Лейла Слимани

Страна других. Книга вторая

Смотрите, как мы танцуем

Издано при поддержке Программы содействия издательскому делу Французского института

Cet ouvrage a benencie du soutien du Programme d'aide a la publication de l'Institut francais

© Éditions Gallimard, 2022

© Е. Тарусина, перевод на русский язык, 2023

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Издательство CORPUS ®

18+

Если бы не Баунти[1]

ничего бы из этого не получилось

Действующие лица

МАТИЛЬДА БЕЛЬХАДЖ. Родилась в Эльзасе в 1926 году, познакомилась с Амином Бельхаждем в 1944 году, когда его полк был расквартирован в ее деревне. В 1945 году она вышла за него замуж, а еще год спустя приехала к нему в Марокко, в город Мекнес. Более двух лет прожив в родительском доме, в квартале Беррима, в центральной части старого города, супруги перебрались на ферму, где Матильда родила двоих детей – Аишу и Селима. Ее муж работал не покладая рук, стараясь превратить свое владение в процветающее сельскохозяйственное предприятие, а она со временем открыла амбулаторию и лечила крестьян из окрестных селений. Поселившись в Марокко, Матильда сразу начала учить арабский и берберский языки. Несмотря на то что ей пришлось несладко и трудно было смириться с местными традициями, в особенности с положением женщин в обществе, она полюбила эту страну.

АМИН БЕЛЬХАДЖ. Родился в 1917 году. Его отец – Кадур Бельхадж, переводчик в колониальной армии, мать – Муилала. После смерти отца в 1939 году Амин как старший сын стал главой семьи и унаследовал принадлежавший Кадуру участок земли. В начале Второй мировой войны Амин пошел служить в полк спаги. Вместе со своим ординарцем Мурадом попал в плен и был отправлен в лагерь на территории Германии, откуда ему удалось бежать. В 1944 году он познакомился с Матильдой, и в 1945-м они обвенчались в деревенской церкви в Эльзасе. В 1950-е годы, когда в Марокко поднялись народные волнения, он трудился с невероятным упорством, мечтая, чтобы его ферма приносила высокий доход. Благодаря страстному увлечению агрономией и передовыми технологиями в сельском хозяйстве он выводил новые сорта цитрусовых и олив. Когда он заключил соглашение с венгерским врачом Драганом Палоши, многолетний период неудач и разочарований закончился, и предприятие Амина стало давать прибыль.

АИША БЕЛЬХАДЖ. Дочь Матильды и Амина, родилась в 1947 году. Училась во французской католической школе, проявляла блестящие способности. Эта замкнутая, склонная к мистицизму девочка стала предметом гордости своих родителей.

СЕЛИМ БЕЛЬХАДЖ. Сын Матильды и Амина, родился в 1951 году. Мать очень любила его и баловала. Он получил образование во французской колониальной школе.

ОМАР БЕЛЬХАДЖ. Один из братьев Амина, родился в 1927 году. В детстве и юности восхищался старшим братом и одновременно ненавидел его. Ставил ему в вину службу во французской армии и завидовал, оттого что Амин был любимчиком матери, Муилалы. Омар, натура необузданная и горячая, во время Второй мировой войны примкнул к националистам. В 1950-е годы он все больше вовлекался в националистическое движение и стал организатором нескольких жестоких столкновений с властями, предшествовавших установлению независимости.

ДЖАЛИЛ БЕЛЬХАДЖ. Самый младший из братьев Бельхадж, родился в 1932 году. Страдал душевной болезнью – наследственным недугом в роду Муилалы. Жил отшельником в своей комнате, неотрывно глядя в зеркало. Когда мать заболела и переселилась к Амину на ферму, Джалила отправили к дяде в Ифран. В 1959 году он отказался принимать пищу и вскоре умер от голода.

МУИЛАЛА БЕЛЬХАДЖ. Родилась в начале XX века, вышла замуж за Кадура Бельхаджа. Происходила из семьи среднего достатка, не умела ни читать, ни писать. Многие ее предки страдали психическим расстройством, могли выйти на улицу нагишом или разговаривать с призраками. Муилала родила семерых детей, из которых выжили четверо: Амин, Омар, Джалил и Сельма. Любящая и самоотверженная мать, Муилала боготворила старшего сына и восхищалась своей невесткой Матильдой – свободной и образованной женщиной. К 1955 году у Муилалы стали проявляться первые признаки душевной болезни, напоминавшей старческое слабоумие. Ей пришлось покинуть свой дом в старом центре Мекнеса и переселиться на ферму сына, где она провела последние годы. Умерла в 1959 году, за несколько месяцев до кончины младшего сына, Джалила.

СЕЛЬМА БЕЛЬХАДЖ. Сестра Амина, Омара и Джалила. Родилась в 1937 году. Мать обожала дочку, отличавшуюся поразительной красотой, братья установили за ней неусыпный надзор, а Омар порой жестоко избивал. Сельма не отличалась прилежанием, часто прогуливала школу, а весной 1955 года познакомилась с летчиком Аленом Крозьером и забеременела от него. Дабы избежать скандала и спасти честь семьи, Амин выдал Сельму замуж за своего бывшего ординарца Мурада. В 1956 году она родила дочь, которой дали имя Сабах.

МУРАД. Родился в 1920 году в маленькой деревеньке в восьмидесяти километрах от Мекнеса. В 1939 году его забрали в армию и отправили на фронт, где он стал ординарцем Амина, получившего офицерское звание. Он питал к своему командиру тайную неодолимую страсть и ревновал его к Матильде. После окончания Второй мировой войны он в составе марокканского контингента отправился в Индокитай. Доведенный до крайности невыносимыми условиями и жестокостью, с которой он там столкнулся, дезертировал, сумел добраться до Марокко и разыскать Амина. Тот нанял его к себе на ферму управляющим. Мурад вел дело железной рукой, злоупотреблял властью, и крестьяне его возненавидели. В 1955 году женился на Сельме.

МОНЕТТ БАРТ. Монетт, дочь Эмиля Барта, летчика, служившего на авиабазе в Мекнесе, родилась в 1946 году. Ученица католической школы, в годы учебы она сблизилась с Аишей. Девушки стали лучшими подругами и во всем доверяли друг другу. Отец Монетт Эмиль умер в 1957 году.

ТАМО. Дочь Ито и Ба Милуда, работавших на землях Амина и живших в соседнем дуаре. Матильда взяла Тамо в прислуги сразу после переезда на ферму. Несмотря на суровость хозяйки-эльзаски, Тамо в конце концов нашла свое место в господской семье и работала в доме до конца своих дней.

ДРАГАН ПАЛОШИ. Венгерский врач-гинеколог еврейского происхождения, во время войны бежал в Марокко вместе со своей женой Коринной. После неудачного опыта работы в клинике в Касабланке Драган решил перебраться в Мекнес и открыть там частную практику. В 1954 году он предложил Амину заключить соглашение и наладить экспорт апельсинов в Европу. Он всегда испытывал к Матильде дружеские чувства, восхищался ею и пришел на помощь, когда у нее возникли трудности с амбулаторией. Он всячески опекал Аишу и, пока она училась в школе, поощрял ее тягу к знаниям и привозил ей в подарок книги.

КОРИННА ПАЛОШИ. Жена Драгана, уроженка Дюнкерка. Ее необычайная сексуальная привлекательность пробуждала у мужчин страстное желание, а у женщин – неприятные подозрения. Коринна не могла иметь детей, очень страдала от этого и жила в Мекнесе почти в полном одиночестве.

Часть I

Время не считается со мной и навязывает мне что хочет.

Позвольте и мне игнорировать факты.

Борис Пастернак

Доктор Живаго

Матильда стояла у окна и разглядывала сад. Свой пышный, буйно разросшийся, почти вульгарный сад. Ставший местью мужу за то, что тот ограничивал ее во всем. Только что рассвело, и лучи солнца робко пробивались сквозь листву. Сквозь крону жакаранды, усыпанной готовыми распуститься лиловыми бутонами. Сквозь ветви старой плакучей ивы и двух деревьев авокадо, отяжелевших от плодов: их никто не ел, они валялись и гнили в траве. В эту пору сад был особенно прекрасен. Наступил апрель 1968 года, и Матильда подумала, что Амин не случайно выбрал этот момент. Несколько дней назад распустились розы, доставленные ей из Марракеша, и сад наполнился их нежным пленительным ароматом. Под деревьями росли плотные кустики агапантуса и георгинов, зеленели упругие подушки лаванды и розмарина. Матильда говорила, что здесь растет все. Эта земля – благословение для цветов.

Скворцы уже вовсю насвистывали свои песенки, Матильда заметила двух дроздов, которые носились по траве, подскакивая и тыча в землю оранжевыми клювами. У одного из них на голове сверкали белые перышки, и Матильда подумала: интересно, сородичи из-за этого поднимают его на смех или, наоборот, больше уважают? «Ничего-то мы не знаем о жизни дроздов», – рассудила Матильда.

Она услышала шум мотора и голоса работников. На дорожке, ведущей в сад, появилось гигантское желтое чудовище. Сначала Матильда увидела длинную железную руку с огромным механическим ковшом на конце. Агрегат был таким широким, что с трудом проходил между рядами олив, и работники истошно кричали, направляя водителя, потому что ползущий вперед экскаватор ломал ветки деревьев. Наконец машина остановилась, и снова воцарилось спокойствие.

Сад был ее логовом, ее убежищем, ее гордостью. Она играла там со своими детьми. Они все вместе спали днем под плакучей ивой, устраивали пикники в тени бразильской гевеи. Она научила их искать всякую живность, скрывавшуюся в траве и кустах. Находить сов и летучих мышей, хамелеонов, которых дети сажали в картонные коробки, а потом, спрятав под кровать, забывали про них, и те умирали. Дети выросли, им наскучили их игры и ее нежность, и теперь она приходила сюда, чтобы забыть об одиночестве. Сажала, пересаживала, подрезала, сеяла. Научилась распознавать голоса птиц, поющих в разное время суток. Как могла она нынче мечтать о том, чтобы здесь все перевернули вверх дном? Как могла желать погибели тому, что любила?

Работники вошли в сад и воткнули колышки, обозначив прямоугольник двадцать на пять метров. Они старались ступать как можно осторожнее, чтобы не растоптать ее цветы резиновыми сапогами, и их аккуратность, такая трогательная, но совершенно бесполезная, умилила Матильду. Они подали знак водителю экскаватора, тот выбросил сигарету в окно кабины и завел мотор. Матильда вздрогнула и закрыла глаза. Когда она их открыла, гигантский металлический ковш уже вгрызался в землю. Чудовищная клешня погружалась в черную почву, испускавшую густой запах мха и перегноя. Огромная лапища безжалостно выдирала все на своем пути, и вскоре рядом с ямой образовался высокий холм из земли и камней, усыпанный безжизненными деревцами и цветами с оторванными головками.

Железная рука – это рука Амина. Так думала Матильда в то нескончаемое утро, неподвижно стоя у окна гостиной. Она удивилась, отчего муж не пожелал лично присутствовать и смотреть, как будут одно за другим погибать цветы и деревья. Он заявил, что котлован можно выкопать только здесь, и более нигде. Что вырыть его следует чуть ниже дома, на самом солнечном участке. Да, как раз там, где растет сирень. Там, где когда-то рос «апельмон»[2].

Сначала он отказался наотрез. Денег у них на это нет, и точка. К тому же вода здесь на вес золота, и нечего тратить ее попусту, ради забавы. Он сердито прорычал это «нет», ему претила идея устраивать непристойное зрелище на глазах у нищих крестьян. Что они подумают о том, какое воспитание он дает сыну и какие вольности позволяет собственной жене, когда увидят, что она, полуголая, плещется в бассейне? Чем он в таком случае лучше бывших французских поселенцев и морально прогнивших буржуа, которые наводнили страну и бесстыдно выставляют напоказ свое благосостояние?

Однако Матильда не сдавалась. Она отметала все его возражения. Год за годом гнула свою линию. Каждое лето, когда начинал дуть пустынный шерги и от невыносимой жары расходились нервы, она, к крайней досаде мужа, вновь заводила разговор о бассейне. Она считала, что Амин просто ее не понимает, потому что не умеет плавать и боится воды. Она ластилась к нему, ворковала, умоляла. Разве это стыдно – демонстрировать свою успешность? Они не делали ничего плохого и имеют право наслаждаться жизнью, ведь их лучшие годы потрачены на войну, а потом на освоение этой земли. Она хочет бассейн: он станет компенсацией за ее самопожертвование, за одиночество и утраченную молодость. Теперь им обоим за сорок, и они никому ничего не должны доказывать. У всех их соседей-фермеров, по крайней мере у тех, кто придерживается современных взглядов, есть бассейны. Или он предпочитает, чтобы его жена привлекала к себе всеобщее внимание, посещая муниципальный бассейн?

Она льстила ему. Восхищалась его успехами в выведении новых сортов олив и экспорте цитрусовых. Она думала, что, если придет и встанет перед ним вот такая – с розовыми пылающими щеками, с прилипшими к потным вискам волосами, с венозной сеточкой на ногах, – то сумеет его уговорить. Она напомнила ему, что всем, чего они добились, они обязаны своему труду, своему упорству. Он поправил ее:

– Работал-то я. И мне решать, как распоряжаться деньгами.

Когда он произнес эти слова, Матильда не расплакалась, не разозлилась. Усмехнулась про себя, подумав о том, как много она сделала для мужа, для фермы, для работников, которых лечила. Вспомнила, сколько времени отняли у нее воспитание детей, поездки с ними на уроки танцев и музыки, проверка домашних заданий. Несколько лет назад Амин поручил ей вести бухгалтерию фермы. Она составляла счета, выдавала зарплату, рассчитывалась с поставщиками. А иногда – да, порой и такое случалось – оформляла поддельные счета. Вносила изменения в какую-нибудь строчку, вписывала несуществующего работника или дополнительный заказ. И складывала пачки купюр, стянутые бежевой резинкой, в ящик стола, ключ от которого имелся только у нее. Она делала это так давно, что уже не испытывала стыда и не боялась, что ее секрет раскроют. Сумма росла, и она полагала, что вполне заслуженно удерживает эти деньги как пошлину, хоть отчасти компенсирующую ее унижение. Что имеет право на эту маленькую месть.

Матильда постарела и, наверное, по его вине – да, именно по его вине – выглядела старше своих лет. Кожа на лице, постоянно страдавшая от солнца и ветра, загрубела. На лбу и в уголках глаз залегли морщины. Даже зеленые глаза потускнели, как будто выгорели, словно поношенное платье. Она потолстела. Однажды в знойный день она, чтобы поддразнить мужа, схватила садовый шланг и на виду у служанки и работников окатила себя водой с головы до ног. Одежда облепила тело, стали видны затвердевшие от холода соски и густая поросль на лобке. В тот день работники, проводя языком по почерневшим зубам, молили Всевышнего, чтобы Амин не потерял рассудок. Почему она такое вытворяет? Она ведь взрослая женщина! Да, действительно, детей в жару иногда поливают водой, если они перегрелись на жгучем солнце и вот-вот потеряют сознание или начинают бредить. Обычно им велят зажать нос и закрыть рот, потому что от воды из колодца можно заболеть и даже умереть. Матильда была как ребенок и, как все дети, умела без устали ныть и клянчить. Она напоминала Амину, как они когда-то были счастливы, как отдыхали на море, в домике Драгана в Мехдии. Кстати, заметила она, Драган устроил бассейн у своего городского дома:

– Почему у Коринны есть то, чего нет у меня?

Она внушила себе, что именно этот довод заставил Амина сдаться. Она произнесла эту фразу жестко и уверенно, тоном опытного шантажиста. Матильда полагала, что в 1967 году у Амина с Коринной была связь и длилась она несколько месяцев. Матильда была в этом уверена, несмотря на то что ни разу не нашла никаких доказательств, кроме незнакомого запаха и следа от помады на его рубашках – гадких, пошлых улик, на которые нежданно-негаданно натыкаются жены. Нет, у нее не было доказательств, но это бросалось в глаза, как будто между этой парочкой догорало невидимое пламя и вскоре ему предстояло погаснуть, а пока что приходилось терпеть его жар. Однажды Матильда довольно неуклюже попыталась посвятить в эту историю Драгана. Но доктор как истинный философ стал с течением времени еще более снисходительным и сделал вид, будто ничего не понял. Он не пожелал опускаться до мелочности и в союзе с пылающей гневом Матильдой вести войну, которую считал бесполезной. Матильда так и не узнала, сколько времени Амин провел в объятиях Коринны. Как не узнала и о том, была ли между ним и этой женщиной любовь, говорили ли они друг другу нежные слова, или, наоборот – что было бы еще хуже, – ими владела молчаливая плотская страсть.

С возрастом Амин стал еще красивее. Виски его побелели, он отпустил тонкие усики, черные с легкой проседью, и стал походить на Омара Шарифа. Он носил темные очки, словно кинозвезда, и почти никогда их не снимал. Но не только смуглое лицо, волевой подбородок, скупая улыбка, открывавшая белоснежные зубы, – не только это делало его таким красивым. С годами он стал выглядеть еще более мужественно. В его движениях появилось больше свободы, в голосе – больше глубины. Теперь его скованность принимали за сдержанность, суровость придавала ему сходство с диким зверем, который вроде бы безучастно лежит на песке, а сам готов одним прыжком сбить с ног свою жертву. Он не вполне понимал, насколько велика его привлекательность, и осознавал ее постепенно, по мере того как она набирала силу как будто помимо его воли, как будто существовала отдельно от него. Он держался так, словно сам себе удивляется, и в этом, скорее всего, заключался его успех у женщин.

Амин обрел уверенность в себе, разбогател. Отныне его уже не мучила бессонница, он не смотрел долгими ночами в потолок, подсчитывая свои долги. Ему больше не мерещилось, что он на грани разорения, что дети его пойдут по миру, а семья будет опозорена. Амин просто спал. Кошмары теперь его не посещали, он стал уважаемым человеком в городе. С некоторых пор их с Матильдой приглашали на все приемы, с ними жаждали познакомиться, жаждали бывать у них в гостях. В 1965 году им предложили вступить в местный Ротари-клуб, и Матильде стало известно, что случилось это вовсе не благодаря ей, а благодаря ее мужу и что этому поспособствовали жены членов клуба. Молчаливого Амина окружали нежной заботой. Женщины приглашали его танцевать, прижимались щечкой к его щеке, клали его ладонь себе на бедро, и хотя он не умел связать двух слов и был не особенно ловким танцором, ему порой казалось, что для него вполне возможна такая жизнь – легкая, как шампанское, которым пахли губы этих женщин. Бывая на этих приемах, Матильда ненавидела себя. Ей казалось, что она слишком много говорит, слишком много пьет, а потом еще долго, по нескольку дней, ее мучил стыд за свое поведение. Она воображала, будто ее осуждают, считают дурой и пустышкой, презирают за то, что она смотрит сквозь пальцы на измены мужа.

Конечно же, члены клуба настойчиво приглашали Амина присоединиться к ним, проявляли к нему доброжелательность и внимание в первую очередь потому, что он был марокканцем, а ротарианцы, принимая в свои ряды арабов, хотели показать, что эпоха колониализма, эпоха двух параллельных миров, наконец закончилась. Многие из них, разумеется, уехали из страны осенью 1956 года, когда разъяренная толпа выплеснулась на улицы и дала волю кровавому безумию. Был сожжен кирпичный завод, людей убивали прямо на улицах, и иностранцы поняли, что отныне они здесь чужие. Некоторые сразу собрали чемоданы и уехали, покинув квартиры, где мебель покрывалась пылью, прежде чем их выкупали марокканские семьи. Собственники расставались со своими владениями и плодами многолетнего труда, бремя которого когда-то на себя взвалили. Амин гадал, кто эти люди, решившие вернуться домой, – трусы или провидцы? Однако эта волна отъездов была лишь недолгим отступлением от основной темы. Восстановлением равновесия, перед тем как вернуть жизнь в нормальное русло. Прошло десять лет после провозглашения независимости, и Матильда вынуждена была признать, что в Мекнесе мало что изменилось. Никто не знал новых, арабских, названий улиц, все по-прежнему назначали встречи на улице Поля Думера или улице Ренн, напротив аптеки месье Андре. Сидел на прежнем месте нотариус, остались галантерея с ее прежней хозяйкой, парикмахер со своей женой, дантист, врачи, а на авеню Республики – все тот же модный магазин готового платья с теми же владелицами. Все хотели, как и раньше, наслаждаться жизнью в этом прелестном цветущем городе, только стараясь соблюдать приличия и проявляя чуть больше осмотрительности. Нет, не было никакой революции, всего лишь немного изменилась атмосфера, все стали сдержаннее, создавалась видимость согласия и равенства. Во время ужинов в Ротари-клубе, где за столиками сидели вместе марокканские буржуа и европейцы, могло показаться, что колонизация – всего лишь досадное недоразумение, ошибка, в которой французы раскаиваются, а марокканцы делают вид, будто о ней не помнят. Некоторые настойчиво твердили, что никогда не были расистами и вся эта история их страшно смущает. Они клялись, что теперь, когда город избавился от этой заразы, у них словно камень с души свалился, все окончательно прояснилось и они тоже могут вздохнуть свободно. Иностранцы тщательно подбирали слова. Они решили не уезжать, потому что не хотят разорения страны, ведь она нуждается в них. Конечно, настанет день, когда аптекарями, дантистами, врачами и нотариусами станут марокканцы, и тогда европейцы охотно уступят им место и уедут. А до тех пор они останутся здесь и постараются быть полезными. К тому же они не так уж отличались от марокканцев, сидевших с ними за одним столиком. От элегантных раскованных мужчин, полковников и чиновников высокого ранга, чьи жены носили европейские наряды и короткие стрижки. Нет, те точно так же, как французские буржуа, без всякой задней мысли, не испытывая чувства вины, позволяли босоногим детишкам таскать за ними покупки на центральном рынке. Отмахивались от просящих подаяние нищих, «потому что они, как собаки, кормящиеся объедками со стола, привыкают к подачкам и постепенно теряют охоту преодолевать свою лень и работать». Французы никогда не посмели бы заявить, что склонность простых людей жаловаться и попрошайничать кажется им обременительной. Французы никогда не посмели бы, в отличие от марокканцев, обвинять горничных в склонности к воровству, садовников – в лености, а всех бедняков поголовно – в отсталости. Когда их мекнесские друзья горько сетовали на то, что почти невозможно построить современное государство с таким малограмотным народом, французы только неестественно громко смеялись. Эти марокканцы по сути были такими же, как они. Говорили на том же языке, точно так же смотрели на мир, и трудно было себе представить, что когда-нибудь они могли бы оказаться в разных лагерях и стать врагами.

Амин поначалу держался настороженно.

– Быстро же они переобулись, – говорил он Матильде. – Давно ли я был для них крысенышем[3], арабским отродьем? А теперь так и стелются передо мной: «Месье Бельхадж то, месье Бельхадж сё…»

Однажды вечером, во время ужина с танцами в одном загородном поместье, Матильда убедилась в его правоте. Моник, жена парикмахера, перебрала спиртного, и посреди разговора у нее вырвалось слово «бико»[4]. Она прикрыла руками рот, как будто хотела запихнуть обратно вылетевшее из него оскорбительное выражение, испуганно ойкнула, вытаращив глаза и густо покраснев. Никто кроме Матильды ее не слышал, но Моник еще долго рассыпалась в извинениях. Она твердила:

– Поверь, я совсем не то хотела сказать. Не знаю, что на меня нашло.

Матильда так никогда и не узнала наверняка, что же заставило Амина принять решение. Но в апреле 1968 года он сообщил ей, что у них будет бассейн. Сначала вынули грунт, потом залили бетонные стенки, установили систему водяных труб и фильтрации: Амин со знанием дела лично руководил работами. Вдоль бортиков он приказал выложить окантовку из рыжего кирпича, и Матильда вынуждена была признать, что это придало сооружению определенную элегантность. Когда чашу бассейна наполняли водой, они оба при этом присутствовали. Матильда села на раскаленные кирпичи и стала смотреть, как медленно поднимается вода, нетерпеливо, как ребенок, дожидаясь, когда она доберется до ее щиколоток.

Да, Амин сдался. В сущности, он здесь хозяин, он главный, благодаря ему у работников есть кусок хлеба, и не им рассуждать о том, как он живет. К тому моменту, когда была провозглашена независимость, лучшие земли все еще находились в руках французов и основная масса марокканских крестьян жила в нищете. Когда французы установили протекторат над Марокко и приняли меры по улучшению ситуации с санитарией, в стране стала стремительно расти численность населения. За десятилетие независимости земельные наделы крестьян были разделены на такие крошечные доли, что прокормиться с них стало невозможно. В 1962 году Амин выкупил часть владений Мариани и земли вдовы Мерсье[5]; та поселилась в городе, в грязноватой квартирке на улице Поэмиро. Амин забрал себе технику, скот, склады и амбары и за скромную цену сдал нескольким работникам с их семьями небольшие участки, которые снабжались водой при помощи оросительных каналов. В окрестностях Амина считали строгим хозяином, человеком упрямым, вспыльчивым, но никто не ставил под сомнение его безупречную честность и чувство справедливости. В 1964 году он получил помощь от министерства на строительство оросительной системы на значительной площади своих земель и покупку современного оборудования. Амин постоянно говорил Матильде: «Хасан Второй понял, что мы прежде всего крестьянская страна и что в первую очередь нужно поддерживать сельское хозяйство».

Когда бассейн был готов, Матильда организовала прием для новых друзей из Ротари-клуба. Целую неделю она готовилась к празднику, который называла garden-party[6]. Она наняла официантов и взяла напрокат у одного мекнесского ресторатора, доставлявшего еду на заказ, серебряные блюда, лиможский фарфор и фужеры для шампанского. Она приказала накрыть столики в саду и расставила на них маленькие вазочки с полевыми цветами – дикими маками, ноготками, лютиками, которые с утра нарезали для нее работники. Гости выразили восхищение. Женщины восклицали, что «это прелесть, просто прелесть!». Мужчины, любуясь бассейном, хлопали Амина по спине и говорили: «Ну, Бельхадж, ты молодец!» Когда вынесли мешуи[7], раздались громкие аплодисменты, а Матильда стала уговаривать гостей есть руками, «как принято у марокканцев». Все накинулись на барашка и, отодвинув поджаристую кожу, вонзились пальцами в плоть, выдирая куски нежного жирного мяса, а затем обмакивая его в соль и кумин.

Обед продолжался до середины дня. Выпивка, жара, мягкие всплески воды расслабляюще действовали на гостей. Драган, прикрыв глаза, мирно клевал носом. Над поверхностью бассейна висела стайка красных стрекоз.

– Этот дом – рай на земле, – с довольным видом произнес Мишель Курно. – Но тебе надо держать ухо востро, дорогой Амин. Хорошо бы королю не появляться в этих местах. Знаете, что мне недавно рассказали?

У Курно было объемистое брюхо, как у беременной женщины, и он, садясь, широко раздвигал ноги и складывал руки на животе. На его пунцовом, налитом кровью выразительном лице лукаво поблескивали маленькие зеленые глазки, сохранившие детское выражение любопытства и придававшие облику Курно нечто трогательное. Под оранжевым зонтом, установленным по распоряжению Матильды, его лицо казалось еще более красным, и Амину, который внимательно на него смотрел, почудилось, что его новый друг вот-вот лопнет. Курно работал в Торговой палате и имел связи в деловых кругах. Он жил то в Мекнесе, то в Рабате, и в Ротари-клубе ценили его чувство юмора и непревзойденное умение рассказывать истории о придворной жизни и столичных интригах. Он щедро делился сплетнями, словно раздавал лакомства голодным детям. В Мекнесе ничего, или почти ничего, не происходило. Приличное общество ощущало себя отрезанным от мира, обреченным на скучный, провинциальный образ жизни. В больших городах на побережье решалось будущее страны, а здесь никто не знал, чего ожидать. Мекнесцам приходилось довольствоваться официальными коммюнике или же слухами о заговорах, мятежах, о гибели Махди Бен Барки[8] в Париже, о других оппозиционерах, чьи имена никогда не произносились вслух. Большинство жителей Мекнеса не догадывались, что страна уже три года живет в режиме чрезвычайного положения, что парламент распущен, а действие конституции приостановлено. Разумеется, всем было известно, что начало царствования Хасана Второго оказалось тяжелым, что ему пришлось столкнуться с оппозицией, и она становилась все более радикальной. Но кто мог с уверенностью сказать, где правда, а где ложь? Власть была сосредоточена в некоем отдаленном, скрытом за непроницаемой завесой месте, одновременно пугающем и притягательном. Женщинам в особенности нравилось слушать истории о гареме, где король держал три десятка наложниц. Они представляли себе роскошные, как в голливудских фильмах-пеплумах, празднества за высокими стенами, во внутреннем дворе дворца, где для гостей потомка Пророка рекой льются шампанское и виски. Курно с удовольствием потчевал их такого рода россказнями.

Он вперевалку подошел к столу и заговорил тоном заговорщика. Все гости навострили уши, за исключением Драгана: тот спал, и у него только слегка подрагивали губы.

– Представляете себе, несколько недель назад король проезжал на автомобиле мимо красивого поместья. Было это, кажется, в Гарбе, ну, точно не знаю. Как бы то ни было, место ему очень понравилось. Он сказал, что хочет посетить сельскохозяйственное предприятие и познакомиться с владельцем. Не успел никто и глазом моргнуть, как король купил это имение, назначив за него цену, какую сам захотел. Бедняга хозяин даже не посмел рта раскрыть.

Засмеялись все, кроме Амина. Он не любил, когда люди сплетничают, когда плохо говорят о монархе, который, взойдя на престол в 1961 году, сделал первоочередной задачей развитие сельского хозяйства.

– Все это просто слухи, – произнес он. – Злонамеренные россказни, высосанные из пальца завистливыми людьми. Правда состоит в том, что король – единственный, кто понял, что Марокко можно превратить в новую Калифорнию. Вместо того чтобы распускать лживые слухи, лучше бы эти болтуны порадовались тому, что власти начинают планомерно сооружать плотины и запускают программу орошения земель: это позволит любому крестьянину зарабатывать себе на жизнь.

– Это всего лишь иллюзии, – отрезал Мишель. – По моим сведениям, молодой король львиную долю времени тратит на долгие ночные празднества и партии в гольф. Не хочу тебя разочаровывать, дорогой Амин, но, рассуждая о любви к феллахам, он только пудрит всем мозги. Дешевый политический прием, чтобы переманить на свою сторону селян из глухой провинции. В противном случае он уже начал бы настоящую земельную реформу и раздал наделы миллионам неимущих крестьян. В Рабате прекрасно знают, что земли на всех не хватит.

– А что ты думал? Что власти разом национализируют все колониальные земли и разорят страну? – сердито возразил Амин. – Если бы ты хоть немного разбирался в том, чем занимаюсь я, то знал бы, что король прав, действуя постепенно. Что они там, в Рабате, понимают? Потенциал нашего сельского хозяйства огромен. Производство зерновых растет с каждым годом. Я, например, отправляю на экспорт вдвое больше цитрусовых, чем десять лет назад.

– Именно поэтому тебе лучше быть настороже. Завтра к тебе могут прийти, отобрать твои владения и раздать по кусочкам безземельным феллахам.

– Это меня не беспокоит. Пусть бедные богатеют. Только не в ущерб таким, как я, – тем, кто долгие годы работал, создавая рентабельные сельскохозяйственные предприятия. Крестьяне всегда были и будут самой надежной опорой трона.

– Ну вот! Как говорится, твои бы слова да Богу в уши, – подхватил Мишель. – Но если хочешь знать мое мнение, этому королю только бы плести интриги. Экономику он отдал на откуп крупным предпринимателям, те благодаря ему набивают карманы и повсюду твердят, что в Марокко никто, кроме короля, не имеет права голоса.

Амин откашлялся. Несколько секунд он пристально рассматривал пунцовую физиономию гостя, его волосатые руки. Ему вдруг захотелось застегнуть пуговицу на воротнике рубашки Курно и посмотреть, как тот будет задыхаться.

– Лучше бы тебе повнимательней следить за своими словами. За такие разговоры тебя могут выслать.

Мишель вытянул ноги. Казалось, он вот-вот свалится со стула и разобьется о землю. На лице у него застыла натянутая улыбка.

– Я не хотел тебя обидеть, – извинился он.

– Ты меня и не обидел. Я сказал это ради твоего же блага. Ты все твердишь, что хорошо знаешь эту страну, что она для тебя – как дом родной. Значит, тебе должно быть известно, что не все здесь можно произносить вслух.

На следующий день Амин повесил у себя в кабинете снимок в золоченой раме. Черно-белую фотографию, на которой Хасан Второй во фланелевом костюме серьезно смотрит куда-то вдаль. Он поместил фото между схемой обрезки виноградной лозы и статьей о ферме, где Амина превозносили как первопроходца в выращивании олив. Амин подумал, что портрет короля будет внушать почтение клиентам и поставщикам или пришедшим с жалобами работникам. Те обычно подолгу ныли, положив грязные руки на его письменный стол и подняв к нему грубые худые лица, залитые слезами. Они сетовали на нужду. Смотрели наружу через застекленную дверь, всем своим видом давая понять, что он-то, Амин, счастливчик, а они нет. Ему невдомек, что значит быть простым крестьянином, работягой, у которого только и есть что клочок земли да две курицы, а надо кормить большую семью. Они просили выплатить аванс, или замолвить перед кем-нибудь словечко, или дать кредит, но Амин им отказывал. Советовал взять себя в руки и не сдаваться, как он сам, когда только начинал создавать свое предприятие.

– Как вы думаете, откуда все это взялось? – вопрошал он, вытянув руку. – Думаете, мне просто повезло? Везение тут совсем ни при чем.

Он мельком взглянул на фотографию монарха и решил, что эта страна слишком многого ждет от makhzen[9] и людей, обладающих властью. Труженики, крепко стоящие на ногах крестьяне, марокканцы, гордящиеся тяжело завоеванной независимостью, – вот кто нужен королю.

Его предприятие расширялось, и нужно было нанимать людей для работы в теплицах и сбора оливок. Он отправил Мурада на поиски по окрестным дуарам, вплоть до Азру и Ифрана. Его помощник вернулся в сопровождении толпы отощавших мальчишек, выросших среди луковых полей и не нашедших работы. Амин расспросил каждого о том, что он умеет. Провел по теплицам, складам, объяснил, как обращаться с прессом для оливок. Мальчишки молча, покорно шли за ним. Не задавали никаких вопросов, кроме как о зарплате. Двое попросили аванс, остальные, осмелев, по примеру товарищей сказали, что им аванс тоже не помешал бы. Амину потом не пришлось жаловаться на работу этих молодых людей: они выходили на рассвете и трудились до изнеможения и под дождем, и под палящим солнцем. Однако спустя несколько месяцев некоторые из них испарились. Положили в карман зарплату, и их и след простыл. Они не пытались здесь обосноваться, завести семью, произвести хорошее впечатление на хозяина и получить прибавку. В голове у них была только одна мысль: заработать немного денег и сбежать из деревни, подальше от нищеты. От убогих хижин, зловония куриного помета, тоскливых засушливых зим, женщин, которые умирали в родах. Все дни, что они проводили под оливами, тряся ветки и собирая в сетку зеленые плоды, они шепотом, как заклинание, повторяли: поехать в Касабланку или Рабат, поселиться в трущобах, где живет их дядя или еще какой-нибудь родственник, который уехал туда искать счастья, но с тех пор как в воду канул.

Амин наблюдал за ними. В их взгляде он заметил нетерпение и ярость, каких прежде не видел, и это напугало его. Эти парни проклинали землю. Ненавидели работу, которой им поневоле приходилось заниматься. И Амин решил, что его задача – не только растить деревья и собирать плоды, но и удержать здесь молодых ребят. Теперь все вокруг хотели жить в городе. Юнцами полностью завладевала абстрактная навязчивая идея жить в городе, хотя чаще всего они ничего о нем не знали. Город неумолимо приближался, словно крадущийся хищный зверь. С каждой неделей он становился все ближе, его огни поглощали поля. Город был живым существом. Он дрожал, перемещался в пространстве, притаскивая с собой слухи и пагубные мечты. Порой Амину казалось, что мир скоро исчезнет – или, по крайней мере, один из взглядов на мир. Даже фермеры стремились стать горожанами. Новые землевладельцы, дети независимости, говорили о деньгах как промышленники. Они слыхом не слыхали о слякоти, о морозе, о сиреневых рассветах, когда идешь между рядами цветущего миндаля, и счастье жить среди природы кажется таким же естественным, как собственное дыхание. Они ничего не знали о бедствиях, которые приносит стихия, о том, сколько нужно упорства и оптимизма, чтобы по-прежнему верить в круговорот времен года. Нет, они довольствовались тем, что, хвастаясь своей землей, катались по ней на машине и показывали ее восхищенным гостям, так и не удосужившись хоть что-нибудь о ней узнать. Амин от души презирал этих горе-фермеров, которые нанимали управляющих, а сами предпочитали жить в городах, обрастать знакомствами, веселиться на светских праздниках. В этой стране, которую столетиями кормили земля и войны, теперь говорили только о городе и прогрессе.

Амин начал ненавидеть город. Его желтые огни, грязные тротуары, затхлые лавчонки, широкие бульвары, по которым бесцельно слонялись молодые люди, засунув руки в карманы, чтобы скрыть эрекцию. Город и разинутые пасти кафе, пожиравшие целомудрие юных девушек и работоспособность мужчин. Город, где танцевали всю ночь напролет. С каких пор у людей появилась потребность танцевать? Разве это не глупость, думал Амин, разве это не нелепица – всеобщая тяга постоянно что-то праздновать? В сущности, Амин ничего не знал о больших городах, последний раз, когда он ездил в Касабланку, страной еще управляли французы. Также он толком не разбирался в политике, не тратил время на чтение газет. Всем, что знал, он был обязан брату Омару, который теперь жил в Касабланке и занимал высокий пост в спецслужбах. Омар иногда проводил воскресенье на ферме, где все работники, а вместе с ними Матильда и Селим, его боялись. Он еще больше исхудал, здоровье его оставляло желать лучшего. Лицо и руки были покрыты пятнами. На длинной иссохшей шее с усилием двигался кадык, словно Омар никак не мог проглотить слюну. Из-за слабого зрения Омар не водил машину и просил своего водителя Браима высаживать его у ворот поместья. Рабочие кидались к роскошной машине, а Браим с криками отгонял их. Омар занимал важную должность, хотя никогда ее не добивался. Он не вдавался в подробности своей работы, только однажды вскользь упомянул, что сотрудничает с Моссадом и ездил в Израиль, где, как сообщил он брату, «апельсиновые плантации ничуть не уступают нашим». На вопросы Амина Омар отвечал уклончиво. Да, он предотвратил заговор против короля, десятки раз производил аресты. Да, в этой стране – в трущобах, в университетах, в старых густонаселенных городах – скрывается множество безумцев и убийц, призывающих к революции. «Маркс да Нитша», – злобно шипел он, поминая отца коммунизма и намеренно коверкая имя немецкого философа. Он с грустью вспоминал годы борьбы за независимость, когда всех объединяли общие стремления, общая идея национализма, которую, как ему представлялось, нужно возродить. В конце концов Омар убедил Амина. Города таят в себе опасность, это места подозрительные. И король совершенно прав, что предпочитает пролетариям крестьян.

В мае 1968 года Амин каждый вечер слушал по радио обзоры событий во Франции. Он тревожился за дочь, которую не видел уже больше четырех лет: она училась на врача в Страсбурге. Он и мысли не допускал, что друзья или знакомые могут оказать на нее дурное влияние, потому что Аиша была похожа на него: упорная, молчаливая, она интересовалась только работой. Однако он боялся за нее, за свою дочь, свою малышку, свою гордость и радость, очутившуюся посреди хаоса. Он так никому и не признался в том, что соорудил бассейн только ради нее, ради Аиши. Чтобы она могла гордиться отцом, чтобы ей, будущему врачу, было не стыдно в один прекрасный день пригласить на ферму своих друзей. Он не хвастался успехами дочери. А Матильде сухо напоминал: «Ты себе не представляешь, насколько люди завистливы: сами готовы окриветь, лишь бы другие ослепли». Благодаря дочери, своей любимой девочке, он становился кем-то иным. Она помогала ему возвыситься, вырваться из тоскливой, заурядной жизни. Когда он думал о ней, его охватывало сильнейшее волнение, в груди разливался жар, так что приходилось открывать рот и дышать глубже. Аиша первой в его семье получала образование. Каких далеких предков ни вспоминай, никто из них не обладал такими знаниями, как она. Все они пребывали в невежестве, во мраке, покорные стихиям, зависимые от других. Они умели жить только сегодняшним днем, принимать все как должное и терпеть. Они преклоняли колени перед султанами и имамами, перед хозяевами и армейскими полковниками. Амину казалось, что с тех пор, как существуют Бельхаджи, начиная с глубоких корней его рода, все его предки проживали какую-то бессмысленную жизнь, из поколения в поколение передавая примитивные знания и простые истины – совсем не те, что содержались в книгах, которые читала Аиша. Уходя из жизни, его предшественники знали только то, чему научились на собственном опыте.

Он попросил Матильду написать дочери, чтобы она возвращалась домой как можно быстрее. Экзамены все равно перенесли, так что ей нечего делать там, в этой стране, где все рушится[10]. Скоро приедет Аиша, и они с ней будут гулять по плантациям персиков, между рядами миндальных деревьев. Раньше она умела безошибочно определять, какое дерево будет давать плоды с горчинкой. Амин никогда не соглашался сразу его рубить. Он говорил, что надо дать ему шанс, подождать следующего цветения, не переставать надеяться. Прежняя малютка, упрямое дитя, теперь стала врачом. У нее есть паспорт, она знает английский и, что бы ни случилось, будет более разумной, чем мать, и ей не придется всю жизнь что-нибудь клянчить. Аиша сама будет строить бассейны для своих детей. Она-то будет знать, с каким трудом зарабатываются деньги.

После уроков Селим уехал из лицея и поставил мопед у водно-спортивного клуба. Вошел в раздевалку: там голые мальчишки, сбившись в стайку, развлекалась тем, что лупили друг друга портфелями. Кое-кого из них Селим узнал, они вместе учились в выпускном классе лицея иезуитов. Поздоровался с ними, пошел к своему железному шкафчику и стал неспешно раздеваться. Скатал клубочком носки. Сложил брюки и рубашку. Повесил ремень. Оставшись в одних трусах, посмотрел на себя в маленькое зеркало на дверце шкафчика. С некоторых пор ему стало казаться, что его тело стало ему чужим. Как будто он переселился в чье-то другое тело, тело человека, о котором ничего не знает. Его грудь, ноги, ступни покрылись светлыми волосками. Благодаря упорным тренировкам грудные мышцы стали мощными, выпуклыми. Он уже на десять сантиметров обогнал в росте мать и все больше походил на нее. Селим унаследовал от Матильды светлый цвет волос, широкие плечи и любовь к физической активности. Это сходство смущало его, стесняло, как одежда, из которой он вырос, но от которой невозможно избавиться. В зеркале он видел улыбку матери, ее линию подбородка, и у него возникало ощущение, будто Матильда целиком завладела им и неотступно его преследует. И никогда ему с ней не расстаться.

Его тело не только изменилось внешне. Теперь оно настойчиво заявляло о каких-то желаниях, порывах, болях, прежде ему неведомых. Ночные видения не имели ничего общего со светлыми детскими снами, они пропитывали его, словно яд, отравляя день за днем. Да, он был теперь высоким, сильным, но за обретение мужского тела пришлось заплатить спокойствием. Отныне в нем поселилась тревога. Тело приходило в трепет по любому пустяку. Потели ладони, по затылку пробегала дрожь, член напрягался. Взросление воспринималось им не как победа, а как разрушение.

Раньше работники на ферме любили подтрунивать над Селимом. Гонялись за ним по полю, смеясь над его тощими ногами и белой кожей, постоянно сгоравшей на солнце. Называли его младенчиком, заморышем, а иногда, чтобы позлить, даже немцем. Селим был обыкновенным мальчишкой, таким же, как другие, никто не заметил бы его в толпе сверстников: он ничем от них не отличался. Мог подхватить вшей, прислонившись белобрысой головой к голове сына пастуха. Однажды заразился чесоткой, как-то раз его покусала собака, он нередко играл с мальчишками из окрестных сел в непристойные игры. Работники и работницы звали его поесть вместе с ними, и никому не приходило в голову, что это сын хозяина и их еда ему не подходит. Ребенку, чтобы расти, нужен кусок хлеба, политый оливковым маслом, и сладкий чай. Женщины щипали его за щеки и восторгались его красотой: «Ты мог бы сойти за бербера. Настоящий рифиец[11]: глаза зеленые, на лице веснушки». В общем, явно не из здешних мест, сделал вывод Селим.

Несколько месяцев назад один из работников назвал его «сиди» – господином и почтительно поклонился, чего Селим никак не ожидал. Он был ошеломлен и даже не понял, что в тот миг почувствовал: гордость или смущение, как будто был самозванцем. Сегодня ты ребенок. А назавтра – мужчина. И вот тебе уже говорят: «Мужчины так не поступают», или: «Ты уже взрослый, веди себя, как подобает мужчине». Только что был ребенком и вдруг перестал, резко, одним махом, и никто не удосужился ничего объяснить. Его изгнали из мира нежности, ласковых слов, из мира, где ему все прощалось, выбросили в мужскую жизнь – безжалостно, без всяких объяснений. В этой стране подростков не было. Не хватало ни времени, ни места для долгих метаний этого нестабильного возраста, этого мутного периода неопределенности. Это общество ненавидело любые формы двойственности и с подозрением взирало на будущих взрослых: в их глазах они были кем-то вроде отвратительных существ из древних мифов – сатиров с торсом юноши и козлиными ногами.

Наконец раздевалка опустела, он снял трусы и достал из сумки небесно-голубые плавки, подаренные матерью. Пока он их надевал, ему пришло в голову, что он никогда не видел пенис своего отца. От этой мысли он покраснел, и лицо его запылало. Как выглядит его отец голым? Когда они были маленькими, Амин иногда возил их на море, в домик доктора Палоши и его жены Коринны. Со временем он стал просто отвозить их и оставлять там, потом забирал спустя две-три недели. Он никогда не ходил на пляж и не надевал плавки. Заявлял, что слишком занят и что не может позволить себе такую роскошь, как отпуск. Но Селим слышал, как Матильда уверяла, будто Амин боится воды и не остается с ними на море, потому что не умеет плавать.

Веселье. Каникулы. Так же как Селим ни разу не видел пенис своего отца, он не мог припомнить, чтобы Амин хоть когда-нибудь отдыхал, играл, расслаблялся, смеялся или спал после обеда. Отец вечно ругал бездельников, лентяев, никчемных людей, не ценящих труд и тратящих время на нытье. Увлечение Селима спортом он считал нелепой прихотью: это относилось и к занятиям в водно-спортивном клубе, и к футбольным матчам, в которых Селим участвовал в составе своей команды каждые выходные. Селиму казалось, что с тех пор, как он себя помнил, отец всегда поглядывал на него неодобрительно.

В присутствии отца он цепенел, замирал. Стоило только ему узнать, что Амин где-то неподалеку, как он переставал быть самим собой. Честно говоря, на него так действовали вообще все окружающие. Мир, в котором он жил, смотрел на него глазами отца, и Селиму казалось, что стать свободным здесь невозможно. Этот мир был полон отцов, к коим следовало проявлять почтение: Бог, король, герои борьбы за независимость, труженики. Любой человек, вступая с тобой в разговор, спрашивал не твое имя, а осведомлялся: «Чей ты сын?»

С годами, по мере того как становилось все более очевидно, что Селим не будет крестьянином, как его отец, юноша все меньше чувствовал себя сыном Амина. Он иногда думал о ремесленниках на узких улочках медины, о молодых ребятах, которых они обучали в своих подвальных мастерских. Будущие жестянщики, ткачи, вышивальщики, плотники относились к своим хозяевам с глубоким почтением и благодарностью. Так устроен мир: старшие передают свое мастерство младшим, и прошлое вливается в настоящее. Поэтому было принято целовать плечо или руку своего отца, склоняться в его присутствии и выражать ему полную покорность. От этой обязанности человек избавлялся только в тот день, когда сам становился отцом и, в свою очередь, получал право кем-то повелевать. Жизнь походила на придворную церемонию, когда подданные приносят клятву верности монарху, и все видные сановники, все вожди племен, все эти гордые, красивые мужчины в белых джеллабах и бурнусах целуют руку короля.

Тренер в клубе уверял, что Селим может стать чемпионом, если будет заниматься в полную силу. Но Селим не имел ни малейшего представления о том, кем он мог бы стать. Он не любил учиться. Его преподаватели-иезуиты осуждали его за лень и апатию. Он не безобразничал, не дерзил взрослым, только опускал глаза, когда ему совали под нос его никуда не годные письменные работы. У него было такое чувство, словно он очутился в не подходящем для него мире, в неподходящем месте. Как будто кто-то по ошибке привез его сюда, в этот скучный, дурацкий городок, населенный мелочными, ограниченными людьми. Школа была для него пыткой. Ему стоило невероятного труда сосредоточиться на книгах и тетрадках. Его душа рвалась наружу, к деревьям во дворе, пылинкам, танцевавшим в солнечных лучах, к девочке за окном, заметившей его и одарившей улыбкой. Самые страшные мучения причиняла ему математика. Он не понимал ровным счетом ничего. В голове у него все смешивалось в бесформенную массу, и от этого хотелось кричать. Когда преподаватель его вызывал, Селим только бормотал что-то невнятное, и вскоре его заглушали смешки одноклассников. Мать прочитала кипу книг на эту тему. Она хотела показать его специалистам. Селим чувствовал себя напряженным, скованным, несвободным. Ему казалось, что он живет в пыточной клетке, где нельзя ни встать во весь рост, ни лечь и вытянуться.

Плавая в бассейне, он обретал покой и ясность мысли. Ему необходимо было измотать себя. В воде, когда его заботило только одно – дышать и быстро плыть, – он мог собраться с мыслями. Как будто находил нужную частоту, нужный ритм, и между телом и душой устанавливалась гармония. В тот день, пока он раз за разом проплывал по дорожке туда и обратно под неусыпным надзором тренера, его мысли блуждали далеко. Он спрашивал себя, любят ли друг друга его родители. Он никогда не слышал, чтобы они говорили друг другу нежные слова, никогда не видел, чтобы они целовались. Порой они по несколько дней не общались, и Селим чувствовал, как между ними пролетают заряды ненависти и взаимного недовольства. В пылу гнева, в приступах тоски Матильда теряла всякий стыд и сдержанность. Она грубо ругалась, кричала, а Амин приказывал ей замолчать. Она бросала ему в лицо упреки в изменах, в предательстве, и Селим, хоть и был всего лишь подростком, понимал, что отец встречается с другими женщинами, а Матильда, часто ходившая с красными глазами, от этого страдает. Селим на секунду представил себе отцовский член, и картина эта так его потрясла, что он сбился с ритма, и тренер его отругал.

Амина не волновали плохие отметки сына. Накануне преподаватель вызвал в школу Матильду и сказал, что Селим бездельник и что он не получит степень бакалавра. Амин тоже ее не получил.

– И знаешь ли, неплохо себя чувствую, – доверительно сообщил он сыну.

Отец повел его на производство. В душных теплицах, в раскаленных складских помещениях, где в машины загружали ящики с рассадой, Амин подробно перечислял все, что вскоре достанется Селиму. Судя по всему, он ждал, что на лице сына, когда он осознает, что это владение однажды достанется ему, появится выражение гордости и тщеславия. Но Селиму было скучно, и он не смог это скрыть. В тот момент, когда отец рассуждал о новых технологиях в ирригации, в которые надо будет вложить средства, Селим заметил валявшуюся на земле пластиковую бутылку. Ловким ударом ноги он, не раздумывая, послал ее парнишке, стоявшему у стены и с восторгом принявшему пас. Амин отвесил сыну подзатыльник:

– Ты что, не видишь? Люди на работе.

Он стал ругаться, громко сетуя на то, что Селим не такой серьезный, как его сестра, чей единственный недостаток состоит в том, что она женщина.

Аиша, снова Аиша. При одном упоминании имени сестры Селим приходил в ярость. Когда четыре года назад она уехала во Францию, Селим испытал огромное облегчение. Наконец срубили дерево, в тени которого он прозябал, и теперь, обогретый солнцем, он мог нормально расти. Но в тот вечер Аиша должна была вернуться.

В сентябре 1964 года Аиша приехала в столицу Эльзаса. Прежде она и вообразить не могла, что зима может наступить так рано, а ее предвестники – низкое серое небо и долгие, на весь день, дожди – появятся уже в октябре. Все свое детство Аиша с благоговейным вниманием слушала рассказы матери об Эльзасе, но ей не приходило в голову, что это в какой-то степени и ее родина, что она – ее частица. По правде говоря, она думала, что мать рассказывает истории о вымышленной стране, о сказочном крае, где люди живут в маленьких деревянных домиках и питаются исключительно пирогами с черносливом. Страсбург показался ей очень красивым, а его жители – сплошь богачами, на нее произвели сильное впечатление мощеные улицы, темно-коричневые брусья фахверка, величественные памятники, а больше всего – знаменитый собор, более грандиозный, чем самая грандиозная из известных ей мечетей: в первое время она часто и подолгу там сидела. Она снимала маленькую комнату на самой окраине города, в новом районе со стандартными безликими домами. Хозяйка, мадам Мюллер, встретила ее неласково и сразу же заговорила приказным тоном. Она получила от Матильды слезное послание: она-де сама эльзаска и поручает дочку заботам мадам Мюллер. Но когда в вестибюле мадам увидела Аишу с курчавыми волосами, со смуглым, загорелым на солнце лицом, она решила, что ее обманули, обвели вокруг пальца. Она не любила ни своих сограждан французов, ни иностранцев. Предпочитала говорить только на эльзасском диалекте, и сама мысль о том, что ей придется поселить в своей квартире подобную девицу, приводила ее в негодование. Показывая Аише помещение и объясняя, что и как работает на кухне, она осведомилась:

– Получается, вы тоже эльзаска?

– Да, наверное. Видите ли, моя мать отсюда родом, – ответила Аиша.

– Из Страсбурга?

– Нет, из других мест.

– Откуда именно?

Аиша покраснела от смущения и, заикаясь, пробормотала:

– Не помню.

Мадам Мюллер не могла пожаловаться на жиличку, которую за глаза звала африканкой. Ей пришлось признать, что девушка она серьезная и все свое время посвящает учебе. За четыре года в Страсбурге Аиша ни разу никого к себе не приводила и крайне редко куда-нибудь выбиралась по вечерам. Она либо ездила в университет, либо корпела над учебниками, сидя за кухонным столом, – вот и все, чем она занималась. Выходила прогуляться, только когда так уставала, что нуждалась в разминке и глотке свежего воздуха, либо когда кончалась еда и пора было заглянуть в супермаркет. В такие моменты Аише казалось, что она невидимка, и если кто-то заговаривал с ней или просто на нее смотрел, она страшно удивлялась. Приходила в оторопь: как это кто-то сумел ее разглядеть? Она думала, что остается незамеченной – в буквальном смысле. Ей пришлось всему учиться: как жить в городе, жить одной, готовить, вести хозяйство. Учиться не спать по ночам, повторяя пройденное. Лицо у нее поблекло, приобрело тусклый землистый оттенок. Под большими черными глазами залегли синеватые тени.

Она работала много, как никогда, до полного изнеможения, порой почти до сумасшествия. Потеряла счет времени. Спала так мало и пила столько кофе, что руки у нее тряслись и ее постоянно тошнило. Переводные экзамены на второй цикл обучения она сдала с первого захода и написала родителям, что не приедет домой на лето. Она нашла место в местной клинике, где будет заниматься бумажной работой. Она экономила деньги, словно маленькая старушка.

На третьем году учебы студентов привели в большое, с огромными окнами, помещение, где лежало около десятка мертвых тел. Трупы уже были размещены на высоких черных столах с длинными железными планками по обеим сторонам: на них надо было разложить руки покойника. На поверхности стола имелись желобки для стока жидкостей и удаления остатков тканей. Войдя в прозекторскую, студенты тихонько ойкнули – кто с отвращением, кто со смешком. Одни стали отпускать плоские шутки, другие заявили, что они этого не вынесут – им и так уже дурно. Преподаватель, пожилой сероглазый эльзасец, видимо, давно привык к такому ребячеству. Он разделил учащихся на группы по четыре человека и каждой поручил произвести вскрытие одной части тела.

Аиша не испугалась и не почувствовала ни малейшего отвращения. От трупов, выдержанных в формалине, не исходило никакого неприятного запаха, и Аиша знала, что должно пройти еще несколько недель, прежде чем он станет невыносимым. В детстве и юности она страстно увлекалась анатомией и даже теперь, закрыв глаза, могла во всех деталях представить себе таблицы, которые дарил ей доктор Палоши, когда она была ребенком. На ферме ей не раз приходилось видеть внутренности животных. Например, коровы, которая сдохла прямо в поле: ее живот раздулся на солнце, а потом лопнул. Этот запах, эту невообразимую вонь она не забыла до сих пор. Зловоние было таким сильным, что работники заткнули себе нос листьями мяты и только потом сожгли труп.

Аиша подошла к покойнику, на которого ей указали. Его кожа приобрела сероватый оттенок, черты лица исказились, словно неведомый скульптор попытался вылепить из глины человеческое лицо, но бросил работу, так ее и не закончив. Стоя около этого мертвеца, холодного и обнаженного, с превратившимися в черное пятно гениталиями, она и познакомилась с Давидом. В отличие от других студентов, он не хихикал. Молодой человек с серьезным, торжественным видом осматривал левое плечо трупа, которое ему поручили препарировать. Он не схватился за скальпель, а замер у стола, опустив руки и сцепив пальцы. Он словно ушел в себя. Он смотрел на распростертого на столе подопытного так, словно это был не чужой незнакомый человек, а его отец, или брат, или даже он сам. Когда Давид поднял глаза, он заметил, что Аиша его ждет. Она как будто молилась вместе с ним, видимо поняв, что ему, прежде чем он рассечет плоть и обнажит нервы, нужно попросить прощения у усопшего. В тот миг Давид нисколько не восторгался ни сложным устройством человеческого тела, ни обширными познаниями в медицине, накопленными людьми за многие столетия. Напротив, на него навалилось тягостное, тоскливое ощущение собственного бессилия. Этот мертвец еще недавно был живым человеком, у него было имя, его кто-то любил. Сокурсники видели только лежащий на прозекторском столе труп, тогда как Давид смотрел на него как на воплощенную тайну.

Он поднял скальпель и приступил. Движения Аиши, работавшей напротив, были точны и уверенны, и профессор, подойдя к ней, что-то пробурчал себе под нос – по словам Давида, выразил восхищение. Давид спросил, делала ли она это раньше. И Аиша, обычно стеснявшаяся открыть рот, продолжая внимательно изучать опустевшие кровеносные сосуды, рассказала юноше, как у них на ферме праздновали Ид-аль-Кабир[12] и как она засовывала пальцы в аорту и сонную артерию барана.

Давид стал ее другом. Аише нравились его кудрявые волосы, густые брови и по-детски пухлые щеки, из-за которых он выглядел лет на шестнадцать-семнадцать. Давид принадлежал к еврейской общине Страсбурга, его отец работал преподавателем на факультете теологии. Позже Давид поведал Аише, что он потомок старинного рода эльзасских ученых. Ближе к вечеру они встречались в библиотеке и вместе занимались, на лекциях садились рядом. Зимой 1968 года он часто водил ее в кошерный ресторан, хозяйка которого обладала таким обширным задом, что едва протискивалась между столиками. Она по-матерински опекала молодых людей и настаивала, чтобы они доедали все до последнего кусочка, потому что учеба совсем их доконала. Она считала, что Аиша слишком худенькая, и каждый раз складывала в алюминиевый контейнер то, что девушка не смогла доесть, и заставляла забрать с собой. Бекеоффе[13], слоеные корзиночки с грибами, фаршированная рыба с рисом. Аише нравился этот ресторан, шумный зал, дым сигарет, в котором тонули лица гостей. А еще ей нравилось смотреть на Давида, поглощавшего еду с отменным аппетитом. В их дружбе не было ни намека на двусмысленность, ничего такого, что могло бы смутить. Аиша вообще считала себя дурнушкой и представить себе не могла, чтобы какой-нибудь молодой человек мог ею заинтересоваться. Кроме того, Аиша знала, что ее друг привязан к своей семье и религии, и его искренняя вера глубоко ее трогала. Она часто просила Давида рассказать об иудаизме, об обрядах и молитвах. И о том, какое место занимает Бог в его жизни. Она оказала ему особое доверие, поведав о своей любви к Деве Марии, о том, как раньше находила утешение, молясь в холодной часовне своей католической школы.

Той зимой Давид познакомил Аишу со своими лицейскими друзьями, с которыми встречался время от времени, студентами – философами, театроведами, экономистами. Аишу удивило, с какой сердечностью приняли ее эти молодые эльзасцы, как много вопросов они ей задавали, с каким восторгом слушали ее рассказы о детстве, проведенном на ферме. Иногда она немного смущалась оттого, что они так тепло с ней общаются, и у нее возникало ощущение, что она их обманывает, создавая ложное впечатление о себе. Они считали ее чуть ли не идеалом. Женщина из страны третьего мира, дочь крестьянина, арабка с курчавыми волосами и оливковой кожей, она сумела вырваться из своей социальной среды. Они часто спорили на политические темы. Спросили у нее, за кого она голосовала. Она ответила:

– Я никогда не голосовала. И мои родители тоже.

Они расспрашивали ее о положении женщин в Марокко, интересовались, знают ли в ее стране Симону де Бовуар. Аиша ответила, что никогда прежде о ней не слышала.

