Карина Демина

Оплот добродетели

Идеальное фэнтези. Романы Карины Деминой

© К. Демина, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Глава 1

…Он прижал ее к могучей груди, и она ощутила, как зерцало его мужественности уперлось в живот. Колени ослабли. А сердце заныло, предвкушая грехопадение…

Элиза отложила планшетку и сдавленно поинтересовалась:

– Зерцало мужественности?

Она хрюкнула, с трудом сдерживая смех.

– Ну… – Лотта поерзала, прижимая пачку листов к груди. Печатать книгу смысла не было, но вот как-то с распечатанной ей было легче, что ли. – Как еще это назвать?

– А как оно называется?

– Неприлично.

– Ага… и дальше… ее рука мощно обхватила это самое зерцало… знаешь, дорогая, не все мужчины любят, когда кто-то обхватывает их зерцало. Тем более мощно.

– Думаешь, лучше написать, что трепетно?

Элиза плюхнулась на козетку и вытянула ноги, которые были, безусловно, хороши, хотя ее привычка выставлять эту красоту на всеобщее обозрение несколько смущала Лотту, как, впрочем, и чересчур уж вольные манеры кузины.

Та вытащила из сумочки портсигар, а из него мундштук и черную тонкую сигарету, которая гляделась весьма естественным продолжением этого мундштука.

– Дорогая, – щелкнул камень-зажигалка, породив тонкую нить огонька, – дай мне уложить это в голове. Ты хочешь написать неприличную сцену, используя исключительно приличные слова?

– Д-да, – Лотта вздохнула и отложила рукопись, которая была почти готова.

Ну как почти…

По мнению Лотты, рукопись была готова совершенно, но вот мистер Нигби, редактор, так не считал.

– И зачем тебе? – Элиза приподняла бровь. – По-моему, до этого времени ты прекрасно обходилась поцелуями. Ну, не то чтобы ты, но твои эти… прелестные девственницы.

Она фыркнула, выражая свое отношение к несчастным девственницам, которые упрямо хранили свое целомудрие, несмотря на происки роковых красавцев, чем, несомненно, весьма благотворно влияли на этих самых красавцев, заставляя их пересмотреть всю свою жизнь и осознать, что истинное счастье мужчины – именно в браке.

С девственницей.

Да.

А потом случалась свадьба, и полумрак супружеской спальни оставлял все неприличные фантазии на откуп благодарным читательницам.

Лотта снова вздохнула:

– Мой издатель считает, что продажи падают потому, что читательницы хотят… погорячее. Чтобы в книге было это.

– А то? – оживилась Элиза, которая аккурат к указанной части жизни никаких предрассудков не испытывала. Нет, замужем она побывала трижды и всякий раз счастливо, после чего, не особо чинясь, жила то с одним, то с другим мужчиной.

– И то тоже… но… я… я пыталась, однако, как видишь… – этот вздох получился особенно душераздирающим. И Элиза участливо покачала головой. – Не получается. Опыта не хватает. Я купила книги… особые… ну…

Лотта ощутила, как краснеют уши.

– Однако это техническая сторона. И я использовала, но все равно.

– Использовала? – глаза Элизы сверкнули. – И что именно?

– «Огонь страсти». «Наставления юной девы». И «Как разнообразить супружескую жизнь»… а еще «Тысяча и один способ сыграть на нефритовой флейте, или Как упрочить свое положение в гареме и стать любимой женой».

Нет, были еще книги. Тема плотских взаимоотношений оказалась вдруг весьма обширной и разнообразной, правда, крайне неприличной.

– М-да… – только и смогла произнести Элиза. – Будем считать, что ты у нас самая теоретически подкованная девственница в этой части Созвездия. Давай-ка свои бумаги, в этом и вправду что-то есть… ага, все давай… и вот то тоже.

Она листала несчастную рукопись, время от времени останавливаясь, чтобы хмыкнуть, фыркнуть, а один раз откровенно засмеялась. И это – проклятье! – было обидно. До слез в глазах обидно, хотя Лотта искренне и любила кузину, которая единственная, пожалуй, изо всех родственников не считала Лотту слегка ненормальной. А если и считала, то мнение свое держала при себе.

– Так, дорогая… – струйка дыма устремилась к потолку, а в гостиной запахло копчеными яблоками. – С этим давно следовало разобраться.

– С чем? – Лотта сгребла листы и прижала их к груди. Нет, копия романа у нее оставалась, и не одна, включая ту, что автоматически отправлялась в защищенное семейное облако, но… почему-то ей всегда было страшно, что с рукописью что-то да произойдет.

– С технической точки зрения, конечно, все довольно-таки бодро… признаю. – Элиза хихикнула и, не выдержав, засмеялась во все горло. – Но… зерцало мужественности… оплот добродетели… боже… – Элиза смеялась так заразительно, что Лотта и сама не удержалась.

О да, она чувствовала, что с этими сценами не все было ладно. Но ведь она старалась.

И лучше вряд ли получится.

– Извини, – Элиза икнула и зажала рот рукой. – Не хотела тебя обидеть. Но да, тебе нужно избавиться от этого…

Она махнула подбородком и весьма выразительно посмотрела на платье. На низ платья. Лотта одернула чересчур тонкие юбки.

– От панталон? – без особой надежды уточнила она.

– И от них тоже. Без этого, подозреваю, оплот твоей добродетели падет не скоро. Если вообще падет.

Лотта покраснела.

Она всегда краснела слишком легко, к огромному неудовольствию бабушки, полагавшей, что эта вот легкость есть явственное свидетельство простонародной крови, которая в силу отцовской безответственности примешалась к благородной крови рода Эрхард, окончательно испортив последнюю.

Еще ей не нравились веснушки.

И непослушные волосы Лотты, которые имели обыкновение виться, и ни щипцы, ни патентованные средства для выпрямления, ни даже родовые секреты рода Эрхард не могли справиться с этакой напастью. Бабушке даже предлагали просто полностью удалить волосяные луковицы, заменив их на те, из которых волосы вырастут правильные, тонкие, светлые и прямые, как у кузины. Но бабушка почему-то отказалась.

К счастью.

А вот с румянцем она совладала.

Каша на воде. Корсет. И плотно задернутые шторы вкупе с легкой жемчужной пудрой приблизили цвет лица Лотты к идеальному.

– Послушай, – Элиза стряхнула пепел в фарфоровую кружку с чаем и пересела на козетку. Она взяла руку Лотты в свою и заговорила тихо, спокойно. – Тебе уже двадцать пять. И если невинная девица в шестнадцать – это мило, в семнадцать, пожалуй, тоже мило, то в двадцать пять – чересчур.

– Я понимаю.

Плечи Лотты опустились.

Она и вправду понимала. И что бабушка, опасаясь получить очередного бастарда, которыми род Эрхард на свою беду обрастал весьма стремительно, несколько переборщила со строгостью воспитания Лотты. И что мир, где ценилась невинность, остался в прошлом. И что лучше бы там остаться и самой Лотте. Она и приготовилась.

Морально.

Даже кошку себе присмотрела, хотя кошек бабушка тоже не жаловала.

– Вздорной старухи уже пару лет как нет, а ты все тут, что принцесса в башне, – докуренная сигарета отправилась в чашку. – Я вообще не понимаю, зачем тебе эти романчики. Ты же законная наследница Эрхардов. Твое состояние…

Перевалило за триста миллиардов крон. Лотта знала. Ей ежедневно отправляли сводки, да и с управляющими, как и с директорами, она встречалась регулярно. Как ни странно, эти обязанности, доставшиеся Лотте в наследство вместе с родовым особняком, перстнем и графской короной с девятью топазами, нисколько не тяготили Лотту. Они были привычны, обычны и не вызывали ничего, кроме легкого раздражения, когда отрывали от дела действительно интересного.

– Ладно, высший свет тебе мало интересен…

Лотта кивнула.

– И замуж ты идти не хочешь.

Она вновь кивнула. Не хватало к нынешним обязанностям, которые порой требовали весьма пристального внимания, добавлять новые. Хотя брачные предложения секретарям поступали регулярно.

– Но почему ты просто не нашла себе любовника?

– Где? – обреченно поинтересовалась Лотта.

Она ведь не глупая.

И живая. И порой появлялись в душе… и в теле тоже томления престранного свойства, от которых не спасали ни прописанный бабушкой холодный душ, ни молитва, ни даже ночные пробежки вокруг поместья. К последним слуги давно уже привыкли.

– Не знаю. Прими любое приглашение. Приходят ведь пачками. Выгуляйся вечерок. Заодно присмотришься к кандидатурам.

– Я уже присматривалась, – Лотта поморщилась, вспомнив свой последний неудачный выход в свет.

И Элиза поняла:

– Да… неудачно вышло.

Бабушка не была совсем уж затворницей и балы посещала. Некоторые. И Лотту с собой иногда брала. Правда, ни беседовать с кем-то, ни тем паче танцевать с кем бы то ни было Лотте не позволялось. А в тот единственный раз, когда Лотта решилась принять приглашение в роли новой главы рода…

Возможно, строгое платье в пол было неудачной идеей.

И волосы не стоило зачесывать гладко, как и проводить радикальное отбеливание кожи. И вовсе следовало вести себя посмелее, а не скрываться в углу… но это еще не повод, чтобы обзывать ее Эрхардским Драконом.

Не дракон она. И не страшилище. И тот разговор… неприятно было слушать, как ее обсуждают, и весьма ядовито, но не скрывая при том интереса. К деньгам. Ведь что может быть проще, как отобрать состояние у глупышки, которая не знает, что платья в пол давно уже вышли из моды.

Какое отношение мода имеет к финансам, Лотта так и не поняла.

– Да и не хочу я… сама понимаешь, стоит слухам пойти, потом не отмоешься, – Лотта аккуратно выровняла рукопись. – В конце концов, обойдусь и без этого. Если понадобится, куплю себе типографию и буду издаваться.

– Но это будет не то, – сказала Элиза, озвучив собственные мысли Лотты. – Нет, ты права, с нашими бездельниками связываться не стоит. Кроме того, не думаю, что тебе и вправду нужен какой-нибудь золотой мальчик…

Она призадумалась.

И Лотта сидела тихо-тихо, не желая мешать кузине. Одновременно надеясь, и что той удастся решить проблему, и что решение это никоим образом не затронет привычный образ жизни Лотты.

– Есть! – Элиза вскочила, и коротенькая юбка ее задралась, обнажив кружевной край чулка. – Я поняла. Ты не можешь выйти как Шарлотта Доминика Луиза Аннабель Октавия Эрхард, но ты вполне можешь поехать как Лотта Харди!

– К-куда поехать?

– В круиз, – Элиза закружилась по комнате. – Давно следовало тебя отправить, а я все собой занималась. Прости меня, Лотти…

– За что?

– Да и всех нас… – она остановилась перед огромной вазой, доставшейся Лотте вместе с прочим имуществом. Ваза насчитывала по меньшей мере два с половиной тысячелетия жизни и стоила порядка двух миллионов имперских талеров, а застрахована была на сумму вдвое большую, хотя страховая и пыталась пересмотреть договор после смерти бабушки. Все почему-то вдруг решили, что Лотта слишком молода и ничего не понимает в управлении финансами.

Как будто не она с пятнадцати лет этими самыми финансами занималась.

– Нам было удобно. Состояние растет, проценты выплачиваются вовремя, – Элиза заглянула внутрь вазы, где наверняка было пыльно, поскольку дом требовал куда большего количества прислуги, но в последние годы посторонние люди бабушку раздражали, а сама Лотта так и не нашла в себе сил что-то да поменять. – Ты не читаешь нотаций, не требуешь хранить честь рода, не грозишься заблокировать кредитные карты. Тебе не нужно наносить ежемесячные визиты и тратить пару дней, чтобы соблюсти какие-то там замшелые правила. Ты устраивала всех. И устраиваешь. Скажу больше, если бы вдруг нашелся кто-то, за кого бы ты захотела выйти замуж, и матушка, и ее сестры, и братья, и все, кто имеет отношение к клану, нашли бы способ расстроить свадьбу. Но это категорически неправильно. Если ты сойдешь с ума от одиночества, никому не станет легче.

Лотта пожала плечами.

К одиночеству она привыкла. Если подумать, она всю свою сознательную жизнь была одна, разве что в тот короткий период времени, когда бабушка считала Лотту ребенком, ей полагалась няня. Затем няня сменилась гувернанткой, а после десяти лет и та исчезла, ибо истинная Эрхард не должна привыкать к роскоши. Лотта научилась справляться сама. И даже получала удовольствие от того, что никто-то больше не следит за правильностью осанки и не требует заучить наизусть тридцать две формы вежливого отказа…

– «Принцесса Аула», – Элиза крутанулась на каблуках. – Вот то, что тебе нужно. Роскошный лайнер. Путешествие, продолжительностью в месяц… месяца достаточно, чтобы ты кого-нибудь да нашла.

– На лайнере?

– Именно, – она вернулась и плюхнулась рядом. – Смотри, во-первых, тебя там точно не узнают… нет, если ты выйдешь без пудры и перестанешь мучить волосы, тебя и здесь не узнают. Но там – определенно. Твои портреты, те, что есть в «Родоводе», мягко говоря, далеки от реальности. Поэтому слухов можно не опасаться. Документы… ты ведь по матушке и есть Шарлотта Харди, верно?

Документы имелись. Их Лотта сделала, когда решилась-таки предложить издателю первую свою рукопись, крепко подозревая, что бабушка не одобрит, появись честное имя Эрхардов на обложке любовного романа, пусть этот роман и вышел весьма неплохим.

– Отлично. А родовые грамоты брать вовсе не обязательно. Клеймо пластырем заклеишь, если что. Да и вообще… Что еще? Гардероб подходящий я тебе подберу… а там смена обстановки, звезды, пляжи и прочая романтика. Только панталоны свои дома оставь.

Вот ведь.

И чем ей панталоны не угодили? Удобно же, особенно осенью, когда климат портится и даже защитные экраны не спасают от сквозняков. Но Лотта лишь кивнула. Почему бы и нет?

Конечно, Шарлотта Доминика Луиза Аннабель Октавия Эрхард должна помнить о приличиях и чести великого рода, а вот Лотта Харди может позволить себе небольшое приключение.

Исключительно в познавательных целях.

Глава 2

Одиннадцатый милостью всех Богов Диктатор Ах-Айора, Солнце Нации, Железный Всепобеждающий Полководец, Маршал Могучей Республики, Залог Освобождения Человечества, Блистательнейший Владыка, Прозревающий Пути Грядущего, и прочая, и прочая, изволил предаваться хандре. Он возлежал на подушках, полуприкрыв глаза и сцепив вялые пальцы на обнаженном животе. Над головой диктатора заливались соловьи. Декоративные пальмы раскидывали листья, укрывая от солнца. Где-то рядом журчал ручей, нить которого протянулась по поющим камням Эйго. А в огромной чаше декоративного пруда плавали рыбы.

Молча.

И за это диктатор был им премного благодарен, ибо возлюбленные одару, которым ныне было дозволено находиться подле, щебетали, напрочь заглушая и соловьев, и поющие камни, и друг друга.

– Да кому это интересно! – воскликнула благоухающая драгоценными маслами Заххара. И потянулась, прижалась к боку пышной грудью.

– Всем интересно, – слегка растягивая гласные, пропела смуглокожая Эрра. – Данечка, ты же слушаешь?

– Конечно, – солгал диктатор, не дав себе труда пошевелиться.

– Да вы его уморите своей болтовней, – одару Некко отличал воистину чудовищный рост, могучее телосложение и тихий, незлобивый нрав, который Данияр Седьмой ценил едва ли не больше, чем все прочие, тоже весьма впечатляющие достоинства. – Не видите, он отдохнуть прилег. А какой отдых, когда вы не замолкаете.

– И вправду, какой отдых… – пальчики Эрры скользнули по его груди.

А с другой стороны навстречу им потянулись теплые руки Заххары, и Данияр Седьмой вздохнул. Мысленно. Желания совершать очередной подвиг на шелковых простынях не было никакого.

Но попробуй не соверши.

Мигом слухи поползут по гарему. И главное, обидятся же. Потом поди-ка докажи, что настроения не было, что хандра и вообще жизнь кажется напрочь смысла лишенной, а не новая наложница тому виной. И плевать, что новых наложниц в гарем уже с полгода не брали. Со старыми бы разобраться…

И с бюджетом.

Залия потребовала опаловый гарнитур, а стало быть, придется и остальным что-то выделить. У Мухры опять кожа темнеет, и нужны белые глины с Иххар. А кроткая Мико, потупив глаза и заикаясь от страха, умоляет выделить ее отцу угодья по левую сторону Ниррхи. Дядюшке Ойеры, которую он принял, слабости поддавшись, нужна лицензия на поставку зеленых вин…

А ведь есть еще и другие.

– Что такое? – поинтересовалась Заххара, и в медовом голосе ее проскользнули нотки недовольства.

– Ничего, дорогая, – Данияр Седьмой приник к губам, от которых пахло розой и сандалом, и постарался проявить должную страсть.

Сад наполнился звуками, на которые поющие камни отзывались возмущенным дребезжанием. И на некоторое время хандра отступила.

Правда, на недолгое.

Чуть позже, уже не в саду, но на Совете, возлежа на подушках и разглядывая премудрых старцев, которые давно уже не были премудрыми, да и до старцев, говоря по правде, слегка не дотягивали, Данияр Седьмой слушал, как герольд зачитывает полное его титулование, и думал, до чего же все это надоело.

Гарем.

Совет.

Жизнь эта вялая. Вот отец его подавил два восстания и завоевал племена халдаев. Правда, непонятно зачем, ибо были они дики и бестолковы, а земли, ими заселенные, представляли собой голые камни. Там даже лишайник рос нехотя. Теперь приходилось ежемесячно отчислять полмиллиона кредитов на поддержку голодающих, помощь сиротам и сохранение культурного наследия.

Дед… тот южных ахейцев с большего вырезал, а оставшиеся переселились в центральные области, чтобы спустя годы заявлять о бесчинствах прошлого и требовать компенсаций. И попробуй откажи, мигом полетит по сети вой угнетенных. И ладно бы летел, пусть себе бы выли, но следом взвоют дипломаты.

Комиссии сунутся, выясняя, кто кого и когда угнетал…

Может, и вправду казнить? Хоть кого-нибудь – в поддержание славы предков. Мысль показалась вдруг живой и вполне здравой. Но Данияр вынужден был отказаться: не поймут. Современный мир требовал иной, политически открытой диктатуры, дружелюбной и понятной обывателю.

Так ему сказали.

Он поманил главу службы безопасности и поинтересовался:

– Что у нас там?..

– Где? – Миршар был человеком крепким, внушительным. Всем видом своим он демонстрировал, что власть прочна, а покой и здоровье великого диктатора находятся в надежных руках.

Это тоже утомляло.

– Везде, – со вздохом Данияр приподнялся с подушек. Подумалось, что давненько он не заглядывал на тренировочную площадку. И мышцы ослабли. И даже, стыдно сказать, наметилось мягкое брюшко.

– Мир и покой! – радостно отрапортовал Миршар. И поддержания образа ради ударил латным кулаком по груди. Грудь была благоразумно прикрыта доспехом, а потому звук вышел громким, заставив диктатора поморщиться.

– Везде мир и покой?

– Так точно!

– А заговоры? – Данияр брюшко погладил, было оно пока небольшим, весьма уютным с виду. И наложницам нравилось.

– Никак нет!

– Совсем нет?

Золоченые рога шлема Миршара переливались на солнце. Грозно топорщились шипы на наплечниках. И чеканный пустынный змей на кирасе застыл с раззявленной пастью, то ли грозясь кому, то ли просто зевая.

– Надо? – осторожно поинтересовался Миршар. – Организуем…

Правда, сказано это было без особой уверенности. И Данияр махнул рукой. Организовать – это не то, совсем не то… да еще и попробуй найди нормального организатора, чтобы не совсем идиот, но без инициативы. Все больше как-то наоборот попадаются, без мозгов, зато с инициативой.

Он указал на белую кошму и велел:

– Садись. Тоскливо мне, друг мой.

Миршар испустил тяжкий вздох. На кошму он присаживался осторожно, ибо традиционный доспех столь же традиционно и весил изрядно.

– Шлем хоть сними, – попросил диктатор.

– Сам знаешь, не положено… – Миршар принял фарфоровую чашку, которую поднес к лицу. Вытянув губы трубочкой, подул.

Попытался зачерпнуть горсть засахаренных орешков, но пиала треснула.

– Извини.

– Да ничего… Тоска.

– Понимаю.

– И бунтовать никого не тянет?

– Степняки и те попритихли. Растят верблюдов и медуз, продают, да и туристы опять же… Знают, что если бунт, турист не пойдет, – Миршар осторожно сделал глоток.

– А в городах?

– То же самое… вон в Исхалле новую гостиницу открыли. Набияр зовет на источники, двести миллионов в год принять готов, и очередь уже расписана…

– Может, хоть храмы…

– Молчат, – виновато развел руками Миршар. – После того, как ваш батюшка изволил вырезать весь клан Кровавой Луны, объявив себя потомком и единственным жрецом Богини…

Он замолчал, позволяя додумать остальное.

