к этому самому обрыву. Один толчок — и она летит кувырком вместе с Шамасом, который словно прирос к ее рогам. Один всплеск, и воды озера сомкнулись над ними, и Шамас вместе с коровой пошел ко дну.

Но только Шамас-а-Снейд подумал, что пришел ему конец, как вдруг увидел перед собой великолепнейший дворец из драгоценных камней и самоцветов. И хотя он был совершенно ослеплен великолепием этого дворца, все же у него хватило ума не выпускать из рук рога своей коровенки. Мало ли что с ней могли еще сделать? А когда его пригласили зайти во дворец, он отказался.

Но вот раздался страшный шум, двери замка растворились, и оттуда вышли сто прелестнейших леди и джентльменов.

— Что нужно этому смертному? — спросил один из них, казавшийся господином.

— Мне нужна корова моей матушки! — ответил Шамас-а-Снейд.

— Но это ведь не корова твоей матери, — сказал господин.

— То есть как так! — вскричал Шамас-а-Снейд. — Да я ее как свои пять пальцев знаю!

— А где ты ее потерял? — спрашивает господин.

Тут Шамас подходит к нему и выкладывает все: как он отправился в горы, увидел там пыхтунов, которые играли в мяч, как мяч попал ему в глаза и как пропала его корова.

— Пожалуй, ты прав, — говорит господин и вытаскивает кошелек. — Вот тебе за двадцать коров, получай!

— Э, нет! — говорит Шамас. — Меня на мякине не проведешь. Отдавай мою корову — и баста!

— Ну и чудак-человек, — говорит господин. — Лучше оставайся здесь, поживи во дворце!

— А мне и с матушкой неплохо живется.

— Дурак! Да оставайся здесь, будешь жить во дворце.

— А мне и в матушкиной хижине хорошо, — говорит Шамас.

— Будешь гулять здесь по садам, фрукты рвать, цветочки.

— По мне, уж лучше вереск в горах рвать.

— Будешь есть и пить сладко.

— Хм, да раз Пеструха опять у меня, картошка с молоком всегда уж будут.

— Ой-ой-ой! — закричали вокруг него леди. — Неужели ты заберешь корову, которая дает нам к чаю молока?

— А что же? Моей матушке молоко нужно побольше вашего. И она получит его! Так что хватит мне зубы заговаривать. Отдавайте-ка мою корову!

Тут они окружили его и стали предлагать целые горы золота за корову, но Шамас наотрез отказался. Тогда, убедившись, что он упрям как осел, они принялись его тузить.

Но все равно он до тех пор не выпускал из рук рога коровы, пока наконец резкий порыв ветра не вынес его из дворца. И вмиг он очутился со своей Пеструшкой на берегу озера. Вода была совсем спокойной, будто ее не тревожил никто с самого детства Адама, — а это было давненько, сами понимаете.

Так-то вот. Отвел Шамас-а-Снейд свою корову домой, а уж как матушка ей обрадовалась! Но только она промолвила: «Боже мой, никак наша скотинка!» — коровенка тут же развалилась, словно сухой брикет из торфа. Таков был конец Пеструшки Шамаса-а-Снейда.

— А сейчас, — сказал мой собеседник, подымаясь с камней, — пойду-ка погляжу на мою коровенку, а то, неровен час, утащат ее пыхтуны!

Я заверил его, что ничего подобного не случится, и на этом мы расстались.

ДУРНОЕ МЕСТО

Ирландская легенда

Кое-кто, наверное, и слышал о знаменитых приключениях Дэниела О’Рурка, но немного найдется таких, которые знают, что причиной всех его злоключений над землей и под водой было лишь одно: он заснул под стенами башни пака[8].

Я хорошо знал этого человека. Он жил у подножия Худого Холма, как раз по правую руку от дороги, если вы идете в Бэнтри. Он был стариком, когда рассказал мне свою историю, да, уже стариком с седой головой и красным носом.

Услышал я эту историю из его собственных уст 25 июня 1813 года. Он сидел под старым тополем и потягивал из своей трубки. Вечер был на редкость хорош.

— Меня часто просят рассказать об этом, — начал он, — так что Вам я буду рассказывать уже не первому. Видите ли, до того, как стало слышно о Бонапарте и всяком таком прочем, молодые господа часто ездили за границу. Вот и сын нашего лендлорда вернулся из чужих стран, из Франции и Испании. И, само собой, по этому случаю был дан обед, для всех без разбору: для знатных и простых, богатых и бедных.

Что и говорить, в старину господа действительно были господами, Вы уж извините меня за такие слова. Конечно, они могли и побранить Вас слегка и, может, даже дать кнута разок-другой, да что мы теряли от этого в конце-то концов? Они были такими покладистыми, такими воспитанными. У них всегда был открытый дом и тысячи гостей. Рентой они нас не донимали. И вряд ли нашелся бы хоть один из арендаторов, кто бы не испытал на себе щедрость своего лендлорда, да и не единожды за год. Теперь уж все не то… Ну, дело не в этом, сэр. Лучше я Вам буду рассказывать свою историю.

Так вот, у нас было все, что только душе угодно. Мы ели, пили и плясали. И молодой господин наш пошел танцевать с Пегги Бэрри из Бохерин, — это я к тому, о чем только что говорил Вам. Хорошенькой парочкой они были тогда, оба молодые; а сейчас уж совсем сгорбились. Да, так, короче говоря, я, видимо, сильно подвыпил, потому что до сих пор, хоть убейте, не могу вспомнить, как я выбрался оттуда. Хотя выйти-то я оттуда вышел, это уж точно.

Так вот, и, несмотря на это, я все-таки решил про себя: зайду-ка к Молли Кронохан, знахарке, перемолвиться словечком насчет завороженного теленка. И начал переправляться по камням через Баллишинохский брод. Тут я возьми да и заглядись на звезды, да еще перекрестился. Зачем? Но ведь это же было на Благовещенье! Нога у меня поскользнулась, и я кубарем полетел в воду.

«Ну, конец мне! — подумал я. — Сейчас пойду ко дну». И вдруг я поплыл, поплыл, поплыл, из последних сил своих, и сам даже не знаю, как прибился к берегу какого-то необитаемого острова.

Я бродил и бродил, сам не ведая где, пока меня не занесло наконец в большое болото. Так наяривала луна, что было светло, точно днем; она сверкала, как глаза у Вашей красотки, — простите, что я заговорил о ней. Я глядел на восток, на запад, на север и на юг — словом, во все стороны, и видел лишь болото, болото и болото. До сих пор не могу понять, как же я туда забрался? Сердце у меня заледенело от страха, так как я был твердо уверен, что найду там свою могилу. Я опустился на камень, который, по счастью, оказался рядом со мной, почесал в затылке и запел сам себе отходную.

Вдруг луна потемнела. Я взглянул вверх и увидел, как нечто словно движется между мною и луной, но что, решить я не мог. Нечто камнем упало вниз и заглянуло мне прямо в лицо. Вот те на, да это оказался орел! Самый обыкновенный орел, какие прилетают из королевства Керри. Он поглядел мне в глаза и говорит:

— Ну, как ты тут, Дэниел О’Рурк?

— Очень хорошо, благодарю Вас, сэр, — отвечал я. — Надеюсь, и Вы тоже, — а сам про себя удивляюсь, как это орел заговорил вдруг по-человечески.

— Что занесло тебя сюда, Дэн? — спрашивает он.

— Да ничего! — отвечаю ему. — Хотел бы я снова очутиться дома целехоньким, вот что!

— A-а, ты хотел бы выбраться с этого острова, не так ли, Дэн?

— Именно так, сэр, — говорю я.

Тут я поднимаюсь и рассказываю ему, как хватил лишнего и свалился в воду, как доплыл до этого острова, забрел в болото и теперь вот не знаю, как из него выбраться.

— Дэн, — говорит он, подумав с минуту, — хотя это и очень нехорошо с твоей стороны — напиваться на Благовещенье, но, в общем-то, ты парень приличный, непьющий, аккуратно посещаешь мессу и никогда не швыряешь камнями в меня или в моих собратьев, не гоняешься за нами по полям, а поэтому — я к твоим услугам! Садись верхом ко мне на спину, да обхвати меня покрепче, а не то свалишься, и я вынесу тебя из этого болота.

— А Ваша светлость не смеется надо мной? — говорю я. — Слыханное ли дело, кататься верхом на орле?

— Слово джентльмена! — говорит он, кладя правую лапу себе на грудь. — Я предлагаю серьезно. Так что выбирай: или принимаешь мое предложение, или помирай с голоду здесь в болоте! Да, между прочим, я замечаю, что от твоей тяжести камень уходит в болото.

И это была истинная правда, потому что я и сам заметил, как камень с каждой минутой все больше оседал подо мной. Выбора не оставалось. Я всегда считал, что смелость города берет, о чем и подумал тогда, и сказал:

— Благодарю Вас, Ваша честь, за такую сердечность. Я принимаю Ваше любезное приглашение!