Они прощали ей, что она совершенно не разбирается в политической теории, что непонимающе таращит глаза, когда они рассуждают об историческом материализме. Аиша была робкой и некультурной. Однажды она призналась, что ни разу не участвовала в демонстрации и что у нее дома не читают газет. Во время дискуссий о классовой борьбе, о противостоянии империализму, о войне во Вьетнаме она чувствовала себя не в своей тарелке и молилась, чтобы никто не спросил ее мнения. Девушки посмеивались над Аишей, потому что любой пустяк заставлял ее краснеть, и она прикусывала щеки изнутри, когда кто-нибудь заговаривал о сексе и контрацепции. Для этих молодых людей Аиша была выше теории: она была грядущей революцией. Живым свидетельством того, что можно изменить свое общественное положение и, получив образование, добиться освобождения. Однажды Давид с друзьями притащили ее в кафе у подножия собора. Жозеф, парень в брюках цвета хаки и американской рубашке, пожелал узнать мнение Аиши о независимости Алжира и марокканцах, приехавших работать на заводах в департаменте Нор. Все смолкли в ожидании ее ответа. Аиша струхнула. Она решила, что ее сейчас будут в чем-то обвинять, что все сговорились против нее и сейчас разделаются с ней прилюдно, в этом шумном кафе, где они заставили ее заказать себе пиво. Она пролепетала, что ничего об этом не знает. Потом срывающимся голоском добавила, что не имеет ничего общего с этими марокканцами. Посмотрела на часы и сказала, что, к сожалению, вынуждена их покинуть. Ей надо заниматься.

На медицинском факультете ее считали блестящей студенткой, лучшей из лучших, а потому она, будучи достойной дочерью своего отца, опасалась зависти окружающих. Сокурсники смеялись над ней, над ее испуганным выражением лица, над тем, как она, зажав под мышкой книги, сломя голову носилась по коридорам, и волосы у нее стояли дыбом. Ее считали зажатой, пугливой, слишком почтительной по отношению к преподавателям и их авторитету. Во время лекций она была так сосредоточенна, что казалось, никого вокруг не замечала. Она грызла ручку и выплевывала кусочки пластика в ладонь. Часто у нее на губах оставались чернильные пятнышки. Но больше всего ее товарищей раздражала ее привычка выдергивать у себя волоски вокруг лба. Она делала это неосознанно, и к концу лекции весь ее стол был усыпан волосами.

Аишу интересовала только медицина. Ее нисколько не волновали ни палестино-израильский конфликт, ни судьба де Голля, ни положение негров в Америке. Ее завораживали, приводили в состояние экзальтации только невероятные процессы в человеческом организме. К примеру, тот факт, что вся поглощенная нами еда усваивается и каждая ее составляющая направляется именно туда, куда нужно. Ее потрясало упорство и хитроумие болезней, проникавших в здоровое тело с четко намеченной целью – уничтожить его. Она читала в газетах только научные статьи, ее живо заинтересовало сообщение о пересадке сердца, сделанной в Южной Африке. Она обладала исключительной памятью, Давид, когда работал с ней, то и дело повторял:

– Я не поспеваю за тобой, ты слишком быстро соображаешь.

Давида поражало ее умение сосредоточиться, легкость, с какой она изучала различные клинические случаи. Однажды, когда они выходили из библиотеки, он спросил, откуда у нее взялась такая страсть к медицине. Аиша засунула руки в карманы куртки и, задумавшись на несколько секунд, ответила:

– В отличие от твоих друзей, я не верю, что можно изменить мир. Но можно лечить болезни, а это уже кое-что.

Майские события 1968 года остались для нее непонятными. Всю весну она готовилась к экзаменам так же серьезно, как обычно, днями и ночами пропадала в больнице, где взваливала на себя все, что ей предлагали. Она, конечно, что-то почувствовала – какие-то изменения, какое-то движение. Однажды ей даже протянули листовку, она взяла ее с робкой улыбкой, потом выбросила в урну около дома. У нее возникло ощущение, будто вокруг нее идет подготовка к невероятно масштабному празднеству, разнузданному веселью, в котором она не могла принять участие. Давид и его друзья привели ее к зданию филологического факультета, где тысячи студентов сидели прямо на лужайках. Какой-то юноша выкрикивал в мегафон призывы к восстанию. Она поразилась тому, как свободно могут говорить люди, ведь ей с детства внушали, что нужно соблюдать осторожность. Она смотрела на девушек в коротких юбках и гольфах, в блузках, под которыми вздрагивали груди. Одна из подруг Давида сообщила, что несколько молодежных компаний, вероятно, в этот момент уже едут на автобусах в Катманду, чтобы погрузиться в опиумные облака. Аиша ни при каких обстоятельствах не могла бы оказаться среди них. Мегафон переходил из рук в руки, и Аише стало скучно. Она считала, что друзья Давида истеричны, склонны впадать в крайности, а порой просто смешны, но не посмела бы ему это сказать. Все эти высокие слова, эти красивые теории, по ее мнению, были напрочь лишены смысла. Откуда в них такая истовость? Где они набрались этого восторженного идеализма? А главное, почему в них нет страха? Она вспомнила одно арабское выражение, которое часто цитировал ее отец: «Если Всевышний желает наказать муравья, он дает ему крылья». Аиша и была муравьем, старательным и трудолюбивым. И не испытывала ни малейшего желания летать.

Накануне отъезда на ферму Аиша отправилась в парикмахерскую в центре Страсбурга. Она жила в городе четыре года и по пути в университет тысячу раз проходила мимо витрины этого роскошного салона. Она часто смотрела на женщин, сидевших в белых кожаных креслах, с полосками фольги или огромными голубыми бигуди в волосах. Она воображала себя одной из этих клиенток, держащих голову под сушуаром и листающих глянцевый журнал пальчиками с идеальным маникюром. Но что-то вечно мешало ей туда зайти. То денег не хватало, то не хотелось потом обвинять себя в тщеславии, потратив драгоценное время не на учебу, а на поход в парикмахерскую. Но экзамены отменили, и она сэкономила достаточно денег, чтобы купить билет на самолет и сделать новую прическу. Она представила себе реакцию матери, когда та увидит дочь с красивыми длинными волосами, прямыми, как у Франсуаз Арди. И вошла в салон.

Аиша ждала у стойки, за которой никого не было. Мастерицы торопливо проходили мимо нее с таким озабоченным видом, словно собирались не причесывать клиенток, а оперировать тяжелого пациента. Иногда они косились на нее, и взгляд их как будто говорил: «И на что она, интересно, надеется?» Аиша чуть было не ушла. Никто не предложил взять у нее пальто, и она начала потеть, стоя в натопленном помещении у входа. Наконец на нее обратила внимание хозяйка салона, высокая эльзаска, белокурая и пухлая. Твидовое платье обрисовывало ее пышные формы, а на веснушчатых руках с толстыми запястьями звенели золотые браслеты.

– Чем могу вам помочь, мадемуазель?

Аиша не ответила. Она уставилась на зубы парикмахерши, на которых виднелись следы перламутровой губной помады. Потом заметила небольшую припухлость в области щитовидной железы: такая встречается у некоторых видов птиц. «Надо бы ей показаться специалисту», – подумала девушка.

– Ну так что? – раздраженно спросила хозяйка.

Аиша, запинаясь, проговорила:

– Я по поводу волос. Хочу выпрямить. Чтобы были как у Франсуаз Арди.

Парикмахерша подняла брови и подперла щеку рукой, скорбно воззрившись на открывшуюся ей печальную картину. Протянула руку, звякнув браслетами, и с легким отвращением потрогала волосы Аиши.

– Обычно мы за такое не беремся, – протянула она и, ухватив тонкую прядку, потерла ее между пальцами. Волосы зашуршали, как сухие листья, когда их растирают в порошок. Потом скомандовала: – Следуйте за мной.

Аиша направилась в глубину салона. Там пахло аммиаком и лаком для ногтей. Какая-то женщина с седой шевелюрой препиралась с мастерицей:

– Вам что, жалко лака?

Ее прическа была прочно закреплена, вся до последнего волоска, и напоминала старый парик, выставленный в витрине. Дама могла бы пройти через центр торнадо, и ни одна прядь не выбилась бы из общей массы.

– Добавьте еще лака! – упорствовала она, и молодой парикмахерше пришлось уступить.

Хозяйка оставила Аишу около емкостей с шампунями. На стенах висели большие зеркала, и всякий раз, поворачиваясь, Аиша видела свое отражение, не вполне узнавая себя. Она не могла поверить в то, что эти огромные, удивленно вытаращенные глаза, эти губы, приоткрывавшиеся в улыбке и обнажавшие немного длинноватые зубы, – все это принадлежит ей. Она не могла поверить в то, что красива, и отвергала любые виды кокетства, к коим прибегали девушки ее возраста. Она не красилась, не носила украшений, не собирала волосы в эффектный пучок. Нет, когда ей вдруг приходила в голову мысль что-нибудь сделать – «привести себя в порядок», как говорила мать, – она действовала импульсивно. Однажды в порыве ярости она решила выпрямить волосы с помощью утюга. Она положила щеку на гладильную доску и прижала утюгом свои курчавые волосы. Пошел дым, в воздухе запахло паленым мясом. Концы волос обуглились, к тому же Аиша обожгла висок. В другой раз, почитав женский журнал, она одним махом сбрила себе брови. Потом пыталась их нарисовать черным карандашом, но ей ни разу не удалось сделать их симметричными. Сейчас, сидя перед зеркалом в безжалостном свете неоновых ламп, она разглядела, что одна бровь получилась шире другой и что черная краска потекла и попала на веко. Пока она ждала, у нее в памяти одно за другим возникали прозвища, которыми ее награждали одноклассницы. Паршивая овца. Пудель. Намокшая петарда. Облезлый лев. Они звали ее негритоской, магрибушей, растрепой. Ждать ей пришлось долго. Парикмахерши толкали ее, проходя мимо с мисками краски для волос, которые они несли в руках, обтянутых бежевыми пластиковыми перчатками. Аиша мешала им, она сидела в проходе и опасалась, что все чувствуют исходящий от нее резкий запах пота. Она не сомневалась, что клиентки под греющими колпаками шушукаются, обсуждают ее, смеются над ее всклокоченной гривой. Круглолицая девушка со скучающим взглядом посадила ее перед белой эмалированной раковиной. Аиша подумала: «На что я готова ради того, чтобы у меня были такие же волосы, как у нее?» Гладкие, послушные волосы, которые можно пропустить между пальцами. Парикмахерша грубо воткнула расческу в волосы Аиши. Она говорила по-эльзасски и пересмеивалась со своими коллегами и клиентками. Она так сильно драла волосы, что Аиша не выдержала и громко вскрикнула.

– Ну-ну, такую гриву – как ее расчесать-то? Это не так просто, – пробурчала мастерица. Потом крикнула: – Мари-Жозе, дай мне большую редкую расческу!

Она спрятала нос в сгибе локтя, а другую руку погрузила в большую красную банку. Она намазала этим кремом голову и корни волос Аиши. Через несколько минут кожа начала страшно чесаться, и Аише пришлось подсунуть руки под себя, чтобы не запустить пальцы в волосы и не расчесать голову в кровь. По щекам у нее текли слезы, она озиралась с отчаянным видом, и хозяйка, увидев ее, воскликнула:

– А ты как думала? Ради красоты стоит потерпеть!

Во время полета Аиша не касалась головой спинки кресла. Все три часа в самолете она сидела, опустив глаза и наклонившись вперед, чтобы не испортить прическу. Она с трудом сдерживалась, чтобы не потрогать волосы, не накрутить прядь на указательный палец, как часто делала, когда занималась или мечтала. Она ощущала на шее, на щеках мягкое касание длинных прямых волос. И не могла опомниться от изумления.

Аиша приземлилась в Рабате вскоре после полудня. Медленно спустилась по ступенькам, ведущим к зданию аэропорта. От яркого света у нее закружилась голова. Она подняла глаза и заметила на крыше, за красными буквами аэропорт рабат, крошечные фигурки: они мельтешили, размахивали руками, старались рассмотреть прибывших пассажиров. В зале прилета царила страшная суматоха. Служащие метались туда-сюда, выкрикивая какие-то указания, которых никто не выполнял. Носильщики прикатывали тележки с багажом и раздавали его пассажирам, полицейские проверяли паспорта, таможенники открывали чемоданы и, ничуть не смущаясь, перетряхивали журналы и вываливали прямо на пол женские трусики и бюстгальтеры. Аиша смотрела сквозь стекло, отделявшее путешественников от ожидавших их родных. Среди малышей с плюшевыми медведями, густо накрашенных женщин и водителей в джеллабах она заметила отца. На нем были солнцезащитные очки с такими темными стеклами, что они полностью скрывали глаза. Ее удивила его элегантность: он был в светло-коричневом свитере с высоким горлом и кожаной куртке, судя по всему, совсем новой. Его волосы поседели, он отпустил усы. Заложив руки за спину, он усердно разглядывал плитки на полу: ему явно не нравилось находиться в этой суетливой толпе. У него был отсутствующий, потерянный вид, так хорошо ей знакомый. Это действительно был он, ее отец, молчаливый хищник, способный на самую дикую ласку и самый несправедливый гнев. В волнении она сделала несколько шагов в сторону от очереди, чтобы не смешиваться с другими пассажирами, за которыми стояла. Амин снял темные очки и несколько секунд смотрел на нее. Приподнял брови, пройдясь взглядом по коротенькой юбке и коричневым кожаным сапогам до колена. На ней была оранжевая виниловая куртка и большие дымчатые очки, как у певиц на фотографиях из глянцевых журналов. Она решила, что он узнал, увидел ее, свою дочь, и поэтому очнулся. Подумала, что в порыве любви к ней, не в силах унять волнение, он растолкал людей, раздвинул толпу и подошел вплотную к стеклу. Он сдержанно помахал правой рукой, подняв ее к плечу, и улыбнулся. Она остановила взгляд на его белых зубах и все поняла. Он смотрел не на нее. И не ей послал неотразимую улыбку. Он улыбался другой женщине, незнакомке, которую находил красивой и желанной, которая хоть немного скрасила ему скучную повинность – встречать дочь. Наверное, он ждал, что к нему выйдет робкий невзрачный подросток, каким Аиша была прежде. И что эти длинные и стройные, обнаженные ноги никак не могут быть ногами его дочки. Аиша положила ладонь на макушку, погладила волосы. Вот почему он ее не узнал. Во всем виноваты прямые блестящие волосы до пояса. Эти проклятые волосы, как у Франсуаз Арди.

Аиша вышла из очереди. Приблизилась к стеклу и сняла очки. Амин по-прежнему смотрел на нее и на секунду подумал, что девушка, вероятно, хочет познакомиться, назначить свидание, дать номер телефона. Но внезапно его лицо изменилось. Улыбка потухла, взгляд помрачнел, губы задрожали. Такое выражение у него всегда появлялось перед приступом гнева, когда он выплескивал свою ярость и кричал. Он досадливо взмахнул рукой, словно говоря: «Вернись в очередь, дура». И постучал по циферблату часов: «Сколько можно ждать?» Аиша не нашла свое место в очереди, и ей пришлось снова встать в самый конец. Она взмокла в виниловой куртке, противно шуршавшей при каждом ее движении. Когда она снова посмотрела через стеклянную перегородку, отец уже исчез.

Аише пришлось ждать около часа, прежде чем она протянула паспорт полицейскому, пожелавшему ей приятного возвращения на родину. Она не смогла удержаться и оглянулась, не понимая, надеется ли обнаружить отца на прежнем месте или, наоборот, хочет, чтобы он испарился, и можно было бы сделать вид, будто ничего не произошло, и начать все с чистого листа. Она вышла из здания аэропорта. Носильщик вырвал у нее из рук чемодан, а она не посмела возразить. Когда появился отец, она вздрогнула. Она как ни в чем не бывало весело рассмеялась и бросилась ему на шею. Крепко обхватила руками, прижалась к нему, что означало: «Я тебя прощаю». Ей было стыдно, что она унизила его. Ей хотелось и дальше висеть у него на шее, давая понять, что она все та же маленькая девочка, но Амин освободился от ее рук и заплатил носильщику. По парковке слонялась группа мальчишек, приставая к туристам и предлагая донести их чемоданы, вызвать такси и даже помочь с гостиницей. Вскоре эти сорванцы в рваных одежках добрались и до Аиши, окружили ее и, грубо хохоча, стали отпускать сальные шуточки. Ей не нужно было видеть лицо отца, чтобы понять, что он взбешен.

Амин сел за руль и взял в рот сигарету. Наклоняясь к прикуривателю, бросил быстрый взгляд на ноги дочери:

– Что за нелепый наряд? Здесь тебе не Франция.

Аиша натянула юбку пониже, потом накрыла курткой голые коленки. За все время, пока они ехали на ферму, они обменялись всего двумя-тремя банальными фразами. Он спросил, все ли у нее в порядке с учебой. Она поинтересовалась, как идут дела на предприятии. Вспомнила, что здесь принято говорить о дожде, и осведомилась, шли ли дожди и довольны ли крестьяне. После этого разговор иссяк, и они замолчали. Время от времени Амин высовывал руку в окно и раздраженно махал другим водителям. На повороте он едва не опрокинул внезапно выехавшую с поля тележку, которую тащили осел и подросток. Амин резко затормозил и обругал мальчика. Назвал его невежей, скотиной, червяком.

– Все они одинаковы, будущие убийцы, – проворчал он и поднял стекло.

Аиша не отрываясь вглядывалась в пейзаж и, к своему удивлению, неожиданно почувствовала себя совершенно счастливой. Она подумала, что вернулась домой, что есть нечто приятное, нечто умиротворяющее в том, чтобы оказаться в окружении себе подобных. Она погрузилась в созерцание виноградников, рядов оливковых деревьев, росших посреди каменистой пустоши, на желтой сухой земле. У подножия холма Аиша заметила кладбище с побеленными известкой могильными камнями, между которыми росли бледно-зеленые кактусы-опунции, усеянные лопнувшими от жары плодами с блестящей желтой сердцевиной. Почти серая трава блестела на солнце, словно мех неведомого зверя. В отдалении вырисовывались очертания скромных домов; перед ними бегали куры и тощий пес. Аиша точно знала, как пахнут изнутри эти домишки, она часто бывала в них в детстве. Они пахли плесневелой землей и хлебной печью. О запахе она подумала и тогда, когда увидела впереди машину, куда набилась семья из восьми человек, устроившихся на коленях друг у друга. Маленький мальчик, стоявший на коленях матери, помахал Аише через заднее стекло. Она помахала ему в ответ.

Но чувство радости переполняло ее недолго. Когда они въехали в ворота фермы, ее охватило беспокойство. За четыре года многое изменилось. Ее удивило, как здесь стало шумно. Она различила рычание комбайна, стрекотание автоматических оросительных установок. Потом увидела у самого дома просторный бассейн с бортиком из рыжего кирпича, блестевшего на полуденном солнце. Аиша знала, что хозяйство стало приносить прибыль, что родители разбогатели. Тем не менее, когда она зашла в дом, ее удивила простоватая, скучная обстановка: вязанные крючком скатерти, вазы из поддельного хрусталя, синие велюровые диваны с горами подушек, так туго набитых мхом, что казалось, они вот-вот лопнут. Она двинулась вперед по коридору. На круглом одноногом столике стояли знакомые с детства вещицы: медный подсвечник, фарфоровая шкатулка, где Матильда хранила ключи, маленькая стеклянная вазочка, в которой увядала красная роза. Ей хотелось погладить эти вещи, хоть минутку подержать их в руках и поблагодарить за то, что они все еще здесь. Но до нее уже донесся резкий, нервный голос матери, дававшей распоряжения Тамо. Аиша прошла мимо гостиной, полюбовалась серией развешанных по стенам натюрмортов. Над камином висел огромный портрет Амина в костюме спаги. Лицо отца вышло не очень похожим, художник сгустил смуглый цвет лица и черноту глаз, неудачно подражая изображениям воинов кисти Эжена Делакруа. Но Аиша сразу поняла, что это отец: еще в детстве она видела фотографию, где Амин сидел верхом на белом боевом скакуне, накинув на голову капюшон бурнуса, и хорошо ее запомнила.

Матильда вышла из кухни. На ней был голубой фартук, она собрала волосы узлом. На правый глаз упала седая прядь. Матильда вытерла тряпкой мокрые руки. Бросилась к дочери, обняла, вдохнула ее запах и сказала:

– Дай я на тебя посмотрю.

Несколько секунд она всматривалась в лицо своего ребенка, разглядывала одежду, оранжевую куртку, которую Аиша держала в руке. Потом произнесла:

– Ты так изменилась. Я бы тебя не узнала.

В честь долгожданной встречи Матильда приготовила праздничный ужин. Хотя она так и не привыкла к марокканской кухне, за несколько дней она наготовила большой ассортимент традиционных закусок и тажинов, а в довершение всего – пастиллу[14] с начинкой из голубя, посыпанную корицей и сахарной пудрой. Сельма, Мурад и их дочка Сабах, жившие теперь в городе, приехали к аперитиву. Сабах исполнилось двенадцать лет. Глядя на них, Аиша с трудом могла поверить, что это мать и дочь, настолько они были не похожи друг на друга. Сабах не унаследовала ни прямых темно-каштановых волос Сельмы, ни ее дивного цвета лица. Это была худосочная девочка с крупными чертами лица и слишком густыми бровями. На ней была черная хлопковая юбка, из-под которой виднелись толстые щиколотки, покрытые темными волосками.

Пока Амин разливал шампанское, Сабах подошла к Мураду и прижалась к нему. Она обхватила рукой плечи отца и уткнулась носом в его затылок. Ни слова не говоря, он притянул ее к себе, посадил на колени и прошептал что-то на ухо, чтобы никто не слышал. Девочка кивнула и замерла, прижавшись щекой к плечу Мурада. Она звала его папой, и Мурад всякий раз невольно испытывал стыд, слыша это слово. У него было такое чувство, будто он ей лжет и пользуется ее простодушием, он боялся, что однажды она узнает правду. И будет ненавидеть его лютой ненавистью. Впрочем, кто еще мог претендовать на звание ее отца? Кто еще заслужил, чтобы его называли этим ласковым, теплым словом – «папа»? Без него она, скорее всего, не выжила бы. Он спас ей жизнь, взвалил на себя заботы о ней, оберегал от безумных выходок матери. Несколько недель после их свадьбы Сельма только и делала, что плакала. Целыми днями она лежала на боку, прижав ладонь к растущему животу. За слезами последовали приступы гнева, она вознамерилась бежать, угрожала покончить с собой. Сельма попыталась броситься под колеса грузовика. Она заявила, что выпьет яд, которым морили насекомых-вредителей. Она клялась, что воткнет вязальную спицу себе в живот. Потом малышка появилась на свет, но от этого ярость Сельмы не утихла. Напротив, плач ребенка сводил ее с ума, и она уходила гулять в поле, оставляя голодную девочку в гараже, где они тогда жили. Она бросала в лицо Мураду такие слова, что он, прошедший войну, лагерь для военнопленных и опасный путь дезертира, столбенел от ее жестокости. Она уверяла, что готова уморить ребенка голодом и подложить труп Матильде под дверь: «Тогда она узнает, что натворила». Мурад жил в постоянном страхе. Однажды, когда Сабах было два года, он среди дня бросил работу, хотя она была в самом разгаре, и как сумасшедший помчался на ферму. Там он увидел свою дочь. Она была одна. В серой рубашонке, с голыми ножками, она набирала в ладошки камни и развлекалась тем, что сосала их. «Папа!» – закричала девочка, и камни выпали из ее ладошек на землю.

Что он делает здесь, рядом с этими двумя женщинами? Что он делает здесь, в этой семье, где никто его не любит? Амин никогда не относился к нему как к зятю, ни даже как к другу. Амин стал важным господином, человеком респектабельным, который устраивает праздники у бассейна, в саду, украшенном фонариками. Он стал богатеем, праздновал Новый год с другими такими же богатеями и не боялся выставлять себя на посмешище, когда разгуливал в шляпе из золоченого картона, обвешанный серпантином и гроздьями липнущих к нему баб. Амин чуть не лопался от денег и гордости. Он стал шить костюмы на заказ, научился танцевать вальс и мамбо. Переспал с половиной города. После смерти Муилалы он несколько месяцев водил любовниц в родительский дом в квартале Беррима и занимался с ними сексом на покрытых плесенью кушетках. Иногда, думая, что никто его не видит, он сворачивал на край поля подсолнухов и мял груди чьей-нибудь оставшейся без присмотра жены. Однажды он возвращался пьяный после вечеринки, и его машина врезалась в ствол оливы. Он заявил:

– И вовсе я не был пьян, просто устал. Зевнул и на секунду прикрыл глаза.

Мураду все было ясно. Так же ясно, как то, что в этой стране человек никогда не бывает один. И, решив предостеречь Амина, сказал ему:

– Всегда найдется человек, который захочет знать, чем ты занимаешься.

Во время аперитива, пока радостная Матильда болтала без умолку, Аиша наблюдала за родственниками, за тем, как Тамо ходит на кухню и обратно, поднося блюда к столу. Аиша обратила внимание на то, что служанка немного хромает, и предложила помочь, но та отказалась. Аиша подумала, что между этим миром и миром Страсбурга, между жизнью здесь и жизнью там нет ничего общего. Эти две формы жизни никак не связаны между собой. Они существуют в параллельных измерениях и никак друг на друга не влияют. Аиша додумалась даже до того, что часть ее осталась там, в Страсбурге, и по-прежнему ведет привычную повседневную жизнь. Ее охватило ощущение нереальности. Она уже была не слишком уверена в том, что эти четыре года вообще были. Может, она вообще отсюда не уезжала. Может, ей все это приснилось.

Во время ужина Амин не присоединялся к общему хору похвал каждому блюду, появлявшемуся на столе. Он положил ладонь на спину Аиши – «Да хранит тебя Всевышний, дочка» – и попросил рассказать, каково это – быть первым врачом в семье. Аиша вообразила, будто отец простил ее, что неприятная сцена ее приезда уже улетучилась у него из памяти, и приступила к описанию своих подвигов. Начала со вскрытия трупов.

– Не надо! Только не за столом! – запротестовала Матильда.

Тогда Аиша заговорила о работе в клинике, о том, какими замечаниями сопровождал все ее действия руководитель стажировки. Она не упомянула о дружбе с Давидом, просто сказала, что у нее появились добрые друзья. Пока она говорила, Сельма и Селим не отрывали глаз от своих тарелок. Амин, похоже, это заметил и с еще большим пафосом стал говорить о том, как его радует дочь, такая волевая, такая серьезная:

– Все потому, что она порядочная девушка, которая не бегает за мальчиками и не ищет себе проблем. Не прогуливает учебу и не болтается без дела.

Аиша, продолжал он, не имеет ничего общего с этими коммунистами, с этими революционерами, ничего не понимающими в жизни и поставившими целью уничтожить наследие старших поколений. Он говорил сердито, но Аиша не поняла, что его слова адресованы сыну и сестре. Он подчеркивал независимость и успешность Аиши, чтобы побольнее уязвить Сельму. И вместо того, чтобы загладить несправедливость, старался еще больше ее подчеркнуть.

Как только ужин закончился, Сельма встала из-за стола. Никто не спросил, куда она собралась. Может, к дочери, а может, убирать посуду на кухне. Один Селим точно знал, где ее искать. Он проскользнул через гостиную, вышел на задний двор и поднялся на крышу. Сельма сидела на самом краю, болтала ногами в пустоте и ждала его.

Селим вынул из кармана две сигареты, одну протянул своей тетке. Именно она впервые дала ему покурить.

Тогда она еще жила на ферме, в убогом гараже, который перестроил Мурад. Селиму тогда было, наверное, лет восемь, он играл в саду и вдруг заметил свою тетку: она стояла, прислонившись к оштукатуренной стене, и пускала дым из носа. Сельма приложила палец к губам и заставила его поклясться, что он сохранит секрет. И чтобы скрепить этот договор против Амина и остальных мужчин, предложила:

– Хочешь попробовать?

Селим приложился губами к сигарете и втянул дым.

– Да ты как будто всю жизнь курил, – заметила она и рассмеялась.

Селим знал все ее тайники. Ребенком он играл в Мальчика-с-пальчик и отыскивал разбросанные по всему саду окурки с отпечатками ее карминно-красной помады. Он собрал целую коллекцию серых сигаретных пачек, на которых с трудом читалось загадочное название – «Маркиза».

Сельма закурила сигарету, и при свете зажигалки Селим рассмотрел ее лицо, ее досадливо нахмуренный лоб. Он сел рядом.

– Если бы отец меня увидел, точно бы убил.

Сельма издала резкий, злой смешок:

– Твой отец… Я ему как кость в горле.

Ее слова больно задели юношу. Они эхом отдавались у него в голове, множась до бесконечности. Несколько минут они молча сидели на крыше. Вдали виднелись городские огни. Снизу доносились голоса Тамо и Матильды. Селим догадался, что Сельма плачет.

– Зачем я приехала? Могла бы соврать, что мне нездоровится или что Сабах плохо себя чувствует. У нее и правда постоянно живот болит. Надо было найти предлог, чтобы остаться дома. Но Мурад начал бы настаивать. Сказал бы, что так нельзя, что это невежливо, что, в конце концов, благодаря им у нас есть кусок хлеба и крыша над головой. Нужно благословлять их за то, что они заботятся о нас и о девочке. Он говорит о твоем отце так, словно его лицо, а не лицо короля напечатано на банкнотах. Мурад послушен ему, как пес, как солдат, каким он всегда был и останется. А Матильда? Считает себя святой, тайком сует мне по праздникам конверт с деньгами и шепчет: «Это для малышки» или «Ты имеешь право себя побаловать». И улыбается, когда видит меня в новом платье. Ей ведь нравится думать, будто все, что я ношу, все, что я ем, даже воздух, которым я дышу, – все это у меня есть только по их милости. Однажды я перестану есть, перестану говорить, перестану дышать, пока не рухну на землю. Не шевельну больше ни рукой, ни ногой, не буду сопротивляться. Когда тебя кусает собака, не надо от нее отбиваться. Дернешься – и она вцепится еще сильнее. Здесь все так и устроено. Нужно подчиняться. Они твердят, что нет ничего превыше семьи. Ничего. Ни дать ни взять король с королевой в своем красивом доме. Но ты увидишь, в один прекрасный день я не выдержу, наберусь смелости и скажу им, что мне на них плевать, и пусть они сдохнут со своей ложью, со своим лицемерием, хорошими манерами и идеальной дочерью. Что она понимает в жизни, эта Аиша? Она же еще совсем соплячка! Глупая девчонка, которая смотрит на своего отца как на живого бога. Льстит и поклоняется ему. Но она не знает, каков он на самом деле. Или делает вид, что этого не помнит.

Сельма говорила шепотом, и Селиму показалось, что ей нет до него дела, что все это время она обращалась не к нему, а к себе самой. Видимо, она сама это заметила. Раздавила окурок, потребовала еще сигарету и продолжала:

– Спроси у сестры. Спроси у нее, помнит ли она ночь с револьвером. Он, наверное, все еще там, в той терракотовой вазе, что стоит в коридоре. Если не веришь мне, можешь проверить. Револьвер, из которого он хотел нас застрелить, – твою мать, сестру и меня. Он заявляет, что я была ленивой, что не проявляла старания в школе. Но правда состоит в том, что даже если бы я была такой же блестящей ученицей, как мисс Аиша, он все равно не разрешил бы мне уехать. Он ни за что не стал бы оплачивать мою учебу. Ну, и зачем тогда стараться? В твоем возрасте я хотела быть стюардессой. «Стюардессой? – сказал он. – Лучше уж сразу становись шлюхой». А мне всегда нравились самолеты. К тому же я влюбилась в летчика. Он возил меня на летное поле, объяснял, как работают приборы и механизмы, рассказывал, что это такое – летать. Мне хотелось отправиться в путешествие, уехать отсюда, стать самостоятельным человеком. Я верила, что у меня вся жизнь впереди.

Сельма всхлипнула. По ее щекам катились крупные слезы.

– Когда я забеременела, то попросила твою мать мне помочь. Святая Матильда. Она уверяла меня, что Драган согласен, что они все устроят. Никто ничего не узнает, и я смогу жить как ни в чем не бывало. Ты ведь понимаешь, о чем я говорю? Ты уже взрослый, наверняка все это знаешь. Каждый день я спрашивала у нее, когда же мы поедем в клинику, и она отвечала: «Скоро, очень скоро». А потом испугалась. Или решила отомстить. Или позавидовала. Как бы то ни было, она никуда меня не повезла. Твой отец пригласил адула[15], и меня выдали замуж за Мурада. И я родила ребенка в гараже, где воняло плесенью. Порой я думаю: лучше бы он тогда пустил в ход свой револьвер. Надо было ему меня убить.

Первые несколько дней Аиша спала. Матильду это начало беспокоить, она гадала, не заболела ли ее дочь.

– Ее как будто укусила муха цеце, – пожаловалась она Амину.

Как только Аиша принимала сидячее положение, на нее наваливалась страшная, необоримая усталость. Она засыпала утром прямо в гостиной или на садовом стуле. В разгар дня уходила к себе в комнату, закрывала ставни и спала до самого вечера, но это никак не мешало ей потом погрузиться в беспробудный ночной сон. Как будто все эти годы в Страсбурге она, словно героиня сказки, на которую наложил заклятье злой волшебник, не знала ни минуты покоя. А теперь чары развеялись, и она перестала противиться сну. Или, может, наоборот, это сейчас она во власти колдовства. Кто знает?

Прошла целая неделя, прежде чем она вышла из состояния летаргии и смогла насладиться первыми летними днями и красотой природы. По утрам она наблюдала, как плавает в бассейне брат: она могла часами любоваться его великолепным телом, смотреть, как он размеренными гребками преодолевает расстояние от одного бортика до другого. Селим с ней мало разговаривал. В конце июня ему предстояло сдавать экзамены на бакалавра, и настроение у него было хуже некуда. Аиша предложила помочь ему с подготовкой, но он сухо отказался, заявив, что это не проблема, он уже достаточно взрослый и в состоянии сам со всем разобраться. Ближе к вечеру Аиша надевала свои старые теннисные тапочки и уходила в поля, набив карманы камнями, чтобы отгонять бродячих собак. Она срывала с апельсиновых деревьев едва созревшие плоды; даже еще не понюхав их, не поднеся к губам, Аиша точно знала, каковы они на вкус. Она ложилась на траву и смотрела в небо, ярко-голубое, которое она видела во сне, живя в Эльзасе. Здесь небо было доступным, обнаженным, словно божественная длань сорвала с него все покровы, всё, что могло бы сделать его тусклым, блеклым. В вышине летали птицы, то по одной, то огромными стаями, ветки пальм и олив колебались от ветра, пробуждая в Аише мечты о грозе.

Несколько раз она приглашала Монетт провести с ней день. Подруга осталась в Мекнесе и работала теперь классной надзирательницей в лицее. Она завидовала Аише, что та вырвалась из их провинциального городка, завела новых друзей, получала профессию. Монетт жила с матерью в верхней части города. Мать так растолстела, что почти не выходила из дому и бесконечно жаловалась на варикоз и диабет, медленно сводивший ее в могилу. Когда подруги встретились, Монетт бросилась Аише на шею. Расцеловала ее и расхохоталась так радостно, что Аиша тоже не смогла удержаться от смеха. Четыре года в Страсбурге Аиша не вспоминала о Монетт, или почти не вспоминала. Смутный образ подруги витал где-то очень далеко, туманный, словно во сне. И вот Монетт стояла перед ней, светясь улыбкой, и Аиша поняла, до чего же она соскучилась по своей подруге.

А еще она подумала, что Монетт выглядит как взрослая женщина. Что она стала точно такой, какой Матильда хотела бы видеть Аишу. На Монетт было прямое платье до колен и туфли-лодочки с квадратным носком. Она носила прическу в стиле Брижит Бардо – с высоко начесанным, закрепленным множеством шпилек шиньоном, из-за которого ей приходилось держать спину очень прямо. В Монетт не осталось ничего от прежней дерзкой и нескладной девчонки, думавшей только о том, как бы унизить взрослых, поставить их в нелепое положение. Отныне она вела себя как светская дама. Обращаясь к Матильде, выразила восхищение домом, отметила, с каким вкусом подобрана обивка диванов и как изящны стеклянные фигурки животных, которые Матильда зачем-то стала коллекционировать.

Матильде было приятно присутствие Монетт. Когда девушки лежали у бассейна и загорали, она приносила им лимонад, и Аише начинало казаться, будто она туристка и проводит отпуск в каком-нибудь отеле. Мать вела себя с ней крайне предупредительно, и это ее смущало. Убирая со стола, Матильда наотрез отказывалась от помощи дочери. Она говорила:

– Сиди, сиди, ты ведь очень устала.

Аиша уже не чувствовала себя здесь как раньше. Этот дом, где она выросла, казался ей чужим, а его стены, новая мебель, новые картины смотрели на нее враждебно. Ей не хватало прежней свободы, ее тихой комнатушки, крошечной, как у прислуги. Здесь у нее возникло ощущение, что ее превратили в маленькую девочку, и это бесправие ее раздражало.

По утрам Матильда входила к ней в комнату. Раздвигала занавески и целовала Аишу, как в старые времена, когда нужно было собираться в школу. Мать заставляла ее есть, гулять на свежем воздухе, напоминала, как опасно находиться на солнце, вызывающем мигрени, как вреден пустынный ветер шерги, иссушающий дыхательные пути. Аише хотелось сказать ей, что все это зыбкие теории, не подтвержденные научными исследованиями. Но она промолчала. В конце июня, когда в лицее шли экзамены и Монетт была занята, Аиша предложила матери помочь ей в амбулатории, перед которой каждое утро выстраивалась длинная очередь. Матильда согласилась, впрочем, без энтузиазма. Когда Аиша была маленькой, Матильда называла ее своей медсестрой и позволяла обрабатывать раны и накладывать повязки. Поручала дочери разрезать маленькими ножничками блистеры таблеток, но лекарства крестьянкам всегда выдавала сама, словно священник, оделяющий прихожан святыми дарами. Она выслушивала откровенные признания, спокойно и властно заставляла пациентов побороть стыдливость и расстегнуть халат либо спустить штаны. Со временем она уверовала в свою мнимую ученость, как служители церкви верят в собственные завлекательные истории.

Матильда, приехавшая в Марокко в 1946 году, кичилась тем, что она единственная женщина в семье, получившая приличное образование. Она хвасталась, что читает романы, говорит на нескольких языках, умеет играть на фортепьяно. Поначалу она страшно гордилась успехами дочери и похвалами ее учительниц-монахинь в школе. Потом с тоской ждала того дня, когда Аиша обгонит ее в знаниях. Ведь тогда Матильда будет разоблачена. Ее дитя поймет, что мать – всего лишь самозванка, которая не знает ровным счетом ничего или, по крайней мере, знает лишь самую малость. Когда Аиша поступила в лицей, выяснилось, что мать не в состоянии помогать ей с домашними заданиями. Цифры у нее перед глазами превращались в бесформенную мешанину, лишенную всякого смысла. Уроки истории, географии и философии – этот предмет был самым ужасным – казались ей совершенно непонятными, и она недоумевала, как детишки в таком возрасте могут усваивать столько знаний сразу. Она боялась вопросов дочери и ее взгляда, обращенного к ней. Сидя за письменным столом и положив ладони на книгу, Аиша поднимала на мать огромные черные глаза, а та ничего не могла ей сказать.

Матильда нисколько не сомневалась, что не без ее участия Аиша выбрала профессию врача. Именно она развила в ней склонность лечить людей, позволила, несмотря на детский возраст, читать медицинские журналы, которые давал ей Драган. Но теперь Аиша превзошла ее. Она обладала обширными, неоспоримыми знаниями. Худенькая робкая девушка двадцати одного года теперь взяла власть в свои руки, и это было унизительно для ее матери. Амбулатория, видимо, показалась Аише убогой. Наверное, она разглядывала стены в надежде найти на них, как в кабинете Драгана, рамочку с дипломом какого-нибудь заграничного университета, который давал бы право ее матери распоряжаться жизнями других людей.

Однажды утром Аиша явилась в амбулаторию в просторных джинсах и старых теннисных туфлях. Проконсультировала нескольких пришедших на прием больных. По поводу одного сказала:

– Ему надо к дантисту. Температуру дает больной зуб. А мы помочь не сможем.

Она подняла на смех снадобья, которые прописывала ее мать. Теплая вода с солью при вывихе. Отвар имбиря от боли в горле. Полная ложка кумина от поноса и рвоты. В ее присутствии Матильда не осмеливалась ставить диагноз. Она полностью потеряла уверенность в себе, сомневалась в каждом своем действии, то и дело оглядывалась на дочь в поисках одобрения. Аиша, суровая и сосредоточенная, хладнокровно переносила попытки пациентов погладить ее и поцеловать.

– Как она повзрослела! Благословен Аллах! Tbarkallah! Да хранит ее Всевышний! – говорили люди Матильде.

Они, неграмотные крестьяне, выражали благоговейный восторг перед этой образованной девушкой. Аиша укрылась от них в туалете. Моя руки, увидела, как ее мать выдвинула ящик, достала несколько купюр и сунула их в руку одной из крестьянок.

– Да благословит тебя Всевышний! – прошептала Матильда. – Да хранит он твоих детей.

Однажды вечером в начале августа, когда семейство, расположившись у бассейна, наслаждалось аперитивом, прибежал один из работников и сказал, что ему нужно видеть хозяина или его жену. Он сообщил Тамо, что дело очень срочное, но ничего больше добавить не пожелал, и служанка, сгорая от любопытства, отправилась звать господ. Вскоре появились Матильда и Амин. Работник мялся, не решаясь заговорить. Для начала осведомился, как идут дела в хозяйском семействе: «Здоров ли твой сын? А дочь? А сестра?» – потом рассыпался в извинениях, пробормотал, что не хотел их беспокоить, тем более в такой поздний час, и ему очень неудобно. Амин, которому витиеватые приветствия действовали на нервы, грубо его перебил:

– Ближе к делу!

Работник сглотнул слюну и рассказал, что два дня назад в дуар пришла девушка.

– По моему разумению, она пропащая, – сообщил он.

Никто не знал, откуда она пришла, но она была беременна, уже на сносях, и наотрез отказывалась сказать, кто она и где ее деревня. Работник перестал наконец стесняться и продолжил по-берберски:

– Нам своих проблем хватает. Я сказал им, что ее нужно прогнать, что у нас из-за нее будут одни неприятности. Знаем мы таких девушек! Она плачет, умоляет, и остальные женщины ее жалеют. Говорят, надо с ней обращаться помягче и, если мы позаботимся о ней, она в конце концов признается, кто отец ребенка и как она здесь очутилась. Вот так и случилось, что сейчас она у меня дома и еще с ночи все время кричит, прямо надрывается. И корчится от боли. К ней привели повитуху, но та говорит, что ребенок не хочет выходить наружу. Что это дитя позора и оно убьет свою мать. Вот что я вам скажу, хозяин: чужой ублюдок под моей крышей – это еще ничего, но только бы не труп этой девочки. Потому-то я и подумал, что вы, может, приедете, вы и мадам Матильда. Нельзя же ее бросить. Оставить умирать в моем доме.

Матильда взяла его за руку:

– Ты правильно сделал. Нельзя все так оставить. Сейчас мы возьмем машину, и я поеду с тобой.

Она подошла к большому деревянному шкафу, где хранились лекарства для амбулатории, и стала швырять в сумку флакон бетадина, бинты и салфетки, большие ножницы. Амин, во время рассказа работника стоявший опустив голову и скрестив руки на груди, остановил ее: – Нет, поедет Аиша. В конце концов, она же врач. Я поеду с ней. И речи быть не может о том, чтобы она отправилась в дуар одна, уже ночь на дворе. – Он поднялся на террасу и, как в старые добрые времена, когда служил офицером в колониальной армии, громко скомандовал: – Аиша, одевайся и иди сюда! Да поживей!

Когда они сели в машину, Матильда положила на колени Аиши маленькую сумку с медикаментами. Потом, пока сгущались сумерки и небо приобретало чернильный оттенок, долго смотрела им вслед. Они ехали в дуар, и всю дорогу Аиша твердила, что никогда этого не делала, что она, собственно говоря, еще не врач и что возлагать на нее такую ответственность – полное безрассудство. Ноги у нее дрожали, ее тошнило. Все плыло у нее перед глазами, она ничего не слышала, ничего не соображала, ее рассудок заволокло густым туманом.

– Ты считаешь, лучше бы этим занялась мать? – осведомился Амин, и Аиша пожала плечами.

В лучах фар они заметили первые домики деревни и скопление людей у одного из них. Женщины в джеллабах и цветных платках шлепали себя по щекам и жалобно подвывали. Некоторые мужчины сидели на корточках, другие нервно вышагивали взад-вперед, заложив руки за спину или сжимая в пальцах сигарету. А дети, воспользовавшись тем, что взрослым не до них, пошли в атаку на стаю отощавших, похожих на призраков собак, швыряясь в них увесистыми камнями и стараясь подбить. Жители деревни бросились навстречу Амину и Аише. Осыпали их благословениями, целовали их плечи и руки. Кожа крестьян пропахла кумином и древесным углем. Одна из женщин проводила Аишу в темную комнату с земляным полом. Едва теплящаяся керосиновая лампа в углу отбрасывала на стену тревожные тени. Там, вытянувшись на одеяле, стонала молодая женщина. Аиша вышла и, стоя на пороге, сказала Амину:

– Мне нужен свет. Я не смогу ей помочь, если ничего не буду видеть.

Амин пошел за двумя карманными фонарями, которые всегда возил в багажнике. Аиша крутилась на месте, заламывая руки, и в какой-то момент уже хотела сбежать, помчаться через поля, окутанные тьмой. Но Амин зажег фонари и направил световые пучки в лицо дочери:

– Что еще тебе нужно?

Она сказала, что еще нужно вскипятить воду, что ей нужно вымыть руки. Амин указал пальцем на двух женщин и велел:

– Будете делать все, что скажет доктор. Понятно?

Одна из крестьянок пошла кипятить воду, другая взяла фонари и направила их на роженицу. Аиша обнаружила, что той от силы шестнадцать-семнадцать лет. Ее лицо, залитое потом и сморщенное от боли, было мертвенно-бледным. Плосколицая, узкоглазая, она словно пришла не из какой-нибудь соседней деревни, а из дальних монгольских степей. Аиша села на корточки и погладила ее виски, ее слипшиеся от пота волосы.

– Все у нас получится, – произнесла она. – Все получится.

Она осторожно подняла халат молодой женщины, взглянула на ее голый живот. Ощупала его, то и дело поднимая голову и приказывая помощнице правильно держать фонарь. Потом она опустилась на пол между ног роженицы и раздвинула их. Сосредоточившись насколько возможно, она постаралась вспомнить лекции по акушерству. Властным голосом приказала всем замолчать. Ее отвлекали доносившиеся снаружи обрывки разговоров. Она накричала и на двух своих помощниц, стенания которых напоминали назойливое жужжание насекомых. Они монотонно бормотали: «Ya Latif, ya Latif»[16] – и без конца всхлипывали.

Аиша просунула руку во влагалище женщины. Шейка матки была мягкая, растянутая. Схватки продолжались уже несколько часов, но без всякого результата, они только измотали женщину. Нужно было ускорить роды. Это был единственный способ избавить несчастную от лишних страданий. Аиша порылась в сумке, которую дала ей Матильда. Не нашла в ней ничего подходящего и огляделась по сторонам.

– Мне нужно что-нибудь маленькое, с острием. Ты понимаешь, что я тебе говорю? – проговорила Аиша.

Ей было трудно подбирать арабские слова, и это ее раздражало. Она вышла из дома и позвала отца:

– Скажи им, чтобы нашли и принесли что-нибудь небольшое, с острым кончиком, чтобы я могла ввести это внутрь тела женщины. Я должна проткнуть плодный пузырь.

В темноте Аиша не могла видеть лица Амина, на котором расцвела горделивая улыбка. Крестьяне засуетились. Они отправились копаться в своих скудных пожитках, и вскоре одна из женщин с победоносным видом примчалась, держа в руке вилку. Аиша схватила ее. Опустила вилку в кипящую воду, потом облила ее бетадином и медленно, точными, рассчитанными движениями ввела столовый прибор во влагалище роженицы. Повисла тишина. Благоговейная, гнетущая тишина. Потом пациентка коротко вскрикнула, удивленно и как будто с облегчением. По ее ляжкам потекла прозрачная жидкость с чуть заметными ниточками крови.

– Теперь тебе станет полегче, – сказала Аиша.

Она наклонилась к самому лицу молодой женщины и поцеловала ее под возмущенными взглядами двух берберок. Тогда пациентка, с трудом разлепив ссохшиеся губы, прошептала:

– Помоги мне.

Аиша улыбнулась:

– Ну конечно, я помогу тебе.

Но юная женщина повторила:

– Помоги мне. Помоги, сделай так, чтобы у меня больше никогда не было детей.

Ближе к утру она родила мертвого мальчика.

Вернувшись на рассвете, Аиша приняла обжигающе горячий душ и отключилась. Она проспала все утро и половину дня. Ей снилось, что она купается в бассейне, и его прозрачная голубая вода превращается в околоплодные воды, и она барахтается в этой теплой жидкости. Очнулась посреди кошмара: ее разбудила Матильда. Она трясла ее за плечо, приговаривая:

– Вставай, к тебе Монетт приехала. Приглашает тебя сходить с ней в кино.

Аиша выползла из кровати. Оделась, хотя ей не хотелось ни идти куда-то, ни даже просто разговаривать. Взялась было приводить в порядок волосы, но бросила. Вошла в гостиную, бледная, с темными кругами под глазами.

– Мне уже поведали про твои подвиги! – воскликнула ее подруга.

Аиша нервно улыбнулась. Матильда попросила Монетт поделиться свежими мекнесскими сплетнями.

– Эта девочка все про всех знает! – воскликнула она.

Монетт рассказала несколько историй о том, кто с кем спит, кто с кем разводится, Аишу они совершенно не заинтересовали. Она медленно пила кофе, восстанавливая в памяти, минута за минутой, события прошлой ночи. Она снова увидела лицо молодой женщины и синюшное, безжизненное тело ребенка, которого та произвела на свет. Аиша подумала, что мужчины из дуара, скорее всего, едва рассвело, выкопали могилу и похоронили труп. Маленькую ямку, узкую и неглубокую. Эта смерть устраивала всех. Она очищала от позора и бесчестия, а потому была благословением. Надо было бы туда сходить, подумала Аиша. Осмотреть пациентку, убедиться, что у нее нет кровотечения, что она поправляется. Но она не сомневалась в том, что ее присутствие там нежелательно, что все обитатели деревни постараются сделать вид, будто ничего не произошло. Словно этой ночи вообще не было. Девушку, наверное, уже выпроводили и оставили на дороге, не обращая внимания на то, что у нее нет сил, а живот еще тяжелый и дряблый и ей приходится поддерживать его рукой, чтобы хоть как-то переставлять ноги. Аише совсем не хотелось идти в кино. Но еще меньше хотелось оставаться дома, терпеть расспросы родителей и мрачное молчание брата.

Монетт взглянула на изящные золотые часики с овальным циферблатом, украшавшие ее запястье:

– Нам пора идти, иначе около кинотеатра не останется места, чтобы припарковать машину.

Аиша услышала свой голос, произнесший «хорошо», и покорно, как заводная кукла, пошла за подругой, выслушивая на ходу наставления Матильды относительно алкоголя, молодых людей и лихачей на дорогах. Монетт абсолютно невозмутимо повторяла: «Да-да, конечно!» – и потихоньку тащила Аишу к машине.

Усевшись за руль, Монетт испустила вздох облегчения:

– Наконец-то мы одни! Думала, она никогда нас не отпустит.

Матильда, стоя на ступенях крыльца, подавала им какие-то знаки руками, фигура ее постепенно уменьшалась, пока совсем не исчезла из виду. Автомобиль повернул на узкую грунтовую дорогу, пересекавшую земли фермы. Ветки олив стучали в ветровое стекло, и этот шум напомнил Аише дорогу в школу холодным зимним утром. Справа от дороги в огромных теплицах сидели на корточках работницы. Под сводом из пленки среди зеленых кустиков виднелось множество женских фигур в темной одежде. Слева тянулись бывшие стойла, переоборудованные в ангары для техники. В кабине одного из тракторов спал ребенок, уткнувшись носом в руль.

– Опасность миновала. Можете вылезать, – объявила Монетт.

Аиша изумленно уставилась на нее, потом обернулась и увидела на заднем сиденье двух свернувшихся калачиком мужчин.

– Ты же сказала, это займет всего пару минут! Разумеется, тебе на нас наплевать. Теперь у меня неделю будет спину ломить!

Мужчина лет сорока осторожно распрямил ноги. Повертел головой вправо-влево, потянулся. Загорелый, с темными, коротко стриженными волосами и крепкой шеей, он походил на Кэри Гранта. На левом запястье он носил золотую цепочку: Аиша рассмотрела ее вблизи, когда мужчина положил руку на шею Монетт и погладил ее. В зеркале заднего вида Аиша попыталась разглядеть молодого человека, сидевшего у нее за спиной и молчавшего как рыба. Но лица не увидела, только копну черных волос и взлохмаченную бороду. Он сидел лицом к окошку и, казалось, был поглощен созерцанием пейзажа.

– Это все твое?

Аиша не поняла, что он обращается к ней.

– Это твоя ферма, да?

– Это ферма моего отца.

– А, того самого, который не должен нас видеть. Он что, очень страшный?

– Он просто мой отец, и все.

– А ферма эта, она очень большая?

– Не знаю.

По обочине шагали двое мужчин. Два работника в резиновых сапогах и шерстяных свитерах с дырками на локтях и у ворота. Когда машина проезжала мимо них, они подняли головы и поприветствовали Аишу, приложив руку к сердцу. Ей стало стыдно. Так же стыдно, как при виде огромного, недавно появившегося указателя на въезде, на котором большими синими буквами было написано: «Поместье Бельхадж».

– Твой отец поселенец?

– А вот и нет! Он марокканец, и эта земля принадлежит ему.

– Марокканец он или нет, это все равно. Твой отец мало чем отличается от русских помещиков, владевших рабами. Вы живете как европейцы, вы богаты. Необязательно быть поселенцем, чтобы относиться к людям как к дикарям.

– Что за ерунда?

Монетт расхохоталась и воскликнула:

– Аиша, позволь представить тебе Карла Маркса. А это Анри, – добавила она, нежно поглаживая пальцы своего любовника. – Они сделали мне сюрприз – приехали со мной повидаться. Я не знала, что с ними делать. Не могла же я их оставить с матерью. Сейчас попытаемся найти им отель.

Пока они ехали, Монетт рассказала, что Анри живет в Касабланке и преподает экономику, а Маркс – его студент. Они познакомились два года назад, на концерте Жака Бреля в кинотеатре «Риф де Мекнес». Анри иногда перебивал ее, делал какое-нибудь забавное уточнение или добавлял подробность, которую она забыла. Например, что она была в голубом платье и расплакалась, как только Брель запел Ces gens-là. В тот вечер, после концерта, они пошли в отель «Трансатлантик» и увидели, да, собственными глазами увидели Жака Бреля: он пил пиво в баре и смотрел куда-то в пространство, положив на стойку печальные длинные руки. Монетт хлопнула ладонью по рулю:

– Вы же не знаете самого главного! Сегодня ночью Аиша принимала роды прямо в поле… при помощи вилки. Расскажи им, Аиша.

Та пошевелила губами, но не издала ни звука.

– Она стесняется! А вот я всегда знала, что она будет великим врачом. Она уже в лицее была лучше всех нас.

Карл Маркс усмехнулся. Обиженная Аиша повернулась и уставилась на него. У молодого человека были такие же волосы, как у нее, только угольно-черные, и казалось, он их нарочно начесывает, чтобы придать еще больше объема. Лицо его тонуло в густой, лохматой бороде, он носил очки с толстыми стеклами. Его широкий выпуклый лоб придавал ему серьезный, немного пугающий вид. Она не могла бы сказать, красив он или нет, но этот норовистый парень с грустным лицом, сидевший так близко, полностью завладел ее мыслями. Он показался ей до ужаса живым.

– Что тебя так рассмешило? – осведомилась она.

– Только буржуа становятся врачами. Вероятно, у твоего отца прорва денег, раз он может оплатить тебе несколько лет учебы.

– Ну и что? Он ради этого трудился. Зарабатывать деньги, кажется, не преступление.

– Это как посмотреть.

– Не слушайте его, он не всерьез. Все, что он тут наговорил, вычитано у Маркса. Вообще-то он не злой, уж поверьте, – примирительно сказал Анри. – Ну что, вы выбрали фильм?

В кино они не пошли. Монетт настояла на том, чтобы насладиться теплым ласковым вечером, и они расположились на террасе «Кафе де Франс». Монетт, не в силах совладать с собой, то и дело прикасалась к Анри. Она клала ладонь ему на ногу, потом на плечо, наконец, сжала его пальцы и больше не выпускала. Ее взгляд, обращенный к нему, выражал не просто любовь, а желание сбежать отсюда, надежду на то, что с ней произойдет что-то хорошее и она вырвется из тоскливой рутины. Она задавала Анри вопросы о жизни в Касабланке и изо всех сил старалась его слушать. Но ее мысли витали далеко, она не могла думать ни о чем, кроме обнаженного тела Анри и той минуты, когда он ее поцелует. Он приехал ради нее. Она твердила про себя: «Он приехал ради меня». Со дня первой встречи в 1966 году они постоянно переписывались. Письма Анри, такие красивые, такие умные, приводили Монетт в смущение, и она целыми днями смотрела на лист желтой почтовой бумаги, не находя слов, чтобы выразить то, что у нее на сердце. Он звонил ей на Рождество, в день рождения, а зимой 1968 года они отправились в горы, в Ифран, и гуляли по заснеженным кедровым лесам, где на ветках деревьев раскачивались бесхвостые макаки. А теперь он здесь, с ней, и он волнует ее, лишает дара речи, как мечта, которая внезапно сбылась, когда ты уже перестала надеяться. Весь вечер она не обращала ни малейшего внимания на Аишу, и та сидела, скрестив руки и жуя коктейльную соломинку. Ее взлохмаченные волосы придавали ей вид растерянного ребенка. Она явно не желала поддерживать беседу с сидящим напротив нее юным педантом, стучавшим ногой в такт мелодии.

– Музыка здесь паршивая. Разве в Мекнесе никто не слышал о джазе? Или, например, о рок-н-ролле?

Аиша пожала плечами. Рядом с ней шепотом переговаривались Анри и Монетт. Ее подруга хихикала, крутилась на стуле, и Аише было неловко на нее смотреть. Монетт то и дело беспокойно трогала руками прическу, как будто хотела удостовериться, что шиньон никуда не сполз. В отличие от Аиши Монетт всегда любила мальчиков и отдавалась им, бескорыстно и безрассудно, возможно считая, что ее искренность, ее готовность дарить себя заставят их расчувствоваться. Про нее говорили, что она девушка доступная. Часто Аиша обеспечивала ей алиби или, усевшись прямо на земле или на капот машины, стояла на стреме, пока Монетт кувыркалась с очередным мальчиком. Аиша никогда не завидовала подруге, скорее ей было за нее обидно. Ей казалось, что Монетт раздает себя по кусочкам всем этим парням, которые совсем ее не любят.

Маркс откашлялся.

– То, что я сказал недавно… Знаешь, я не хотел тебя обидеть. Наверное, твой отец приличный человек. Уверен, он очень гордится своей дочкой, которая собирается стать врачом.

– А ты? Ты изучаешь экономику?

– Да, ты угадала.

– И кем ты потом станешь?

– Я? – произнес он и улыбнулся. – Я хочу писать книги.

Прежде чем отправиться спать, Аиша закрылась в ванной комнате. Расчесала волосы и не спеша, прядь за прядью, накрутила на бигуди. Закрепляя шпильками большие голубые цилиндры, она размышляла над тем, что сказал Карл Маркс. Слова парня не шли у нее из головы, они бросали тень на родителей, порочили их, и от этого у нее пробегал мороз по коже. Она не могла поверить, что ее отец эксплуататор, что он безучастно взирает на окружающую его нищету. Ей хотелось доказать Марксу, что она не безмозглая дочка состоятельных родителей, какой он ее представил, однако вынуждена была признать, что такова и есть на самом деле. Она ничего не знает о мире, о своей стране. Жила только для себя, как индивидуалистка, и в этом ее вина. Ничто и никогда не заставляло ее взбунтоваться. Она не задавала вопросов, не оспаривала приказов. Никогда по-настоящему не обращала внимания на этих мужчин и женщин, на их бедственное положение и нищету. На бесконечные вереницы этих людей, чье предназначение – идти на войну ради других, умирать ради других, губить молодость и силы, работая на износ. Ради других. Все это пронеслось у нее в голове словно в тумане, скорее как ощущение, а не как мысль. Не будучи мятежницей, она мучилась угрызениями совести. Если бы она набралась смелости, то попросила бы объяснений у Карла Маркса: она задала бы ему тысячу вопросов. Но он, наверное, считал ее круглой дурой, и это ее угнетало.

Он сказал: «Я хочу писать книги», – и всякий раз, когда она вспоминала его слова, ее охватывало волнение. Ей казалось, что никогда еще никто не делился с ней такой прекрасной мечтой, таким благородным стремлением. Будь она менее тупой, менее невежественной, она спросила бы, какие именно книги и о чем он хотел бы писать. Будут ли они чистым вымыслом, или он намерен говорить правду. Он сказал ей, что его зовут Мехди. Мехди Дауд. И начиная с того дня она питала только одну надежду: увидеть его снова.

Селим провалил экзамен на бакалавра, и в сентябре ему пришлось снова сесть за парту. Он почувствовал себя униженным, когда директор лицея встретил его у дверей со словами:

– Итак, Бельхадж, решил наконец потрудиться?

Ученики повернулись к нему, и в их взглядах он увидел восхищение – он был старше, они восхищались его спортивными достижениями – и одновременно легкое презрение: ведь отныне ему придется сидеть с ними, младшими, в одном классе. В его ситуации не было плюсов, сплошные минусы. Он уже знал программу и внушил себе, что дождется весны, тогда и позанимается как следует. Первую четверть он собирался посвятить спорту и общению с несколькими друзьями, не уехавшими учиться за границу.

В октябре 1968 года он принял участие в чемпионате и выиграл золотую медаль на дистанции 100 метров вольным стилем.

– Удивительное дело: этот парень, в жизни ужасно неповоротливый, плавает так быстро, – заметил его тренер.