Стало тихо.

Благолепно.

Тошно.

И в последней надежде на чудо Данияр шепотом спросил:

– А братья мои?

– Даршар изволит путешествовать. Отправился на окраинные миры нести свет цивилизации. Фархар медициной занялся. Весьма вам благодарен, что приняли трон. Хороший врач, говорят, один из лучших в нашем рукаве.

Вот так… а ведь и у Данияра задатки имелись.

– Учхарр торговые дела ведет, но вы сами знаете.

Данияр знал.

Братец почти не вылезал из центральных миров, умудрившись и жениться по тамошнему нелепому обычаю, закрыв себе путь и к трону, и к нормальной жизни. Впрочем, торговое сальдо год от года становилось все более и более положительным, а брат – довольным. И, глядя на ухмыляющуюся его рожу, Данияр ощущал себя обманутым.

Он не виноват, что родился старшим.

И что матушка его, ревниво оберегая статус первой одару, не допускала и мысли, что сын не примет отцовский меч… Принял.

Порадовал.

А теперь-то что?

– И народ тоже? – Данияр откинулся на подушки.

Сегодня же он отправится на тренировочную площадку. Вечером. Или, на крайний случай, завтра утром… может, к обеду лучше? Или все-таки вечером? Вечером всяко прохладней. Или поединки устроить? Велеть, чтоб поставили лавки, наложницам понравится, они давно зрелищ требуют, пусть посмотрят, как Данияр всех побеждает.

И сразу стало тоскливо.

А ведь и вправду победит, ибо иначе невозможно. И отец его оттого перестал брать меч в руки, что не с кем его скрестить было. И сам Данияр…

– Народ счастливо ропщет под вашей стопой, – заявил Миршар, у которого вышло-таки справиться с чаем.

– Сам-то понял, что сказал?

– Правду. У нас ведь диктатура, – Миршар попытался прилечь, опираясь на локоть, но шипы пробили кошму, а следом и толстые перины. – Для поддержания имиджа народ обязан роптать. А уж как он там ропщет – это уже детали.

– Вот и что мне делать? – Данияр давно не чувствовал себя таким несчастным. – Может… соседей завоевать?

– Каких?

Оно и вправду. Мирок этот, предкам его казавшийся огромным, ныне всецело пребывал во власти Данияра. И это несказанно злило.

– Не знаю! Кадорра? До них всего-то два цикла по струне…

– Не-а, – Миршар покачал головой. – Своих звездолетов нет, а на переброску понадобится не одна сотня. Строить дорого. Брать в лизинг тоже прилично выйдет… на свой бюджет не потянем даже с нынешним профицитом. А кредиты на захватнические войны дают неохотно. Противоречит принципам содружества.

Он замолчал, позволяя Властителю дум и Сотрясателю неба смириться с мыслью, что сотрясать придется исключительно местное небо.

Вернув пустую чашку на блюдце, Миршар очень осторожно сказал:

– Ты бы это… к брату наведался, что ли? Он давно звал. Да и по центральным мирам прогулялся бы…

– Я бы и прогулялся, – Данияр скривился и сел, покосившись на человека, который был подле него с детства и давно уже доказал свою верность хотя бы тем, что искренне разделял тоску по иным, прошлым временам, когда и диктатура была кровавей, и народ неблагодарней. – Да только сам знаешь, второй год согласовать визит не могут… протоколы у них не сходятся. И финансирования не хватает.

– Так… – железные пальцы скребанули по железному же боку. – А ты не через протоколы. Ты инкогнито. Возьми с собой одару, имя другое…

Данияр подался вперед.

– Тут через пару недель «Принцесса Аула» прибывает. Приличный лайнер. У меня брат в прошлом году на круиз ходил. Очень ему понравилось. Потом они идут на Звенящие гейзеры Эххы, к водным полям Миртари…

Прикрыв глаза Данияр понял, что он почти счастлив.

– Заповедники Огры, где разводят драконов… там много чего. Если хочешь, скину программу.

– Скинь, – губы диктатора расплылись в улыбке.

Он наконец-то выберется из дворца.

Из золотого, мать его, дворца, признанного культурным наследием и восемнадцатым чудом света. И разве это не чудо?

– Бестолочь ты, – почти любя сказал Миршар. – Мог бы и сам подумать.

– Мог бы, – Данияр осторожно похлопал друга по колючему предплечью. – А давай я указ издам? Чтоб тебе эти железяки не таскать?

Сейчас ему неистово хотелось творить добро. Но Миршар покачал головой:

– Не стоит. Гвардия должна устрашать, а то туристы не поймут…

Глава 3

Тойтек Винарри осторожно подхватил белую мышь и поднял, поднес к самому лицу. Сквозь углепластиковое забрало было видно, как шевелятся полупрозрачные усы, подрагивают нос и уши. Хвост мыши скользнул по пальцам, и сама она извернулась, явно желая в эти пальцы вцепиться. И пусть сверхпрочный пластик защитного костюма был надежен, но Тойтек предпочел вернуть образец на место.

Проверил данные.

Дважды.

Дал разрешение на копирование. И вернулся к клеткам, что занимали всю дальнюю стену лаборатории. В них место нашлось не только мышам и крысам.

Змеи.

Ящерицы. Пара крупных варанов, что дремали под искусственным солнцем. Собаки мелких пород и даже человекообразные обезьяны, которые встретили Тойтека радостным уханьем.

Все выглядели здоровыми.

И это значило… многое значило.

– Привет, друг, – он протянул пальцы сквозь решетку, и их тут же коснулись другие, темные и сухие, принадлежащие массивному самцу гориллы. – Как ты? Хорошо? Повернись боком.

Горилла наклонила голову и заворчала.

– Лезть не стану, честное слово. Мне нужно удостовериться…

Нет, Тойтек был далек от мысли, что существа эти и вправду разумны, во всяком случае в той мере, которая позволила бы равнять их с человеком. Но Бугай повернулся. И руку приподнял, позволив убедиться, что раны заживают. На темной плоти все еще виднелись язвы, но раны определенно затягивались, а по краям некоторых появилась седоватая, но вполне настоящая шерсть.

Вакцина работала.

И это наполняло душу не просто радостью, но и гордостью. И, оказавшись в бункерной зоне, Тойтек позволил себе рассмеяться. Наверное, со стороны это выглядело глупо, но он поднял руку и помахал в камеру, зная, что Эрика смутится.

Она до сих пор стеснялась смотреть на него, обнаженного. И сейчас наверняка отвернулась, пусть бы и голое тело окутали клубы дезинфицирующего раствора.

Тойтек закрыл глаза.

Раствор оседал на коже крупными каплями, которые собирались в ручейки, а ручейки соединялись в реки, и они сползали по позвоночнику, по животу, по ногам. Таймер отсчитывал оставшиеся секунды.

Дверь в чистую зону открылась с мягким шипением. Всхлипнули поглотители, всасывая остатки дезинфектанта. Еще немного, и они нейтрализуются в сверхгорячих печах, не оставив вирусу чумы ни малейшего шанса.

Эрика ждала в душе.

Обнаженная. Страстная. Запретная.

– Значит, – она прильнула мокрым телом к его мокрому же телу. – Можно сказать, что у тебя получилось?

– У нас, – Тойтек поцеловал женщину, которая, в отличие от прочих, оказалась достаточно умна, чтобы знать свое место. И это позволяло ему быть великодушным. – У нас получилось…

– И когда ты… доложишь?

– На Кайненской конференции, – он развернул Эрику спиной, и та спешно оперлась на вытянутые руки. Подумалось, что камеры все записывают, но начальник охраны – человек в высшей степени разумный и не вмешивается в дела, его не касающиеся. А отношения Тойтека с лаборанткой, одновременно выполняющей функции секретаря, его совершенно точно не касались.

Эрика была хороша.

– Так до нее еще почти полгода, – с некоторым разочарованием протянула она, послушно выгибаясь. На смуглой коже блестела влага, сквозь которую проступал узор сложной татуировки. Пожалуй, она единственная раздражала Тойтека.

Он не любил модификаций тела. Пусть и столь безобидных.

– Будет время перепроверить результат, – он провел пальцем по ее позвоночнику. – И подготовить доклад.

Эрика мотнула головой.

Упрямая.

Нетерпеливая. Но ей хватало ума скрывать и то и другое, что довольно-таки выгодно выделяло ее среди прочих женщин. Тойтек даже начал подумывать о регистрации отношений. И не столько из-за любви – в любовь он не верил категорически, полагая ее следствием гормонального выброса и эндорфиновой атаки, рожденной инстинктивным желанием особей размножаться.

Но…

Аккуратна. Исполнительна. Напрочь лишена типичных женских капризов. Умеет сдерживать обиды и направлять злость в созидательное русло. И пусть в лабораторию она явилась соискателем, но безропотно – в отличие от предшественницы – приняла новую, Тойтеком установленную роль.

Соискатели ему не были нужны. А вот хороший секретарь требовался. И Тойтек уже успел убедиться, что найти его не так-то и просто.

Скинув напряжение, он отпустил Эрику. Велел только:

– Кофе приготовь.

Говорить с ней о докладе Тойтек не собирался. Заявка была давно подана, но хорошо бы вместе с ней представить варианты действующей вакцины, и не в том, полурабочем виде, на который идет лишь частичный отклик.

Он поднялся на верхние этажи.

Постоял немного, любуясь ледяной пустыней, что простиралась вокруг исследовательской лаборатории. По темному бархатному небу плыли два светила, норовя догнать друг друга. И подумалось, что матери бы понравилось.

Определенно.

Она всегда отличалась воистину женской разрушительной эмоциональностью, которая изрядно попортила Тойтеку крови.

Но вот небо.

Звезды яркие.

И полоса заката вдалеке. Будто льды объяты пламенем. Он мотнул головой, отгоняя наваждение – не хватало еще тратить время на всякую ерунду, и бодро зашагал к лифтовой шахте.

Кофе Эрика приготовила.

И пару свежих круассанов с абрикосовым джемом. А главное, сама удалилась, оставив Тойтека в блаженном одиночестве. Идеальная женщина.

Определенно.

Он прикрыл глаза. И сам не заметил, как провалился в вязкий сон, где бежал то ли куда-то, то ли от кого-то, главное, что бегать во сне получалось плохо, хотя Тойтек старался. Потом почему-то привиделась матушка в алом похоронном саване. По лицу ее расползались до боли знакомые пятна, а стало быть, чума перешла во вторую стадию и спасти матушку было невозможно.

Она смотрела на Тойтека и скорбно поджимала губы.

Разочаровал.

Снова.

Он вывалился из сна задыхаясь, не способный произнести ни слова, как не способный и пошевелиться. Кажется, он упал.

Точно упал.

И лежал на боку, глядя на гладкую металлическую трубу. Тойтек не сразу сообразил, что эта труба – ножка стула. Он хотел было сесть, но тело отказалось подчиняться. Проклятье, да он и пальцем пошевелить был не способен.

Неужели…

Отца тоже парализовало вот так, неожиданно. Лег спать – и все, следующие два месяца провел растением.

Нет.

С ним такого не произойдет.

Тойтек, в отличие от отца, тщательно следил за здоровьем. Дважды в год полное сканирование проводил, и вот…

Мизинец дернулся.

– Надо же, – раздался до боли знакомый голос, и блестящая штанга стула откатилась в сторону. Совершенно бесшумно. Сколько он искал такое кресло, чтобы удобное и не скрипело при каждом движении? А Эрика вот нашла.

Эрика…

Он хотел произнести ее имя, но губы лишь приоткрылись, а из горла донеслось сипение.

– А ты крепче, чем я думала, – она присела, и теперь, помимо ярко-алых туфель на умопомрачительных каблуках, Тойтек видел и аккуратные коленки, и тонкие пальцы, в которых мелькал до боли знакомый инфонакопитель.

В форме шара.

Ярко-голубого драгоценного шара.

Его подарок. Эрике нужно было где-то хранить отчеты.

Она наклонилась и нежно провела пальцами по лицу Тойтека.

– Если бы ты знал, дорогой, насколько ты меня достал, – произнесла она мягко, и от мурлычущего этого голоса по спине побежали мурашки.

Не от голоса.

Действие зелья, что бы она ни использовала, ослабевает. И хорошо. Тойтек пока не понимал, что происходит, но заставил себя лежать.

– Твой снобизм, твое презрение ко всем, кто не настолько умен… а уж твое отношение к женщинам, твоя уверенность, что мы созданы исключительно для удобства вот таких вот уродов… что способны лишь варить кофе и писать отчеты… что ж, кофе я варить умею. Правда?

Он захрипел.

– Не старайся. Это паучий яд из Алеххаро. Весьма надежное средство. И паралич, им вызываемый, вполне похож на естественный. Никто не удивится, зная, что произошло с твоим отцом.

Тойтек закрыл глаза.

Сколько она впрыснула? И чей яд взяла? Если большой оранжевой скопы, то шансов и вправду нет. Он разрушает двигательные нейроны, приводя к полному параличу при сохранении основных жизненных функций. А вот если малая… или даже эсхала… эсхалы куда как менее ядовиты… но так бы Эрика рисковать не стала… значит, скопа… в лаборатории имеются образцы…

– Конечно, все будут опечалены. Твою работу ждут с таким нетерпением…

Она ущипнула Тойтека за щеку.

– Само собой, записи станут разбирать и увидят, что ты не слишком-то продвинулся.

Тварь!

А ведь он даже почти решил на ней жениться! И совершенно детская обида затопила сознание Тойтека. Как она могла… как…

– Некоторые твои теории посчитают любопытными, но мы-то знаем, что они будут тупиковыми.

Она наклонилась ниже.

– Мы знаем, где искать… мы… ты и я… – она помотала перед носом накопителем. – И мой народ, который из-за подобных тебе, вынужден пропадать в безвестности, довольствуясь той жалкой ролью, что ему отвели имперские свиньи…

Тойтек закрыл глаза.

Вот только фанатички ему не хватало. А ведь казалась такой милой… и молчаливой, что он в свое время счел достоинством, ибо женские разговоры его немало угнетали своей пустотой и бессмысленностью.

– Но теперь… теперь вы все будете вынуждены считаться с Раххом!

Ее проверяли.

Определенно.

Должны были… и Рахх… крохотный мирок на задворках Созвездия, известный лишь тем, что там постоянно бурлили какие-то местные революции, а власть менялась столь стремительно, что никто и не пытался уследить за тем, кто там ныне стоит во главе.

Что еще?

Ни полезных ископаемых. Условия… средние. Для туристов интересного тоже мало. Доходы низкие, живет Рахх в основном за счет дотаций… уровень образования…

– Не смотри так. Моя мать была родом из Рахха. Ей пришлось покинуть родину, исполняя свой долг, – Эрика поднялась, и Тойтеку вновь открылся удивительный вид на ее ноги.

Черные чулки обтягивали их, подчеркивая красоту.

– Она научила меня и сестер, – каблуки зацокали по полу, и каждый звук вбивался в черепную коробку. – Она подсказала, что делать, как понравиться тебе, такому закрытому, такому перспективному, но параноидально осторожному… ты не терпел никого рядом… никого, кто бы мог сравниться с тобой по интеллекту, как не терпел и глупцов. Ты вел свою работу, и никто, даже те, кто оплачивает твои счета, не знал, над чем и вправду ты работаешь. Самый талантливый ученый во всем Созвездии миров…

Она обошла Тойтека, и острый нос туфли впечатался меж ребрами.

– Самый большой зануда и сноб, да… но ничего, теперь я могу вернуться домой… с победой. Не пройдет и полгода, как все заговорят о нас, как вынуждены будут считаться… как…

Что-то зазвенело…

– Как думаешь, если вдруг в центральных мирах вспыхнет небольшая эпидемия чумы, защита от которой есть только у нас, это поможет всем относиться к Рахху серьезней?

Ненормальная.

И ведь говорит на полном серьезе. А самое поганое, что у нее вполне может получиться… нет, Тойтек не был параноиком, разве что самую малость, но имелся в прошлом весьма неприятный опыт, когда старший коллега присвоил себе его идею. С тех пор Тойтек избегал коллег.

Да и вообще предпочитал помалкивать.

Вспыхнуло галоокно монитора. Защелкала клавиатура.

Пароль…

Она знает.

Она достаточно долго была рядом, чтобы изучить Тойтека. И снять все его пароли. Информация скопирована давно, а вот сейчас Эрика просто убирает лишнее. Она неплохо разбирается в технике. И теперь сполна реализует свои таланты.

А Тойтек… Тойтек всецело сосредоточился на мизинце, который получилось согнуть и разогнуть. И стало быть, надежда имелась.

…Позапрошлый год.

Работа с ядами. Заказ на сыворотку, которая получилась пусть вовсе не столь хороша, как ему представлялось, но Тойтек все одно протестировал на себе с малой дозой яда. Помнится, несколько дней он чувствовал себя преотвратительно, хотя куда менее отвратительно, чем сейчас.

Мог ли возникнуть иммунный отпечаток?

А теперь и ответ?

Дышать надо. Спокойно и глубоко, наполняя кровь кислородом. Кислород ускорит метаболизм, а с ним произойдет и скорейшее выведение яда.

– Злишься? – закончив с компьютером, Эрика опустилась на колени. – Не злись. Постарайся меня понять. Я ненавижу таких вот ублюдков, как ты. Вы появляетесь на свет на всем готовом. Вы не знаете ни голода, ни неудач. Вас берегут. Учат. Холят и лелеют. А вы, свято уверенные, что именно так и должно, презираете всех, кому не столь повезло.

Эрика наклонилась и поцеловала его в щеку.

– Прощай. Не могу сказать, что буду скучать. Ученый из тебя и вправду вышел неплохой, а вот как любовник ты довольно посредствен.

Это было по-настоящему обидно.

– Если думаешь, что лгу, то зачем мне…

Она поднялась.

– А что до остального, то… ты меня сегодня уволил. Скорее всего, очередная неудача расстроила, вот и сорвался на бедной девушке. Все знают, насколько поганый у тебя характер, да…

Эрика всхлипнула и по щекам ее побежали слезы.

– Никто не удивится, что я прямо сейчас отправлюсь в порт. А ты постарайся выжить. И живи долго… долго-долго-долго…

Она помахала ручкой и дверь прикрыла. И наверняка вывела табличку с просьбой не беспокоить. А стало быть, найдут его завтра к утру… в лучшем случае к утру… он ведь порой запирался на сутки-двое… твою ж мать.

От злости мизинец дернулся, а с ним и большой палец будто судорогой свело.

Вот так.

Надо сосредоточиться.

Дышать.

Считать. И надеяться, что поможет. В груди заломило, но Тойтек не позволил себе поддаться панике. К демонам дальних миров! Если он не справится, если… лучше и вправду сдохнуть.

А чума?

Откуда она клоны возьмет? Хотя образцы в лаборатории тоже имелись. Но их Эрика не тронет. По протоколу после любого происшествия служба безопасности обязана проверку провести. И отсутствие обнаружат…

Или нет?

Служба безопасности – еще те идиоты. И сличают они обычно количество пробирок с заявленным. А уж проверять, что там внутри, смелых нет, и стало быть, все хуже, много хуже…

Да и пробирки трогать необязательно. Она кормила животных в виварии. Такая милая, исполнительная Эрика… удобная…

Твою ж…

Если сковырнуть пустулу… или взять образцы гноя, перенести на клеточную среду… даже не тайно… посев тоже делала она, и за инкубацией следила… вела протоколы… да она могла создать не одну сотню проб.

И руку заодно набила.

От ярости Тойтек зарычал. И ладонь дернулась…

Его нашли к полудню следующего дня. Изнуренного жаждой, полного ненависти к себе и окружающему миру и, что куда хуже, обделавшегося. Зато почти удалось восстановить контроль над пальцами левой руки.

Глава 4

Неделю спустя

– Прогресс, несомненно, налицо, – пухлый целитель убрал руки, и Тойтек снова задышал свободно.

Проклятье! Сила, которую вливали в его тело исключительно из благих намерений, изрядно замедляла процесс регенерации, хотя исключительно теоретически должно бы быть наоборот.

– И это дает основания предположить, что шансы есть.

Конечно, есть.

И неплохие.

Тойтек мог пошевелить пальцами на левой ноге. К кожным покровам возвращалась чувствительность, хотя и ненадолго. А тело время от времени сминали судороги.

– Увы, мы здесь бессильны.

Если бы Тойтек мог, он бы живо подтвердил, но пока все, что у него выходило, – это вращать глазами. Притом что судорога время от времени и лицо сминала, получалось весьма… жутко.

– Ему нужна реабилитация. Отдых, – целитель сцепил пальцы на округлом животе. – Я бы рекомендовал отправить его в путешествие. Новые виды, новые впечатления… это весьма благотворно сказывается на разуме.

Разум.

Да все в порядке с его, Тойтека, разумом. Тело вот подвело, а разум четко осознавал, что его, самого молодого и, по мнению «Сайнс», самого талантливого ученого во всем созвездии, да практически гения, поимели.