Затем взобрался орлу на спину, крепко обнял его за шею, и орел взмыл в воздух, подобно жаворонку.

Тогда я и не предполагал о ловушке, которую он готовил мне!

Выше, выше и выше, Бог знает как высоко залетел он.

— Постойте, — говорю я ему, думая, что он не знает верной дороги к моему дому, конечно очень вежливо, потому что кто его разберет, ведь я был целиком в его власти. — Сэр, — говорю я, — при всем моем глубочайшем уважении к мудрым взглядам Вашей светлости, я хотел бы, чтобы Вы спустились немного, так как сейчас Вы находитесь как раз над моей хижиной и можете меня туда сбросить, за что я буду бесконечно благодарен Вашей милости.

— Ай да Дэн! — воскликнул он. — Ты что, за дурака меня считаешь? Погляди-ка вниз на соседнее поле, разве ты не видишь двух людей с ружьями? Это не шуточки, ей-ей, когда тебя вот так возьмут да пристрелят из-за какого-то пьяного болвана, которого тебе пришлось подхватить с холодного камня на болоте.

«Черт бы тебя побрал», — подумал я про себя, но вслух ничего не сказал: что пользы было в этом?

Вот так-то, сэр, а он все продолжал лететь вверх и вверх. Через каждую минуту я снова просил его спуститься вниз, но тщетно.

— Скажите, ради Бога, сэр, куда Вы летите? — спросил я его.

— Попридержи-ка свой язык, Дэн, — говорит он мне. — Займись лучше своими делами, а в чужие не вмешивайся!

— Вот те на, я полагаю, это как раз мое дело! — сказал я.

— Помалкивай, Дэн! — крикнул он.

И больше я ничего не сказал.

Наконец мы прибыли, — Вы только представьте себе куда, — на самую луну! Сейчас Вы уже не можете этого видеть, но тогда, то есть еще в мое время, на боку у луны торчало что-то вроде серпа.

И Дэниел О’Рурк концом своей палки начертил на земле фигуру, похожую на серп.

— Дэн, — сказал орел, — я устал от такого длинного полета. Вот уж не думал, что это так далеко.

— А кто, милостивый государь, — говорю я, — просил Вас так далеко залетать? Я что ли? Не просил я Вас разве, не умолял и не упрашивал остановиться еще полчаса назад?

— Теперь говорить об этом поздно, Дэн, — сказал орел. — Я до чертиков устал, а потому слезай-ка с меня! Можешь сесть на луну и ждать, пока я отдышусь.

— Сесть на луну? — говорю я. — Вот на эту маленькую кругленькую штучку? Да я тут же свалюсь с нее и расшибусь в лепешку. Вы просто подлый обманщик, вот Вы кто!

— Вовсе нет, Дэн, — говорит он, — Ты можешь крепко ухватиться за этот серп, что торчит сбоку у луны, и тогда не упадешь.

— Нет, не хочу, — говорю я.

— Может, и не хочешь, — говорит он совсем спокойно. — Но если ты не слезешь, мой дружочек, я сам тебя стряхну и дам тебе разок крылом, так что ты живо очутишься на земле и уж костей своих не соберешь, они разлетятся, как росинки по капустным листам ранним утречком.

«Ну и ну, — сказал я себе, — в хорошенькое положение я попал. Зачем только я увязался за ним!»

И, послав в его адрес крепкое словцо — по-ирландски, чтобы он не понял, — я скрепя сердце слез с его спины, ухватился за серп и сел на луну. Ну и холодное это сиденье оказалось, скажу я Вам!

После того как он вот таким образом благополучно ссадил меня, он оборачивается ко мне и говорит:

— Доброго утра, Дэниел О’Рурк! Я думаю, теперь мы в расчете! В прошлом году ты разорил мое гнездо (что ж, он сказал сущую правду, только как он узнал об этом, ума не приложу), и за это ты теперь насидишься здесь вволю. Хочешь не хочешь, а будешь торчать здесь на луне, как пугало огородное.

— Значит, все кончено? — говорю я. — Ты, что же, так вот меня и оставишь здесь, негодяй? Ах ты, мерзкий, бессердечный ублюдок! Так вот как ты услужил мне! Будь же проклят сам со своим горбатым носом и со всем твоим потомством, подлец!

Но что было толку от этих слов? Он громко расхохотался, расправил свои огромные крылья и исчез, словно молния. Я кричал ему вдогонку: «остановись!» — но с таким же успехом я мог бы звать и кричать хоть весь век, он бы не откликнулся. Он улетел прочь, и с того самого дня и поныне я его больше не видел, — пусть беда всегда летает вместе с ним!

Я оказался в безвыходном положении, уверяю Вас, и в отчаянье рыдал так, что не мог остановиться. Вдруг в самой середине луны открывается дверь, да с таким скрипом, словно ее целый месяц не отворяли, хотя, я думаю, ее просто никогда не смазывали, и выходит из нее… Ну, кто бы Вы думали? Лунный человек, я сразу узнал его по волосам.

— Приветствую тебя, Дэниел О’Рурк! — сказал он. — Как дела?

— Очень хорошо, благодарю, Ваша честь, — ответил я. — Надеюсь, и у Вас тоже?

— Как тебя занесло сюда, Дэн?

Тут я ему рассказал, как хватил лишнего в доме хозяина, как был выброшен на пустынный остров и заблудился в болоте и как мошенник орел обещал меня вынести оттуда, а вместо этого занес вот сюда, на луну.

— Дэн, — говорит лунный человек, когда я кончил, и берет понюшку табаку, — тебе не следует здесь оставаться.

— Уверяю Вас, сэр, — говорю ему, — я сюда попал совершенно против своей воли. Как же я теперь назад вернусь?

— Это твое дело, Дэн, — говорит он. — Мое дело сказать тебе, что здесь ты оставаться не должен. Так что выметайся, да поживее!

— Я Вам ничего плохого не делаю, — говорю я, — только вот держусь за серп, чтобы не упасть.

— Вот этого ты и не должен делать!

— Ах, простите, сэр, — говорю я, — а нельзя ли мне узнать, большая ли у Вас семья? Может, Вы дали бы приют бедному путнику? Я полагаю, Вас не часто беспокоят такие вот гости, как я. Ведь путь-то сюда неблизкий.

— Я живу один, Дэн, — ответил он. — А ты лучше отпусти этот серп!

— Клянусь, сэр, — говорю я, — с Вашего разрешения, я не отпущу его! И чем больше Вы будете просить, тем крепче я буду держаться. Так я хочу!

— Лучше отпусти, Дэн, — опять говорит он.

— Раз так, мой маленький приятель, — говорю я, измеряя его взглядом с головы до ног, — в нашей сделке будут два условия: Вы уходите, если желаете, а я с места не сдвинусь!

— Ну, мы еще посмотрим, как это получится, — сказал лунный человечек и ушел обратно к себе, но, уходя, так хлопнул дверью, что я подумал: сейчас и луна и я вместе с нею рухнем вниз. Было ясно, что он здорово рассердился.

Так вот, я уже внутренне подготовился помериться с ним силами, как тут он снова выходит с острым кухонным ножищем в руках и, не говоря ни слова, ударяет им два раза по ручке серпа, за которую я держался, — клянг! — она разламывается пополам.

— Эй, Дэн, доброго утра! — крикнул этот злобный и подленький старикашка, когда увидел, как я полетел прямо вниз, ухватившись за остаток ручки. — Благодарю за визит! Гладенькой дорожки, Дэниел!

Я не успел ему ответить, так как меня крутило и вертело, и несло вниз со скоростью гончей собаки.

— О Господи! — воскликнул я. — Хорошенькое это занятие для приличного человека, да еще глухой ночью, если бы кто увидел! Ну и влип я!

Но не успел я выговорить эти слова, как вдруг — взззз! — над моей головой пролетела стая диких гусей, которая направлялась не иначе как с моего заветного болота в Бэллишенафе, а то как бы они узнали меня? Старый гусак, вожак их, обернулся и крикнул мне:

— Это ты, Дэн?

— Я самый, — ответил я, нисколько не удивившись, что он заговорил, потому что к тому времени я уж начал привыкать ко всякой такой чертовщине, а кроме того, с ним мы были старые знакомые.

— С добрым утром, Дэниел О’Рурк, — сказал он. — Как твое здоровье сегодня?

— Прекрасно! — ответил я. — Сердечно благодарю! — а сам тяжко вздохнул, потому что как раз его-то мне и недоставало. — Надеюсь, и твое тоже.

— Я имею в виду твое падение, Дэниел, — продолжал он.

— A-а, ну конечно, — ответил я.

— Откуда это ты несешься так? — спросил гусак.

Тут я ему рассказал, как я напился и попал на остров, как заблудился на болоте и как обманщик орел занес меня на луну, а лунный человек выпроводил меня оттуда.