Да, Селим был медлительным, и за это его частенько поднимали на смех. Он медленно соображал на уроках, медленно говорил, перемещался в пространстве и даже одевался медленно. Его движения были скованными, стесненными. Создавалось впечатление, что он где-то витает или занят решением уравнения, такого трудного, что он не способен реагировать на происходящие вокруг него события. Слова Сельмы, произнесенные несколько месяцев назад на крыше, медленно пробили себе дорогу к его мозгу. Они дошли до его сознания, постепенно в него проникли, и однажды осенним вечером, выкурив на крыше сигарету, он решил все проверить. Когда родители легли спать и дом погрузился в темноту, он отправился в коридор и снял с этажерки терракотовую вазу. Сунул в нее руку и наткнулся на холодный металл. Селим вытащил револьвер осторожно, словно гранату с выдернутой чекой, грозившую разорваться прямо у него под носом. Потом, когда он понял, что оружие не заряжено, он сунул его в рот, закрыл глаза и нажал на курок.

Он носил револьвер при себе днем и ночью. Прятал его на дне портфеля, а иногда прямо посреди урока раздвигал книги и тетради и любовался блеском металла. Клал оружие под подушку, перед тем как уснуть. Он обожал эту вещь, словно фетишист, и это его смущало, но он ничего не мог с собой поделать. Селим представлял себе, как молниеносно выдернет револьвер из сумки и направит на преподавателя. Приставит дуло к его щеке, и одноклассники, оцепенев от ужаса, поймут наконец, на что он способен. Отныне он был не просто человек, а человек с оружием, и он понял, что это его изменило. Эта незатейливая железная вещица, рукоять которой так уютно лежала в его ладони, пробуждала в нем жажду мщения, разрушения, власти.

Однажды в конце рамадана 1968 года Матильда поручила Селиму отнести Сельме конверт, сопроводив поручение словами: «Она имеет право себя побаловать». Селим взял конверт с деньгами и после лицея позвонил в дверь Сельмы. Тетка жила в квартире на улице Ужда, в квартале Ла-Букль. Аккуратный, ухоженный дом располагался между вокзалом и маленьким сквером, где Сабах гуляла днем после уроков. Нижний этаж здания занимали бакалейный магазин и обувная лавка. На четвертом этаже размещалось ателье портнихи-еврейки, где часто бывала Матильда, несмотря на отвращение к царившему там беспорядку: пол в мастерской был усеян клубками пыли и ржавыми булавками. Именно эта портниха, женщина назойливая и болтливая, сообщила Матильде о квартире, откуда недавно съехала французская семья. Матильда мечтала спровадить с глаз долой свою золовку, ей не хотелось больше видеть в своем доме ее мрачное лицо, терпеть перепады ее настроения. Она воспользовалась случаем и уговорила Амина снять эту квартиру. Селим позвонил в дверь Сельмы вскоре после полудня. Тетка ему открыла. Она постоянно подтягивала пояс на своем бирюзовом шелковом кимоно, как будто опасалась, что оно соскользнет с ее плеч и она окажется голой. Она провела его на кухню и положила мятый Матильдин конверт на стол рядом с пепельницей, полной окурков. Сельма налила ему такой крепкий кофе, что он кое-как сделал всего один глоток. Они молча курили. Маленькое окно кухни выходило во двор, где играли дети, а женщины в линялых халатах выбивали ковры. В раковине валялась грязная кастрюля, одна тарелка и один стакан. Селим подумал: почему у Сельмы только одна дочка? Если бы были еще дети, они скрашивали бы однообразие ее будней или, по крайней мере, занимали бы ее время. Конечно, до него долетали кое-какие слухи, но он не очень-то доверял болтовне рабочих. Они терпеть не могли Мурада и потому рассказывали, будто видели, как он подбирает на дороге в Азру болтающихся без дела мальчишек, тащит их в глубину кедрового леса и дрючит. Разве это возможно, чтобы мужчина был равнодушен к такой женщине, невыразимо прекрасной даже в этом кимоно, в болтающихся на кончиках ступней бабушах? Сельма провела ладонью по столу, собрав крошки и пепел. И Селим впервые в жизни поддался порыву. Он схватил руку Сельмы и задержал ее в своей. Он почувствовал, как кожу покалывают крошки. Наверное, он хотел выразить этим жестом нежность, сочувствие, показать, как он дорожит их взаимопониманием, сложившимся много лет назад. Но как только она подняла на него глаза, Селим понял, что речь идет о другом. Сжимая ее руку, глядя на нее, он ощущал такое же возбуждение, как в тот момент, когда, оставшись один в своей комнате, прижимал к груди револьвер. Его член напрягся, и ему стало стыдно за себя и за всех мужчин на свете. Женщины могут скрывать свои желания – это можно считать везением или скорее проклятием?

Потом он снова и снова возвращался к воспоминаниям о том дне, пока они не стерлись, не исчезли, пока у него не возникли сомнения, а было ли это вообще. Он прижал ее к себе, или, может, это она встала и прижалась щекой к его щеке. Она коснулась губами его губ, и когда он ощутил во рту ее прохладный влажный язык, ему вдруг подумалось, что он может не утерпеть и проглотить ее целиком. Он не испугался. Он отдался ей, как отдавался воде, и ему стало просто и легко. Его рука скользнула под зеленоватое кимоно Сельмы, он сжал в ладони ее маленькую грудь с затвердевшим соском, погладил нежную теплую кожу на животе. Он заглянул ей в глаза: в ее горячечном, затуманенном взгляде читалось желание впустить его в себя, и он подумал, что никогда еще она не была так красива, как в тот миг. Не выпуская его руки, она потянула его через коридор в спальню и закрыла дверь. Подумала, что Мурад может вернуться или что Сабах должна прийти из школы? Похоже, это ее не волновало. Она легла на кровать и распустила пояс кимоно. Ее кожа цветом напоминала гашиш, который рабочие крошили, растирая между пальцами. Она молча смотрела, как Селим раздевается. Его движения были спокойными, почти детскими, как будто он впервые сам снимал с себя одежду. Под трусами юноши вырисовывался его вздыбившийся член. С улицы раздался призыв к молитве.

Селиму казалось, что в тот день не он в нее, а она в него проникла. Вошла в него. Разогнула, как люди разгибают пальцы. Тело Сельмы было легким, воздушным, словно облако, она обволакивала его нежностью, которая переполняла его. Эта женщина была ему предназначена. Его тело было скроено так, чтобы растворяться в ее теле, и ему хотелось бы спрятаться в ее впадинках и ложбинках, укрыться в них от всех бедствий мира. Селим не находил слов, не находил объяснения безграничной радости, охватывавшей его, неистовому счастью, заставлявшему его тихонько постанывать. Сельма приручила его, и ему нравилось ей покоряться. Ни слова не вылетало из их уст, они любили друг друга, окутанные торжественным, спокойным молчанием. Следующие несколько недель он часто приходил к ней днем, и они занимались любовью на деревянной кровати, изголовье которой мерно стучало о стену, но это им совершенно не мешало. Селим только об этом и думал, только этого и желал. Желал, чтобы это повторялось вновь и вновь, чтобы весь мир сгинул, чтобы у каждого дня был ее запах. Он перестал спать, есть, он бродил как неприкаянная душа. Тренера по плаванию беспокоили его опоздания и низкие результаты, и он настойчиво советовал Селиму взять себя в руки, если он собирается и дальше участвовать в соревнованиях. Селим напоминал змею вроде тех, которых показывают заклинатели на площади Джемаа-эль-Фна в Марракеше: негнущаяся шея, выпученные глаза, словно он увидел привидение. Если бы кто-нибудь посмотрел на Селима в те дни, посмотрел внимательно, не мимоходом, то заметил бы, что в глубине его зрачков отпечатался образ Сельмы.

В лицее, дома он ошалело взирал на окружающий мир и не мог поверить, что все в нем идет своим чередом. Сельма была тут, совсем рядом, и он невыносимо, до боли хотел ее. Ежечасно, ночью и днем, она то и дело возникала у него перед глазами, словно суккуб, завладевающий мыслями и грезами. Она ни на минуту не оставляла его в покое, и ему с каждым днем все труднее было ее забыть. Он видел низ ее спины, ложбинку на пояснице, ее обращенное к нему лицо, когда он входил в нее. Простодушно похотливое лицо, выражавшее только одно: «Я тебя хочу». Его преследовал аромат ее шеи, ее шелковистых подмышек, прохладный запах дыхания, навязчивое воспоминание о том, как она клала ладони ему на ягодицы, как ласкала его. Он лежали, обнаженные, лицом друг к другу и часами целовались. Он прижимался к ней, касаясь губами затылка, обхватывал ее ноги своими, и они вместе засыпали, укрытые бледно-желтым одеялом, пропитанным запахом их любви. Иногда они особенно сильно хотели друг друга, едва завершив соитие. Как будто для них самое важное было не получить удовлетворение, а исчерпать те невероятные возможности, которыми обладало тело другого.

Сельма ждала его всю неделю и, сидя за кухонным столом, вспоминала все, что он делал с ней: как расстегивал на ней платье, бросал на постель, раздвигал ее ноги, как его язык проникал в нее. Она курила и думала о том, как менялась его манера овладевать ею, становясь все менее неловкой, менее торопливой, чем вначале. Ей хотелось говорить ему сальности, сказать, что она мечтает, чтобы он схватил ее, прижал к стенке и безжалостно вонзался в нее до тех пор, пока она не исчезнет, не сотрется совсем. Он научился заставлять ее томиться от нетерпения и злиться. Он кусал ей губу. Царапал спину. Когда она садилась на него верхом, он накрывал ладонями ее груди и говорил: «Не торопись». Когда его член входил в нее, она испытывала не только удовольствие, но и облегчение, сладкое и приятное. Его пенис не раздирал ее. Любовник был ее продолжением, ее дополнением, он заполнял ее пустоты и утолял желания. Иногда ее пугало, что она слишком долго не может кончить. Она боялась, что надоест ему, что он ее бросит, но научилась не думать об этом и целиком отдаваться наслаждению, сохраняя рассудок. И когда наконец испытывала оргазм, то смеялась.

В этой комнате Селим и Сельма не говорили о членах семьи. Никогда не произносили имен Матильды и Амина и обнаружили, что на самом деле у них есть собственная жизнь, о которой ничего не знают другие, а сами они никогда о ней не расскажут. Они не упоминали Мурада, и Селим не задавал вопросов, вертевшихся у него на языке. Он слишком боялся испортить свидание, и ему казалось, что самая прекрасная любовь – это когда люди стараются говорить поменьше.

Поначалу воскресные обеды у Матильды, где им приходилось сидеть за столом друг против друга, их забавляли. Разумеется, они опасались, как бы у них не вырвалось неосторожное слово, как бы их не выдали взгляды или поведение, и тогда все закончится трагично. Но в то же время страх их возбуждал. Их руки встречались под столом. Их шуток никто, кроме них, не понимал. Они ловили взгляды друг друга, а поймав, тут же опускали глаза. Рождественским вечером 1968 года, когда вся семья собралась в гостиной, где звучал голос Тино Росси, они поднялись на крышу и занялись любовью.

Они гуляли по городу, как тихое респектабельное семейство. Встречали Сабах у школьной ограды, и девочка, завидев двоюродного брата и не помня себя от радости, бросалась к нему в объятия. Она не сомневалась, что подружки наблюдают за ней и умирают от зависти, ведь ее любит этот высокий светловолосый красавец, чемпион по плаванию, который носит мокасины и белые брюки. Они втроем шли есть мороженое. Селим рассказывал о лицее, о мопеде своего приятеля Моше, о вечеринке в ближайшие выходные, куда собирается пойти. Он мило общался с Сабах. Довольно сдержанно, но мило. Иногда они ходили в кино, и в темноте зала девочка прижималась щекой к плечу кузена, а тот гладил ляжки Сельмы.

Сабах была препятствием для их любви, но и необходимым алиби. В маленьком городке Мекнесе их прогулки не могли остаться незамеченными. Селим нередко сталкивался с одноклассниками, которые сидели и курили на террасах кафе или крутились у мотоцикла одного из них, надеясь привлечь внимание девушек. Когда Матильде стало известно, что Селим проводит время в обществе своей тетки, тот объяснил, что ему нравится общаться с Сельмой. Он старше ее всего на пять лет, они друзья, вот и все. Сабах никогда этого не отрицала.

Однако девочка стала задавать вопросы. И предъявлять права на двоюродного брата. Иногда, войдя в квартиру, говорила, что чувствует запах хлорированной воды, что так пахнет Селим, а значит, он приходил, она в этом уверена, и запирательство матери ее не убеждало. Когда он приходил их навестить, она липла к нему с такой настойчивостью, что это стало его смущать. Она умоляла его помочь ей готовить уроки и как-нибудь выбрать время и научить ее плавать. Зима подходила к концу, и Сельму невольно охватила тревога. Их положение показалось ей абсурдным, опасным, невыносимым. Она не стала делиться с Селимом. Ведь ему было всего восемнадцать лет, и он бы не понял, что ее так беспокоит. Она боялась консьержа, вульгарного типа с тусклой кожей, которая на солнце казалась грязной. Целыми днями он наблюдал за жильцами, за тем, кто входит в дом и кто выходит, и как-то раз спросил у Сельмы, что за высокий блондин ходит к ней почти каждый день.

– Это мой племянник, – ответила та дрогнувшим голосом.

Консьерж поднял брови, шумно засопел и задал еще один вопрос:

– А твой муж, он-то что говорит по поводу этого племянника, что тебя так часто навещает?

Сельма боялась соседок – портнихи-еврейки и толстухи Фанни, боялась хозяина бакалейного магазина, куда Селим заходил за сигаретами, боялась всех тех, кто мог ненароком застать их за опасной игрой, которой они увлеклись. Этот город, этот квартал с его жителями представлялись ей более маленькими, более тесными, чем когда-либо, и у нее создалось впечатление, будто все только и делают, что шпионят за другими. Она изнемогала оттого, что никогда не оставалась одна, по-настоящему одна, никому не видимая. Иногда ей хотелось проковырять ногтем дыру в стене, просочиться наружу и улететь куда-нибудь – неведомо куда. Для нее ведь тоже, думала она, где-то должна быть земля обетованная. Она хотела пройти сквозь зеркало, как девочка в фильме, и очутиться по ту сторону радуги. Сбежать.

Теперь, когда они занимались любовью, она не могла полностью ей отдаться. Несколько раз она приказывала ему умолкнуть или натягивала одеяло ему на голову. Ей чудилось, будто она слышит, как поворачивается ключ в замке, или что кто-то стучит в дверь, или что в вестибюле раздаются тяжелые шаги Сабах. Она все чаще набрасывалась на дочь, которая постоянно толклась рядом с ней, нескладная, вялая, и просила то одно, то другое, требовала покормить ее ужином и одним своим присутствием мешала Сельме мечтать о своем любовнике. Да, Селиму было всего восемнадцать лет. Словно в насмешку или из-за странного смещения времени она снова оказалась в объятиях восемнадцатилетнего парня. Как будто не было этих лет, отделявших ее от юности и от летчика Алена Крозьера. Прошлое и настоящее смешались, Селим стал Аленом, и она порой уже не понимала, реальность все это или просто воспоминание.

Однажды в мартовское воскресенье 1969 года они с мужем и Сабах приехали на ферму. Дул еще довольно свежий ветерок, но Матильда накрыла стол на воздухе, возле бассейна. Селима не было дома, но Сельма не посмела задавать вопросы. Она ждала его, сходя с ума и вздрагивая при любом звуке, мертвенно-бледная, неспособная поддерживать разговор. Потом Сабах спросила, где Селим.

– Ох, не знаю, – вздохнула Матильда. – Наверное, с друзьями. Или с подружкой. Он никогда мне ничего не рассказывает.

Сабах расплакалась, и Матильда, растаяв от умиления, поцеловала ее в лоб:

– Ну что ты, не надо так расстраиваться. Может, придет попозже, и я уверена, он с тобой поиграет.

Но Сабах продолжала хныкать и всхлипывать, и Сельма, не выдержав, закричала:

– Хватит, ты всем уже надоела своими капризами! – Она схватила ее за руку и потащила в дом. – Сиди здесь. Ты наказана.

Сельму мучили не только страх и угрызения совести. В ее голове возникали диковинные мысли. Она думала о том, что у них так хорошо получается заниматься любовью, потому что они из одной семьи, у них одни и те же плоть и кровь. Она размышляла и об их именах, таких похожих, состоящих из одинаковых букв, плясавших у нее перед глазами, и она ощущала, до чего омерзительно кровосмешение, которое они допустили. В такие минуты она, лежа в кровати, испытывала приступы тошноты и, представляя свое голое тело, прижавшееся к телу племянника, не ощущала ничего, кроме отвращения. Любила ли она его? Возможна ли вообще между ними хоть какая-то любовь? Конечно, она чувствовала нежность к этому отдавшемуся ей мальчику, нисколько не сопротивлявшемуся, смотревшему на нее так пылко, что это ее порой пугало. Но любовь? Она не знала, что это такое.

Эта противоестественная история, эта греховная связь ни к чему не могла привести. Невозможно было ни строить планы, ни мечтать о будущем, и по этой причине она начала злиться на Селима за его молодость, за его свободу, за жизнь без привязанностей и без ответственности. Она умирала от мысли о том, что однажды – потому что однажды все непременно закончится – он найдет утешение в другом месте, с другими женщинами, на других континентах, а ей, кроме этой квартиры, наполненной воспоминаниями о нем, и кухни, пропахшей табачным дымом, негде будет укрыться со своей печалью.

Они ссорились все чаще и чаще. Случалось, что Селим подолгу жал на кнопку звонка, слыша, как по квартире разносятся пронзительные трели, и Сельма наконец открывала, но только потому, что боялась скандала. Потому что он начинал выкрикивать ее имя и барабанить кулаками в дверь. В один прекрасный день он рассказал ей о револьвере. Он вытащил его из портфеля и положил на желтое одеяло. Сельма недоверчиво уставилась на оружие. В ее голове пронеслись вереницы картинок.

– Зачем он тебе нужен?

Селим уверил ее, что в случае необходимости сумеет им воспользоваться. Им ничего не грозит, он защитит ее от Мурада, от Амина, он найдет выход из положения, и они сбегут. Сельма вдруг подумала, до чего же он глуп. Одно дело – носить незаряженный револьвер в школьном портфеле, и совсем другое – целиться в человека. И если они решатся бежать, то куда? Она предпочла сделать вид, будто ничего не слышала.

Однажды, когда Сельма стояла голая перед зеркалом, она приняла решение, что больше ничего между ними не будет. Она поклялась, что не уступит, не откроет ему дверь, даже если он станет ее умолять. Она, ни разу не переступавшая порог мечети, с удивлением обнаружила, что разговаривает с Богом. Она была одна в комнате, просила совета у Всевышнего, молила о прощении, и образ Аллаха сливался с образом старушки матери. Если бы Муилала знала, если бы мать знала, думала Сельма. Она купила немного ладана, подожгла его в керамической жаровне, и густой запах наполнил квартиру. Сельма объяснила Сабах, что хотела изгнать демонов, которые поселились в этих стенах и мучают ее.

Она часто спрашивала себя, догадывается ли о чем-нибудь Мурад. Она всегда принимала душ после ухода Селима, но все равно ее не оставляло ощущение, что ей не избавиться от его запаха. Ее грех словно был написан на ней, на ее коже, сквозил в ее движениях, и она ждала, что Мурад ее разоблачит. Но тот ничего не говорил, ничего не видел, ничего не чувствовал. Со дня свадьбы он спал отдельно, сначала на полу в гараже, а теперь на кушетке в гостиной, и у него не было случая понюхать желтое одеяло на ее кровати. Иногда Сельма думала: лучше бы он поколотил ее, посадил под замок, лучше бы оттаскал за волосы, волоча по полу и осыпая оскорблениями. Что угодно, лишь бы не это безразличие, не это вечно сопровождавшее его тягостное молчание, которое угнетало ее.

В начале апреля 1969 года Амин решил выкопать колодец на одном из купленных участков. Он собирался нанять одного из окрестных колодезных мастеров, но Мурад его отговорил. Нет необходимости тратить лишние деньги и пускать на свою землю чужака. Мурад позовет на подмогу двух-трех работников и справится сам. «Невелика наука», – заявил он. Управляющий выбрал двоих: молодого парня, который сможет залезть в яму, и великана с широко посаженными глазами по прозвищу Зизун – немой, так как он всегда молчал. Они вооружились кирками и лопатами, прихватили две тачки со скрипучими колесами. Смастерили из трех бревен козлы для подъема грунта и принялись копать. Паренек все время хныкал, что боится опускаться в яму в ведре, висящем на веревке. Он твердил: «Я не хочу» – и повторял имя матери, крестьянки из дуара, у которой был единственным ребенком. Великан вытаскивал грунт и копал, сосредоточенный и безмолвный. Тянул за веревку и поднимал на поверхность ведра, наполненные землей и камнями. Поначалу Амин часто наведывался на стройку и радовался тому, как быстро продвигается работа. Мурад всякий раз говорил: «Еще немного, и мы найдем воду» – и Амин ему верил.

Однажды на ферму прибежал Зизун. Он постучал в дверь кабинета, и когда Амин ему открыл, работник принялся беспорядочно размахивать руками. Он хлопал себя по макушке огромными ручищами и жестами показывал, что хозяин должен немедленно пойти с ним. Амин поначалу решил, что произошла какая-то неприятность с пареньком, и пока они с немым, сидевшим на пассажирском месте, катили на пикапе по грунтовой дороге, он проклинал себя за то, что послушал управляющего. Про себя он поклялся, что бросит эту затею, впредь не будет уступать Мураду и соглашаться с его несуразными идеями. Но мальчик, живой и невредимый, сидел на сухой, растрескавшейся земле. Он бросился к Амину:

– Я кричал, кричал, а он не отвечает! Его засыпало камнями. Он хотел, чтобы спустился я. И очень на меня рассердился. А теперь не отзывается.

Наклонившись над ямой, Амин громко позвал по имени своего управляющего. Он кричал, ясно осознавая, что все бесполезно. Стенки колодца обвалились, и Мурад лежал внизу, погребенный под камнями.

Они вызвали жандармов. Один из них с подозрением спросил у Амина, есть ли у него основания полагать, что это не несчастный случай. Амин стоял, опустив руки, с перекошенным от волнения ртом и бормотал что-то невнятное. Ну конечно, это был несчастный случай. На что он намекает? Что кто-то хотел убить Мурада? Жандарм несколько раз обошел вокруг ямы. Он проявил изрядную дотошность. Пожелал взглянуть на документы. Спросил, получили ли они разрешение копать в этом месте и кто такой этот управляющий, который лежит под камнями? Заявил, что нужно провести расследование, опросить крестьян, дело это долгое и очень неприятное, но такая уж у него работа, и прямо сейчас со всем покончить никак не получится. Амин пригласил его в свой кабинет и угостил чаем. Жандарм пил медленно, не сводя глаз с висевшего на стене портрета Хасана Второго. Амин спросил, нельзя ли как-то все уладить, и жандарм улыбнулся. На самом деле это обычный несчастный случай. Подобного рода истории происходят постоянно. Беда с этими неграмотными крестьянами, эти болваны постоянно берутся за то, на что не способны. Вот Амин – важный господин, это сразу видно, и он, жандарм, не намерен мешать его работе. Амин хорошо знал этого управляющего? У него была семья? Знаете, самая большая проблема – это родственники. Они будут обивать пороги, ныть и плакаться, требовать возмещения за ущерб, который был нанесен по вине хозяина. Неблагодарные люди, они притащат сюда детей, заставят их пустить слезу, чтобы испортить вам настроение, и месяцами, а то и годами станут донимать вас, жалуясь на свои беды и печали.

– Да, родственники – это, пожалуй, единственная проблема, – повторил жандарм.

Амин кивнул. Взял конверт, положил туда пачку купюр и протянул жандарму:

– О родственниках не беспокойтесь. Я возьму все заботы на себя.

– Вы щедрый человек, это сразу видно. Я уверен, вы сумеете сделать так, чтобы они вели себя разумно. Зачем что-то искать, вынюхивать? Только зря время тратить – ваше и мое. Так Бог распорядился. Ничего не поделать, на все воля Всевышнего.

Что, если Всевышний внимает злобным молитвам? Что, если Аллах сделал это ради нее? Это было первое, что пришло в голову Сельме, когда Амин сообщил ей о гибели Мурада. И хотя брат не смотрел ей в глаза, она знала, что он думал точно так же. Амин пообещал, что будет по-прежнему заботиться о ней и Сабах.

– Это мой долг перед ним, – добавил Амин.

Всю ночь после ужасного происшествия Амин в одиночестве бродил по холму, засаженному айвовыми деревьями. Ему не верилось, что Мурад умер и его труп гниет под камнями в нескольких километрах от его дома, посреди пустого пространства. Он был уверен, что в один прекрасный день его ординарец появится вновь, как он вернулся много лет назад, постучавшись к нему в дверь дождливой ночью, в грязной, болтавшейся на тощем теле одежде. Он придет к нему и скажет: «Мой командир!» – с особой интонацией, смиренной и ласковой, смысла которой Амин так и не сумел понять. Он вспоминал его умоляющий, беспокойный взгляд, омраченный неуловимой тенью, обрывком кошмара. Как странно, размышлял Амин, – знать наверняка, что есть человек, готовый за тебя умереть. Мурад был солдатом. Покорным и отважным. Послушным и нелюдимым. Он так и не вернулся к гражданской жизни. Так и не расстался с войной, приказами, убийствами. Продолжал жить в несуществующей реальности, солдат без родины, военный без формы и наград. Его руки были по локоть в крови, в кишечнике жили амебы-паразиты, которых он подхватил в Индокитае, и Амин вспомнил, как ел Мурад: медленно-медленно, жуя с большим трудом. Он был воспитан, чтобы уничтожать, и теперь сам подвергся уничтожению.

Доставать тело из колодца не стали. Матильда возмутилась – как-никак он их родственник: «Нельзя его там оставлять. Что подумают люди?» Амин же, наоборот, втайне радовался: там, где лежал Мурад, никто не нарушил бы его покой. Когда Амин был ребенком, он слышал, как одного каида[17], которого люди ненавидели из-за сотрудничества с французами, жители деревни выкопали из могилы и разрезали на куски. Они разложили оскверненный труп на солнце и поклялись, что сделают то же с теми, кто последует его примеру.

Были устроены похороны без покойника. В тот день Сельма, Сабах и Матильда, облаченные в белое, сидели на диване в гостиной. Всякий раз, как кто-нибудь входил туда, они почти одновременно поднимались с места. Матильда без конца поправляла на голове платок, а Сабах плакала. По ее прыщавому лицу стекали крупные слезы. Она была на грани нервного срыва и просила отвести ее к колодцу:

– Я хочу увидеть, где мой отец.

Амин принялся отговаривать ее и заявил:

– Теперь я – твой отец. Можешь во всем на меня положиться.

Что? Как дядя смеет такое говорить? Сабах не хотела, чтобы он был ее отцом. У нее никогда уже не будет отца, ведь ее отец умер. Селим, сидевший поблизости, тоже не может быть ее братом. Она любит его, но не как брата. Сабах подошла к нему, прижалась лицом к груди и обняла его, решив, что в горе никто ее за это не осудит.

Сельма не сумела бы внятно объяснить, что она чувствовала в первые дни после смерти Мурада. Странное дело, но муж в то время занимал более значительное место в ее жизни, чем когда-либо. Поскольку он умер и вознесся на небеса, она вообразила, что он все о ней знает. Оттуда, где он теперь находился, он видел ее насквозь, и у нее уже не могло быть от него секретов. Он знал о Селиме, и Сельма даже наедине с собой краснела при мысли, что ее интимная жизнь отныне не тайна. Умерев, Мурад сделался ее наперсником, почти другом, который уже не судил ее. Она только сейчас поняла то, о чем не догадывалась, когда они жили вместе. Этот человек был невыразимо одинок. Он страдал. Мурад не испытывал влечения к ней, и это ее долгое время устраивало и даже радовало, а потому она ни о чем не спрашивала.

Однажды, готовя дочке ужин, она кое-что вспомнила. Они только что переехали в квартиру, которую для них снял Амин, и как-то ночью Сельму разбудили крики. Сначала она решила, что с Сабах что-то случилось. Мурад обожал девочку и вечно за нее беспокоился. Сельма встала и подошла к комнате дочери: та мирно спала. Она вошла в гостиную и увидела Мурада, лежащего на кушетке. По его лицу катился пот. Он снова закричал, и она так испугалась, что едва не вернулась в кровать. Но все же набралась смелости подойти. Ее муж походил на бездомную собаку, которой снится, что она бежит, и она перебирает лапами, лежа на бетоне. Сельма тронула мужа за плечо, прошептала: «Проснись» – и Мурад широко открыл глаза, словно утопленник, вернувшийся к жизни. Она подогрела молоко, села рядом с ним, и в ту ночь он впервые с ней поговорил. Рассказал, что ему снятся кошмары, всегда одни и те же. Он бродит в непролазных джунглях, где от влажности нечем дышать, кожа у него кишит паразитами, которые его гложут, он слышит вдалеке крики и свист пуль. Он бежит куда глаза глядят, осознавая, что распрощался со своей честью и бросил товарищей в беде. В этих снах он чувствовал смешанный запах крови и грязи, испытывал боль, когда ветки царапали его лицо. В этих видениях перед его взором возникали лодки, доверху нагруженные трупами, и опустевшие селения, где враги устраивали засаду. Он слышал душераздирающие крики и слово «мама», понятное любому, даже на незнакомом языке. Мужчины, поддерживающие руками вывалившиеся внутренности, голые брошенные ребятишки – все взывали к матери, как взывают к Иисусу Христу или Аллаху, моля о спасении. Он поведал ей, что кошмары преследовали его не только по ночам, когда он спал на кушетке в гостиной. Видения посещали его средь бела дня, в поле или на сельской дороге. Шум трактора он принимал за рокот танка. Добропорядочных крестьян путал с вражескими солдатами, а однажды, когда фруктовый сад подвергся нападению тучи птиц, уничтоживших персики, он громко разрыдался.

– Я дезертировал. Мы с несколькими товарищами убили капитана и ушли. Бросили его труп в лагере, а сами разбрелись в разные стороны. Вот и вся правда. Я хотел спасти свою шкуру, потому и бежал. Иногда ничего другого не остается.

Эти слова день за днем не давали Сельме покоя. Она была уверена, что это не просто воспоминание, это послание, которое Мурад отправил ей из иного мира. Он пытался ей что-то сказать, и она измучилась, так и не поняв, что он имел в виду. «Бежать. Иногда ничего другого не остается».

Аиша походила на отца. Была вспыльчива, обидчива. «Вскипает, как молочный суп», – ворчала Матильда, и Аишу обижало не обвинение в горячности, а само это глупое выражение. Слыша его, она немедленно вспоминала супы, которые стряпала Матильда. В них плавали куски переваренных овощей и волокна репы, вызывавшие у Аиши отвращение. Приехав в Страсбург, она решила побороть свою натуру и, следуя советам родителей, старалась быть незаметной – «чтобы никто не говорил, будто арабы не умеют себя вести». И Аиша держалась, как могла.

Когда ее направили на стажировку в больницу и поручили вести несколько пациентов, она испытала крайнее волнение и одновременно ужас. Аиша была сильна в теории и даже могла безошибочно описать симптомы болезни, однако ее пугали вопросы больных, которые хотели все знать, во всем разобраться, но в ее объяснениях не понимали ровным счетом ничего. Пациенты не принимали ее всерьез и часто, когда она выходила из палаты после обхода, окликали ее: «Скажите, а где доктор? Не могли бы вы его позвать?» Ей пришлось привыкнуть к тому, что ее принимают за медсестру, притом что медсестер нередко принимали за врачей.

Однажды к Аише пришла пациентка с жалобами на боль в животе; она добавила, что у нее была обильная рвота кроваво-красного цвета. Аиша стала подозревать прободение язвы. Велела сделать анализ крови, поставить капельницу и навела справки относительно возможного переливания в случае обширной кровопотери. Когда развеселившиеся медсестры доложили об этом заведующему отделением, он отвел Аишу в сторону и сказал:

– Мадемуазель, учиться – дело хорошее, но поскольку вы с головой ушли в учебники, то ничего не видите вокруг себя. Вам, вероятно, невдомек, что наступил сезон клубники. А клубнику здесь едят с огромным количеством сливок. Так что не удивляйтесь, если в ближайшие дни у вас появятся и другие пациентки с расстройством пищеварения.

Ей пришлось научиться распознавать последствия бытовой антисанитарии и алкоголизма. Со временем она привыкла к вранью молодых девиц, которые приходили в больницу в измазанных кровью брюках, а сопровождавшие их отец или мать качали головой и приговаривали: «Срамота какая!»

Однако больше всего вопросов вызвал у Аиши тот факт, что начальство не рекомендовало сообщать тяжелобольным о том, что им осталось недолго. Старшие доктора ратовали за то, что, несмотря на реальное положение вещей, нужно давать надежду приговоренным к смерти, но у Аиши не хватало на это решимости. Ей был непонятен такой подход, по ее мнению, он был сродни лжи, сокрытию правды и, хуже того, попыткой сохранить в тайне бесценное, непреложное знание, которое пациент мог бы использовать по своему усмотрению. Во время совещания в отделении она подняла этот вопрос по поводу одной из своих пациенток по имени Дорис, к которой очень привязалась. У Дорис был рак легких, и появившиеся на коже пятна свидетельствовали о том, что болезнь зашла слишком далеко. Дорис без конца спрашивала, поправится ли она к Рождеству и когда ей можно будет выписаться и поехать к мужу и трехлетнему сыну. Дорис умерла ночью, когда Аиши не было в больнице, однако утром она столкнулась с мужем Дорис в коридоре. Ему было лет сорок, он носил небесно-голубой свитер с выпущенным наружу воротничком клетчатой рубашки. Как минимум дня два он не брился, немытые волосы сально блестели. Аиша на всю жизнь запомнила его слова, а еще его потерянный взгляд, которым он смотрел на нее и на розоватые стены коридора.

– Простите, доктор. Извините, что отвлекаю вас, – говорил он. – Мне правда не хочется отнимать у вас время. Я только хотел задать один вопрос. Не могли бы вы мне сказать, от чего умерла Дорис? Вы можете мне объяснить?

Аиша стояла опустив голову и старалась сдержать слезы, подступившие к глазам. Это были слезы не только сочувствия, но и ярости: она чувствовала свою вину за то, что солгала. А муж продолжал:

– Извините, но я не понимаю. Я все пытаюсь вспомнить то, что сказали мне вы и другой доктор, высокий, с седыми волосами. Я понимаю, вы сделали все, что смогли, и не забуду вашего теплого отношения ко мне. Но я никак не могу понять. Еще вчера вы мне обещали, что ей скоро станет лучше, что вы попробуете лечить ее новым препаратом, не помню, как он называется. Что все под контролем и я могу идти домой к сыну. Вы мне так сказали, а я прихожу утром, а ее в палате нет. Вы мне объясняли, я знаю, ее болезнь была серьезной. И я знаю, что такое случается, но мне очень нужно, чтобы вы мне сказали, доктор. Чтобы вы мне сказали, от чего умерла моя жена.

Может, на нее так подействовало общение с пациентами? Или слова Карла Маркса, которые не выходили у нее из головы? Так или иначе, но в Аише что-то изменилось. Всю зиму, а потом и весну 1969 года в ней неуклонно зрел протест, гнев, а еще желание открыться миру и понять его. Она подумала, что не сможет лечить больных, если не будет знать, из чего сделана жизнь и какие испытания выпадают на долю человека. Однажды, когда они курили в холле больницы, Давид, заметив торчащую из кармана ее халата книжку «Второй пол»[18], поднял брови и улыбнулся:

– Ты это читаешь?

Аиша сухо заметила:

– Ну да! Представь себе, я еще и читать умею!

Однажды она вышла из себя, совсем как в детстве, в годы учебы в школе. Однажды в больничном буфете к ней подошла девушка. Со светлыми волосами, собранными в замысловатый пучок. У нее было крошечное личико, и когда она говорила, у нее забавно двигались подбородок и кончик носа, что делало ее похожей на землеройку. Блондинка уселась напротив Аиши и сообщила, что она тоже марокканка. Правда, она только родилась в Марокко, и ее родители вскоре оттуда уехали. Она тогда была совсем маленькой и ничего не помнит. Девушка наклонилась над своей тарелкой с холодным мясом и прошептала:

– Папа часто делится со мной воспоминаниями о Марокко. Говорит, там в городах, прямо на улицах, сидели прокаженные и просили милостыню.

Аиша уставилась на нее и рассмеялась. Недобрым смехом, озадачившим землеройку.

– Ты не марокканка, – проговорила Аиша. – И люди, которых видел твой отец, не прокаженные. Это бедняки.

Но больше всего ее раздражала и выводила из себя мадам Мюллер. Аиша знала, что квартирная хозяйка заходит к ней в ее отсутствие. Она могла только гадать, что делает в ее квартире эта почти лысая эльзаска. Может, валяется в ее кровати и нюхает простыни, чтобы узнать, чем пахнет африканка. Наверное, копается в холодильнике, пытаясь разобраться, чем питается эта девушка и отчего она такая худенькая, и с отвращением воротит нос, обнаружив вскрытые банки сардин и заплесневелую морковку в глубине овощного ящика. Может, обследует унитаз, чтобы убедиться, что, как ей рассказывали, после африканок на сверкающей белой эмали остаются черные следы. Однажды Аиша, вернувшись домой, наткнулась на мадам Мюллер: та сидела на стуле в кухне. Аиша вздрогнула, увидев в полутьме массивную фигуру. Женщина держала в руке белый бумажный платок и развернула его перед носом Аиши. Та наклонилась и разглядела что-то похожее на прядь волос, серое и мокрое, покрытое остатками слизи. Мадам Мюллер возмущенно отчеканила:

– Вот отчего происходят засоры канализации. Чему тут удивляться, с такими-то волосами? В вашей Африке вас не учили убирать за собой?

Она бросила на стол мокрый комок и вышла, хлопнув дверью.

Несколько недель Аиша копила гнев, воображая, как постучит в дверь квартирной хозяйки и выскажет ей в лицо все, что думает о ней и ее вторжениях в чужое жилище. Но так и не набралась смелости и, встречая старуху в коридоре или на улице, делала вид, будто ее не заметила, и не здоровалась с ней. Однажды вечером в июне 1969 года, часов в шесть, мадам Мюллер пришла к Аише и протянула ей конверт:

– Вам письмо.

Аиша знала, что хозяйка вскрывает ее письма. Она без труда могла представить себе, как толстуха приходит к себе в квартиру и водит письмом над кастрюлей с кипящей водой. Потом кое-как заклеивает конверт, видимо считая Аишу дурочкой. Девушка схватила письмо и захлопнула дверь перед носом мадам Мюллер.

Она села и, улыбаясь, прочитала письмо от Монетт. Уже несколько месяцев та жила в Касабланке, где нашла место секретаря в лицее Мулая Абдаллы[19]. Всю зиму Монетт отправляла подруге открытки, которые погружали Аишу в сладкие мечты и занимали место на кухонной стене, напротив рабочего стола. Набережная Ла-Корниш, залитая солнцем, с гуляющими по ней туристами в светлых льняных брюках. Самый большой в мире бассейн с вышкой для прыжков, откуда прыгали в воду бесстрашные молодые люди. Девушки в бикини, лежащие в оранжевых шезлонгах. На сей раз пришла не открытка, а длинное письмо, написанное хорошо знакомым Аише неровным почерком: он всегда выводил из себя учительниц-монашек в школе. Монетт сообщала ей, что они с Анри решили съехаться. Они сняли маленький домик на Золотых песках – побережье между Рабатом и Касабланкой. В их планы не входило пожениться, они так и жили вместе, не заботясь о будущем, желая только одного – насладиться своей любовью. Мать Монетт была в ярости. «Ничего, привыкнет», – писала Монетт. Она вложила в письмо снимок, на нем были отчетливо видны следы от толстых пальцев мадам Мюллер. Монетт лежала на песке, вытянув вперед руку, как будто не хотела, чтобы ее фотографировали. Рядом с ней сидели две загорелые молодые женщины и Анри, сжимавший ступнями мяч. На скатерти валялась бутылка пива, а вдалеке виднелся фасад скромного отеля и несколько тентов, под которыми отдыхающие прятались от солнца. В конце Монетт писала: «Приезжай к нам. Думаю, это самое красивое место в мире и нигде невозможно быть таким счастливым, как здесь».

Спустя неделю Аиша покинула квартиру. Мадам Мюллер наблюдала, как она грузит вещи в машину, за рулем которой сидел молодой еврей с курчавыми волосами. Жиличка не попрощалась с ней и не пожелала удачи. Африканка уехала. Собрала вещички и убралась на свой проклятый континент. Хозяйка этому только порадовалась. Мадам Мюллер знала, что ей не составит никакого труда снова сдать квартиру. Студентов хоть отбавляй, не пройдет и недели, как она найдет достойного кандидата, лучше, конечно, эльзасца, и пусть родители внесут квартплату за полгода вперед. Конечно, придется сделать основательную уборку. Проветрить, навести порядок в шкафах. На следующий день после отъезда Аиши мадам Мюллер направилась в квартиру, вооружившись ведром. Когда она открыла дверь, ее чуть не сбило с ног невыносимое зловоние. Этот запах – запах своего унижения – она помнила до конца своих дней. Она заткнула нос, проскочила через кухню и, когда вошла в спальню, увидела надпись фекалиями на стене: «Африканке на тебя насрать».

Мир представлялся Карлу Марксу чередой сцен, где действующие лица повторяли заученные движения. Он был убежден в своем высоком предназначении, полагал, что у него нет выбора и он должен с этим смириться. Иногда он сердился на себя за то, что не может скрыть эту уверенность и со стороны кажется надменным и самодовольным. Его жизнь, говорил он себе, будет насыщенной, логичной, возвышенной, как в художественном фильме. Он станет одним из действующих лиц и будет смотреть свою жизнь, как киноленту, с нетерпением ожидая следующего эпизода. В его воображении черты героев смешивались, и вместо его собственного лица возникало лицо Джона Уэйна или Марлона Брандо.

Он выбьется в люди. Займет такое высокое положение, что родственникам будет до него далеко. Конечно, он будет посылать им деньги и найдет способ сообщить, что стал большим человеком. Он думал об этом постоянно: что собой представляет человек, если он никто? Его родители не понимали, что значит будущее. Они жили в Фесе, в сердце имперского города[20], и, как и сам город, застыли в неподвижности, тоскуя по былому величию. Их занимало лишь удовлетворение сиюминутных потребностей. Они были полной противоположностью героев его любимых фильмов: те всегда шли к своей цели. И знали, что прямо сейчас или немного позже обязательно произойдет нечто очень важное.

Мехди вырос в Фесе, в тесной квартирке над кинотеатром «Рекс». Его мать Фарида не позволяла ему пойти туда, купить билет и занять место рядом с другими зрителями. Она говорила, что кинотеатр – пристанище для шпаны и девиц дурного поведения. Там он научится тому, что ему еще не по возрасту, да и вообще детям вредно верить в то, чего нет на самом деле. Она плевала на тротуар, когда видела черно-белые афиши, с которых на нее снисходительно смотрели актрисы с бархатными губами и длинными волосами.

У них в комнатах был слышен смех зрителей и громкие хлопки в сценах перестрелок. До гостиной, когда они молча обедали, доносились нетерпеливые крики: «Гасите свет! Пора начинать!» Зрители громко кричали. Свистели, когда на экране показывали красивых девушек, аплодировали ковбоям и гикали при появлении индейцев. Мехди быстро обнаружил, что диалоги, написанные в тысячах километров от его дома, на Голливудских холмах, лучше всего слышны в ванной комнате. Например, слова «Ах, любимая», которые Мехди повторял, не понимая их смысла, прильнув ухом к ледяным узорчатым плиткам. Однажды, лет в двенадцать, когда Мехди был в ванной и разглядывал в зеркале первые волоски на подбородке, он оторвал одну плитку. Потом вторую. С помощью отвертки он проковырял в отсыревшей стене отверстие и через него – о чудо! – увидел экран кинотеатра. Сначала он никому ничего не сказал. А тем более двум младшим братьям, потому что они стали бы драться за то, чтобы занять его место, тянуть его за рубаху и, несмотря на уважение к старшему брату, замучили бы его мольбами и жалобным нытьем. Несколько месяцев он наслаждался этим чудом в одиночку. Он часами сидел, запершись в ванной комнате – зимой холодной, а летом нестерпимо душной, – и одним глазом смотрел классические ленты студий «Уорнер Бразерс» и «Парамаунт». В черно-белом изображении пронизанные светом юпитеров волосы женщин, ходивших с непокрытой головой, казались воздушными. Героини в туфельках на высоком каблуке бежали к машине по улицам большого американского города. Они целовали мужчин в людных ресторанах или на крыше Эмпайр-стейт-билдинга. Пили коктейль, держа бокал рукой в шелковой перчатке. Ему до того нравилось это зрелище, что он не чувствовал боли в скрюченной, затекшей спине и не обращал внимания на укусы муравьев, ползавших по его ногам.

Братья в конце концов его разоблачили и хриплыми от нескончаемого насморка голосами принялись угрожать, что выдадут его, если он не вознаградит их за молчание. Поначалу Мехди страдал. Ему совсем не нравилось делить с кем-то свою тайну, и он приходил в бешенство, когда малышня начинала хихикать и отпускать вульгарные замечания по поводу актрис, которых он боготворил. Но братья очень быстро выучили наизусть диалоги, и они все втроем развлекались тем, что произносили их по ролям. В гостиной, где Фарида накрывала на стол к ужину, они внезапно начинали разыгрывать одну из своих одноактных пьес. Мехди был Хамфри Богартом или Фредом Астером. Ему всегда отводилась главная роль. Если Фарида заставала их, когда они кричали и, смеясь, перекликались по-французски, она приходила в неописуемую ярость. Она орала:

– Прекратите при мне говорить по-французски!

Они, конечно, боялись ее, но не могли удержаться от смеха.

– И не стыдно вам смеяться над своей матерью? – возмущалась она и отвешивала им пощечины.

Мехди, чтобы позлить ее, читал стихи Ронсара. Он декламировал дребезжащим голоском:

Пойдем, возлюбленная, взглянем

На эту розу утром ранним…[21]

Фарида пускалась за ним вдогонку по лестнице. Звучность французского языка возмущала ее. Эти непонятные созвучия напоминали ей о ее несчастьях, ее бессилии. Они подчеркивали доминирующее положение народа, говорившего на этом языке, и ее женское невежество.

Однажды, когда Мехди больше часа сидел, запершись в ванной, Фарида словно фурия подлетела к двери и забарабанила в нее. Мехди прокричал по-французски: «Оставь меня в покое», – и рассмеялся. Фарида изо всех сил стала стучать по полусгнившим от сырости деревянным доскам. Она колотила своими увесистыми кулаками, долбила ногой, и дверь вскоре не выдержала. Мать схватила Мехди за шиворот, бросила на пол и медленно заглянула в дыру. Отпрянула, бормоча: «Ya Latif, ya Latif. Да убережет нас Всевышний от Нечистого!» Она разглядела в глазок светловолосую женщину с накрашенными губами. Блондинка сидела в темной комнате, в кресле, скрестив голые ноги. Она целилась из револьвера в какого-то мужчину в шляпе и плаще. Фарида никому в этом не призналась бы, но если бы в ванной не было сына, ее придурка сына, валявшегося на полу, она задержалась бы там еще на минутку, только чтоб узнать, что произойдет с этой женщиной. Но Фарида повернулась и отхлестала по щекам Мехди, который закрывал лицо руками. До них донеся смех, потом грянул выстрел.

Мехди было уже почти двадцать четыре года, но до сих пор он иногда пробуждался в поту, когда ему снилась мать. В его воспоминаниях это была женщина со впалыми глазами, туповато-рассеянным выражением лица и кожей цвета табачных листьев. Она выходила из себя по любому пустяку и в приступе лютого гнева била их, чтобы ничего не слышать и не страдать самой. Она била своих детей. После несчастного случая, когда она переломала кости, Фарида страдала зависимостью от морфина, но все делали вид, будто об этом не знают. По ночам она поднималась наверх и убегала по террасам, устроенным на крышах домов. Люди видели, как она перескакивает с одной плоской крыши на другую, распустив волосы и нарядившись в яркую джеллабу. На улицах, освещенных брусками из воска, которые каждая семья устанавливала у своих дверей, она сталкивалась с возвращавшимися из хаммама распаренными мужчинами в тюрбанах из полотенца. Фарида их не замечала. Она стремительно шагала вперед и судорожно вытирала ладони о джеллабу. Она ускоряла шаг, чтобы поскорее дойти до аптекаря, с ужасом ждавшего ее появления. Он даже стал закрываться пораньше в надежде, что она выберет другую лавочку, за пределами старого города. «Хоть бы она нашла другого поставщика, какого-нибудь шарлатана. Хоть бы она забыла ко мне дорогу», – молился он. Но Фарида всякий раз возвращалась к нему, потная и решительная. Она стучала в окно, хорошо зная, что аптекарь слышит ее, поскольку он жил над своей лавочкой. И она знала, что он откроет ей, потому что старик боялся скандалов, к тому же немножко жалел ее. В конце концов он спускался и поднимал решетку, ворча и клянясь, что это в последний раз. Он призывал Всевышнего и умолял ее взять себя в руки ради приличий, ради своего спасения, ради детей. Фарида его не слышала. Решетка поднималась: она была у цели. Аптекарь шел в подсобку за лавкой. Она слышала позвякивание маленьких стеклянных трубочек и испытывала облегчение. Он говорил, а она видела только его слюнявый рот, словно залитый липким потом.

Мехди был живым и любознательным ребенком, отец его обожал. Старый Мохаммед, служивший дворецким у одного богатого француза, вбил себе в голову, что сын должен пойти в европейскую школу, а потом в лицей с совместным обучением мальчиков и девочек. Он попросил помощи у своего хозяина, и тот, познакомившись с юным дарованием, согласился. Фарида постоянно упрекала мужа в том, что он толкнул сына в объятия французов:

– Из-за тебя он станет чужаком в собственном доме.

Спустя годы Мехди вынужден был признать, что она оказалась права.

Когда провозгласили независимость, Мехди исполнилось одиннадцать лет. Как и другие ученики, он был свидетелем того, как люди собираются неисчислимыми толпами, как взрывами восторга встречают возвращение короля, и испытывал гордость за свою страну и ее вновь обретенный суверенитет. Французы вызывали у него двойственное чувство. В присутствии товарищей он делал вид, будто ненавидит белых, христиан, мерзких империалистов. Он сыпал оскорблениями в их адрес и заявлял, что в действительности изучает их язык, законы и историю, чтобы по-настоящему освободиться от них. Победить противника на его собственном поле, как в прежние времена объясняли националисты. На самом деле он смотрел на французов с восхищением, смешанным с завистью, и считал, что у него только одна цель в жизни – стать таким же, как они.

Когда в конце 1950-х он поступил в коллеж, ему удалось заработать немного денег, сопровождая помешанных на экзотике туристов. Они находили забавным этого маленького араба с выпуклым лбом, в толстых очках, хорошо знавшего улицы старого города. С видом сведущего человека он предупреждал их:

– Без гида вы заблудитесь. Этот город для того так и строился. Чтобы чужаки и завоеватели оказались в западне.

Туристы шли за ним, стараясь не отставать. Они ежились при виде изможденных лиц ремесленников, их пугали крики мужчин, которые, таща за собой осла или разбитую тележку, грубо отпихивали их к стене. Они вздрагивали, столкнувшись с калекой, или карликом, или слепым в серой шерстяной джеллабе, держащим в одной руке суковатую палку, а в другой – металлическую чашку, в которой иногда позвякивала монета. Редко попадались те, кто умел молча наслаждаться живописным зрелищем бурлящей толпы и отходить в сторону, пропуская мулов, груженных тюками крашеной шерсти, розовой или индиго. Мехди бежал. Перепрыгивал через лужи и кучки навоза, ловко исчезал из поля зрения туристов и с удовольствием вдыхал запах их страха, долетавший до него. Мехди хотелось создать впечатление, что город принадлежит ему, что его знают и любят все его жители. С торговцами овощами и оливками, явно переигрывая, общался так, словно они его старые приятели. Плел небылицы и вспоминал древние легенды, не особенно заботясь об их достоверности. За свои деньги они вволю наслушаются сказок, эти туристы, которые потеют в шерстяных пальто и шагают, уставившись на свои ботинки – как бы их не испачкать.

Мехди знал географию и историю Франции лучше этих французов из Лиможа или Орлеана. Он сочинял для них невероятные истории. Поначалу фесские торговцы недружелюбно приняли этого неказистого паренька с тощими ногами, заставлявшего их разворачивать ковры и показывать кожаные пуфы. Им не нравилось, что мальчишка их перебивает и ставит под сомнение те россказни, которые они выдумывали всю жизнь и которые прежде неплохо работали. Однако выяснилось, что юный Мехди – необычайно способный продавец. Он доказал торговцам одну истину, до которой они сами не додумались: недостаточно просто расхваливать качество шерстяной ткани, мягкость кожи, изящество вышивки. Нужно рассказать историю.

– Это не простой ковер, – сообщал Мехди ошалевшим туристам, – это ковер из дворца бывшего паши, убитого в межплеменной войне.

И спустя совсем немного времени очарованные путешественники из Лиможа или Орлеана приглашали друзей на бокал вина и рассказывали историю ковра и поверженного паши.

Туристы задавали ему вопросы. Они хотели побольше узнать о нем, понять, почему он говорит без акцента – «если бы я закрыл глаза, то подумал бы, что ты француз», – и откуда знает столько чудесных историй. Мехди рассказывал, что с самого рождения жил в нищете и грязи и выставлял себя героем, то есть разворачивал перед туристами, а особенно туристками, картину, которую они ждали. Он демонстрировал им образ маленького дикаря, приобщившегося к цивилизации благодаря спасительному влиянию иностранцев. Образ одаренного ребенка, затерявшегося в лабиринте заурядности и варварства. Женщины, бросив плаксивый взгляд на мужа, наклонялись к Мехди и давали обещания. Обещали писать ему, присылать книги, иногда даже деньги, позаботиться о нем, когда он вырастет, сможет выбраться отсюда и – почему бы нет? – приехать на учебу во Францию. Они говорили ему, что бывают исключительно способные арабы, обучающиеся во французских университетах. И что он должен быть хорошим мальчиком, прилежным и целеустремленным, чтобы однажды его мечта осуществилась. Он говорил «спасибо», но вовсе не был готов им подчиниться. Притворяясь бедным и маленьким – а это, по его мнению, было примерно одно и то же, – он смотрел на них взглядом мужчины, каким ему предстояло стать, и не заблуждался относительно их ограниченности.

Иногда, несмотря на все старания, у него не получалось улыбаться и хорошо играть свою роль. Его бесил снисходительный тон туристов, и он сухо отвечал на их вопросы. Прикусив язык, он слушал их глупые комментарии, их замечания по поводу грязи, нищеты и отсталости его народа. Ему отчаянно хотелось разочаровать их или, скорее, подтвердить своей ненавистью, дикостью и невоспитанностью, что он именно таков, каким они его себе представляют. Он хотел превратить кошмар в реальность. Одной девочке с косичками, в бутылочно-зеленом шерстяном пальто, которая с отвращением рассматривала дубильные чаны кожевника, он шепнул на ухо:

– Берегись, малышка, араб может тебя съесть.

Она вскрикнула и прижалась к матери. Та изрекла:

– Это зрелище не для ребенка. Она слишком впечатлительна.

Ей даже не пришло в голову, что Мехди едва ли старше ее дочери и что он, посмеиваясь, спокойно сидит на перилах балкона прямо над чанами, загаженными голубями.

Маршал Лиоте[22] мечтал превратить восемьдесят километров побережья между Касабланкой и Рабатом во французскую Калифорнию. Он полагал, что именно благодаря океану страна наберет силу, накопит богатства, и удивлялся, отчего ее жители так долго поворачивались спиной к берегу. Маршал сделал своей столицей Рабат, отправив в прошлое чарующий Фес. А на месте маленького портового городка, каким всегда была Касабланка, задумал соорудить витрину современного Марокко. Марокко, где люди зарабатывают деньги и наслаждаются радостями жизни. Марокко, оставившего в далеком прошлом имперские города, душные тесные медины, риады с глухими стенами, за которыми большие семьи, поколение за поколением, коснели в старых обычаях. Нет, здесь, на берегу океана, он намеревался построить город победителей, первооткрывателей, деловых людей, веселых женщин и охочих до экзотики туристов. Город рабочих и миллиардеров, с широкими улицами, пальмами, ресторанами и кинотеатрами, с белоснежными зданиями в стиле ар-деко. Стараниями лучших архитекторов метрополии здесь, словно из-под земли, вырастут высотные здания с лифтами, центральным отоплением и подземными стоянками для машин. Этот омытый желтым светом город станет похож на декорацию фильма, где каждому прохожему отведена своя роль в сценарии. Пора покончить с пузатыми пашами, ленивыми султанами, женщинами, завернутыми в хайк[23] и запертыми в сырых дворцах. Покончить с межплеменными войнами, голодом в деревнях, с чрезмерным целомудрием, с отсталостью, прочно укоренившейся в горных селениях. Прибрежное шоссе станет новой границей, и все честолюбивые люди будут мечтать о завоевании этого «Запада».

В июле 1969 года Анри и Монетт встречали Аишу в домике, который снимали на Золотых песках. Его окружал садик с пожелтевшей от солнца травой, позади к нему примыкала широкая терраса, а за ней простиралась полоса пляжа. Из гостиной, где царил невообразимый беспорядок, можно было попасть в небольшую кухню. Около входной двери, постоянно открытой, валялись несколько пар обуви, засыпанной песком, корзинки из рафии, куча мокрых полотенец, пахнувших плесенью. Напротив двух диванов стоял низкий столик, заваленный газетами, книгами и ракушками. Одна кошка спала в кресле. Другая, которую Монетт забрала из бакалейной лавки на углу улицы, разлеглась на подоконнике.

– Даже не думай к ним приближаться, – предупредила Монетт Аишу в день приезда. – Это дикие кошки, они никому не разрешают их гладить.

Несмотря на царившую здесь анархию или, возможно, благодаря ей, в этом доме чувствовалось гостеприимство и приятная атмосфера, и, войдя сюда, человек забывал о жестких правилах хорошего тона. Это место приглашало расслабиться, получить удовольствие от жизни и выкинуть из головы все заботы. Бетонная лестница за кухней вела на второй этаж, где располагались большая хозяйская спальня и маленькая комнатка для заезжего гостя. Она была такой тесной, что спальным местом в ней служила обычная кушетка. Монетт беспечно сказала:

– Не волнуйся, это пустяки. Здесь почти вся жизнь проходит на улице.

Проснувшись на следующее утро после приезда, Аиша села на кровати и посмотрела в окно. Сквозь густую дымку пробивалось белое солнце. Пляж, казалось, покрывала бескрайняя паутина, которую иногда разрывали неясные, пугающие фигуры, тянувшие за собой лодки с облупившейся краской. Монетт тихонько постучала в дверь:

– Ты проснулась? Я услышала какие-то звуки.

На ней была только тоненькая рубашка. Она скользнула к Аише в кровать и прижала ледяные ступни к ногам подруги.

– Мы вдвоем не поместимся, тут так узко! – запротестовала Аиша.

Но они так и продолжали сидеть, прижавшись друг к другу, и перешептываться, как в прежние времена, когда делились секретами в уголке класса, опасаясь, что их стукнут указкой. Монетт рассказывала об Анри, с таким жаром перечисляя его достоинства, что Аиша была растрогана. Монетт упомянула и о его работе в лицее. О девочках, прятавшихся, чтобы покурить, и учивших наизусть французский словарь.

– Полицейские требуют, чтобы мы следили за ними, фотографировали их. Но ведь это всего лишь дети, разве они могут кому-нибудь навредить?

Все утро они провели в гостиной. Пили кофе, бросали чашки в переполненную раковину. Потом туман рассеялся, и открылось небо, невиданно, невероятно голубое. Оно вобрало всю лазурь мира, оставив океану только разные оттенки зеленого и серого. Аиша вышла на террасу, и свет резанул ей по глазам. Песок как будто состоял из микроскопических осколков меди, в которых бессчетно отражалось солнце. Ближе к полудню в дверь постучал рыбак, он принес свежий улов: сардины, кефаль и чудесную дораду, которую Монетт запекла на углях в саду. Они пообедали в три часа дня на террасе, глядя на пустынный пляж. Анри смотрел, как они едят рыбу руками, глуповато, по-девчоночьи смеясь.

– Похоже, вы снова в школе, только в другой, – с улыбкой заметил он.

В первые дни они ни с кем не виделись. Всю неделю соседние домики пустовали, их деревянные стены поскрипывали на ветру. В паре минут ходьбы от их дома в бакалейной лавке продавались овощи и консервы, несколько ларьков по соседству торговали жареным мясом на шпажках и кюфтой. После полудня, когда Анри работал на террасе, подруги купались в холодном океане. Они лежали на песке, курили сигареты с привкусом соленой морской воды и засыпали, по-детски уткнувшись лицом в согнутый локоть. По району разлетелся слух, что в домике у моря проводит отпуск доктор. Уже на следующий день после приезда Аиши к ней потянулись люди с просьбой их полечить. Бакалейщик привел дочь: у той болели уши. Охранник парковки попросил лекарство от астмы. Правда, осмотреть рыбака, у которого не заживала рана на ступне, Аиша предложила сама. Она обработала рану, наложила повязку и сказала:

– Как минимум неделю ногу мочить нельзя.

Рыбак расхохотался и захлопал в ладоши:

– И как же мне ловить рыбу и при этом не мочить ногу?