– И что нам делать? – Мэйсон, директор «Фармтека», нахмурился. Он разглядывал Тойтека, не скрывая своего сомнения, явно прикидывая, стоит ли и дальше вкладываться в человека, ныне представлявшего собой условно структурированную биомассу.

– Отправьте его на отдых. Не знаю, на курорт какой-нибудь… – целитель ущипнул себя за ухо. – Вот, к слову, скоро «Принцесса Аула» начнет свой ежегодный вояж. Полтора месяца в спокойной и расслабляющей обстановке. Несколько климатических зон повышенной комфортности. Отличная команда целителей. Физиотерапевты…

– Физиотерапевты – это хорошо…

Мэйсон отпустил целителя взмахом руки и, когда тот ушел, развернул к себе инвалидное кресло.

– И что же у нас произошло на самом деле? – тихо поинтересовался он. Правда, ответом стало то ли мычание, то ли клекот. – Давай так. Один раз моргнешь – это «нет», два – «да». Понятно?

Тойтек поспешно моргнул дважды.

Странно, что до сих пор никто не додумался хотя бы до столь элементарного способа общения.

– Тебя ведь не просто так парализовало?

Тойтек вновь моргнул.

– Отлично. Мне скинули то, что было на компе. И вот что удивляет, эти результаты я видел два года назад. И в них нет ничего общего с прошлым твоим отчетом. Это связано с твоим состоянием?

Тойтек с трудом сдержал вздох облегчения.

– Если тебе интересно, то виварий пришлось зачистить. Животные оказались заражены. Новая, весьма агрессивная форма чумы, – Мэйсон устроился на краю стола. Он сел, сгорбился, и серый его пиджак натянулся, обрисовывая нескладную фигуру, пожалуй, одного из самых влиятельных людей в Созвездии. – Данные тебе предоставят… Девчонка, верно?

Тойтек испытал преогромное желание сделать вид, что вопроса не понимает. Но все-таки моргнул. Дважды. Жаль, что он не способен пока на большее.

– Ясно. Начальник охраны погиб… несчастный случай. А вот подчиненные болтают, что в последнее время он сильно нервничал.

Тойтек закрыл глаза.

– А вот его жена и дочь исчезли. Оказывается, его супруга родом с Рахха… мерзкий мирок.

Тойтек согласился.

– Они, стало быть… Вакцина готова?

Прототип. И эффективность у него довольно низкая, хотя последняя серия показала совсем иной результат… и его стоило бы повторить.

– Хорошо… просто отлично. Сделаем вот что… ты для них опасен. Дадим анонс, что твоя болезнь вовсе не так и страшна. И что ты вот-вот вернешься к полноценной жизни.

Неплохо бы, но Тойтек был в достаточной мере скептиком, чтобы отдавать себе отчет: к прежней жизни он не вернется никогда. И ему повезет, если удастся просто сохранить контроль над телом.

– Отправим тебя… что там рекомендовали? «Принцесса Аула»? Неплохо… сам отдыхал, и тебе понравится. Дадим в сопровождение сиделку…

Только не очередную женщину!

– Не нервничай, есть у меня кандидатура, хороший парень, хотя и замкнутый довольно. Но ты болтливых, помнится, не жалуешь, так что сойдетесь. Что еще?

Мэйсон уставился, будто и вправду ждал, что Тойтек сумеет ответить. Тот моргнул дважды. Потом один раз. И снова дважды…

– Думаешь, рискнут устроить эпидемию, чтобы заявить о лекарстве? Вполне с них станется. Еще те безумцы, которых давно следовало бы приструнить. А целителям я скажу, чтобы не лезли… видел, что энергограммы после сеансов падают. Только, дружок, ты уж постарайся… не сдохнуть.

Постарается.

Еще как постарается.

Одно дело, если Рахх решит провести свои исследования. Они весьма удивятся результату. Но они в достаточной мере безумны, чтобы рискнуть без повтора. И тогда… тогда миру придется туго.

Почему-то Тойтек чувствовал себя виноватым.

Самую малость.

Две недели прошло.

Две недели, если разобраться, это много. Успели упасть акции металлоперерабатывающего концерна после слухов о том, что добыча астероидов в полосе Малого Тесея происходит без соответствующей лицензии, и поднялись бумаги трех фармкомпаний, увеличив квартальную прибыль на несколько миллионов крон. Впрочем, акции завода Лотта продавать запретила, приказав, наоборот, скупить все, которые появятся в свободном доступе. Слухи были лишь слухами, а судя по отчетам геологоразведки в поясе можно было встретить весьма интересные редкоземельные металлы.

Лотта одобрила покупку нескольких малых предприятий.

Вложилась в постройку курорта в поясе Милонеги, равно как и фабрики по добыче сжиженного газа на спутнике Айохи. Но это все были дела обыкновенные, ничем особо не примечательные. И даже тот факт, что издатель, пусть и не сразу, но все же принял последнюю рукопись даже без откровенных сцен, не доставил Лотте обычного удовольствия.

Ныне все ее мысли занимало грядущее путешествие.

Наверное, останься она одна, она бы передумала. Это ведь совершенно неразумно – покидать собственный уютный особняк, чтобы найти мужчину, чтобы тот… дальше мысли замирали, поскольку в голове раздавался скрипучий бабушкин голос:

– Юная леди не должна думать о таком.

А не думать не получалось, и Элиза, словно чувствовавшая все эти сомнения, практически поселилась в особняке.

– Я сказала матушке, что ты переживаешь. И попросила меня составить компанию. В общем, для всех ты отправляешься в «Туманные дали».

– Может, мне и вправду туда отправиться?

Курорт был из дорогих, доступный далеко не всем и отнюдь не только в силу просто-таки неприличной стоимости. В «Туманных далях» собиралась исключительно приличная публика.

– И сдохнуть от тоски? – фыркнула Элиза. – Я там в прошлом году была, маман сопровождая. Так дни считала, когда свалим. Все до того чинно и благородно… в общем, ты даже не заметишь, что обстановку сменила. Нет, дорогая, тебе нужна встряска.

И новый гардероб.

Платья. И платьица. Неприлично облегающие брюки, в которых Лотта полчаса стояла на пороге собственной комнаты, не решаясь этот самый порог переступить. Летящие туники.

Кружевные жакеты.

Шляпы.

Шляпки. И совершенно чудовищного вида чулки в сетку. С бабочками.

Элиза решительно отправила в мусор весь запас миткайской жемчужной пудры, следом туда же полетели щипцы для волос, патентованный распрямитель, который позволял хоть как-то справляться с упрямыми кудряшками, и панталоны.

Все панталоны, которые удалось обнаружить в доме. Даже бабушкины, ручной работы, расшитые скатным жемчугом.

– Ужас, – Элоиза растянула панталоны на кровати. – Тихий.

– Произведение искусства. Между прочим, народное творчество…

По паучьему шелку из Эхларра расползались серебряные цветы, и уже их лепестки украшали мелкие жемчужинки.

Элиза подняла панталоны двумя пальцами.

– Обошлись в пятьдесят тысяч. Сейчас примерная стоимость, если верить оценке, около семидесяти. Застрахованы, – предупредила Лотта на всякий случай. И панталоны вернулись под стекло.

– Этот дом меня ужасает, – призналась Элиза, активировав защитный полог на витрине. – Здесь куда ни плюнь, в произведение искусства попадешь запредельной стоимости. Но ничего. Я сделаю из тебя человека.

И сделала.

То есть Лотта, несомненно, осталась человеком, но вот…

Она стояла в огромном зале, пытаясь справиться и с ужасом, и с восторгом, и с желанием немедля вернуться в авто. Путешествие? Да чем Лотта вообще думала, соглашаясь на эту авантюру. Всех богов ради, она должна, просто-таки обязана вернуться домой.

Немедленно.

Но Элиза схватила ее за руку и потянула:

– Идем, не хватало еще на регистрацию опоздать… так, багаж доставят, я прослежу. Карточки взяла?

– Взяла…

Лотта зачарованно повела головой вслед огромному экзальцу, что медленно шествовал по залу. Колоннообразные ноги защитного его костюма мягко касались каменного пола, покачивался экзопанцирь, защищающий тело и поддерживающий комфортное давление. За ним цепочкой выстроились особи поменьше.

Самки.

Экзальцы и вправду настолько далеко ушли по пути генной модификации организма, что называть их людьми язык не поворачивался.

– Не зевай, потеряешься… – Элиза дернула ее за руку. – Что? А, еще насмотришься. Теперь послушай меня, Лотта. Если вдруг что-то пойдет не так… что угодно. Не знаю, деньги там закончатся. Или домой вернуться захочешь. Поймешь, что все не по тебе. Достаточно будет просто показать клеймо.

– Знаю.

За деньги Лотта волновалась меньше всего. Даже если иссякнут обычные счета, куда перечисляли гонорары, то доступ к семейному состоянию у нее останется.

– Все-таки я волнуюсь, – Элиза обняла ее и прижала к себе. От кузины пахло дымом и духами, а еще чем-то сладким, будоражащим. – Может, стоило с тобой полететь?

Лотта покачала головой.

Конечно, искушение позвать Элизу было огромным. Но… где она, там репортеры, а репортеры Лотте были совершенно не нужны.

– Ладно… чего это я… ты же не маленькая уже.

Не маленькая…

Слева пронеслась стайка юрких виррхассцев, оставив за собой ароматный след. Впрочем, тотчас активировались встроенные вытяжки, и след растаял, как и пыльца симбионта-лишайника, который давно и прочно сроднился с кожей, окрашивая ту во все цвета радуги.

А ведь редкость изрядная.

Интересно, ее как-то извлекают из фильтров? Или просто утилизируют вместе с обычной пылью и прочим мусором?

– Итак, третья палуба. Полулюкс, полный пансион. Две недели до Жемчужного берега, две недели там и обратно столько же…

Лотта кивнула.

Программу круиза она разве что наизусть не заучила. И не только ее. Пока кузина создавала гардероб, подходящий успешной писательнице, Лотта приобрела контрольный пакет акций «Принцессы Аула», а с ним и чертежи лайнера, просто так, для душевного спокойствия.

Изучила личные дела экипажа.

Прошлась по персоналу, а заодно уж обзавелась полным списком пассажиров. На всякий случай. В конце концов, любое безумие должно быть хорошо продуманным.

– Все, дорогая, – Элиза расцеловала ее в обе щеки и даже притворно всхлипнула. – Удачи тебе… хорошо провести время.

Она отступила и тут же, словно спохватившись, наклонилась и шепнула на ухо:

– Будешь смотреть новости, не удивляйся. Это я несколько… подстраховалась.

– Что?

Лотта терпеть не могла, когда кто-то из родственников начинал проявлять инициативу. Как правило, оная выливалась в некую сумму, которая уходила из фонда, специально созданного, чтобы оплачивать последствия болезней, эпидемий и таких вот инициатив.

– Ничего, дорогая, – Элиза отступила и взмахнула платочком. – Отдыхай и ни о чем не думай!

Проклятье.

Теперь Лотта точно будет думать о том, во что кузина вляпалась.

– Добрый день, – девушка за стойкой широко улыбнулась, продемонстрировав парочку искусственных клыков. В правом сверкнул алый камешек. Россыпь таких же украшала щеку девушки, впрочем, мгновение – и камни изменили цвет на темно-зеленый.

Не камни.

Симбионты с Ал-Аххша. Последний писк моды, если верить «Сплетнику».

Лотта не верила, но с трудом отвела взгляд от колоний протозоев, что медленно перемещались по щеке девушки.

– Д-добрый, – она протянула ладонь и коснулась монитора. И тот отозвался радостной золотой вспышкой. Улыбка девушки стала еще шире, а симбионты засверкали золотыми искрами.

Странно это смотрелось.

Определенно.

– Наша компания счастлива приветствовать вас! – радостно воскликнула девушка. – Мы надеемся, что грядущее путешествие вам запомнится…

– Не сомневаюсь, – мрачно сказала Лотта и поправила лямку махонького рюкзачка, который выбирала Элиза, как и тунику из паучьего шелка, и просторные шаровары, и босоножки на плоской подошве. Нет, получилось интересно и… непривычно.

Настолько непривычно, что Лотте приходилось делать над собой усилие, чтобы не одергивать подол этой самой туники.

Еще не поздно вернуться.

Всего-то и надо – отступить, вызвать такси и дать адрес.

– Ваш багаж… – девушка взмахнула над экраном. – Уже доставлен. Если у вас имеются какие-либо пожелания относительно рациона…

– Нет.

– Или непереносимость продуктов…

– Нет.

– Или…

– Нет, – рявкнула Лотта.

Надо возвращаться.

Немедленно. Но если она вернется, то никогда в жизни не рискнет выйти за пределы дома. И Лотта, мотнув головой, сказала:

– Можно мне на корабль?

– Конечно! Наша компания желает вам…

Глава 5

Данияр Седьмой, не стесняясь собственного любопытства – в конце концов, здесь он не диктатор Ах-Айора, а всего-навсего скромный мультимиллионер, – крутил головой, спеша разглядеть и ксеноморфов в удивительном их многообразии, и холодную глянцевую обстановку перевалочной базы, и вообще все, включая генно-модифицированные плющи, что затянули стену до самой крыши. Листья их, окрашенные во все оттенки лилового, складывались удивительным узором, который отражался на зеркальных плитах пола.

Вокруг царила суета.

Люди.

И почти люди, тела которых были изменены, пожалуй, куда больше, чем несчастный плющ. Совсем даже не люди. Големы-носильщики, чьи многосуставчатые конечности двигались столь быстро, что разглядеть их было сложно, и казалось, что длинные змееобразные тела, груженные багажом, просто плывут над полом. И в нем же отражаются. С куполообразного потолка свисали тяжелые шары светильников, облюбованные каадским диким мхом. И сонмы светящейся мошкары кружили вокруг него, поглощая заодно избыточный углеводород.

В углах застыли следящие камеры.

Беззвучно парили дроны, отслеживая движение по секторам.

Странно.

И много всего. И…

– Данияр Архведович? – уточнила девица, лицо которой покрывала сине-зеленая мелкая чешуя. – Наша компания…

Одару за спиной зашептались, обсуждая то ли чешую, то ли обтягивающий, чересчур уж откровенный наряд девицы, заставивший Данияра вспомнить, что и вне гарема есть жизнь.

Жизнь что-то говорила хорошо поставленным голосом и даже улыбалась.

И это было… хорошо.

Просто отлично.

И Данияр Седьмой улыбнулся девице, а та улыбнулась в ответ, продемонстрировав одинаково ровные и острые зубы. А потом, слегка подавшись вперед, шепотом поинтересовалась:

– Скажите, а вы тоже любите сырую плоть?

– Не очень, – Данияр на всякий случай сделал шаг назад. – Я… как-то… жареную предпочитаю.

Девица кивнула.

И указала на дорожку, что вспыхнула на зеркальных плитах:

– Наша компания желает вам приятного полета…

Кресло на силовой подушке было самым современным и дорогим. Самым современным и самым дорогим. Оно двигалось мягко и бесшумно, а толстый слой псевдомха, покрывавший его изнутри, время от времени изменял плотность, вынуждая неподвижное тело принимать другую позу. Сугубо теоретически это заставляло парализованные мышцы хоть как-то работать, препятствовало возникновению застоев крови и вообще давало немалую пользу, если верить рекламным проспектам, но практически Тойтек готов был выть от распиравшей его злости.

Только-только привыкнешь, приноровишься к тому, что тебя размазало в глубинах этого самого кресла, расслабишься и задремлешь, а тут раз – и мхи зашевелятся, потекут, заставляя проваливаться еще глубже. В какой-то момент возникло даже подловатое ощущение, что мхи из питательной подложки переползут на тело, которое куда более питательно и привычно с точки зрения глобальной экологии, но Тойтек подавил приступ иррациональной паники.

В конце концов, кресло испытывали.

И ни один инвалид не пострадал.

– Все хорошо? – мрачно поинтересовался его сопровождающий. Огромный детина без малейшего следа интеллекта на смуглой физиономии, которую и лицом-то назвать язык не поворачивался.

Тойтек дважды моргнул.

В порядке.

В относительном. Он уже свободно шевелит пальцами левой и правой ноги, способен сжать оба мизинца на руках, и даже большие пальцы стали подергиваться, намекая, что когда-нибудь, возможно, Тойтек снова возьмет в руки если не пластиковое перо, то хотя бы чашку.

С кофе.

С запрещенным, мать его, кофе, который ему позволялось только нюхать.

– Хорошо, – детина толкнул кресло, и оно мягко двинулось вперед. Сам он держался в тени, как и обещано, не докучая разговорами.

И это тоже злило.

Впрочем, Тойтек отдавал себе отчет, что злость, им испытываемая, столь же иррациональна и, хуже того, нефункциональна, как и страх перед креслом. Эмоции, с которыми он успешно сражался всю жизнь, гордясь своим контролем, вдруг взяли и вырвались из-под этого контроля.

– Доброго дня… – и лучащееся искусственным счастьем личико регистраторши заставило покрепче стиснуть зубы. Мысленно.

Девушка была раздражающе хороша…

И напоминала Эрику. Вот этой наивной улыбкой, которая была ложью. Все они лгали… все…

– …Наша компания желает…

Над виском завибрировала капля галосвязи, и детина, чье имя Тойтек мстительно отказывался запомнить, хотя уж он-то не был никоим образом причастен ко всему, что с Тойтеком произошло, легким движением активировал вызов. И вернулся к беседе с регистратором.

– Дорогой, как ты?! – на развернувшемся голоэкране отразилось матушкино обеспокоенное лицо. – Представляешь, я сегодня видела такой сон… просто невозможный!

Она полулежала, и белоснежные складки тоги подчеркивали искусственное совершенство ее фигуры.

Злость нарастала.

Вот зачем она… знает, до чего Тойтеку неприятны подобные разговоры. И прежде у него получалось сослаться на занятость, на дела, которых и вправду, к счастью, хватало. Теперь же он оказался беспомощен перед материнской заботой.

– …И я будто прозрела… – ее щебетание врывалось в уши, не оставляя и шанса на то, чтобы не слышать. – И поняла, что все, с тобой случившееся, есть наказание богов за самоуверенность.

Чью?

Но да… самоуверенность. И доверчивость вкупе. А ведь знал он, что женщинам доверять не стоит.

Матушка приподнялась и поправила идеальную прическу идеальной же рукой. Вытянула губы. Скосила взгляд, явно чтобы поймать свое отражение в одном из десятка цифровых зеркал, без которых и жизни не мыслила.

– И я подумала, что тебе следует отправиться в паломничество…

Не хватало.

К богам Тойтек относился с немалой долей скепсиса, к счастью, высшим силам он и дела его были малоинтересны.

– И я поговорила с настоятелем храма Алшбы Милосердной. Он будет счастлив принять тебя…

Нет.

Ни за что. Тойтек даже замычал от возмущения.

– Я понимаю, что ты смущен, но пойми, я не могу остаться в стороне…

Ей не позволят.

Он подписал контракт, и до завершения его принадлежит «Фармтеку», а тот не даст упрятать самого перспективного своего исследователя на какой-то богами забытой планетке.

– …И сделаю все, что в моих силах, чтобы ты осознал правильность выбранного мною пути…

Тойтек закрыл глаза, отрешаясь от мягкого матушкиного голоса. Мелькнула мысль, что отец умер именно потому, что не осталось у него больше сил слушать этот бред.

Хотя нет, он ведь развелся и прожил пару отличных лет, а потом уже умер.

– Отключить? – поинтересовались над ухом. И Тойтек поспешно моргнул. – Хорошо. В следующий раз ставить помехи?

Что ж, возможно, Тойтек поторопился, оценивая интеллектуальный потенциал своего сопровождающего. Не так он и туп…

– Отчеты пришли. Смотреть станете?

Станет.

А заодно протестирует новую функцию захвата взгляда, пусть и несовершенную, но лучше так, чем ждать, когда сопровождающий додумается перелистнуть страницу.

Лотта осмотрелась.

Пахло на лайнере мандаринами, правда, запах был столь же искусственным, сколь и позолота, которой в полулюксе хватало. Местами она истерлась, и сквозь нее проступил обыкновенный, напрочь лишенный благородства металл. То тут, то там его покрывали мелкие царапины. А в одном месте Лотта обнаружила характерный узор кракелюра, свидетельствовавший о том, что восстановительные процедуры, если и проводились, то давно.

Нехорошо.

Она плюхнулась на кровать, попрыгала на ней, прислушиваясь к матрасу. Изменила плотность. И снова… а реагировал с задержкой, пусть и небольшой, но именно из таких мелочей и складывалось общее впечатление. Неудивительно, что продажи упали, а сама компания, пусть и не находится на грани банкротства, но, судя по отчетам, весьма бодро к этой грани шла.

Лотта заглянула в ванную комнату.

Вода шла. Хорошая. Мягкая. Лишенная того характерного запаха, который появляется после прохождения через систему биорециркуляции. Значит, на фильтрах экономить не стали.