— Я тебя спасу, Дэн, — сказал гусак. — Протяни руку и хватай меня за ногу. Я отнесу тебя домой.

— Твоими бы устами да мед пить! — сказал я, хотя про себя все время думал, что не очень-то доверяю ему.

Но помощи ждать было неоткуда, поэтому я схватил гусака за ногу и полетел вместе с остальными гусями со скоростью ветра. Мы летели, летели и летели, пока не очутились прямо над океаном. Я это сразу понял, потому что справа от себя увидел Ясный Мыс, торчащий из воды.

— Милорд, — сказал я, решив на всякий случай выражаться как можно учтивее, — пожалуйста, летите к земле!

— Что ты, Дэн, — ответил он, — пока это никак невозможно. Ведь мы летим в Аравию.

— В Аравию! — воскликнул я. — Так это же где-то далеко-далеко, в чужих землях. Ах, что Вы, мистер Гусь, неужели в Вас нет сострадания к бедному человеку?

— Тш-ш, тш-ш ты, глупец, — сказал он, — попридержи-ка свой язык! Уверяю тебя, Аравия очень приличное место и, как две капли воды, похожа на Западный Карбери, только там чуть побольше песка.

И как раз когда мы с ним переговаривались, на горизонте показалось судно, гонимое ветром, — ну просто заглядишься.

— Послушайте, сэр, — говорю я, — сбросьте меня, пожалуйста, на это судно!

— Но мы находимся не точно над ним, — ответил он, — и если я тебя сейчас сброшу, ты плюхнешься прямо в воду.

— Нет, что Вы, — говорю я, — мне же виднее, оно сейчас точнехонько под нами. Выпустите же меня скорее!

— Выпустить так выпустить, дело твое, — сказал он и разжал лапы.

Увы, он оказался прав! Конечно, я плюхнулся прямо на соленое морское дно. Очутившись на самом дне, я совсем уж было распрощался с жизнью, как вдруг ко мне приблизился кит, почесываясь после ночного сна, заглянул мне в лицо и, не произнеся ни единого слова, поднял свой хвост и еще разок окатил меня холодной соленой водой, так что сухого места на мне не осталось. И тут я услышал — причем, голос мне показался очень знакомым:

— Вставай ты, пьяный бездельник! Убирайся отсюда!

Я открыл глаза и увидел перед собой мою Джуди с полным ушатом воды, которую она выливала на меня.

Дело в том, что, хотя, в общем, Джуди была хорошая жена, — дай Бог ей доброго здоровья, — она совершенно не выносила, когда я напивался, и тут уж давала волю рукам.

— Подымайся-ка! — сказала она опять. — Худшего места ты не мог себе найти во всем приходе? Ишь разлегся под самыми стенами старой башни пака! Могу себе представить, как спокойненько ты отдохнул тут!

Что и говорить, разве я отдыхал? Все эти орлы, и лунные человечки, и перелетные гуси, и киты, которые переносили меня через болота, заносили на луну и сбрасывали оттуда на соленое морское дно, чуть с ума меня не свели.

Но теперь я твердо знал: будь я еще хоть десять раз пьян, когда б это ни случилось, я уже никогда не лягу на дурное место.

ЛОРД О’КОУ

Шотландское предание

Было ясное летнее утро, и лорд О’Коу прогуливался по зеленой лужайке невдалеке от своего замка. Настоящее его имя было лорд О’Колзен, а его потомки доселе носят титул маркизов Эйлса. Однако во всем Эйршире люди называли его «лорд О’Коу» и вот почему: замок его стоял на скале, в которой были пещеры, а в этой местности пещера называется «коу».

Лорд О’Коу был человек добрый и приветливый. Он охотно помогал тем соседям, что были беднее его, и прислушивался к рассказам о чужом горе. И вот пока он гулял по лужайке, к нему подошел маленький мальчик с кувшинчиком в руке. Мальчик попросил у лорда немножко эля для своей больной матери. Лорд погладил мальчика по голове и сказал:

— Ступай на кухню, спроси дворецкого и скажи ему, что лорд, мол, велел доверху наполнить этот кувшинчик элем, самым лучшим, какой найдется в погребе.

Мальчик ушел, отыскал старика дворецкого, а тот выслушал его и повел в погреб.

В погребе стояла бочка особенно вкусного эля — его подавали на стол только самому лорду. Бочку эту открыли недавно, и эля в ней осталось примерно до половины.

«Налью мальчику из этой бочки, — подумал дворецкий. — Эль в ней и сытный, и не крепкий — как раз такой, какой для больных полезен».

Он взял у мальчика кувшинчик и подставил его у бочки под желобок. Но — удивительное дело — кувшинчик не наполнялся! Струя эля беспрерывно вытекала из бочки, кувшинчик был маленький — всего на четверть галлона — однако эля в нем набралось только до половины. Эль все тек и тек светлой янтарной струей, огромная бочка уже совсем опустела, а в кувшинчике эля не прибавлялось.

«Что за притча!» — удивлялся дворецкий. Он смотрел на бочку, смотрел на кувшинчик, смотрел на пол — уж не пролился ли эль? Нет, не пролился. Пол в погребе как был, так и остался белым, чистым и сухим.

«Чума его возьми, этот кувшинчик! Заколдованный он, что ли?» — подумал дворецкий, и его жесткие, как ежовые иглы, короткие волосы стали дыбом вокруг лысины. Ведь он больше всего на свете боялся колдунов, ведьм и вообще всякой нечистой силы.

— Ну, малыш, другой бочки я открывать не стану, — проворчал он и возвратил мальчику неполный кувшинчик. — Ступай-ка домой — хватит с тебя и этого. Эль у нашего лорда слишком хорош, чтобы тратить его на такого сопляка, как ты.

Но мальчик не хотел уходить.

— Лорд обещал, что мой кувшин наполнят доверху, — молвил он, — да так и велел сказать тебе. А ведь обещания надо выполнять. Так что я не уйду домой без полного кувшина.

Напрасно дворецкий с ним спорил и даже сердился — мальчик стоял на своем.

— Лорд обещал мне полный кувшин эля, — твердил он. — Не уйду, пока не получу.

Дворецкий не знал, что делать. Наконец он оставил мальчика в погребе, а сам пошел к лорду.

— Не иначе как этот кувшин заколдованный, — сказал дворецкий лорду. — Я в него чуть не целую бочку эля перелил, а он все неполный. Пожалуйте сами в погреб и выгоните вон мальчишку!

— Нет, не пойду, — сказал лорд. — Мальчик совершенно прав. Я обещал дать ему полный доверху кувшин эля для его больной матери. И он получит полный кувшин, даже если в него придется вылить весь эль из всех бочек в моем погребе. Поэтому ступай открой другую бочку.

Дворецкий не посмел ослушаться. Он нехотя побрел в погреб и всю дорогу покачивал головой в тревоге и думал, что господина его, должно быть, тоже околдовали. А что мальчишка с его кувшинчиком — заколдованный, в этом старик ничуть не сомневался.

В погребе мальчик терпеливо ждал его, стоя на прежнем месте. Не тратя лишних слов, дворецкий взял у него кувшинчик и открыл другую бочку.

Тут ему пришлось удивиться еще пуще. Едва из бочки вытекло несколько капель, кувшин мальчика наполнился до краев.

— Бери кувшин, мальчуган, — сказал дворецкий, — да не мешкай, беги домой поскорее!

Он был рад-радешенек наконец-то избавиться от этого диковинного кувшинчика.

Мальчик не заставил себя просить. Он вежливо поблагодарил дворецкого за труды, хоть тот и не очень ласково с ним обошелся, и убежал. Тут его и след простыл. Дворецкий потом не раз расспрашивал окрестных жителей, не слыхали ли они про такого-то и такого-то мальчика и его больную мать. Но никто про них ничего не знал.

Шли годы, и тяжкое горе выпало на долю рода О’Коу. Лорд уехал на войну во Фландрию, а там его взяли в плен и приговорили к смерти. Он был один в чужой стране, и некому было за него даже словечко замолвить. А о бегстве и думать не приходилось.

И вот в ночь накануне казни лорд О’Коу сидел один в темнице и со скорбью думал о своей жене и детях — он уже потерял надежду свидеться с ними. Вспоминал он и свой родной дом — огромный старинный замок на скале, — вспоминал и зеленую лужайку за воротами, всю в ромашках. Здесь он когда-то любил гулять на солнышке летними утрами. И тут он вдруг вспомнил маленького мальчика, что пришел просить у него эля для своей больной матери. Про этого мальчика он давно позабыл, а тут почему-то увидел его, да так ясно, что даже протер себе глаза.