В конце дня небо окрашивалось в оранжевые и лиловые тона. Океан затихал, готовясь поглотить солнце. Волны больше не разбивались о берег, а тихонько набегали на пляж и угасали почти беззвучно, касаясь песка с легким шелестом, словно подол шелкового платья. Сумерки действовали на стихии и людей как колдовские чары. Дети принимались зевать. Некоторые засыпали, прикорнув на голых коленках матерей. Девушки уютно устраивались в объятиях возлюбленных, и они вместе созерцали закат, обратив к нему лица, омытые светом, густо-красным, как в самом сердце пожара. В этот час поднимался ветер, он заглушал смех и голоса, заставлял зябко вздрагивать купальщиков в одних плавках. Песок приобретал оттенок расплавленного золота, и в волосах разомлевших девушек появлялись белокурые пряди. Этот свет украшал всё. Он стирал с лиц следы усталости и тревоги, делал мягкими и добродушными даже бандитские физиономии. Именно в этот час, самый прекрасный из всех, приезжали друзья из Рабата и Касабланки. С пятницы по воскресенье в домике Анри и Монетт не смолкали смех, музыка и горячие споры. Машины одна за другой мчались по приморской дороге, и крестьяне из окрестных селений изумленно наблюдали за этим торопливым автомобильным балетом и разглядывали пляжные зонтики, торчащие из окошек.

На этих восьмидесяти километрах побережья собирался весь королевский двор и богатые бизнесмены. По этой полоске суши туда и обратно перемещалась элита, с недавних пор пристрастившаяся к морским купаниям, к дневному отдыху на солнце, к частным клубам с бассейнами. Из Рабата ехали в Схират, с пляжа Золотые пески на пляж Бузника, из казино в Федале[24] на набережную Ла-Корниш в Касабланке. В ресторанах, где хозяйничали испанцы и французы, гостям подавали жаренную на гриле рыбу, и те ели ее руками и пили из низких стаканов терпкое вино, от которого клонило в сон. На террасах витали запахи жареного чеснока, горячего масла, рыбы, апельсиновой цедры. В залах звучали джаз и французские эстрадные песни: клиенты знали их наизусть и радостно подпевали.

Если бы летним вечером 1969 года в домик на берегу вошел какой-нибудь чужак, он очень удивился бы, обнаружив столь разношерстное сборище. Вокруг Анри и Монетт роились разнообразные человеческие экземпляры. Одни были близки к королевскому двору, другие появились невесть откуда и не имели ни семьи, ни связей, ни денег. Рядом с главой студенческого профсоюза, женатым на продавщице книг из Лилля, сидели сын богатейшего промышленника из Касабланки, студент-еврей, поддерживающий палестинцев, и одаренный юный математик родом из Сиди-Касема. Люди, вращавшиеся во властных кругах, чокались с теми, кто жаждал свергнуть эту власть. Студенты из низшего среднего класса, сыновья ремесленников и торговцев, воображали, что однажды станут министрами и построят красивые дома с бассейнами в лучших кварталах Рабата. Всех их объединяло нечто общее, то, что пока было редкостью в этой новой стране. Они получили образование, и это давало им право мечтать о лучезарном будущем.

В один из таких вечеров Аиша познакомилась с Ахмедом, близким другом Анри и Монетт. Он поцеловал Аише руку и представился. Ему было лет сорок, он получил диплом в одной из лучших инженерных школ Парижа. Когда он вернулся в Марокко, его пригласили работать в Министерство экономики. Уроженец Феса, сын неграмотного торговца, Ахмед, по его словам, получил стипендию благодаря националистам.

– В тот день, когда я уходил из дома, у меня была обрита голова, а на затылке заплетена косичка: такую прическу по традиции делали мальчикам. Из вещей у меня имелись только старые брюки саруэл и одна льняная рубашка. Мне предстояло сначала ехать на поезде, потом плыть на корабле, и я отправился в Рабат. Пожертвовав накоплениями, сначала сходил к парикмахеру. Потом купил новую одежду. И за какие-нибудь четверть часа или немногим больше очутился в современном мире.

Среди студентов Анри нечасто попадались женщины. Увидев Ронит, Аиша сразу узнала в ней одну из девушек с фотографии из письма Монетт. Ронит была невысокой и тоненькой, но стоило ей где-нибудь появиться, как она заполняла собой пространство и притягивала внимание всех мужчин. Конечно, она была красива: золотистая от загара кожа, серые глаза с накладными ресницами, длинные волосы, которые она собирала в конский хвост, доходивший до середины спины. Но больше всего в ней привлекала ее уверенность в себе, ее шаловливость, забавная манера щелкать пальцами, подмигивать и улыбаться одним уголком рта. Ронит родилась в мелле[25] в центре Феса, в строгой, ортодоксальной еврейской семье. В шестнадцать лет она убежала из дома, бросив родителей, тяжело переживших этот скандал, и поначалу нашла пристанище у родственников в Эс-Сувейре, а потом перебралась в экономическую столицу страны. Она жила со своим братом в квартирке над автомастерской, и все знали, что ей вечно не хватает денег и она перебивается мелкими подработками, но Ронит никогда не жаловалась и всегда сама оплачивала поездки. Ее манера одеваться приводила Аишу в восторг. Ронит подбирала подходящий кафтан, укорачивала его и схватывала на талии широким кожаным поясом. На ногах она носила плетеные сандалии из рафии, как у рифийских крестьянок, и Аиша подумала, что никогда прежде ей не доводилось видеть настолько элегантную женщину. Ронит терпеть не могла марксистов, обвиняла их в слепоте, в том, что все они соучастники преступлений Сталина и Мао. Особенно она нападала на Абдаллу и его банду длинноволосых юнцов. У Абдаллы, уроженца Сале, были зеленые глаза, и он всем рассказывал о том, что его предок-корсар украл исландку и взял ее в жены. Он носил туго обтягивающие бедра, расклешенные от коленок джинсы и короткие сапожки гранатового цвета, которыми дорожил так же сильно, как портретом Че Гевары, висевшим над его кроватью. Ронит все время поднимала его на смех:

– Думаешь, мы сможем жить, как сейчас, когда твои дружки-коммунисты возьмут власть? Делай-ка лучше свою революцию где-нибудь подальше отсюда.

Все считали, что Ронит и Абдалла спят вместе. Ночью, когда становилось сыро и все, разделившись на маленькие группы, сбивались в кучки под одеялами, Ронит и Абдалла уединялись в уголке сада, и было слышно, как парень смеется над язвительными шутками Ронит. Он в ней души не чаял.

Ронит поставила на кухонный стол три миски. Насыпала оливки, ломтики огурца и еще теплый жареный арахис, крепко соленая кожица которого вызывала резь в желудке. На террасе парни вытаскивали банки пива из переносного холодильника, шумно втягивали выползавшую из отверстия пену, и она текла у них по подбородку.

– Ты только посмотри на этих лицемеров, – сказала Ронит Аише. – Заявляют, что поддерживают женскую эмансипацию, что они не такие, как их отцы. А я готова побиться об заклад, что как только они женятся, то сразу потребуют, чтобы их жены спрятали свои дипломы и превратились в образцовых домохозяек. – Она повернулась и крикнула занятым своими делами мужчинам: – Нам не помешала бы помощь! – Потом снова обратилась в Аише, нарезавшей тонкими ломтиками колбасу, привезенную из Эльзаса: – Ты ведь врач, так? То, что говорят о противозачаточных таблетках, – это правда?

– А что о них говорят?

– Да сама знаешь. Что от них выпадают волосы, можно заболеть раком и даже стать бесплодной.

– С научной точки зрения, это неубедительно.

– А ты их принимаешь?

– Что? Противозачаточные таблетки?

– Если ты говоришь, что от них никакого вреда, почему сама их не принимаешь?

Ронит не услышала, что ответила ей Аиша. К кухонному островку подошел Абдалла и, положив в рот кусок колбасы, накинулся на Анри:

– Скажи, а ты в курсе, что в Рабат приезжает преподавать Ролан Барт?

– Все это знают. У нас на факультете только об этом и говорят.

– Страна на пороге революции, народ живет в нищете, а месье Ролан Барт собирается оказать нам честь, поведав о Прусте и Расине! Но что нам, марокканцам, потом делать с этим самым Прустом? Мы носим вашу одежду, слушаем вашу музыку, смотрим ваши фильмы. В кафе Касабланки молодые люди за столиками читают газету «Монд» и делают ставки на лошадей, участвующих в скачках на парижском ипподроме. Когда же мы наконец поймем, что нам нужно развивать свою индивидуальность, изучать свою культуру, брать собственную судьбу в свои руки?

– А ты что предпочитаешь? – возразил Ахмед. – Только не говори мне, что ты такой же, как люди из Истикляля[26], которые требуют, чтобы в основе системы образования была мусульманская духовная школа, чтобы проводилась тотальная арабизация, чтобы население возвращалось к традициям, представляющим собой не что иное, как фольклор для туристов?

– Не приписывай мне то, чего я не говорил. Правда состоит в том, что власть нисколько не заинтересована в образовании масс. Пока обучением в наших университетах занимаются французские специалисты, студенты будут получать колониальное и буржуазное образование, и в конце концов они будут защищать интересы правящего класса. Я не о тебе говорю, Анри. Ты совсем другой. Но признайся, что твои коллеги-специалисты приезжают сюда, потому что здесь им обеспечена неплохая кормушка, наполненная марокканскими дирхамами.

– Мне кажется, ты не совсем справедлив, – заметил хозяин дома. – Мы здесь для того, чтобы передать наши знания жителям Марокко, чтобы помочь сформировать будущую элиту, которая станет управлять этой страной.

– Элита! Вот так шутка! Эта страна ежегодно штампует миллионы неграмотных, чтобы они трудились на полях, убирали тротуары, держали в руках винтовку. На элите, как ты ее называешь, лежит большая ответственность. Мы должны идти на заводы, организовывать вечерние курсы, трудиться над повышением самосознания масс.

Ронит забралась на кухонный островок и заявила:

– Ты что, не понимаешь, что портишь праздник своими пафосными речами? Может, пойдем в клуб? Я хочу танцевать!

Они каждый вечер ходили танцевать в клуб на берегу. Иногда доезжали до набережной Ла-Корниш и отправлялись вилять бедрами в одном из клубов, где пятнадцать лет назад у входа висела табличка «Марокканцам вход воспрещен». У бортиков самого большого в мире бассейна девушки в бикини участвовали в конкурсах красоты и получали титулы «Мисс Таити» или «Мисс Акапулько». Компания Анри ходила на концерты эстрадных ансамблей, выступавших в стиле йе-йе, или знаменитых американских исполнителей. Марокканские певцы зачесывали назад курчавые волосы, густо их напомадив, и брали напрокат в лавочке в районе Маариф пиджаки с блестками. Всю ночь в клубе «Балкон», или в «Тюб», или в «Нотте» Анри с друзьями танцевали под песни Элвиса Пресли или группы The Platters и обнимали своих девушек, слушая голос Жильбера Беко. Утром, когда брезжил рассвет, они шли к ларьку, где старик жарил марокканские пончики сфенджи, обваливал их в сахаре и развешивал на веревочках. Они лакомились пончиками, облизывали пальцы, а их губы лоснились от жира.

Аиша не танцевала и тем более не курила переходившие из рук в руки косячки, от которых краснели глаза. Чаще всего она сидела в сторонке и думала о Карле Марксе. С тех пор как она приехала, он так и не появлялся. Каждый день она ждала, что он войдет в домик Анри или внезапно окажется на пляже. Порой Аише мерещилось, что она его узнала, и сердце у нее бешено колотилось, но когда выяснялось, что это не его борода, не его длинные волосы, у нее от разочарования слезы подступали к глазам. Она стала думать, что Анри с ним поссорился или что он уехал писать книгу и она его больше не увидит. Ночью, когда окно хлопало от ветра и в комнату пробирался холод, она воображала, ей чудилось, что Мехди арестован или даже погиб. За то время, что она провела в домике на берегу, ей много раз приходилось слышать истории о похищениях, заговорах и арестах. Она гадала, не ввязался ли Мехди во что-нибудь такое.

Однажды, едва они закончили обедать, Анри поднялся из-за стола и сообщил, что собирается вторую половину дня провести в Рабате: ему нужно кое-что купить и сделать несколько телефонных звонков. Все то время, что они жили в домике на Золотых песках, он безуспешно пытался провести в свой дом телефон.

– А еще я, может быть, встречусь с Мехди. С Карлом Марксом. Ты его помнишь? – спросил он Аишу. – Это я дал ему такое прозвище.

Аиша прожгла его взглядом. И едва сдержалась, чтобы не засыпать его вопросами. Где сейчас Мехди? Почему он не приезжает к ним в гости? Здоров ли он? Но она ответила только:

– Да, припоминаю.

– Он поступил на должность старшего преподавателя в университете Рабата. Я его отговаривал. В университете забастовки, это мешает работать. Со своим дипломом Мехди мог бы получить высокий пост в администрации. Но он вбил себе в голову написать фундаментальный труд о психологических последствиях экономической отсталости. Если он думает, что ему дадут за это Нобелевскую премию по экономике, то зря надеется.

В тот день Анри по дороге в столицу вспоминал, как в 1965 году, не проработав и нескольких месяцев, чуть было не уехал из Марокко. Он собрал чемодан и позвонил декану своего факультета, чтобы сообщить, что его надежды не оправдались. Он бежал от бывшей жены, от семьи, от друзей, не приносивших ни радости, ни утешения. От серой, вялой жизни без впечатлений и эмоций, которая вызывала у него ощущение, будто он катится по узкому желобу прямиком к старческому слабоумию. Но не для того он все это оставил позади, чтобы очутиться в самом центре страны, охваченной огнем и залитой кровью, страны, где его учеников могли убить у него на глазах. Сегодня он не сожалел, что изменил свое решение. Если бы он тогда отступился, если бы сел в самолет и улетел отсюда, то не встретил бы Монетт, не снял домик на пляже и у него не было бы этой жизни, которую он считал самой счастливой, самой прекрасной из всех возможных. Но именно это счастье, эта сладость бытия порой казались ему неприличными, неуместными. Он ощущал, что за этой безграничной, разлитой в воздухе радостью, за этой беспечной жизнью на прохладном берегу под жгучим солнцем таится страх и угнетение душ.

Его неотступно преследовало воспоминание о мартовских днях 1965 года, когда сотни лицеистов выплеснулись на улицы Касабланки, чтобы выразить протест против циркуляра, запрещающего учащимся старше шестнадцати лет поступать в лицей. Тогда Анри еще жил в городе, в районе Готье. Он видел, как молодые люди переходят через залитые солнцем улицы и направляются к рабочему кварталу Дерб-Султан. Парни несли девушек на плечах. Они скандировали: «Хотим учиться! Хасан Второй, убирайся вон, стране не нужен твой закон! Хлеба, работы, школ!» К ним присоединились родители, безработные, бедняки из трущоб, они начали возводить баррикады и поджигать здания. На другой день Анри проходил мимо центрального комиссариата полиции и видел толпу встревоженных родителей: они умоляли сказать, известно ли что-нибудь об их пропавших детях. У крепостной стены Новой Медины военные держали на прицеле лицеистов, приказав им сцепить руки за спиной. Анри до сих пор слышал свист пуль, жужжание минометов, сирены «скорых» и особенно ясно – шум лопастей вертолета, из которого, по слухам, генерал Уфкир[27] лично стрелял по толпе. Потом еще несколько дней Анри не раз замечал следы крови на мостовых Касабланки. Он тогда подумал, что власть посылает народу предупреждение: здесь стреляют даже по детям, и приказы не обсуждаются. А 29 марта Хасан Второй сделал следующее заявление: «Для страны нет более серьезной угрозы, чем так называемые интеллектуалы. Было бы гораздо лучше, если бы вы были неграмотными». Тон был задан.

Хозяином «Океана», самого красивого ресторана на побережье, был Зиппо, высокий бербер с серыми глазами и бычьей шеей. Своим прозвищем он был обязан зажигалке, которую постоянно вертел в руках. Он ее все время открывал, закрывал, и его руки пропитались резким запахом бензина. Эту зажигалку ему подарили в 1950 году американские солдаты с военной базы в Кенитре: «Это были потрясающие парни с такими белыми зубами, что они выглядели как ненастоящие. Я никогда не видел таких красивых, таких сильных мужчин. Да, Америка – это что-то!» Солдаты очень к нему привязались. Они давали ему слушать пластинки, которые получали спустя всего неделю после выпуска. Диски Элвиса и Билла Хейли. Едва заслышав музыку, юный Зиппо начинал вилять бедрами, и военные покатывались со смеху.

Зиппо часто говорил: «Я благодарен Богу за то, что никогда не учился». Он был убежден в том, что избыток знаний только вредит делу, и полагал, что за свои блестящие финансовые успехи должен благодарить интуицию. Необязательно просиживать штаны на университетских скамьях, чтобы понять, как раскрутить небольшой ресторан и примыкающий к нему ночной клуб. Ключевое слово: музыка. В «Океане» музыкальный автомат был включен всю ночь на максимальную громкость. Музыка заставляла молодых людей танцевать, от танцев им хотелось пить, они шли к стойке и заказывали пиво. Проще простого. Зиппо весь вечер боролся с сонным оцепенением клиентов. Он подходил к столикам, за которыми сидели компании робких прыщавых молодых людей, молча взиравших на танцевальную площадку и потягивавших из бутылок кока-колу. Он поднимал их боевой дух, советовал быть смелее, пользоваться своей молодостью и приглашать на танец девушек, тихонько хихикавших за соседним столом. Он внимательно наблюдал за входом и старался не допускать потасовок, чаще всего случавшихся ближе к полуночи. Марокканцы, утверждал он, плохо переносят алкоголь, к тому же имеют неприятную склонность приставать к хорошеньким испанкам, за что и получают от их братьев кулаком по физиономии со словами: «Хотели независимости? Ну и охотьтесь на своих землях, а наших женщин не трогайте».

Десятого июля 1969 года Анри, Монетт, Аиша и вся их компания расположились на террасе «Океана». Монетт уговорила подругу надеть облегающее фигуру платье из белого муслина. Она заявила, что нужно подчеркнуть ее стройность, и одолжила Аише комплект браслетов и кольцо, которое ей было велико, и она боялась его потерять. Она зачесала волосы назад, открыв загорелое лицо. Во время ужина Монетт напоила ее ром-колой и пообещала, что ничего плохого с ней не случится, если она немного опьянеет. Аиша уже начала чувствовать действие коктейля, щеки у нее порозовели. Они поужинали креветками пиль-пиль[28], жареной рыбой и салатом из помидоров и сладких перцев, приправленных кумином. Музыка звучала так громко, что они почти оглохли, а потому поскорее вышли из-за столика и отправились на танцпол. Там Аиша его и увидела.

Мехди танцевал среди толпы.

Чтобы понять Мехди, нужно было увидеть, как он танцует. Его жесты, его движения были мастерскими и при этом удивительно непринужденными. Казалось, он отдается ритму музыки, позволяет ей завладеть им и управлять, словно марионеткой, которая оживает в руках хозяина. Он закрывал глаза, подтягивал руки к груди, сжимал кулаки – и мир переставал для него существовать. Потом он открывал глаза и бросал вызывающий взгляд на других танцоров. «Полюбуйтесь, вот что я умею», – как будто говорил он. Приподнимал правую ногу и начинал танцевать твист. Он уже был не в ночном клубе на побережье, а в одной из музыкальных комедий, которые он смотрел через дыру в ванной комнате. Он был в тот момент Джином Келли или Фредом Астером и мечтал о том, что сейчас Сид Чарисс раздвинет толпу и протянет ему руку. Аиша смотрела на него как завороженная. Автомат заиграл The Great Pretender[29], и Мехди продолжил танцевать один, щелкая пальцами в ритме музыки, опустив глаза на мыски кожаных ботинок. Он был стройным и грациозным. Аиша заметила, что у него новые очки модного фасона, в толстой черепаховой оправе.

Танцпол опустел. Часть гостей собралась у телевизора. Зиппо согласился поставить его на латунную стойку при условии, что все продолжат пить и танцевать. Но клиенты не сводили глаз с экрана, на котором сначала замигало, потом исчезло изображение. Раздались нетерпеливые возгласы зрителей. Они потребовали, чтобы кого-нибудь отправили на крышу поправить антенну. Когда картинка восстановилась, кто-то из мужчин сделал музыку тише, чтобы лучше слышать голос комментатора. Теперь уже никто не наполнял стаканы, бармены повесили полотенце на руку и, открыв рот, всматривались в кадры с американскими космонавтами. Хозяин клуба уже не слушал музыку, не отбивал такт кончиком ботинка, а опустив руки, разглядывал эти изображения, которые, как он ни уговаривал себя, все же казались ему дьявольскими. Что это вообще такое – ящик, говорящий человеческим голосом и показывающий картинки? Что это за непонятные истории про людей, слетавших на Луну?

Мехди взял Аишу за руку, и они спустились на пляж. Они слышали приглушенный шум аплодисментов и мелодию французской песенки в стиле йе-йе. Аиша была немного пьяна и напоминала маленькую девочку, готовую уснуть на заднем сиденье автомобиля. Она почти не слышала, о чем рассказывал ей Мехди. Она произнесла: «Я хочу сесть» и, не успев договорить, рухнула на песок. Он опустился рядом. Хотел прикоснуться к ней, но не посмел. Он ждал знака, приглашения, а пока что зачерпнул горсть песка и высыпал его струйками между пальцев. Она повернулась и поцеловала его. Еще больше, чем раньше, она выглядела как ребенок, как невинное создание, и его удивляло, что она так горячо отвечает на его поцелуи – приоткрыв рот, обхватив его за шею. В ее жестах не было ни намека на вульгарность, и он не мог бы сказать, как говорил себе не раз, встречаясь с другими женщинами, что в ее поцелуях заметен след других поцелуев, подаренных другим мужчинам. Ее рот приоткрылся, и она позволила его языку проникнуть в него. Откинулась назад, и луна осветила ее длинную лебединую шею. Аиша покрыла невесомыми торопливыми поцелуями его лицо, крепко зажмурившись, как будто уйдя внутрь себя. Волшебные чары ночи, алкоголя, звездного неба помогли ей преодолеть робость. Это свело его с ума, и он с такой же жадностью, с такой же страстью стал целовать ее в ответ. Свою страсть – он чувствовал, он это знал – она до него не дарила никому. Она стала именно его открытием, словно необитаемая земля для завоевателя, причалившего первым к ее берегам. Эта женщина была далеким островом, неизведанным материком, планетой, которую никто еще не видел. По крайней мере так, как он видел ее в эту ночь.

Аиша открыла глаза. Под утренним солнцем они блестели, словно иней или лед. Он боялся, что ее взгляд будет неясным, туманным, что это будет взгляд нетрезвой женщины, не отдающей себе отчета в происходящем, и тогда Мехди будет выглядеть падким до легкой наживы негодяем, низким типом, таким же, как другие. Но его, напротив, взволновала ясность, даже решительность ее взгляда. В ее глазах он не заметил ни вызова, ни смирения. Она совершенно осознанно поцеловала его, с такой силой и желанием, что сердце Мехди едва не выскочило из груди, и он сжал ее в объятиях так крепко, как только мог. Он обхватил ее спину и пришел в восторг от того, какая она гибкая и изящная. Его пальцы чувствовали каждое ее ребро. Спина Аиши напоминала старинный музыкальный инструмент, персидский сетар, греческую кифару. И он представил себе трепетную, светящуюся наготу, скрытую под этим легким платьем, таким красивым, что он сразу его заметил, когда умолкла музыка и он, оставшийся в одиночестве на танцполе, поднял глаза.

Вдали раздавались крики, аплодисменты, в баре, где они пили, поднялся гвалт. Мехди с Аишей было не до них. То, что происходило у них за спиной, там, в отдалении, казалось им пустым и нелепым, ничто не могло быть важнее того, что совершалось здесь, на холодном песке, в нескольких метрах от набегающих волн. Отныне они существовали в ином географическом пространстве, в ином времени, нежели их друзья, отсутствие которых их не беспокоило.

Молодые посетители клуба с раскрасневшимися от выпивки лицами сновали как угорелые между террасой и баром. Они задирали голову к небу и, смеясь, смотрели на лунный диск. Они говорили: «Потрясно! Невероятно». Некоторые расположились на мокрых шезлонгах, и парни, напустив на себя важность в такой исключительной ситуации, принялись рассуждать о том, как эта ночь изменит мир. Отныне для человека нет ничего невозможного, и так же, как мы покорили Луну, мы победим нищету, угнетение, положим конец болезням и войнам. Девушки хихикали и пыжились от гордости, хоть были тут абсолютно ни при чем. Они говорили друг дружке, что это правда, сегодняшняя ночь действительно особенная. Прогресс доберется и сюда, и чтобы это отметить, они, так и быть, готовы сесть на колени к своим любимым. Этой ночью они готовы оставить излишнюю щепетильность, сбросить одежду и нагими войти в этот нарождающийся мир, новый мир, полный надежд. Спиртное, танцы, томные движения и ботинок астронавта, ступивший в лунную пыль, – все это вскружило голову молодым людям на террасе, которые вопили по-французски и по-арабски. Они завывали, как стая волков в глубине леса. Через десять, двадцать или даже сто лет все будут говорить об этом дне, когда человек поставил ногу на поверхность Луны. Люди скажут: «Я прекрасно помню, откуда все пошло». Они поведают своим детям о телевизоре на блестящей стойке бара, о звучавшей там музыке. И всякий раз, как кто-нибудь упоминал об этой ночи, Аиша вспоминала об их первых поцелуях и повторяла знаменитую фразу: «Это маленький шаг для человека, но гигантский скачок для всего человечества»[30].

Матильда позвала всех к столу. Никто не откликнулся, тогда она крикнула: – Идите скорей, все остынет! Селим с рассеянным видом приплелся в столовую. Амин наконец тоже появился и сел напротив сына. Развернул салфетку и принялся поносить нерадивых работников. Потом с раздражением заговорил о поставщике, который продал ему негодные семена, и сказал Матильде, что собирается его засудить.

– Не горбись! – заметил он Селиму, который буркнул в ответ, что он не ребенок. Амин отрезал: – Не ребенок? Ну так веди себя как взрослый!

Пока они пререкались, Матильда смотрела, как стынет блюдо из чечевицы. Она подумала, что вкус у соуса будет уже не тот, что еда безнадежно испорчена. Она схватила тарелки и, ни слова не говоря, разложила еду. Она хотела, чтобы они жевали и молчали, но они продолжали ссориться, не обращая внимания на аппетитный запах, исходивший от приготовленного ею блюда.

– Ты палец о палец не ударил, чтобы хоть со второго раза сдать на бакалавра, – бросил Амин. – Собираешься, как обычно, болтаться без дела? Тогда знай, на этот случай я уже принял решение. Отправим тебя служить в армию, там ты поймешь, что значит быть мужчиной. В твоем возрасте я уже воевал.

Селим закатил глаза, а Матильда уже ничего не слышала. Она хотела, чтоб они ели, и больше ничего.

– Почему вы не взяли Сабах к себе, а устроили ее в этот ужасный интернат? – спросил Селим.

– Мы с твоей матерью вырастили своих детей. Мы много лет работали, чтобы вы ни в чем не нуждались. И заслужили покой. Сельме следовало бы самой заботиться о дочери, вместо того чтобы болтаться в Рабате. Нет, она никогда не принесет этой семье ничего, кроме стыда и разочарований.

Селим швырнул салфетку на стол:

– Я уже сыт. Поеду куда-нибудь.

В тот день, склонившись над кастрюлей, Матильда размышляла: «Сколько раз я смотрела, как кипит вода? Сколько времени потратила, закупая провизию для них?» Она подняла глаза и посмотрела на холодильник как на злейшего врага. В это белое холодное чудовище приходилось постоянно закидывать продукты, словно в бочку из греческого мифа[31]. Каждый раз начинать все заново, совершать одни и те же действия, чтобы потом опять ничего не осталось. Ей было стыдно, нестерпимо стыдно. Она подумала об ушедших годах, о жизни с мужем и детьми, о тоннах поглощенной ими еды. Она представила себе помещение, до потолка заваленное жареным мясом, хлебом, вареными овощами. Почувствовала, что ее тошнит и от всего этого, и от себя самой. Подумать только, она ведь верила в дурацкие сказки о замарашке, превратившейся в принцессу. Бедная Золушка, она всю юность занималась домашним хозяйством, и ей не давали учиться, а потом, выйдя замуж за принца, она, должно быть, до самой смерти перебирала в памяти несбывшиеся мечты.

Сегодня, стоило Матильде взглянуть на мужчину, как она сразу определяла, сколько женщин скрывается за кулисами его жизни. Держит ли он одну для того, чтобы подавать ему тарелку с горячей едой, а другую – чтобы стелить ему постель и утром протирать зеркало, перед которым он причесывается. В каждой отутюженной рубашке, в каждом начищенном ботинке, в каждом мужском животе, свисающем над ремнем, она видела труды женских рук. Рук, погруженных в ледяную воду и отстирывающих мылом измазанные соусом манжеты. Рук, покрытых следами ожогов и незаживающими порезами. Одиноких мужчин она тоже сразу распознавала. Их-то, пожалуй, в первую очередь. Она искала их, она их желала. Одиноких мужчин, которых выдавали потертые воротники, нечищеные ботинки, оторванные пуговицы.

Матильде исполнилось сорок три года. Она чувствовала себя старой, изношенной, ненужной. Она была уверена, что лучшее в ее жизни уже прошло и ей остается только ждать смерти, проявляя еще больше самоотверженности, еще больше мудрости, чем когда-либо. Одинокие мужчины на нее не смотрели, и мысль о любви стала казаться ей унизительной. Любовь? Кто еще мог бы ее полюбить? Кто мог желать этого тела, растолстевшего от обжорства? Амин упрекал ее в том, что она бездельничает, тратит деньги на всякую ерунду, попусту теряет время, встречаясь за чашкой чаю с глупыми женщинами. Он считал, что она постоянно ест пироги, полдня спит и читает книги о людях, которые никогда не существовали, и событиях, которых никогда не было. Приходя вечером, он заставал ее сидящей за кухонным столом: положив руку на клеенку, она смотрела неведомо куда. Ужин был готов, дом прибран. Счета и бухгалтерские документы лежали на письменном столе. Мусорное ведро в амбулатории было доверху набито пропитанными бетадином марлевыми салфетками и бинтами с пятнами засохшей крови.

В то время как ее дочь училась в университете, а Сельма устраивала свою жизнь в Рабате, она сидела здесь, на этой кухне, уткнувшись носом в пахнущую мокрыми тряпками клеенку. Чему можно научиться на кухне? Веками женщины готовили там еду и варили снадобья, чтобы лечить и растить детей, чтобы утешать и приносить радость. Они придумывали отвары для стариков на закате жизни и лекарства для девушек, у которых прекратились месячные. Они подогревали масло и мазали им живот ребенка, измученного коликами, и, имея в своем распоряжении немного муки, воды и жира, умудрялись кормить большую семью. Разве это ничего не стоит? Разве они ничему не научились?

В такие минуты она хотела все объяснить Амину. Сказать, что он считает это отдыхом, но он ошибается. Он думает, что все это она делает из любви, а ей хочется крикнуть: «То, что ты называешь любовью, на самом деле тяжелый труд!» Получается, женщины до того преданны, до того добры, что способны всю жизнь, целую жизнь от начала до конца, заботиться о других? Когда Матильда думала об этом, ее охватывала ярость. Что-то во всем этом было не так, она явно попала в какую-то ловушку, только не знала, как ее назвать. Она не говорила об этом с подругами из Ротари-клуба, с которыми пила чай. Она улыбалась, кончиком языка слизывала взбитые сливки, оставлявшие след на ее губах, потом клала ладонь на живот, чтобы убедиться в том, что она еще немного потолстела. Она ела, словно наказывая себя.

Порой она чувствовала себя чужой в этом доме. Правда, в такие моменты она не представляла себе другого дома, более теплого и менее враждебного. Она понимала, что любой дом – западня, в которую она неизбежно попадет. Ее не пугала и даже казалась полезной идея хаоса: это единственное, чего она хотела, единственное, что могло вернуть ей иллюзию высокого служения.

Селим вскочил на мопед и поехал в город. Он колесил по раскаленным пустым улицам Мекнеса. Июль 1969 года подходил к концу, магазины на авеню закрылись на лето, а его друзья уехали на каникулы к морю. Когда Селим выходил из гаража в медине, он услышал, как какая-то женщина кричит на непонятном языке, похожем на немецкий. Она ругалась с группой мальчишек, которые окружили ее и осыпали оскорблениями. Селим подошел поближе. Молодая женщина была одета в плотно облегающие брюки с очень низкой посадкой и веревкой вместо пояса. Ее белый мускулистый живот был выставлен на всеобщее обозрение, а коротенькая хлопковая майка прикрывала только плечи и грудь. Она была высокая, такая же высокая и белокурая, как Матильда, но до того худая, что у нее торчали ребра. Селим услышал, как один из мальчишек обзывает ее шлюхой, и не раздумывая ухватил его за волосы:

– Ты что сказал? Совсем стыд потерял?

Парнишка отбивался, пытался пинать Селима ногой, вся банда пришла в крайнее возбуждение. Бранясь, выпучив глаза, они окружили Селима. Били себя в грудь, а один даже плюнул и поклялся, что Селиму это с рук не сойдет.

Селим определил на глаз самого старшего и спокойного и спросил, кто эта женщина. Тот ответил:

– Она в таком виде ходит по всей медине и ищет гашиш. Она что себе возомнила, эта хиппи? У нас тут никто этим не занимается.

Селим объяснил, что это всего лишь иностранка, одинокая девушка, наверное, она просто заблудилась, к тому же не знает обычаев страны. Мальчишки смотрели на него с удивлением: они совершенно опешили оттого, что этот высоченный светловолосый парень так хорошо говорит по-арабски. Селим, судя по всему, знал их законы, их ругательства, он дважды помянул Всевышнего, и стайка сорванцов в конце концов отошла подальше. Один из них крикнул: «Go home!» – и плюнул на землю. Во время разговора девушка не шелохнулась. Казалось, она ничуть не испугалась и даже слегка улыбнулась, когда Селим приподнял мальчика за волосы. Она поблагодарила его на французском с сильным немецким акцентом. Спросила, местный ли он, и добавила, что и вообразить не могла, что бывают марокканцы, похожие на него. Он ответил, что его мать родом из Эльзаса, но он вырос здесь, на ферме: «Вот так».

Селиму было неловко оставлять ее здесь в этом нелепом, грозящем неприятностями наряде, но он не хотел продолжать разговор, к тому же чувствовал, что от этой девушки будет трудно отделаться. Она явно стремилась навязать свою волю, подчинить его себе. Она преградила ему путь и сообщила, что приехала из Дании и зовут ее Нильса. Месяц назад ей написали университетские друзья. Они находились в Марокко, в Танжере, и приглашали ее приехать к ним. И вот она собрала чемодан и уехала из Европы посмотреть третий мир. Она на секунду замолчала и наклонилась над прилавком бакалейщика, продававшего засушенные цветы роз и черное мыло. Она спросила, сколько это стоит, и торговец положил ей на ладонь несколько комочков рассула[32].

– И что же? – спросил Селим. – Ты их нашла?

– Нет. Когда я добралась до Танжера, они уже уехали. Я села в автобус, идущий сюда, с крестьянами, с курами, представляешь? Завтра собираюсь двинуться дальше, отправлюсь на Юг. Ты знаешь Юг?

Нет, Селим не знал Юга. И не думал, что такая молодая и красивая женщина может путешествовать по незнакомой стране на автобусе. Он размышлял, не сошла ли Нильса с ума, или, может, он совсем ничего не понимает в жизни и возможностях, которые она предоставляет. Нильса взяла его за руку и прошептала в самое ухо:

– А не мог бы ты раздобыть мне гашиша?

Он спросил ее, где она живет, Нильса назвала ему скверную гостиницу, и он вообразил, как она спит там в грязной постели, а вокруг кишат тараканы.

– Посмотрю, что можно придумать. Завтра утром приду к тебе в гостиницу, договорились?

Он проводил ее до центрального рынка, где она собиралась купить себе что-нибудь на ужин. Судя по выражению лица, она считала, что все чудесно. Она твердила:

– Это так не похоже на Данию. Там все серое, а здесь, куда ни пойди, такие яркие цвета.

Селиму никогда не приходилось размышлять об этом: о серой гамме другого мира и разноцветье этой земли. Пока Нильса покупала оливки и тушенную с сахаром морковь, Селим рассматривал окружающих людей. Женщину в розовой джеллабе с ребенком на руках. Старика в блестящих желто-оранжевых бабушах, сидевшего у входа в кондитерскую лавку, где были выставлены пирамиды зеленых фисташковых пирогов. Нильса много говорила и постоянно притрагивалась к Селиму, или брала его под руку, или прижималась к нему, когда замечала что-нибудь необычное. Она вскрикивала: «Фантастика!» – и разводила руками, пугая прохожих голым животом.

Селим простился с ней там же, когда уже смеркалось, и, пока ехал на ферму, его не оставляло чувство вины. Что с ней будет в темной, враждебной медине, в гостинице, где, возможно, ее попытаются похитить или причинить ей вред? Он думал об этом всю ночь, пытался успокоить себя, повторяя, что она сумасшедшая и вообще неприятная особа, а кроме того, он не отвечает за нее и за ее безумное желание исследовать Африку.

На следующий день после занятий по химии он подошел к группе парней, с которыми мало общался, но был уверен, что они могут снабдить его тем, что он искал. Один из них, Роже, тощий, с усыпанным прыщами лицом, слонялся по двору лицея. Селим отозвал его в сторонку. Он не знал, что надо сказать, как объяснить, что ему надо. Он боялся, что Роже поднимет его на смех или продаст ему какую-нибудь дрянь по заоблачной цене.

– Ты, случайно, не знаешь, где мне найти гашиш? – осторожно спросил Селим.

Роже нахмурился и пристально посмотрел на него:

– Ты это куришь?

– Это не для меня, а для одной моей подруги.

– Проваливай. Я тебя не знаю, и мне не нужны неприятности.

Селим решил не возвращаться на занятия, и, когда зазвонил звонок, он, воспользовавшись поднявшейся суетой, выскользнул через заднюю дверь лицея. Не раздумывая, не приняв для себя никакого решения, он пошел в сторону отеля, который ему указала Нильса. Перед входом сидела собака с серой шерстью, такой спутанной, что это придавало животному жалкий вид. В гостинице не было ни вестибюля, ни стойки приема гостей, правда, на стуле в глубине комнаты сидел какой-то мужчина, и Селим спросил у него, на месте ли датчанка. Мужчина вскочил и принялся орать. Нет здесь никакой датчанки, и вообще он не из тех, кто селит у себя женщин, эти обвинения просто возмутительны, и блондинчик сейчас горько пожалеет о том, что задает подобные вопросы. Селим извинился и вышел. Он ничего не понимал. Наверное, он плохо разобрал слова Нильсы и она поселилась в другом месте. Вполне возможно, что она раньше, чем планировала, сбежала со своими друзьями – искателями приключений и отправилась исследовать свой Юг. Селим брел по улице в одиночестве, серый пес плелся за ним по пятам. Селима охватила безграничная печаль. Печаль совершенно необъяснимая, от которой перехватило горло. Он заплакал, и от слез ярко заблестели веснушки у него на щеках. Он не хотел возвращаться ни в лицей, ни на ферму и с головой погрузился в тоску. Он вспомнил Сельму: она зажгла в нем некую искру, желание жить и любить и потом бросила его. Он еще больше пожалел о том, что не нашел наркотик для Нильсы, ведь это все, что он мог сделать в данный момент. Выпить, покурить, погрузиться в туман и забыться.

Был уже полдень, когда он оказался у парка Султанш, куда в детстве его водила мать смотреть на обезьянок в клетках. И тут он услышал окликавший его голос:

– Эй, ты!

Он обернулся и увидел голый живот Нильсы, лежавшей на траве. Вокруг нее сидели по-турецки трое парней и курили сигареты. Пальцы одного из них медленно скользили по струнам гитары. Нильса поднялась и так стремительно бросилась в объятия Селима, что тот смутился.

– Это мой приятель-марокканец, – сказала она.

Ее спутниками оказались три немца, решившие сбежать от родителей, от капиталистического общества и уже два года жившие в общине.

– Сплошь нацисты, – объяснил Симон, парень с гитарой.

Селим сел напротив него и заметил, что глаза у парня красные, а зрачки расширены. И сообразил, что они и без него сумели найти гашиш. У всех были длинные, до пояса, волосы. Нильса протянула Селиму сигарету, и тот жадно ее схватил.

– Почему бы тебе не поехать с нами? Что тебя здесь держит?

От трехдневного путешествия у Селима остались в памяти только фантастические образы, как будто пришедшие из нескончаемого сна. Он курил гашиш и большими глотками пил горькую водку, которую привезла Нильса. В ее чемодане также были пластинки ЛСД, транзистор, диски «Пинк Флойд» и Дженис Джоплин. Несколько раз Селим просил Симона остановиться на обочине, уходил на край поля или деревни, и его рвало. В окно машины он видел невероятные пейзажи, каких и быть не могло, и думал, что это плод его воображения. Он молчал или говорил очень мало. Остальные изъяснялись по-немецки и по-английски, и звучание чужих языков усиливало ощущение нереальности, в которое он погрузился. Он думал: «На самом деле я не тут» – или: «Никто меня не видит». Селим закрывал глаза, чтобы унять тошноту, и порой ему удавалось уснуть, прижавшись щекой к плечу Нильсы. Он уже не понимал, где находится: в машине, вагоне поезда или в каюте корабля, плывущего в неизвестном направлении. Все его органы словно ополчились на него. Болело все: поясница, сердце, живот горел как в огне, и он придавливал его кулаком. Только так ему становилось немного легче. Его тело гнило изнутри. Оно стало хранилищем одной из куч того черного удобрения, которое у них на ферме вываливали на краю поля, и от него на несколько километров вокруг распространялся чудовищный смрад.

Однажды Селим проснулся посреди ничего. Это был крошечный городок, привал для дальнобойщиков, с осевой дорогой, по обе стороны которой стояли лавки мясников. Вокруг путешественников столпились зеваки, но хиппи, похоже, ничуть не смущало, что их рассматривают столь бесцеремонно. На крюках висели туши животных, на белом эмалированном прилавке лежала покрытая серой шерстью баранья голова с закрытыми глазами и вывалившимся набок языком. На земле в розовом тазу вымачивались внутренности. Селим снова закрыл глаза. И отвернулся. У него по затылку стекали капли ледяного пота. Он сделал вид, что спит, – не хотел, чтобы его позвали, оттого что им понадобился переводчик. Он хотел, чтобы о нем забыли, чтобы он перестал быть частицей этого мира, этой страны, которая казалась ему все более чужой, по мере того как они продвигались на юг. Они остановились на пляже, чтобы переночевать под тревожным звездным небом. Нильса и остальные купались голыми и полоскали волосы в морской воде. Селим лежал на песке, скрючившись и прижав колени к груди. Всю ночь его донимала мошкара, и он проснулся с распухшими от укусов веками и пальцами. Хиппи пытались отправить его купаться, они говорили, что от него воняет, что им уже невмоготу выносить исходящий от него запах пота и рвоты. Но Селим воспротивился. На самом деле он боялся, что его бросят, и в редкие моменты просветления, когда ослабевало действие наркотика, он вцеплялся в свою сумку, где лежала одежда, револьвер и две пачки денег, украденные у матери.

Они несколько раз сбивались с дороги, и Симон не понимал, почему Селим отказывается помочь им и расспросить прохожих. Потом прохожие вообще перестали попадаться. Вокруг не было видно ни души. Осталась только дорога посреди каменистой пустыни да колючие, искривленные ветрами деревья, на ветках которых расположились козы. Селим громко рассмеялся. Это был смех маньяка, безумца, вызывающий дрожь хохот гиены, зазвучавший еще громче и страшнее, когда в свете фар появилась отощавшая и грязная белая лошадь, а потом исчезла во тьме. Селим находился во власти отвратительного, вязкого сна, бездонного, как болото, и не мог из него выбраться, словно герой сказки, которому снится, что ему снится, что все это ему снится.

Вдоль обочин высились заросли покрытого сероватой пылью чертополоха. В машине никто больше не разговаривал. Ветер приносил запах йода и орехов, и это подсказывало им, что они уже недалеко от цели. Слышались тоскливые стоны сотен чаек. Птицы тучами кружили в небе, как стервятники, и невозможно было понять, то ли они жалуются, то ли злоумышляют против людей. И вскоре у них перед глазами возник Могадор[33].

Город этот, казалось, появился из сна. На въезде, у Львиных ворот, висела большая табличка: «Продается город». Нильса испугалась, как бы Селим опять не начал хохотать и не разозлил Симона. Но Селим не смеялся. Он мешком развалился на заднем сиденье, лицо у него было землистым, рубашка промокла от пота. Его сильно знобило.

– Похоже, он заболел, – заметила девушка.

Они остановились у порта. Стемнело, вокруг было пустынно. Никого, ни одной живой души, только протяжно завывал ветер, и под его порывами трещали стоявшие в сухих доках рыболовные суда. Эс-Сувейра выглядела словно опустошенный эпидемией средневековый город, где бродят только худые голодные кошки и редкие выжившие люди, почти лишившиеся рассудка. Может, какое-то бедствие вынудило всех жителей поголовно отправиться в изгнание, или цунами смыло горожан в море, или нашествие морских разбойников стало причиной кровавой битвы и похищения людей. Молодые люди решили, что ошиблись. Этот застывший в неподвижности, мрачный город не мог быть знаменитым местом сбора хиппи, о котором они так много слышали. Позже им объяснили причины такого запустения. Чума никогда не посещала Эс-Сувейру, и судьба города нисколько не походила на волшебную сказку, а была самой что ни на есть прозаичной. Безработица и закрытие предприятий вынудили молодежь уехать в более процветающие и гостеприимные города. Но самое главное, сюда, в это поселение на краю света, в эту глушь долетела весть о победе Израиля над Египтом во главе с Насером в июне 1967 года. И тогда большинство еврейских семей бежали из Эс-Сувейры, унося в дальние края часть души этого места[34].

«Если из города уходят евреи, значит, несчастье и разорение уже близко», – сказала Селиму Лалла Амина в одной из долгих бесед, которые они впоследствии вели на террасе ее дома в медине. Спустя два дня после прибытия в Эс-Сувейру Селим проснулся в незнакомой комнате. Он не помнил, каким образом добрался сюда и сколько времени прошло с тех пор. Зато его тело пока не забыло ни о жестоких коликах, мешавших ему спать, ни об изнурительных приступах рвоты. Он извергал все, что глотал, даже воду, которую подносила к его губам по-матерински ласковая рука. Несколько раз он звал мать, Лалла Амина прижимала его к своей высохшей груди и думала, что все мужчины такие: они прочно привязаны к матери, как собаки веревкой к родной конуре.

Благодетельницей Селима была высокая костистая женщина с черной кожей и белыми курчавыми волосами, которые она иногда прикрывала платком из цветной материи. На подбородке у нее красовалась большая бородавка с торчащими из нее жесткими седыми волосками. Тонкие сухие губы, маленькие близорукие глаза и высокие скулы придавали ей суровый, властный вид. Между тем Лалла Амина была женщиной ласковой и радушной, со смешливым нравом. Когда к ней в дом притащили этого красивого светловолосого юношу с приступами лихорадки и бреда, она сначала решила, что это один из хиппи, приехавший невесть откуда, чтобы найти невесть что. Она общалась с ним жестами: складывала ладони и прислонялась к ним щекой, когда нужно было уложить его спать. Она намазывала масло на ломтики круглого хлеба и подносила сложенные щепотью пальцы ко рту, приглашая его поесть. Мальчик не ел. Он бредил две ночи подряд и в своих снах видел белую лошадь, искривленные ветром деревья и приютившую его женщину, чье лицо превращалось в лицо Аиши Кандиши[35], колдуньи с козьими ногами, чистившей зубы косточками маленьких детей. Ему грезилась Сельма. Он прижимался головой к ее груди, вдыхал запах ее кожи и чувствовал, что умирает.

Когда Селим внезапно очнулся, день только занимался. В маленькое оконце его комнаты проникал фиолетовый свет. Селим сразу же подумал о своей сумке, о лежавших в ней деньгах и револьвере. Он обшарил взглядом крошечную комнату, и на глаза ему навернулись слезы. Он стукнул лбом в стену. Как же он глуп, как глуп! Отец был прав, когда обращался с ним как с ничтожеством. Его обчистили, предали, кто-то где-то теперь веселится, хвастаясь тем, что прибрал к рукам чужое сокровище. Он долго лежал, прижавшись лбом к стене, не в состоянии подумать и принять решение. Он ничего не мог поделать, не мог найти выход. Ему хотелось закричать: «Мама!», и тут вошла Лалла Амина. Она медленно приблизилась к нему, словно к дикому зверю, которого нужно приручить. Погладила по спине, по голове.

– Денек сегодня погожий, – произнесла она, – а поскольку ты пришел в себя, то сможешь познакомиться с городом. Но для начала тебе нужно сходить в хаммам.

Старуха поднялась на цыпочки и сняла со шкафа кожаную сумку Селима:

– Вот твои вещи. Возьми что-нибудь переодеться. Я тебя отведу.

Селим пошел следом за Лаллой Аминой по улицам медины. Он сказал, что город, из которого он приехал, совсем не похож на этот. У него, в Мекнесе, улицы узкие и извилистые, чтобы защититься от солнца, а здесь за высокими крепостными стенами все открыто навстречу океану и небу. Старуха рассмеялась:

– Ты настолько же белый, насколько я черная. Но при этом мы с тобой очень похожи.

Селим не понял, что она хотела сказать. Она выражалась странно, ее арабский отличался от того, к которому он привык, и ее акцент смущал его. Но Селиму нравилось ее слушать, его забавляли ее вульгарные выражения, ее манера посылать всех куда подальше, ее большие руки, темные и худые, которыми она размахивала, когда рассказывала свои истории. Она говорила, что появились признаки конца света, что они не лгут и что эти странные птицы, хиппи, также его предвещают. Она выросла здесь, в этом городе, и любила распространяться о его былой славе, чистоте и ухоженности, и печалилась, что его отдали неведомо кому.

– Вот увидишь, мальчик. Эс-Сувейра так легко не сдается. Ее серое небо и крепкий ветер в конце концов обратят в бегство тех, кто недостаточно силен духом, чтобы пустить здесь корни.

Как-то раз во время ужина в дверь постучали. В гостиную вошел юноша и поцеловал в плечо Лаллу Аишу.

– Я ненадолго, – пообещал он. – На одну-две ночи, а потом что-нибудь придумаю.

Карим был племянником Лаллы Аиши и жил в Марракеше, где учился в лицее. Тетка давала ему пристанище, когда он ссорился с отцом и убегал от него.

– Что случилось на этот раз? – спросила Лалла Аиша, пока Карим усаживался за стол рядом с Селимом.

– Он попытался отрезать мне волосы, пока я спал! – вскричал Карим. – Я открываю глаза, а он стоит надо мной и держит в руке бритву. Скорее он помрет, чем я подстригусь.

Карим макал хлеб в подливку рыбного тажина, а Селим тем временем рассматривал парня. Темные кудрявые волосы юноши доходили ему до плеч, и со спины его можно было спутать с молоденькой девушкой – таким он казался хрупким. Он носил голубую льняную рубашку и огромный оранжевый платок, обернутый вокруг шеи.

– Ничего не попишешь, – продолжал Карим, набив рот хлебом. – Твой брат – фашист и дикарь. На сей раз я домой не вернусь, честно тебе говорю.

Карим был знаком с хиппи. И постоянно удивлялся, каким чудом они однажды очутились здесь. Летом 1969 года они сделали Эс-Сувейру пунктом сбора. На площадке у порта стояли фургоны «Фольксваген», украшенные цветами и символом мира. Жители заметили, что на стенах домов и на колясках для туристов появились кричаще-яркие картинки. Горожане привыкли к тому, что по улочкам медины бродят девушки в длинных, до пола, платьях и продают венки из цветов или вещи, которые сами связали. Они покупали мозаичные бусины в Гельмиме и делали из них ожерелья, переливавшиеся всеми цветами радуги и имевшие невероятный успех. На площадях молодые люди с лохматыми бородами просили подаяние, играя на гитаре.

На следующий день после приезда Карим потащил Селима в «Кафе хиппи», расположенное в бывшем доме судьи. Во внутреннем дворике стояли кушетки, были разбросаны подушки, расстелены ковры, и на них лежали молодые люди и девушки. На деревянных столиках громоздились стопки книг, залитых мятным чаем. В кафе не подавали алкоголь, но все гости были словно пьяные. В глубине помещения с трудом угадывались силуэты людей, окутанные клубами густого дыма. Хиппи передавали друг дружке длинные трубки себси и резные деревянные чиллумы в виде фигурок животных. Один парень играл на гитаре, другой вяло бил в барабан, зажав его между ногами.

Хозяином кафе был марокканец лет сорока, деловитый и немногословный, ходивший в подвернутых выше колен брюках саруэл, открывавших тонкие мускулистые икры. Он носил серую рубашку и короткий изящный жилет, явно иностранного производства. Целыми днями он расхаживал по внутреннему дворику и верхним этажам дома, разнося стаканы с чаем и свежим апельсиновым соком и домашний йогурт, который поливал медом и посыпал дроблеными грецкими орехами и фисташками. Казалось, он не обращает никакого внимания на странное поведение посетителей. Он протирал столы и перешагивал через слившиеся в объятиях тела, его, судя по всему, не удивляли и не шокировали стоны наслаждения. В то время как хиппи призывали к революции любви и сношению всех со всеми, хозяин кафе – однажды Селим был тому свидетелем – расстилал в коридоре молельный коврик и, повернувшись лицом в сторону Мекки, простирался ниц. Селим наблюдал за ним. Он смотрел, как тот опускается на колени, прикладывается лбом к полу, поворачивает голову сначала в одну сторону, потом в другую. Мужчина шевелил губами, никак не реагируя на огромную картину, нарисованную хиппи на стене прямо напротив него. На ней была изображена обнаженная женщина, сирена или античная богиня, державшая в одной руке барабан, а в другой – змею.

Селим несколько раз приходил в кафе, но не нашел никаких следов Нильсы. Молодая женщина исчезла, испарилась. Хиппи приняли Селима за своего. Они попытались расспросить его о том, как и почему он сюда попал, но Селим стал заикаться и не сумел ничего рассказать. Там было много американцев, приехавших из Монтаны, Нью-Йорка, Мичигана. Два здоровенных парня с длинными рыжими бородами поведали Селиму, что сбежали из страны, чтобы их не отправили во Вьетнам. Они клялись, что никогда не отрежут волосы, и заявили, что предпочтут жить в изгнании, нежели воевать с невинными людьми, жертвами колонизаторов, такими же бедняками, как здешние бедняки. Для некоторых из них Могадор был только привалом на длинном пути. Они собирались затем поехать на Ибицу, потом в Сирию и, наконец, в Непал. Накупить там тканей и вышитых рубашек, пестрых сари и шерстяных накидок на подкладке, а потом продать по безумной цене в салонах на Манхэттене и в Амстердаме.

На Селима произвели огромное впечатление хиппи-интеллектуалы: они умели красиво выражать свои мысли, носили книги в карманах просторных шерстяных жилетов, рассуждали об атомной бомбе, буддизме, буржуазной морали. Среди них был социолог, француз со старомодными манерами, при разговоре никогда не смотревший собеседнику в глаза. Создавалось ощущение, будто он вглядывается в горизонт и его взор проникает сквозь вас, как будто вы всего лишь сгусток эктоплазмы. Он часто появлялся в компании с американским театральным режиссером, которому впалые щеки и волосы, напоминавшие паклю, придавали сходство с вампиром. Его труппа из трех десятков актеров репетировала по соседству с портом, в заброшенном ангаре, пропахшем сардинами и рассолом. В городе поговаривали, что в Европе из-за их постановок разгорелся скандал и они приехали сюда, чтобы избежать позора и судебного преследования. По слухам, они играли на сцене нагишом, оскорбляли зрителей и мочились на них. Губернатор их предупредил: «Можете здесь остаться, но чтобы никаких скандалов. Не забывайте, это мусульманская страна».

Правда, однажды скандал все же случился. Как-то раз, в субботу, хозяин кафе схватил Карима за шиворот и отхлестал его по щекам прямо посреди толпы апатичных хиппи. Социолог поднялся и стал защищать мальчика. Сказал, что не переносит жестокости и что нельзя так обращаться с подростком. Хозяин, с трудом изъясняясь по-французски, обвинил Карима в воровстве. Он видел, как мальчишка взял со стола не принадлежащий ему фотоаппарат.

– Мне не нужны проблемы. И полиция мне здесь не нужна, – повторял хозяин кафе.

Карим резко вырвался из его рук. Социолог взял мальчика за плечо:

– Ты хотел его продать? Тебе нужны деньги?

Карим поднял на него дерзко блеснувшие черные глаза:

– Нет. Я не хотел его продавать. Хочу сфотографировать девушек на пляже.

Социолог с облегчением рассмеялся. Этот мальчик оказался не вороватым босяком, а обычным похотливым подростком.

– Ну ладно, забирай. Уверен, его владелец на тебя не рассердится. Вот видишь, для этого-то и надо избавляться от всего лишнего и жить простой жизнью, без сложностей, и быть ближе к природе. Собственность – это война, понимаешь? Ступай, возвращайся домой, и пусть тебя больше не ловят на воровстве.

Селим и Карим снова вышли на улицу. На ходу Карим смотрел в глазок объектива.

– Зачем ты украл этот фотоаппарат? – спросил Селим.

– Ты тоже решил поучить меня жить? Знаю я их, этих хиппи. Хотя они грязные и выглядят как нищие, все они лицемеры и маменькины сынки. Как ты думаешь, что они делают, когда у них заканчиваются деньги? Идут на почту и заказывают звонок за счет абонента на номер своих родителей. Стоят в очереди за посылками. Открывают банку с арахисовым маслом, суют туда палец и хнычут от удовольствия. Так-то, чувак.

Селим рассказал Кариму о Нильсе, о которой так ничего и не сумел разузнать.

– Твоя подружка? Ты с ней спишь? – осведомился подросток.

– Вовсе нет. Просто я с ней сюда приехал.

– А-а. Ну и что ты тогда дергаешься?

Селим пожал плечами. Карим, как будто раскаявшись в своей грубости, спросил:

– Ты на доске рядом с почтой не смотрел? Может, она тебе записку оставила.

На одной стороне стены напротив почты хиппи приклеивали короткие объявления. Назначали свидания, искали земляков, предлагали совместно снять комнату у местных жителей. Еще здесь висели объявления о розыске, и Селим долго рассматривал фотографии улыбающихся подростков, смирных и простодушных, под которыми обезумевшие от тревоги родители указывали имена и сумму вознаграждения за информацию. Приедет ли сюда Матильда, повесит ли снимок сына среди фотографий других пропавших детей? На обрывках бумаги бесконечно повторялось одно и то же слово: Диабат.

Селим спросил:

– Что такое Диабат?

– Диабат? – рассмеялся Карим. – Это рай для хиппи, чувак. Вот что это такое.

Спустя три дня у Селима появилась возможность попасть в этот рай. Ближе к вечеру примчался запыхавшийся Карим. Он был крайне возбужден, и речь его показалась Селиму бессмысленной.

– Сегодня утром, чувак, клянусь тебе моим отцом, перед отелем «Острова» остановилась шикарная машина. И оттуда вышел этот мужик. Высокий негр с курчавыми волосами, в кожаных штанах и ковбойских сапогах. Никогда не догадаешься кто!

Селим пожал плечами:

– И кто же?

– Джими Хендрикс, чувак!

– Не знаю такого.

– Не может быть! Ну ты и деревенщина! Ты не знаешь, кто такой Джими Хендрикс? Это звезда, вот кто это. И сегодня вечером мы пойдем на праздник, о котором ты потом всю жизнь будешь вспоминать, уж поверь.

Они шли примерно час. Сначала вдоль берега, потом через лес, где росли тамариск, эвкалипты и туи. Деревья, измученные ветрами, приняли странные формы, напоминающие тощие фигурки крестьянок, взваливших на спину тяжелые вязанки хвороста. В окрестностях ходили слухи, будто в лесу полно волков и кабанов. Никто не осмеливался туда заходить, особенно ночью. Селим с приятелем перешли через Уэд-Ксоб по каменному мосту. Пастух в белой джеллабе сидел на скале и присматривал за овцами. Слева на склоне холма Селим увидел деревню Диабат. Крошечное селение, скопление побеленных известью домишек с одной, максимум двумя жилыми комнатами. Он заметил группу молодых людей, лежащих на песке, и голого ребенка, который едва научился ходить. Он плакал. Одна из молодых женщин, наверное его мать, окликнула малыша по-итальянски.

Хиппи жили в Диабате рядом с местными, вернее, вместе с ними. Снимали комнату за несколько дирхамов и делили с марокканцами их неустроенный быт. Ходили по нужде в лес, мылись в общественном фонтане или в океане. Освещали жилище свечами, а когда заболевали, жители деревни лечили их народными средствами. Местные очень их любили. Они говорили: «Они такие же бедные, как мы, а бедняки должны помогать друг другу». Как и жители деревни, хиппи терпели нашествия блох, клопов и огромных лоснящихся тараканов, которые заползают на спящего человека и откладывают мешочек с яйцами ему в ухо. Хиппи, чтобы оплатить комнату, производили обмен. Банка кокосового масла или джема обеспечивала их жильем на неделю, а то и больше.

Да, местное население смотрело на них как на странных неприкаянных людей, бедняков, приехавших из Европы и не имевших ничего за душой. Хиппи всегда были в прекрасном настроении. Они любили петь и танцевать. Заботились о животных и о детях, проявляя к ним удивительную нежность, которую жители Диабата считали трогательной и в то же время наивной. «Они сами как дети», – говорили они друг другу, когда хиппи их не слышали. Самые старые жители деревни порой проявляли к ним недоверие. Они не понимали, что происходит. Когда-то сюда пришли белые. Они пообещали, что построят для марокканцев дороги и школы, пустят поезда. Они сказали, что скоро у них тоже будут электричество, самолеты, больницы, где их будут лечить бесплатно. Но ни дорог, ни школ, ни поездов они так и не увидели. И вот белые снова вернулись. Вернулись, чтобы разделить с ними трудную, нищую жизнь. Это было очень странно. Местные дети бежали из деревни. Они уезжали в Марракеш, а то и дальше – в Агадир или Касабланку. А чужие дети приезжали сюда и уверяли, будто нет ничего лучше, ничего правильнее, чем эта скудная жизнь среди коз и тараканов.