А вот обслуживающую компанию перед самым вылетом сменили, равно как и кейтеринговую.

Лотта нахмурилась.

Она сюда приехала не финансовые проблемы решать, с этими мелочами и управляющие разберутся. Как-нибудь потом. У Лотты, в конце концов, другая задача. Вот только она понятия не имела, с какой стороны к ней подступиться.

Следует ли положиться на волю случая, как советовала кузина? И просто ждать, когда Лотту накроет волной страсти? Или изначально наметить цель и двигаться к ней? Ждать Лотта умела, хотя и не любила. Но вот… а если не затопит? Если она, Лотта, и вправду незатопляема? А оплот ее добродетели за годы слишком уж укрепился, чтобы вот так просто взять и пасть к чужим ногам?

Точнее, не совсем к ногам, но…

Нет, ждать – это нефункционально.

В конце концов, если случай имеет место быть, то он случится и вне зависимости от действий Лотты. И она решительно развернула панель стола, на котором нашлось место и гарнитуре, и инфоцентру вполне неплохого качества. Собственный бук Лотты был помощнее.

И привычней.

Она размяла руки… итак… экипаж? Нет, его дела Лотта захватила больше порядка ради. Капитан, конечно, холост, но, во-первых, он будет занят, во-вторых… она несколько секунд разглядывала изображение мужчины в годах, чья седина была столь же благородна, сколь внушителен его послужной список.

Староват.

И характером обладает неуживчивым, о чем свидетельствуют четыре распавшихся брака. Не то чтобы Лотта замуж собиралась, но если другие женщины сочли мужчину негодным для совместного проживания, то стоит ли тратить на него время?

Да и не вдохновлял ее этот образ. Ни массивная нижняя губа, что выдавалась вперед, и на ней, словно на подносе, возлежала верхняя. Ни полоска усов. Ни хрящеватый нос, на котором темной бляхой выделялась бородавка. Черная форма придавала облику солидности.

Но возраст…

Лотта прикусила губу. А в голове моментально возник сюжет. Она – юная и прекрасная, желая сбежать из родного мира, переодевается в мужскую одежду и поступает на звездолет… кем-нибудь да поступает. И уже там случай сталкивает ее, простого матроса… или официанта? Матрос однозначно романтичней… не суть важно, главное, что сталкивает с суровым звездным волком, который давным-давно разуверился в любви. Он, конечно, не знает, что этот милый матрос – девушка. И просто восхищается… надо будет хорошенько подумать, что именно способно восхитить старого и сурового звездного волка и почему стандартное медсканирование при оформлении на работу не выявило подлога. Главное, что найдется место и благородной седине, и романтике под звездами, и признаниям, которые разбередят его душу.

Лотта всхлипнула и поспешила записать.

И даже порадовалась – лайнер еще с орбиты не сдвинулся, а у нее уже новый сюжет имеется.

Остальные дела Лотта перелистала быстро, ненадолго остановившись на штурмане, который был весьма хорош, но в то же время женат…

Жаль.

Немного.

Пассажиры… пассажиров было три тысячи человек. Мужчин – около сорока процентов, и теоретически это много, но если отфильтровать по супружескому статусу, а затем по возрасту – Лотта все же сомневалась, что восьмидесятитрехлетний батрахолог, специализирующийся на земноводных Тауты, способен пробудить в ней страсть, – то осталось всего-то полторы сотни.

Выбросить тех, кто путешествует с дамой, пусть и номинально свободен.

А затем тех, чья внешность… несколько не соответствует образу романтического героя. Нет, здесь Лотта старалась быть непредвзятой и почти полчаса разглядывала изображение генно-модифицированного брокера с Тайпи, пытаясь понять, будоражат ли ее душу искусственные рога, темно-кирпичная кожа и россыпь кроваво-алых алмазов на левой щеке.

Душа молчала.

Но потом сдалась и согласилась, что не будоражат.

Как и мягкие складки плоти печального с виду астрофизика.

Лотта потерла глаза и взмахом руки стерла экран. Что ж… выбор у нее не так чтобы велик, но все же имеется. Вот только дальше-то что делать?

Хотя…

Она вновь оживила экран и, убедившись, что до консервации и отправления на струну осталось еще больше часа, подключилась к системе связи.

Управляющий ответил сразу.

Выслушал.

Склонил голову, признавая правоту опасений Лотты. На то, чтобы собрать заседание малого cовета, ушло еще десять минут, и еще столько же – на запуск протокола по случаю отсутствия.

Проверку завещания.

Смену платежных паролей.

Инструкции… Когда раздался звон колокольчиков, Лотта потерла глаза. Все-таки подобное общение ее утомляло. И пусть директора давно уже не считали ее маленькой милой девочкой, но время от времени начинали капризничать.

Как и сейчас.

Вот что ей может угрожать? Лайнеры безопасны. Статистически куда более безопасны, чем мобили, которые постоянно попадают в аварии. Но все же легкое беспокойство, кажется, передалось и Лотте. Несколько мгновений она просто сидела, обдумывая ситуацию, но после второго сигнала, предупреждающего, что связь вот-вот оборвется, поднялась.

Сняла обувь.

Пошевелила пальцами, трогая тяжелый ковер, который, конечно, чистили, но отнюдь не так старательно, как следовало бы. Пыль не то чтобы была видима, но ощущалась.

Определенно.

После третьего предупреждающего звонка, Лотта взобралась на кровать и вздохнула.

Что она творит?

Нет, в самом деле… но думалось как-то… неубедительно, что ли. Скорее теперь ее снедало предвкушение.

Раздался далекий гул. Стены каюты затянула полупрозрачная пленка силового поля. И Лотта ощутила, как огромная махина приходит в движение. Она знала, что где-то там, в глубине, заработали маневровые двигатели, помогая тягачам вывести лайнер на струну. И что продлятся маневры больше двух часов, и что в это время, конечно, не рекомендуется покидать каюту, но и запрещать никто не станет.

А перед рывком раздастся тройной предупреждающий сигнал.

Но она лежала.

Разглядывала потолок. Стоило бы тоже восстановление провести, потому как из-под белой краски проступает металл, особенно на барельефах заметно. Лотта даже поморщилась: она терпеть не могла подобной бесхозяйственности. Нужно будет на следующей стоянке связаться. Пусть проведут полную инспекцию финансов. Как-то по отчетам большие суммы на обслуживание уходили, но вот туда ли…

Гудение постепенно стихало. И полог защитный исчез.

И Лотта решилась.

Она осмотрела себя в зеркале, найдя новый свой облик пусть и слишком вызывающим, но в достаточной мере непохожим на прежний ее, а потому безопасным, и решительно переступила порог каюты.

Осмотрелась.

Коридор был традиционно узок. Светильники горели, но как-то… опять вполсилы, что ли? И потому серые клапаны дверей сливались по цвету со стенами.

– Эй, – тихо позвала Лотта. – Есть тут кто?..

…Кто… кто… кто…

Эхо прокатилось и стихло, то ли утонуло в мягком ковровом покрытии, то ли в стенах увязло.

– А кто вам нужен? – раздался мягкий голос над головой. И Лотта подпрыгнула.

Развернулась, уходя от захвата, и выбросила руку, как учил инструктор. Правда, он не говорил, что если рука эта врежется во что-то твердое, то будет больно. Напротив, он утверждал, что больно будет тому, в кого она врежется, но этот тип, кажется, и не заметил.

– И-извините, – сказала Лотта, спрятав ноющую руку за спину. Было стыдно и неудобно. И кажется, ей действительно следовало бы чаще выходить в люди.

– Это вы меня извините, – огромный человек в форменном военном комбинезоне слегка склонил голову. – Я вас напугал.

– Немного.

Комбинезон был без нашивок.

А человек…

Он возвышался над Лоттой, перегораживая путь и занимая почти все пространство коридора. Плечи его почти касались стен, и оттого сама голова, выбритая наголо, казалась уродливой и крошечной.

И в то же время…

Что-то в нем было. Определенно. Лотта прислушалась к себе, надеясь, что именно сейчас если не страстью затопит, то хотя бы бабочки в животе очнутся. Но вместо этого раздалось лишь характерное урчание. Наверное, бабочки хотели есть.

– Извините еще раз, – он склонился. – Вы заблудились?

– Нет. Я… я просто в первый раз лечу, – Лотта и вторую руку за спину убрала, мысленно прикинув, что ударь она со всего размаху, точно пальцы сломала бы. – И вот… решила посмотреть… говорят, что это красиво. И безопасно, если на палубе… но как пройти…

Он молча поднял правую руку и коснулся браслета, который выдавали каждому пассажиру.

– Голосовое управление.

– Д-да… простите… совсем забыла, – Лотта ощутила, как краснеет. Конечно… это же элементарно! И похоже, она зарекомендовала себя дурой.

Полной.

– Если подождете минуту, я вас провожу, – помолчав, сказал незнакомец.

– Буду рада.

Кажется, именно так следует говорить. А он, легко оттеснив Лотту плечом, открыл дверь в соседнюю каюту. Интересно. Там, судя по записям, находился известный ученый и совладелец «Фармтека».

Ученый имелся.

Он полулежал в сером кресле, как-то странно перекосившись на левый бок. И скрюченная его рука замерла, наполовину уйдя в моховую подушку.

– Д-добрый день, – сказала Лотта, надеясь, что ее смущение не слишком заметно.

– Говорить он не может. Но может моргать, – невозмутимо сообщил незнакомец. Он вывез кресло и кивнул Лотте. – Два раза – это «да», один – «нет».

Бедный.

Сердце Лотты болезненно сжалось, а в голове… вот что у нее за беспорядок в голове… но эта история определенно будет иметь успех. Он – известный ученый, пострадавший во время эксперимента… какого-нибудь там, главное, чтобы важного, спасающего все человечество. А она – скромная сиделка… может, даже мать-одиночка, тихая и заботливая.

И они никогда бы не встретились, если бы не несчастье.

Картины новой книги проносились в голове, а глаза Лотты наполнялись слезами эмоций, которые следовало запомнить и приберечь до момента, когда она сможет сесть и все записать.

Глава 6

Девица шмыгнула носом.

И Тойтек зарычал. Мысленно. Вот меньше всего ему хотелось, чтобы вид его вызывал у посторонних девиц острые приступы жалости.

Он привык к восхищению.

И поклонению.

А если уж слезы, то исключительно от восторга.

Она же, поднеся к носу ладошку, вздохнула и сказала:

– Это так… печально.

– Что именно? – соизволил уточнить сопровождающий.

– Все… простите, это я так, о своем, – она взмахнула рукой и улыбнулась так искренне, что тотчас захотелось улыбнуться в ответ. Правда, впечатление тут же испортилось, когда девица сказала: – Ему, наверное, плохо. Смотрите, как скривился.

Это не скривился. Это, может, гримаса счастья такая.

– Судорога, – ответил сопровождающий и наконец соизволил сдвинуть кресло. – А вы здесь как оказались?

– Билет купила, – мило ответила девица. И тотчас вспомнила, что в приличном обществе следует представляться. – Шарлотта. Можно просто Лотта. Я вообще редко путешествую… очень редко. Можно сказать, что очень и очень… в общем, в первый раз за всю жизнь вот сподобилась.

Она шла чуть в стороне, с искренним любопытством разглядывая и кресло, которое в очередной раз пришло в движение, и Тойтека, в нем размазанного, и сопровождающего.

– Кахрай, – сказал тот после недолгой паузы.

Надо будет запомнить все-таки.

– Ага… а вы раньше летали?

– Летал.

– На лайнерах?

– Бывало.

Содержательная беседа. И главное, чего она привязалась? Идет вся такая радостная, раздражающе довольная, просто-таки счастьем лучится. И бесит это, бесит несказанно… рыжие волосы того темного, насыщенного оттенка, которого не в каждом косметическом салоне добиться способны.

Кожа белая, гладкая.

И веснушки на ней выглядят причудливым узором.

А сама девица хороша. Нет, раньше Тойтек вряд ли задержал бы на ней взгляд. Он предпочитал женщин другого плана, стильных, сдержанных, аккуратных. А у этой волосы растрепались, на макушке и вовсе торчат рыжими пружинками. Туничка легкая съехала с плеча, это плечо выставив вместе со всеми веснушками.

Брючки слегка мятые.

Да и сама она… личико круглое, детское какое-то. Вздернутый носик. Аккуратная линия бровей, слишком аккуратная, чтобы быть естественной, хотя опять же добиться ощущения естественности далеко не просто. Губы бантиком.

Взгляд восторженный.

– А чем вы занимаетесь? – поинтересовался Кахрай, пропуская девицу перед собой. Прозрачная капсула лифтовой шахты была в достаточной мере просторна, чтобы вместить всех.

– Книги пишу, – девица мило зарозовела.

Шарлотта… имя тоже округленькое, мягенькое, совершенно несерьезное. И ей подходит.

– Про любовь, – уточнила она зачем-то.

И Тойтек скривился. Да, пожалуй, будь у него возможность, он бы с удовольствием воспользовался ею, дабы избежать подобной компании.

Книги, стало быть.

Про любовь.

Дурацкие дешевые романчики, в которых кипят неестественные страсти, заставляя адекватных в общем-то женщин переполняться несбыточными мечтами и чужими эмоциями.

– И как? – понять что-либо по тону Кахрая было сложно.

– Неплохо. Редактору нравится. Читателям тоже.

Она замолчала и легонько закусила губу. Тотчас встрепенулась и спросила:

– А вы… сопровождаете, да?

– Сопровождаю.

– И… что произошло?

– Несчастный случай.

– Сочувствую, – причем опять же было непонятно, кому именно она сочувствует, Тойтеку или Кахраю, который возвышался над ними обоими молчаливой громадиной. Но лифт замер, и двери его беззвучно распахнулись.

На обсервационной палубе было людно.

И девица растерялась.

Она сделала было шаг назад, словно разом передумав смотреть, спеша укрыться сперва в лифте, а после в своей каюте, но тотчас мотнула рыжей головой. Глаза ее сузились, а на лице появилось выражение преупрямое.

И она шагнула вперед.

– Интересно, – едва различимо произнес Кахрай.

А то…

Раньше Тойтеку было как-то не до людей. Имелись объекты для наблюдения куда как более занимательные. Да и времени вечно не хватало.

Теперь же…

По палубе прогуливались люди. Неспешно. Разглядывая не столько галоэкраны, на которых пылало желтое солнце Британии, сколько друг друга. Вот весьма тучный господин в сером костюме, сшитом по неовикторианской моде, вежливо приподнял шляпу-котелок, приветствуя даму, что на первый взгляд казалась обнаженной. На второй становилось ясно, что на ней комбинезон в модном ныне стиле «вторая кожа», по сути второй кожей и являвшийся. Наряд украшали россыпи симбионтов, которые то просыпались, и тогда кожа вспыхивала бледным свечением, то вновь впадали в спячку. Сверхкороткие их циклы создавали удивительные узоры.

Пять видов колоний, как минимум.

И чего ради?

Вот излишне высокий костлявый парень застыл, устремив взгляд куда-то вдаль. Некоторая несуразность фигуры его, вытянутой и излишне хрупкой, в сочетании с характерной бледностью выдавали в нем выходца из Сумеречного мира. И яркий наряд лишь подчеркивал эти особенности. Кружилась стайка дамочек весьма характерного вида. Вроде и вместе, но в то же время каждая ищет добычу по себе. И на прочих особей женского пола они поглядывали весьма ревниво.

– Как здесь… интересно, – девица не ушла, она отступила, будто прячась за могучей фигурой Кахрая, из-за которой разглядывала всех собравшихся. – Никогда не думала, что люди… столь разнообразны.

И удивление ее было вполне искренним.

Пожалуй, если бы Тойтек мог говорить, он бы рассказал. И про то, почему морщится сумеречник, – ему неуютно при столь резком освещении, а пользоваться фильтрами парень явно стесняется. Но хоть не побрезговал гравитационными подавителями, верно поняв, что в поле повышенной для себя плотности жить не так и просто. Показал бы и супружескую пару лахвитян, которые выделялись простотой нарядов и удивительной схожестью, появившейся в силу брачной генетической модификации.

Кольпарца, дорвавшегося до дармовой выпивки и теперь глушившего коктейль за коктейлем в надежде, что количества их хватит, чтобы пробить естественную защиту и хоть немного опьянеть. Но Тойтек искренне надеялся, что не хватит.

Пьяные кольпарцы весьма буйны.

– Ближе? – прогудел Кахрай.

Меж тем лайнер разворачивался, и бортовые камеры передавали на экраны картинку отступающего солнца. В золотой его короне терялись крохотные тени планет, а спутники их и вовсе были неразличимы. Выделялась лишь общей несуразностью станция технического обслуживания грузовых кораблей, что занимала орбиту между второй и третьей планетами. Издали она походила на комок проволоки, в котором застряли кажущиеся крохотными бусины-трейлеры. Их было не так и много.

– Девять… ужасающе низкая загрузка, – Лотта покачала головой. – А ведь изначально было понятно, что станцию необходимо или закрывать, или перепрофилировать.

– Почему? – Кахрай склонил голову, и на лице его – вот интересно, откуда он сам родом? – появилась этакая тень легкой заинтересованности.

– Здешняя станция имела смысл, пока не ввели в эксплуатацию комплекс на третьем секторе, – Шарлотта смотрела на экраны. – Там и расположение удобнее, и к первичному сектору переработки добираться проще, всего один переход. А сюда – три. Да и Гарраш рядом с его пустотными фабриками.

– А почему тогда сразу там было не построить?

– Близость сверхновой мешала. Энергетические искажения шли, а щитов, чтобы гасили, не было. Вот и построили на Новой Британии. Как появились, так и станция встала… нет, эту можно бы перепрофилировать как раз под обслуживание пассажирских кораблей. Но деньги нужны. А денег, как понимаю, нет. И главное, – это было сказано с немалым удивлением, – от кредитов тоже отказываются. Боятся потерять контроль, не понимают, что еще пара лет, и просто-напросто обанкротятся…

И откуда у простой писательницы подобные познания?

Или…

Сердце болезненно сжалось, а потом застучало быстрее, подгоняемое адреналином. Ведь очевидно, что Тойтека попытаются добить. И что пришлют не Эрику, она слишком засветилась. Сомнительно даже, что ее вообще в живых оставят…

Но девица…

Рыженькая. Яркая. Безобидная, как бабочка-соловка с Малой Дароры, которая имеет обыкновение притворяться цветком, чтобы в последний миг сомкнуть пленчатые крылья, опутывая несчастную пчелу и пронизывая тело ее сотнями тончайших жестких волосков.

Тойтек сглотнул.

Сжался.

И пальцы на ногах подобрались, ступня и та дернулась, будто подталкивая бежать. Но бежать не выходило, а девица стояла спокойно, разглядывая станцию, и только губы ее шевелились, будто и в мыслях она продолжала спорить.

С кем?

На плечо опустилась тяжелая ладонь. Кахрай понял. И не допустит, чтобы с Тойтеком произошло несчастье. Из груди вырвался облегченный вздох. Вот ведь… а раньше грубая физическая сила казалась Тойтеку на редкость бесполезной.

Ошибался.

И как умный человек, он был готов признать свои ошибки.

Девица была подозрительной. От рыжей своей макушки до крохотных мизинчиков, которые она имела привычку поджимать. Но следовало признать, что образ она выбрала донельзя удачный. И эти кучеряшки, которые большинство людей всерьез не примут, и бледная кожа, и веснушки россыпью, щеки от них вовсе рыжими казались, но не отвратительно, напротив, тянуло эти щеки потереть, убедиться, что веснушки не нарисованы.

Тонкая шейка.

Узкие плечики.

И ткань туники обрисовывает ладную фигурку, но этак словно невзначай. Запах цветов, легкий, ненавязчивый… вон и клиент повелся, хотя и виду не подает, но дыхание участилось, и появилось в нем этакое… возмущение.

Кахрай подавил тяжкий вздох.

Нынешнее задание раздражало. Он же не нянька, если разобраться, а этому именно нянька и нужна, чтобы и по головке погладила, и утешила, и рассказала, какой он, засранец, умный и даже гениальный местами. Нет, тип и вправду умный.

Но все равно дурак.

Кахрай покосился на клиента, вызывавшего – тут он решил быть с собой честным – весьма смешанные чувства. И было в них место и жалости к человеку, оказавшемуся в весьма непростой ситуации, и злорадству, ибо человек этот в прежней жизни не вызывал симпатии.

Совершенно.

И ныне ничуть не изменился. Будучи парализованным, он как-то взглядом ли, гримасами ли своими, но умудрялся демонстрировать обычное свое презрение к миру и людям, не столь одаренным.

В общем, типичный ученый идиот.

Правда, платили за сопровождение более чем прилично, что было весьма кстати, да и просьба исходила от человека, отказать которому Кахрай не мог. Вот и пришлось…

А рыженькая все одно подозрительна.

Вон волосы отбросила легким жестом, обернулась, застыв на мгновение, и рассеянный взгляд ее зацепился за Кахрая. Так смотрят на цель, прикидывая, как именно станут с ней работать.

По спине побежал холодок.