В тот же миг дверь в его темницу бесшумно открылась и на пороге появился тот самый мальчик. Он ни капельки не вырос — остался точь-в-точь таким, каким был в то давнее летнее утро. Мальчик стоял, загадочно улыбаясь и приложив палец к губам. И вдруг шепнул:

Лорд О’Коу, вставай

И за мною ступай!

Потом сделал знак пленнику следовать за ним. Лорд О’Коу молча встал и пошел за мальчиком.

Мальчик шел по длинным коридорам подземелья, а лорд следовал за ним по пятам. И всякий раз, как они подходили к запертой двери, мальчику стоило только прикоснуться к ней, и она открывалась сама собой. Так они вскоре вышли на вольный воздух.

Лорд не помнил себя от радости. Он уже хотел было поблагодарить своего маленького спасителя, но тот взмахом руки остановил его.

— Садись ко мне на спину, — сказал он. — Пока ты в этой стране, тебе грозит смерть.

Лорд сел к нему на спину, и, как ни странно, мальчик словно и не почувствовал его тяжести. Он поднялся на воздух и полетел над морем и сушей. И вот, казалось, не прошло и мгновения, как они опустились на зеленую лужайку перед замком как раз в том месте, где впервые встретились столько лет назад.

Мальчик повернулся к лорду, положил свою крошечную ручонку на его широкую ладонь и сказал:

Кто сделал другому добро, тому воздадут добром.

Ты пожалел мою мать и вот вернулся в свой дом.

Сказал и сразу исчез.

И с того дня никто его больше не видел.

БЕЛАЯ ФОРЕЛЬ

Ирландская легенда

Давным-давно, в далекую-предалекую старину жила в замке над озером прекрасная девушка. Говорили, что она помолвлена с королевским сыном. Они должны были уж обвенчаться, как вдруг совершилось убийство: жених был убит (Господи, помилуй нас!) и сброшен в озеро. И конечно, он уже не мог сдержать своего обещания и жениться на прекрасной девушке. Что ж, тем хуже…

История рассказывает нам, что бедная девушка, потеряв королевского сына, лишилась рассудка — слишком нежное у нее было сердце (да простит ей Господь, как нам прощает) — и от тоски по нем стала чахнуть. Больше ее никто и не видел. Поговаривали, будто ее унесли феи.

И вот послушайте! Через некоторое время в том озере появилась белая форель. Люди не знали, что и думать об этом, потому что никогда прежде в глаза не видывали форели. Проходили годы, а белая форель оставалась все на том же месте, где вы ее можете увидеть и поныне. Это случилось так давно, что мне и рассказать вам трудно, во всяком случае даже самые древние старики в деревне уже слыхали о ней.

В конце концов люди решили, что это не форель, а русалка. А как же иначе? И никто никогда не трогал белую форель и не причинял ей вреда, пока не появились в тех местах забулдыги солдаты. Они принялись потешаться и насмехаться над людьми, что те так думают, а один из них (будь ему неладно — да простит мне Господь такие слова!) даже поклялся, что поймает белую форель и съест на обед, — вот негодяй-то!

Ну что бы вы сказали про такое злодейство? Само собой, солдат этот словил белую форель, отнес домой, поставил на огонь сковородку и бросил на нее бедняжку. Как закричит она человечьим голосом, а солдат — вы только подумайте! — за бока держится от смеха. Ну и разбойник в самом деле!

Когда он решил, что один бочок у форели уже подрумянился, он перевернул ее, чтобы зажарился и другой. И, представьте себе, огонь даже не тронул ее, ну нисколечко, а солдат подумал, что это какая-то странная форель, которая не поджаривается вовсе.

— И все же мы ее еще разок перевернем, — сказал этот балагур, не ведая, что ждет его впереди.

Так вот, когда он решил, что другой бочок уже поджарился, он снова перевернул форель, и — вот так дело! — другой бочок ее подрумянился не больше первого.

— Вот неудача! — сказал солдат. — Да ладно. Попробую-ка еще разок перевернуть тебя, моя милочка. Хитри не хитри!

И с этими словами солдат перевернул бедную форель еще раз, потом еще, но никаких следов от огня так и не появилось на ней.

— Ну, — молвил этот отчаянный негодяй.

Конечно, сами понимаете, хоть и был он отчаянный негодяй, такой, что хуже некуда, все же мог бы он понять, что поступает дурно, раз видел, как все его попытки кончались неудачей! Так вот.

— Ну, — молвил он, — а может, ты, моя маленькая веселенькая форелька, уже достаточно прожарилась, хоть на вид ты и не готова? Может быть, ты лучше, чем кажешься, так что даже пальчики оближешь, а?

И с этими словами он берется за нож и вилку, чтобы отведать форели. Но что это! Только он воткнул нож в рыбу, как раздался душераздирающий крик, — душа в пятки уйдет от такого, — форель соскочила со сковороды и упала прямо на пол, а с того самого места, куда она упала, поднялась прекрасная девушка — такая прекрасная, что глаз не отведешь, прекрасней он в жизни не видывал, — одетая во все белое и с золотой лентой в волосах, а из руки ее струей текла кровь.

— Смотри, куда ты поранил меня, негодяй, — сказала она и показала ему на руку.

У него аж в глазах потемнело.

— Разве ты не мог оставить меня в покое? — сказала она. — Зачем ты меня потревожил и выловил из воды? Зачем оторвал от дела?

Тут он задрожал, как собака в мокром мешке, потом наконец пробормотал что-то и взмолился о пощаде:

— Простите меня, миледи! Я не знал, что Вы были заняты делом, а то бы не стал Вам мешать. Ведь я же настоящий солдат и уж такие-то вещи понимаю!

— Конечно, я была занята делом, — сказала девушка. — Я ждала моего верного возлюбленного, который должен был приплыть ко мне. И если он приплыл, пока меня не было и я по твоей вине не увижу его, я превращу тебя в лосося и буду преследовать до скончания века, пока трава растет, пока воды текут!

Ага, у солдатика душа ушла в пятки, когда он подумал, что его превратят в лосося, и он взмолился о прощении. На что молодая леди ответила:

— Отрекись от своей дурной жизни, негодяй, не то раскаешься, да будет поздно. Стань добрым человеком и, смотри, никогда не пропускай исповеди. А теперь, — молвила она, — отведи меня обратно и опусти снова в озеро, откуда ты меня выловил.

— О миледи, — воскликнул солдат, — разве у меня нет сердца, что я буду топить такую прекрасную девушку, как Вы?

Но не успел он вымолвить и слова, как девушка исчезла, а на полу он увидел маленькую форель. Что ж, он положил ее на чистую тарелку и бросился бежать со всех ног: он боялся, что возлюбленный девушки придет без нее. Он бежал и бежал, пока не достиг снова той же пещеры, и бросил форель в озеро. И в ту же минуту вода в том месте покраснела, — верно, из раны все еще текла кровь, — но вскоре течение смыло все. А у форели и по сей день на боку маленькое красное пятнышко в том самом месте, куда попал нож.

Да, так вот было бы вам известно, с того дня солдат этот стал другим человеком, он исправился, начал аккуратно ходить на исповедь и три дня в неделю соблюдал пост, хотя рыбы в эти дни он не ел: после страха, какого он натерпелся, рыба у него в животе и не ночевала, — вы уж извините меня за грубое выражение.

Во всяком случае, он стал, как я уже говорил, другим человеком. С течением времени он оставил армию и под конец даже превратился в отшельника. Рассказывают, что он все время молился о спасении души Белой Форели.

ДУША-БАБОЧКА

Ирландская легенда

В старину в Ирландии были превосходные школы. Чего только не проходили в них. И даже самый последний бедняк владел тогда большими знаниями, чем в наше время какой-нибудь джентльмен. Что же касается священников — в науках они превосходили всех, и этим Ирландия прославилась на весь мир. Многие чужеземные короли посылали в Ирландию своих сыновей, чтобы те получили воспитание в ирландских школах.

И как раз в одной из таких школ учился тогда юноша, совсем еще мальчик. Он всех поражал своим необыкновенным умом. Родители его были простые труженики и, конечно, бедняки. Но хотя он и был еще мал и очень беден, в знаниях с ним не мог бы сравниться ни сын лорда, ни короля. Даже учителям приходилось иногда краснеть перед ним: когда они пытались чему-нибудь научить его, он вдруг сообщал им нечто такое, о чем они никогда и не слышали, и изобличал их невежество.

Но совершенно непобедим он оказался в споре. Он мог с вами спорить и спорить, пока не доказывал, что черное это белое, и тут же, когда вы уступали, — побить его в споре не мог никто! — он утверждал обратное и доказывал вам, что белое было черное.

Родители так им гордились, что твердо решили сделать из него священника, хоть и были очень бедны. И наконец они этого добились, правда, чуть не умерли с голоду, пока копили для этого деньги.

Что и говорить, в те времена Ирландия не знала другого столь же ученого мужа, и он так и остался самым великим спорщиком: никто не мог перед ним устоять. Пытались беседовать с ним даже епископы, но он тотчас доказывал им, что они ровным счетом ничего не смыслят.