На другой стороне дороги можно было разглядеть руины замка, заметенного песком. В восемнадцатом веке один богатый негоциант построил Дар-Султан и подарил его правителю города, и тот в обставленных по-европейски залах принимал послов и высоких сановников. Разграбленный и пострадавший от песчаных бурь замок превратился в груду развалин и напоминал теперь дворцы индийских махараджей, затерянные в джунглях. То, что осталось от глинобитных стен, смешалось с песком прибрежных дюн, не сохранились ни богато декорированные потолки, ни дворики, мощенные узорной плиткой, ни мраморные камины, ни люстры, привезенные из Италии. Селим и Карим шли на гул тамтамов и напевы гитар, доносившиеся из развалин. Там, среди обломков, веселье было в самом разгаре. На праздник собрались преимущественно окрестные хиппи. Они пили и курили у огня. Защищаясь от ветра и ночного холода, многие накинули на себя большие джутовые мешки, в которые обычно засыпали муку или сахар. В уголке торговцы дурью с маслеными губами и мутными глазками катали в ладонях шарики маджуна, чтобы его согреть. В центре толпы Селим сразу же заметил Нильсу. Она сидела на песке, ее длинные волосы разметались по голым плечам, и как только она его увидела, сразу поднялась и бросилась ему на шею.

– Мой марокканский приятель! – сказала она. – Куда ты подевался? Я за тебя беспокоилась.

Она обхватила Селима за щеки и поцеловала его. Просунула язык ему в рот. Ее язык, липкий и тяжелый, все крутился и крутился, проходясь по зубам, лаская внутреннюю поверхность щек. И Селим почувствовал, как что-то мягкое, вязкое прилипло к его нёбу и начало растворяться.

На земле пара занималась любовью, и Селим обратил внимание на руки мужчины. Большие белые руки, покрытые рыжими волосками. Пальцы бегали по бедрам женщины, словно огромные пауки. Потом исчезли. Они проникли внутрь лежавшей на песке женщины, она запрокинула голову и, подняв глаза к небу, принялась стонать. Селиму здесь нечего было делать. У него перед глазами возникло лицо Амина, и Селиму стало стыдно, мучительно стыдно, как будто его глазами на это зрелище смотрел его отец. Какая-то девушка взяла Селима за руку. Девушка со всклокоченными волосами и улыбкой, обнажавшей редкие зубы.

С пляжа пришла группа музыкантов. У них были длинные кудрявые волосы, они носили темные джеллабы и маленькие вязаные шапочки со снизками мелких ракушек, которые позвякивали, словно колокольчики. Они расселись вокруг костра. Одни зажали между ногами барабаны дарбуки и стали легонько постукивать по ним ладонями. Другие сжимали в руках металлические тарелочки, похожие на большие двойные кастаньеты, и щелкали ими, ловко орудуя пальцами. Окружившие их хиппи вопили от радости. «Это гнауа»[36], – объяснил Карим. Но Селим его не слушал. Ему хотелось пить. Страшно хотелось пить. Он подумал о воде там, вдалеке, о шуме волн, заглушаемом ритмичными ударами. Он пошатываясь встал и ухватился за девушку, кружившуюся на месте под аккомпанемент дарбук. Один из музыкантов начал петь или, скорее, бормотать и подвывать, как будто пытался разбудить призраков, спящих в заброшенном замке.

Земля показалась Селиму слишком податливой, она проваливалась у него под ногами, и окружающий мир терял очертания. Формы предметов стали расплывчатыми, Селим продвигался вперед, высоко задирая колени, и вытягивал руки, как будто хотел опереться о воображаемую стену. Смутные мысли сталкивались в его голове так быстро, так лихорадочно, что оставались обрывочными, незавершенными и теряли всякое значение. Потом одна из них возобладала над остальными. Это была даже не совсем мысль. Селимом овладело непреодолимое желание, у него появился безудержный позыв заняться сексом. Ему хотелось сорвать с себя одежду, голым лечь на женщину и вонзиться в нее, так крепко, как только можно. Сидевшие у огня звали его. Напрасно Селим старался к ним подойти: их силуэты нисколько к нему не приближались. Ему показалось, что он постепенно тонет в песке, и он услышал смех своих товарищей. Получается, они видели его, звали по имени, и за это Селим проникся к незнакомцам нежной любовью. Он собирался обнять их и столько всего рассказать о себе. Да, надо идти, сделать хотя бы еще несколько шагов, и тогда Селим сможет положить голову на колени парню с гитарой, поведать ему, кто он, откуда пришел и какое для него счастье оказаться среди них. Нет, счастье – неподходящее слово, сообразил он, тут другое – самоотрицание, конец борьбы. Слова Сельмы смешались с его собственными. Он перестал сопротивляться, и собака, прихватившая было его зубами за ногу, потеряла к нему интерес и убежала. Кто-то потянул его за рубашку: «Ты в порядке, чувак?» Селим улыбнулся. Хотел ответить, открыл рот, но получилось только невразумительное бормотание. Селим упал на землю. Его руки сами собой потянулись к лицу соседа, тот не отстранился. Селим гладил его щеки, кончиком указательного пальца провел по спинке носа, пальцами раздвинул губы. Парень легонько его укусил, словно щенок, вздумавший поиграть.

Люди вокруг них смеялись. Заброшенный замок был залит лунным светом. Селим уставился на одну из крепостных стен, на которой еще можно было разглядеть каменную резьбу и остатки какого-то изображения. Стены зашевелились. Весь замок, кажется, пришел в движение и стал сжиматься вокруг Селима. Так же ясно, как он видел океан, он теперь мог рассмотреть фигуры тех, кто жил здесь раньше, очень давно, когда над замком еще была крыша, а гнилые куски древесины еще были окнами. Призраки, явившиеся к нему из книг, прочитанных, но забытых, занимали место среди сидящих на песке молодых людей. Селим не заметил, когда пришел он. Только услышал аплодисменты, пронзительный визг девушек, готовых упасть в обморок. Черный мужчина был здесь. Тот самый, о котором говорил Карим, правда, его имя Селим позабыл. Его лицо освещали поднятые ветром угольки. Он напоминал киногероя. Индейского вождя или жреца вуду. Словом, вымышленное существо. Когда он взял гитару и его пальцы забегали по струнам, Селим залился смехом. Тем самым смехом, что так напугал Нильсу, а теперь гулко раздавался среди развалин Дар-Султана.

Селим снова стоял на ногах. Он не знал, куда идти. У него не получалось протиснуться между полуголыми людьми, которые, закрыв глаза, ритмично топтались на месте. Они вращались так быстро, что у Селима закружилась голова. Некоторые из них били себя в грудь, тянули руки к небу, качали головой и впадали в транс. А музыканты все быстрее били по туго натянутой коже барабанов. Селим слышал, как бьются сердца танцующих. Огромные, готовые лопнуть, вырвавшись из тесной, не дающей свободы груди. Хиппи махали руками, трясли ягодицами, казалось, их тела перешли под контроль духа. Один мужчина приплясывал за спиной музыкантов и в экстазе повторял: «Вот так, вот так!» Танцоры взбивали ногами песок, и он прилипал к их потной коже, залетал в рот, скрипел на зубах.

Селим двинулся вперед, параллельно с самим собой, наблюдая свою жизнь со стороны и тут же все забывая. Его тело обрело свободу и теперь существовало самостоятельно. Глаза Селима видели все, что было перед ними, но он не понимал, что они видят. Он утратил ощущение времени, и все события доходили до него в виде вспышек, резкими толчками. Его тело находилось в состоянии промежуточном между странной усталостью, предвестьем дурноты и блаженной невесомости, сознание стало размытым, и он чувствовал, что может быть кем угодно, говорить что угодно и жить как угодно. Он расстегнул пуговицы на рубашке и погладил сначала свой живот, потом грудь. Прикосновение к собственной коже необъяснимым образом успокоило его. Он с удовольствием слился бы сам с собой в акте любви, поглотил бы сам себя. Ощутил бы каждую пору на коже, возбудил каждое нервное окончание, и пусть некая огромная, сверхчеловеческая рука целиком овладеет им, от кончиков пальцев на ногах до затылка, от губ до паха. Он стремительно сомкнул руки, как будто хотел охватить пространство до самого горизонта, и удивился, отчего ему не удалось обнять находившихся рядом людей. Потом песок сделался холодным. Его босые ступни стали мокрыми. Он пил что-то горькое и теплое, и от этого ему было хорошо. Когда один из парней что-то сказал, Селим кивнул, хотя ничего не понял или, точнее, подумал: «Говорил бы он помедленнее». Он лег на песок голым животом вверх. И уснул.

«Селим пропал». Матильда плакала на другом конце провода, и Аиша не понимала, что говорит мать. Она зашла на почту в Рабате, чтобы позвонить родителям и сообщить, что она еще немного задержится у Монетт. Но Матильда сразу сказала: «Селим пропал», и Аиша не решилась говорить о себе. Она стала расспрашивать мать. Когда брат ушел из дома? Звонили ли они его друзьям? Есть ли у них какие-нибудь предположения, куда он мог отправиться? В ответ Аиша слышала только рыдания и всхлипы.

– Он украл у меня деньги. Ты только подумай! Он украл мои деньги, – возмущенно проговорила Матильда.

– Ты связалась с полицией? – спросила Аиша. – С полицией? Не следует вмешивать в это дело полицию, – ледяным тоном отрезала Матильда. – Грязное белье следует стирать, не вынося из дома. Никому ничего не говори, слышишь? Если кто-нибудь спросит, скажи, что Селим в Эльзасе и у него все хорошо.

Мехди ждал ее снаружи, на террасе кафе, под аркадами на авеню Аллаля бен Абдаллы. Когда она вернется с почты, он пригласит ее к себе, в квартиру на Багдадской улице, в двух шагах от древних ворот Баб-эр-Руа. Он уже несколько дней только об этом и думал, он представлял себе, как Аиша будет сидеть на диване в гостиной, скрестив ноги и смиренно сложив на коленях руки с длинными пальцами. Или будет стоять и разглядывать его книжный шкаф, который он соорудил сам из брусков и широких досок. Он поставит музыку, диск Сары Воан или Леди Дэй. Он приготовит ей чай, они будут сидеть рядом, в нагретой солнцем жаркой гостиной. Он откроет окно, выходящее на фасад старинного дворца, обнимет ее и сожмет так сильно, что ее ребра затрещат, как ореховая скорлупа. Он попытается найти подходящие слова, но так их и не произнесет. Как бы то ни было, он знал, что она его поймет. Последние три недели они виделись каждый день. Они целовались, спрятавшись в машине, или ждали темноты и искали укромный уголок на пляже или в саду у Анри. Никогда гостиная не оставалась целиком в их распоряжении, и Мехди, разумеется, об этом думал. Об обнаженной коже Аиши. О желании, которая она в нем возбуждала, о том, как это у них произойдет. Он не хотел, чтобы она почувствовала себя запертой в западне, чтобы она испугалась. По правде говоря, он ничего не знал о ее представлениях о сексе. Они никогда об этом не говорили, и ни один, ни другая не решились задавать вопросы о прошлых приключениях и любовном опыте. Он выпил кофе, закрывая глаза при каждом глотке. Он получал несказанное удовольствие от ожидания и надеялся, что телефонный разговор затянется. Она сказала ему, что ее мать зовут Матильдой, и на него, неизвестно почему, это произвело сильное впечатление.

Она вернулась с почты. Глаза у нее покраснели. Мехди сразу понял, что лето закончилось.

– Мне пора возвращаться. Я нужна родителям, – сказала Аиша.

Она собиралась сесть на поезд этим вечером. Мехди настоял на том, чтобы отвезти ее домой:

– Мне это совсем не трудно. Мы поедем вместе, а потом я вернусь обратно. Никто меня не увидит.

Так они и сделали. Аиша собрала чемодан, обняла Монетт и Анри, и те, стоя у двери в мокрых пляжных одеяниях, махали ей рукой, пока машина Мехди не скрылась из виду.

Они молча ехали в старенькой бежевой «симке», через опущенные стекла которой в салон залетал горячий удушливый ветер. Мехди вел машину, не откидываясь на раскаленную спинку сиденья. Иногда он отпускал руль и клал руку на плечо или бедро Аиши. Ей хотелось, чтобы пальцы этого мужчины навсегда вросли в нее. Когда они проезжали через лес Маамура, их обогнали полицейские машины. Всем проезжавшим автомобилям сделали знак съехать на обочину и остановиться. Приближался королевский кортеж. Мехди припарковался под пробковым дубом, и они стали ждать. Мехди терпеть не мог август, когда в небе висели тяжелые тучи. Август – месяц убийств, похищений, крестьянских восстаний. Мехди, как и все марокканцы, боялся лета и поднимавшегося от земли жара: он нарушал душевный покой и подстрекал к убийству. Аиша повернулась к нему. Хотела что-то сказать, что-то нежное, про любовь, но промолчала. Мехди посмотрел на нее и прикусил губы. Он заглянул сверху вниз в ее глаза, как заглядывают в чашку с кофейной гущей, чтобы узнать свою судьбу. В зрачках этой молодой женщины он увидел свои будущие печали, свои успехи, стыд, предательства. На ее радужной оболочке запечатлелась вся его жизнь. В Аише заключалось все его будущее, как в найденной в пещере старой лампе был заключен едва живой джинн. Мехди не сомневался: если он возьмет Аишу за руку, повернет ее ладонь к свету, то прочтет по ее линиям свою судьбу.

Они долго стояли и ждали в тени деревьев. Наконец появились сверкающие «мерседесы», коричневые и черные, мчавшиеся на полной скорости. Полицейские подали водителям знак: можно ехать. Мехди хотелось, чтобы это путешествие длилось бесконечно. Чтобы они все ехали и ехали к недостижимой цели и от целого мира остался бы только этот маленький автомобиль, где они были бы одни, и никто не мог бы до них добраться. Перед ними расплющенные зноем холмы словно плыли в воздухе, а преломленные солнечные лучи рисовали на асфальте несуществующие лужи. Вдалеке показались кипарисы, потом посадки оливковых деревьев. Они миновали длинные ряды виноградников, принадлежавших соседу Бельхаджей. Путешествие подошло к концу, они почти приехали, и Аиша все больше и больше нервничала. Она посматривала в зеркало заднего вида, словно боялась, что за ней следят или что внезапно появятся ее родители. Она опустила лицо, будто беглянка, за которой кто-то гонится. Потом вдруг приказала:

– Останови здесь.

В нескольких метрах от них стоял указатель, а на нем имя: Бельхадж.

– Здесь? Ты уверена? Мы еще далеко. Давай я подвезу тебя поближе. Никто нас не увидит.

– Нет-нет, будет лучше, если я выйду здесь.

– Но разве это не опасно? Я не хочу оставлять тебя одну среди полей.

– Опасно? – улыбнулась Аиша. – Напоминаю: это моя ферма. Здесь со мной ничего не может случиться. Я знаю это место как свои пять пальцев. Не потеряюсь даже в полной темноте.

Не было ни поцелуев, как в кино, ни слез. Мехди крепко обнял Аишу, потом стоял, опершись на дверцу машины, и смотрел, как она уходит. Она перепрыгнула через изгородь, и ее тоненький силуэт вскоре исчез среди деревьев. Мехди не шевельнулся. Он не мог решиться завести машину и поехать назад. Он смотрел на длинные ряды оливковых деревьев и пытался угадать, какой Аиша была в детстве. Он увидел, как она, маленькая девочка, бежит через поля, сумел даже представить себе ее лицо, ободранные коленки, решительный взгляд, маленькие, обожженные крапивой руки с круглыми ноготками. Ему показалось даже, что он слышит ее заливистый смех, смех ребенка, и видит ее худенькую фигурку на ветке дерева. И подумал, что знает ее всю жизнь. Эта девочка не была ему чужой, как и подросток, каким она была потом. Суровым, серьезным подростком, сосредоточенным на трудном деле – взрослеть. Она всегда была ему родственной душой, и годы, прожитые без нее, казались ему потраченными впустую, бессмысленными, загубленными понапрасну. Он был влюблен не только в женщину, которую знал, но и в девочку, в юную девушку – в нее прежнюю и в ту, кем ей еще предстояло стать. Он курил сигарету за сигаретой, сидя в машине с открытой дверцей. Крестьяне проходили мимо и здоровались, подозрительно на него поглядывая. Мехди было не до них. Эта женщина и безграничная любовь, которую он к ней испытывал, доказывали, что он был прав, веря в свою необыкновенную судьбу. Да, судьба его исключительна, и Аиша – ее часть, и ему ни на секунду не приходило в голову, что он со своей машиной сейчас находится на чужой земле. В частных владениях другого человека, более богатого, чем он, более влиятельного, способного вышвырнуть его вон, если захочет. Нет, об этом Мехди не думал. Он почувствовал, как его наполняет радость и непоколебимое спокойствие. Он раздавил сигарету, захлопнул дверцу и тронулся с места.

Он медленно катил по грунтовой дороге. Поместье показалось ему еще более обширным, более впечатляющим, чем раньше, когда он попал сюда впервые. Он продолжал ехать и в конце концов очутился в тупике, у огромного ангара, где стояли сельскохозяйственные машины. Мехди сдал назад и чуть было не сшиб мужчину, который бежал к нему торопливой рысцой. Работник приблизился к машине и положил на дверцу заскорузлую ладонь:

– Куда едешь, парень? Ты заблудился?

– Ищу дом. Мне нужно видеть хозяина.

– Господин Бельхадж у себя в кабинете. Пойдем, я тебе покажу.

Работник потрусил вперед, и Мехди, слегка оробев, последовал за ним. Вскоре показался дом. Огромная пальма, гараж и за зеленой изгородью – бассейн, выложенный по бортикам рыжим кирпичом. Мехди на секунду остановился, глядя на высокую светловолосую женщину, стоявшую у края воды. На ней был лиловый купальник, а ее белоснежные ноги были мускулистыми, как у мальчика-подростка. Она подняла руки, сомкнула ладони и нырнула в воду. Матильда.

– Ты идешь? – нетерпеливо спросил работник. – Это здесь.

Работник, стащив с головы шерстяную шапочку, приоткрыл застекленную дверь:

– Хозяин, тут вас хотят видеть.

Первое, что увидел Мехди, войдя в кабинет, – портрет Хасана Второго на стене. У него возникло впечатление, что король насмешливо оглядывает его с головы до ног. Впрочем, его внимание сразу же переключилось на Амина, сидевшего в кожаном кресле. Он показался Мехди очень красивым, он нисколько не походил на пузатого, заурядного крестьянина, каким Мехди его себе представлял. Напротив, Амин, носивший тонкие, аккуратно подстриженные усики, напоминал киноактера. Мехди протянул ему руку и представился:

– Добрый день, месье. Меня зовут Мехди Дауд.

– Чем могу быть вам полезен, месье Дауд?

– Понимаете, я пришел просить у вас руки вашей дочери, Аиши.

– Простите, что? – изумленно переспросил Амин, уперся ладонями в стол и поднялся, готовясь наброситься на молодого человека, стоявшего прямо перед ним. – Вы, наверное, шутите?

– Вовсе нет. Я пришел просить руки Аиши, – произнес Мехди неестественно звонким голосом.

– Что вы несете? И вообще, кто вы такой? Мехди Дауд, правильно? Никогда о вас не слышал.

– Я преподаю экономику в университете имени Мухаммеда Пятого, в Рабате. Намерен стать соискателем на должность декана факультета права, в данное время завершаю работу над книгой, посвященной…

– Вы что, сумасшедший? Это моя дочь вас ко мне прислала?

– Нет, вовсе нет! Ваша дочь тут совершенно ни при чем. Она даже не знает, что я здесь. Месье Бельхадж, у меня очень серьезные намерения.

Амин повернулся к коридору, ведущему в дом, и крикнул: «Аиша!» – таким громовым голосом, что Мехди отпрянул. Она была дома. Он подумал, что через несколько секунд она появится и поймет, на что он способен. Смелость и романтичность его поступка покорят ее, она уговорит отца, и они поженятся здесь, на ферме, под огромной пальмой. Вошла Аиша. Она была босиком и приближалась к отцу словно провинившийся ребенок, готовый принять наказание. Заметив Мехди, изумленно вытаращила глаза. Кажется, она очень рассердилась.

– Ты знаешь этого молодого человека? – спросил ее Амин.

Аиша опустила глаза.

– Он говорит, что вы с ним знакомы. Ну так что, ты хоть раз его видела или нет?

– Да, я его знаю. Нас познакомила Монетт.

– Ладно. Представь себе, этот парень пришел просить твоей руки. Что ты на это скажешь?

– Что?! – почти прокричала Аиша. Ее щеки побагровели, и она почувствовала, как в висках застучала кровь.

– Это ты все подстроила?

– Вовсе нет.

– Что – вовсе нет? Ты была не в курсе или ты не хочешь за него замуж?

– Я не знаю.

– Как это – ты не знаешь? Вы меня за дурака держите? – Амин посмотрел на молодую парочку и едва сдержал улыбку. – У меня нет времени с вами разбираться. Сначала договоритесь между собой, а уж потом вернемся к этой теме. А теперь проваливайте оба! Прочь с глаз моих!

Рабат, 19 ноября 1970 года

Аиша!

Аисты вернулись. Они парят в синем, как всегда, небе Рабата, кружат и кружат над рекой, над крышами старого города, строят огромные гнезда на высохших деревьях или на горах каменных обломков в развалинах Шеллы, и мне кажется, что они подают мне знак. Я часто прихожу туда, в некрополь, полюбоваться их кружением, их длинными красными клювами, белыми телами в обрамлении широких черных крыльев с растопыренными, похожими на гребенку маховыми перьями. Я слежу за их отражениями в мутных водах Бу-Регрега. Иногда они летают так низко, что кажется, можно дотянуться до них рукой. Меня завораживают их звуки, я готов бесконечно слушать, как они трещат клювом, словно передают мне какую-то весть. Они без остановок летели на плотных облаках от тебя, из твоего зеленого холодного Эльзаса. Я безуспешно пытаюсь разгадать смысл послания, которое ты поручила им мне доставить. Тебе непременно надо что-то мне сказать, пусть ты и не отвечаешь на мои письма. Ты предпочла отправить ко мне этих вестниц, чтобы сообщить о своем возвращении. Я ведь не ошибся, скажи? Они прилетели на разведку. Если они преодолели такое расстояние, ты это сделаешь тоже. Аиша, мы еще не закончили.

От Монетт я узнал, что ты все еще в Эльзасе, что снимаешь комнату над квартирой некоего Давида. Когда я звонил тебе домой, думаю, трубку взял он, но откуда мне знать, сказал ли он тебе о моем звонке? Знает ли он, кто я? Говорила ли ты ему обо мне? И еще я спрашиваю себя: кто он тебе?

Мое сердце опустело, все внутри завязалось узлом. Мои мысли напоминают бегущие из-под пера строчки письма. В голове моей громоздятся слова, адресованные тебе. Это довольно бестолковый, нескончаемый процесс, навязчивая идея, не оставляющая меня даже во сне. Аиша, меня неотступно преследует мысль о совершенной ошибке, о том, что мы только-только начали вместе переживать и что прервалось из-за моего опрометчивого шага – визита к твоему отцу. Мне хотелось бы верить, что ты, как и я, пребываешь в мучительной растерянности. Мне хотелось бы обнять тебя, забыть твой неожиданный, как удар грома, отъезд, сказать тебе, что никто не сможет нас разлучить, даже ты сама. Оставшуюся после тебя пустоту нельзя заполнить ничем и никем. Надо бы мне устроить медвежью берлогу в этой пустоте и, не дожидаясь зимы, впасть в спячку, чтобы преодолеть тоску. Я по-прежнему чувствую на себе твой взгляд, словно студеный ветер, пробежавший по коже.

Ты не можешь до такой степени на меня сердиться. Я был неправ. Ты, верно, подумала, что я хотел купить тебя у отца, как домашнюю скотину. Я поддался безумному порыву, не посоветовавшись с тобой, – настолько я был уверен в своей любви, наполнявшей меня горячим воздухом и поднимавшей высоко над привычными условностями. Мне все казалось удивительно простым, ничто не устояло бы перед такой силой, твой отец улыбнулся бы и дал согласие, и мы с тобой вдвоем унеслись бы навстречу блистательной жизни, которая была нам уготована. Поверь, у меня не возникло ни тени сомнения, нужно было только ускорить события, и для нас открылись бы лучезарные перспективы. Все зовут меня Карлом Марксом, я ведь специалист по светлому будущему.

Аиша, в своем тщеславии я полагал, что ты тоже веришь в мои блестящие перспективы. Я считал, что мой поступок прекрасен, что моя смелось и решительность достойны восхищения, а ты увидела в моем поведении высокомерие, грубость и инстинкт собственника. По поводу последнего ты совершенно права: я хотел, чтобы ты принадлежала мне. Чтобы никто, кроме меня, никогда не держал тебя за руку, не обнимал тебя, не вдыхал твой запах. Когда ты была рядом и я прикасался к тебе, говорил с тобой, слушал тебя, мечтал о тебе, у меня возникало ощущение, будто моя любовь делает тебя еще красивее, приближает тебя к себе самой, к той чистой красоте, что живет внутри тебя. Как ты была великолепна в моих объятиях, под моим взглядом! Это самомнение теперь гнетет меня. Воспоминание о вкусе твоих губ, о запахе твоей кожи, о наших ласках – яд, сжигающий меня изнутри.

Я бесконечно долго гуляю без всякой цели, хожу на площадку в касбу[37] и смотрю на море, которое нас разделяет, как будто могу разглядеть тебя вдалеке: а вдруг маленькая точка на горизонте – это ты, вдруг ты машешь мне рукой? В остальное время я наблюдаю за течением своей жизни, словно простой зритель или, вернее, так, как будто она еще даже не началась.

Позволь теперь рассказать, что нового в твоей стране. За три месяца я прочел всего три или четыре лекции. Студенты взвинчены, бастуют все чаще, но благодаря этому, по крайней мере, у меня остается время, чтобы читать, гулять и думать. Я представил свою кандидатуру на должность заместителя декана. К несчастью, наш декан ценит меня куда меньше, чем льстецов, что его окружают. Когда я заговорил с ним о своих планах написать диссертацию о психологических последствиях экономического отставания, он надо мной посмеялся. Интеллектуальной жизни в этой стране пришел конец. Все зачахло, загнано в узкие рамки, и это неутешительно. Философию заменили изучением ислама, институт социологии закрыли. Если бы я родился во Франции или в Америке, то интересовался бы не политикой, а чем-то другим, мог бы писать стихи, ни перед кем не отчитываясь, и мне не приходилось бы выслушивать лекции о морали от так называемых революционеров. Вчера я провел вечер в клубе «День и ночь» в компании Абдаллы и его приятелей. Абдалла был возбужден сильнее обычного. Он половину времени проводит в посольствах Китая и Кубы. Как-то вечером он потащил меня на публичную лекцию Алехо Карпентьера, который показался мне гораздо более утонченным, более обаятельным, более притягательным, чем наши доморощенные че гевары. Ро-нит права, когда говорит, что в стране, где к власти придут люди вроде Абдаллы, жить будет несладко. Я знаю, что ты на это скажешь. Еще недавно я сам был напичкан разными теориями и убежден, что напишу книгу, которая изменит порядок вещей. Какое безумие! Я приду к этому, не становясь нищим и голодным, не проповедуя в пустыне. Я много думал, и у меня возникли другие планы. Аиша, послушай меня внимательно: я уверен, что мне уготована необыкновенная судьба. Ты первая, кому я решился это сказать, пусть даже ты закатишь глаза и будешь гадать, гордыня это или наивность. Не могу тебе объяснить почему, но я ясно вижу, что создан по другим лекалам, нежели люди моего поколения, я чувствую в себе особую силу и уверяю тебя, благодаря ей я далеко пойду, и ты будешь рядом, я это знаю. Вот теперь можешь смеяться сколько угодно, и я посмеюсь вместе с тобой, хотя я абсолютно серьезен.

А еще я расскажу тебе историю с Роланом Бартом. Ты знаешь, что я часто обедаю в китайском ресторане «Пагода» на нижнем этаже моего дома. Как-то вечером туда вошел европеец, элегантный, седовласый, и его грустное лицо показалось мне смутно знакомым. С ним была миниатюрная старушка, вероятно, его мать. Назавтра я встретил эту старую даму у нас на лестнице. И понял, что она живет этажом выше. Я внимательно прочитал имена на ячейках почтового ящика в вестибюле и обнаружил на одной из них имя жильца: Ролан Барт. Представляешь? Здесь все о нем говорят. Университетские профессора страшно гордятся тем, что в Рабат приехала читать лекции такая знаменитость. Правда, студентам все равно: они думают только о том, как организовать общий сбор и забастовку. Ты, наверное, сочтешь меня смешным, но я собрал все свои статьи, перечитал их, тщательно отредактировал и положил в его почтовый ящик. Сейчас, когда я тебе пишу, он, может быть, как раз меня читает! Отныне мое существование сводится к постоянному ожиданию. Весточки от тебя. Ответа от Барта. Я человек, который ждет. Представь, а вдруг мои тексты ему понравятся, он предложит их парижскому издательству и я приеду во Францию, может даже в Страсбург – почему нет? – на презентацию своей книги и подарю ее тебе. Ты сможешь тогда сказать своему отцу, что я не просто скромный преподаватель экономики, что я представляю собой нечто большее, и тебе не остается ничего другого, кроме как прожить со мной до конца своих дней.

Аиша, наша жизнь началась на террасе «Кафе де Франс», я помню каждую минуту того вечера, каждый твой взгляд. Ты избегала смотреть мне в глаза, возможно зная, что если заглянешь в них, то там и останешься, но ты жадно рассматривала мои руки, мои губы и особенно мой лоб, пытаясь угадать, какие странные мысли могут бродить внутри. Ты хотела это знать! Несмотря на намеренную банальность наших фраз, я понял, что мы скоро отправимся в путь вместе. В ту минуту я всем своим существом хотел слиться с тобой. Все началось там. До этого мы были только зародышами, еще не вылупившимися личинками. Из того, что было до встречи с тобой, у меня ничего не осталось. Я не помню ту жизнь, где не было тебя.

Однажды, немного позже, во время одной из наших прогулок, ты, смеясь, сказала мне, что я не верую в жизнь. А вот и нет. Жизнь безраздельно владеет мной, я в нее истово верую, жизнь дарит мне озарения, ежесекундно причиняет мне боль, я люблю ее такой, какая она есть, со страданием, наслаждением, счастьем, молчанием. И благодаря тебе я никогда не был к ней так близок. Я тебя узнал. Я ждал тебя с той поры, когда кончается детство, и ты пришла. Я смотрю на небо, на свет, играющий в пальмах, на хоровод аистов – и восхищаюсь. Поверь, эта красота создана из нас с тобой. Она создана для нас.

Мехди

Мехди опустил письмо в почтовый ящик и пошел по авеню Мухаммеда Пятого к своему дому. Он миновал вокзал и на миг остановил взгляд на белых башнях собора Святого Петра. Когда он поселился в столице, то испытывал к ней глубокую неприязнь. Этот равнодушный белый город вызывал у него недоверие. Мехди считал его слишком спокойным, слишком буржуазным. Местом, где ничего не происходит. По крайней мере, с виду. Все пороки, вся ложь скрывались за высокими стенами богатых домов, и весной на них распускались огненные соцветия лианы пиростегии. Мехди терпеть не мог чистенькие красивые улицы, обсаженные пальмами, и эвкалиптовую рощу на въезде в квартал Агдаль: странные деревья с серыми стволами его нервировали. В этом городе дипломатов и чиновников, царедворцев и лакеев он постоянно чувствовал, что за ним шпионят. Он с опаской поглядывал на официантов в кафе и в каждом охраннике, в каждом таксисте видел осведомителя.

Потом Мехди научился познавать этот город. Он завел привычку, выйдя из университета, гулять по столице подолгу, сколько хватало сил. Он шел к центральному рынку, расположенному в конце авеню Мухаммеда Пятого. Бродил вдоль овощных рядов, любовался фруктовыми развалами. Мандаринами и гранатами, которые продавцы разламывали, чтобы показать, какой свежий у них товар. Худыми грязными кошками, рыскавшими среди очистков. Он ничего не покупал, но любил наблюдать за деловитыми торговцами, в особенности за продавцами рыбы, сидевшими на пластиковых стульях за широкими мраморными прилавками, на которых засыпали зубатки и солнечники с красными жабрами. Он добирался до касбы Удая и углублялся в богемный квартал с бело-синими крашеными стенами. Иногда спускался в долину Бу-Регрега и шел вдоль ее заболоченных берегов. Над неподвижной, мутной от ила водой колебалась слоистая бледно-голубая дымка. На голых серых ветвях сидели десятки птиц. Жители говорили, что в реке плавают трупы, и старались к ней не приближаться. Мехди шел к некрополю Шеллы, величественные укрепления которого в сумерках становились оранжевыми. Перед маленькими мечетями с белоснежными стенами и округлыми крышами женщины оставляли приношения – крутые яйца и бутылки молока.

В Рабате разворачивалась драма его любовной тоски, и город начинал ему нравиться. Мехди гулял по нему рука об руку со своей печалью, обходя улицы в поисках женщины, которая была далеко, и он это знал. Аиши здесь не было, и от этого улицы казались ему ужасно оживленными. Скитания обострили его зрение, он стал замечать малейшие детали: красоту фасада, золотые блики на стенах дворца, изможденное лицо кузнеца на улице Консулов. Он тонул в песках сожалений, снова и снова переживал свою боль, и город проявлял к нему сострадание и вставал на его защиту.

День подходил к концу, и торговцы на авеню опускали шторы, закрывая магазины. Мехди проходил мимо булочной и смотрел, как над пирамидками медовых, посыпанных кунжутом сладостей, приготовленных на рамадан, кружились мухи. Чем дальше он шел, тем меньше людей ему встречалось. Чиновники наверняка уже вернулись со службы и теперь подремывали на кушетке в гостиной, в то время как их супруги помешивали еду в кастрюле, присматривая за детьми. Лицеисты тоже разошлись по домам, и на улицах не осталось никого, кроме запоздалых прохожих с бледными лицами, кругами под глазами и зловонным дыханием. Весь город хотел есть.

Впервые за долгое время Мехди подумал о своих родных, с которыми давно порвал все связи. Вспомнил долгие вечера рамадана в Фесе, когда он смотрел, как отец играет в карты с приятелями, живущими по соседству. Вспомнил, как старый Мухаммед садился за стол и молился, прежде чем выпить мелкими глоточками стакан холодного молока. «Hamdoullah! Хвала Аллаху!» – говорил он, разламывал мясистые финики и протягивал по очереди каждому из детей. Иногда в финике сидел червяк. Жирный, белый, лоснящийся червяк, и Мухаммед вынимал его кончиком ногтя. По пятницам патриарх водил сыновей в мечеть. По дороге покупал в бакалейной лавке десять круглых булок, шоколад и несколько банок сардин и раздавал все это бедным на ступенях мечети.

Мехди вздрогнул. Погрузившись в воспоминания, он не заметил, как к нему подошел какой-то мужчина. Лет сорока, высокий, болезненно худой. Он носил очки с дымчатыми стеклами и постоянно улыбался. Мехди заметил какое-то движение под его бежевым плащом. Мужчина держал на руках маленькую белую собачку с кудрявой шерстью. Он наклонился к ней и поцеловал в мордочку. И пока они с Мехди разговаривали, он все время ее гладил.

– Ты и есть Карл Маркс? – спросил он и, не дожидаясь ответа, добавил: – Ты чертовски умный. Я был на твоей лекции сегодня утром и ничего не понял.

Он не назвал своего имени и не подал Мехди руки. Только пристально смотрел на него, не переставая улыбаться. Мехди пошел дальше, мужчина последовал за ним, подстраиваясь под его шаг.

– Я так и не доучился до бакалавра. Но восхищаюсь образованными людьми. Твои родители, наверное, тобой гордятся.

Мехди время от времени недружелюбно на него посматривал, но не смел потребовать, чтобы тот оставил его в покое. Он немного ускорил шаг, прижав к себе сумку. Мальчишка на тротуаре продавал топор. Старый зазубренный топор, ничего не стоящий, однако мальчик неведомо зачем подстелил под него кусок идеально чистого полотна. Рядом с ним расположилась пожилая женщина с морщинистым, как сушеный инжир, лицом. Она предлагала прохожим домашнюю выпечку, уложенную в плетеную ивовую корзинку. Мужчина остановился и медленно наклонился к старухе. Мехди, ни секунды не сомневавшийся, что это полицейский, решил, что сейчас тот разозлится и пнет ногой корзину и топор. Но незнакомец улыбнулся.

– Мое почтение, хаджа, надо сказать, ты умеешь готовить, – сказал он сидевшей на земле женщине.

Он пошатнулся и, чтобы не упасть, схватился за руку Мехди.

– А теперь скажи мне: почему ты отправляешь свои статьи?

Мехди не отрываясь смотрел на огромный кадык собеседника. Он был так огромен, что мог прорвать тонкую красную кожу мужчины.

– Это моя работа. Я преподаю и публикую свои научные исследования.

– Хорошо, я понял. Ты публикуешь научные исследования, само собой разумеется.

Собачка под плащом совсем издергалась. Казалось, что она хочет вырваться из цепких рук хозяина и спрыгнуть на тротуар.

– За твои исследования хорошо платят?

– Это не главное, – сердито ответил Мехди.

– Погоди, я что-то не пойму. Ты много работаешь, много читаешь – и не получаешь за это денег?

– Говорю тебе, деньги меня не интересуют.

– Ты слышал, что он сказал? – обратился мужчина к своему маленькому дрожащему пуделю. – Деньги его не интересуют. Но у тебя же, наверное, есть родные? У всех есть родные. И они были бы довольны, если бы ты отправлял им деньги. На мой взгляд, ты не похож на одного из тех богатеев, которые могут позволить себе работать бесплатно.

Перед безлюдным рестораном двое мужчин расставляли деревянные козлы и укладывали на них доски. Каждый вечер, когда пост прерывался, они кормили малоимущих супом и вареными яйцами. Мехди остановился. Прямо перед ними висела большая фотография короля в костюме для гольфа.

– Скоро закончится время воздержания. Мне пора идти.

– Да, ты прав, – согласился незнакомец. Он спустил очки на кончик носа, поднес к глазам часы и кивнул. – Жаль. Мы могли бы зайти в кафе и продолжить нашу беседу. Раньше в рамадан люди ели в кафе, помнишь? Кажется, за это теперь начали арестовывать. Что ты об этом думаешь?

Он уставился на Мехди черными, словно затуманенными глазами.

– Мне пора идти, – повторил Мехди.

– Ладно, как скажешь. Не буду тебя задерживать. У тебя, наверное, много работы. Сразу видно, ты серьезный парень. Этой стране повезло, что в ней есть такие молодые люди, как ты.

Часть II

Праздник кончился. Настали будни унижения.

Милан Кундера

Невыносимая легкость бытия[38]

Как всегда вечером перед выходом на службу, Омар разделся. Он разложил брюки на кровати, бросил на пол рубашку с пятнышками крови на воротнике. Встав под душ, Омар стал тереть бляшки на руках и ногах рукавицей из конского волоса. Врач запретил ему это делать. Омар знал, что ему будет только хуже, когда ближайшие несколько часов полотно рубашки будет обдирать его кожу, а брюки – вызывать раздражения на ногах. Но в тот момент, под струями горячей воды, он был не в состоянии себе в этом отказать. Он скреб и скреб. Плечи, подмышки, пылающую худую шею. Можно было подумать, что он хочет полностью стереть себя или, по крайней мере, уничтожить следы, которые носил на себе. Он прошелся рукавицей по лицу: поскоблил щеки, почистил веки и сжатые губы. Несколько секунд стоял обнаженным в клубах пара посреди ванной. Потом завернулся в большое белое полотенце и сел на край кровати. Взял с ночного столика щипчики и точными, отрывистыми движениями подстриг ногти на руках и ногах. Собрал с полотенца обрезки ногтей и выбросил в мусорное ведро.

Он вышел из квартиры и сел в машину рядом с Браимом, своим водителем. Его люди ждали у площади Франции, он их заметил: они стояли, прислонившись к стене бакалейной лавки. Ему пришлось пересилить себя, чтобы пустить их в машину. Они воняли соляркой и дрянным пивом и громко шмыгали носом. Они были грязными. А ведь Омар говорил им, объяснял, что внешность имеет важнейшее значение для их работы. Иначе как они могут добиться уважения от этих маленьких засранцев интеллектуалов, которые побывали в Париже и Брюсселе и старались их унизить своими знаниями и рассуждениями о будущем капитализма?

Омар следил за собой. Брюки у него всегда были безупречно отутюжены, а ботинки сверкали чистотой, будто новые. Он застегивал рубашку на все пуговицы, даже если стояла удушающая жара, даже если воротничок так раздирал бляшки экземы, что они начинали кровоточить. В подобном эстетстве он видел проявление интеллекта. Элемент неожиданности, приводивший в растерянность арестантов. Нет, комиссар не дикарь, он умеет себя вести.

– В машине не курить, – напомнил он.

Двое мужчин на заднем сиденье засунули сигареты за ухо: приказы Омара не обсуждались. Пошел дождь, они ехали по улицам города, и свет преломлялся в каплях воды.

– Ничего не видно, – проворчал один из полицейских.

Омар подумал, не сказано ли это ради провокации. Коллеги Омара у него за спиной называли его слепым. Или летучей мышью. Они грозили задержанным: «Погоди, скоро придет очкарик». И узник в тугой, врезавшейся в воспаленную кожу повязке на глазах начинал дрожать. Репутация Омара бежала впереди него.

– Окно открой, осел безмозглый!

Полицейский опустил стекло и высунул голову. Выглядело это так, как будто он что-то искал на тротуаре – кошелек или ключи, которые обронил.

– Вон там!

Водитель резко затормозил. Двое мужчин, сидевшие на заднем сиденье, выскочили из автомобиля. Омар и вправду ничего, или почти ничего, не видел, только силуэты убегавших людей и еще двух, их догонявших. Он услышал, как кто-то взвыл и громко выругался. Потом крики и глухие удары ботинок о тело. В железную дверь магазинчика кто-то чем-то колотил, дождь барабанил по крыше машины. Омар неподвижно сидел внутри, упершись взглядом в ветровое стекло, усыпанное дождевыми каплями, в которых преломлялись огни фонарей и редких проезжающих машин.

Потом оба вернулись в машину. В испачканных костюмах, в заляпанных грязью ботинках, промокшие до костей.

– Что там? – спросил Омар.

– Транспорт прибыл. Сейчас будут грузить.

– Сколько их было?

– Двое бездомных.

– Слишком много шума. Соседи вас видели.

– Эти козлы были пьяными, потому и сопротивлялись.

– Шум мне не нужен. И проблемы тоже. Вы поняли?

Назавтра король должен был принимать делегацию глав иностранных государств, и, как всегда перед подобными мероприятиями, Омару и его людям поручили очистить территорию по пути следования кортежей. Прогнать нищих, вытряхнуть бездомных из их временных пристанищ, убрать куда-нибудь сумасшедших, буйных, нарушителей спокойствия. В тот вечер они последний раз вышли на охоту, так что к утру на улицах станет чисто. Видеть будет нечего.

«То, что не видно, не существует».

Если бы у него спросили, в чем заключается его работа, он так бы и ответил. Спрятать то, чего никто не должен видеть. Утопить, удалить, заглушить, похоронить. Скрыть. Возвести стены. Выкопать ямы. Омар умел мастерски прятать концы и хранить тайны. Никто лучше него не умел с непроницаемым видом спокойно молчать, когда ему задавали вопросы. Ничто не могло его поколебать, даже заплаканные лица матерей, которые разыскивали своих детей, даже мольбы молодой супруги, чей муж однажды утром просто исчез. В 1965 году, во время студенческих волнений, он принимал участие в сокрытии следов кровавой бойни. Вместе со своими подчиненными он взял под контроль морг в районе Аин-Шок, и несколько дней никто не мог туда войти или оттуда выйти без разрешения Омара. Родственники собрались перед зданием и стали требовать выдать им останки. По его приказу их разогнали. Потом ночью, не включая фар, они погрузили тела в пикап. Полицейские без труда перетаскали хрупкие, невесомые тела – трупы подростков и детей. Они доехали до пустынного кладбища, и Омар до сих пор помнил, как луна освещала могилы и свежие ямы, вырытые в разных углах, подальше друг от друга. Полицейские начали разгружать пикап. Кто-то из них хотел прочитать молитву, но Омар не позволил. Богу здесь делать было нечего.

В этой нищей стране несколько хрустящих бумажек решали все. И врач подтвердил, что никаких раненых не видел. А могильщик охотно забыл, что копал могилы для убитых детей. Сам Омар никогда не брал денег. Хотя ему предлагали сотни раз. Однако он нередко видел, как его коллеги кладут в карман пачки денег в плотных коричневых конвертах. Как они богатеют и поднимаются по карьерной лестнице. Потом женятся на состоятельных девушках из хороших семей, и отцы невест радуются, что будущий зять служит в полиции. Но Омар ничего не брал. У него в собственности имелись только скромная квартира в Касабланке и автомобиль – красивый «шевроле», купленный на долю наследства, выплаченную ему Амином. Как ни странно, неподкупность ему только вредила. Начальники считали его высокомерным пуританином и злились на него за то, что он с такой надменностью подчеркивает свой строгий образ жизни. Они все меньше и меньше доверяли этому человеку, который так и не женился, не имел детей, даже не заводил никаких интрижек. У него словно не было никакой другой жизни, кроме как в стенах комиссариата. Как можно доверять такому типу – человеку без греха? Омар знал, о чем шушукаются у него за спиной. Его работа заключалась в том, чтобы следить за другими, и он гадал, кому поручено присматривать за ним.

– Едем в комиссариат, шеф? – вывел его из задумчивости Браим, который остановился на перекрестке и ждал дальнейших указаний.

– Вы выйдете здесь, – приказал Омар двум полицейским, сидевшим сзади. Те едва сдержали злость: им не хотелось топать под дождем и ловить такси. – А теперь в путь, Браим. Едем к ней.

Раньше Омар мог не спать несколько ночей подряд. Он дежурил в подвалах комиссариата. Вызывал задержанных, терявших рассудок от недосыпания и побоев. Задавал вопросы. Всегда одни и те же вопросы, по-арабски и по-французски. Ровным тоном, мягким спокойным голосом, который приводил узников в замешательство. Но в тот вечер у него не хватило мужества. Он чувствовал, что на него навалилась усталость, что ему противны тупость и убожество его коллег. Ему показалось, что он никогда не завершит свою миссию, что ему придется бесконечно затыкать рты и закапывать в землю слишком болтливых. Он устал наказывать, устал бить. Он размяк и с некоторого времени позволял заключенным говорить, а сам чуть более внимательно слушал то, что они хотели сказать. Особенно сильное впечатление произвел на него один молодой человек. Парень лет двадцати пяти, образованный и смелый, печатавший у себя в квартире, в ванной комнате, коммунистический журнал. Люди Омара схватили его средь бела дня и притащили со связанными руками в секретную тюрьму. Таких в стране было несколько десятков. Заброшенные зоны и дворцы. Городские дома и грязные подвалы. Места, никому не известные, с такими толстыми стенами, чтобы даже поблизости не были слышны крики истязаемых. А вот Омар слышал все. По мере того как его зрение портилось, у него развился тонкий слух, способный улавливать малейший скрип, самый тихий шепот. Даже на расстоянии он мог разобрать, о чем разговаривают люди на террасах кафе или на задних сиденьях маршрутных такси. У него повсюду имелись информаторы. Сторожа в деревянных будках, делавшие вид, будто дремлют. Прислуга, рывшаяся в ящиках, когда хозяева отсутствовали. Торговцы арахисом, чистильщики обуви, продавцы газет – все обязаны были представлять ему отчеты.

Но тот парень, молодой коммунист, был другим. Он с исключительной стойкостью переносил длительные пытки, коим его подвергали. Лицо его опухло от побоев, а исхлестанные плетью ступни и руки кровоточили, однако он упорно доказывал Омару, что Марокко на пути к разорению:

– Они используют тебя на грязной работе, разве ты не понимаешь? Живут в больших домах, пьют виски, купаются в бассейнах и играют в гольф на полях с сочной блестящей травой, а наши дети тем временем гибнут от голода и жажды. Скажи мне: откуда у них вся эта вода? И ради этого твое поколение боролось с французами? Поверь, нынешние буржуа ничем не лучше их. Это продажные твари, неоколониалисты, которые обращаются с народом так же, как европейцы обращались с коренным населением. Очнись!

Дождь все лил и лил. Браим быстро гнал машину, они выехали из города и повернули на прибрежное шоссе, ведущее к Рабату. Не прошло и часа, как они очутились на окраине столицы. Вплотную к дороге стояла стена. «Стена позора», как называли ее левые активисты, профсоюзные деятели, противники власти. На заседаниях ячеек, в спрятанных под пальто листовках они упоминали эту стену как свидетельство упадка страны. Месяцем ранее Омар получил информацию, что кое-кто нелегально ведет съемки у трущоб Якуб-аль-Мансура.

– Сначала я не понял, – объяснял осведомитель, местный житель, снабжавший информацией полицейских и за это получавший в конце месяца приятную сумму. – Машина была припаркована за пределами квартала, у самой стены. В машине сидели трое. Два марокканца и один европеец. Европеец сидел сзади. Он и снимал.

Осведомитель постарался на славу. Записал марку и номер автомобиля, подробно рассказал, как выглядели водитель и его товарищ. Омару понадобилось меньше суток, чтобы выяснить, что «рено» принадлежал коммунисту, у которого французский журналист брал интервью. Они попытались зайти в трущобы и расспросить их обитателей, но те испугались и попрятались. Тогда они ограничились тем, что сняли на пленку стену. Журналиста выдворили из страны, пленку уничтожили, а оппозиционер исчез. Таким образом, никто этого фильма не увидел.

Стена тянулась вдоль прибрежного шоссе, на значительном участке дороги между Рабатом и Касабланкой, и была достаточно высока, чтобы скрыть от глаз автомобилистов внутреннюю жизнь трущоб. Омар лично осуществлял надзор за работами. Он заставил жителей самих строить эту стену. Он объяснил им, что речь идет о безопасности детей: а вдруг им вздумается перебежать через трассу и они попадут под колеса скоростного автомобиля, принадлежащего какому-нибудь богатею? В таком случае им уже ничем нельзя будет помочь. Абсолютно ничем. Это для их же блага и для блага их жен, которые, как и все женщины, страдают излишним любопытством и любят перекинуться взглядом с проходящими мимо красивыми парнями. Эта стена, говорил он, нужна для того, чтобы вам не было стыдно за свое убогое житье, за обшитые жестью домишки, за грязные улочки и застиранное белье, висящее на веревках. Вы хотите, спрашивал Омар, чтобы все видели, как на ветру развеваются трусы ваших жен и поношенные рубашонки детей?

Прижавшись лбом к стеклу, Омар вспоминал чистый голос молодого коммуниста. Однажды ночью задержанный рассказал ему историю о русской царице, взор который не хотели омрачать картинами нищеты и разорения в деревнях. И пока она в окружении подданных путешествовала по разным уголкам своей необъятной империи, ей и в голову не приходило, что очаровательные деревушки, которыми она любовалась, были всего-навсего расписанными листами картона. Браим поставил машину на авеню Темара, в нескольких метрах от православной церкви. Уже брезжил рассвет, озаряя колокольню с куполом и золоченый крест над ней. На тротуаре стояли лужи, мужчины с молельными ковриками под мышкой шагали, опустив голову: они торопились в ближайшую мечеть. На ступенях перед входом в дом сидел сторож. Худой мужчина без возраста, никогда не брившийся, куривший пахнущие хлоркой сигареты. Он носил засаленную вязаную шапочку и коричневый свитер, подаренный одной из состоятельных жительниц дома. Он сделал жене шестерых детей, и они все вместе ютились в одной комнате на первом этаже. Поэтому он часто сидел на лестнице и курил сигареты, оставлявшие на языке сероватый налет. Иногда он подметал метлой ступени или тер перила замусоленной тряпкой. Заметив машину Омара, он поспешил ему навстречу:

– Здравствуйте, господин.

– Здравствуй, Хосин. Какие новости?

– Все спокойно, очень спокойно. Сообщить совсем нечего.

– Она дома?

– Да, господин. Два часа как вернулась. Пришла пешком, господин, туфли несла в руке. Я ей сказал, что это неосторожно – ходить одной в такой час, среди ночи. Мало ли тут всякого сброда, но она сказала, что ей наплевать. Что с ней ничего не может случиться.

Омар достал из кармана монету и сунул ее в шершавую ладонь Хосина:

– Пойди выпей кофе, старик. И бросай курить. Ты неважно выглядишь.

Она открыла ему дверь. Он посмотрел на ее лодыжки, тонкие, загорелые. Заметил кровоточащую ссадину.

– Ты поранилась?

– Ерунда. Новые туфли. Хочешь есть? Может, кофе выпьешь?

– Потом. Давай немного поспим.

Он пересек маленький коридор и вошел в спальню. Снял пиджак, рубашку, обувь и в одном белье растянулся на кровати. На ковре лежала маленькая белая собачка с кудрявой шерстью.

– Не закрывай ставни.

Омар утверждал, что любит эту комнату, потому что даже зимой в нее с раннего утра заглядывает солнце и греет ему кости. Он говорил, что очень приятно спать, завернувшись в теплые лучи, словно старый кот или ящерица на каменной стене. Однако правда состояла в том, что он боялся темноты. Боялся, как малый ребенок. Боялся закрывать глаза. У Омара была опасная профессия. Каждый день он рисковал жизнью, однако ничто, абсолютно ничто не вызывало в нем такого страха, как тот момент, когда его веки тяжелели настолько, что он не мог сопротивляться и на него наваливался сон. Ему снилось, что он сражается с ночью и чувствует какое-то движение во тьме, улавливает бесшумную поступь хищника, угрожающего напасть из мрака. Врач предупредил его. Он погружается в слепоту. Это неизбежно, и никакое лечение не сможет победить болезнь. Скоро мир превратится в непроницаемое темное пространство, а его жизнь – в бесконечное путешествие по сырым подземным галереям в компании кротов, змей и крыс. Он лишится света.

– То, что не видно, не существует.

– Что?

– Так, ничего. Сельма, приляг рядом со мной. Давай немного поспим.

Сельма так и не смогла заснуть. Ее мучили желудочные колики, во рту стоял кислый вкус. Ей хотелось подняться с кровати, всласть поплескаться под душем, что-нибудь съесть, но она неподвижно лежала, прижавшись к брату. Смотрела на него, своего исхудавшего старшего брата, лицо которого даже во сне выглядело встревоженным. Она держала его за руку. Он мог спать только так – его рука в ее руке, – и она чувствовала на своей ладони жесткую, покрытую чешуйками кожу Омара. К ней вернулся ее брат, и она не могла не думать о том, что Омара к ней направила Муилала. Он часто говорил о матери. Вспоминал детство с удивительной нежностью и радостью, которые, как всегда считала Сельма, были ему совсем не свойственны. Когда он постучал в ее дверь спустя несколько недель после ее переезда в Рабат, она испугалась. Решила, что он пришел ее покарать, устрашить, выволочь за волосы на улицу и насильно отправить обратно, в лоно семьи. Но он молча обошел комнаты, держа на руках свою собачку. Осмотрел крошечную кухню, выходившую во двор. Гостиную с голубыми кушетками и черным лакированным столиком, на котором красовалась хрустальная чаша, наполненная спичечными коробками. Потом спальню, залитую солнцем.

– Так вот где ты живешь!

Муилала ее предупреждала. Женщинам следует проявлять терпение. Со временем мужчины становятся мягче. Старея, они делаются более сентиментальными и ищут утешения в объятиях сестер или любовниц. Муилала не ошиблась: Омар несколько раз в неделю навещал Сельму. Просил приготовить блюда из его детства – суп из колотого гороха и морковный тажин. Омар подарил Сельме проигрыватель, и они вместе слушали песни Файруз и Асмахан[39]. Он просил ее накраситься, как сирийская дива, и любил наблюдать, как она, сидя перед зеркалом с карандашом-подводкой в руке, сосредоточенно рисует под глазами длинные черные стрелки.

Он научил ее всему, и прежде всего говорить. С подлежащим, сказуемым, дополнением – совсем как втолковывали им учителя в колониальной школе. Он преподавал ей новую грамматику. Науку умолчаний, намеков, правила страха и слежки всех за всеми. Он научил ее с настороженностью относиться к разговорам по телефону, к задушевным беседам, к метафорам. Он постоянно твердил:

– Слушай внимательно и не распускай язык. Все, чего ты не сказала, принадлежит тебе. Все, что сказала, принадлежит твоему врагу.

Он купил ей маленький блокнот в кожаной обложке, и Сельма, пользуясь ей одной известным шифром, до конца своих дней записывала туда события прожитого дня. Однажды она рассказала Омару о стюардессе, у которой бывала дома. Люди прозвали ее «баронессой», потому что девушка посматривала на всех свысока и пользовалась духами, купленными в Париже. Она провозила в своем багаже запрещенные журналы и книги и вместе со своими гостями устраивала тайные чтения. В тот день Омар долго и ласково гладил Сельму по голове, словно собаку, принесшую хозяину брошенную палку.

Наконец-то ее брат играл ту роль, которую ему полагалось играть. Он ее защищал. Жизнь Сельмы была не лишена риска, к примеру, несколькими месяцами раньше она пострадала от необузданной ревности одного из своих любовников. Этот мужчина из рода шарифов[40] весь день курил гашиш, превращавший его в жестокого параноика. Он изводил Сельму. Занимаясь с ней сексом, донимал расспросами. Заставлял рассказывать, с кем она встречалась и чем занималась, и не желала ли она, в глубине души, какого-нибудь другого мужчину. Однажды вечером в приступе гнева он бритвой изрезал в клочья все вещи Сельмы. Омар, придя к сестре, обнаружил, что та сидит на кровати среди растерзанных платьев и муслиновых блузок и безутешно рыдает.

– Скажи спасибо, что он не испробовал эту бритву на тебе. Он должен будет узнать, что ты моя сестра и ему не следовало так себя вести.

Да, она знала, что ей ничто не угрожает, но к чувству защищенности примешивались горечь и сожаление. Омар не был, как раньше, суровым, вечно осуждавшим ее братом. Он ее больше не бил, только непрестанно отдавал приказы. Веди себя прилично. От тебя несет табачным дымом. Не смейся так громко. Что ты собираешься делать сегодня вечером? Сотри эту помаду, та была лучше. Не болтай всякую чепуху.

Уставившись в потолок, она думала: «Я их ненавижу. Я их всех ненавижу. Мне хотелось бы никогда их больше не видеть». Накануне вечером она кого-то обнимала, смеялась, слегка приподнимала юбку. Говорила: «Я тебя люблю», «Я тебя обожаю» – только для того, чтобы услышать что-нибудь милое, приятное в ответ. Вечер начался в баре отеля «Хасан», а продолжился в кабаре, где хозяйкой была корсиканка, бывшая проститутка. В полночь веселая компания завалилась в квартиру одного министра, жена которого не знала о существовании у него холостяцкого жилища. «Надо будет сказать об этом Омару, хотя он, наверное, и сам уже знает», – рассудила она. Министр обожал принимать у себя приятелей и, чтобы они не скучали, приглашал целый рой веселых сговорчивых женщин. Стюардесс, парикмахерш, косметичек, танцовщиц. Присутствием одной из них он особенно дорожил. Это была гадалка с подбитым глазом, которая всю ночь вытягивала из колоды карты и говорила низким голосом. Он никогда не принимал решений, не посоветовавшись с ней. В тот день он был неспокоен. Весь город только и говорил, что о деле авиакомпании «Пан Американ» и об аресте бизнесмена, обвиненного в попытке подкупа при реализации проекта оснащения гостиниц. Министры и крупные чиновники отправились в отставку. По слухам, ожидались и другие аресты. Король выступил по телевидению и сказал: «Залог любого успеха – безупречная мораль». Вся страна смеялась до слез.

Во время вечеринок, глядя на этих улыбающихся, хорошо одетых женщин, можно было подумать, что они пользуются большим влиянием. Что весь мир у их ног. Но, не имея мужей, они ничего собой не представляли. Их жизнь полностью зависела от милостей их любовников. Полковников и генералов, деловых людей и наследников знатных семейств, плейбоев, по сиюминутной прихоти садившихся в самолет и летевших в Лондон или Рим. Сельма была одной из этих женщин. Прошло два года с тех пор, как она уехала из Мекнеса. Хинд Бенслиман, бывшая одноклассница, сказала ей, что в столице можно пойти на курсы и получить профессию парикмахера. И Сельма отправилась туда на следующий день после приезда в Рабат. Хозяйка встретила ее более чем радушно. Взяла за руки и почти коснулась носом ее лица, словно хотела поцеловать. С восторгом воскликнула: «У тебя очень красивая кожа, в жизни такой не видела». Каждый вечер девушки, работавшие в салоне, бросали в мусорную корзину пряди волос. Они срезали их у старых пластмассовых кукол или даже у самих себя: «Это для полицейских. Любят они рыться в помойке!»

Сельма быстро поняла, что здесь не делают укладки и маникюр и что клиентки в основном работают у хозяйки. Весь день женщины торчали в салоне и проводили время, сплетничая и полируя ногти. Они делали друг другу эпиляцию и, сидя с раздвинутыми ногами и покрытым воском лобком, делились секретами. По вечерам отправлялись всей компанией в ночной клуб или один из столичных ресторанов. Клиенты знали их по именам. Владельцы дискотек платили им комиссионные.