Инстинкт потребовал немедленно избавиться от угрозы, но Кахрай от него отмахнулся. Всегда оставалась вероятность ошибки. Вот неудобно получится, если он устранит просто замечтавшуюся искательницу приключений. Да и задание было совсем иным.

И знай его подопечный о деталях, не сидел бы себе спокойно, небось слюной бы от злости подавился. Но подопечный не знал, а потому слюной давиться не спешил. Сидел. Смотрел на экраны. Думал о своем, о высоком.

И пускай.

Молчит, и уже хорошо…

А с рыженькой стоит поближе познакомиться, глядишь, чего и прояснится.

Глава 7

Шарлотта покосилась на пару, которая представлялась донельзя странной. И если скрюченный в кресле ученый вызывал вполне искреннюю жалость, то огромный его сопровождающий… да от него мурашки по спине бежали. А мурашки, пусть тоже насекомые, но совсем даже не бабочки.

Колени, конечно, подкашивались.

Слегка.

Но не от страсти, а от мысли, что если этот здоровяк вдруг вздумает свернуть Шарлотте шею, то… нет, с чего бы ему? Глупые какие мысли. Он просто… крупный.

Слишком уж крупный.

И в коридоре это как-то не бросалось в глаза, а вот в лифте, когда он один заполнил собой почти всю кабину, стало совсем неуютно.

Да и здесь…

Он определенно возвышался не только над подопечным и Шарлоттой, но и над всеми людьми, кроме, пожалуй, излишне хрупкого и высокого паренька, что отыскал самое затененное место на палубе и в нем скрылся.

Лукас Вайтро.

Полномочный представитель.

Сумеречник. Путешествует в одиночестве, но по обычаю мира женат. Трижды. И дети имеются… хотя, конечно, странно, до того юным он выглядит.

Лотта вздохнула и сделала шаг в сторону. Затем еще один. И еще. Она ведь не обязана повсюду следовать за этой парой, а на палубе людей много.

Очень много.

Куда больше, чем на ежегодном собрании акционеров, и даже больше, чем на балу Белых лилий, который Лотте приходилось посещать, пока она не сообразила переложить эту утомительно почетную обязанность на кузину.

На кузину, которая…

Лотта надеялась, что та все же не совершит глупость, а если и совершит, то не ту, о которой Шарлотте подумалось.

Ну да…

Она обошла странную особу, казавшуюся одетой исключительно в бледное сияние. И группу асерханских туристов, что предпочитали держаться вместе, словно опасаясь потеряться на лайнере.

– И все-таки говорю, рейс неудачный, зря потратились, – это произнесла девушка в струящемся алом платье, по ткани которого пробегали живые искры. – Оглядись только. Никого толкового. В прошлый раз была по крайней мере дюжина кандидатов…

– Не спеши, Самира, – брюнетка в лиловом смотрела поверх бокала. И, встретившись взглядом с Лоттой, скривилась, будто увидела что-то до крайности неприятное. – Мы еще не отошли даже…

– Что изменится, если отойдем? – блондинка в бюрюзовом тряхнула копной заплетенных в косицы волос. – Тоска…

– А я говорила, что надо брать список пассажиров, – вновь отозвалась та, что в алом.

Говорили они тихо, но бабушка уверяла, будто тонкий слух Шарлотты – это, пожалуй, единственное проявление в ней благородной крови Эрхардов.

– …А ты денег пожалела…

– Почти две тысячи! – возмутилась брюнетка.

Не так и много. Шарлотта заплатила больше полутора миллионов. За акции. И за корабль, на котором, как выяснилось, кто-то приторговывал информацией.

Плохо.

Очень-очень плохо.

Конфиденциальность – тоже товар.

Лотта мысленно сделала заметку. Инспекцию кадров придется все-таки проводить. А ведь служат давно, экипаж сработавшийся.

Она двинулась дальше, поскольку все три девицы замолчали и уперлись в нее взглядами. И почему-то подумалось, что это отнюдь не от восхищения.

Лотта двигалась вдоль экранов, на которых солнце отступало, сменяясь видами угольно-черной бездны, которую слегка разбавляло сияние звезд. Верхний свет приглушили, и под ногами вспыхнули те же экраны, впуская космос внутрь.

Кто-то ахнул.

Кто-то пискнул. И надо сказать, что задумка была хороша. Звездное небо окружало Шарлотту. Оно было столь огромным и подавляющим, что на доли секунды Лотта ощутила себя ничтожной песчинкой.

Бездна разверзлась под ногами.

И раскрылась над головой.

Бездна забрала всех, потому как на фоне ее прочие люди тоже казались чем-то незначительным. И наедине с собой Лотта с удивлением поняла, что мир удивителен.

Меж тем стихла едва ощутимая дрожь.

И тягачи отошли от лайнера.

Собственные маневровые двигатели тоже замолчали. Едва слышный вздох прокатился по кораблю. И возникло вдруг до крайности неприятное ощущение грядущей катастрофы. Оно заставило Лотту отступить. И врезаться в кого-то.

– Простите, – сказала она человеку, подхватившему ее. – Я… просто… в первый раз, вот.

– И я, – ответили ей из темноты.

Мужчина.

Голос мягкий и приятный…

…Это была случайная встреча… допустим, в небоскребе… или на станции… точно, лучше на перевалочной станции, где произошла авария. Отключились энергосистемы… не все, но многие. И она решила, что умрет. И он тоже решил.

Вдвоем.

Запертые. Отделенные ото всех. Не знающие, что скоро завал разберут. Они отдались страху и страсти, что поглотила их с головой. А потом завал разобрали.

Их спасли.

И каждый отправился своим путем.

Лотта тихонечко шмыгнула носом. Пусть она узнает, что беременна и решит сохранить ребенка. А он… что-нибудь с ним произойдет. И спустя много лет они встретятся вновь.

– Вы дрожите, – сказали ей из темноты. – Не стоит бояться. Меня уверили, что лайнер защищен…

– Система «Саффорт», – механически отозвалась Лотта, – одна из лучших на сегодняшний день. Просто так… неожиданно. И красиво. Правда?

– Правда…

От девушки не пахло благовониями. И это, пожалуй, заставляло Данияра принюхиваться все интенсивней. Он даже, пользуясь положением, наклонился к ее волосам, убеждаясь, что нет, благовониями не пахнет и от них.

Мягкие.

И легкие.

И сама она, случайно попавшая в руки, кажется на удивление хрупкой, крохотной… хорошо, что темно. В темноте позволено куда больше, нежели когда светло.

Можно стоять.

Смотреть на звезды, которые все время были над головой, а теперь вот взяли и поглотили Данияра, заставив его усомниться в собственном величии. Звезды оказались ближе, чем он предполагал. И – проклятье! – это было… волшебно.

Он в первое мгновение забыл, как дышать, словно вдруг оказался и вправду один, чего никогда прежде не случалось. И пришел в полный восторг от своего одиночества. Правда, потом услышал знакомое сопение слева.

И справа.

И спеша спрятаться от одару, пусть любимых, но не настолько, чтобы разделить с ними нынешнее чудо, Данияр шагнул вперед. И врезался в эту вот девушку.

– Как вас зовут? – спросил он отчего-то шепотом.

– Шарлотта. Можно, Лотта. А вы?

– Данияр, – он вовремя прикусил язык, готовый выплеснуть все многоцветье титулов. – Можно просто Дан.

Здесь.

Можно.

Определенно можно.

– Чем вы занимаетесь? – последовал новый вопрос.

– Всем понемногу. А вы?

– Книги пишу. Про любовь.

– Про любовь я пока не читал, – признался Данияр. В темноте легко было говорить, пусть и о книгах. – Мне больше про войну нравится.

– Победоносную?

– Конечно. Какой смысл читать про войну, если она не привела к победе?

– Чтобы научиться на ошибках? – предположила девушка, от которой все-таки пахло, пусть и не благовониями.

Что-то нежное, цветочное.

Или фрукты?

Нет, не фрукты. Так пахнет весенний ветер, что приходит с моря и заставляет отступать тяжелую зимнюю духоту, заодно уж пробуждая странные желания, непозволительные для диктатора.

…О собственном корабле, чтобы всенепременно с парусами, которые будут взмывать подобно крыльям.

…О темной воде и лунной дорожке.

…О сокровищах моря и дальних земель. О том, что на самом деле мир вовсе не так уж прост и знаком, что где-то там, за краем, есть еще неизведанное.

Данияр легонько вздохнул.

А тьма вокруг отступила. Ее прорезали сотни крохотных огней, которые закружились в танце. Они сплетались сложными узорами, рисуя одну удивительную картину за другой. И люди, застывшие на палубе, становились частью этих полотен.

Не самой привлекательной, но все же.

– Надо же, – девушка, которая проступила тенью средь теней, подняла руку, и на ладонь ее опустились искры, и сама ладонь вспыхнула, а следом загорелось и тонкое запястье, и вся рука до локтя. – Я только слышала о нирасских медузах… крошечные существа…

Искры облепили ее лицо, запутались в волосах, и девушка сияла. Так, должно быть, могла выглядеть древняя богиня, одна из тех, которым поклонялись пустынники.

И видят боги, правы были.

– …Срок активного существования – около пятнадцати минут. Этого хватает, чтобы спариться и выпустить споры, которые на Нирассе разносятся ветрами. А ветра там постоянно…

Девушка поднесла ладонь к губам и подула. Искры взлетели и заплясали, закружились, то ли играя, то ли возмущаясь.

– Они могут годами парить над поверхностью планеты, не касаясь песка, дожидаясь мгновения, когда бури утихнут. И лишь тогда, попав в зону затишья, споры начинают стремительно развиваться. Они обладают удивительной способностью поглощать органику в любом ее виде.

Искры медленно угасали.

– Затем следует взрывной рост колонии и отпочковывание ее летающих форм, которые вступают в контакт, чтобы обменяться генетическим материалом.

– Когда я этого не знал, было как-то более… романтично.

– Думаете? – девушка стряхнула искры и вытерла ладонь о штаны. – Разве чудо перестает быть чудом, оттого что вы понимаете, как оно устроено?

– Перестает, – уверенно ответил Данияр. – Чудо именно потому чудо, что необъяснимо, неподвластно разуму. Оно воздействует на чувства, оно дает эмоции…

Лотта склонила голову набок. Искры гасли в ее волосах, а лицо, лишенное света, становилось обычным. Миленьким, но не более того.

Жаль.

Разочарование было столь острым, что Данияр не сдержал вздоха.

– В темноте интересней, правда? – Шарлотта убрала руки за спину и отстранилась, что стало еще более обидно. – Можно представить собственное чудо. Или, скажем, идеал.

– Наверное.

Признаться, Данияр несколько растерялся.

И оглянулся, и вспомнил, что здесь он почти один, ни охраны, ни советников, ни слуг, готовых подать напитки ли, угощение, нужную книгу или еще что-то, способное произвести впечатление на женщину. Конкретно эта женщина, изрядно потеряв былое очарование, теперь стояла и разглядывала Данияра с весьма откровенным интересом. И вот чувствовалось, что не ускользнуло от нее ни появившаяся за последний год одутловатость, ни второй подбородок, который, по словам наложниц, наметился едва-едва и вовсе Данияра не портил, ни проклятый живот. Его диктатор старательно втягивал, но вдруг оказалось, что живот втягиваться категорически не желал. Наоборот, он, словно издеваясь, вываливался над ремнем, натягивая тонкую рубашку.

Отвратительно.

– А вы женаты? – поинтересовалась Шарлотта, приставив пальчик к губе.

– Нет, – честно ответил Данияр Седьмой, потомственный диктатор.

– Это хорошо…

– А вам муж нужен?

– Не то чтобы нужен… – рассеянно заметила Шарлотта, смахнув с волос последние искры. Освещение меж тем вернулось в норму, и Данияр, осмотревшись, с неудовольствием отметил, что гарем его несколько разбрелся.

Вот Заххара щебечет с каким-то тощим типом, похожим на больного богомола, а Некко нашла полную его противоположность – светловолосого толстяка, несколько растерявшегося от этакого внимания… А ведь обещали вести себя прилично.

Данияр нахмурился.

И обернулся к девице, которая оказалась невысокой, какой-то на удивление аккуратненькой, будто одна из ашшехских статуэток. Тоже в них на первый взгляд ничего-то особенного нет, а вот возьмешь такую в руки и уже сил не найдешь расстаться.

Волосы рыжие, яркие, что пустыня на закате.

Кожа бледна, но все одно покрыта веснушками, и смотрится это весьма мило. Глаза теплые. Губы пухлые. Такие целовать приятно. И Данияр поцеловал бы, будь она из его мира, но с местными женщинами следовало держать себя в руках.

А то мало ли…

Помнится, дядюшка вот так поцеловал одну, особо понравившуюся, так потом едва война не началась, жениться пришлось, нарушая обычай. Правда, сейчас дядюшка всем врет, что безумно счастлив, и ему верят. Или делают вид, что верят? Но гарем он распустил.

Сказал, что одна жена дешевле обходится.

– Что-то не так? – поинтересовалась Шарлотта.

– Что? А, нет… задумался немного.

– Над чем?

– Над книгами, – взгляд Данияра зацепился за стайку весьма симпатичных особ, способных украсить любой гарем. Вот с ними определенно стоило познакомиться поближе. Вид у девиц был весьма характерный, и намерения их читались легко, а потому сами они опасности не представляли.

А рыженькая…

Нет, с такими связываться себе дороже… этак точно окажешься женатым и без гарема. Почему-то последняя мысль нисколько не огорчила.

Глава 8

Шарлотта с печалью посмотрела вслед мужчине, который удалялся весьма бодрым шагом. А на снимке он и вполовину не так хорош… и если подумать, ничего-то в нем нет. Не сказать чтобы высокий и далеко уже не стройный, пусть и сохранивший удивительную плавность движений.

Но все-таки…

Кожа смуглая, темная, а вот волосы, наоборот, светлые, выгорели до белизны, подчеркивая высокий статус и чистоту крови.

Она тихонечко вздохнула.

– Что, понравился? – поинтересовалась смуглая девушка, которой мгновение назад не было. – Если понравился, могу помочь за небольшую плату…

– Чем?

– Советом, – в одной руке девушка держала пончик, облитый розовой глазурью, во второй – высокий бокал, наполненный чем-то зеленым и блестящим. – И делом. Даник у нас на новое падок, а еще трусоват. Если сбежал, значит, нравишься.

– А вы…

– Эрра, его возлюбленная одару… одна из многих, – она откусила пончик и пригубила напиток, поморщилась. – Терпеть не могу мяту. Хочешь?

– Нет, спасибо.

– И правильно. Никогда не бери угощение из чужих рук, если выжить хочешь. Во всяком случае, в гареме.

– В гареме?

– А ты думала. Он диктатор, а диктаторам закон брать жен не велит, зато одару можно, сколько хочешь. У него вот две сотни.

– Зачем столько? – искренне удивилась Шарлотта. Она, конечно, знала об особенностях мира, который все путеводители называли восхитительно отсталым и ужасающе варварским, но обязательным к посещению.

– Так… положено. Мало одару – слабый мужчина, а диктатор слабым быть не может. Не поймут, – Эрра пожала плечами, и белоснежное платье ее, подчеркивавшее темно-красный, удивительно глубокий оттенок кожи, едва не соскользнуло. – Вот и мается, бедолага.

Она дожевала пончик и облизала пальцы.

– И как там… в гареме?

В голове забрезжило начало нового романа о прекрасной юной деве, которая осталась одна, без средств к существованию… сирота, злые родственники которой лишили ее крова и вообще всего. И она, не имея ничего, рискнула принять предложение о работе, но ее обманом вывезли на закрытую планету…

Или нет?

Может, лучше, если коварный родственник, к примеру дядя – писательский опыт подсказывал Шарлотте, что именно дяди и тети были склонны проявлять наибольшее коварство в отношении несчастных сирот, – продал бедняжку в гарем. И уже там, в новом мире, совершенно незнакомом, она встретит истинную любовь и сумеет завоевать его сердце…

И назвать красиво.

Например, «Сердце гарема».

– Как? Да никак… тоскливо – страсть. Нет, кормить-то кормят, и прилично, наряды опять же покупают, а если Даньке понравишься, то собственную карту выдадут, а вот лимит на ней разный. Тут даже не от Даньки зависит, он-то добрый, а вот старший евнух еще та скотина. Не будешь процент платить, то и останешься с двадцатью золотыми в квартал. Подарки… по большим праздникам, конечно, всем дают. Только опять же, сама понимаешь, любимых одару он лично награждает и, может, даже лично выбирает… иногда… к счастью, что иногда, ибо вкус у него не сказать чтобы особо… а вот остальным опять же достается что-то из общего списка.

Надо же.

Интересно.

– А… а вы не могли бы подробнее рассказать? – Шарлотта стиснула руки. Да боги с ним, с диктатором, в гарем ей совершенно не хотелось, а с этих дикарей станется силой увезти. Шарлотта была же в достаточной мере практична, чтобы осознавать – фантазия может несколько отличаться от реальности.

– Зачем?

– Для книги, – Лотта взяла новую знакомую за руку. – Не здесь, у меня в номере… если не боитесь.

– Чего?

– Не знаю. Вдруг я…

Договорить она не успела. Перед глазом вдруг возникло острие клинка, который спустя мгновение спрятался в просторном рукаве платья. Причем платье было полупрозрачным…

– Это скорее тебе бояться надо, – хохотнула Эрра. – Я из пустынных хабибов. Я и льва могу в схватке убить.

– А… – Лотта икнула. – У вас… все такие?

– А то. Нас мало, и женщины всегда воевали наравне с мужчинами. Две тысячи. Счет на предъявителя. И спрашивай, о чем хочешь. Только погоди, Даньке скажу, а то решит, что я его бросила и весь вечер дуться будет. Оно и не страшно, но задолбает же обидой.

Лотта кивнула.

Она смотрела вслед уходящей девушке, раздумывая над тем, что, возможно, следует сделать героя этим вот… хабибом… и лев будет. Обязательно.

И подвиг героический.

Любовный роман без героического подвига – это что чаепитие без пудинга. Можно, но невкусно.

В каюту Тойтек вернулся в настроении еще более поганом, чем прежде. Нет, выход на струну был красив. Особенно момент, когда бортовые камеры, прежде чем отключиться, захватили изменяющееся пространство.

Черное пламя.

Зеленые сполохи. И алые ленты, что возникали то тут, то там, чтобы, просуществовав долю мгновения, растаять. И сердце обмирало от осознания, насколько сложен мир. И пожалуй, злило, что никто-то из зевак, заполнивших палубу, до конца не осознавал, сколь удивительно само явление перехода.

Скольжения по струне.

Преодоления расстояний воистину необъятных разумом в столь короткое время. Они смотрели. Пили. Ели. Говорили. Обменивались бессмысленными мнениями. Тупое стадо.

И Тойтек стал частью его.

– Не злись, – дверь каюты закрылась беззвучно, и столь же беззвучно развернулась охранная система. – Прогресс у тебя очевиден, а значит, перспективы неплохие.

Его вытащили из кресла, легко, будто уродливое нынешнее тело ничего-то не весило. Затем бесцеремонно раздели.

Разложили на столе.

И это было столь унизительно, что Тойтек сделал единственное, на что был способен, – закрыл глаза. Следующие полчаса было неплохо, а вот потом…

– Терпи. Боль нормальна. Боль говорит, что ты восстанавливаешься, – он был спокоен и методичен, его мучитель, скатывая и раскатывая несчастное тело, выворачивая суставы, доводя кости до точки, когда еще мгновение – и они треснут.

А потом, когда на спину упала простыня, показавшаяся вдруг невыносимо тяжелой, Тойтек вновь задышал. И дышалось легче.

– Со временем привыкнешь. Полегчает.

Кахрай обошел стол и наклонился к самому его лицу. Вперился бледным взглядом.

– Ур… – первый звук, что вырвался из горла, удивил самого Тойтека.

– Видишь, уже помогает, – бледные губы растянулись в подобии улыбки. – Как тебе наша знакомая?

Это какая?

Ах… рыжая… несерьезная глуповатая особа, которая, как и многие женщины, мнит себя центром Вселенной. Тойтек бы так и ответил. Если бы мог.

– Тоже показалась подозрительной, – Кахрай кивнул.

Она?

Подозрительна? Да, в какой-то момент, но это потому, что в нынешнем положении Тойтек склонен переоценивать опасность. А какая там опасность? Эти рыжие кудряшки. Веснушки. Широко распахнутые глаза, в которых читался искренний детский восторг.

– Согласен… писательница… ага…

Кахрай при всем своем весе умудрялся передвигаться бесшумно. Он будто скользил над полом, чтобы остановиться то тут, то там.

Передвинул стул чуть левее.

Расправил толстое покрывало на диване. Сдвинул вазочку с цветами от центра. Застыл над аппаратом.

– Кофе тебе нельзя. Чай тоже. А трав я заварю.

Травы его, состав которых Кахрай отказался выдавать, на вкус были редкостной гадостью.

– Откуда писательнице знать о базах? И ведь правду сказала, да… а про отказ кредитоваться? Это, между прочим, закрытая информация.