В те времена школьных учителей еще не было, и обучением занимались священники. А так как этот человек считался самым умным в Ирландии, все чужеземные короли посылали своих сынков именно к нему, лишь бы хватило для них комнат в колледже. И постепенно он загордился и даже стал забывать, с какого дна он поднялся, и — что было хуже всего — стал забывать даже Бога, который и сделал его таким умным.

Гордыня так овладела им, что от одного спора к другому он дошел уже до того, что доказывал, будто нет ни чистилища, ни ада, ни рая, ну, а значит, и Бога, и, наконец, даже, что нет и души у человека, что человек все равно как собака или корова — коли умер, так и нет его.

— Разве кто-нибудь видел душу? — спрашивал он. — Если вы сумеете мне ее показать, я поверю в нее.

На это ему, конечно, никто ничего не мог ответить.

В конце концов все рассудили так: если нет того света, значит каждый может делать на этом свете все, что ему вздумается. Сам священник подал первый пример, взяв себе в жены молоденькую девушку. А так как невозможно было достать ни священника, ни епископа, чтобы обвенчать их, он сам для себя отслужил службу. Это был неслыханный позор, но никто не осмелился сказать ему хоть слово, потому что на его стороне были все королевские отпрыски: они прикончили бы любого, кто попробовал бы помешать их разгульной жизни.

Бедные юноши! Они все верили в него и полагали, что каждое слово его — истина.

Таким образом, его идеи стали распространяться все шире и шире. Мир катился к гибели. И тогда как-то ночью с неба спустился ангел и объявил священнику, что жить ему осталось всего двадцать четыре часа. Священника бросило в дрожь, он стал умолять хоть немного продлить ему жизнь.

Но ангел был неумолим и сказал, что это невозможно.

— Зачем тебе жизнь, ты, грешник? — спрашивал он.

— О сэр, сжальтесь над моей бедной душой! — молил священник.

— Нет, нет! А разве у тебя есть душа? Скажи пожалуйста! И как же ты это обнаружил?

— Она бьется во мне с той минуты, как ты появился, — ответил священник. — И каким же я был дураком, что не подумал о ней раньше.

— Набитым дураком, — согласился ангел. — Чего стоило все твое учение, если оно не подсказало тебе, что у тебя есть душа?

— Ах, милорд, — вымолвил священник, — если мне суждено умереть, скажите, скоро я попаду в рай?

— Никогда, — был ответ ангела. — Ты же отрицал рай.

— О милорд, а в чистилище я попаду?

— Чистилище ты тоже отрицал. Ты отправишься прямо в ад! — сказал ангел.

— Как, милорд, но ведь я отрицал и ад! — возразил священник. — Стало быть, и туда Вы не можете меня отправить.

Ангел был слегка озадачен.

— Ну хорошо, — молвил он. — Я тебе скажу, что я могу для тебя сделать. Выбирай: или ты останешься жить на земле хоть до ста лет и наслаждаться всеми земными радостями, но потом полетишь на веки вечные в ад, или через двадцать четыре часа умрешь в ужасных мучениях, но зато потом попадешь в чистилище и останешься там до Страшного суда. Правда это будет возможно только, если ты сумеешь найти верующего, и тогда его вера послужит залогом твоего прощения, и твоя душа будет спасена.

Не прошло и пяти минут, как священник принял решение.

— Пусть я умру через двадцать четыре часа, — сказал он, — лишь бы только душа моя была спасена.

Тогда ангел дал ему все указания, как поступать, и улетел.

Священник тут же вошел в большой зал, где сидели все его ученики и королевские сыновья, и обратился к ним:

— Скажите мне правду, и пусть никто из вас не побоится противоречить мне! Скажите, вы верите, что у человека есть душа?

— Учитель, — отвечали они, — когда-то мы верили, что у человека есть душа, но, следуя твоему учению, мы в это больше не верим. Нет ни ада, ни рая, ни Бога! Вот что нам известно, потому что ты учил нас этому.

Священник побледнел от страха и выкрикнул:

— Послушайте! Я учил вас ложно. Бог есть, и человеческая душа бессмертна! Теперь я верю во все, что я раньше сам отрицал.

Однако голос священника потонул во взрыве смеха, так как ученики решили, что он испытывает их умение вести спор.

— Докажите это, учитель! — закричали они. — Докажите! Разве кто-нибудь видел Бога? Разве кто-нибудь видел душу?

И весь зал сотрясался от смеха.

Священник поднялся, чтобы ответить им, но не мог выдавить ни слова. Все его красноречие, вся сила его доводов покинули его. И он не нашел ничего лучшего, чем воздеть к небу руки и возопить:

— Бог есть! Бог есть! Господи, прости мою грешную душу!

Но все стали потешаться над ним и повторять его же слова, которым он их научил:

— Покажи нам его! Покажи нам твоего Бога!

И он бежал от них в смертельном страхе, убедившись, что никто из них больше не верит. Как же ему теперь спасти свою душу?

Тут он вспомнил о жене. «Она-то уж верит, — решил он. — Женщины никогда не отказываются от Бога!»

И он пошел к ней. Но она сказала, что верит только тому, чему он ее учил, что хорошая жена должна верить только своему мужу, ему одному и никому больше ни на небе, ни на земле.

Тогда его охватило отчаянье, он бросился вон из дома и стал спрашивать каждого встречного, верят ли они. Но ответ был все тот же: «Мы верим только тому, чему Вы нас учили», — ведь его учение разошлось по всей стране.

У него чуть не помутился рассудок от страха, потому что истекали последние его часы. И он бросился на землю в каком-то пустынном месте и принялся громко рыдать от ужаса, что так быстро приближается час его смерти.

В это время мимо него прошел маленький мальчик.

— Да поможет тебе Господь Бог! — сказал мальчик.

Священник так и вскочил.

— Ты веришь в Бога? — спросил он.

— Да, я пришел из дальних стран, чтобы все о нем узнать, — ответил ребенок. — Не окажете ли Вы мне услугу, направив в лучшую здешнюю школу?

— И лучшая школа, и лучший учитель здесь рядом, — сказал священник и назвал свое имя.

— О нет, только не он, — возразил ребенок. — Ведь мне говорили, что он отрицает Бога и небо, и ад, и даже человеческую душу, потому что она невидима. Однако я в два счета могу опровергнуть его.

Священник поглядел на ребенка с серьезностью.

— Но как? — спросил он.

— Да очень просто, — ответил ребенок. — Я бы попросил его показать мне его жизнь, если он верит, что она существует.

— Но он бы не мог этого сделать, дитя мое, — сказал священник. — Жизнь человека нельзя увидеть. Она существует, но только невидимой.

— Тогда если человеческая жизнь существует, хотя мы ее и не видим, может существовать и человеческая душа, пусть невидимая, — ответил ребенок.

Когда священник услышал такой ответ, он упал перед ребенком на колени и заплакал от радости, потому что он знал — теперь его душа спасена. Наконец-то он встретил человека, сохранившего веру. И он рассказал ребенку всю свою историю — о своей испорченности и гордыне, о преступном богохульстве и о том, как к нему спустился ангел и поведал ему о единственном пути его спасения.

— А теперь, — сказал он ребенку, — возьми вот этот нож и ударь им меня в грудь, и терзай мою плоть, пока не увидишь на моем лице бледности смерти. И тогда, — если я умер, от моего тела должно отлететь нечто живое, — это знак для тебя, что душа моя предстала пред Богом. И когда ты это увидишь, беги скорее к моей школе и созови всех моих учеников, чтобы они пришли и убедились, что душа их учителя покинула его тело, а все, чему он учил их, была ложь, ибо Бог есть и он наказует грешника, и рай есть, и ад, и у человека есть бессмертная душа, которой суждено либо вечное счастье, либо вечные муки.

— Я помолюсь, — сказал ребенок, — чтобы набраться смелости исполнить Вашу просьбу.

И он опустился на колени и начал молиться. Потом встал, взял нож и вонзил его священнику прямо в сердце, и еще раз, и еще, пока не растерзал его плоть. И все равно священник еще жил, хотя страдания его были ужасны. Но пока не истекли двадцать четыре часа, он не мог умереть.

Наконец мучения кончились, и покой смерти отразился на его лице. И тогда ребенок увидел прелестное живое существо с четырьмя белоснежными крылышками, которое поднялось в воздух от мертвого тела и запорхало над головой мальчика.

Он бросился за учениками. И только они увидели это существо, как сразу поняли, что это душа их учителя. Они с удивлением и трепетом следили за ней, пока она не скрылась из глаз за облаками.

Это была первая бабочка, которую увидели в Ирландии. А теперь люди знают, что бабочки — это души умерших, которые ждут, когда их впустят в чистилище, чтобы через муки обрести чистоту и покой.