Сельма танцевала на столах в ночных клубах столицы. До самого утра она танцевала в «Ночи и дне», в «Сфинксе» и «Клетке», и мужчины кружили ее. Сельма отдыхала на виллах в Кабо-Негро и купалась в Средиземном море. Она каталась на лыжах в Укаймедене и ночевала в одном из номеров знаменитого отеля «Мамуния» в Марракеше. Следующей весной Сельма собиралась пожить в отеле сети Club Med и поесть сочных средиземноморских креветок. Сельма одевалась в лучших магазинах в центре города. Ее любовники приказывали своим водителям отвезти ее, а сами потом приезжали и расплачивались наличными за ее покупки – шелковые платья, блузки, белье парижских марок. Сельма носила туфли в тон платьев и сумочки из натуральной кожи, куда прятала пачки сигарет «Маркиза» и тюбики губной помады.

Сельма мечтала о том, чтобы получить паспорт и купить билет на самолет. Она молилась, чтобы кто-нибудь из ее любовников повез ее в Париж или Мадрид. Но пока что следовало вести себя разумно. Не требовать слишком много, не говорить слишком много, вести себя скромно и в то же время уметь развлекать, быть легкомысленной, но не вульгарной, не отрицать, что ты шлюха, и держаться в тени, пропуская на авансцену светских дам. Нужно притворяться, будто ничего не понимаешь, изображать простодушие и испуганную невинность. Поначалу она не закрывала глаза, занимаясь любовью, и некоторых мужчин это возмущало. Им это не нравилось, они находили, что она ведет себя вызывающе. Тогда она ложилась на бок, клала руку мужчины себе на грудь, и когда он входил в нее, смотрела в окно или на стену. Они не любили, когда она с ними разговаривала, когда намекала, что ей нравится. Некоторых это приводило в ярость: «Не смей меня учить, что мне делать». И она притворялась, что подчиняется. Она научилась вести себя как собака, которая ложится на спину, высовывает язык и требует, чтобы ей чесали живот. Изображала не просто подчинение, а полную покорность. Она не притворялась, будто желает мужчину, им это было не по вкусу, зато разыгрывала удивление, тихонько постанывая. Между тем она знала, от чего ей становится хорошо. Знала, каким образом, с помощью каких движений она могла дать телу ощущение необычайной легкости. От кончиков ступней до корней волос вся она превращалась в дуновение ветра, в облачко пены, в хмельной напиток, который медленно стекает в горло и разогревает его. Она получала наслаждение, оставаясь наедине с собой.

Девушки часто и ожесточенно спорили. О том, кто получит самое роскошное украшение. Кто спрячет в лифчик самую толстую пачку купюр. Кто получит в награду миленькую квартирку или машину. Они вцеплялись друг дружке в волосы, сыпали оскорблениями. Как-то раз одна из них даже плеснула в лицо сопернице кипящим соусом, в котором тушился батат. Они пылали ненавистью, потом мирились. По правде говоря, им больше не на кого было положиться. Они сообщали друг другу адрес подпольного абортария или имя мерзавца, который во время секса бьет женщин: «К тому же он мало платит. Я-то считаю, что с ним вообще не стоит связываться». И все они пили. Праздники шли непрерывной чередой, один был похож на другой, и никакой радости они не приносили. Девушки пили, и в тот вечер Сельма явно перебрала. Хотела доставить удовольствие министру, который хвастался запасами заграничного шампанского и виски и время от времени, щелкая пальцами, вызывал прислугу и требовал принести еще льда.

Накануне вечером она напилась, хотя знала, что от спиртного становится злой, придирчивой и начинает нести всякую чушь. Алкоголь защищал ее от стыда, лишал чувства меры и толкал на невероятные поступки. В два часа ночи служанка вышла из кухни. Одна из приглашенных шепнула на ухо Сельме: «Она похожа на потаскушку, ты согласна?» Сельма подумала, что девчонка вполне может тоже оказаться осведомительницей. Возможно, слушает под дверью, а потом, когда все расходятся по домам, звонит в полицию и докладывает. Про алкоголь Сельма решила не упоминать. Она не скажет Омару, что ей было плохо. Она укрылась в дальней комнате квартиры, легла на выложенный каменными плитками пол и поставила ноги на стену. Юбка у нее задралась, и из-под нее стали видны кружевные трусики цвета морской волны. Временами живот скручивало спазмом, и она икала, как будто ее вот-вот должно было вырвать, но изо рта ничего не выходило. Она издавала такие же звуки, как собака, подавившаяся костью. Сельма надеялась, что кто-нибудь придет, потом молилась, чтобы никто ее не потревожил, чтобы все о ней забыли, чтобы вечеринка закончилась и никто не вошел в эту комнату, которая, судя по царившему там беспорядку, служила чуланом. Сельма заснула, подтянув колени к груди и положив голову на плитку. Кто-то растолкал ее:

– Поднимайся, живо!

Она открыла глаза. Встала на четвереньки.

– А теперь ступай домой! – приказал незнакомец.

– Все-все, уже ухожу! – отозвалась Сельма, направилась к выходу, и мужчина захлопнул за ней дверь.

Тошнота прошла, но теперь из глубины поднимался гнев, ненависть. Она их ненавидела и с удовольствием прокляла бы. Ей хотелось бы никогда с ними не встречаться, чтоб они сдохли, а она навсегда забыла бы, во что они ее превратили. В жалкую, переигрывающую актрису из дрянного кино. Она как бы со стороны слышала свой голос, повторяющий одни и те же фразы, одни и те же шутки, и теперь, протрезвев, она вспомнила, как самый злой из них со скучающим видом сказал: «Да понятно, понятно, ты это уже говорила». Он как будто плюнул ей в лицо, как будто угрожал, намекая на то, что она всем наскучила и впредь может не рассчитывать на то, что ее позовут.

Сельма ненавидела их, но все равно стоило ей расстаться с ними, стоило провести день без новых приглашений, как на нее наваливалась тоска. Она принимала важные решения. Она считала, что способна на самопожертвование, воображала, как станет зрелой, мудрой, рассудительной. Найдет себе достойную работу в каком-нибудь офисе или в магазине в центре города. Она никому ничем не будет обязана, перестанет жить под наблюдением. Будет наводить чистоту в своем доме, всю ночь смотреть телевизор или курить в ванной. Сельма давала себе обещание чаще навещать дочь и даже однажды забрать ее к себе, в эту маленькую квартирку, где им придется спать в одной кровати. При мысли о Сабах у нее скрутило живот. Она так и не смогла полюбить дочь, так и не смогла смотреть на нее иначе чем на досадную случайность, неотвратимое несчастье. Сабах мешала ей всегда. Еще когда Сельма носила дочь в животе, когда ребенок рос внутри нее, она относилась к нему как к проклятию, к помехе своему одиночеству. Мужчины не способны это понять. Это их вечное стремление колонизировать тебя изнутри. Желание вонзиться в твое тело и полностью тобой завладеть. А еще и зародыши, что растут в животе. И члены, проникающие в тебя: им нужно, чтобы ты была глубокой, насколько это возможно, влажной, как тропические джунгли. Она подумала: «Женщины похожи на страны, которые войска разоряют, сжигая поля, до тех пор, пока жители не забудут свой язык и своих богов».

Потом звонил телефон, ее звали на праздник, и на душе у нее сразу становилось легко. Она прыгала от радости, открывала шкаф и бросала на кровать платья и шелковые комбинации.

В январе 1971 года Мехди прошел конкурс, организованный Финансовой инспекцией, и занял первое место. Из всех, успешно сдавших конкурсные экзамены, только пятеро были марокканцами. Трое из Феса, один из Касабланки, один из Рабата. Мехди сделали руководителем Налогового управления. Он разместился в просторном кабинете на пятом этаже здания в центре города. Его секретарша Жанин была замужем за марокканцем, которого встретила, когда училась в университете в Лионе. Она была хорошей секретаршей, толковой и организованной, но Мехди всячески ее избегал. Когда она входила в кабинет, он старался не встречаться с ней взглядом. В ее присутствии он чувствовал себя не в своей тарелке. Терпеть не мог ее длинные красные ногти, которыми она с бешеной скоростью печатала на машинке. Его раздражал ее голос, как и манера делать глубокий вдох, прежде чем начать нескончаемый разговор. Этот разговор она на самом деле вела сама с собой, поскольку отвечала на свои же вопросы, не давая собеседнику ни малейшей возможности вставить хоть слово. Мехди общался с ней через приотворенную дверь в кабинет, где он записывал на маленький диктофон список распоряжений. Жанин звала его «господином директором», точно так же к нему обращался и привратник Симо. Мехди поначалу думал, что подчеркнутое почтение, подобострастные жесты, манеры Симо придерживать перед ним дверь, склонять голову, кивать по любому поводу будут всякий раз ставить его в неловкое положение. Когда он парковал машину перед зданием управления, Симо мчался к нему навстречу. Терпеливо стоял рядом, затем провожал до порога, иногда осторожно снимая пылинки с костюма Мехди. Первые несколько раз Мехди совал купюру в руку старика, источавшего ароматы консервированных сардин и немытого тела, и тепло благодарил за благословения, которыми осыпал его привратник. Но потом этот фокус, повторенный в сотый раз, наскучил Мехди. У него уже не получалось улыбаться этому усердному, раболепному человечку, пытавшемуся каждый день вытянуть из Мехди денег, чтобы пойти в бар на центральный рынок и выпить пива.

Мехди не получал никакого удовольствия ни от власти, ни от уважения и страха, которые он внушал окружающим. Он хотел только работать от рассвета до заката. Он так и остался старательным школьником, озабоченным только одной мыслью – как угодить учителю, и вбил себе в голову, что нужно реформировать Налоговое управление и сделать его образцом эффективности и современности. Он постоянно дергал чиновников, стремясь вывести их из сонного оцепенения, в котором они пребывали. Почти каждый день отправлял в министерство, которому подчинялась налоговая служба, письма с предложениями о нововведениях, о налоговой реформе, проведении образовательных семинаров для чиновников. Для своих прежних друзей по университету он стал предателем и продажным типом. Он отказался от мечты написать книгу, стать выдающимся университетским преподавателем, и теперь ему нужно было доказать свою правоту. Он хотел убедить их и самого себя в том, что можно изменить систему изнутри, не впав в заблуждение, не замаравшись.

Высокая должность в налоговом ведомстве не принесла ему ожидаемого удовлетворения. Мехди пришлось выносить безразличие начальства, но что еще хуже – жалобы, слезы, а иногда и вопли налогоплательщиков. Все говорили одно и то же: их обидели, их не поняли. Их приводили в ярость хладнокровие Мехди и его неуступчивость, они считали, что он научился этому на Западе. Пусть даже этот налоговый начальник и араб, но ведет он себя как белый. Не идет на компромисс, не принимает конверты, не слушает объяснений. Заметив спрятанную между двумя листками бумаги пачку банкнот, Мехди строго спрашивал:

– Что это такое? Заберите, пожалуйста. А я сделаю вид, что ничего не видел.

Налогоплательщики чувствовали себя оскорбленными. Они угрожали пожаловаться вышестоящему чиновнику, хвастались знакомствами при дворе: там найдут, как его наказать, этого маленького засранца, это ничтожество, посмевшее так с ними обойтись.

Мехди приходилось принимать высшую знать провинции. Мужчин в джеллабах из дорогой шерстяной ткани и шафрановых тюрбанах, которые изумленно рассматривали молодого марокканца, носившего рубашки с запонками. Судя по их виду, они совершенно не понимали, что говорит им Мехди, и вспоминали, как французы точно так же получали от них то, чего желали. Бумажку. Проклятую бумажку с кучей длинных слов, которые они были не в состоянии прочитать и которые их унижали. Бумажка пугала их больше, чем целый отряд вооруженных мужчин. Ничто другое не могло столь же успешно вывести их из равновесия. Мехди было стыдно. Стыдно, что он так отличается от них, похожих на его отца Мохаммеда, с которым его уже ничто не связывало. Он теребил запонки и улыбался. Потом говорил: «Жанин объяснит, что вам нужно будет сделать. Договорились?»

Однажды Мехди потребовал провести налоговую проверку одного коммерсанта, который владел значительным имуществом и получал высокий доход, однако платил крайне мало налогов. Он ускорил расследование, внимательно изучил документы, и ему не составило труда доказать, что этот человек годами обманывал фискальные органы. Его звали Карим Булхас, но в стране он был известен как Король сардин. Он родился в семье богатых торговцев и руководил крупнейшим в стране консервным заводом, расположенным в порту Сафи. В последние годы он вкладывал деньги в недвижимость, скупал участки земли и намеревался построить отель, поскольку был убежден, что у туризма в Марокко большое будущее. Мехди распорядился отправить ему несколько писем и с удовольствием предвкушал, как будет реагировать этот жулик, когда увидит, какую сумму ему выставили. Миллионы дирхамов. Однажды сентябрьским днем Карим Булхас лично явился в офис Налогового управления. Несколько месяцев подряд стояла страшная жара. Пышные прически Жанин оседали, а когда она, вставая, размыкала ляжки, раздавался чмокающий звук. Булхас вошел в кабинет Мехди в сопровождении кругленькой стеснительной девушки. Ее жирные черные волосы были туго заплетены в длинную косу ниже ягодиц. На ее верхней губе собирались капельки пота, и она, медленно проводя языком под носом, слизывала их.

Разговор начался с обычных любезностей. Карим Булхас спросил Мехди, откуда он родом. Сообщил, что знал семью Даудов, правда, они были из Эль-Джадиды. Они, случайно, не родственники Мехди? Тот ответил, что нет. С замкнутым выражением лица Мехди пристально смотрел на собеседника, давая понять, что не одобряет негласных правил кумовства. Булхас потел и вытирал блестящий лоб носовым платком. Мехди протянул ему листок с цифрами. Булхас мельком взглянул на него и резко отпихнул:

– Я ничего не понимаю в этих цифрах! Вы вот человек образованный. Как говорится, у вас имеются знания, а у меня – деньги. Мы прекрасно можем поладить. – И добавил, кивнув на девушку: – Это моя дочь. Ей восемнадцать лет.

Мехди сначала ничего не понял и решил, что коммерсант хочет его разжалобить или просто сменить тему разговора. Перевести его в сентиментальное русло, как часто поступали налогоплательщики.

– Она милая девочка, – произнес Булхас.

И тут Мехди заметил, что девушка ему улыбается. У нее были грубоватые черты лица, неровные зубы, но в ней чувствовалась какая-то незащищенность и печаль, которая тронула Мехди.

– Мы ведь можем поговорить откровенно? – продолжал Булхас. – Вы еще молоды, полны жизни, наверное, устаете на работе. Сразу видно, что вы не из тех, кто тратит время на развлечения. Я думаю о вас, вы меня понимаете?

Мехди вжался в кресло. Девушка смирно сидела, сложив руки на коленях. Покорная, как мул, готовая исполнять все, чего от нее ждали другие, привыкшая соглашаться и слушаться.

Она подняла на него красивые глаза цвета баклажана.

– Мария, поздоровайся с месье, – приказал отец.

Спустя несколько дней Мехди получил записку от своего начальника. Карим Булхас, говорилось в ней, человек влиятельный, нельзя допустить, чтобы разразился скандал, тем более что страна переживает непростые времена. «Я на вас рассчитываю, месье Дауд, надеюсь, вы найдете решение, которое устроит все стороны», – писал он. Булхас несколько раз приезжал в Рабат. Он привез Симо и Жанин картонные коробки с консервированными анчоусами и сардинами. Мехди слышал через дверь, как хихикает его секретарша. Булхас, надо признать, был человеком приятным и жизнерадостным, и трудно было не поддаться его веселому настроению. Когда Мехди сообщил, какую сумму ему следует выплатить, Булхас хлопнул себя по лбу:

– Ты что, разорить меня хочешь, сынок? Нет-нет, тебе нужно еще раз все пересчитать. Я уже тебе говорил, что не отказываюсь платить, но я не могу позволить тебе отнять у моих детей кусок хлеба. Будь благоразумен, ya ouldi[41].

Булхас показал себя крепким бизнесменом. Поскольку Мехди приходилось встречаться с ним, он заинтересовался его проектами. Булхас был честолюбивым и ловким коммерсантом и не желал всю оставшуюся жизнь торговать рыбной мукой и банками консервов. Он, несомненно, гордился тем, что продает свой товар во Францию, Испанию и Таиланд и планирует экспортировать его в СССР и Польшу. Однако он хотел строить отели с бассейнами и туристические клубы для европейцев, страдавших от недостатка солнца. В июне 1971 года Мехди и Булхас подписали соглашение, и оно настолько удовлетворило дельца, что тот пригласил Мехди посетить свои производственные комплексы в Сафи.

– Даже не спорь. Завтра я пришлю за тобой своего водителя. И надень не этот буржуазный костюм, а что-нибудь попроще. На сейнере лакированные туфли тебе не пригодятся.

На следующий день в шесть часов вечера водитель Булхаса ожидал его у здания налогового ведомства. Мехди сел в машину в темном костюме и рубашке с запонками. Они несколько часов ехали по плохой дороге, и несколько раз Мехди опасался, что они попадут в аварию. Водитель мчался на бешеной скорости, не соблюдая правил и обгоняя грузовики на узкой двухрядной дороге, где не было никакого обзора. Он то и дело сигналил и осыпал ругательствами других водителей, так что, когда они подъехали к границе города Сафи, Мехди был на грани нервного срыва. Он впервые очутился в бывшей португальской фактории и жалел, что наступила ночь и невозможно полюбоваться величественной крепостью на берегу океана. Как только они въехали в район Джорф-эль-Юди, в салоне автомобиля сильно запахло рыбой.

Перед кафе Мехди заметил внушительную фигуру Булхаса. На нем были парусиновые брюки цвета хаки, толстый шерстяной жилет и резиновые сапоги. Он сел в машину рядом с Мехди и рассмеялся:

– Что же ты, сынок? Разве я не предупредил, чтобы ты оделся во что-нибудь поудобнее? Мы собрались рыбу ловить, черт возьми, а не на приеме в столице красоваться!

Предприятие Булхаса включало несколько его собственных рыболовных судов, на борт одного из них и поднялся Мехди, обувшись в высокие сапоги, которые ему одолжил капитан, объяснив: «Все равно мы привыкли работать босиком». Пока матросы готовили серко – сеть длиной в три сотни метров, – Булхас проводил высокого гостя в рубку. Налил чаю, открыл банку сардин, плавающих в масле.

– Долгое время люди боялись океана, – заговорил он. – Мой дед – да пребудет с Всевышним его душа – рассказывал про это всякие истории. Например, что крестьяне остерегались приближаться к берегу. Эти безмозглые деревенщины верили, будто в море водятся джинны и злобные чудовища. Эти парни, – добавил он, указав на рыбаков, суетившихся на палубе, – не так уж плохи. Но вот что я тебе скажу: им далеко до испанцев и португальцев.

Он поведал Мехди, что хочет приобрести большое судно, чтобы замораживать рыбу прямо на борту, и тогда можно будет ходить на лов в открытое море. Он собирался заказать ультразвуковое устройство, эхолот, оно позволит обнаруживать стаи рыб и зондировать донный рельеф.

Судно вышло из порта. Рыбаки ходили по деревянному настилу палубы, а Мехди разглядывал их ступни – огромные, покрытые ссадинами, с черными, изъеденными солью ногтями. Город остался у них за спиной и вскоре исчез из виду, и рыбаки принялись искать косяк сардин. Для этого они наблюдали за скоплениями дельфинов и морских птиц или высматривали на поверхности воды светящиеся отблески рыбьей чешуи. Потом запели. Мехди никогда не слышал эту веселую красивую песню, она поразила его. Голоса мужчин, которые смотрели в море, перевесившись через фальшборт, звучали мощно и чисто.

– Нашли! – объявил Булхас.

Они привязали конец сети к шлюпке, в нее сели капитан и еще один человек из его команды и медленно оттащили сеть туда, где был замечен косяк сардин. Потом судно начало неторопливо разворачиваться. Булхас подвел Мехди к трюму в передней части судна, и они стали наблюдать за выгрузкой рыбы из сети, поднятой на лебедке. Капитан, вновь вернувшийся на борт, хлопнул Мехди по спине:

– Красиво, правда?

И Мехди подумал, что это и в самом деле красиво, гораздо красивее, чем многое из того, что он видел в своей жизни. Разгорался день, и вода приняла желтоватый оттенок, напомнивший ему поля пшеницы под августовским солнцем в тот год, когда он последний раз видел Аишу. Сердце у него сжалось. Надо будет ей написать. Надо будет рассказать обо всем этом.

Судно взяло курс на Сафи. Капитан отправил на берег радиограмму, и когда они прибыли, в районе порта зазвучал пронзительный сигнал. Таким способом рыбопромышленники созывали людей на работу. И тогда грузовики мчались на поля каперсника или пшеницы и собирали крестьянок, которые не упускали случая заработать несколько лишних дирхамов. Мехди замерз, ему хотелось спать. Он мечтал улечься в кровать под толстое одеяло и видеть сны про дельфинов, блестевших серебром под лунным светом. Однако у Булхаса сна не было ни в одном глазу.

– Вот это, сынок, и есть настоящая жизнь! – вскричал он. – Море, рыбалка, а не пыльная контора, к которой ты сам себя привязал! Слушай меня, и ты поймешь: вдвоем мы создадим империю!

Они сели за столик в кафе, и Булхас заказал две миски супа с улитками, кофе и хлеб. Уже несколько месяцев Булхас регулярно ездил в Марракеш.

– Все считают меня сумасшедшим, но я уверен: там и надо работать. В этом городе всегда тепло, даже зимой, – мечта, да и только! Поверь, если у меня все получится, там будет лучше, чем в «Мамунии», и все захотят приехать ко мне. Испанцы, те гораздо раньше нас это поняли. Франко же сказал, что будущее за туризмом. Он обеспечивает народ работой, взять, к примеру, андалусцев, что приезжали к нам десять лет назад открывать отели, где теперь кишмя кишат англичане с немцами.

Булхас громко рыгнул, обсосал кончики пальцев, покрытые оливковым маслом, и потащил Мехди к себе на завод, располагавшийся напротив кафе.

В огромном складском помещении стоял адский шум. Работали там только женщины. Было их не меньше двух сотен, а то и больше. Они трудились стоя, легко одетые, несмотря на холод. Почти все были обуты в резиновые сандалии, и их ноги утопали в соленой воде вперемешку с рыбьей кровью и внутренностями. У некоторых к спине были привязаны младенцы, и женщины ухитрялись баюкать их, покачиваясь из стороны в сторону и прищелкивая языком. Они проворно очищали рыбу от чешуи, а надсмотрщики покрикивали на них, призывая ускориться. Мехди чувствовал, что выглядит нелепо в своем деловом костюме с мокрыми брюками, заправленными в сапоги. Ему так хотелось спать, что он едва держался на ногах и из пояснений Булхаса не понимал ровным счетом ничего. Он нервно теребил свои запонки, и одна из них упала на землю. Он видел, как она блестит на дне пластикового бака с рыбьими головами. Он хотел было наклониться и достать ее – он купил себе пару запонок, чтобы отметить вступление в должность в Налоговом управлении, – но в этот момент надсмотрщик в белом халате толкнул его и велел женщинам убрать отходы. Мехди смотрел, как одна из работниц наклоняется и поднимает баки. Она унесла отбросы в глубину цеха, и Мехди не решился потребовать, чтобы ему выловили маленькую серебряную пуговку.

Прежде чем отпустить Мехди, Булхас настоял на том, чтобы он зашел к нему в гости. Король сардин жил в просторном доме за чертой города. Он пригласил Мехди в одну из гостиных, где стояли маленькие диванчики, обитые блестящей синтетической парчой. Булхас исчез, и Мехди остался в одиночестве у столика, уставленного лакомствами. Миндальными пирогами, бриуатами[42] в меду, маленьким анисовым печеньем, какое он ел в детстве. По комнате прошла служанка: она опустила голову, заметив Мехди. Ему показалось, что он просидел так несколько часов, и в конце концов вытянул ноги и откинул голову на подушку. Он уже почти уснул, когда вошла Мария. Девушка поздоровалась, взяла тарелку со сладостями и поднесла ее Мехди. Он взял кусок пирога, но не откусил. Он держал пирог в руке и рассматривал лицо Марии, ее длинную темную косу, лежащую на груди. Он сказал ей, что устал, и извинился за то, что так бесцеремонно расположился на диване, поставив босые ступни на ковер.

– Ты не знаешь, когда твой отец вернется?

– Отец уехал, – отвечала она. – Он попросил, чтобы я сказала тебе, что шофер скоро освободится и отвезет тебя в Рабат. Отец хочет, чтобы ты чувствовал себя как дома. И что ты можешь побыть здесь еще.

В первую секунду Мехди хотел встать, поблагодарить за гостеприимство, выйти и разыскать водителя. Но удержался: Мария умоляюще смотрела на него темными глазами, и их фиолетовый оттенок заворожил его.

– Вы ходили ловить рыбу сегодня ночью? – спросила она.

– Да. А ты бывала когда-нибудь на отцовских судах?

– О нет! – ответила она и рассмеялась. – Корабли – это не для девушек.

Мария не поддерживала разговор. Она соглашалась со всем, что говорил ей Мехди. Он спросил ее, учится ли она, она ответила, что окончила лицей, а теперь помогает матери заниматься домом. Он хотел узнать, что она любит. Музыку? Или, может, кино? Она пожала плечами.

– Ты любишь читать?

Она ответила:

– Не знаю.

В конце концов Мехди поднялся, распрощался и вышел. Сел в машину, по-прежнему держа в руке кусок пирога, который так и не попробовал.

Расположившись на заднем сиденье, он подумал, что было бы довольно приятно жениться на девушке вроде Марии. Такая, как она, наверняка заботилась бы о нем. Родила бы ему красивых детей. Удалялась бы на кухню, когда приходят гости. Занималась бы любовью, закрыв глаза и тихонько постанывая. Благодаря ей он вернулся бы к своим корням, и во время рамадана, лежа на диване, он слышал бы, как она ругает детей и призывает их к порядку, чтоб они не разбудили отца. Мария словно говорила на древнем языке, который Мехди когда-то знал, и она своей мягкостью, своей податливостью пробудила в нем это забытое знание. И когда Мехди расслабился и задремал, то увидел во сне высокую светловолосую женщину на краю бассейна, на ферме Аиши. Женщина повернулась и посмотрела на него. И нырнула в воду.

В конце июня 1971 года Мехди получил приглашение на день рождения короля, которому исполнялось сорок два года, во дворец Схират на берегу океана. Министр, коему подчинялось налоговое ведомство, обратил внимание Мехди на то, что Его Величество с особой заботой относится к молодым кадрам. Он настоял на том, чтобы гости приходили на праздник в неформальной одежде и оставили дома все свои строгие костюмы и смокинги.

– Даже министры и генералы получили приказ одеться в спортивном стиле.

Мехди никому, особенно бывшим университетским друзьям, так и не признался, что это приглашение его невероятно взволновало. Он никогда еще не посещал ни одну из официальных королевских резиденций. Никогда не бывал на таком высоком приеме, куда приглашены все дипломаты, министры, высшие военные чины и друзья королевской семьи. Итак, он теперь один из них. Вернее, начиная с десятого июля, дня рождения короля, он войдет в высший свет и будет членом клана власть имущих. Больше всего его возбуждало и в то же время тревожило не то, что он окажется в таком фантастическом месте, что придется строго соблюдать протокол и что он, скорее всего, никого там не знает. Нет, Мехди, словно ребенок, предвкушающий встречу с кинозвездой или знаменитым певцом, мечтал собственными глазами, вблизи увидеть короля. Это полная глупость, твердил он про себя, он ведь такой же человек, как все, и власть, коей он обладает, не делает его святым или непохожим на других. Тем не менее теперь, проходя мимо развешанных по всему городу многочисленных портретов Хасана Второго, он думал: «Я скоро увижу его воочию, может, даже с ним поговорю. Он поздоровается со мной и улыбнется мне, и это будет означать, что мне гарантировано большое будущее». Он стыдился своих мыслей, хорошо понимая, что они низменны и презренны, но не мог не радоваться и не чувствовать себя одним из нескольких тысяч избранных. Выбор пал на него. В одном из самых дорогих магазинов города он купил белые спортивные брюки и бледно-розовую рубашку с коротким рукавом. Заплатил безумные деньги за пару кожаных мокасин из натуральной кожи, пошел в салон, подстригся и привел в порядок бороду.

Накануне торжества Мехди так и не удалось уснуть. У него в квартире было нестерпимо душно, и он всю ночь пролежал на кровати напротив окна, ожидая рассветного ветерка. В шесть часов встал. Небо, задернутое облаками, предвещало страшный зной. К восьми часам он принял душ, оделся и стал ходить кругами по гостиной, не в силах ни читать, ни работать, ни даже просто сидеть на месте. Он боялся, что уснет на старом диване и опоздает к обеду. Один из коллег предупредил его: не следует приезжать ни слишком рано – рискуешь выглядеть нетерпеливым и смешным, – ни слишком поздно, чтобы не нанести обиду королю, который, возможно, уже пригласит всех к столу. Мехди, взвинченный до предела, решил, что пора выезжать, и схватил ключи от «симки». Он рассчитал время с запасом, на случай если сломается автомобиль; к тому же можно будет заехать ненадолго к Анри, чей домик находится по дороге, немного не доезжая летнего дворца. И речи не может быть о том, чтобы пить спиртное в доме короля, но он попросит Анри налить ему стаканчик белого вина, выпьет его на террасе и немного расслабится.

Он проехал через центр города, вырулил на прибрежное шоссе и направился в сторону Схирата. Как только Рабат остался позади, он немного успокоился, почувствовал себя почти что в отпуске и подумал, что ему очень идет новая одежда и Анри будет потрясен его элегантностью. Слева от дороги городские строения уступили место полям. Крестьяне, сидя у деревянных хижин, торговали овощами: сладким перцем, луком, помидорами. Потом показался океан, он сверкал на солнце, а вдали Мехди заметил мощные золотистые стены старой касбы в окружении пальм. У подножия древней цитадели раскинулись скалы, о которые бились волны, воронкой закручивая пену; по воде бродили стайки босоногих мальчишек в поисках моллюсков и крабов.

Мехди поставил машину перед домиком. Дверь была открыта. На кухне и в гостиной никого не было. Мехди позвал хозяев, но никто не откликнулся. Он нашел Анри на террасе: тот лежал в полотняном шезлонге с открытой книгой на коленях. И спал.

– Анри!

Профессор открыл глаза, и, когда он узнал своего ученика, его лицо озарилось улыбкой.

– Мехди! Какой приятный сюрприз!

Мехди бросил взгляд на свои неприлично дорогие мокасины и решил, что ничего не скажет про день рождения короля. Анри был слишком вежлив, чтобы его упрекнуть или даже выразить малейшее неодобрение. Но Мехди не сомневался, что его учитель будет разочарован. Сочтет его продажным, предателем, презренным буржуа.

– Ты такой элегантный, слов нет! И бороду подстриг. Теперь уже не очень похож на Карла Маркса.

Мехди провел пальцами по подбородку:

– Да, все мы стареем, правда? Монетт нет дома?

– Нет, но скоро они должны приехать. Ты их опередил.

– Опередил?

– Ну да. Монетт поехала в аэропорт встречать Аишу. Она проведет здесь летний отпуск. Только не говори, что ты этого не знал.

Мехди прибыл сюда, раздуваясь от гордости и самоуверенности, но теперь, когда он услышал новость, у него возникло ощущение, будто он тает, разваливается, растекается в лужу. Его наряд показался ему нелепым и вульгарным. Анри, должно быть, подумал, что ради нее, ради Аиши, Мехи купил эти брюки в обтяжку и рубашку, в которой он начал задыхаться.

Анри выполз из шезлонга.

– Извини, я даже не предложил тебе что-нибудь выпить. Я очень плохо сплю по ночам, а днем, стоит мне открыть книгу, как я тут же засыпаю. Не открыть ли нам бутылочку белого вина?

Мехди кивнул. Язык у него прилип к нёбу, и он не мог произнести ни слова. Аиша вот-вот приедет. Она появится через несколько минут, самое большее через час. Какое послание хотела отправить ему судьба? Он смотрел на Анри, который вышел из кухни с бутылкой вина в руке. Его бывший преподаватель что-то говорил, но Мехди его не слышал. У него в голове роились мысли. «Лучше мне сейчас же уехать, – подумал он, – если не уеду немедленно, все пропало». Он пытался сообразить, будет ли замечено его отсутствие на праздничном приеме. Станет ли министр искать его среди гостей, чтобы представить королю как молодого человека, подающего большие надежды? Вряд ли, успокоил себя Мехди, у министра найдется чем заняться, кроме как беспокоиться о судьбе подчиненного.

– Нашла когда приехать, – со смехом произнес Анри.

– Что ты имеешь в виду?

Мехди нахмурился и с тревогой уставился на профессора.

– В Схирате празднуют день рождения короля. Такую устроили суету, Монетт даже боялась, что не доберется до аэропорта. Я предложил поехать с ней, но она не захотела. Ты же знаешь, какие они.

Нет, Мехди не знал. Он теперь вообще ничего не знал. Выпил залпом стакан вина. Почувствовал, как холодная жидкость стекает в пустой желудок. Если он напьется, не придется ни о чем думать. Будет невозможно пойти на попятную, сесть за руль и явиться во дворец. Он посмотрел на часы на руке. Уже одиннадцать. Несколько секунд он не сводил глаз с циферблата. Потом протянул стакан Анри, и тот его снова наполнил.

– Нервничаешь, да?

Поведение бывшего ученика казалось Анри занятным, он относил его на счет любовного волнения. Мехди не мог усидеть на месте. Опустился в шезлонг, потом снова вскочил. Брюки врезались ему в живот, и он предпочитал стоять, держа в руке стакан вина и поглядывая то на входную дверь, то на океан. Небо было светло-голубым, почти белым, рубашка Мехди промокла от пота. Сам океан, казалось, взбесился от жары, и огромные волны с грохотом обрушивались на песчаный берег.

– Одолжишь мне плавки?

– Хочешь искупаться? Правда?

Мехди уже расстегивал рубашку, стоя посреди террасы, как будто был один в целом свете.

– Погоди, пойдем со мной, я найду тебе плавки.

Мехди хотелось все рассказать Анри. Хотелось набраться смелости и спросить у него совета: «Будет ли она рада меня видеть? А вдруг снова подумает, что я расставил ей ловушку? Скажи, Анри, она все еще на меня сердится?» Но он промолчал и заперся в ванной комнате. Разделся, натянул плавки, которые были ему немного велики, и спустился на пляж, где песок начал жечь ему ступни. Он со всех ног припустил к воде и бросился во впадину волны, подкатившейся к нему. Каждый раз, когда он поднимал голову над водой, он вынужден был нырять снова, чтобы его не унесло в море. Волны надвигались, они становились все выше и выше, на них вскипала клокастая грязная пена, похожая на слюну в углах пасти бешеной собаки. Он пытался плыть, но лишь напрасно бил руками и ногами. Его ступни болтались в пустоте. Течение уносило его все дальше и дальше от берега. Он открыл близорукие глаза. Песок пляжа и домик исчезли из виду, его окружала только черная кипящая вода. Бесполезно было бороться, и он позволил откатывающим волнам швырять его, словно камень. Одной рукой он держал плавки, сползавшие с бедер. Ему было трудно дышать, но он не боялся. Глубина засасывала его, а он не сопротивлялся. Он чувствовал, как кожу покалывают песчинки и мелкие ракушки. Он вспомнил о том, как плавает Аиша, как она изящна и вынослива. И снова у него перед глазами возникла высокая светловолосая женщина в лиловом купальнике на бортике бассейна. Иногда ему удавалось вынырнуть и набрать воздуха, потом волна снова накрывала его и утаскивала на дно, словно адская центрифуга. Но океану он оказался не нужен. Когда волна, облепив ему голову песком и камешками, выбросила его на берег, он по-прежнему одной рукой придерживал сползающие плавки. Анри подбежал и протянул ему руку:

– Как же ты меня напугал! Я уж хотел бросаться в воду и тебя искать.

– Все хорошо, – отозвался Мехди. – Течение оказалось сильнее, чем я думал.

Анри завернул его в полотенце, и они поднялись на террасу. Прикончили бутылку белого вина, открыли вторую. Мехди курил сигарету за сигаретой, раздавливая фильтр указательным пальцем. Там, во дворце, наверное, уже подали обед. Король, вероятно, уселся за стол в одиночестве, как требовал этикет. Вот теперь Мехди напился. Его веки отяжелели, голова затуманилась, на лице расцвела довольная улыбка. Это был самый прекрасный из всех прекрасных дней. С Мехди ничего не могло случиться. Судьба по-прежнему все решала за него, а ему достаточно было ей подчиняться, не противиться, довериться, как он отдался на волю течения, которое вынесло его на берег живым и невредимым. Купание освежило его, и он расслабился. Он посмотрел на часы. Стрелки стояли на месте. Часы не ходили: он забыл их снять, прежде чем броситься в воду.

Потом он услышал шум мотора. И женский голос. Голос Монетт, которая звала Анри, чтобы он помог отнести чемодан. У Мехди возникло чувство, что он все еще там, в глубинах океана, звуки долетали до него как будто издали, приглушенно. Он так и сидел в шезлонге, спиной к дому. Не мог собраться с духом и встать. Ему казалось, что в тот момент, когда он увидит ее, его сердце остановится. Оттого что он думал о ней и мучился, она стала почти нереальной, как мифологические существа, которым нельзя смотреть в лицо, иначе окаменеешь. А между тем она была здесь. Прямо перед ним. Он протянул руку, заслоняя слепившее его солнце. Она была здесь, ее прямые волосы падали на голые плечи. На ней было черное платье с узкими бретельками, он задержал взгляд на ее маленькой груди, перевел его на длинную шею и только потом на лицо. Вскочил так резко, что у него закружилась голова. Она поцеловала его в щеку, и когда она наклонялась к нему, он едва удержался, чтобы не прижать ее к себе. Не закричать: «Я тебя люблю. Умоляю, прости меня». Но он только сказал: «Здравствуй» – и улыбнулся ей.

Монетт накрыла на стол.

– А мы имеем право на глоток вина – или вы уже все выпили? – осведомилась она, потом сообщила, что не надеялась вообще добраться до дома. – Сразу за дворцом установили заграждение. Поперек дороги стоят армейские грузовики. Судя по всему, они останавливают все машины, едущие из Рабата. Но нас они пропустили. По всей вероятности, мы произвели на них приятное впечатление.

Во время обеда Мехди говорил мало. Он лаконично отвечал на вопросы Анри о работе в налоговом ведомстве и своих новых обязанностях. Аиша спросила, пишет ли он, как раньше, и Мехди смутился. Потом заявил:

– Как только появится свободное время, я к этому вернусь.

Иногда она поднимала глаза и без улыбки смотрела на него. Выглядела она менее робкой, чем раньше, более уверенной в себе. Пила и ела с аппетитом. Монетт бросала на нее понимающие взгляды, Мехди решил, что они над ним смеются. Аиша говорила о Страсбурге, постоянно повторяя: «Давид сказал то, Давид сделал это» – как будто без этого чертова Давида шага ступить не могла. Кстати, Давид, сообщила она, сейчас с родителями в Испании, так что не исключено, что в августе он заедет сюда с ней повидаться.

– Нам будет очень приятно принять его у нас, – со смешком проговорила Монетт. – Правда, Анри?

Тот молча кивнул. Он смотрел на руку Мехди, который уже довольно долго барабанил пальцами по деревянному столу.

Мехди чувствовал, что вот-вот взорвется. Опьянение перешло в ярость, и он уже жалел, что решил остаться, что ждал эту женщину, видимо наслаждавшуюся его унижением. Надо было ему ехать своей дорогой и прибыть во дворец, и вообще больше думать о себе и своей карьере. Он мог познакомиться с важными людьми, записать их имена, адреса и номера телефона в свою книжку, которую всегда носил с собой. Часы у него сломались, и он напрасно потратил кучу денег на одежду. Он раскис, и в этом была его ошибка. Мехди уже хотел найти благовидный предлог и удалиться, но тут в дверях появился какой-то мужчина, вероятно, сосед. Анри несколько минут постоял с ним у входа в дом, а когда вернулся, Монетт заметила, что он очень бледен.

– Что случилось?

– Приходил Робер. Сказал, что в Схирате что-то произошло. Оттуда вроде бы доносились выстрелы, и теперь даже здесь чувствуется запах пороха. Робер посоветовал нам пока оставаться дома, никуда не ездить и не ходить. Как только он что-нибудь узнает, сразу сообщит.

Анри пошел к радиоприемнику, стоявшему в спальне, и включил его. Вроде бы успокоился, поймав государственную радиостанцию и услышав египетскую любовную песню.

– А нам все никак телефон не установят! Происходит что-то важное, а мы даже не знаем. Это невыносимо!

Потом египетская песня прервалась. И Анри узнал первые ноты французского военного марша. Теперь уже все четверо не отрываясь смотрели на радиоприемник, как будто внутри него были спрятаны ответы на все их многочисленные вопросы.

– А как же мои родители? Они будут волноваться.

Каждый выдвинул свою версию. Ливийцы организовали покушение. Король погиб, и теперь выбирают регента. Все испытывали смешанное чувство страха и возбуждения. Они осознавали, что переживают исторический момент, который когда-нибудь опишут в книгах. Им не сиделось на месте, они курили и бродили по террасе. Над пляжем пролетели два вертолета. Девушки изображали крайнее беспокойство и восклицали: «Что с нами будет?» Анри, сделав умный вид, твердил, что однажды это должно было случиться, что он чувствовал: долго так продолжаться не может. Мехди раскипятился, заговорил о революции, о партизанской войне. Он радовался, что не пошел на королевский день рождения. Не только потому, что остался цел, но, главное, потому, что всегда мог сказать, что находился на правильной стороне. Что не водил дружбу с сильными мира сего. Позже, если ему будут задавать вопросы, он всегда сможет сказать, что его приглашали, но он туда не пошел, причем намеренно, в знак протеста против демонстрации столь непристойной роскоши.

– Я должен был там быть, – обронил он.

– Что ты такое говоришь? – изумился Анри.

– На дне рождения короля. Я тоже получил приглашение.

– А-а, теперь понимаю.

– Понимаешь что?

– Почему ты так оделся, почему так себя вел. Тебе следует сказать Аише спасибо. По-моему, тебе гораздо лучше здесь, чем там.

Анри сделал звук приемника громче: «Бдительность и еще раз бдительность! Армия взяла власть в свои руки. Монархия свергнута. Народная армия взяла власть в свои руки. Это начало новой эры».

Весь день и часть ночи они считали, что король мертв и страной отныне правят военные. Аиша подумала о портрете Хасана Второго, висевшем в кабинете отца. Она вспоминала, как народ ликовал, когда Мухаммед Пятый вернулся из изгнания. Она не могла представить себе Марокко без короля. Что же это? Они станут одной из тех стран, которыми руководят солдаты? По радио постоянно крутили закольцованную запись обращения военных, новости не передавали, и Анри сходил с ума.

– Куда запропастился Робер? Мы что, так и будем сидеть и ждать, как идиоты?

– А что ты предлагаешь? – отозвалась Монетт.

На пляж опустилась ночь. Они допили вино, и Анри пошел к холодильнику за пивом. У них осталось только несколько сигарет, и они курили их, передавая друг другу, словно косячки, которые пускают по кругу. Они молчали. Каждый погрузился в себя. Им казалось, что перед лицом неизвестности смешно говорить ни о чем или строить заведомо ошибочные предположения. Они пытались представить себе, что их ждет. Последствия произошедшего. Втайне все они прикидывали, что могут потерять, а в чем, напротив, выиграть. Что будет с их карьерой, с их стремлениями, с их благополучием? Это покушение – хорошая новость для них или плохая? Они не понимали, радоваться им или тревожиться. Но всем было страшно.

Луна, круглая и раскаленная, как кончик сигары, отражалась в лужах, которые океан, отступая, оставил на песке. С террасы пляж выглядел как вспаханное поле, а неясные контуры вдали напоминали Аише впряженных в телегу животных. Незадолго до полуночи пришел Робер. По радио выступил генерал Уфкир. Государственный переворот провалился, король жив. Преданные монархии части, развернутые на улицах столицы, заняли радиовещательную станцию и Министерство внутренних дел. Слухи распространялись по Рабату словно огненный смерч. Они перелетали от дома к дому, подпитываясь рассказами выживших очевидцев и ложью тех, кто им завидовал, оттого что сам ничего не видел. Уже шепотом произносили имена заговорщиков: генерал Медбух, полковник Шелуати и Абабу, начальник военной школы Ахермуму, кадеты которой и совершили военный переворот. Хотя Робер весь вечер провел у телефона, он не сумел дать внятные ответы Анри и остальным, которые бомбардировали его вопросами:

– Каковы были мотивы путчистов?

– Пока рано говорить об этом.

– Сколько убитых?

– Несколько десятков, а может, и больше. Кто-то рассказал мне, что мертвецы плавали в дворцовом бассейне. Мятежники высекли одного из генералов и загнали короля в туалет.

– Пойду спать, – заявил Анри, и Монетт следом за ним вошла в дом.

Аиша и Мехди остались на террасе одни.

– Я собиралась завершить интернатуру здесь, в Рабате. Наверное, это не самая удачная идея.

– Ты собиралась оставить своего Давида?

– Он не мой Давид.

– Какая разница?

Она встала. Собрала стоявшие на столе стаканы и переполненную пепельницу.

– Полагаю, ты останешься здесь ночевать.

– Разве у меня есть выбор?

– Пойдем в дом. Холодно.

Когда около часа ночи по радио выступал король, они лежали, прижавшись друг к другу, на отсыревшем диване. Она повернулась к нему спиной. Кажется, она спала. Мехди подумал, что ему не удастся заснуть. Он так ее хотел, что едва сдерживался, чтобы не покрыть ее поцелуями, довести ласками до полного изнеможения и добиться своего. Его мучила жажда, изо рта пахло вином и табаком. Он не мог целовать ее такими губами. Нужно будет в одних трусах пойти в дом, где стоял холод. Выпить стакан воды, вернуться и припасть к ней. Сначала покрыть поцелуями спину, потом впадинку на талии. Пройтись языком по животу. Нежно ее разбудить.

В этот самый момент король говорил. Король не умер. На следующий день он будет рассказывать по телевидению о нападении солдат, которые стреляли в гостей и хотели прикончить его, своего отца, своего защитника и руководителя. Он поведает зачарованным слушателям, как взглянул прямо в глаза одному из юных нападавших и тот опустил оружие. Они вместе помолились, и король ушел оттуда живой и невредимый, и трон его устоял.

Мехди решил не вставать. Он пошевелил языком, проглотил слюну. Положил руку на грудь Аиши. Через тонкую ткань ночной рубашки ощутил ее округлость, ее миниатюрность. Зарылся лицом в волосы этой женщины, которая к нему вернулась. Она пахла соленым ветром. Ей было холодно, она спала, подтянув колени к груди. Сложив руки, словно о чем-то умоляя. Как она может спать? Разве она не чувствует, как он возбужден, ведь он прижался к ней. Его член пульсировал. Это было не мучительное, а скорее навязчивое ощущение. Как раздражение, нарастающее возмущение, которое становилось почти нестерпимым от малейшего прикосновения к простыням. Крик, готовый вырваться из груди, удушье погребенного заживо.

На улицах Рабата швыряли в грузовики бунтовщиков. Кадетов девятнадцати-двадцати лет, бритых наголо, досиня, с усталыми, помертвевшими от безысходности лицами. Их запястья и лодыжки были связаны кожаными ремнями. Король не умер. На следующий день он скажет: «Я еще более король, чем вчера».

Аиша шевельнулась. Повернулась к Мехди и обвила его ногой. Он почувствовал нежность и тепло ее бедер. Она лежала с закрытыми глазами. И была не против, чтобы ночь продолжалась. Она льнула к нему, и Мехди поцеловал ее так, как не целовал ни одну женщину. Нежно укусил уголок ее губ, покрыл поцелуями щеки, шею. Она его не оттолкнула. Мехди любил, и его любовь жила в каком-то таинственном, более широком пространстве, чем сердце. Он подумал: «Сегодня я должен был умереть дважды».

Журналисты в Рабате отправляли тексты в свои редакции. «Потрясающе! – написал один французский репортер. – Шекспировская трагедия». «Предупреждение для монархии», – прокомментировал другой.

Запомните, так будет с каждым.

Приговоренных казнят прилюдно, на Гревской площади, в окружении толпы. Какой смысл рубить головы или расстреливать, если народ этого не видит? Если мужчины потом не бегут домой, от страха держась за живот, не блюют в ванной и не клянутся себе, что всегда, при любых обстоятельствах будут на стороне закона? Для чего приговаривать кого-то к смерти, если не для наглядного урока? В день казни взглянуть на это зрелище приводят детей. Отцы поднимают их на плечи, чтобы они хорошо рассмотрели эшафот. Отцы приказывают детям не закрывать глаза и не опускать голову, когда палач подойдет к осужденному: «Смотри, что бывает с негодяями, бандитами, скверными людьми. Смотри, что бывает с теми, кто осмеливается бросить вызов власти. Открой глаза пошире и смотри». Отцы говорят сыновьям: «Нужно быть мужчиной, чтобы смотреть на это и не плакать при виде крови».

Десятки лет спустя дети будут вспоминать выстрелы и изображать этот звук губами. Толпа будет вопить, заглушая всхлипы приговоренного, которому осталось жить всего несколько секунд. И не важно, что преступник раскаивается, что он плачет, что ему страшно, он молится и мочится под себя. Это зрелище для всей семьи. Такое же, как другие. Самый грандиозный, самый впечатляющий спектакль из тех, что оставляют отпечаток в глубине зрачка, а потом всю жизнь живут внутри вас и мешают спать по ночам.

В 1962 году в кафе Рабата и Касабланки привезли телевизоры. «Бесплатно, это подарок короля!» – объясняли чиновники. Они настаивали на том, чтобы хозяева кафе включали телевизор как можно чаще, чтобы добропорядочные подданные голосовали за новую конституцию. Поначалу люди с опаской взирали на дьявольский ящик, а самые старшие отказывались даже смотреть в его сторону. Потом все привыкли, и телевизоры появились и в гостиных у буржуа, и в квартирах чиновников. Домохозяйки на весь день включали телевизор и перед экраном чистили морковку и ощипывали курицу. И плакали уже не от лука, а от сочувствия к страданиям молодой египтянки, которую бросил возлюбленный. Поговаривали, будто король лично составляет программы. Иногда он звонил в офис государственного телеканала и приказывал остановить трансляцию кинофильма, который казался ему неинтересным. Недостаточно занимательный, слишком длинный или скучный фильм прерывался, не дойдя до финала. И на следующий день люди на рынке заключали пари. Встретятся ли герои в конце концов? Разрешит ли отец выйти замуж той красивой молодой девушке с длинными темными волосами? За закрытыми дверями гостиных некоторые выражали неудовольствие: не у всех вкусы совпадали с предпочтениями Его Величества.

Однако 13 июля 1971 года программа обещала быть исключительной, какой еще никогда прежде не бывало. Такой, что мороз пробегал по коже и на глаза наворачивались слезы. Вначале все это напоминало вестерн. Камера снимала бескрайнее песчаное пространство, продуваемое ветром. Вдалеке виднелись скалы, и слышался шум волн, разбивавшихся о камни. Все как в голливудской картине с высоким бюджетом, с самыми современными бронетранспортерами, из которых вытаскивали людей в военной форме. Камера наехала на них. Это были не просто неизвестные мужчины, а актеры первого плана, гиганты в мундирах, украшенных наградами. Показали их лица крупным планом. Матильда заплакала так горько, что ей стало трудно дышать. Амин рассердился, хотел потребовать, чтобы она замолчала и вела себя с достоинством, но развернувшееся перед ним зрелище привело его в замешательство, и он не смог рта открыть. Этот мужчина, чье лицо появилось на черно-белом экране, немного размытое, – они с ним были знакомы. Вместе танцевали на вечеринках в гасиенде с ним и его женой-француженкой. Этот человек, как и Амин, воевал во Франции, служил в Италии, в Индокитае. На экране к полковнику, у которого руки были связаны за спиной, подошел солдат. Он сорвал с него нашивки и погоны, снял фуражку, и Амину показалось, будто это ему самому нанесли публичное оскорбление. Он тихо вскрикнул и так же тихо хлопнул кулаками по коленям. Камера поменяла угол и теперь снимала лицо другого человека, генерала с опухшими губами, отводившего взгляд. Приговоренный стоял, свесив голову набок и полузакрыв глаза, и явно не понимал, что он тут делает. Амин подумал о Мураде. Если бы он был здесь, они вспомнили бы, сколько мужества требовалось от них, чтобы воевать. И как они восхищались этими людьми – своими командирами, начальниками – и исполняли их приказы без рассуждения. Неужели люди об этом забыли? Неужели воспоминания о войне рассеялись? Эти мужчины стали частью древней истории, сокрушался Амин. Мы вели забытые войны.

Из кузова грузовика вылез какой-то человек, его окружили трое солдат в полевых касках, частично закрывавших лицо. Предатель посмотрел прямо в камеру, казалось, он молится или о чем-то просит. Его форменная рубашка была расстегнута, из-под нее выглядывала нательная майка. Амин попытался понять, что говорит осужденный, но картинка была нечеткой, и он ничего не смог прочитать по губам. Позже присутствовавший на месте казни журналист рассказал, что мужчина прокричал: «Я в этом не участвовал. Я ничего не сделал!» Ведущий репортажа перечислил имена приговоренных таким спокойным, умиротворяющим голосом, словно читал список игроков футбольной команды. Этот голос за кадром звучал точно так же, как во время дворцовых церемоний, инаугураций, праздников. Потом голос смолк, словно заглушенный грохотом сапог и воем ветра, поднимавшего клубы желтой пыли. Когда осужденных вели к столбам, установленным на пустынном стрельбище в нескольких километрах от Рабата, эти мятежники, негодяи, преступники кричали: «Да здравствует король! Да здравствует Хасан Второй!» Один из операторов снимал на бегу и чуть не упал, споткнувшись о камень. По мере приближения к месту казни приговоренные бледнели, некоторые оборачивались, смотрели назад выпученными от ужаса глазами. Один фотограф подошел к ним вплотную, чтобы поймать в объектив этот страх. Назавтра он продал «Пари Матч» эксклюзивные снимки, сделанные позади бронетранспортера.

Сколько людей видели это? Сколько людей запомнят это на всю жизнь? Наверное, их были тысячи – тех, кто видел на экране, как солдаты волокут по земле уже мертвого мужчину с неузнаваемыми чертами лица и привязывают его к столбу. В сценарии не предусматривалось, что кто-то умрет от пыток, поэтому смерть его не спасла. Он должен был умереть дважды, причем один раз как полагается, принародно. Амин повторял: «Это невозможно», а Матильда все всхлипывала и наконец вытащила из рукава носовой платок. Как эти люди, с которыми они водили знакомство, пили, ели, танцевали, которыми восхищались, – как они могли оказаться среди декораций фильма о Диком Западе, под порывами ветра, и ждать, когда их пронзят пули, выпущенные из десятков нацеленных на них ружей? Матильда расплакалась еще сильнее. На сей раз она жалела их жен, которые, может быть, тоже на это смотрели, потом зарыдала в голос, подумав о детях, чьих отцов показывали по телевизору.

Амин был счастлив, когда купил телевизор. Попросил Матильду накрыть ужин перед экраном. Теперь, когда дети разъехались, он не видел смысла в нелепых церемонных трапезах тет-а-тет. Солдаты окружили приговоренных к смерти и повели их к скале. Амин затряс головой, твердя: «Этого не может быть». Сейчас должен появиться Джон Уэйн или индейцы верхом на лошадях, с перьями в волосах и луками в руках. Тогда все сразу поймут, что это просто кино и все тут понарошку, что все это происходит в другом мире, а в действительности этого никогда не было. Нет, это был не Гранд-Каньон, и Джон Уэйн тоже не пришел. Послышалась команда: «Целься! Огонь!» – и десять взводов дали дружный залп. И высшие офицеры сухопутных и воздушных войск и морского флота устремились к неподвижным телам. Откашлявшись и оглянувшись, чтобы удостовериться, что на них смотрят, они стали плевать на трупы.

Матильда рыдала:

– Зачем нам это показывают? Это ведь наши знакомые.

Амин так крепко сжал кулаки, что косточки побелели. Он строго взглянул на жену:

– Ты-то что в этом понимаешь, а? Ты представления не имеешь, что такое власть.

Как всегда по воскресеньям, Матильда взяла сумку, повязала шейный платок и попросила у Амина ключи от машины. Муж протяжно вздохнул, а она сделала вид, что этого не заметила. Она поехала в интернат, где уже два года жила Сабах. На заднее сиденье Матильда положила коробку с выпечкой и стопку женских журналов. Старых журналов, читаных-перечитаных, с фотографиями кинозвезд и членов европейских королевских семей. Графов и герцогинь. Принцесс и королей. Сабах вырезала и вешала над кроватью снимки Софи Лорен, Грейс Келли и Фарах Пехлеви, жены шаха, в бриллиантовой тиаре на голове. Иногда Матильда дарила ей что-нибудь из одежды. Ничего нового и ничего дорогого. Амин запретил. Ему вообще не нравилось, что она так часто навещает Сабах, что она привязалась к этой девчонке с желтоватым цветом лица, один вид которой приводил его в бешенство.

Матильда поставила машину у дверей интерната. Сабах ждала ее на лестнице. Они прошлись по улицам европейской части города. Сели на террасе кафе, и Сабах заказала себе апельсиновый сок. Прежде чем разрешить ей пить, Матильда протерла край стакана носовым платком: официант показался ей недостаточно чистоплотным. Она рассказала Сабах о свадьбе Аиши, назначенной на следующее лето, о ее будущем муже, занимающем высокий пост в столице. Напротив кафе молодой человек верхом на осле продавал апельсины. Он кричал: «Кому апельсины? Сладкие сочные апельсины!» Матильда наклонилась к Сабах и шепотом пропела ей эльзасскую песенку.

– Что-что? Я что-то не разберу, – сказала девочка.

– «Хвост лошадке подними, в дырочку подуй, и оттуда яблоко в руку упадет», – повторила Матильда и расхохоталась. – Я научила этой песенке твою мать, когда она была маленькой. Однажды она спела ее твоему дяде, и тот пришел в дикую ярость. Он спросил, кто ее научил таким непристойностям. Она так и не призналась, что это была я.

Матильда задала девочке несколько вопросов. Тех же, что обычно, и Сабах в ответ, как обычно, соврала. Да, она счастлива, подружки у нее замечательные, и учителя к ней внимательны. Да, она делает уроки, ей нравится учиться, она слушается и безропотно делает то, что ей велят, испытывая благодарность, которую и должны испытывать брошенные дети. У Сабах были красивые глаза, но брови такие густые и кустистые, что взгляд казался мрачным. Она не причесывалась, и волосы у нее часто были сальными. Было в ее облике нечто такое – какая-то заторможенность, болезненность, – отчего окружающим становилось не по себе. Она как будто страдала одним из тех странных недугов, от которых тело деформируется, и человек становится похож на ребенка и в то же время на старика. Сабах научилась врать и ничего не требовать. Она скрывала все с такой ловкостью, о какой взрослые даже не догадывались.

Мать навещала ее раз в месяц. Приезжала на своей красивой машине, в роскошных нарядах, и Сабах прятала свою злость. За все благодарила. Никогда не плакала. Ничем не выдавала свой гнев или печаль. Ей исполнилось пятнадцать лет, она уже не была глупым наивным ребенком. Она отдавала себе отчет в том, что Мурад и Сельма совершенно не подходили друг другу, и догадывалась, что ее рождение стало драмой, хотя причины ей были не ясны. Сабах знала, что она – ненужное бремя. Она понимала, что ее рождение – это ошибка, случайность или даже грех. А потому не нужно ничего требовать, не нужно жаловаться, чтобы в очередной раз не услышать: «Тебе повезло, что у тебя есть дядя, который заботится о тебе, надо это ценить».

С точки зрения морали, благопристойности, да и вообще со всех точек зрения было бы лучше, если бы она вовсе не появилась на свет. Никто не хотел ни родства с ней, ни даже просто чтобы она была рядом. Когда взрослые думали о Сабах, они прикидывали, куда бы ее девать, совсем как громоздкую вещь, которую по каким-то неясным сентиментальным причинам невозможно выбросить. Именно так и сказала Матильда, когда Сельма объявила, что уезжает в Рабат: «А Сабах? Что нам с ней делать?» Однако у таких детей есть преимущество – всеобщее к ним равнодушие. Всем на них наплевать. А потому они могут врать без оглядки.

Матильда повела Сабах в парк. Она сообщила, что записала ее к зубному врачу и парикмахеру. Они пойдут туда в конце месяца.

– Прочти журналы, которые я тебе привезла, может, придумаешь, какую стрижку тебе хотелось бы сделать.

Сабах сказала спасибо и тем ограничилась. Она не рассказала тетке, что происходило за стенами интерната. За высокими прочными стенами, с которых девочки соскабливали штукатурку, чтобы сделать тени для век. Коридоры пропитались запахом мочи и чеснока. Сторож и садовник трогали свои члены, глядя, как девочки в бежевых комбинациях бегут в душ. Кстати, душ они принимали нечасто. Директриса была женщиной экономной. В конце концов, в интернате живут не принцессы: «Это и так понятно. В противном случае вас бы тут не было». Пансионерки стирали свои вещи только дважды в месяц.

В минувший вторник Сабах, накрывшись бежевым одеялом, читала в дортуаре на втором этаже. Ей хотелось писать, но было так холодно, что она не решалась вылезти из-под тяжелого шерстяного одеяла, подарка Матильды. И вдруг она почувствовала, что трусы у нее мокрые. Она решила, что описалась и что теперь все будут над ней издеваться. Она просунула руку в трусы, а когда вытащила ее, то увидела, что пальцы покрыты черной вязкой слизью. Она не была ни наивной, ни невежественной и прекрасно знала, что у женщин идет кровь. Но она представить себе не могла, что это выглядит так, что из тела выделяется адская жидкость, густая субстанция, и создается впечатление, будто человек разлагается изнутри. Она-то думала, что из вагины вытечет несколько капелек красной крови. Блестящей крови, свидетельствующей о хорошем здоровье.