Ерунда какая-то. Получается.

– Думаешь, слишком несерьезна с виду? – Кахрай наполнил чашку мутным отваром, запах которого ощущался и на расстоянии. – Вот на то и расчет, поверь моему опыту.

Он повел головой и коснулся шеи.

– Мне одна такая вот… несерьезная… едва голову не оторвала, да. Молодым был. Дураком. Тоже не верил, что баб надо опасаться.

Тойтек прикрыл глаза, надеясь, что это в достаточной мере выражает его степень согласия со сказанным.

– Она, конечно, не с Рахха… скорее всего, наемница, благо деньги у них имеются.

Откуда?

– Да вот… приторговывают всяким-разным потихоньку. В основном запретным. Дурной мирок. Его бы под колпак посадить да придавить хорошенько, чтоб не дергались. Но нет же ж, нельзя… принципы невмешательства во внутренние дела.

Тойтек хмыкнул, вновь соглашаясь.

И чай отхлебнул. Поморщился, но сделал еще один глоток. Тело постепенно наливалось характерной тяжестью, после которой наступит период долгих тянущих болей, а следом, глядишь, и мышцы он ощутит. Или даже дотянуться сумеет.

Мысленно.

– А игра сейчас идет еще та. Думаю, не поскупились бы, да…

Тойтек вздохнул и последним глотком осушил чашку.

– Вот и умница, – сказал Кахрай, поднимая его. – А теперь поспи. Я же… пойду познакомлюсь с нашей красавицей. Думаю вот на ужин пригласить.

Наемницу, которой нужна голова Тойтека?

Впрочем, в чем-то он прав. Врагов следует держать как можно ближе… а ужин… Тойтек с детства ненавидел ужины в компании, но потерпит. Тем более что левую руку как-то слишком уж подергивало, и это подергивание мешало полностью провалиться в сон.

Потом он все-таки провалился и видел Эрику, которая смеялась и говорила, что вакцину назовут ее именем, что, даже если Тойтек встанет на ноги, доказать у него ничего не выйдет. И даже если он попытается, то весь мир узнает правду – Тойтек не гений.

Он идиот.

И вор.

И вообще ничтожная личность…

В общем, не тот был сон.

Эрра любила поесть.

Она по-хозяйски осмотрела номер Шарлотты, заглянула в стазис-камеру, вытащив оттуда поднос с мелкими сладостями.

– Надеюсь, ты не против? – поинтересовалась она, устраиваясь на низкой козетке. Потом закинула ногу за ногу и потянулась. – А ты чем занимаешься?

– Книги пишу.

– И как?

– Пишутся.

– Это хорошо, – Эрра вытащила конфету в золотистой фольге и понюхала. – Привычка… вообще-то сейчас если чего и сыплют, так по мелочи… диарею там вызвать или аллергию. Оно, конечно, неприятно, но еще при дедушке Данечки всерьез травили. Скорпиона опять же могли подбросить, в наряды там или в корзинку с фруктами, да…

– Ужас какой…

– Да не то чтобы… Раньше как? Жили те, кто при дворцах, а мест там немного, вот и пытались каждый в меру своих сил устроиться получше. Это теперь и пособия, и пенсия, и социальная адресная помощь. Не диктатура, а балаган какой-то… казнить и то перестали. Без повода если.

– Вас это печалит? – уточнила Лотта, включая диктофон.

– Я что, на дуру похожа? Небось дед Данечки живо меня бы на плаху отправил. Или еще куда. А Данечка, он в душе гуманист, хотя ни в жизнь не признается.

Эрра облизала пальцы и вытащила круглую конфету.

– Ты не смотри. Это я от волнения… понимаешь, все-таки такой шанс…

– На что?

– На новую жизнь, – она мечтательно прищурилась, и губы ее пухлые растянулись в улыбке. – Данька, конечно, обидится, но как он меня достал… и остальные… так что тебе?

– Подробности.

– Чего?

– Всего, – решилась Лотта. – И… я заплачу. Двадцать тысяч. Этого хватит на первое время. Ты ведь сбежать хочешь?

Эрра кивнула.

– Где?

– На Шеварре. Я смотрела расписание. Причалим ночью, будут менять направление луча. Да и рециркуляторы чистить станут.

А еще дозагрузят десять тон продуктов, свежую питьевую воду, соки и всякие хозяйственные мелочи. Что тоже странно, потому как все это можно было взять на исходной точке, а не делать изрядный крюк до Шеварры.

Нет, логистику тоже проверять придется. Лотта вздохнула.

– Что не так?

– Все не так, – сказала она и почесала за ухом пластиковым пером. – На техническую станцию пассажиров не выпустят. Это во-первых. Во-вторых, на ней же пассажиров не возьмут. Во всяком случае, на приличный корабль, тем более без документов.

– Документы есть, – отмахнулась Эрра. – Данечка паспорта выправил. Ругался, правда. Он же диктатор, его в лицо знать обязаны, а ему паспорт… да, но я свой стащила. Это было несложно. Значит, не пойдет?

– Не пойдет.

– А где пойдет?

Лотта думала недолго, поскольку ответ был ей вполне очевиден.

– Таррас.

– Таррас? – Эрра наморщила лобик и поспешно слизала с пальцев шоколад, который начал таять. – Там же…

– Пляжи. Туристы. Ежегодный поток – более пяти миллиардов человек со всех концов Созвездия, – Лотта откинулась на спинку диванчика. – Соответственно отлично развитая транспортная сеть. Есть прямые рейсы ко всем более-менее крупным мирам, а там и пересесть можно. Это первое. Второе: многие прибывают отдыхать, и зачастую инкогнито. Кроме пляжей на Таррасе есть комплексы… менее приличного свойства. Игровые дома. Зона… свободных отношений.

Это удалось сказать и не покраснеть, ибо свобода отношений на Таррасе трактовалась весьма и весьма вольно.

– Отчасти поэтому система видеонаблюдения несколько… несовершенна.

Эрра слушала внимательно.

Нижняя челюсть ее мерно двигалась, тогда как сама девушка застыла, словно статуя.

– Тебе достаточно будет зайти в казино и покинуть его через другой выход. Вызвать такси… правда, сначала купишь анонимную кредитку, там это распространено. Доберешься до отеля второй или третьей линии. Или до порта сразу. Сядешь… конечно, данные регистрации скрыть не выйдет, но и получить их можно лишь по ордеру. А такие ордера выписывают крайне неохотно. Таррас свято блюдет право людей на анонимность.

– Спасибо, – задумчиво произнесла Эрра.

А Лотта сочла нужным предупредить:

– Все может оказаться не так и просто. На Таррасе достаточно высокий уровень преступности. Группы не трогают, а вот одинокая девушка…

Одинокая девушка хищно улыбнулась и погладила острие клинка. Он вдруг появился, а потом исчез в складках белоснежного полупрозрачного платья.

– И куда ты дальше? – Лотта поинтересовалась из вежливости.

И еще потому, что сюжет выходил довольно удачным… юная нежная наложница, пытаясь избежать встречи с мужчиной, которому была продана, – непременно уродливым и толстым, чтобы читательницы посочувствовали, – решается на дерзкий побег.

И попадает к работорговцам, которые… дальше Лотта пока не придумала, но уже почти увидела, как страдает несчастное дитя пустыни в стальной клетке, как мечется, не зная, что за каждым движением ее следят камеры, а торги уже идут. И вот она в немом отчаянии прижимает руки к вздымающейся груди, прикрытой лишь куском полупрозрачного шелка, и именно тогда ее видит он… ее супруг, который будет вовсе не толст и не уродлив, но слегка покалечен в бою.

С пиратами.

Или работорговцами, чтоб уж потом он их мог победоносно разгромить. Оставалось придумать, как именно его покалечили.

Руку там отрезали.

Или ногу… и ему пришлось поставить биопротез. А может, сразу два? Пусть его вообще чуть не убили, а спасся он чудом… а еще его чуть не убила первая его жена, которая…

Лотта замотала головой.

Потом.

Она сядет и все толком запишет, иначе запутаться недолго.

– Ты это… нормальная? – осторожно поинтересовалась Эрра, слегка отодвигаясь то ли подальше от Лотты, то ли поближе к конфетам, которых осталась едва ли треть.

– Нормальная. Просто задумалась.

– А… а то лицо такое… ну, такое… – она подняла шоколадный трюфель от «Монан», любимая фирма Лотты, которая, пожалуй, единственная не пыталась заменить какао-масло на его суррогат с ароматизатором, идентичным натуральному. Эрра конфету понюхала и поморщилась.

Многим эти трюфели казались горьковатыми.

– Странно… – Эрра конфету лизнула. А потом поинтересовалась: – А ты тоже с ядом любишь?

– Какао-масло – не яд.

– Я знаю. У меня, между прочим, диплом Винейской высшей школы кондитеров. Какао-масло, к слову, здесь второго сорта. Конечно, по сравнению с другими и ничего, но вот лучше брать высший… а вот ванилла – вполне себе яд.

Она осторожно отложила конфетку на блюдце.

– Ванилла?

– По аромату напоминает ваниль, и по виду тоже, хотя и к другому семейству относится, – Эрра вытерла измазанные пальцы салфеткой. – Но яд из разряда нейролептиков. Довольно редкий… в гаремах им раньше часто травили. Удобно. Аромат приятный. Вкус относительно нейтральный, хотя именно с шоколадом сочетается плохо, дает очень характерную горечь. А вот если взять творог или сливки, то даже не заметишь. Действует не сразу, а в организме быстро распадается на простые составляющие.

Ванилла…

Лотта про нее читала, как раз когда подбирала подходящий яд для героини из «Ложных надежд», чтобы та уснула, а сон походил на смерть.

Но вот читать – одно, а так…

– Может, ошибка? – робко заметила она.

Но Эрра мотнула головой, и косички ее тоненько зазвенели.

– Меня к жизни в гареме диктатора с малых лет готовили. Я на вкус распознаю сто семьдесят три яда, а еще вдвое больше – по запаху…

– Надо же… какая все-таки сложная жизнь в гареме.

Лотта предпочитала использовать стандартный анализатор, но если обычную еду она продолжала тестировать скорее в силу привычки, то вот конфеты…

– А ты можешь проверить, он… во всех?

– Нет, – Эрра похлопала себя по впалому животу. – В этих не было. А тут…

Она склонилась над подносом. И косички раздраженно перекинула за плечо. Она нюхала одну конфету за другой. И Лотта почему-то не удивилась, когда рядом с первым трюфелем появился второй, следом третий и четвертый.

– Остальное можно есть, – в доказательство своих слов Эрра подхватила неффийскую белую карамель и сунула за щеку. – А жизнь в гареме, она такая… раньше… была… у Данечки когда-то двенадцать братьев имелось, но выжили трое… один вот сбежал. И я хочу.

– Так плохо там?

– Да не плохо, – Эрра вновь склонилась над подносом. – Совсем не плохо. Фонтаны. Травка. Птички поют. Камни драгоценные сияют. Лежишь у воды и играешь себе на аффаре… целыми днями, мать его, лежишь и играешь… я ж от скуки кулинарией и занялась. Некко вон по сети в Высшую экономическую поступила. Рассчитывает теперь втихаря проекты, которые ей советники таскают. И всем хорошо, ей работа и уважение, а они вроде как умные. Другие тоже кто чем… Никса блог ведет. Оппозиционный. Тоже очень уважаемый. Данечка на него подписан. Ахве переводы с языков малых народов освоила. Издает теперь через отца… Культурное наследие, да. А я вот готовлю потихоньку. Только надоело. Меня на Джиннай приглашают, в приличное место сушефом.

– А… просто сказать?

– Данечка обидится. И к отцу отошлет, чтобы разрешения не давать. А тот сперва запрет в доме, а после кому-нибудь опять подарит. Он у меня думает, что если одета, обута и накормлена, то все и хорошо, я же дура, которая счастья своего не понимает. И мама тоже… у нее теперь пять сундуков с украшениями, что еще надо?

Она тяжко вздохнула и, выбрав очередную конфету, заметила:

– Самые приличные у «Тобсперри», хотя и стоят, конечно. Но они и вправду используют кешью, а не махдамский орех. Тот хоть и похож на вкус, но слегка горчит, тогда как кешью сладковаты. И сливочное масло не заменяют другим…

– Не пробовала.

– Попробуй. Понравится. Но они по предварительному заказу только работают, и партии ограниченные. Так что… – она слегка пожала плечами. – На Джиннае меня уже ждут. И устроиться помогут. Главное, добраться.

– Доберешься.

– А то… – Ее пальчики скользнули по рукаву, а глаза затуманились. – Доберусь…

И в этом Лотте почудилась угроза.

Глава 9

Часом позже она стояла, разглядывая четыре трюфеля, которые ни в одной ведомости на погрузку не значились. Перечень сладостей, предназначенных для свит-баров, имелся. И не слишком Лотту порадовал. Все же на корабле подобного класса ожидаешь, что и конфеты будут приличные, а не эконом-класса. Но главное, что трюфелей компания не закупала.

И если так… откуда взялись?

Единственный более-менее логичный ответ заставлял Лотту хмуриться и щипать себя за руку. Старая привычка, которая донельзя раздражала что бабушку, что гувернанток, которые по-всякому брались от привычки избавлять… Не вышло.

Лотта вздохнула.

И как поступить? Выбросить в утилизатор? Это было бы правильно, но… Лотта переложила конфеты на блюдце и убрала в стазис-камеру.

На всякий случай.

Зазвеневшие колокольчики заставили ее очнуться. А на экране высветилась знакомая уже фигура. Как фигура… даже на весьма приличных размеров экран влезла лишь часть ее. Та, что затянута черным военным кителем.

Подумалось, что грудь у подобной особи должна быть повышенной могучести, а следовательно, вызывать особо мощный прилив трепета. Однако то ли в отравленных трюфелях было дело, то ли в самой Шарлотте, но она ощутила лишь раздражение.

Не каюта, а проходной двор, право слово…

– Доброго вечера, – вежливо произнес Кахрай и слегка наклонил голову, что при определенных условиях можно было бы трактовать как поклон.

– Доброго, – Шарлотта изобразила улыбку.

– Ваше общество показалось моему подопечному весьма приятным, в связи с чем я взял на себя смелость пригласить вас на ужин, – он произнес эту фразу на одном дыхании и, кажется, завершив, вздохнул с немалым облегчением. – Вы ведь не откажете?

– Ужин? – Лотта нахмурилась.

Помнится, попадался ей в руки роман, где юную и доверчивую героиню заманили на ужин, а там подсыпали в ризотто дурман и надругались.

– Вы ведь еще не ужинали? – уточнил Кахрай. Он не входил, но возвышался на пороге, телом своим загораживая весь проход.

Лотта хотела было солгать, что как раз поужинала, но бабочки в животе вдруг ожили и громко срыгнули, иначе этот звук весьма неприличного свойства и описать было невозможно.

– Нет, – сухо ответила она.

И слегка покраснела.

У настоящей леди в животе не урчит.

– Тогда мы будем рады… какую кухню предпочитаете? Есть на выбор итальянская, мишранская и пустынных миров, но последнее не советую. Не всякий повар способен правильно приготовить печеную змею.

– Тогда…

Вспомнилось ризотто.

– Мишранская, – Шарлотта все же решилась. Возможно, оно и глупо, но и прятаться в каюте тоже не особо умно, тем паче что яд принесли именно в каюту. – Но мне нужно переодеться…

– Тогда ждем вас?

Она кивнула.

Переодеться… во что? Ее багаж распаковали, платья нашли место в гардеробной нише, довольно тесноватой по сравнению с привычной Лотте гардеробной комнатой, но в целом вышло неплохо. И как принято одеваться к ужину? Наверняка не так, как дома, тем паче что длинных закрытых платьев в гардеробе не наблюдалось. А вот остальное…

Лотта вытянула нечто длинное, пятнистого окраса. Приложила к себе. И хмыкнула. Убрала. Достала юбку, показавшуюся в достаточной мере приличной, но именно что показавшуюся. Все впечатление строгого наряда портили вырезы.

Вот кто наденет такое… такое…

С сетчатыми чулками.

Что о ней подумают? Нет, ясное дело, что. Помнится, в «Сладком обманщике» о ее героине тоже плохо подумали, когда она вынуждена была пойти на работу в платье сестры…

Так, книги книгами, а что-то выбрать надо.

Что-то такое… Лотта прикусила губу. В конце концов, если вспомнить о цели ее путешествия, то чулки в сеточку не кажутся таким уж излишеством.

В последнее мгновение она, спохватившись, проверила одежду анализатором. И тяжко вздохнула, заметив, как гаснет зеленый огонек на дисплее. Сигнал Лотта отключила. Что ж… вопрос с чулками можно было считать закрытым. Они отправились в стазис.

Девица появилась ровно в семь.

И это было подозрительно, поскольку нормальные девицы имели преотвратительную привычку опаздывать, прикрываясь девичьей рассеянностью и необходимостью собраться. Правда, почему нельзя было начать собираться чуть раньше, никто из них не мог объяснить.

Когда спросишь, хихикают. Томно вздыхают. Закатывают глаза, будто речь идет о величайшей женской тайне. А эта вот стоит улыбается. Держит в руках коробочку с глазированными пирожными.

– Я подумала, – коробочку она протянула Кахраю, – что неудобно идти в гости с пустыми руками. И заказала вот…

– Спасибо.

Когда его ручное чудовище улыбалось, и Тойтеку становилось не по себе. А девица ничего, не шарахнулась, только головой мотнула, и рыжие кудряшки заплясали. Она же вытянула шею, пытаясь разглядеть что-то в глубинах номера.

И Кахрай посторонился.

Пропустил.

Нахмурился.

Это да… вид у девицы был… впечатляющим. Длинная, в пол, юбка колыхалась, и то тут, то там сквозь разрезы в шелке мелькали золотистые девичьи ножки.

Весьма себе милые ножки.

Белая блуза с широким воротом обнажала и шею, и ключички, и плечи, на которых виднелась россыпь веснушек. Волосы Шарлотта убрала под ленту, но рыжие пружинки норовили выбраться и теперь скользили по шее…

Тойтек сглотнул.

И порадовался, что в нынешнем своем состоянии он избавлен от подлых слабостей плоти. Напротив, теперь ему, как никогда прежде, была видна вся бездна женского коварства. Оставалось надеяться, что этот псевдонаивный облик Кахрая не проведет.

– А у вас здесь мило. Почти как у меня, – сказала она, остановившись перед экраном, на котором транслировали запись с разведывательного зонда. Во всяком случае, эта звездная система с красным карликом была Тойтеку незнакома.

– Стандартный полулюкс, – Кахрай поставил коробку на стол.

– Стандартный… – Шарлотта осмотрелась и ткнула пальцем в экран. – Тоже без возможности сменить тему? Я пыталась. Здесь давно пора было навести порядок.

Это было сказано тихо, но столь решительно, что Тойтек порадовался, что не имеет отношения к кораблю и порядку на нем.

Впрочем, Шарлотта резко отвернулась от экрана и уставилась на Кахрая немигающим взглядом. А тот моргнул растерянно и попятился.

Она же шагнула вперед.

Откашлялась.

И неожиданно низким грудным голосом поинтересовалась:

– Как ваши дела?

– Х-хорошо, – Кахрай несколько поспешно переместился за кресло. – Мы рады, что вы тут.

– И я. Рада.

Это прозвучало несколько мрачно, почти обреченно.

– Прошу к столу… – Кахрай поставил кресло так, что Тойтек оказался перед девицей, которую, впрочем, сам он интересовал постольку-поскольку. Внимание ее было приковано к Кахраю. И это… обижало.

Пожалуй.

Тойтек привык, что обычно у женщин хватало ума выбрать действительно стоящего партнера. А эта… эта его будто и не замечала. Нет, конечно, он говорить не способен и вообще скорее растение напоминает, но это ведь еще не повод вот так… С другой стороны, если подумать, то опасен для нее именно Кахрай. Он стоит между девицей и Тойтеком.

И как-то от осознания этого стало… слегка не по себе.

Пальцы левой руки нервно задергались.

Спокойно.

Не будет же она убивать прямо здесь? Это, в конце концов, подозрительно… и вообще… нужно взять себя в руки. Он взрослый, серьезный человек. Он не станет паниковать по пустякам. Вдохнет поглубже, постарается улыбнуться, насколько это вообще возможно в его ситуации. И будет тихонько сидеть, предоставив Кахраю честь общаться с сомнительной этой особой.

Пальцы заскребли по подлокотнику, и мох поспешно отозвался, потянулся к ним, облепил бледными нитями, поглощая кожный жир и налипший мусор.

Вот же…

И кто придумал, что это удобно? Ощущение было, словно тебя жрут.

А главное, девица остановилась в центре гостиной и замерла, уставившись куда-то на стену. Затем взгляд ее переместился к дверям в туалетную комнату, в спальню, явно отмечая расположение их. Поднялся к потолку, скользнул по стенам… Ищет скрытые охранные системы?

По позвоночнику побежал холодок.

И вправду профессионалка.