Да, но после этого случая школы Ирландии совсем опустели. Люди рассуждали так: стоит ли отдавать детей в ученье, если даже самый ученый человек в Ирландии всю жизнь заблуждался?

ЮНЫЙ ПОЛЛАРД И ОКЛАНДСКИЙ ВЕПРЬ

Английское предание

Давно это было, на севере Англии тянулись тогда дремучие леса, бродили в них дикие звери — медведи, барсуки, кабаны, — и встреча с таким зверем не сулила путнику ничего доброго. И вот одной осенью завелся в окрестностях Окландского замка, что в графстве Дарем, свирепый кабан, который навел страх на всю округу.

Был этот вепрь огромен и страшен, на морде у него топорщилась черная щетина, из пасти торчали изогнутые клыки, маленькие глазки злобно рыскали из стороны в сторону, а бегал он так быстро — на коне не угонишься.

Питался вепрь травой, корешками и тем, что растили крестьяне на полях, да не столько съедал, сколько вытаптывал. Он ненавидел всех других тварей, но больше всего ненавидел людей; по вечерам хоронился в кустах, поджидая крестьянина, устало бредущего с поля. Живым от него никто не уходил.

Земля в округе принадлежала богатому и могущественному даремскому епископу, хозяину Окландского замка. Вепрь так застращал окрестных крестьян, что не выдержали они и написали письмо епископу, слезно умоляя помочь им в беде: даже днем нет спасенья от лютого зверя, а как солнце сядет — и за калитку носа не высунешь.

Согласился епископ, что дело плохо, и обещал по-королевски наградить храбреца, который убьет вепря.

Молодые люди, однако, качали головами. Сколько смелых рыцарей приезжало из южных графств сразиться с вепрем, немало убитых драконов и других чудовищ было на их счету. И что же? Ни один не вернулся из леса Этерли-дин, в котором было логово вепря. Какой толк в награде, рассуждали местные храбрецы, если некому ее получать?

Нашелся все-таки юноша, которого прельстила обещанная награда. Это был младший сын старинного рода по имени Поллард: ему не маячили ни деньги, ни родовой замок, оставалось надеяться на самого себя.

«Недурно придумано — наградить смельчака по-королевски, — сказал он себе. — Но мертвым награда не нужна. Вепрь убивает не только крестьян — сколько вооруженных рыцарей погибло, сражаясь с ним. Видно, вепрь не только силен, но и хитер. Значит, надо разведать его повадки. И сначала потягаться с ним хитростью. А не выйдет — помериться силой».

Оставил дома юный Поллард меч, коня, доспехи, сунул в карман ломоть хлеба и кусок сыра и пошагал в лес Этерли-дин, где хоронился вепрь. Идет, вслушивается в каждый шорох, вглядывается в звериные тропы. Наконец напал на след вепря и много дней крался по его пятам. Ночью зверь петлял по лесам и полям, днем отсыпался в своем логове и ни разу не почуял близости человека.

Прошел месяц, юный Поллард все разузнал о вепре — зверь огромен и свиреп, силен и проворен. К тому же на редкость прожорлив. Ест все подряд, но больше всего любит буковые орешки — они толстым слоем устилали землю в буковых лесах. Вызнал Поллард, где вепрь отсыпается днем — в самой глубине леса, в гуще могучих буков. Нашатавшись вдоволь по окрестностям, вепрь под утро возвращался в свою чащобу, лакомился буковыми орешками и валился спать.

Теперь юный Поллард знал, что ему делать. Взял кривой, как серп, меч, оседлал свою лошадь и поскакал вечером к одинокой ферме, стоявшей у самого леса Этерли-дин; оставил лошадь на соседней ферме и пошел в лес. Он знал, что до рассвета вепрь не вернется, будет рыскать по округе и только под утро явится в Этерли-дин, набьет брюхо буковыми орешками и заснет у себя в логове. Нашел Поллард высокий развесистый бук, что рос в двух шагах от логова вепря, — он еще раньше его заприметил. Залез на него, натряс целую гору орешков, чтобы вепрь налопался до отвала и поскорее заснул.

Чуть только забрезжило на востоке, послышалось приближение вепря: сопит, хрюкает, роет носом опавшие листья. Вдруг стало тихо-тихо: зверь учуял приготовленное Поллардом угощение. И сейчас же раздалось торопливое чавканье, как будто вепрь куда-то очень спешил. Поллард думал, что натряс орешков на целое стадо кабанов, но видно, у этого вепря брюхо было бездонное — он все ел, ел и никак не мог насытиться. У Полларда затекли ноги, онемела рука, сжимавшая меч, но он не смел шелохнуться: у вепря такое чутье, что малейший шорох мог испортить все дело.

Наконец съеден последний орешек. Зверь хрюкнул от удовольствия и тяжело двинулся к логову, с шумным вздохом улегся на землю, повернулся на бок и зажмурил глаза, разомлев от такой сытной еды.

Дождавшись, когда вепрь как следует разоспится, Поллард осторожно спустился с дерева и не дыша пополз к логову — надо убить вепря, пока он спит. Но не тут-то было, зверь и спящий учуял опасность: с ужасающим рыком поднялся он на ноги и ринулся на юношу — тот едва успел отскочить в сторону. Хоть вепря и разморило от еды, все равно это был хитрый и опасный соперник.

Весь день сражались в Этерли-дине Поллард и вепрь, и ни тот, ни другой не могли одержать верх. Вот уже и солнце село, на небе зажглись одна за одной звезды, и юный Поллард стал уставать — вепрь теснил его все дальше и дальше в дебри дремучего леса. Часы на Окландском соборе пробили полночь. Поднапрягся Поллард, собрал все силы и вот уже стал одолевать зверя. Всю ночь при свете звезд длилось единоборство. Только когда первый луч солнца позолотил верхушки деревьев, размахнулся Поллард мечом во всю ширь плеча и убил вепря.

В полном изнеможении, с кровоточащими ранами, нагнулся он над мертвым зверем и еще раз подивился его громадности: да, такое чудище могло причинить еще много бед. Теперь скорее на ферму, вскочить в седло и скакать с хорошей вестью к епископу. Но юный Поллард не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой. Тяжело вздохнув, он раскрыл зверю пасть, отсек язык и спрятал его в карман; затем доковылял до зарослей папоротника, зарылся в пожухлую зелень, свернулся калачиком и тотчас уснул.

Спал он весь день. Сон его был так крепок, что не пробудило его ни пение птиц в кронах над головой, ни кролики, шуршащие совсем рядом, ни лисица, кравшаяся мимо на своих бархатных подушечках.

Не слышал он и всадника, который скакал после полудня как раз вдоль этой опушки. Увидев огромного кабана, лежащего неподвижно, он подъехал ближе и спешился.

«Эге, да, никак, тот самый вепрь, за которого епископ обещал по-королевски наградить», — подумал он. Оглянулся кругом — никого: видно, вепрь погиб, сражаясь с каким-то другим зверем.

— А почему бы мне не получить награды? Кто узнает, что не я его убил? — сказал он себе.

Отрубил зверю голову, привязал к седлу и, радуясь такой удаче, поскакал в Окландский замок.

Тут вскоре проснулся юный Поллард, потянулся, вскочил на ноги — пора и за наградой ехать. Вот только умыться бы в соседнем ручье. Сделал два шага, вдруг видит — о ужас! — вепрь-то без головы. Поллард чуть сам замертво не упал.

— Было бы мне тут же ехать к епископу, — сокрушался он. — Но ведь я на ногах не держался, шутка ли — весь день и всю ночь биться с диким вепрем. Кто угодно заснул бы. И вот все мои старания, смертельная схватка — все, все зря. Награду вместо меня получит ловкий обманщик. Но может, еще не поздно? Может, я еще успею попасть к епископу и докажу, что я победитель вепря?

И Поллард со всех ног бросился на ферму, где оставил лошадь. Вскочил в седло и стрелой понесся в Окландский замок.

— Мне нужно видеть епископа! — крикнул он страже, преградившей ему путь. — Меня зовут Поллард. Я убил вепря и прискакал за обещанной наградой.

— Может, ты и убил, — отвечает стража, — но только что в замок прискакал незнакомец, и у него к седлу приторочена голова вепря. Так, наверное, все-таки он победитель.

Юный Поллард поднял в ответ такой шум, что стража, спокойствия ради, пропустила его в замок, а мажордом провел в зал церемоний, где епископ во всем своем облачении принимал посетителей. Как раз в этот миг перед ним предстал незнакомец, держащий голову вепря, а приближенные и слуги собрались вокруг и, охая, разглядывали страшные клыки, восхищаясь победителем и завидуя его счастью.

Только что юный Поллард вступил в зал, епископ мановением руки воцарил тишину и, благосклонно гладя на незнакомца, промолвил:

— Храбрый незнакомец, ты освободил наш край от ужасного бедствия и за свою отвагу будешь награжден по-королевски.