Это было несчастьем по нескольким причинам сразу. Первое несчастье состояло в том, что придется пойти к надзирательнице. Та выдаст ей всего одно полотенце на смену, и ей придется самой его стирать, а надзирательница еще и отругает ее, если она испачкает платье: «Кровь не отстирывается!» Вторым несчастьем были неминуемые сильные боли, от которых девочки иногда даже плакали, ведь лекарств им не давали: «Таков ваш удел. А мужчинам каково? Они идут на войну». Еще одним несчастьем был запах железа и рыбы, который пропитывал одежду и ощущался особенно сильно всякий раз, когда повзрослевшая девочка забывала крепко сжать ляжки. Да, девушки утрачивали детский запах, теплый сладкий запах невинности, исходивший от них еще недавно. Отныне на них смотрели по-другому – как на уцененный товар, без прежнего сочувствия, и под этими взглядами они превращались в сучек. Они впадали в неистовство, ими овладевало желание чувствовать, смеяться до изнеможения. Они становились опасными, и теперь, когда одна из них приглашала другую к себе в кровать, все знали, что они ищут не только тепла или утешения в своих горестях. Девушки с пушком на верхней губе забирались под одеяло. Они ласкали языком дурно пахнущую вагину одноклассницы, засовывали в нее пальцы с длинными ногтями. Они царапали и кусали друг дружку. Потом девушки жаловались на то, что у них рези, когда они мочатся, или на дурные болезни, на которые, казалось, никто не обращал внимания.

Обо всем этом Сабах молчала. Со своей теткой Матильдой, чьи светлые волосы и белая кожа казались ей очень красивыми, она вела себя как разумное дитя, понимающее, что может надеяться только на то, что имеет, и ни на что более. Она поблагодарила Матильду за журналы и за туфли: не важно, что они великоваты, она подложит в носы вату, да и вообще нога у нее еще может вырасти.

С вечера пятницы около интерната бродили молодые парни. Они ставили мопеды под окнами дортуаров и ждали. Курили сигареты, смеялись, хлопая себя по животу, провожали взглядами проходивших мимо женщин, пытаясь рассмотреть форму ягодиц под просторными одеяниями. Дирекцию интерната, похоже, не заботило их присутствие. На самом деле директриса, наоборот, пыталась обернуть его себе на пользу. Хишам, игравший роль вожака, часто одаривал ее пакетами сахара и большими пучками мяты, к тому же он привозил из Феса банки вяленого мяса, которое директриса обожала. В обмен на угощение она соглашалась ничего не замечать и позволяла девушкам, которых все равно считала пропащими, бегать к парням. Сабах была не самой красивой. И если составляла компанию подружкам, то делала это без энтузиазма. Просто чтобы убить время. Между тем Хишам ее заприметил. Ему было не больше двадцати, он носил синие джинсы и безупречно чистые рубашки. И постоянно что-нибудь жевал: лакричную палочку, зубочистку, колосок пшеницы. Когда он впервые увидел Сабах, то подошел к ней и протянул руку к ее лбу. Несколько раз нежно провел пальцами по линии роста волос. Девушки и парни замолчали. У Сабах был длинный шрам, но она не знала, откуда он взялся, тем более что ей никто не рассказывал о ее детстве. Хишам покачал головой и улыбнулся ей. Он похлопал ее по макушке с такой нежностью, что Сабах это потрясло. У нее возникло ощущение, будто он признал ее своей, будто он ее удочерил. Лишь несколько недель спустя, когда они стояли, прислонившись к чьей-то машине, он объяснил девушке свое поведение. Этот шрам оставила вязальная спица или тонкий железный стержень, с помощью которых женщины иногда избавлялись от нежелательной беременности.

– Так тебе лоб и попортили. Но если ты здесь, это значит, что ты крепкая и Всевышний не захотел, чтобы ты умерла.

Сабах потрогала шрам кончиком указательного пальца, затем спустила волосы на лоб. Она подумала: «Никогда больше не буду зачесывать волосы назад». И решила носить челку, как многие француженки, которые встречались ей в городе. Она сгорала со стыда, думая, что все видят эту позорную метку, этот стигмат. Все знают, что она пережила попытку убийства. Впрочем, Хишама она, кажется, еще больше этим заинтересовала. Всякий раз, как они приходили навестить пансионерок, он всячески привечал Сабах. Заметил, что она сладкоежка, и всегда приглашал ее выбрать пирог в булочной или покупал ей мороженое. Он наблюдал, как она, сидя с ним в кафе, поглощает заварные пирожные, а когда она слизывала с пальцев потекшие взбитые сливки, смотрел на нее словно умиленный папаша. Девушки боролись за внимание Хишама, и некоторых взбудоражило то, что Сабах со своими манерами недотроги, со своей глупой мордочкой сумела завоевать титул фаворитки. Однажды вечером он остановился под окнами дортуара и дважды посигналил. Девушки стали смеяться и махать ему. Прислонившись к стене интерната, Хишам закурил сигарету. Он стал расспрашивать Сабах о ее семье, она отвечала уклончиво. Она решила, что он жалеет ее, что понимает, откуда она пришла сюда. Он сказал ей:

– Ты знаешь, я мог бы стать твоим братом. У тебя нет брата, так ведь?

Сабах не ответила, но перед глазами у нее возникло лицо Селима. Она покачала головой, и он, взяв ее за подбородок, заставил посмотреть ему в глаза.

– Теперь у тебя есть брат, ты согласна? Будем вести себя так, как будто ты моя младшая сестра, я буду заботиться о тебе. Но ты должна меня слушаться, ведь братья существуют для того, чтобы вас защищать, чтобы не дать младшим сестрам пойти по кривой дорожке или завести неподходящих знакомых.

– Притворщица – вот кто она такая! Вы думаете, я в них не разбираюсь, в этих девицах? Я уже двадцать лет руковожу этим интернатом и знаю, что говорю. Сторож нашел ее на улице, она сидела на чемодане и ждала этих негодников. Лицемерка и дура, готовая поверить первому встречному парню и пойти за ним куда глаза глядят. Упаси нас Господи от этого грязного отродья! Я весьма разочарована, мадам Бельхадж, и вам следует понять, что я не могу держать под своей крышей этого ядовитого скорпиона. Боюсь предположить, какое влияние она окажет на моих девочек, какие омерзительные истории она станет им рассказывать. Может статься, она забеременела от этого бандита. Будь я на вашем месте, немедленно отвела бы ее к врачу. Помяните мое слово, эта дрянь еще вас удивит. У нас почтенное заведение, и я должна оградить от нее других пансионерок. Поскольку чемодан у нее уже собран, забирайте ее прямо сейчас. Эта девчонка заслуживает хорошей трепки. Не сомневаюсь, что ее дядя сумеет отбить у нее желание убегать.

Матильда несколько раз пыталась прервать старую директрису, махавшую руками с изуродованными артритом пальцами. Она хотела предложить директрисе денег – «приличную сумму, чтобы компенсировать причиненный ущерб и по-прежнему поддерживать это почтенное заведение», – призывала Господа, чье милосердие распространяется на всех и в особенности на самые юные, еще не окрепшие души. Она пыталась высказаться в защиту Сабах, которая, потупившись, стояла рядом, напомнить, что она сирота, что мать ее бросила. Ничего не помогало. Всякий раз как Матильда произносила хоть слово, директриса нетерпеливо трясла головой, подносила руки к лицу и, как ребенок, ничего не желающий слушать, принималась вновь обвинять и оскорблять Сабах.

– Ничего не хочу знать! И впредь не хочу иметь с вами дела, – отрезала она.

Матильда взяла сумку, встала со стула и направилась к выходу из кабинета. Обернулась и безразличным голосом спросила:

– Ты идешь?

Девушка, подхватив чемодан, вышла следом за ней в коридор, потом в вестибюль, шлепая слишком большими для нее туфлями, набитыми ватой. Другие пансионерки смотрели, как она уходит, некоторые кончиками пальцев посылали ей воздушные поцелуи. Сабах понимала, что все это не имеет никакого отношения к дружеским чувствам и никто не будет по ней скучать. Однако девочки, как умели, демонстрировали ей свое восхищение, ведь она нашла способ вырваться отсюда и ее увела эта высокая светловолосая женщина, говорившая со смешным эльзасским акцентом.

Опустив голову, Сабах села в машину Матильды. Тетка поудобнее устроилась на водительском месте и несколько минут сидела неподвижно, закрыв глаза, словно пыталась унять охвативший ее гнев. Матильда не знала, на кого больше всего злится. Может, на директрису, обошедшуюся с ней как с полным ничтожеством, с презрением отказавшуюся от ее денег и не пожелавшую выслушать ее оправдания. Или на Сабах, скрывавшую под личиной смирения такую же страстность, такое же притворство, как ее мать. Или на Амина, в свое время отказавшегося принять Сабах в их доме, на ферме, чтобы Матильда сама о ней заботилась, воспитывала, растила как собственное дитя. Матильда повернула ключ в замке зажигания, утопила в пол педаль газа и, рванув с места, резко свернула на авеню, так что водители стали ей сигналить. «Убийца за рулем!» – проорал ей кто-то из них. Она мчалась на полной скорости, не спуская глаз с дороги, и спустя полчаса Сабах поняла, что они едут не на ферму. Она хотела спросить: «Куда ты меня везешь?» – но побоялась услышать ответ. Тетка повернулась к ней.

– Ты меня глубоко разочаровала, – произнесла она. – Я никогда не думала, что ты можешь быть такой глупой, такой легкомысленной. Ты хочешь такой жизни? Хочешь стать такой девицей? Потаскушкой, бегающей за любым мужчиной, верящей любой глупости, какую он расскажет? И куда ты так спешно собралась? Что тебе пообещал тот парень?

Сабах по-прежнему сидела потупившись, и Матильда закричала:

– Отвечай! Куда ты хотела ехать?

Но Сабах даже рта не открыла.

– В любом случае мне на это наплевать. Теперь меня это не касается. У меня и в мыслях не было, что ты окажешься такой неблагодарной! Если бы ты знала, сколько я для тебя сделала. Ты представления не имеешь, чем ты мне обязана. Из-за тебя, из-за твоей глупости и эгоизма твой дядя рассердится на меня. Что я ему скажу, а? Ну ответь, что я ему скажу? Не хочешь говорить? Прекрасно. Я все равно не желаю тебя слушать и даже не желаю тебя видеть. Твой дядя был прав, мне надо было к нему прислушаться, вы обе неблагодарные и корыстные. Нам лучше держаться от вас подальше. Разбирайтесь с этим сами, ты и твоя мать. Раз вы отказываетесь от нашей помощи и презираете все, что мы вам даем, выкручивайтесь теперь сами, ничего, как-нибудь справитесь.

Так вот куда они ехали. К ее матери. Сердце у Сабах сжалось. Она предпочла бы что угодно – другой интернат, пощечину от дяди, – лишь бы не оставаться наедине с Сельмой. Когда она последний раз приезжала в Рабат, в маленькую квартирку на авеню Темара, у нее возникло ощущение, что она мешает матери. Сельма следила за ней, запрещала трогать косметику, одежду, закричала на девочку, когда та хотела открыть ящик со старыми фотографиями.

– Нечего рыться в чужих вещах, – грубо одернула она дочь.

В субботу ее мать на полдня заперлась в ванной комнате. Сабах было скучно сидеть в гостиной и листать журналы. Потом Сельма вышла в коридор и вытащила из кармана пеньюара пачку купюр:

– Держи. Пойди развлекись и не возвращайся раньше двух часов ночи. Ко мне придут гости, тебе нельзя здесь оставаться.

И Сабах пошла бродить по пустым темным улицам Рабата. Села за столик кафе, заказала миндальное молоко и стала молиться, чтобы время шло как можно быстрее и чтобы она добралась до дому целой и невредимой. «Твоя мать шлюха», – заметила одна девочка в интернате. Сабах тогда набросилась на нее с кулаками, но в тот вечер в пустом кафе в Рабате, сидя перед стаканом миндального молока, она призналась себе, что хотела бы ударить не ту девочку, а Сельму, запереть ее где-нибудь, спрятать от людских глаз. Она стыдилась своей матери и не хотела ее видеть.

– Матильда, прошу тебя, отвези меня на ферму! – попросила она, но тетка хранила молчание.

Уже несколько километров они ехали за грузовиком, перевозившим мулов, и у них перед глазами маячили их круглые зады. Матильда, любившая скорость, стала ворчать и сигналить. Сабах запела тоненьким голоском:

– «Хвост лошадке подними, в дырочку подуй…»

– Замолчи, прошу тебя!

– Сельма еще не вернулась. Она пошла в хаммам.

Хосин ущипнул за щеку Сабах, стоявшую посреди улицы с чемоданом в руке.

– Так значит, ты ее дочь. Да, сходство есть, это точно. Но ты слишком худая. Надо есть побольше.

Матильда, крепко державшая Сабах за локоть, притворно улыбнулась:

– Мадемуазель следит за фигурой. Но она никогда ни в чем не нуждалась и ела тогда, когда хотела, уж поверьте.

Сабах уселась на ступеньки, зажав сумку между коленями. Всякий раз, заметив женщину, переходившую улицу, или остановившееся у дома такси, она вздрагивала. Что скажет мать? Как она будет реагировать? Матильда, расхаживавшая взад-вперед по тротуару, купила у разносчика сигарету. Медленно ее выкурила, как подросток, не умеющий вдыхать дым. Потом появилась Сельма. Она шла по авеню, ее мокрые волосы были обернуты бежевым платком, а покрасневшая кожа еще не остыла от жара хаммама. На ней была зеленая гандура с тонкой золотой каймой по краю ворота и рукавов. Мужчины оборачивались ей вслед, а один проезжавший мимо водитель посигналил. Сначала она увидела Матильду. Даже издалека, даже среди толпы она узнала бы свою невестку с ее светлыми волосами, прямыми мальчишескими плечами и ужасными ногами, раздутыми от жары. Потом она заметила дочь: та сидела, привалившись к ступеньке лестницы и опустив голову на колени.

– Что вы здесь делаете?

– Нам лучше подняться к тебе, – проговорила Матильда.

– Какие-то проблемы? Что-то случилось?

– Думаю, нам надо пройти в квартиру. У меня нет никакого желания разговаривать здесь, у всех на глазах.

Они молча поднялись по лестнице, и Сабах рассмотрела тонкие лодыжки матери и ее стройные икры, видневшиеся из-под гандуры, когда Сельма шагала по ступенькам.

– Ступай в спальню и закрой дверь, – приказала Матильда.

Сабах прошла по коридору и захлопнула за собой дверь. Села на пол, приложив ухо к стене, и попыталась расслышать, о чем говорили ее мать и тетка. Женщины в гостиной говорили шепотом, только изредка одна из них вскрикивала или, сердясь, повышала голос.

– С тобой всегда так! Ты безответственна! – горячилась Матильда.

– Это ты во всем виновата! – кричала Сельма. Потом их голоса снова стихали, и до Сабах долетал только нервный шепот. Она повернула голову и заглянула в спальню матери. Широкая кровать была застелена толстым бледно-розовым пуховым одеялом. На стене висело большое венецианское зеркало, на туалетном столике из древесины лимона лежали ожерелья, стояли флаконы духов и чайный стакан с кисточками для макияжа. Открытый шкаф был битком набит платьями, пальто, туфлями и сапожками на каблуках. На внутреннюю сторону дверцы Сельма приклеила фотографию и открытку с Эйфелевой башней и надписью золотыми буквами: «Париж». Сабах сняла фотографию. На ней были Муилала в белом хайке, с густо подведенными глазами, и Сельма лет пяти, которую явно забавлял процесс съемки. На обороте стояла надпись: «Рабат, 1942». Сабах всмотрелась в черты лица ребенка и подумала: «Она не похожа на мою мать». Сабах на четвереньках доползла до постели матери и зарылась лицом в одеяло. Глубоко вдохнула запах Сельмы, аромат мускуса, знакомый ей с рождения, державшийся на коже еще несколько часов после того, как она целовала ее. Сельма крикнула:

– Поди-ка сюда!

Сабах медленно прошла по коридору и предстала перед матерью и теткой.

– Это правда? Ты решила сбежать из интерната? – спросила Сельма.

Сабах не ответила. Сельма заговорила снова:

– Детка, со мной этот номер не пройдет. Ты сейчас все расскажешь, или мне придется тебя поколотить. Поняла?

Сабах кивнула.

– Куда ты собиралась отправиться? Что тебе пообещал тот парень?

Сабах пробормотала что-то невнятное.

– Не слышу. Смотри на меня, когда со мной разговариваешь.

Сабах заметила у входной двери свой чемодан. Она наклонилась, вытащила из него толстую пачку писем и протянула матери.

– Что это? – поинтересовалась Сельма.

– Я хотела разыскать Селима. Уже несколько недель от него не было вестей. Я только хотела узнать, все ли с ним в порядке.

Матильда приблизилась к Сабах и схватила ее за плечи.

– Что ты мелешь? Почему ты заговорила о моем сыне? Он-то тут при чем?

– Марш обратно в спальню! – взвизгнула Сельма. – Оставь нас.

Матильда хотела забрать пачку писем, но Сельма не выпустила их из рук.

– Подожди, – сказала она, открыла маленький шкафчик и достала бутылку виски. – Стаканы на этажерке у тебя за спиной.

Матильда подчинилась. Они устроились на диване, и, выпив первый глоток, Сельма разделила пачку писем надвое и одну половину протянула Матильде. На толстый шерстяной ковер выпала фотография. Селим на пляже, по пояс голый, с длинными, ниже лопаток светлыми волосами. Они ничего не понимали, и обе сгорали от ревности. Мать и любовница пытались угадать, почему Селим писал Сабах, а не им. Почему выбрал эту невзрачную девочку, игравшую в их жизни второстепенную роль? Пробегая глазами его письма, они поняли, что именно это и связывало Сабах и Селима. Ощущение, что они живут за кулисами, что к ним относятся куда хуже, чем они того заслуживают. Обоих бросила Сельма. На обоих, хотя и по-разному, Амин срывал свой гнев. Две женщины смотрели на разложенные на коленях письма и думали: «Как бы я хотела, чтобы эти письма были адресованы мне, чтобы они были полны любви. Чтобы он написал, что ему тяжело без меня, что он соскучился и сходит с ума от тоски. Чтобы попросил прощения за свое исчезновение и в очередном волнующем письме пообещал, что скоро вернется в мои объятия. И подписался бы внизу: „Любящий тебя всем сердцем Селим. Селим, который не может тебя забыть“». Обе испытали разочарование. Первые письма были датированы осенью 1969 года. Селим описывал в них жизнь с Нильсой, Симоном и Лаллой Аминой. Матильда узнала рубленый стиль сына. Селим писал короткими фразами и пропускал знаки препинания: «Как у тебя дела у меня хорошо» или «Как ты там в интернате расскажи» – совсем как раньше, когда писал матери из детского лагеря, где проводил летние каникулы. Матильда вспомнила его детские фразы: «Мама скучаю по тебе канарейка снесла яйцо уже три дня идет дождь». В те времена она была для него всем. Он со слезами на глазах ждал ее у въезда на ферму, когда она задерживалась в городе. Наблюдал, как она застегивает пряжку на туфлях или смахивает пылинки со шляпы, и восклицал: «Мама, ты такая красивая!» – и преклонение перед ней этого маленького мужчины исцеляло ее от всех печалей. Но в этих письмах, письмах к Сабах, Матильда не упоминалась. Она так и сяк вертела листки бумаги, всматривалась в каждую фразу, но не нашла ни слова о ферме, о ней или об Амине. Как будто сын забыл о ней и ему не было дела до той боли, которую он причинил ей своим исчезновением.

– Ты закончила читать? Тогда давай мне свою половину! – велела она золовке.

Но Сельма не подняла головы. Она была погружена в чтение письма, датированного началом 1970 года, где Селим в поразительном стиле говорил о женском теле, о разврате, коему он предавался, и у Сельмы возникло желание кого-нибудь убить. Что такое эта «свободная любовь»? Расплывчатыми, корявыми словами Селим пытался объяснить новое видение мира, где никто никому не принадлежит. Где мужчины не обладают женщинами, где никто не клянется в вечной верности. Это мир подчиняется лишь прихотям желания. Протянуть руку, прижать к себе чье-то тело и заняться сексом в нежной ночи. Он брал не любя, и оттого что-то в нем огрубело. Все, во что он верил, разрушилось, как маленький замок из песка, на который накатила волна. Семья, дети, жизнь, которую выбрали его родители, детство среди криков, ругани, сдерживаемой ненависти. Он писал: «Я никогда не женюсь. Тела других людей нам не принадлежат, и я тем более не принадлежу своим родителям и не принадлежу своей стране». Маленький засранец, подумала Сельма. Хвастун, уверяет, будто женщины хотят его больше, чем других мужчин. Она-то знает: все потому, что он мало говорит и у него, в отличие от других хиппи, нет своего мнения об устройстве мира. Он не ставит себе целью ни достигнуть нирваны, ни продолжить искания. Он может часами наблюдать, как клонятся под ветром ветки деревьев, и эта расслабленность очаровывает женщин, интригует их. Маленький засранец, как он посмел писать такие непристойности ее пятнадцатилетней дочери и вкладывать в письма по-детски нарисованные кораблики в порту. Маленький засранец, который клялся, что стал мужчиной. Теперь этот невежда, увалень, посредственный ученик сообразил, чего хочет от жизни, и наконец-то обзавелся собственными амбициями. Все те месяцы, что он провел с хиппи, он жадно слушал их рассказы. Среди хиппи встречались врачи, инженеры, архитекторы, ученые, чьи обширные знания вызывали у Селима восхищение. «По ту сторону океана находится Америка». Он писал Сабах о путешествиях, как пишут рабу о свободе и жизни вольных людей. Он просил своих товарищей рассказать ему об Америке. Хиппи считали, что их слова привьют ему отвращение к этой стране: «Это царство денег, жестокости, страна гигантских вертикальных городов, где девушки торгуют своей задницей, а мужчины мечтают о деньгах и власти». С некоторых пор Селим неотвязно думал о Нью-Йорке. В последних письмах он писал только о нем. О том, что обязательно уедет в эту далекую страну. Ему нужно найти деньги, и тогда он сможет уехать из жалкой деревеньки под названием Диабат, оставив позади безделье и скуку и тошнотворный запах перезрелых помидоров, которым несет из единственной здешней лавочки.

Матильда и Сельма были пьяны.

– Глупый мальчишка! – яростно выкрикнула Сельма.

– Неблагодарный безответственный мальчишка, – отозвалась Матильда, едва ворочая отяжелевшим языком.

– Может, я и была лентяйкой, но у меня всегда было все в порядке с орфографией. Помнишь? Ты заставляла меня делать уроки. А у Селима ошибка на ошибке, как у дошкольника.

Матильда попросила сигарету и выкурила ее на маленьком балконе, шумно втягивая дым. Конечно, она помнила уроки орфографии, истории и географии в пропитанном сыростью доме в старом квартале Беррима. Она помнила Сельму ребенком, помнила ее бесцеремонность, ее капризы, а главное – ее великодушие. Вернувшись из школы, девочка переписывала для невестки задания по арабскому языку. Потом заставляла ее проговаривать фразы вслух и не смеялась над ней, когда Матильда неправильно произносила «р» или «к».

– Я уверена, он принимает наркотики, – проговорила она.

– Ах, перестань! – отмахнулась Сельма. – Ничего серьезного, поверь мне.

– Что ты в этом понимаешь? Он, может, потому и не пишет больше. Может, с ним что-то произошло. На днях я видела про это документальный фильм. Сказали, что они все там наркоманы, что они питаются на помойках, а некоторые умирают от передоза.

– Я знаю твоего сына. Он не такой. Тебя во многом можно упрекнуть, но ты хорошо воспитала своих детей.

– Это не помешало ему сбежать.

– Поверь мне, он вернется.

Сельма открыла маленькую деревянную коробочку, стоявшую на столе:

– Хочешь попробовать?

– Что это?

– Это гашиш.

– Ты что, это куришь?

– Ну, только иногда. Кто-то из гостей забыл. Почему бы не попробовать?

Однажды вечером, лежа на диване в квартире Сельмы, Омар слушал по радио увлекательную передачу. Это была история одной турецкой актрисы начала века, которая, будучи мусульманкой, не имела права выходить на подмостки. Однако эта талантливая, обладающая удивительной решимостью молодая женщина сумела поступить в театральную труппу. Каждый вечер она играла на сцене в одном из театров Стамбула, ее обожала публика и поддерживали партнеры. Иногда по сигналу осведомителя в театр врывалась полиция. Актриса при помощи сообщников убегала по крышам, зрители освистывали полицейских, и те удалялись несолоно хлебавши. Стражи порядка покидали театр, раздосадованные и злые, на прощанье бросив взгляд на сцену, опустевшую прямо во время действия.

Такое же впечатление производила и Эс-Сувейра, когда Омар приехал туда в феврале 1972 года. Она напоминала декорацию театральной сцены или съемочной площадки, по неизвестным причинам покинутую актерами, которые в спешке собрали вещи и умчались, побросав свое барахло, фанерный щит с изображением заката, обстановку бутафорской гостиной, хранящую следы праздника. Омара принимали как министра или высокого сановника. В обшарпанном комиссариате заброшенного городишки его встречали служащие в вычищенных мундирах, а на старом письменном столе стояли блюдо с выпечкой и дымящийся чайник.

– Прошу вас, садитесь, комиссар! – обратился к нему молодой мужчина.

Его звали Исмаилом, ему было лет тридцать, он служил инспектором и всегда жил здесь, в этом отсталом районе. Он был красив, светлокож и смазывал волосы аргановым маслом, оставляя за собой аромат жареного ореха. Он с натянутой улыбкой, не мигая, смотрел на комиссара, а во взгляде его металась тревога, и это тронуло Омара.

– Вы увидите, у нас тут все не так, как в Касабланке, – заметил Исмаил, высоко поднял чайник, чтобы струя взбила пену, и разлил по стаканам горячий напиток. – Почти ничего не происходит. Правда, у нас тут хиппи…

Последние четыре года администрация закрывала глаза на то, что в лесу хиппи разбили лагерь, и не один. Они устраивали языческие праздники. Танцевали полуголыми в развалинах Дар-Султана. Блудили в грязных борделях, куда можно было попасть, уплатив десять дирхамов, а то и меньше, и куда мужчины с Запада заманивали молоденьких мальчиков и учили их, как будет по-французски «кончать» и «стояк». Полицейские иногда устраивали рейды по отелям и хижинам в Диабате и задерживали какого-нибудь хиппи с просроченной визой. Иностранцы имели право оставаться на территории Марокко не более трех месяцев, затем их отправляли на родину. Долгое время вопрос решался при помощи пары купюр или заграничной вещицы. Хотя накачиваться наркотиками и жить в грязи – это, в конце концов, их личное дело.

Однако после событий в Схирате власти решили закрутить гайки и начать борьбу с разложением молодежи. Карать за наркоторговлю и кражу паспортов, приводившую в бешенство зарубежные консульства, куда приходили плакаться грязные молодые иностранцы. В Танжере власти получили приказ не пускать в страну парней с длинными волосами. Таможенники, превратившиеся в парикмахеров, угрожающе размахивали машинками для стрижки волос перед носом прибывающих в страну молодых людей. Хиппи стали излюбленными жертвами одного из тележурналистов, который заявил: «Время хиппи закончилось!» Марокко хотело настоящих туристов, богатых, расточительных, плативших в валюте за поездки на верблюдах и покупавших за неслыханную цену берберские ковры и войлочные фески.

В городе исчезли яркие краски. Росписи на стенах были стерты, «Кафе хиппи» переделано. Хозяин носил теперь костюм, купленный на барахолке, и громче включал радио, когда звучала популярная песня: «Хиппи нам мешают жить. Хиппи надо уходить».

– На прошлой неделе в Диабате умер один молодой человек, – продолжал Исмаил. – Жители деревни не хотят с нами говорить, но, по нашим сведениям, у него был передоз. Им бы только купить наркотики, этим типам. А сами тощие и беззубые, словно бродяги.

Омар не притронулся к стакану чая. Он не отрываясь смотрел на стену, и Исмаил гадал, о чем может думать этот странный человек с пятнами на коже, как у прибрежных рыбаков. Омар внезапно поднялся и застегнул пуговицы на пиджаке.

– Я ищу одного парня, – объяснил он. – Одного марокканца, который жил вместе с хиппи.

Он вынул из кармана фотографию, на которой был изображен молодой человек с голым торсом, с выгоревшими на солнце, почти белыми волосами и бровями, отчего его зеленые глаза казались еще более яркими.

– Этот? Он марокканец?

– Как мы с тобой. Может, ты его видел?

– Не знаю. Возможно. Все эти типы на одно лицо.

– Ты отправишь своих людей на пляжи, в лес, пусть пройдутся по домам в медине. Повсюду, где можно спрятаться, ты меня понял?

На следующий день Омар велел отвезти его в Диабат. Дул ледяной ветер, насыщенный водой и солью, и Омару пришлось совершить нечеловеческое усилие, чтобы не расстегнуть рывком рубашку и не расчесать кожу в кровь. В воздухе стоял гнилостный запах, как будто океан на самом деле был бескрайним болотом. Когда появилась полиция, жители спрятались за закрытыми ставнями, а когда их стали расспрашивать, они отвечали неопределенно и испуганно. Они сожалели, что невольно стали пособниками такого разврата, что принимали у себя в домах наркоманов и бродяг. Одна женщина в старом бежевом кафтане расплакалась на глазах у комиссара. Она клялась, что ее обманули, что над ней посмеялись, и спросила, не может ли кто-нибудь в Рабате разобраться в ее деле, чтобы ей компенсировали ущерб. У Омара же наверняка есть знакомые в министерстве. Исмаил грубо оттолкнул настырную крестьянку.

Из всей общины хиппи Омар увидел только тех, что остались. Трое или четверо тщедушных и болезненных мальчишек валялись на полу в глубине холодной комнаты. Несколько хиппи, покусанных клопами или подцепивших паршу, отчаянно чесались. Еще несколько человек, больных желтухой, облегчались под деревом в тамарисковом лесу. Там, в лесу, они похоронили троих. Напрасно Омар задавал вопросы, он не получил ни одного ясного ответа. Кто были эти хиппи? Как они выглядели? Не говорил ли один из них по-арабски? Он решил, что местным, скорее всего, на него наплевать и авторитет полиции по непонятным причинам им не указ. Жители рассказывали о ритуалах вуду, о том, как люди впадали в транс, о найденных ими мертвых телах иностранцев с закатившимися глазами и загадочной улыбкой на лице.

– Откуда сюда доставляли наркотики? Кто их продавал? – рявкнул Омар в лицо оторопевшему крестьянину.

Бывший почтовый служащий сообщил, что хиппи получали письма, пропитанные кислотой, резали их на маленькие кусочки и съедали. Кое-кто шепотом вспоминал о самоубийствах – «да оградит нас Всевышний!» – и об одной девушке, марокканке, которую обрюхатил и бросил американец. Вот это было серьезное преступление. Вот это было страшное предательство. Хиппи не сдержали обещания держаться подальше от марокканцев. Некоторых даже склонили к свободной любви и подсадили на психоделики. Они влили отраву в юные души.

Во время инспекции Омар ходил, держа руки по швам и сжав губы, как будто боялся заразиться витавшим в воздухе вирусом. Он пожелал вымыть руки, и смущенный Исмаил отвел его к фонтанчику, около которого щипал травку осел. Омар долго держал руки под струей воды, и его лицо внезапно просветлело.

– Мне говорили о некоей Лалле Амине, которая живет в медине. Я уверен, что ты знаешь, кто она такая.

Исмаил улыбнулся. Первый раз после приезда Омара он сможет быть ему полезным.

Омару не составило труда узнать, как Селим провел последние дни в Эс-Сувейре. Омар действовал как опытный педантичный сыщик, а не как встревоженный дядюшка или ревнивый брат. Для начала он нанес визит Лалле Амине, которую, судя по всему, совершенно не впечатлил его послужной список. Она впустила его в дом, и он не мог бы с уверенностью сказать, изображает ли она старческое слабоумие, или эта высокая худая чернокожая женщина на самом деле сползает в пучину безумия, как, впрочем, и все люди в этом городе. Она начинала фразу, останавливалась на середине и проводила языком по золотым зубам, которые с течением времени приобрели медный оттенок. Она вытянула тоненькие пальцы по направлению к одной из дверей и проговорила:

– Он ночевал вон там.

В крошечной комнатке помещались только кровать, платяной шкаф и маленький деревянный стол со сложенными стопкой книгами, которые, видимо, не раз перегибали, потому что их картонные обложки оторвались от бумажного блока. Сборники стихов, романы о путешествиях в Америку, эссе о положении чернокожего населения. Омар взял книжку. Сняв очки, поднес ее к самому лицу. Это было небольшое сочинение, посвященное Будде, странному индийскому богу, который, отказавшись от всего, достиг нирваны. В книжке были фотографии Непала, Индии, бритоголовых мужчин, обернутых в большие куски оранжевого полотна. Он снова положил книжку на столик.

– Это твои книжки?

Лалла Амина рассмеялась:

– Я не умею читать. Но картинки посмотрела. Красиво.

Омар разгадал тайну фотографий и велел привезти в полицию Карима. Юноша был явно напуган, у него заплетался язык. Он был готов признаться в любых преступлениях, лишь бы к нему проявили хоть немного снисхождения. Когда Омар объяснил, что именно хочет у него узнать, Карим вздохнул с облегчением. Он распрямил спину и выложил скороговоркой все, что ему было известно о странном светловолосом марокканце, три года жившем у его тетки. Он всячески осуждал своего бывшего друга, предполагая, что этим доставит удовольствие подслеповатому комиссару, у которого ногти были ухожены тщательно, словно у женщины. Он назвал Селима неблагодарным, скрытным, чокнутым. И возмущенно воскликнул:

– Разве можно сбежать от родителей и не отправить им весточку? Для иностранца это нормально, а у нас это стыд, большой стыд.

– И ты считаешь, что он вернулся домой? – осведомился Омар.

– Это бы меня удивило. Он хотел уехать в Америку, только об этом и говорил.

– Понятно. Но добраться до Америки – это очень дорого. Может, у тебя есть соображения насчет того, откуда он мог взять деньги на дорогу?

– Соображения? Очень может быть.

В Диабате все знали, что у Селима есть оружие.

– Ему, конечно, надо было вести себя осторожнее, – рассуждал Карим. – Однажды он вытащил пистолет и стал угрожать группе хиппи, которые совсем съехали с катушек. Кажется, из-за девушки. Марокканки, забеременевшей от американца. Селим хотел защитить ее честь. Но когда речь идет о подобной девушке, о какой чести можно говорить? Во всяком случае, он всегда держал оружие при себе. Когда ложился спать, клал его к себе под подушку. А однажды спросил, не знаю ли кого-нибудь, кого это оружие могло бы заинтересовать. Он хотел продать пистолет, понимаете?

– Это не пистолет, – отрезал Омар.

– Да нет, комиссар, уверяю вас, я сам его видел, это был пистолет…

– Говорю тебе, это не пистолет. Это револьвер центрального боя. Калибр восемь миллиметров, шестизарядный, щечки рукоятки из древесины грецкого ореха.

«Щечки рукоятки из древесины грецкого ореха». В то время Омар представления не имел, что это значит, но эти слова звучали потрясающе, и он повторял их, как будто читал стихотворение. Амин вернулся с фронта в конце 1945 года, и однажды вечером в старом доме в квартале Беррима он достал из кожаной кобуры револьвер. В темноте внутреннего дворика, едва освещенного несколькими свечками, он стал забавляться с оружием, вертел его на указательном пальце, целился в окно, словно собирался выстрелить.

– На, держи, он не заряжен, – сказал Амин, и Омар, тогда еще подросток, взял в руки боевое оружие.

Амин объяснил, как оно работает. Подчеркнул, что барабан откидывается вправо – «это оружие всадника», – показал, куда нажимать, чтобы выбросить стреляные гильзы, и как надо держать револьвер, чтобы наверняка попасть в цель. Омар, расхрабрившись, спросил:

– Ты убивал людей из этой штуки?

– А ты как думаешь? – ответил Амин. – Вообще-то это не игрушка. Отдай-ка его мне.

Шли годы, и Омар ни разу не вспоминал об этом случае до того дня, когда пошел служить в полицию и получил собственное оружие. Тогда он сказал себе: все началось именно там. Его призвание определилось в маленьком садике в квартале Беррима, в тот момент, когда брат отобрал у него револьвер, с презрением дав понять, что Омар еще слишком мал.

В ту ночь Амин пришел в ее постель. Уже несколько лет они не спали вместе. Амин уверял, что не хочет беспокоить ее своим храпом и громкими звуками радио, которое он слушал допоздна. Правда же состояла в том, что он глубокой ночью возвращался со своих тайных прогулок, его одежда была пропитана запахом других женщин, и его пугала мысль о том, что придется за это отчитываться. Но в ту ночь, в ту жаркую июльскую ночь 1972 года, он тихо открыл дверь в спальню Матильды. Жена не спала. Она лежала обнаженная в полутьме. Амину всегда казалась странной ее привычка спать неодетой. Сам он так не мог. Она повернулась к нему. Это был ее муж, всего лишь ее муж, но все равно она испугалась. Пришла в ужас, как будто он впервые увидел ее голой. Как будто эта летняя ночь превратила ее в юную девушку, целомудренную и наивную. Он лег рядом с ней. Она позволила ему целовать ее, гладить ее волосы. Горячие, сильные руки Амина стиснули ее бедра. Это не было неприятно. Это не было ни грубо, ни неловко. Тем не менее она ничего не почувствовала. Она была далеко от собственного тела, вылетела из своей оболочки и смотрела со стороны, как он овладел ею, вялой тряпичной куклой, лежащей на кровати. Она даже немного застеснялась и тут же подумала, что после тридцати лет брака и рождения двоих детей это смешно. Но так оно и было. Проведенные вместе годы, привычки, секреты, стареющее тело – все это отдалило ее от мужа. Она молча взмолилась: пусть он не сделает ничего такого, что могло бы меня смутить. Если он попытается перевернуть меня или ласкать меня там языком, я закричу. Она слышала, как снаружи размеренно, жуткими голосами перекликаются жабы. С тех пор как они соорудили бассейн, жабы заполонили весь сад и каждую ночь мешали ей спать. Она подумала, что можно взять карабин и расправиться с земноводными, так же как раньше она истребляла крыс. Липкие твари от выстрелов разлетятся на кусочки. Но нет, это чепуха. Завтра свадьба их дочери, и все уже готово. Нельзя же пачкать кровью мощенную плиткой площадку в саду.

Амин поцеловал ее в шею. Он что-то сказал, она сделала вид, будто ему улыбается. «Я люблю тебя больше всего на свете. Ты для меня всё». Она сглотнула комок слюны. Это заявление было таким странным, таким неуместным. Почему вдруг сейчас и что останется от его слов завтра, когда придет новый день? Хорошо бы он сейчас оставил ее в покое. Хорошо бы побыстрее дошел до финала. Она знала, что нужно сделать, чтобы он ускорился и кончил. Но ей не хотелось стонать, гладить Амина между ляжками, прибегать к другим уловкам. Нет, не из эгоизма, не из вредности, просто ей по-прежнему было стыдно. Совершенно непонятно почему. Почти тридцать лет назад она чувствовала, что с ним она на все готова, и даже нагота казалась ей освобождением.

Надо бы ей поспать. Завтра у нее появятся круги под глазами, и она будет плохо выглядеть на свадебных фотографиях. Все матери в мире не могут уснуть накануне свадьбы дочерей. По-другому и быть не может. Она попросит парикмахершу сделать ей высокую прическу, такую экстравагантную, что никто не заметит, что она осунулась и слишком бледна. Уже много дней она не знала покоя. Вдруг гости заскучают? Вдруг музыкальная группа, которую они пригласили из Касабланки, не приедет? А вдруг станет слишком жарко и поданный к рыбе майонез свернется? Она поступила глупо, когда остановила выбор на рыбе, устрицах и морепродуктах. Льда, конечно же, не хватит, и у гостей случится расстройство желудка. И еще несколько лет все будут вспоминать, как отравились на свадьбе у Бельхаджей и как всех рвало в кустах тухлыми креветками. И вот накануне торжества, когда все эти вопросы крутились у нее в голове, Амин вздумал заняться любовью. «О Матильда, я не могу жить без тебя». Что это было? Что с ним такое подеялось? Он произнес ее имя, да еще таким томным голосом. Надеялся, что она что-нибудь ответит? Она повторила про себя его слова. И чуть не рассмеялась. Амин вспотел. По шее и лбу стекали соленые капли. Окно было открыто настежь, но ничто не приносило прохлады – ни ветерок, ни даже слабое дуновение. Муж расплющил под собой ее тело, и она умирала от жары. Он нахмурил брови, сжал челюсти, поднял глаза к потолку. И почти сразу издал хрип. Он кончил, и Матильда почувствовала облегчение, почти радость. Она выполнила свой долг. Пришло избавление, и она похвалила себя за то, что вела себя смирно и не роптала. Завтра у Амина будет прекрасное настроение. Расслабленное.

Матильда проснулась на рассвете, ноги у нее горели и распухли. Она встала, стараясь не шуметь. Не решилась открыть ящик комода и надела бежевую комбинацию, валявшуюся на кресле. Ей нужно было подышать, отмыться от этой ночи, избавиться от запаха пота. Она босиком прошмыгнула через дом и вышла в сад. Заря окрасила в розовый цвет облака, плывущие над горой Зерхун, очертания которой напоминали грудь женщины, распростертой на земле. Матильда любила запах утра, запах влажной земли, герани и олеандров. Она спустилась по ступенькам бассейна и окунулась в ледяную воду. Как же это было приятно! Ее тело оживало, набирало силу после этой ночи, когда она разбухла от жары. Она легла на живот, вытянула ноги, опустила лицо в воду и крестом раскинула руки. Ее светлые волосы стелились по поверхности, словно водоросли в японском водоеме. Еще ребенком она забавлялась тем, что задерживала дыхание, купаясь в холодных водах Рейна, и когда Селим записался в клуб водных видов спорта, она научила его упражнениям по задержке дыхания, чтобы укрепить его легкие. В первый раз увидев, как она это делает, Селим захлопал в ладоши. Мать произвела на него впечатление. У него не было секундомера, но он мог поклясться, что она целую минуту, а может даже больше, держала лицо под водой. Но с тех пор, как ее сын ушел, с тех пор, как он исчез, Матильда расширила свои возможности. Главное – не шевелиться. Быть совершенно неподвижным, а еще лучше – даже не думать, освободиться от всего, что мешает. Плавать, словно кувшинка, на поверхности бассейна, о котором она так мечтала. Она так и сделала. Открыла глаза и посмотрела на свою тень на дне бассейна. И могла бы пролежать так еще какое-то время. Сжав челюсти и кулаки, она пообещала себе продержаться так долго, как только сможет, и побить свой рекорд. Но тут она почувствовала, как кто-то ухватил ее за ногу. Она испугалась. Она не раз видела, как по воде проплывают крысы и ужи, и решила, что ей на лодыжку забралась какая-то тварь. Она подняла голову и очутилась нос к носу со своей дочерью в свадебном платье, стоящей по пояс в воде.

– Ты что делаешь?! Твое платье! – завопила Матильда.

– Что я делаю? Я увидела, что ты лежишь без движения в воде. Я решила, что ты умерла.

– Вылезай из воды! Немедленно! Ты испортишь платье!

Матильда помогла дочери выбраться из бассейна, и они обе опустились на траву.

– Ты почему купаешься в такую рань, да еще в комбинации? Ты совсем с ума сошла?

– А ты зачем платье надела?

– Хотела примерить. Пошла к тебе, чтобы ты помогла мне его застегнуть.

– Извини, я не хотела тебя пугать. Я это делаю, чтобы расслабиться. Учусь удерживать дыхание.

– Папа знает, что ты это делаешь?

– А зачем ему знать? Ты собираешься меня выдать?

Мать и дочь переглянулись и разом покатились со смеху. Матильда смеялась громко, широко открыв рот, и выжимала подол комбинации. Аиша в отяжелевшем от воды платье беззвучно корчилась от хохота. Они смеялись над комизмом ситуации и, вероятно, предвкушали, как впоследствии будут рассказывать этот семейный анекдот. Но их смех имел и иную цель – прогнать злых духов, избавиться от тревог. Они гадали, что предвещает это происшествие. И не могли понять, о какой опасности предупреждает их это мнимое утопление.

– К счастью, ты не намочила волосы, – с облегчением произнесла Матильда.

Она увела дочь в дом. Подол свадебного платья при каждом шаге Аиши шлепал по полу, и за ней тянулся длинный мокрый шлейф. Они закрылись в ванной, и Матильда раздела дочь. Аиша скрестила худенькие руки, прикрывая грудь, и села голая на бортик ванны. Пока Матильда полоскала платье в чистой воде – «нельзя, чтобы от невесты несло хлоркой», – она вспоминала, как однажды застала врасплох маленькую Аишу. Дочка завернулась в простыню и спустила краешек на лицо, как вуаль. Она расхаживала по комнате, стараясь не наступить на шлейф и не упасть. Матильда тогда рассмеялась. Наклонилась к девочке и спросила:

– Ты во что играешь? В свадьбу?

– Нет, – ответила Аиша. – У меня первое причастие.

Матильда набросилась на дочку и велела ей немедленно снять простыню.

– Выкинь это из головы! – несколько раз повторила она.

Если бы Амин об этом узнал, он взбесился бы. Он и так с трудом разрешил отдать Аишу в католическую школу, потом позволил ей повесить на стену в ее комнате маленькое распятие. Но причастие! Он бы этого не пережил.

Амин никогда еще не зарабатывал столько денег, как в 1972 году. В Испании заморозки погубили урожай, и хозяйство Бельхаджа получило невероятное количество заказов. Эти деньги предназначались его дочери. Пусть все знают, думал Амин, что Аиша преуспевает – стала врачом и нашла себе перспективного мужа. Несколько месяцев Матильда записывала в тетрадь в клеточку идеи свадебного меню и декора. Она ходила по пятам за Амином и спрашивала его мнение, а он на все вопросы отвечал: «Скажи, сколько это стоит, и я заплачу». Матильда теряла рассудок. Она вырезала из журналов фотографии светских свадеб, отправлялась в магазин, показывала картинки и говорила: «Я хочу вот это». Она накупила десятки метров кремовой бархатной ленты и украсила пальмы бантами. Развесила на деревьях светящиеся гирлянды и маленькие бумажные фонарики. Заказала посуду и серебряные приборы в Касабланке, у ресторатора, занимавшегося доставкой еды для торжеств, и ей все это привезли на грузовике накануне свадьбы. Она разослала половине города приглашения на веленевой бумаге, на которых местный художник акварелью нарисовал кипарисы, растущие в их поместье. По совету продавщицы, которая заявила, что «это подчеркнет цвет глаз», она купила себе зеленое шелковое платье. Она вырывала из журналов рекламу экспресс-диет, дающих, как было обещано, невероятный результат. Нельзя же выглядеть коровой в запредельно дорогом наряде. Нельзя, чтобы у нее за спиной шушукались, чтобы над ней смеялись: «Это же надо было так разжиреть!» Несколько недель перед свадьбой она питалась только помидорами и ананасами. В животе у нее все горело огнем, она страдала поносом, от которого теряла силы и бледнела. Матильда стала заниматься гимнастикой, и работники вскоре привыкли, что она устраивает пробежки среди полей и как-то странно машет руками.

Потом наступил день свадьбы. Матильда проследила за тем, чтобы были правильно расставлены столики в саду. Она объяснила двум официантам, отвечавшим за обслуживание в баре, как им следует себя вести, и подчеркнула, что ни один стакан не должен оставаться пустым: «Ни на минуту!» На кухне трудилась обиженная Тамо. В ее королевстве власть захватили чужаки, а ей позволили только резать чеснок и петрушку. Ей приходилось подчиняться приказам толстухи из Касабланки с кожей такого же цвета, как уголь, на котором они жарили мясо. Тем не менее Тамо не отлынивала от работы и вкладывала в нее всю душу. Ведь она это делала ради Аиши, которую знала с самого рождения, – не то что эти пришлые. На глазах у Тамо Аиша росла, менялась, превращалась из маленькой дикарки в светскую даму. И она до сих пор с изумлением смотрела на ее каштановые волосы, длинные и послушные, струящиеся по спине.

В четыре часа прибыл батальон парикмахерш и визажисток с чемоданчиками лаков, шпилек, термобигуди. Аиша и Монетт заперлись в спальне, куда время от времени наведывалась Матильда. Она сурово посматривала на обслуживающий персонал. Каждый должен был сполна отработать потраченные на него деньги. Официанты надели белые куртки и повязали черные бабочки. Им раздали сверкающие, как зеркало, подносы, и они заняли свои места в саду. Музыканты прибыли с некоторым опозданием, и Матильда шепнула Амину:

– Было бы неплохо сделать им замечание. Если я с ними поговорю, они пропустят это мимо ушей.

Амин пошел к музыкантам. Он очутился лицом к лицу с четырьмя лохматыми парнями, которые распаковывали инструменты. На одной из колонок сбоку было написано название группы – The Strangers. Музыканты хихикали, насмешливо поглядывая на помпезно украшенный сад.

Двое работников, обливаясь потом, провожали гостей на стоянку, а потом ко входу. Матильда нарядила их в старые пиджаки Амина, и крестьяне, гордясь своей элегантностью, с полной ответственностью играли порученные им роли. Они бегали по грунтовой дороге и энергично махали водителям, ехавшим очень медленно, чтобы не помять машину. Крестьяне подбегали и открывали дверцы дамам: те выходили из машин, подобрав подол платья, и их высокие каблуки увязали в земле. Таких нарядов крестьяне никогда не видели, они с глупым видом рассматривали массивные драгоценности, сверкавшие в ушах женщин. Один заметил:

– Наверное, музыку слышно даже в дуаре.

Другой рассмеялся. Ему эта музыка казалась дурацкой.

Матильда и Амин заняли место у входа и два часа подряд, не расслабляясь, стояли и улыбались. В тот момент они еще не знали, что среди их гостей было три или четыре будущих министра. Не могли они также предположить, что ударник группы станет губернатором, а пьяный паренек, прятавшийся за пальмой, чтобы выкурить косячок, несколько месяцев спустя погибнет от пыток в тайном застенке. Они пожимали руки. Благодарно кивая, выслушивали похвалы декору сада, выражали признательность за молитвы о будущем их детей. Время от времени поворачивали голову и смотрели друг на друга. Каждый из них знал, о чем думает другой. О том, что когда-то на месте этой фермы была лишь куча камней. О том, как Матильда, когда Аиша была маленькой, готовила обеды почти из ничего. О заплатах на одежде, о счетах, лишавших их сна, о вое шакалов темными ночами. Они – Амин в превосходном костюме и Матильда в шелковом платье – с испугом оценивали масштаб своих достижений и уровень своего успеха, вспоминали былые унижения и горести, казавшиеся им сейчас еще более тяжкими, чем когда-либо. Они смотрели друг на друга и не могли опомниться.

Но на этот вечер им следовало обо всем забыть. И когда за ними пришел фотограф, чтобы сделать семейный портрет, они взялись за руки и направились к бассейну. «Родители, в центр, пожалуйста!» – скомандовал фотограф. По обе стороны от них стояли Мехди в белом костюме с брюками клеш и Аиша в платье с длинными рукавами. Приехавшая из Рабата Сельма положила руку на плечо Сабах, длинная челка которой падала на глаза. У них за спиной примостился Омар в темном костюме. Они все договорились о том, как объяснить отсутствие Селима. По официальной версии, он находился в Париже, где нашел очень хорошую работу, однако его наниматели отказались дать ему отпуск. И когда кто-нибудь из гостей замечал: «Жаль, что Селима нет с нами», – члены семьи Бельхадж, с досадой покачав головой, вздыхали и говорили: «Чего вы хотите? Это же французы! В отличие от нас, они не дорожат семейными ценностями!»

Амин показал себя замечательным хозяином. Он с бокалом в руке переходил от одной группы гостей к другой, официанты следовали за ним, чтобы удостовериться, что у него есть что выпить. Он пригласил свою дочь на танец, и гости окружили площадку. Женщины улыбались, прижимая сложенные руки ко рту. Невозможно было сказать, взволнованы ли они нежностью отца к дочери или завидуют Аише, которую обнимают руки Амина. Амин смеялся, Аиша любовалась его белыми зубами и с удивлением констатировала, что ее отец великолепный танцор. В одиннадцать часов подали ужин, и гости сгрудились вокруг буфета. Они толкались, роняли вилки, просили добавить майонеза. Амин, стоявший в сторонке, заметил какое-то движение в кустах. Он подошел поближе и увидел за деревьями группу крестьян. Они смотрели. Под большим каучуковым деревом расположились женщины и дети. Они не сводили глаз с танцоров на площадке. Разглядывали их, открыв рот, ошеломленные невиданной красотой. Зачарованные, как те, кто впервые видит море или в восторге наблюдает за работой сложного механизма. Амин приблизился к ним. По прихрамывающей походке и висящей плетью правой руке узнал Ашура, недавно перенесшего инсульт. В темноте он не мог разглядеть его искаженное параличом лицо, зато увидел Рокию, его жену, и двух их сыновей, прислонившихся к стволу. Он не сумел определить, сколько всего их там собралось. Десяток, может больше. Они были в темной одежде, и ветки каучукового дерева скрывали их. Их присутствие выдавало только шуршание подошв в сухой траве и шушуканье детей, взбудораженных музыкой. Амину довольно было махнуть рукой или свистнуть сквозь зубы, чтобы они разбежались, как дикие кошки. Но он отступил. Они держались почтительно и незаметно, но в их присутствии он ощущал некую скрытую опасность и боялся с ней столкнуться, хотя не мог себе объяснить причин. Он пошел к Матильде:

– На нас смотрят люди из дуара.

Она успокоила его:

– Мы и об этом позаботились. Им отнесут что-нибудь из еды. Пусть и у них будет праздник.

Амином овладела жгучая, мрачная тревога. Он повернулся к дому. Силуэты гостей отражались в широких окнах, создавая иллюзию огромной, бесконечной толпы. Он посмотрел на этих людей, послушал песни на английском с марокканским акцентом и подумал: что-то пошло не так. Молодые люди пили виски со льдом и танцевали, лихо протаскивая девушек между ног. Матильда не захотела приглашать исполнителей арабской музыки: «Она ужасна, у меня от нее болит голова». Амин задыхался. Он пальцем оттянул воротник и не нашел в себе сил поддерживать разговоры с гостями. Болтовня раздражала его, он произнес: «Сейчас вернусь», – и поспешно удалился. Он чувствовал себя смешным, как будто на него напялили чужую одежду и заставили ходить в чужих, слишком тесных ботинках. Небо заволоклось облаком, за ним скрылось серебристое сияние звезд. Работники все еще сидели под деревом. По распоряжению Матильды им принесли курицу и несколько бутылок кока-колы. Амин думал, пробовали ли они хоть раз устрицы и креветки. Знали ли вообще, что это такое? Могли ли они вообразить, что их суровый молчаливый хозяин обвенчался в церкви с девушкой в белом платье, что он стоял на коленях перед священником? Их свадебные фотографии спрятаны в коробке под кроватью Матильды. Там им и место. Амин запретил жене кому-либо показывать их, помещать в рамочку и ставить на консоль в столовой. Даже дети никогда их не видели. К нему подошел официант, собираясь наполнить его бокал, но Амин его резко оттолкнул. Ему нужно было сохранять свежую голову. Ему следовало защищать семью. Он не спускал глаз с крестьян, сидевших на земле и уплетавших курицу. Дети откусывали крылышки и облизывали пальцы. Амин вдруг вообразил, что сейчас может что-то случиться. Какая-нибудь беда. Нападение. Работники, обезумевшие при виде такого богатства, ворвутся к ним на праздник. Разорят роскошный буфет, разобьют бутылки со спиртным, станут плевать в богатых дам, у которых полно лишнего времени и денег. Они обойдутся с ними как со шлюхами, будут целовать в лицо и шею. Придут в возбуждение от аромата духов и сладкого вкуса заграничной помады. Они сорвут с пальм бархатные ленты и повесят на них его гостей. Тела в смокингах и расшитых кафтанах закачаются на ветках словно тряпичные куклы. Пришельцы набьют карманы драгоценностями и дорогими безделушками, потом продадут их в городе в базарный день. Они с хохотом будут валяться на диванах. Потом самые свирепые из них, отцы семейств, соберут бойцов. Отправят их за оружием – вилами, граблями, лопатами, палками, – и вскоре бассейн наполнится кровью. Они перережут горло даже официантам.

Амин в ужасе потянул Матильду за плечо. Показал пальцем на крестьян:

– Они должны уйти. Я не хочу, чтобы они на нас смотрели.

Матильда погладила его по руке:

– Многие уже ушли, разве не видишь?

Действительно, под каучуковым деревом сидели только дети, они обеими руками держали бутылки с газированной водой и дули в них, извлекая громкие звуки. Вдалеке маячили фигуры уходивших в деревню крестьян. Один из мужчин обнимал женщину за талию. Амин несколько раз тряхнул головой, как ребенок, которого успокаивают после ночного кошмара. Тогда Матильда поняла, что ее муж всю жизнь боялся, как бы у него не отняли все то, чего он достиг. Для него счастье было невыносимым, поскольку оно украдено у других.

Амин продвигался вперед шаг за шагом, как черепаха – достойное и трудолюбивое создание. Он шел к скромной на первый взгляд цели: дом, жена, дети – и так и не понял, что едва он достигнет этой цели, как она его изменит. Пока он боролся, пока ощущал угрозу со стороны других людей и своенравной природы, пока работал до изнеможения, он чувствовал себя сильным. Но легкая жизнь, успешность, богатство пугали Амина. Его тело было отравлено, раздуто от буржуазного благополучия. Он был словно утративший округлость и упругость плод, который вымочили в собственном соку. Люди думали, что он богат. Люди думали, что ему повезло, и просили, чтобы он с ними поделился, хотя бы немного. Чтобы исправил несправедливость и недосмотр судьбы.

Как могли они быть такими счастливыми? Когда Мехди, спустя тридцать лет после свадьбы, сидел в тюремной камере в Сале, этот вопрос не давал ему покоя. Он мысленно возвращался к первым годам жизни с Аишей, испытывая тоску по тем временам и вместе с тем стыд. Их счастье не поддавалось объяснению. Впоследствии он жалел об ушедших годах, испытывал угрызения совести оттого, что ни о чем тогда не тревожился, не боролся, не выступал против темных сил, постепенно завладевших страной.

Большинство его сокамерников были моложе его и ничего не знали о той эпохе. Они не могли его понять. Не могли догадаться и о том, что этот молчаливый господин в костюме, отбывавший срок в тюрьме общего режима и куривший одну сигарету за другой, напряженно обдумывал не столько будущее, сколько прошлое. Прислонившись к сырой стене, Мехди мысленно вел судебный процесс. Он выступал на нем одновременно как судья и как обвиняемый, и его преступление не имело ничего общего с тем, что привело его за решетку. Оно было гораздо более тяжким и страшным. Оно не определялось ни одной статьей законодательства, а к смягчающим обстоятельствам можно было отнести молодость, беззаботность, честолюбие и желание творить добро. Лукавя перед самим собой и до конца себе не веря, он внушал себе, что все поступали точно так же. Он знал это, потому что видел этих людей. Он делил с ними это счастье, эти беззаботные годы, наполненные трудом и праздниками. Ночные пикники на пляже. Бег в мешках по краю поля. Охота, морские прогулки под парусом. Загородные жилища от скромных пляжных домиков до дорогих особняков. Эта чертова элита, о которой ему все уши прожужжали. Все эти годы он обманывал себя. Сочинял одни и те же жалкие истории, которые так легко опровергнуть. Он убедил себя в том, что оказался между волками и овцами. Между теми, кто ворует, и теми, кого обворовывают. Он играл роль овчарки, чье предназначение, с одной стороны, – стеречь стадо, а с другой – не подвергать опасности власть. До определенного момента этот компромисс представлялся ему вполне приемлемым. Однако раз за разом, словно внезапная боль, словно биение пульса в висках, словно удар под дых, его настигал один и тот же вопрос. Как ты мог быть так счастлив? Счастлив, несмотря на теракты, смертные приговоры и заключение в секретные тюрьмы? Счастлив, несмотря на произвол, страх, перешептывание за спиной, угрозу попасть в опалу? Бесконечно счастлив с женщиной, чье лицо ему снилось. Ее улыбку он фотографировал сотни раз. Взгляд ее темных глаз был решительным, как взгляд отважного воина. Ее улыбка освещала весь мир. Ее руки дарили ему безграничную радость.

Ему следовало бы выбрать другую жизнь. Жизнь, в которой он преподавал бы и писал книги, и этого ему было бы довольно. Да, закрыться в укромном уголке и писать о том, что сам пережил и перечувствовал. Он предал свою мечту, не сумел сохранить душу чистой, а сердце открытым, и от этого ему хотелось плакать. Он мог бы научить своих детей уважать скромность и истину. Он сказал бы им то, что когда-то говорил ему отец: «Султан, он как верблюд: топчет все, что попадается под ноги, и смотрит только на горизонт. Держись от него подальше». В последние месяцы перед тем, как уйти насовсем, Мехди тосковал по той жизни, которой у него не было. Не о судьбе героя, а о жизни простого человека. В сущности, думал он, мы, вероятно, не достойны быть свободными. Без малого в шестьдесят лет, оказавшись в камере вместе с насильниками, наркоторговцами и убийцами, он понял странную вещь. Возраст не избавляет от иллюзий. Все было бы значительно проще, если бы идеалы действительно умирали. Если бы со временем они исчезали навсегда, не находя в нас никакой опоры. Однако иллюзии никуда не деваются, они тихонько прячутся где-то внутри нас. Потертые, выцветшие. Как угрызения совести или старая рана, которая ноет накануне ненастья. От них не избавиться. Можно только сделать вид, будто тебе все равно. Все эти годы он находился как бы во внутренней эмиграции. В нем сохранилась скрытая личность, обреченная на немоту и неподвижность, она прорывалась наружу крайне редко. Всю жизнь он боялся себя больше, чем остальных.

Как человеку удается всю жизнь быть трусом? Просыпаться как трус, одеваться как трус, завтракать и обедать как трус, любить женщину, в глубине разума и сердца осознавая свою трусость? Как со всем этим можно жить? И быть счастливым?