– А вы когда-нибудь играли на бирже? – вдруг поинтересовалась девица и вперилась немигающим мрачным взглядом, который совершенно не вязался с ее наивным личиком.

Лотта нервничала.

Определенно.

Ей раньше не случалось оставаться наедине с мужчиной. То есть случалось, конечно, но дворецкий, и лакеи, и даже директора – это ведь совсем не то, что сейчас.

А сейчас… да, она действительно нервничала, потому что ее разглядывали. И известный ученый, который с прошлого раза не стал выглядеть более живым, и его… сопровождающий.

Именно.

И так внимательно. Очень внимательно. Слишком даже внимательно, отчего у Шарлотты появилось почти непреодолимое желание немедля вернуться к себе, потребовать нитку с иголкой или одежный клей и запаять треклятые разрезы на юбке. А то ведь то колено в них вывалится, то даже бедро, и до самой резинки чулок. А блузка, в собственном номере Шарлотты сидевшая вполне плотно, едва ли не монолитно, вдруг стала съезжать, и главное, потихоньку так, то с левого плеча, то с правого, то сразу с обоих, грозя поставить Шарлотту в вовсе уж неудобное положение.

И, нервничая, она ляпнула глупость.

Хотя, конечно, блокировка возможности переключения каналов на внутренних экранах в люксовой палубе – это совсем даже не мелочь, это вопиющая бесхалатность и неуважение к пассажирам.

А потом эти люди еще на убытки жалуются. В туристической сфере конкуренция сейчас запредельная, каждая мелочь важна. Лотта заставила себя тряхнуть головой и отложить возмущение до тех пор, пока не появится возможность поработать. А сейчас…

Она вздохнула.

Осмотрелась, стараясь не цепляться взглядом за неприятные мелочи вроде полной неприспособленности каюты для людей с особенностями физического развития.

Двери между зонами слишком узки, и кресло в них если и проходит, то с трудом.

Пандусы отсутствуют.

Система моментальной связи… нет, она не отключена, но и не видна. Может статься, работает она в штатном режиме, но после всего увиденного Шарлотта очень в этом сомневалась.

А пауза все длилась и длилась.

И с нею возникло чувство неловкости. Блузка опять поехала… как их вообще носят? Одно неловкое движение и… Надо о чем-то поговорить. Но о чем говорят с посторонними мужчинами? Женские журналы советовали выбрать тему, мужчинам интересную.

О спортивных карах, например.

Или о бизнесе.

В карах Шарлотта ничего не понимала, у нее имелся бабушкин лимузин, которого вполне хватало для редких выездов, а кары… у кузины вот был. Раз в полгода она попадала в аварию, после чего Шарлотте приходилось возиться с бумагами, добиваясь, чтобы случай признали страховым и выплатили компенсацию, которой обычно хватало на приобретение нового кара, а тот… Нет, о карах говорить совершенно не хотелось. А о кузине не хотелось и думать.

Лотта сделала глубокий вдох и поинтересовалась как можно более небрежным тоном:

– А вы когда-нибудь играли на бирже? – правда, она слегка запнулась, но кажется, этого не заметили.

Тойтек прикрыл глаза.

Дважды.

– Да, – сказал Кахрай и пальцем указал на подопечного. – Он. Говорит.

– А он может говорить? – оживилась Лотта.

– Моргает.

– А… очень… содержательно. А вы, значит, не пробовали? Если решите, то настоятельно рекомендую обратить внимание на фармацевтику. Весьма перспективное направление, а главное – стабильное. В целом доход дает небольшой, поскольку рост все же не взрывной…

Не дожидаясь приглашения, она присела на край диванчика, и коварная юбка тотчас воспользовалась ситуацией. Полосы ткани соскользнули, обнажая ноги едва ли не до края чулок. А стоило шелохнуться, как и край стал виден. Лотта подозревала, что если она снова пошевелится, то будет виден не только край, но и ее белье, пусть весьма пристойной фирмы, но это же еще не повод его демонстрировать!

Она заставила себя сидеть смирно.

В конце концов, она может и не заметить, что… и если они джентльмены, то тоже не заметят.

Тойтек поспешно заморгал.

– Да, я тоже думаю, что это наиболее стабильно развивающаяся отрасль. В рудной добыче, конечно, разовый доход по акциям может быть выше, но и риски тоже. Помнится, в позапрошлом году «Крево» едва не разорились, когда приобрели лицензию на добычу металлов в поясе Миракла, а оказалось, что данные разведки действительности не соответствуют…

Она подняла глаза к потолку.

– Поэтому все-таки фармацевтика. Особенно старые, надежные компании вроде «Фармтека»… – она покосилась на ученого, которому должно было быть приятно. Лично Лотта испытывала радость, когда кто-то хвалил ее компании. – У них хорошая научно-производственная база, что и позволяет держаться на плаву. За последние три года они представили к лицензированию более полутора сотен средств. Большинство, конечно, представляет собой более удачные модификации старых патентов…

Кажется, она несет чушь.

Точно несет. Иначе почему на нее так смотрят? И Кахрай, и Тойтек… в его взгляде Лотте почудилась весьма откровенная ненависть.

Странно.

Но ведь правда же. Фокус старый. И многие им пользуются, когда выходят сроки уникального лицензирования.

– Хотя… – она заставила себя не обращать на их взгляды внимания. – Последние несколько лет были менее успешными. Да еще и кредиты на модификацию производств… если они не выпустят ничего более-менее интересного, то с доходами могут возникнуть проблемы.

– Надеюсь, вы ошибаетесь, – Кахрай развернул кресло и подтолкнул его к столу. – А про Рахх что скажете?

– Рахх? – Лотта нахмурилась, пытаясь вспомнить, где же слышала это название. – А… да… тоже пытаются заняться фармацевтикой, амбиции большие, а ресурсы маленькие. На диво неспокойный мир.

Кахрай смотрел.

На нее.

И на плечи. И на ногу тоже, отчего ноге стало жарко. А может, не от взгляда, а от неудобной позы, сменить которую Шарлотта откровенно боялась.

– Настоятельно не советую связываться. За последние полсотни лет там семь раз менялось правительство и два раза происходила национализация, вследствие которой многие компании лишались своей собственности. Были, конечно, суды, но Совет признал, что Рахх в своем праве. Страховые-то компенсации выплатили, но это тоже дело небыстрое…

– А сейчас там что?

– Сейчас… – Лотта почесала кончик носа. Хорошо, что она к делу относилась серьезно и читала все сводки, пусть даже не касавшиеся напрямую дел корпорации. Никогда не знаешь, что тебе пригодится. – Сейчас к власти пришли радикальные реформаторы, которые поставили целью полное преобразование промышленного комплекса. Под это дело им выделили очередные кредиты. И да, Рахх решил заняться фармакологией. Но вряд ли что-то получится.

– Почему? – в голосе Кахрая скользнули бархатные нотки, которые настолько не вязались с огромным этим человеком, что Шарлотта вздрогнула.

А перед ней появилось блюдо с лазурными устрицами.

Вот так взяло и появилось.

И главное, правильное, вытянутое, посыпанное розовым льдом, в котором виднелись листья настоящей мяты. Лед медленно таял, а панцири темнели. Еще немного, и появится весьма характерный пурпурный оттенок, показывающий, что мясо охладилось в достаточной степени, чтобы быть пригодным к еде.

– Потому что фармацевтика – это не столько технологии, сколько специалисты. Какой толк в секвенаторах, если нет никого, кто умеет ими пользоваться? А изыскания – это даже не использование, это научный поиск, и он требует не только высочайшей квалификации, но и особого стиля мышления. Сейчас почти все более-менее серьезные исследователи связаны контрактами.

Тойтек моргнул дважды.

А Лотта мысленно поздравила себя с тем, что она не просто дура, но круглая дура. Он же как раз и занимается исследованиями в области фармацевтики. А долю в компании получил в обмен на патенты.

Кстати, довольно толковые.

– Они могли бы занять нишу производства по лицензии, – Шарлотта аккуратно подхватила первую раковину и, полив соком лайма, поднесла к губам. Мясо оказалось правильным.

Свежим.

Слегка сладковатым. Мягким. Хотя… чувствовалась легкая горчинка, которая появляется после стазиса.

– Но это опять же потребует строгого контроля и унификации производства, а доход даст относительно небольшой, что, как понимаю, их не устраивает. Насколько знаю, их рекрутеры пытаются собрать свою команду, выискивают молодых и талантливых, завлекая их на Рахх, но если система и заработает, то лет через двадцать, если не позже. А двадцать лет для Рахха… – Лотта проглотила вторую устрицу и запила ее острым морковно-имбирным супом, который подали в крохотных стаканах.

Мишранская кухня в целом ей нравилась.

Правда, бабушка ее не жаловала, как, впрочем, и любую иную, кроме истинно британской.

– Вы так хорошо во всем разбираетесь, – мурлыкнул Кахрай, который устрицы ел, но как-то… неловко, что ли. Было ясно, что он их то ли не любит, то ли не имел прежде дела с едой столь специфической.

Взял синюю и поморщился.

И будь Лотта не так хорошо воспитана, она бы сказала, что голубые устрицы в принципе ядовиты и что потреблять их в свежем виде – не самая лучшая затея. Именно поэтому их и отправляют на лед, что под воздействием холода аратонин, собственно и придающий специфическую окраску, начинает разрушаться.

Но Лотта была воспитана слишком хорошо.

А потому мысленно от души посочувствовала Кахраю. Умереть он не умрет, но вот блюда мишранской кухни вновь попробовать рискнет нескоро.

Глава 10

Когда девица убралась, Тойтек застонал.

Тело ломило.

Крутило.

И мутило. Впрочем, последнее – исключительно от антиспазмолитиков, которые в него впрыснуло чересчур умное кресло, решив, что уровень ригидности мышц чересчур уж высок.

Мутило давно.

Но Тойтек держался. И как выяснилось, не только он. Стоило девице выйти за дверь, и Кахрай опрометью бросился к туалету, где и заперся. А когда все-таки вышел, то вид имел бледный и донельзя печальный.

Сам виноват.

Нечего тянуть в рот малознакомую еду. Справедливости ради, Тойтек тоже как-то имел неосторожность попробовать голубые устрицы с аналогичным исходом.

– Проклятье, – Кахрай вышел сгорбившись, двигаясь очень плавно и очень медленно. – Она меня что… отравила?

Тойтек закрыл глаза.

– Нет… стало быть… говорила мне мама, не ешь всякую… несвежие, что ли? Снова «нет»? Чтоб…

Он снова скрылся в туалете, чтобы появиться через четверть часа взмокшим и бледным.

– В следующий раз… скажи… чтобы не выпендривался… картошка жареная… и никаких, мать его, синих устриц…

Кахрай добрался до дивана, на который лег осторожно, бочком. Он подтянул ноги к груди и издал тяжкий вздох.

– Кому сказать… устрицы… а ведь хороша, правда? Заметил… и главное, наглая какая! Та история… фальсификация данных… так и не удалось найти того, кто их подменил… наши поговаривали, что женщина сработала… Химера кличка… если и вправду она, то есть смысл тебя назад отправить. Не уберегу… не факт, что уберегу.

Он дышал тяжело, а ведь съел не так чтобы и много. Да и давно должно было легче стать, но не становилось. Индивидуальная непереносимость? Кахрай вяло поднял руку и сдавил браслет.

– Треклятый корабль… где целитель? Давно должны были данные получить… считывают же… никакого порядка.

Впрочем, жаловался он зря. Не прошло и десяти минут, как в дверь постучали, а затем, не дожидаясь приглашения, ее же и открыли.

Конечно. У медицинской службы, как и у службы безопасности, должен быть универсальный ключ. Целитель Тойтеку не понравился. Чересчур суетливый и какой-то нервозный, словно сомневающийся то ли в своих силах, то ли вообще в необходимости их применять. Он кружил над Кахраем, бестолково хлопал руками, то опускал их, то поднимал и тряс, и многочисленные инфокристаллы, нанизанные на нить, раздражающе звенели.

– Вы не указали, что у вас индивидуальная непереносимость лазурных устриц, – в конце концов заявил целитель тоном, от которого даже Тойтеку стало совестно. – Компания не несет ответственности в случаях, когда пассажиры…

– Лекарство дай, – попросил Кахрай, закрывая глаза. – Нет претензий… просто… лекарство.

И целитель, изрядно повеселев, плеснул в бокал чего-то буроватого и с острым запахом. Неужели здесь до сих пор практикуют молосскую смесь?

Да они б еще касторкой лечили!

Возмущение было столь сильным, что Тойтек прохрипел:

– Арс…

– Что, простите? – целитель повернулся, сложив пухлые ладони на животе.

– Арс… стен… астен… ин, – к собственному огромному удивлению, Тойтеку удалось выдавить название нужного препарата.

– Астенин? – целитель, что было вновь же удивительно, его понял. – Да, понимаю, крайне эффективное средство, но оно не входит в стандартную комплектацию медицинского центра. К сожалению, да… но у нас есть платная аптека и если вы хотите…

– Хочу, – рявкнул Кахрай, сгибаясь от очередного спазма. – Очень… хочу…

Прозвучало донельзя жалобно.

Ночью Лотта спала на удивление спокойно. И без снов, что несколько огорчило, поскольку собственные сны, зачастую куда более яркие, чем жизнь ее, она любила вполне искренне. Зато проснувшись в привычное время – корабельные часы показывали половину шестого, – Лотта поняла, что не представляет, чем заняться.

Нет нужды переодеваться к завтраку.

Да и до завтрака еще почти два часа, если, конечно, не ждать и не делать индивидуальный заказ. Но сегодня Шарлотте совершенно не хотелось завтракать в каюте. Она пойдет в ресторан.

Точно.

Возьмет и пойдет.

Бабушка говорила, что рестораны придуманы затем, чтобы не приводить в дом недостойных людей, с которыми все же приходится иметь дело, а потому приличная девушка должна всячески избегать подобных мест, но Лотта… Лотта начинала думать, что бабушка, сколь бы гениальным финансистом она ни была, в некоторых вещах все же ошибалась.

Однако пока ресторан был закрыт.

Утренние сводки отсутствовали по причине нерабочей связи. Писать не хотелось, а хотелось чего-то такого, чтобы душа запела.

Быстренько умывшись, Лотта собрала волосы в хвост, вытащила из шкафа майку, разукрашенную пчелами, и полосатые мягкие брючки.

В коридоре было пусто.

Совсем пусто.

Лотта сделала несколько шагов и прислушалась к этой пустоте. Вздохнула, и собственный вздох показался оглушительно громким, а потом подпрыгнула на месте и побежала так быстро, как могла.

Юные леди не бегают.

Не прыгают.

Разве что в гимнастическом зале под присмотром инструктора, который заставит бегать и прыгать правильно, но это разве в удовольствие? Впрочем, юные леди не думают об удовольствии, зато думают о приличиях, и только о них.

Лотта встала на руки и сделала несколько шагов, наслаждаясь самой возможностью. А еще утром. Безлюдностью корабля и собственной лихостью. А потом, кувыркнувшись, она вскочила и продолжила забег. Нет, где-то внизу был и спортивный зал, и беговые дорожки, что малые, что большие, проложенные по краю парка. Имелся здесь и бассейн.

И сауны.

И площадка для пустынного гольфа.

Но не то… пока ей просто бежалось. Ноги мягко пружинили, дыхание выровнялось само собой, и сердце стучало, захлебываясь от восторга, который закончился, когда перед Лоттой вдруг появилась чья-то спина. Она возникла будто из ниоткуда, и конечно, Лотта в нее врезалась.

С разбегу.

К утру полегчало.

То ли лекарство наконец подействовало, то ли сам организм сумел побороть изысканный деликатес, но полегчало. Кахрай даже пару раз в сон проваливался, правда ненадолго. Пробуждение сопровождалось желудочными спазмами и острым желанием блевать. Правда, когда Кахрай пытался, то изо рта вытекали лишь нити вязкой слюны.

Чтоб он еще раз с экзотикой…

Наслушался.

Начитался… изысканный деликатес, способный покорить любое сердце… сердце покорилось, вон, трепыхается в груди, а он, даром что за спиной три десятка лет службы в особом подразделении, беспомощней кутенка. Даже в тот раз, когда его подстрелили, отправив в больничку на два месяца, и то столь погано не было. Тогда он просто тихо лежал в искусственной коме, а теперь вот…

Кахрай с трудом добрел до ванной.

Холодный душ принес облегчение, а с ним и острое чувство вины. Хорош защитничек… его теперь вилкой одолеть можно. И тут же кольнуло беспокойство: как там клиент? Кахрай осторожно заглянул в смежный отсек, убедившись, что клиент вполне себе жив. Спит в своем кресле, которое, подчиняясь биоритмам, растянулось, превращаясь в этакую капсулу-кровать. Правда, выглядело жутковато. Мхи расползлись, затянув и руки, и ноги этаким серым покрывалом, укутали и голову, перебрались даже на лицо. Производитель обещал создание уникальной среды, чей микроклимат идеален для человеческой кожи, но обещать – это одно, а если мох сожрет клиента, спрашивать станут не с производителя.

Впрочем, прислушавшись к дыханию Тойтека, Кахрай был вынужден признать, что тот пока спит. Да и общие параметры, что высветились на экране, вполне соответствовали норме.

Пульс.

Сердечный ритм. Насыщенность кислорода кровью… хоть кому-то хорошо. И согнувшись – пока никто не видит, можно и слабость проявить, – Кахрай побрел к себе. Он рухнул на узкий лежак и прикрыл глаза, надеясь подремать еще хоть полчаса. Время раннее, а сон и вправду лучшее лекарство. Но не вышло. Вот ведь… когда-то он умел проваливаться в сон по собственному желанию.

Все в группе умели, зная, как редки минуты затишья. Вот и пользовались полной мерой.

Давно это было.

Из группы той только трое и уцелели, причем сам Кахрай под списание пошел. И маяться бы ему дурью в каком-нибудь тихом мирке второго класса, если бы не то предложение. Он понимал, насколько ему повезло. И предложение было вполне честным. А уж когда с Эммой несчастье случилось… да, нынешнее задание он не имеет права провалить.

А значит, надо вставать.

Принять чертово лекарство, от которого рот будто склеивает. И делом заняться.

Кахрай подвинул к себе планшетку. Если лечь на спину, подтянуть колени к груди, то вполне себе терпимо получается.

Взломать систему безопасности лайнера оказалось на удивление легко. И эта легкость весьма обеспокоила. Они совсем тут страх потеряли? Забыли, что случилось с «Альбертиной»? Двадцати лет не прошло, а тут… докладную он составит. Пусть хозяин и не имеет отношения к лайнерам, но найдет куда передать. А пока… пока Кахрай скачал список пассажиров.

И расположение кают.

Шарлотта Харди. Двадцать пять лет. Не так и юна, оказывается. Личное дело… простенькое дело. Родилась. Училась.

Жила.

Новая Британия, стало быть. Так себе мирок. Сплошная, мать его, аристократия, которую Кахрай искренне недолюбливал, совершенно не понимая, какое отношение вереницы благородных предков имеют к настоящему. Случалось ему работать на охране этих, мать их, аристократов…

Ни одного хорошего слова в голову не приходило.

С другой стороны, рыженькая на аристократку походила ничуть не больше, чем сам Кахрай. Слишком она… яркая, что ли? На Новой Британии свято чтут традиции, там в моде худоба и бледность, степенность и платья в пол, а не…

Вспомнилась вдруг ножка, обтянутая золотистым чулком. Округлая коленка, мягкая линия бедра… и на воспоминания эти живот отозвался болезненным урчанием.

Не сейчас.

И вообще не стоит обманываться. На то и расчет был. Показать, заинтересовать. Соблазнить. Женские ножки – древнейшее оружие, а главное, что не потерявшее эффективности.

Кахрай поерзал.

Что еще?

А ничего. В библиотеке корабля нашелся с десяток романчиков авторства Шарлотты Харди. И биография, столь же безликая, но вполне перекликавшаяся с основными данными. Правда, снимка не было. А если по контекстному поиску?

Пара статеек в блогах средней руки.

Их Кахрай прочел весьма внимательно. И дважды. И даже трижды. Хмыкнул. Вот, значит, как… самая таинственная персона десятилетия… снимков нет. Личная страница в сети имеется, но посвящена исключительно творчеству. Пара сотен поклонников, картинки, клипы и прочий мусор. И вновь же ничего действительно полезного.

Расследование, предпринятое то ли фанаткой, то ли совсем даже напротив, убедительно доказывающее, что никакой Шарлотты Харди не существует, а следовательно, под псевдонимом работает группа… спор под постом.

Доводы за.

И доводы против. И вновь же никакой реальной информации, кроме, пожалуй, скрина с портала госуслуг, где ясно видно, что Шарлотты Харди в гражданских списках не значится. Кахрай хмыкнул и потер глаза, которые медленно наливались болью. Интоксикация, мать его… но ничего, устрицам его не одолеть.

Он попытался подключиться к локальной сети каюты.

Трижды.

Четырежды.