— Стойте, Ваше Преосвященство! — воскликнул Поллард, раскидывая слуг, которые пытались задержать его. — Вепря убил я, а не этот чужеземец.

И Поллард рассказал, как бился с чудовищем весь день и всю ночь, как упал на землю в полном изнеможении и проспал до вечера.

— Возможно, возможно, — с насмешкой проговорил незнакомец. — Тем не менее вепря убил я. И у меня есть доказательство. — Он поднял высоко голову вепря и бросил ее к ногам епископа.

— Голова доказывает только то, что ты ее отрубил, — возразил юный Поллард, сунул руку в карман, достал язык вепря и бросил его на пол рядом с головой. — Вот свидетельство, что я настоящий победитель.

Медленно поглаживая бороду, епископ посмотрел на язык, на голову, потом перевел взгляд с юного Полларда на заезжего гостя. Он был человек мудрый и сразу понял, кто из двух говорит правду.

— Откройте пасть вепрю и посмотрите, есть ли у него язык, — приказал он.

Слуги поспешили выполнить приказание, и незнакомец, зная, кто прав, круто повернулся и чуть не бегом покинул зал. Вскочил во дворе на коня и умчался прочь, только его и видели.

И тогда юный Поллард стал рассказывать, как он целый месяц выслеживал вепря, выведал все его повадки, как придумал убить вепря, когда он уснет, сморенный усталостью и любимой едой.

— Поразительно! — восхищенно воскликнул епископ. — Ты поистине заслужил величайшую награду. Теперь слушай, в чем она состоит. В этот час я всегда ухожу обедать. Возвращайся к концу моей трапезы. Вся земля, что ты объедешь за время, пока я ем, будет твоя.

И епископ подал прислуге знак растворить двери в столовую.

— Сколько времени обедает епископ? — спросил юный Поллард у привратника, выйдя во двор.

— Обычно около часа, — ответил тот, — но я видел восхищение епископа и уверен, что сегодня он продлит трапезу.

— Отлично, — обрадовался юный Поллард, оседлал кобылу и не спеша выехал из ворот замка.

Епископ, как и думал слуга, на сей раз не торопился, и обед растянулся на полтора часа.

— Ну как, юный Поллард уже вернулся? — спросил епископ.

— Вернулся? Мой господин, он ожидает в зале добрых три четверти часа, если не больше.

— В самом деле? — Лицо епископа расплылось в довольной улыбке. — Он, очевидно, столь же скромен, сколько храбр. Я сразу подумал это, только увидел его. Да и то сказать, я ведь знаток человеческого сердца.

Величавой походкой прошествовал епископ обратно в зал церемоний. При виде его юноша упал на одно колено, епископ улыбнулся, милостиво протянул руку, и Поллард поцеловал бриллиантовый перстень, играющий всеми цветами радуги.

— Мне сказали, что ты уже давно ждешь меня. А ведь ты мог бы объехать в два раза больше земли за то время, что я подарил тебе, — любезно проговорил он.

— Знаю, мой господин, — ответил Поллард с тонкой улыбкой.

— Какой необыкновенно скромный юноша, — удивился епископ. — И сколько же земли ты объехал?

— Вокруг Вашего замка, Ваше Преосвященство, — сказал юный Поллард.

Улыбка исчезла с лица епископа.

— Вокруг моего замка? — повторил он.

— Да, Ваше Преосвященство.

— Вокруг моего замка… — опять повторил епископ.

Не отводя глаз от юного Полларда, он медленно опустился в кресло и, откинув назад голову, вдруг безудержно захохотал. Все придворные и слуги поглядели друг на друга и тоже давай смеяться, покачают головой и опять закатятся.

— Но ведь я должен был сообразить, — сказал наконец епископ, переводя дыхание и вытирая бегущие по щекам слезы, — что человек, сумевший перехитрить вепря, окажется слишком твердым орешком для такого простака, как епископ. — Вздохнув, он устремил взгляд на юного Полларда, стараясь прочесть его мысли: — Так ты, значит, претендуешь на мой замок? — проговорил он задумчиво.

— Его Преосвященство дал обещание, — напомнил ему юный Поллард.

— Верно, верно. Но мне кажется, ты не совсем ясно представляешь, что значит владеть замком. Прежде всего в нем круглый год сыро и холодно. Сейчас у тебя нет ревматизма, а поживешь в замке годок-другой, и кости заноют, как у старика. А сколько надо запасать дров, сколько я плачу слугам… — Епископ тяжело вздохнул. — Нет! Младшему отпрыску благородного рода лучше всего иметь собственную землю.

И епископ приказал слуге подать ему карту. Развернув пергамент, он оглядел свои владения.

— Вот, — сказал он, ткнув в карту пальцем, — видишь, отличная земля. Тут и охотничьи угодья, и поля, а на этом бугре можно построить небольшой замок, удобный и теплый, на нынешний манер.

Посмотрел епископ на юного Полларда и опять рассмеялся. И все тоже засмеялись, некоторых даже слеза прошибла. Вот так и выкупил епископ свой замок у юного Полларда. А на фамильном гербе Полларда появилась с тех пор рука, сжимающая кривой, как серп, меч.

ПРАВАЯ РУКА СВЯТОГО УЛТЕНА

Ирландская легенда

Когда-то Бог одарил Святого Ултена сверхъестественной силой. И только один человек в целой Ирландии знал, в чем сила Святого Ултена. То был сам Ултен.

Великое бедствие обрушилось на Ирландию в сороковых годах шестого столетия — Черная Смерть. Пришлось закрыть все ирландские школы и разослать учеников по домам, где многие из них уже не застали родителей в живых. И Святой Ултен открыл тогда дом для осиротевших детей и заменил многим и многим из них мать и отца.

У знаменитого Онгуша Неудачника записана легенда из тех времен как раз об этом человеке.

Случилось так, что к берегам Ирландии прибыла вражеская флотилия. И Дармид, верховный король Ирландии, послал гонца с этой тревожной вестью к Ултену, моля его заступиться перед Богом и отвести новую беду, грозящую злосчастному королевству.

Эта весть была передана Ултену как раз в тот момент, когда он кормил детей. Но он поднял против вражеской флотилии свободную левую руку — вызвал бурю и потопил все корабли. А когда к нему явились с благодарностью, он ответил с укором:

— Стыдитесь! Нельзя разве было подождать, пока освободится и правая моя рука? Уж если бы я поднял правую руку, ни одного чужеземного захватчика не знала бы впредь Эйре!

В старину говорили:

Соломон был мудр, Самсон — силен, Мафусаил прекрасно знал жизнь, но даже все трое вместе не разули бы босоногого.

ЗАЧАРОВАННЫЙ ГЕРОЙД ЯРЛА

Ирландская легенда

В далекие времена в Ирландии среди знаменитых Фитцджеральдов был один великий человек. Звали его просто Джеральд. Однако ирландцы, относившиеся к этому роду с особым почтением, величали его Геройд Ярла, то есть Граф Джеральд. У него был большой замок у самого Маллимаста или, вернее, надежная крепость, устроенная внутри холма, окруженного земляным валом. И когда бы правители Англии ни нападали на его родную Ирландию, именно он, Геройд Ярла, всегда выступал на ее защиту.

Он не только в совершенстве владел оружием и всегда шел первым в сражениях, но был также силен и в черной магии и мог принимать чей угодно облик. Его жена знала об этом его искусстве и много раз просила мужа открыть ей хотя бы одну из его тайн, но тщетно. В особенности же ей хотелось, чтобы он предстал перед ней в каком-нибудь диковинном образе, однако он все время откладывал это под тем или другим предлогом.

Но она не была бы женщиной, если бы в конце концов не настояла на своем. Только Геройд предупредил ее, что если она хоть сколько-нибудь испугается в то время, как он изменит свой обычный облик, он уж не обретет его вновь, пока не сменятся многие и многие поколения.

Что! Да разве она достойна быть женой Геройда Ярла, если ее так легко испугать! Пусть только он исполнит ее прихоть, тогда увидит, какой она герой!

И вот в один прекрасный летний вечер — они как раз сидели в это время в гостиной — Геройд на миг отвернулся от жены, пробормотал несколько слов, и не успела она и глазом моргнуть, как он вдруг исчез, а по комнате закружил красавец щегол.

Госпожа и в самом деле оказалась храброй, как и говорила, но все же чуть испугалась, хотя прекрасно овладела собой и оставалась спокойной, даже когда щегол подлетел к ней, уселся ей на плечо, встряхнул крылышками, притронулся своим маленьким клювом к ее губам и залился чарующей песней. Щегол кружил по гостиной, играл с госпожой в прятки, вылетал в сад, возвращался обратно, усаживался к ней на колени и притворялся спящим, потом опять вспархивал.