Мехди с Аишей поселились в трехэтажном доме в верхней части Рабата. Из окон их спальни открывался вид на долину Бу-Регрега, а в ясную погоду – на городок Сале. Обставляя жилище, они купили на блошином рынке старый кожаный диван, длинный деревянный стол на резных ножках и большой шкаф для книг Мехди. Они были небогаты, но для них это не имело значения. Почти все время они проводили на работе, а на развлечения, поездки в горы и на Средиземное море в свободные дни им вполне хватало зарплаты. Они не тревожились о будущем. Они знали, что сделали правильный выбор.

Аиша несколько месяцев колебалась, потом решила специализироваться в акушерстве и гинекологии. Возможно, в какой-то мере на нее повлиял пример доктора Драгана Палоши, утолявшего ее жажду знаний в детстве. Или воспоминание о женщине, несколько лет назад рожавшей в дуаре и разрешившейся мертвым ребенком. Мехди попытался ее отговорить. Он беспокоился о том, что у нее будет неудобный график, что в неотложных случаях ее будут вызывать к роженицам даже ночью. Честно говоря, эта специальность казалась ему недостаточно благородной. Он испытывал неприятное чувство при мысли, что, занимаясь подобным ремеслом, его супруга будет засовывать голову между ногами других женщин и ковыряться в их вагинах. Столько лет учиться, чтобы делать то же, чем на протяжении столетий занимались неграмотные женщины, – помогать младенцам появляться на свет. Когда они переехали в новое жилище, Мехди подарил Аише книгу «Доктор Живаго». Она не любила, когда он дарил ей книги. Он пытался заполнить пробелы в ее образовании, и его подарки, вместо того чтобы доставить удовольствие, обижали ее. Вечером, когда она без сил возвращалась из больницы, он спрашивал, удалось ли ей прочитать еще хоть кусочек. Аиша оправдывалась. Дело не в том, что ей не хочется читать, но дежурства ее совершенно изматывают, а книга такая сложная. У всех этих русских персонажей такие трудные имена и совершенно безумные отчества, а истории про войну и революцию ей вообще непонятны. Приходится возвращаться к предыдущей главе, чтобы не потерять сюжетную линию.

– Я-то думал, что тебе будет интересно. Ведь доктор Живаго – врач, – вздыхал Мехди.

На Аишу это не произвело ни малейшего впечатления. И Мехди понял, насколько упрямой и настойчивой может быть его жена. Ничто не могло сбить ее с избранного пути. Доктор Живаго был поэт, как и новый начальник Аиши, доктор Ари Бенкемун. В Рабате про него говорили, что он помог появиться на свет половине города, и Аиша думала, что это, должно быть, забавно – каждый день встречать на улице людей, которым ты можешь сказать: «Я был первым, кто вас увидел». Он принял Аишу с воодушевлением, которое ее удивило. В первый рабочий день он взял ее за плечо и почти бегом провел экскурсию по отделению, говоря без умолку. Он рассказал анекдот времен своей учебы в Париже, остановился и поздоровался с медсестрой:

– Хозяйка здесь она, не забывайте об этом.

Аиша кивнула. Они вошли в палату, и доктор Бенкемун добрых десять минут просидел с пациенткой, не выпуская из своих волосатых лап ее руку.

– Спасибо, доктор. Я никогда вас не забуду, – произнесла она.

Он пригласил Аишу пообедать: «Вам нужно так много узнать, а мне – так много вам рассказать». Отправляя в рот маринованные анчоусы, он поделился воспоминанием о невероятных родах («Женщина уверяла, будто она девственница, как мать Иисуса!»), потом сделал суровое лицо и предупредил Аишу о случаях заражения крови и трубных инфекциях, от которых умирали пациентки.

– По всему городу у нас полно тайных опасных конкурентов. Это всевозможные знахарки, коновалы, акушерки, производящие незаконные аборты. Они кромсают женщин, а к нам их привозят зачастую уже слишком поздно. Мадемуазель, материнство – штука таинственная. Нет ничего сильнее желания женщины иметь ребенка. Разве что желание избавиться от него, если она его не хочет. К вам будут привозить женщин с обожженными расплавленным свинцом ляжками, которых убедили, будто у них во влагалище поселился демон. Женщин, напившихся крови петуха или шуровавших в вагине членом покойника.

Аиша вытаращила глаза. Бенкемун облизнул уголки губ, измазанные маслом:

– И не делайте такие страшные глаза, мадемуазель. Наши собратья по профессии, несмотря на все свои дипломы, иногда тоже ведут себя как дикари. Видели когда-нибудь, как развиваются инфекции после скверно выполненного выскабливания?

Аиша кивнула. Она вспомнила лицо двадцатилетней девушки, прибывшей среди ночи в страсбургскую больницу. Она изучала политические науки и носила шелковую голубую блузку и латунные браслеты. Судя по картине повреждений, врач решил наказать ее и для этого выбрал то место, которым она согрешила. Да, Бенкемун был поэт, он с уважением относился к многочисленным легендам, окружавшим акт рождения. Некоторые женщины, чтобы легче переносить болезненные потуги и уберечь рождающегося ребенка, отрезали кусочки бумаги с написанными на них аятами Корана и съедали во время схваток. Быть врачом, объяснял Аише Бенкемун, это еще и сталкиваться лицом к лицу с иррациональным, с представлениями о том, что женщина подчиняется лунному циклу и что все, что ей чудится или видится во время беременности, может повлиять на благополучие ребенка.

В первые недели Аиши в больнице доктор Бенкемун ни разу не изменил себе: он все так же торопливо, словно это не терпело отлагательства, делился с ней тем, что занимало его мысли. Как будто он страдал тяжелым, смертельным недугом и спешил, пока жив, передать свои знания наследникам. На самом деле доктор Бенкемун спал и видел, как бы уйти на пенсию. И очутиться как можно дальше от этого города, маленького, словно паучья сеть, где он то и дело натыкался на своих пациенток и детей, которым помог родиться. Ему надоело вздыхать и закатывать глаза, когда женщины восторженно восклицали: «Вы принимали роды у моей матери и когда-нибудь примете роды у моей дочери!» Лучше умереть, думал доктор Бенкемун, который больше не мог слышать рычание тужащихся женщин, не мог выносить бесконечные роды и ночные вызовы. Куда бы он ни пошел, он вздрагивал от телефонных звонков. «Доктор Бенкемун! – кричали горничная или метрдотель. – Вас ждут в больнице!» Сколько раз он бросал карты на стол, не закончив игру? Сколько раз ужинал, выпив всего пару глотков спиртного, потому что боялся опьянеть? Сколько десертов так и не попробовал?

В Аише он видел свою наследницу. Эта молодая женщина понравилась ему не только потому, что с блестящими результатами окончила университет, и не потому, что относилась к нему со старомодной почтительностью. Он наблюдал, как она общается с пациентками, и обнаружил, что Аиша проявляет удивительную в столь молодые годы уверенность в себе. Тем, кому мужья запрещали пить противозачаточные таблетки, она говорила: «Вы все-таки их принимайте, а ему необязательно об этом знать». Как-то раз в пятницу вечером доктор Бенкемун сообщил Аише, что уезжает из города и вернется только в понедельник утром:

– Хочу услышать только хорошие новости, когда вернусь. Договорились?

В те выходные на свет появились шестеро малышей.

Жить с женщиной оказалось делом непростым, к тому же физическое присутствие Аиши и тот факт, что она делит с ним кров, не всегда вызывали у Мехди безусловный восторг. Ему не нравились ее средства для волос, после которых ванная долго благоухала мастикой для паркета. Не нравилось, что на ночь она зачесывает волосы, укладывая их вокруг головы, закрепляя невидимками и туго обвязывая платком, – этот способ выпрямления кудряшек назывался «патча». Ему не нравилось, что она даже не прячет коробки с гигиеническими прокладками и горстями пьет таблетки еще до того, как плохо себя почувствует, потому что «я знаю, что скоро у меня начнется мигрень». Он не хотел ничего об этом знать и хозяйством заниматься тем более не хотел. Он упорно отказывался ходить с ней за покупками – боялся, что кто-нибудь его узнает. Хорош он будет с корзинкой овощей в руке! Он редко заходил на кухню, а когда все же решался зайти, останавливался в дверях и просил, чтобы она налила ему попить. Напрасно Аиша показывала глазами на холодильник, предлагая ему самому наполнить стакан, он делал вид, будто не понимает.

Он полностью отдавал себе отчет в том, что совершенно не разбирается в женщинах. То, что рассказывала Аиша, возвращаясь после работы, его не просто не интересовало, но даже пугало. Всю жизнь он слышал о том, что девушкам можно делать, а что нет, и что такое целомудренное поведение, и считал себя вправе испытывать неприязнь к тем из них, кто слишком громко разговаривает или откровенно кокетничает. Все, что касалось тайн женского тела, вызывало у него глубокое отвращение. В этом была вина Сид Чаррисс и остальных актрис, которые жили в его детских мечтах.

Аиши часто не было дома, но Мехди ее в этом не упрекал. Он возглавлял кабинет министра промышленности, работал много и часто задерживался допоздна. По выходным надолго уезжал в гольф-клуб «Дар-эс-Салам», с большой помпой открытый несколькими годами ранее. Важнейшие для страны решения принимались там, на грине[43], и если ты хотел стать приближенным короля и его двора, то должен был ловко управляться со всеми видами клюшек – и деревянными, и металлическими. В Рабате каждый мечтал стать чемпионом. Мехди обзавелся самой что ни на есть традиционной, английской формой гольфиста: полотняными брюками, кожаными ботинками сливового цвета с шипами на подошве и шерстяной кепкой, натиравшей вспотевший лоб. Всем, кто просил об услуге или приватном разговоре, он отвечал: «Встретимся в воскресенье утром на поле для гольфа». И человек его там находил и таскался за ним по всему полю, замолкая, когда Мехди занимал стойку у мяча и смотрел вдаль, стараясь рассчитать удар. С друзьями, коллегами, иногда даже с Аишей он начал обсуждать свинги и бункеры[44], покупал книги, в которых делились советами чемпионы по гольфу. Порой Аиша заставала его в ванной или посреди гостиной, когда он, расставив ноги и сжав руки, слегка раскачивался из стороны в сторону, готовясь ударить по воображаемому мячу.

Однажды вечером они отправились на прием, организованный камергером короля. Мехди твердил жене: «Там будут важные люди». В Рабате так поступали всегда. Вас вводили в курс дела – «это любовница министра, этот человек пользуется большим влиянием», – тем самым призывая внимательно следить за тем, что вы говорите, как себя ведете, что и сколько пьете. Рабатцы сообщали эту информацию как бы между прочим, но она все меняла. Аиша надела черное платье с бархатным бантом на правом плече. Она собрала волосы и сделала пучок на затылке. Мехди нравилось, когда она делала строгую прическу.

– Только не рассказывай всем и каждому, что ты гинеколог. Людей это смущает. Говори просто, что ты врач, – предупредил он ее.

В тот вечер Аиша не отходила от Мехди, который, судя по всему, был счастлив и раскован, словно находился в компании старых друзей. Они расположились на террасе. Мехди попросил официанта в пиджаке принести виски. Он рассказывал о путешествиях, о своем детстве, о том, как важно образование для будущего поколения марокканцев. И он тому пример: выходец из самых низов, познавший, по его уверениям, беспросветную нужду, он поднялся наверх благодаря труду и упорству. Аиша не мешала ему лгать. Не опровергла ни единого слова. Не отреагировала на несоответствия в его рассказе, не поставила под сомнение ни одну из его историй. В какой-то момент он обратился к ней: «Ты помнишь?» – и она стала свидетельницей воображаемого события. Заверила, что присутствовала там, видела все своими глазами, и рассмеялась, словно это сочиненное им воспоминание было таким же реальным, как ее любовь. Она думала, что это и значит – любить. Быть преданной. Позволять другому выдумывать свою жизнь, переделывать ее наново, не противиться его желанию стать значительной фигурой. Ей, вероятно, казалось мелочным тыкать его носом в тошнотворную действительность. Мехди сочинял свои истории о далеких путешествиях, о забавных встречах, о героических схватках на задворках бара не для посторонних людей, не для того, чтобы увлечь и очаровать собеседников, а для того, чтобы произвести впечатление на самого себя. Он хотел жизни более яркой, более возвышенной, чем обычная, средняя. Он воображал себя гигантом и надеялся, что Аиша станет участницей его личной эпопеи.

Да, Мехди сочинял истории, но, к великому сожалению Аиши, не стал писателем. Он говорил не поэтическим языком, а тяжелыми, исполненными самодовольства словами буржуа. Эти слова бесцеремонно распихивали друг друга, в них не было никакого смысла, они ничего не выражали, кроме чувства собственного превосходства. Сидя в кругу всех этих людей, рядом с мужем, чье красноречие завораживало собравшихся, она вспоминала тихие семейные ужины своего детства, отрывочные, повисающие в воздухе реплики родителей. Мехди использовал трескучие фразы. Он говорил: «Это базовый принцип» – затем, готовясь выложить свои аргументы и не сомневаясь, что к нему приковано всеобщее внимание, поудобнее устраивался в кресле и начинал: «Во-первых…», потом плавно переходил ко второму и так далее. Аише нравилась речь крестьян, речь ее пациентов, встревоженная, нескладная. Скудная речь, от которой веяло рухнувшими надеждами, и холодок пробегал по спине. Робкая речь, не претендовавшая на знание жизни, не дававшая готовых ответов.

Аиша встала. Незаметно подала знак мужу и вернулась в гостиную. Молча прошла через толпу гостей, держа в руке бокал выдохшегося шампанского. Мехди говорил о ней: «Она застенчива», – это, видимо, его расстраивало. Наверное, он считал застенчивость изъяном, чем-то вроде физического недостатка, портившего жизнь. Он полагал, что человек, не умеющий свободно общаться, вечно печален, разочарован, всем недоволен. «Ты не можешь подать себя», – с сожалением говорил он, но Аиша только пожимала плечами. Она не страдала от своей застенчивости. Наоборот, ей казалось, что эта незаметность и нежелание быть на виду и на слуху позволили ей развить некий дар. Готовность и умение слушать – Мехди был напрочь этого лишен. Она любила наблюдать за людьми и не скучала во время долгих приемов, хотя порой за весь вечер не произносила ни слова. Она внимательно смотрела на гостей, подмечая малейшие детали, на какие никто другой не обращал внимания. Длинную царапину у основания шеи. Шрам за ухом. Обгрызенные ногти у молодого министра. Дрожание руки или облупленный каблук лакированной лодочки. Она занимала так мало места, так редко претендовала на право высказаться, что люди охотно откровенничали с ней, и ее это уже не удивляло. В тот вечер, сидя за столом напротив королевского камергера, она не поднимала глаз от тарелки, а ее соседка рассказывала ей, как несколько лет назад потеряла ребенка. «Я этим ни с кем не делюсь. Не знаю, почему я с вами об этом заговорила», – призналась она.

Медсестры в больнице страшно на нее злились. Прием длился целую вечность, Аиша на несколько часов задерживалась на работе. Лежа в смотровом кресле, расставив ноги, пациентки рассказывали о своей жизни. Доверяли ей секреты, о которых никогда не решились бы сказать вслух. Они говорили о своем одиночестве, о своих печалях, о жестокости мужа, равнодушии матери, неблагодарности детей. Говорили о своих любовниках и денежных проблемах, словно забыв о докторе в белом халате, которая сидела у них между ног. Иногда, выходя из кабинета Аиши, женщины гадали, что на них нашло и почему они вдруг излили душу, и краснели от стыда. Наверное, все дело в нервах или в смущении, ведь им пришлось оголяться перед посторонней женщиной. А может, всему виной взгляд доктора, он их как будто околдовал. Мехди часто удивлялся, откуда Аиша столько знает о людях. Когда пациентки узнавали ее на улице, они бросались к ней и обнимали. И говорили своим мужьям или детям: «Это тот самый доктор, о котором я тебе говорила». Мехди, занятый самим собой, забывал имена, лица и часто обращался к жене за помощью: «А эта женщина, она кто?»

В детстве Аиша играла с братом в дам. Днем, когда Амин уезжал в поле, а Матильда принимала больных в амбулатории, они открывали шкафы и доставали материнские платья, туфли на каблуке и шляпы. Иногда Селим залезал на белую тумбочку, служившую Матильде туалетным столиком, чтобы дотянуться до полки со шляпами. Переодевания вызывали у мальчика невероятное возбуждение, он даже забывал, что отец может застать его врасплох. Селим разрисовывал лицо косметикой, нацеплял кучу украшений и, смеясь, ковылял на высоких каблуках. «Ну что ты делаешь?» – возмущалась Аиша, считавшая, что брат недостаточно серьезно относится к игре. Для нее главным было не вырядиться во что-нибудь ради забавы, а стать настоящей женщиной. Из тех, кто носит перчатки и шерстяные пальто, из тех, кто прячет в лифчик пачку денег: этот жест казался ей ужасно пошлым, но он ее завораживал. Она подражала манерам соседок, прохожих, матери, прижимала сумку к животу, крутила связку ключей на указательном пальце. Она держала за руку куклу и отчитывала ее за то, что она не умеет сидеть смирно. Делала вид, будто курит, и громким голосом отдавала приказы воображаемой прислуге. И вот она стала дамой, самой настоящей. Сумка ее теперь была набита вовсе не конфетами, а ключи служили для того, чтобы заводить настоящую машину и закрывать дверь настоящего дома. Теперь ей хотелось стать хорошей женой для своего мужа, умело вести хозяйство и принимать гостей. Она почти не бывала дома, не умела готовить, и они питались в основном бутербродами и пиццей. Вот ее мать была королевой своих владений. Матильда каждую весну устраивала «генеральную уборку» – так она это называла – и выстилала новой тканью внутреннюю поверхность всех ящиков. Долгие годы она трижды в день кормила детей, которые принимали это как должное, и, несмотря ни на что, всякий раз спрашивала: «Что вам приготовить?» Она знала наизусть множество рецептов, но когда Аиша спрашивала, сколько специй или масла нужно добавить в блюдо, отвечала: «Не знаю, я это делаю на глазок». Матильда умела молча сесть рядом с другими женщинами и произнести по-арабски традиционные слова соболезнования. Она обнимала больных, не испытывая отвращения ни к их неопрятности, ни к симптомам их недугов. Аише ни разу не приходило в голову, что ее мать покорилась судьбе. Напротив, Матильда казалась ей феей, которой подчиняются человеческие существа, животные и неодушевленные предметы. И теперь, когда она сама стала дамой, она с завистью вспоминала неутомимую Матильду, которая носилась по дому, перекинув тряпку через плечо и напевая эльзасские песенки. Однажды Аиша предложила Мехди устроить ужин для его коллег из министерства: «Я знаю, для тебя это важно. Нужно поддерживать знакомства». Мехди колебался. Он был очень занят составлением речи, которую должен был записать и произнести на заседании совета министров в присутствии Его Величества. Речи на классическом арабском. От этого Мехди бросало в холодный пот. В колониальной школе его не учили писать на родном языке, и теперь, когда ему было уже почти тридцать, он тайком зубрил арабский алфавит и спряжения глаголов. Его друг Ахмед посоветовал ему транскрибировать речь, и каждый вечер он ее репетировал.

– Тебе ничего не придется делать, – заверила его Аиша. – Я сама всем займусь.

Осматривая пациенток, она продумывала меню ужина, который подаст гостям. На одном из рецептов она вместо названия таблеток написала «мусс из лосося». А когда обеспокоенная пациентка спросила, что это значит, Аиша пустилась в путаные объяснения: «Вам нужно есть побольше лосося. Это полезно для гормонов». Она сначала задумала приготовить чисто марокканскую еду, но побоялась опозориться перед гостями, преимущественно уроженцами Феса, чьи матери великолепно готовили, и в их семьях из поколения в поколение передавались рецепты самых тонких блюд. Потом она вспомнила, что в первое лето, которое она провела в доме Монетт, у ее гостей пользовались огромным успехом эльзасские колбасы. Кстати, коллеги Мехди часто называли ее эльзаской. Они рассказывали о своей учебе в Париже, о маленьком ресторанчике в Латинском квартале, где за несколько су можно было получить пинту пива и сосиски с жареной картошкой. «Шукрут. Вот что я им приготовлю», – решила Аиша.

Она отправилась в лавку «Поросенок-лакомка». Лучшим мясным магазином в городе владела высокая худая француженка с пупырчатой, как корнишон, кожей. Ей помогал молодой марокканец с широкой залысиной, с трудом произносивший слова «ветчина» и «сервелат». Аиша четверть часа отстояла в очереди за француженками, преподавателями в командировке и водителями, присланными забрать заказ. Она наблюдала за тем, как молодой человек необычайно ловко нарезает тонкими ломтиками жирную грудинку и вяленые колбаски. «Следующий!»

Весь день она до изнеможения трудилась на кухне. Картошка переварилась. Капуста, несмотря на вино и специи, получилась пресноватой. Но колбасные изделия были превосходны, и она предвкушала, как гости будут макать франкфуртские сосиски в горчицу и наслаждаться окороком, который тает во рту. Она долго ждала, сидя на кухонном стуле перед тарелкой с фруктами, облепленными мелкими мушками. Дважды звонила в министерство, и оба раза секретарша Мехди огорченно сообщала, что совещание затянулось. Когда она наконец услышала, что машина заезжает в гараж, то расправила юбку, пригладила прическу и торопливо подняла крышку тяжелой кастрюли. Все было готово. Преподаватели всегда хвалили ее за выдержку и хладнокровие, но теперь она сходила с ума от беспокойства. Она боялась что-то сделать не так, сболтнуть какую-нибудь глупость.

Гости – только мужчины – расположились в гостиной. Аиша постоянно бегала на кухню и обратно. Она открыла бутылку шампанского: «Если хотите, есть еще виски». Она передавала гостям маленькие тарелочки с заварными сырными шариками и настаивала, чтобы гости положили себе еще, но Мехди взглядом дал понять, что ей пора уняться. «Ужин подан», – объявила она, и мужчины направились в столовую. Аиша поставила на середину стола блюдо с капустой и торжественно открыла крышку кастрюли. Она воткнула вилку в колбаску и помахала ею: «Это эльзасский шукрут. Наше традиционное блюдо». Позже она пыталась сообразить, что больше шокировало ее гостей – эти слова или тот факт, что она подала на стол полную кастрюлю тушеной свинины. Она сказала: «Наше традиционное блюдо» – и это прозвучало так, как будто она забыла, где находится, кто она такая и кто ее муж. Она выросла здесь, как и они. Ее имя Аиша, а отец – крестьянин из деревни, тем не менее она сказала: «Наше традиционное блюдо» – и помахала колбаской у них перед носом. Один из гостей поднес ко рту салфетку, словно хотел стереть грязь. Он поднял руку и мягко произнес, как будто извиняясь:

– Это очень мило, но не для меня. Я пробовал шукрут, это очень вкусно. Но я только что вернулся из Мекки, так что…

Аиша, по-прежнему державшая вилку, с которой свисала розоватая франкфуртская колбаска, перевела взгляд на следующего гостя:

– Не хотите попробовать?

– Я положу себе капусты. Вы ведь готовили ее отдельно, да?

Ужин показался ей бесконечным. Гости молча жевали пряную капусту, а Аиша не могла отвести взгляд от кастрюли, крышку которой так никто и не открыл. Она боялась реакции Мехди после ухода гостей. Она представила себе, как он будет на нее кричать, и его образ смешался с образом Амина, гнева которого она так боялась, когда была ребенком. Она собиралась попросить прощения, сказать, что вела себя глупо, что она не подумала. Но Мехди не кричал. Он закрыл дверь за последним гостем и пришел к жене на кухню. Он не предложил вместе с ней помыть посуду. Открыл крышку кастрюли, вытащил колбаску, откусил и стал жевать.

Когда Аиша рассказала Матильде о своих злоключениях, та посоветовала ей нанять прислугу. У всех имелась прислуга, это пустячное дело, но у Аиши не было желания нанимать кого-либо на постоянную работу. К ней дважды в неделю приходила женщина помогать по хозяйству, потому что Аиша не могла даже думать о том, что кто-то поселится в нее в доме, будет наблюдать, как она живет, как она радуется или напивается, может, даже станет подглядывать, когда они с мужем будут заниматься любовью. Всю жизнь Аиша слушала разговоры женщин о прислуге. Это была неисчерпаемая тема для пересудов, кладезь смешных и неприличных анекдотов. «Знаешь, что отчудила моя прислуга?» – спрашивала одна женщина другую за чашечкой чаю. «У тебя, случайно, нет знакомой порядочной горничной? Свою я выставила за дверь», – жаловалась раздосадованная хозяйка дома.

Аиша приступила к поискам. Она расспрашивала подруг, коллег, медсестер, даже соседку, у которой были две служанки, водитель и охранник. Несколько недель подряд она слушала этих женщин, которые в один голос, словно античный хор, расписывали ей риски, коим она подвергается, надумав поселить у себя прислугу. Служанки от природы вороваты, к тому же у них шило в заднице. Когда берешь в дом девственницу, не удивляйся, если со временем она начнет считать себя обделенной, станет истеричной, дерзкой, завистливой. Служанки строят глазки мужьям, и если девица вдруг забеременеет и ей укажут на дверь, то мужчина ничуть не будет в этом виноват.

Их местный охранник тоже внес свою лепту. Аиша – женщина молодая и наивная. Ее слишком легко разжалобить, а это никуда не годится.

– Служанки сплошь обманщицы, – добавил он. – Если они не смотрят в глаза, то не из почтения или страха. Они неблагодарные, вечно всем недовольные, и даже когда их балуют, они, прожив под твоей крышей несколько лет или даже несколько десятков лет, предают тебя и не оправдывают твоих ожиданий.

Аиша поговорила со своими подругами. С адвокатессами, врачами, университетскими преподавательницами, которые понимали ее растерянность, поскольку у них тоже не оставалось времени, чтобы мешать подливку в тажине, вовремя менять пеленки младенцу, гладить белье и мелко рубить оливки и зелень. Для этого нужно нанять служанку и ее воспитать, сказали они. По мнению Ронит, следовало подыскать молодую девушку: «Старухи уверены, что все знают, а сами такие же невежественные, как другие». Служанку придется всему научить. Накрывать на стол, вести себя прилично, а не как дикарка, перенимать обычаи цивилизованных людей. Аккуратно застилать постель, неукоснительно соблюдать гигиену, соображать, что пора сменить фартук, если этот уже слишком грязный. Служанок одевают в голубую или розовую форменную одежду, которая продается специально для них в магазинах в центре города и даже на центральном рынке. Аиша отправилась в один из таких магазинов и кроме всего прочего купила несколько шерстяных одеял – «прислуга обожает одеяла». Служанки не едят за одним столом с хозяевами, они имеют право только на определенные марки йогурта. Они питаются тем, что остается на кухне. Их еда – подливка с хлебом, так что не нужно беспокоиться, если хозяева съели все мясо. Проблема в том, сообщила Аише ее парикмахерша, что прислуга не умеет читать и это все усложняет. Ей нельзя дать рецепт, чтобы она по нему готовила, невозможно оставить записку с поручениями на день. Они создания неразумные, им все надо показывать, и самые способные, наименее глупые, могут повторять ваши действия. Впрочем, иногда женщины говорили другое: «Эта служанка неглупа. Очень жаль» – или: «Вот незадача! Такая девушка могла бы добиться большего». Но умных служанок не любил никто: они самые скрытные, самые строптивые.

Сельма забеспокоилась:

– Где она у тебя будет спать?

У некоторых хозяев прислуга спала на кухне, прямо на полу, но Мехди этого не одобрил бы. Счел бы неприличным.

– Нынче во всех богатых домах принято селить прислугу в отдельной постройке в глубине сада или оборудовать для нее помещение в подвальном этаже, – объясняла Аише тетка.

Старшая медсестра их отделения заверила ее, что у нее есть на примете молодая чернокожая девушка из племени туарегов: она выросла при дворе, среди королевских рабов, и божественно готовит. Охранник рассыпался в похвалах своей двоюродной сестре, у которой только она проблема: из-за больной спины она не может поднимать тяжести. В один прекрасный день Аише привели Фатиму.

Фатима появилась в понедельник утром, в выцветшей джеллабе и поношенных бабушах. Волосы, собранные в пучок, были обвязаны платком. Аиша впустила ее в дом. Ей было не по себе, она не знала, что ей следует говорить. Должна ли она предложить девушке сесть? Спросить, не хочет ли она пить? Она предпочла продолжить экскурсию по дому, не глядя в глаза Фатиме. Девушка молча ходила за ней и только кивала. Две гостиные. В этом доме две гостиные. Обе больше, чем самая большая лачуга у них в трущобах. Она посмотрела на пол. Быстро его помыть не получится. К тому же он скользкий, наверное. Она то и дело просовывала пальцы под платок и длинными грязными ногтями чесала голову. Аиша стала задавать ей вопросы. Попыталась выяснить, умеет ли Фатима готовить. Фатима пожала плечами, и Аиша все поняла.

– Ничего, я тебя научу. Не страшно, мы редко едим дома, – подытожила она.

Комната Фатимы находилась как раз под кухней, рядом с помещением для стирки. Аиша отвела туда Фатиму, и на нее навалились сомнения. Комната была просторная, с новой кроватью, но там нечем было дышать, так как рядом стояли нагревательный котел и старый, громко урчащий холодильник.

– Комнату надо будет проветривать, – сказала Аиша. – Надеюсь, ты не будешь об этом забывать?

Она положила на кровать Фатимы белую форму с нагрудным карманом справа и красивый голубой фартук, упакованный в пластиковый пакет.

– Это твоя рабочая одежда. Когда она испачкается, ты ее снимешь и наденешь чистую. В шкафу еще две смены.

Потом она рассказала Мехди, как неуютно чувствовала себя весь день в обществе Фатимы. Он слушал вполуха. Ему не хотелось в это вмешиваться. Аише не в чем себя упрекать. Они дали девушке работу и постараются, чтобы ей у них было хорошо. Как-то вечером у Аиши зачесалась голова. Она решила, что это раздражение от средства для выпрямления волос. Но спустя еще пару дней, когда она яростно чесала кожу за ухом, она почувствовала, как что-то раздавила ногтем. На пальце она увидела огромную вошь и крошечную капельку крови. После работы она зашла в аптеку. Вернувшись домой, спустилась в комнату Фатимы и велела ей сесть на стул. Аиша надела перчатки, разложила полотенце на плечах Фатимы и потребовала, чтобы та сняла платок. Фатима отказалась и отреагировала очень странно: заплакала жалобно, словно ягненок, которого ведут на заклание.

– Подумаешь, какая трагедия! – вскричала Аиша. – Я не сделаю тебе больно. Представь себе, мне тоже придется воспользоваться этим средством. У меня из-за тебя завелись вши.

Фатима в конце концов успокоилась. Она развязала платок, и Аиша впервые увидела волосы своей служанки. Золотисто-каштановые грязные волосы, уложенные тюрбаном вокруг головы. Она с некоторой опаской стала вынимать из них десятки шпилек. Волосы упали на спину девушки и закрыли ее до самых ягодиц.

– Сколько времени ты не мыла голову? – спросила Аиша голосом, который Мехди называл медицинским.

Твердым, ровным, властным голосом. Не злым, не осуждающим. Голосом, обещающим выздоровление. Фатима не сумела ответить. Она продолжала тихонько хныкать, как будто хозяйка заставила ее раздеться догола или посмеялась над ней. Аиша вылила всю бутылку на голову Фатимы.

– Если бы я знала, что у тебя такие длинные волосы, купила бы больше, – заметила она. Она обернула голову Фатимы белым полотенцем, как делала Матильда, когда они были маленькими, и сказала: – А теперь подождем.

Фатима ждала, сидя на стуле. Она боялась пошевелиться и не мигая смотрела на стену и пятнышко плесени, запах которой распространился по всему подвалу. Аиша вернулась. Она сняла полотенце, положила его на пол и вскрикнула. На нем было столько вшей, что ткань из белой стала черной.

– Мы их так не выведем. Придется отрезать волосы, – вздохнула она.

Фатима вскочила и истошно завопила. Она не хочет стричься. Не позволит до себя дотрагиваться. Она побежала в ванную, захлопнула дверь и закрылась изнутри на ключ. Аиша барабанила кулаками в дверь. Умоляла Фатиму вести себя благоразумно: «Не волнуйся, они снова отрастут». Но Фатима не отвечала. Она оставалась взаперти весь вечер и не открыла, когда Аиша принесла ей поесть. Пришлось вмешаться Мехди. Он велел служанке немедленно выйти.

– Что за ребяческие выходки? – возмутился он и пригрозил вызвать полицию, если она по-прежнему будет упрямиться. В конце концов служанка вышла, глаза ее распухли от слез. Она села на стул и стала смотреть, как падают на пол длинные пряди ее волос.

Раз в месяц Фатима ходила домой, в трущобы. Как только она переступала порог лачуги, мать требовала у нее денег, и Фатима отдавала ей свое жалованье. Мать, лизнув указательный палец, молча пересчитывала купюры. Она не умела читать, зато считала прекрасно. Она делила деньги на маленькие кучки, аккуратно складывала вчетверо и засовывала в лифчик. Однажды Фатима спросила, для чего предназначается каждая кучка, и мать ответила:

– Это не твое дело. Ты знай себе работай.

В трущобах ничего не менялось. Ни общая картина, ни домики, ни даже разговоры и привычки. Люди пытались решать все те же проблемы, страдали от тех же горестей, умирали от тех же недугов, жаловались на те же боли. Со временем Фатима поняла, что это и есть нищета – мир, в котором ничто не меняется. Буржуа, богатые и образованные люди, всегда при встрече спрашивают друг друга: «Что новенького?» Для них у жизни всегда припасены сюрпризы. Они говорят о будущем, даже о революции. Они верят, что изменения возможны.

Иногда мать спрашивала у Фатимы, какой дом у ее хозяев. Как в нем все устроено, что они едят, какая у них машина, как выглядит ванная комната. Особенное внимание она уделяла ванной. Служанка толком не могла рассказать о доме. Не могла описать детали. Ее интересовала вовсе не недвижимость, не электробытовые приборы, не библиотека с множеством книг. Больше всего ее удивляла тишина. Тишина, как на кладбище, которую не нарушали ни крики детей, ни стук дождя по жестяной кровле, ни крики женщин, ругавшихся с соседками. Целый день, пока хозяева были на работе, Фатима находилась в доме одна. В тишине все приобретало угрожающие размеры. Раньше она не осознавала, насколько отчетливо люди слышат, как живут другие. Теперь ее смущали звуки собственного тела. Она вздрагивала по пустякам. Из-за капель воды, падавших в ониксовую раковину, бурчания канализационных труб, негромкого шума импортного холодильника. Дом находился в богатом жилом квартале. По окрестным улицам никто не гулял. До Фатимы долетало только шуршание шин дорогих автомобилей, водители которых отвозили хозяйских детей во французскую школу. Тишина стала для нее пыткой. По воскресеньям Аиша ложилась на диван в гостиной. Она клала ноги на колени мужа, и они читали. Даже не поднимали глаз друг на друга. Иногда, позвонив в колокольчик, подаренный Матильдой, вызывали Фатиму, чтобы она принесла им чего-нибудь прохладительного. А Фатима никак не могла уразуметь, почему от чтения им все время хочется пить.

Между собой хозяева говорили по-французски, и Фатима их совершенно не понимала. Она пыталась запомнить хоть какие-то слова: «быстро», «ложка», «до свидания». Она не говорила на их языке, но она первой сообразила, что Аиша ждет ребенка. Хозяйка перестала утром завтракать, иногда приезжала с работы среди дня и ложилась отдохнуть. Она покупала маринованные огурцы и поглощала их целыми банками, стоя посреди кухни, а еще сменила марку сигарет. Фатима подумала, что ей понравится ухаживать за ребенком. Это будет куда приятнее, чем мыть туалет или поливать выложенные плиткой дорожки в саду. Ей не придется больше целый день проводить в одиночестве, скучая у телевизора, не понимая, о чем говорит в своих речах король, которого постоянно передают по государственному каналу. Король тоже иногда говорил по-французски. Фатима начала делать намеки. Однажды сообщила Аише, что у нее два младших брата и одна младшая сестренка и что она ухаживала за ними, когда они были еще грудничками.

– Уж я-то умею растить малышей, – похвасталась она.

Но хозяйка ее не слушала.

– Не могу больше находиться на кухне, – сказала она. – Меня тошнит от запаха мяса.

К концу третьего месяца Фатима решила, что, скорее всего, ошиблась. Что она понимает в жизни таких людей? Эти истории с огурцами и сигаретами совершенно ее не касаются. Напрасно она рассматривала живот Аиши: он ничуточки не вырос. Хозяйка снова стала дежурить в больнице, больше не отказывалась ездить с Мехди на приемы и не сменила гардероб. Фатима думала, что ребенок, наверное, уснул. Она часто слышала рассказы о том, как под действием колдовских чар зародыш засыпает в утробе матери. Месяцами, а иногда и годами он спокойненько сидит в животе и появляется на свет только тогда, когда его мать чувствует, что готова принять его на этой земле. Фатима сгорала от желания сообщить это Аише. Она хотела ее попросить: «Разбуди его, я помогу тебе заботиться о нем. Тебе ничего не придется делать, ты сможешь ходить на свою работу, и твой муж тоже. Я буду ухаживать за твоим ребенком, как за своим собственным».

Когда Амин встал с кровати, было еще темно. Едва занимался серый рассвет, и под ногами хрустел иней, толстым слоем покрывавший траву. Всю зиму 1974 года Амин страдал бессонницей. Неспокойная обстановка в стране держала его в постоянной тревоге. В августе 1972 года, спустя месяц после свадьбы Аиши, было совершено новое покушение: на сей раз целью стал королевский «боинг». Хасан Второй пережил и его. «Один шанс на миллиард» – так оценила этот случай вычислительная машина, проанализировав следы от пуль на фюзеляже самолета. У короля был всего один шанс на миллиард, но он остался жив. Это было чудо.

С тех пор Амин потерял сон и покой. Сам факт, что нужно лечь и опустить голову на подушку, приводил его в состояние крайней нервозности. Ему нужно было что-то делать, что-то производить, что-то изобретать. Он надел куртку, натянул меховую шапку с ушами и зашагал по грунтовой дороге в сторону виноградников. На ферме не было ни души, и Амину вдруг захотелось сесть на корточки, прижать ладони к мерзлой земле и издать звериный рык. Такой громкий, чтобы перепуганные крестьяне высыпали из своих домишек. «На работу!» – крикнет он, и простоволосые женщины, прихватив с собой платки, разбегутся по душным сырым теплицам. Мужчины, выскочившие из дому босиком, будут на бегу натягивать сапоги.

После смерти Мурада Амин несколько раз нанимал управляющих, но никто из них не обладал ни его трудолюбием, ни знанием дела. Они не понимали, к чему стремится Амин, а когда понимали, в их взгляде появлялся странный, завистливый и хитроватый блеск, и тогда он их увольнял. «Я могу все сделать сам. Мне никто не нужен, – думал он, шагая между рядами мандариновых деревьев. – Если хозяин хочет заслужить свой урожай, он должен трудиться больше и лучше, чем его работники». Он сорвал с ближайшей ветки плод, очистил его и съел, неспешно отправляя в рот дольку за долькой и сплевывая в ладонь косточки. Вытащил из кармана маленький блокнот, куда записывал, сколько косточек осталось после плода такого-то сорта. И не важно, что он ничего не ел со вчерашнего дня и что кислота обжигала ему желудок. Если он хочет усовершенствовать сорт и вырастить фрукты без косточек, придется потерпеть. Амин поднял воротник куртки. Он протер глаза. Он так мало спал, что у него случались видения. Он разговаривал с мертвыми и с теми, кто далеко. Например, со своим сыном Селимом, чей голос он слышал прошлой весной. Парень позвонил поздравить мать с днем рождения, но к телефону подошел Амин. Он был потрясен и не произнес ни слова, несмотря на то, что сын отчаянно кричал в трубку: «Алло! Алло! Вы меня слышите?» Селим, как это ни смешно, живет в Америке, в стране, о которой Амин столько мечтал и из этой своей земли хотел сделать новую Калифорнию. Он говорил и с Мурадом, чей призрак витал над владениями Амина, и воспоминание о нем давило ему на сердце тяжким грузом раскаяния. Он просил у него прощения, как и у своего отца Кадура: он завещал ему эту землю и ушел, так и не увидев на ней деревьев в цвету. Амин пересек плантацию миндаля, обогнул большой ангар и добрался до побеленных известью низеньких стен, за которыми были похоронены его брат Джалил и Муилала. Он направил луч фонарика на могилу матери, и хотя его это не удивило, хотя он уже много раз это видел, его сердце забилось сильнее, когда он увидел силуэт пальмы в темноте. Дерево выросло там, у самой могилы, обращенное в сторону Мекки, и этому не было иного объяснения, кроме того, что случилось чудо. Амин подошел, обнял дерево и прижался сухими губами к стволу. Подумал, что самое таинственное – это то, что ты видишь. Это не духи, не призраки, не демоны, а деревья и утренний иней. Может, Матильда права? Может, он и вправду сходит с ума?

Он любил эту землю сильнее, чем прежде. В ней лежали его усопшие родные, в нее, когда придет срок, закопают и его мертвое тело. Это была его родина, и он испытывал неодолимую привязанность к этой ферме, к своей стране. Он унаследовал ее от отца и хотел передать ее сыну, но разве ему по силам соперничать с необъятным миром, укравшим у него детей? Селим живет в Нью-Йорке, Аиша – в столице. Имеет ли он право сердиться на них за то, что они предпочли не такую тяжелую жизнь, как у него? Когда они были маленькими и иногда не желали делать уроки, Матильда им говорила: «Если хочешь преуспеть, нужно много учиться, а не то придется стать крестьянином». Когда-то он боялся разориться, погрязнуть в долгах, а теперь эти страхи сменились другим: ему некому было передать управление предприятием. Эта боль терзала его. Он представить себе не мог, что однажды весь его труд, все его грандиозные свершения перейдут в чужие руки. Когда он умрет и ляжет в могилу, по этой земле будет ходить кто-то другой, о ком ему ничего не известно, и он, возможно, все разрушит. Эти мысли не давали ему покоя, он не понимал, отчего именно к нему все проявляют такую неблагодарность. Иногда у него даже возникало сомнение: а не проклята ли эта земля, раз она, вместо того чтобы принимать и защищать, заставила бежать всех, кто здесь жил. Что плохого он сделал? Да, у него много грехов, и один из них, грех гордыни, больше всего мешал ему по-настоящему любить тех, кто его окружал. Когда Селим был маленьким, они иногда устраивали на кухонном столе состязания по армрестлингу, и никогда, ни единого раза Амин не позволил Селиму выиграть. А между тем он знал, что это доставило бы малышу огромную радость, он воскликнул бы: «Ура! Я победил папу!» Но Амин так на это и не решился. Это было сильнее его. Сын должен закалять характер и учиться проигрывать, думал он.

Сколько времени он так простоял, глядя на могилу матери? Когда он решил, что ему пора в обратный путь, уже совсем рассвело, а его карманный фонарик все еще горел. Из дуара пришли первые работники, и он властным жестом подозвал некоторых из них. Здесь на пленке образовалась дыра. Там не подготовлены к отправке ящики с рассадой, их нужно расставить по порядку. Столько дел, что мозг закипает.

Амин уселся за стол в своем кабинете, приложил руку к чайнику, который принесла ему Тамо. Он был еле теплым. В окно он видел постиранные по указанию Матильды рождественские скатерти, сушившиеся на веревке напротив большой пальмы. Маленькие эльзаски в деревянных сабо держались за руки, а жирные белые гуси поднимали клювы к небу. Он продолжил читать статью некоего Ансела Киза об исследовании полезных свойств оливкового масла, которую прислала ему Аиша. Он с головой погрузился в чтение и вздрогнул, когда в стеклянную дверь постучал Ашур. После инсульта он плохо говорил и сейчас жестами левой, единственной действующей руки попросил Амина выйти. Он рассказал, что какие-то люди ночью возвели деревянный помост на другой стороне дороги. Утром они расставили стулья, воткнули флаги, а на земле расстелили огромные, яркие-преяркие ковры.

– Ты не знаешь, что это значит? – покачал головой Амин. – Что скоро приедет король.

Король, который не ходит по голой земле, по мокрой траве, по городским тротуарам, по песку на пляже. Король, который после покушений стал не просто руководителем и защитником марокканцев, но избранником Всевышнего, коего уберегло от смерти божественное благословение. Каждый день появляется длинный список его добрых дел. Король хочет дать народу хлеб, привести в порядок дороги, увеличить зарплаты, выделить субсидии на сахар, построить плотины, учредить новый праздничный день. Девятнадцатого сентября 1972 года в речи, показанной по телевидению, король объявил о начале аграрной революции и возвращении земель, ранее принадлежавших колонизаторам. И сегодня у них, как и по всей стране, пройдет церемония передачи безземельным крестьянам права собственности на участки.

Амин покинул свой кабинет и зашагал в сторону шоссе по грунтовой дороге. Ашуру, следовавшему за ним по пятам, он сказал:

– Возвращайся на работу. И убедись, что все идет как положено.

Он дошел до главных ворот и пересек шоссе. На обочине были припаркованы десятки машин, и журналисты с блокнотами и фотоаппаратами в руках расселись вокруг помоста. Европейские журналисты подняли воротники курток и дышали на замерзшие пальцы. Их застал врасплох пронзительный декабрьский холод, он пробирал их до костей, вызывая дрожь. Они ничего не знают об этой стране, подумал Амин, они думают, что в Марокко всегда жарко. Между рядами стульев устанавливали камеру марокканские телевизионщики. Амин узнал ведущего: он всегда комментировал королевские поездки, и вся страна потешалась над его способностью говорить ни о чем, заполняя долгие паузы в ожидании прибытия Его Величества.

Задул ветер, и все подняли глаза на десятки развевающихся флагов, ровной линией выстроившихся вдоль дороги. Ярко-красные полотнища надулись и захлопали, словно птичьи крылья, пятиконечные зеленые звезды появились, потом пропали из виду. Справа от помоста подготавливала инструменты группа музыкантов в белых джеллабах и тюрбанах на бритых головах. Амин взобрался на низкую стенку, опоясывавшую его владения. Оттуда было видно, что со стороны провинции Эль-Хаджеб к ним приближается грузовик. Шум мотора вызвал суматоху в толпе. Оркестранты подтянулись и были готовы в любой момент заиграть государственный гимн. Они решили, что приехал король, но оказалось, что это всего-навсего крестьяне: одетые в новенькие джеллабы, с чисто вымытыми лицами и руками, они один за другим вылезали из кузова. Их сопровождали полицейские и приказным тоном объясняли, что им надо говорить, что делать и как себя вести, чтобы выглядеть прилично. Один из журналистов направился было к группе крестьян, чтобы поговорить с ними, но ему объяснили, что сейчас он выбрал не самый удачный момент: с минуты на минуту может прибыть король, поэтому не стоит покидать свое место. У него еще будет время задать свои вопросы.

Амин не отрываясь смотрел на крестьян. Они лукаво переглядывались, некоторые смеялись и целовали друг друга в щеки. Их выстроили напротив огромного портрета короля с сыном, наследным принцем. Хасан Второй на фотографии был в бежевой джеллабе и феске – крестьянин среди крестьян. Ничего общего с тем снимком, что Амин повесил у себя в кабинете. Никакого европейского костюма, ни шелкового платочка в кармане двубортного фланелевого пиджака, ни взгляда в пустоту, как у моделей парижской фотостудии «Аркур». Нет, этот фотопортрет был иным, он напоминал Амину картинки из его детства. Особенно снимок его отца, Кадура Бельхаджа, сделанный в фотоателье в центре города. Феска, шерстяная джеллаба, твердый взгляд человека, привыкшего повелевать.

Кто-то скомандовал музыкантам начинать. Они взяли лютни, бубны и стали играть тоскливую неблагозвучную песню – одну из тех пустых, не трогающих душу мелодий, которые без конца крутят по радио. Амин понял, что король не приедет, и собрался уходить и возвращаться к работе, когда услышал удивленные возгласы журналистов. Вдалеке, в облаке пыли показался десяток всадников, одетых в костюмы времен султана Мулая Исмаила. Сапоги из тонкой кожи, красные и зеленые тюрбаны. Они подняли мушкеты и выстрелили в воздух под восхищенные вопли толпы. Европейцы не верили своим глазам. Они на секунду забыли, что находятся здесь по работе, что им надо писать статьи, и стали вести себя как дети, попавшие на экзотическое представление. Перед ними возникли образы давно прошедших времен. Оказалось, что древнее Марокко, о котором местные жители им все уши прожужжали, все еще живо. Всадники на полном скаку кружились на лошадях и в последний момент подняли их на дыбы. Крестьяне захлопали в ладоши. Они подумали: «Все это устроили для нас» – и горделиво улыбнулись.

У края дороги остановились два «мерседеса», оттуда вышли какие-то люди. Амин узнал пашу и рядом с ним, кажется, одного из министров, впрочем, он был в этом не совсем уверен. Амин подтянул повыше шерстяные носки и встал на узенькую стенку. Так ему было лучше видно пашу, который поднялся на помост и сел на одно из двух установленных там кресел – то, что поменьше. Обрамленный золотом трон остался пустым. Зрители поняли, что король не появится, и, похоже, заскучали. Амин подумал: «Сборище неблагодарных. Думаете, ему, кроме вас, больше нечем заняться?»

Паша постучал по микрофону. Прибор не работал, и по сцене суетливо забегал худой и нервный молодой человек в сером костюме. Наконец паша начал произносить речь. До Амина долетали не все слова, но он уловил знакомую интонацию: так говорили посещавшие мсиды[45] мальчики, которых из-под палки заставляли учить наизусть длинные тексты. Паша воздал почести королю – да прославит его Аллах – и выразил восхищение аграрной реформой, на которую Его Величество возлагает большие надежды:

– Марокканская аграрная революция уже делает первые шаги! Его Величество – да укрепит Всевышний его трон – знает, что крестьяне – основа величия и процветания нашей страны. Скоро, реализуя программу строительства плотин, мы сможем оросить каждый арпан этой земли. Мы вернем вам то, что принадлежит вам по праву. Мы сделаем бедных людей богаче, не делая богатых беднее.

Молодой человек в сером костюме подал ему лист бумаги. Паша выкрикнул имя. Под аплодисменты толпы к нему подошел феллах. Он впервые в жизни поднялся на трибуну, на него все смотрели, окликали по имени. Завтра его, может быть, покажут по телевизору, подумал феллах, повернулся, уставился в камеру и улыбнулся. У него во рту было всего два зуба. Паша захлопал в ладоши:

– Взгляните на этого человека. Он счастлив!

Он преподнес феллаху свидетельство о собственности на землю. Защелкали фотоаппараты. Крестьянин поцеловал лист бумаги, потом прижался губами к плечу паши. В толпе раздались пронзительные радостные крики и восклицания: «Да здравствует король! Да здравствует народ!» Амин знал, чем все это закончится. Как только раздадут свидетельства о собственности, все как один, словно стая саранчи, кинутся к столам с кускусом и жареным мясом. Ему не хотелось на это смотреть, и он, как канатоходец, прошел по узкому гребню стены и спрыгнул с другой стороны. Пересек плантацию мандаринов, полюбовался их оранжевой кожурой, блестевшей под холодным зимним солнцем. Урожай обещал быть превосходным. Ему бы радоваться: завтра будет больше денег, больше успеха, больше власти. Конечно, всякое могло случиться. Мороз, буря, вредители, которые поселяются на растениях и сводят на нет все труды. Крестьянин в руках Всевышнего. Он много раз повторял это Матильде, но она так и не поняла. Сказала, что он неважно выглядит. Что надо пойти к врачу и что бессонница окончательно испортит ему здоровье. Намекнула, что он не в своем уме, что у него паранойя, как у его брата Джалила.

Перед входом на ферму, накрыв голову и плечи шерстяными одеялами, стояли крестьянки. Некоторые из них держали в руках сахарные головы и молодых кроликов: они принесли их Матильде в благодарность за лечение. Скатерти, висевшие во дворе, высохли, и можно было лучше рассмотреть разноцветные платья маленьких эльзасок и ярко-желтые клювы гусей. Амин подошел к крестьянкам, но они засмущались при виде хозяина. Пониже опустили на лицо край одеяла, заговорили тише, стали похлопывать младенцев по спине, чтобы те перестали хныкать. Женщины отодвинулись от двери, пропуская хозяина, но тот не двинулся с места. Нет, он так и стоял не шевелясь, он замер, его ноги словно приросли к земле, как будто он решил остаться здесь навеки. Женщины молча переглянулись. Что это с ним такое, почему он так странно себя ведет? Может, тоже заболел? У него были красные от недосыпания глаза, руки слегка дрожали. Амин прижался лбом к стеклянной двери. Он смотрел, как Матильда, сидя на стуле, медленно бинтует икру молодого человека. Она подняла голову, и ее лицо осветилось улыбкой. Она вскочила так поспешно, что ее пациент вскрикнул от боли. Глядя, как она идет ему навстречу, Амин подумал, что улыбка Матильды, ее легкая девчоночья походка помогут ему справиться с собой. Но с губ его невольно слетело: «Домой». Матильда вышла во двор, и одна из женщин бросилась к ней, чтобы накинуть ей на плечи одеяло, но Матильда отстранила ее.

– Мне не холодно, – сказала она и обхватила пальцами ледяные руки мужа. – Мехди звонил. Сегодня утром у нас родилась внучка.

Потом женщины в дуаре рассказывали, что видели своими глазами, как Амин крепко прижал к себе жену – так крепко, что крестьянки решили, что он просто схватился за нее, чтобы не упасть. И прямо там, под большими пальмами, они стали, покачиваясь, переступать с ноги на ногу, не обращая внимания ни на ледяной декабрьский ветер, ни на перешептывания зрительниц, остолбеневших от изумления. Они танцевали, и некоторые женщины уверяли, будто видели, как по щекам хозяина текли слезы, и слышали, как Матильда говорила по-арабски: «Ты счастлив, да?»

Благодарности

Этой книги не было бы, если бы не бесценные свидетельства людей, переживших этот период марокканской истории, и тех, кто ее изучал. Они оказали мне огромную помощь. Спасибо Закии Дауду за его великодушие, за юмор, за его свободный ум и манеру выражать свои мысли. Спасибо Кензе Сефриуи за ее ценные советы и Дриссу Язами за его человечность и безукоризненную честность. Моя безграничная благодарность Тахару Бенжеллуну, постоянному источнику знаний, необходимых для моих сюжетов. Я многим обязана Мухаммеду Този, который просвещает меня: его колоссальный труд позволил мне лучше понять свою страну. Хамид Баррада, мой друг на всю жизнь, также оказал мне большую помощь, как и Перла Серван-Шрайбер, которая согласилась ради меня погрузиться в прошлое. Спасибо также Пьеру Вермерену, моему бывшему преподавателю. Спасибо Доминику Руссо, который изучает жизнь хиппи в Марокко и великодушно согласился познакомить меня с этой удивительной страницей истории Эс-Сувейры. Мне хочется поблагодарить и Франсуазу Отен: она провела для меня весьма трудоемкие исследования. Спасибо Фатне Эль Буих, которой я искренне восхищаюсь, за то, что она согласилась ответить на мои вопросы. Спасибо Суаду Балафреджу за его доверие и дружбу. Для меня также очень важно поблагодарить друзей моего отца: они дали о себе знать, когда я писала эту книгу, и очень деликатно, с огромной нежностью рассказали мне о молодых годах, проведенных рядом с ним. Хочу выразить уважение всем тем, кто нашел в себе смелость дать показания для марокканской Комиссии по восстановлению справедливости и примирению о преступлениях, совершенных в годы политических репрессий. Отчет, составленный на основании этих свидетельств, – исключительно важный документ. Я восхищаюсь этими людьми.

Примечания

1

Баунти – уничижительное прозвище темнокожих, которые мыслят и ведут себя как белые (намек на шоколадный батончик «Баунти»). (Здесь и далее, кроме оговоренных случаев, – прим. перев.)

2

«Апельмоном» дочь Амина и Матильды Аиша в детстве называла апельсиновое дерево, к которому Амин привил ветку лимона. См. первую книгу трилогии «Рождество под кипарисами».

3

Французы презрительно называли североафриканцев крысятами (les ratons).

4

Бико (от arbicot жарг., франц.) – расистское прозвище арабов, жителей Магриба.

5

Вдова Мерсье – соседка Бельхаджей, на участке которой Амин когда-то тайком спилил кипарис, чтобы устроить Матильде сюрприз на Рождество. После этого отношения соседей нисколько не испортились, а, наоборот, стали теплее.

6

Прием в саду (англ.).

7

Мешуи – традиционное марокканское праздничное блюдо, барашек, жаренный целиком на деревянном шесте, приправленный оливковым маслом, травами и пряностями.

8

Аль-Махди Бен Барка (1920–1965) – левый политический деятель Марокко, непримиримый противник Хасана II. Во время парламентских выборов 1963 г. почти четверть избирателей проголосовала за возглавляемый им Национальный союз народных сил (UNFP), левую партию социалистов и республиканцев. В 1965 г. Бен Барка, заочно приговоренный к смертной казни, был похищен и убит во Франции.

9

Makhzen (от глагола khazana – прятать, оберегать) в просторечии обозначает государственную власть и ее представителей и, в более узком смысле, короля и его приближенных. (Прим. автора.)

10

Речь идет об общественно-политическом кризисе во Франции в мае 1968 г., начавшемся со студенческих волнений и перешедшем во всеобщую забастовку. В результате произошла смена правительства, а менее чем через год ушел в отставку президент Шарль де Голль.

11

Рифийцы (или рифы, рифии) – одно из племен берберов, населяющее горную область Эр-Риф на севере Марокко.

12

Ид-аль-Кабир (чаще Ид-аль-Адха) – мусульманский праздник, тюркское название которого Курбан-байрам.

13

Бекеоффе – традиционное эльзасское блюдо, рагу из картофеля, лука и двух-трех видов мяса, запеченное в горшочке под «крышкой» из хлебного теста.

14

Пастилла (или бастилла) – традиционный марокканский пирог из тончайших пластов теста брик с начинкой из голубиного мяса и миндаля. Более распространенный, упрощенный вариант этого пирога готовят с куриной начинкой.

15

Адул (или адил) – в странах Северной Африки представитель закона, исполняющий некоторые обязанности нотариуса.

16

«О Всевышний, о Всевышний!» (Прим. автора.)

17

Каид – представитель центральной власти в провинции.

18

«Второй пол» (Le Deuxième Sexe, 1949) – книга Симоны де Бовуар, оказавшая большое влияние на феминистское движение.

19

Принц Мулай Абдалла (1935–1983) – младший брат короля Хасана II.

20

Имперские города Марокко – четыре города Фес, Марракеш, Мекнес, Рабат, которые в разные периоды истории были столицами правящих династий.

21

Пьер Ронсар. К Кассандре. Перевод В. Левика.

22

Юбер Лиоте (1854–1934) – французский военачальник, маршал Франции, первый генерал-резидент французского протектората в Марокко (1912–1925).

23

Хайк – традиционное женское одеяние в странах Магриба, закрывающее голову и тело целиком.

24

Современное название города – Мохаммедия.

25

Мелла – название еврейских кварталов в марокканских городах. Меллы впервые появились в XV в. и обычно располагались поблизости от резиденций правителей.

26

Истикляль – политическая партия сторонников конституционной монархии и крайнего марокканского национализма; основана в 1943 г.

27

Мохамед Уфкир (1920–1972) – марокканский генерал и государственный деятель, руководил репрессиями против оппозиции. В 1972 г. организовал военный заговор против Хасана II. Был арестован и, вероятно, убит. По официальной версии, покончил с собой.

28

Креветки пиль-пиль – очищенные креветки, томленные в пряном соусе.

29

Композиция группы The Platters (1955), вновь ставшая популярной в исполнении Фредди Меркьюри (1987).

30

Слова астронавта Нила Армстронга, произнесенные после высадки на Луне 20 июля 1969 г.

31

Имеется в виду миф о Данаидах: попав в царство мертвых, дочери царя Даная были осуждены вечно наполнять водой бездонную бочку в наказание за свои преступления.

32

Рассул – добываемая только в Марокко глина с уникальным минеральным составом; используется в косметических и лечебных целях.

33

Могадор – старое, предположительно португальское, название города Эс-Сувейра. В 1960–1970 гг. город стал центром паломничества хиппи.

34

После победы Израиля в Шестидневной войне евреи, проживавшие в арабских странах, подверглись жестоким преследованиям и вынуждены были эмигрировать.

35

Аиша Кандиша – героиня легенд, ведьма-соблазнительница, околдовывающая, затем убивающая мужчин.

36

Гнауа – немногочисленная народность в Марокко и Алжире, потомки чернокожих рабов, вывезенных с юга Сахары. Гнауа создали оригинальный музыкальный стиль, преимущественно религиозно-мистической направленности.

37

Касба (касба Удая) – старинная цитадель, заложенная в XI в.

38

Перевод Нины Шульгиной.

39

Файруз (р. 1935) – популярная ливанская певица. Асмахан (1914–1944) – выдающаяся арабская певица и актриса сирийского происхождения.

40

Шариф (также шериф) – почетный титул у мусульман, передаваемый по мужской и женской линиям; изначально так именовались потомки пророка Мухаммеда, происходившие от его внука Хасана, в дальнейшем – все его потомки.

41

Сынок. (Прим. автора.)

42

Бриуаты – треугольные пирожки из тонкого теста, жаренные в масле; традиционные – сладкие, с миндальной начинкой, но часто готовят и закусочные – с сыром, зеленью, курицей, овощами.

43

Грин – округлая, самая ровная часть поля для гольфа с наиболее коротко выстриженной травой.

44

Свинг – удар в гольфе, бункер – песчаная ловушка на поле.

45

Мсиды – коранические школы в Марокко; как правило, это учебные классы при мечетях, где мальчики изучают Коран, арабский язык, иногда математику и другие предметы.

Content

Лейла Слимани
Страна других. Книга вторая
Смотрите, как мы танцуем

Действующие лица

Часть I

Часть II

Благодарности

Примечания