И вот когда обоим уже надоели эти забавы, щегол в последний раз вылетел на вольный воздух, но тут же вернулся и бросился к своей госпоже прямо на грудь, — за ним следом летел злой ястреб.

Жена Геройда Ярла громко вскрикнула, хотя нужды в том не было никакой: ястреб влетел в комнату с такой стремительностью, что очень сильно ударился о стол и тут же испустил дух. Госпожа отвела глаза от трепыхавшегося ястреба и посмотрела туда, где только что находился щегол, но уж больше никогда в своей жизни она не увидела ни щегла, ни самого Геройда Ярла.

Раз в семь лет по ночам граф объезжает на своем скакуне низменность Карра, что в графстве Килдэр. В тот день, когда он исчез, серебряные подковы его скакуна были толщиною в полдюйма. Когда же подковы эти станут тонкими, словно кошачье ушко, Геройд Ярла снова вернется к жизни, выиграет великую битву с англичанами и будет верховным королем Ирландии целых двадцать лет — так рассказывает легенда.

А пока Геройд Ярла и его воины спят в глубокой пещере под скалой Маллимаста. Посредине пещеры, во всю ее длину, вытянулся стол. Во главе стола сидит сам граф, а по обеим сторонам от него один за другим в полном вооружении все его воины. Их головы покоятся на столе. Боевые кони их взнузданы и оседланы и стоят позади своих хозяев, каждый в своем стойле.

Но придет день, когда сын мельника, который родится с шестью пальцами на каждой руке, затрубит в рог и кони забьют копытами и заржут, а рыцари проснутся и вскочат в седла, чтобы ехать на войну.

В те ночи, когда Геройд Ярла объезжает низменность Карра, случайный путник может увидеть вход в эту пещеру. Около ста лет назад один барышник оказался таким вот запоздалым путником, к тому же он был подвыпивши. Он заметил в пещере свет и вошел. Освещение, полная тишина и вооруженные воины так потрясли его, что он тут же протрезвел. Руки у него задрожали, и он уронил на каменный пол уздечку. Легкий шум гулким эхом разнесся по длинной пещере, и один из воинов — тот, что сидел к барышнику ближе других, — приподнял голову и спросил охрипшим голосом:

— Уже пора?

Но барышник догадался ответить:

— Пока еще нет, но уже скоро.

И тяжелый шлем снова упал на стол.

Барышник постарался поскорее выбраться из пещеры, и с тех пор никто больше не слышал, чтобы кому-нибудь еще привелось в ней побывать.

Примечания

1

То есть не успел и глазом моргнуть.

2

Банши — в ирландской мифологии дух, стоны которого предвещают смерть.

3

Стихи в сказке перевела Е. К. Нестерова.

4

Стихи в сказке перевела Е. К. Нестерова.

5

Название шотландского танца.

6

Перевод Р. Кушнирова.

7

Лох — по-ирландски озеро.

8

Пак — дух в облике животного.

Content

Тринадцать заколдованных котов

Завороженный пудинг

КОРОЛЬ ВСЕХ КОТОВ Английская сказка

ЧЕРНЫЙ БЫК НОРРОУЭЙСКИЙ Шотландская сказка

ЗАВОРОЖЕННЫЙ ПУДИНГ Ирландская сказка

КРОШКА-ЛЕПЕШКА Шотландская сказка

ВОДА ЗАПЕРТА Английская сказка

ВОЛЫНЩИК И ПАК Ирландская сказка

ЗОЛОТОЕ ДЕРЕВЦЕ И СЕРЕБРЯНОЕ ДЕРЕВЦЕ Шотландская сказка

КОЛОДЕЦ НА КРАЮ СВЕТА Английская сказка

НАДМЕННАЯ ПРИНЦЕССА Ирландская сказка

ХЭБЕТРОТ Шотландская сказка

ПОДМЕНЫШ Английская сказка

РЫЖИЙ ЭТТИН Ирландская сказка

ВЕДЬМА ИЗ ФАЙФА Шотландская сказка

ГОСПОДИН И СЛУГА Ирландская сказка

том-тит-тот Английская сказка

СЕРЫЙ ГУСЬ Шотландская сказка

ЧЕРНЫЙ ВОР Ирландские сказки

КОНИ КОРОЛЯ КОНАЛА

ТРИ ЗАКОЛДОВАННЫЕ ДЕВУШКИ

ТРИНАДЦАТЬ ЗАКОЛДОВАННЫХ КОТОВ

ВЕРОЛОМНЫЙ УЧЕНИК

ТРИ ЛЮДОЕДА

ИСТОРИЯ СЭРА ТОМАСА ТАМА Английская сказка

ТРИ ВЕСЕЛЫХ МОНАХА Шотландская сказка

ЛЕНИВАЯ КРАСАВИЦА И ЕЕ ТЕТУШКИ Ирландская сказка

ВОЛШЕБНОЕ ЗОЛОТО Шотландская сказка

ДОЧКА ПЕКАРЯ Английская сказка

МУДРОСТЬ КОРМАКА Ирландская сказка

ЛЮБОПЫТНЫЙ ПОРТНЯЖКА И МОЛОКО Шотландская сказка

ТАМЛЕЙН Английская сказка

Джек и золотая табакерка

СЕМЕЙНАЯ РАСПРЯ Ирландская сказка

ШАМУС И ПТИЦЫ Шотландская сказка

ТРИ ЗОЛОТЫЕ ГОЛОВЫ В КОЛОДЦЕ Английская сказка

ВОЛШЕБНАЯ СКАМЕЕЧКА Шотландская сказка

ПОВЕЛИТЕЛЬ ВОРОН Ирландская сказка

ДЖЕК-ЛЕНИВЕЦ Английская сказка

ДЕВА-ТЮЛЕНЬ Шотландская сказка

ПОЭТ РУМАНН И ДАТЧАНЕ Ирландская сказка

КЕЙТ-ЩЕЛКУНЬЯ Английская сказка

ДОБРЫЕ СОСЕДИ Шотландская сказка

КАК УДАЛОСЬ ПЕРЕХИТРИТЬ САМОГО РАФТЕРИ Ирландская сказка

МАКИЭЙН ГИРР Шотландская сказка

ПОЭТ МАКЛОНИН И ПАХАРЬ ИЗ ДАЛ КАСА Ирландская сказка

СКРИПАЧ МАКЮЗНА Шотландская сказка

МОХОВУШКА Английская сказка

БЕЛЫЙ МОТЫЛЕК Шотландская сказка

КОРОЛЬ ПТИЦ Ирландская сказка

СЕРЕБРЯНАЯ ВОЛЫНКА Шотландская сказка

СОН КОРОБЕЙНИКА Английская сказка

ТРИ СЫНА ГОРЛЫ Шотландская сказка

ЧЕРРИ ИЗ ЗЕННОРА Английская сказка

СЕМЬ ПШЕНИЧНЫХ ЗЕРЕН Ирландская сказка

БАРОН-РАЗБОЙНИК И МЫШИ Шотландская сказка

УМНАЯ ЖЕНА Ирландская сказка

ВИТТИНГТОН И ЕГО КОШКА Английская сказка

КОРОЛЬ-ЛОСОСЬ Шотландская сказка

УЧЕНЫЙ ФИОРГАЛ Ирландская сказка

КОЖАНЫЙ МЕШОК Английская сказка

СТРОИТЕЛЬ ГОБ Ирландская сказка

ЖЕНА ГОБА Ирландская сказка

ВОЛШЕБНАЯ ПЕЩЕРА Шотландская сказка

ДЖЕК И ЗОЛОТАЯ ТАБАКЕРКА Английская сказка

Пещера Короля Артура

НОКГРАФТОНСКАЯ ЛЕГЕНДА Ирландская легенда

ЛЭМТОНСКИЙ ЗМЕЙ Английское предание

РОДЕРИК — ОТЕЦ МОРЖЕЙ Шотландская легенда

ГРАФИНЯ КЭТЛИН О’ШЕЙ Ирландская легенда

ТОМАС ЛЕРМОНТ ИЗ ЭРСИЛДУНА Шотландские предания

ТОМАС СТИХОТВОРЕЦ

КЕНОНБИ ДИК И ТОМАС ИЗ ЭРСИЛДУНА

ПЕЩЕРА КОРОЛЯ АРТУРА Английское предание

ОЗЕРО ИСЦЕЛЕНИЯ Ирландская легенда

ДУРНОЕ МЕСТО Ирландская легенда

ЛОРД О’КОУ Шотландское предание

БЕЛАЯ ФОРЕЛЬ Ирландская легенда

ДУША-БАБОЧКА Ирландская легенда

ЮНЫЙ ПОЛЛАРД И ОКЛАНДСКИЙ ВЕПРЬ Английское предание

ПРАВАЯ РУКА СВЯТОГО УЛТЕНА Ирландская легенда

ЗАЧАРОВАННЫЙ ГЕРОЙД ЯРЛА Ирландская легенда

Примечания