И две подгруженные программы, использование которых гражданскими лицами было абсолютно незаконным, но, следовало признать, весьма эффективным. Раньше. А сейчас… сейчас Кахрай был вынужден признать полную свою несостоятельность.

Что бы ни поставила девица, ее программы оказались куда серьезней, чем вся защита этого гребаного лайнера. Писательница… мать ее… любовных, чтоб их, романов…

Кахрай сполз с кровати и встал на четвереньки.

Отпускало. Медленно, с трудом, но отпускало. А значит… значит, он наведается в гости лично. По губам расползлась кривая улыбка.

Наведается, а там…

Не появилось еще на свет девицы, которая помешает Кахраю исполнить свой долг.

Ожил зуммер на запястье, показывая, что клиент соизволил проснуться. Начался новый чудесный день.

Глава 11

Данияр Седьмой выбрался из каюты, слишком тесной и убогой, чтобы оставаться в ней надолго. Нет, новая знакомая была хороша и сполна оценила свою удачу. Она старалась угодить мужчине, что не было оставлено без внимания.

Данияр умел быть щедрым.

И оставил в благодарность браслет с четырьмя топазами, из тех, что взял с собой именно для подарков знакомым. Правда, под конец вечера, когда дело, собственно, дошло до постели, стало невыносимо скучно, будто он вновь вернулся домой, разве что исчезли поющие камни, трава, фонтаны и райские птицы, оставив тесноватую постель с матрасом заданной жесткости и стены из поддельного дерева.

Нет, девица была вполне настоящей.

И милой.

Но все-таки… все-таки хотелось иного. Об этом он думал, когда покидал каюту. А потом в него врезались. И едва не опрокинули на пол, благо сработали вбитые намертво рефлексы. У Данияра вышло повернуться и перехватить нападающего, прижать его к стене.

– И-извините, – сказал до боли знакомый голос.

И руки разжались.

– Это вы меня извините, – Данияр отвесил поклон рыжеволосой девушке, которая выглядела донельзя смущенной. Вот только запястья потирает, а ведь схватил он с немалой силой. – Я задумался…

– Я тоже… – Она спрятала руки за спину. – И получается, что на вас напала…

– Это мне льстит. – Наверное, следует ей тоже что-то подарить, потому как неудобно вышло. Прежде Данияр никогда не причинял вреда женщинам. А тут вот… – Когда еще на меня нападет столь прелестная особа…

Щеки Шарлотты порозовели.

– Позволите? – Данияр протянул руку, и после секундного колебания ее коснулась узкая ладошка. – Я не слишком сильно вас схватил? Может быть, вы мне позволите проводить вас в медпункт к целителю?

– Пустяки.

На белоснежной коже проступили пятна будущих гематом. И это категорически не понравилось Данияру.

– Вы ведь не специально. – Шарлотта убрала руку за спину. – Мой тренер порой и куда резче действует. Однажды так прошелся клинком по… спине, что я неделю завтракала стоя. Обедала и ужинала тоже, да…

– Это жестоко!

– Ничуть, – она улыбнулась. – Тот удар я могла отразить, но зазевалась. А что до жестокости, то если хочешь чему-то научиться, надо учиться как следует…

– Мои наставники придерживались таких же взглядов, – Данияр искренне улыбнулся.

О да, помнится, славный Шихкар, лучший мечник всей диктатуры, бывал весьма безжалостен, и после занятий с ним порой хотелось просто лечь и умереть.

Пусть боги примут его душу…

А следом пришла печальная мысль, что наставник не одобрил бы… и не просто не одобрил бы, он бы в ярость пришел, а затем взял бы клинок и заставил Данияра вспомнить, кто он есть на самом деле.

– А чему вас учили?

– Всему понемногу, – Данияр понял, что идет рядом с новой своей знакомой, совершенно не понимая, куда и зачем. – Работе с короткими клинками.

Она кивнула.

– И со средними… сабли, само собой… родовое оружие…

– Может… – Конопатый носик сморщился. – Вы покажете? А то я давно как-то… вот… уже неделю почти в зал не заглядывала. Тренер огорчится. А мне бы не хотелось его огорчать. Чревато…

И потерла тонкую руку с синяком.

– Буду рад, – неожиданно для себя ответил Данияр. – Когда?

– Сейчас? – янтарные глаза блеснули. – К чему откладывать?

– Но… я не одет…

– Думаю, здесь найдется форма.

Форма и вправду имелась, правда, одноразовая и, что гораздо хуже, сделанная из ткани столь тонкой, что Шарлотта сомневалась, способна ли та выдержать нормальный спарринг. Зато зал порадовал и размерами, и базой – более трех тысяч образцов с возможностью создания моментальной реплики. И неплохого качества.

Она выбрала привычную женскую саблю с Эррдана. Свежеотпечатанная, та пахла пластиком, а рукоять была чересчур уж скользкой, но проблема решилась, стоило обмотать ее широкой лентой. Данияр же взял парные клинки.

А он изменился.

Выбрался из многослойных своих одеяний, облачился в стандартный комбез, который лишь подчеркнул уютную мягкость фигуры. И брюшко наметившееся обрисовал. Впрочем, Лотта не обманывалась: клинки ее новый знакомый держал вполне уверенно. Да и двигался с необычайной легкостью. Вот остановился в центре круга, тронул запястье, активируя личную защиту.

И поднял клинки.

А Лотта подумала, что это тоже могло бы стать сюжетом. Она – гордая фехтовальщица, вынужденная бросить карьеру и теперь живущая за счет частных уроков, а он – потомственный аристократ, для которого все, кто стоит ниже, не люди… и внезапно вспыхнувшая страсть.

Звон клинков.

Сближение тел.

Сближение случилось слишком уж стремительно, и острие сабли скользнуло по костюму, оставив за собой алый след.

Проклятье!

Этак он решит, что Шарлотта кокетничает… ну уж нет. И следующий удар она отразила, пусть не так легко, но все же… загудело поле, отрезая бой от остального зала…

– …Ты посмотри, – Кахрай нависал над головой. – Нет, посмотри, как двигается…

Кто?

Тойтек вообще мало что понимал. Он искренне полагал глупостью парные бои, да и все это ненормальное повальное увлечение оружием, которое в условиях современного мира давно потеряло свою функциональность. Какой смысл в сабле, когда ответом на удар станет плазменная вспышка?

Но тут…

В этом поединке и вправду было что-то донельзя притягательное. Эти двое сходились. И расходились в безумном танце, слишком быстром, чтобы глаз человеческий способен был уловить детали. Камеры выхватывали то клинки, то лица. Нахмуренное – мужчины, явно не ожидавшего, что рыженькая девушка даст отпор. И сосредоточенное – самой девушки.

Сближение.

И уход.

И вновь сближение. И утомленные танцем, эти двое кружат друг напротив друга, не сводя взгляда, и кажутся уже одним целым, что определенно не нравится Кахраю. Тойтек с удивлением отметил, что его сопровождающий хмурится.

И злится.

Точно злится. Вон дернулась губа, будто Кахрай собирался оскалиться. Руки сжались в кулаки… громадные кулаки. Голова опустилась, шея исчезла, а комбез на спине натянулся, того и гляди треснет, не выдержав напора мышц.

С чего бы это?

Но вот мужчина на экране уронил клинки и поклонился, а девушка ответила ему таким же церемонным поклоном. Он что-то сказал – жаль, звук система не передавала, – а он ответил. И девушка рассмеялась, отчего Кахрай прищурился. И ноздри его раздулись. Не человек – почти животное, крайне притом агрессивное.

– Ч-ш-то, – выдавил из себя Тойтек. После вчерашней удачи он почти до утра мучил себя и свой ротовой аппарат, который все ж таки соизволил ожить. Хоть как-то. Пусть большая часть звуков оставалась непроизносимой, но ведь прогресс же!

Всяко лучше, чем полное молчание.

– Что? – переспросил Кахрай, разворачиваясь всем телом. И столько было в этом движении угрозы, что, если бы Тойтек способен был двигаться, он бы отшатнулся. – А… против ахайорца, конечно, она не тянет, даже против такого…

Он презрительно скривился.

– Видно, что давно не тренировался. Но хорош… их едва ли не с младенчества учат.

Тренированным ахайорец не выглядел. Скорее наоборот. Тойтек в прежние времена куда больше времени уделял физической форме. А этот… невысокий, пухловатый, пусть даже эта пухлость и не выглядела отталкивающе. Круглые щеки, мягкий подбородок, под которым наметился второй. Подушки плеч и явные очертания живота, что для мужчины вовсе недопустимо.

Мужчина снова поклонился.

И рыжая, сложив руки, тоже согнулась, но как-то хитро. А мужчина рассмеялся.

– Вот скажи, – задумчиво произнес Кахрай, – тебе известны особенности ах-айорского церемониального поклона, которым положено приветствовать человека, пусть и равного тебе по крови, но стоящего выше?

– Т-тебе?

– Мне? Мне известны. Пришлось работать там… по интересам фирмы. Так что кое-что я знаю, но изобразить не рискну. Слишком много мелочей. Обрати внимание, локти не прижаты, как делают низшие, но и не растопырены, что указывало бы на неуважение к тому, кому предназначен поклон. Взгляд устремлен на собеседника… И это только часть.

Он покачал головой.

– И откуда, спрашивается? Если это случайная встреча… или неслучайная? – он поскреб щетинистую щеку. А Тойтек не нашелся с ответом. Зато вытянул губы и загудел, попытался достать языком нёба, а затем щек. Язык слушался плохо, а щеки ощущались как толстая резина.

Ничего.

Он справится. Со всем. И вернется в лабораторию. И работу завершит. И войдет в историю как человек, которому удалось одолеть чуму.

Рыжая девица не выходила у Кахрая из головы.

Она покинула каюту еще до шести утра, что было категорически ненормально для отдыхающих девиц, а затем, потянувшись – и легенький костюмчик облепил ее тело, будто рыжая знала, что за ней наблюдают, – бросилась бежать.

Глупо.

К чему бегать по корабельным коридорам, когда есть специальная зона с климатическим зонированием и возможностью выбрать тип покрытия, равно как и характер местности? Но она бежала.

Быстро.

Мягко.

Весьма технично, что вновь же… кто ей эту технику ставил? А главное зачем?

Потом же состоялась встреча, которая чем дольше Кахрай думал, тем менее случайной выглядела. Это столкновение. Почти объятия, из которых Лотта выскользнула весьма ловко, оставив у ахайорца, не привыкшего к убегающим женщинам, чувство легкой неудовлетворенности.

Поединок.

И разговор ни о чем. Кахрай старательно читал по губам, но ничего особенного прочесть не сумел. Он покосился на подопечного, который старательно корчил рожи, при этом умудряясь выглядеть вполне серьезным и даже возвышенно-вдохновенным. На стоянке следовало отписать шефу, что прогресс имеется, и немалый, что хорошо.

Очень хорошо.

– Массаж? – Кахрай скорее ставил клиента в известность, чем и вправду спрашивал. Но тот ответил почти внятно:

– Та.

Тело под руками было ослабленным и каким-то иссохшим. Мышцы – натянутыми, что струна. И Кахраю приходилось действовать очень осторожно. Казалось, любое усилие приведет к тому, что мышцы порвутся, а кости затрещат.

Но клиент терпел.

Ему наверняка было больно, а он стиснул зубы и лишь иногда тяжко вздыхал. А рыжая все одно не шла из головы. Кахрай то почти убеждал себя, что цель установлена, то вдруг начинал сомневаться. Будь рыжая и вправду Химерой, стала бы она столь откровенно демонстрировать свою инаковость? Химера умна.

Опытна.

На том деле с измененными данными, которые ушли в систему одни, а пришли другие, в итоге едва не свалив крупнейшего игрока на рынке добычи руды, она вовсе не показалась. То есть потом уже, по факту, люди вспоминали женщину, но вот какую именно…

А тут…

Яркая.

И внимание привлекает. И все эти мелочи… Химера должна понимать, что незамеченными они не останутся. Тогда зачем демонстрирует? Причем столь нагло?

Клиент вяло трепыхнулся, и Кахрай поспешно убрал руку с его плеч. Надо же, задумался, этак и раздавить недолго. Шефа это не обрадует. Ему этот заносчивый засранец нужен живым и, по возможности, здоровым.

– Что ж… продолжим знакомство? Как насчет ресторана?

Узнать, где зарезервировала столик рыжая, оказалось несложно, как и изменить схему рассадки. И это прибавило Кахраю оптимизма.

Надо присмотреться.

Наблюдать.

Ждать.

Тогда рано или поздно, но все встанет на свои места.

В покои свои Данияр Седьмой возвращался в приподнятом настроении. Тело пело. Знакомо и приятно тянуло мышцы, отвыкшие от нагрузок, пусть и столь малых, как нынешняя, но главное, сама схватка, недолгая, стремительная, как осенний дождь над пустыней, заставляла Данияра пританцовывать.

Ах, как ему этого не хватало.

А главное, женщина… если бы кто узнал, что он, Потомок Богов и Попиратель Вселенной, Вершитель Судеб, Великий Караванщик, скрестил клинки, пусть и не священные, а из модифицированного пластика, с женщиной…

Данияр расплылся в улыбке.

Чувство было сродни тому, как тогда, в детстве, когда он с братьями пробирался в отцовский гарем, чтобы обнести единственную медовую грушу… он зажмурился от переполнявшего его счастья.

Надо будет послать рыжей подарок.

Только хороший.

Евнухи наверняка собрали подходящие, надо просто заглянуть в списки. Или поручить кому из девочек. Кто, как не женщина, должен знать, что понравится другой женщине.

Данияр остановился.

И поморщился.

Мышцы ныли, а вот ногу и вовсе судорогой свело. Надо будет призвать местного целителя, пусть возьмет кровь и определит, чего не хватает телу. Помимо стандартных нагрузок, само собой. Данияр наклонился и потер ногу.

Собственно, именно это его и спасло.

И еще реакция.

Он пальцами разминал одеревеневшие вдруг мышцы, вспоминая, чему его учили, а заодно и разглядывал темное полотно ковра, на котором то тут, то там поблескивали бледные нити. И даже удивиться успел, когда нити эти пришли в движение, сворачиваясь в белый полупрозрачный клубок пустынной медузы.

За секунду до того, как демоново создание стабилизировалось, Данияр рухнул на спину. Перекатился. И, прижавшись к полу, пополз назад так быстро, как умел. А медуза приподнялась над ковром. Ловчие ее щупальца расползались, чувствуя близость тепла, на поверхности же появились тончайшие иглы, наполненные ядом.

Если она выстрелит… если попадет…

Уходить.

И ногу больше не сводило судорогой, а мысли сосредоточились на одном – надо выйти из зоны поражения. И тревогу поднять, пока не появился кто-то еще… потом пришло понимание, что коридор этот ведет к его, Данияра, покоям, что по одну сторону его расположен люкс, занятый самим диктатором, а по другую – три полулюкса девочек.

Медуза застыла.

Щупальца ее подрагивали, словно тварь никак не могла решить, стоит ей и дальше ждать или же вернуться в исходное, полусонное состояние.

Данияр выдохнул.

И щупальца взметнулись в воздух. А следом за ними дождем ударили иглы. К счастью, Данияр успел скрыться за поворотом. Распластавшись на полу, он все же активировал браслет, отправив сигнал службе безопасности.

Сердце колотилось.

Но страха не было, скорее безумная, пожалуй, известная лишь диким его предкам радость заставляла губы растягиваться в улыбке.

На него, Данияра, покушались!

Впервые за двадцать лет правления покушались! И главное, подошли к делу серьезно. Если бы не случайность… всего один шаг, и он бы потревожил ловчие щупальца, а дальше… мелкая дрожь прошлась по спине.

Он и вправду мог умереть?

Загудела над головой корабельная сирена.

Мог умереть.

Вот так.

Просто.

Данияр поднялся на четвереньки. Тварь еще шевелилась. Щупальца ее обшаривали ковер в поисках добычи. В стене блестели льдистые иглы, прикасаться к которым не стоило бы.

Молодая.

И иглы выбросила все. Данияр решительно переступил через ловчее щупальце, раздавил второе и, добравшись до медузы, с незнакомым прежде наслаждением всадил ритуальный клинок в гладкое ее тело. Лезвие перерубило нервный узел, и тварь, вяло дернувшись, осела грудой слизи.

Вот так.

Глава 12

К обеду Шарлотта готовилась весьма тщательно.

Она перебрала все наряды, придя к выводу, что все же не стоило оставлять свой гардероб на откуп кузине, ибо, притом что шкаф был забит до отказа, вещей, годных к носке, оказалось в нем не так и много. Право слово, не надевать же полупрозрачные брюки, к которым в пару шла блуза из ярко-розовой ткани, которая меняла свою прозрачность в произвольном порядке.

Мило.

Технично. Но выходить в таком из каюты? Помилуйте… да и светлое платьице, на котором Лотта остановила выбор, казалось ей чересчур уж коротким. Если сесть, юбка открывала колени, а вырез… в общем, скрывать что-либо в этом наряде не представлялось возможным.

Бросив последний взгляд на цифровое зеркало, Лотта вздохнула. До Каяра, который в списке миров стоял первым, оставалось чуть дольше суток. Стоянка запланирована на сутки, и времени хватит, чтобы пройтись по магазинам и выбрать что-то более приличное.

Да и с управляющими связаться.

Эта мысль едва не испортила настроение, но Лотта поспешно отогнала ее. Может, она все же ошибается?

Ресторан «Седьмое небо» располагался на самой верхней палубе. Потолок его и стены покрывала сплошная кристаллическая пленка, на которую транслировали запись эрванского заката.

Впечатляло.

Лотта даже остановилась, завороженно глядя, как медленно опускается объятое пламенем светило в черные морские глубины. И Предвечный океан, покрывавший всю поверхность планеты, окрашивается алым.

И золотым.

И оранжевым. Воды становились золотом, жидким, живым. А над ним мерцающей пеленой поднимались облака микроскопических водорослей.

Лотта вздохнула.

Посмотреть бы живьем. Но Эрван закрыт для посещений, слишком уж хрупка его экосистема.

– Добрый день, – раздавшийся над головой голос заставил подпрыгнуть, оступиться, и каблук левой ноги попал в невидимую трещинку, пошел влево, Шарлотта покачнулась, но была подхвачена могучей рукой. – Простите, если снова вас напугал.

– Ничего, – она вернула утраченное было равновесие.

А рука не убралась.

Такая вот… рука… совсем уж рука, ручища даже. Очень себе могучая. Шарлотта не удержалась и пощупала. Исключительно ради впечатлений, а то вдруг она как-то неправильно описывает могучесть мужских рук? На ощупь та была весьма твердой, будто каменной. Шарлотта даже ущипнуть попробовала.

– Считайте, это месть, – на всякий случай сказала она, хотя прозвучало на редкость неубедительно.

– Я так и понял. Если хотите, можете и ногу отдавить.

Лотта посмотрела на упомянутую ногу и пришла к закономерному выводу, что отдавить ее вряд ли получится, даже если она на этой ноге попрыгает.

– Вас проводить? – когда Кахрай улыбался, выглядел он куда более жутко, чем его застывший в кресле спутник.

– Если вас не затруднит. А то я…

– В первый раз в ресторане?

– В таком – да, – вынуждена была признаться Шарлотта.

В тех, прежних, ее встречали загодя, чтобы препроводить к закрытой кабинке. Те, прежние, рестораны, отличались тихой атмосферой и уединенностью, которая стоила немалых денег, но, как ни парадоксально это звучит, их стоила.

Здесь же…

Столики. Множество столиков, стоящих слишком уж близко, чтобы это было удобно. Друг от друга они если и отделялись, то лишь кадками с деревцами да легкими пластиковыми решетками, по которым расползались декоративные лианы.

Пространство было слишком большим.

Открытым.

И людным.

– Не пугайтесь, – Кахрай протянул руку, а кресло придерживал другой. – Какое у вас место?

– Первая зона. Третье.

– И мы снова соседи, – воскликнул он слишком уж радостно. А еще в этом восклицании Лотте почудилась нота фальши. – У нас первое и второе. Столики на четверых. Идемте, стоит занять место пораньше и сделать заказ, пока кухня относительно свободна. Только на сей раз никаких устриц.

И щека у него дернулась.

– Советую попробовать авердийский суп из брокколи и свежей моркови, – меню Лотта успела изучить, как и составить перечень замечаний. Все же при кажущемся разнообразии, то было не слишком обширным, чтобы соответствовать заявленному уровню. – Он полезен для пищеварения. К нему – овсяные блины, но без крем-фреша…

Она позволяла себя вести, не думая, как это выглядит.

Главное было – выбраться из этого моря людей, которых с каждой минутой становилось больше. Нет, Лотта знала, что ресторан способен вместить до пятисот человек, но одно дело – цифра, пусть и округлая, но безопасная, и совсем другое – видеть эти пять сотен.

Она повела плечами.

А если кто-то узнает? Если кузина ошиблась и… и на нее, кажется, смотрят. Вон та пухлая женщина, которая с трудом устроилась на хрупком стуле.

…Снова недоработка. Мебель должна быть не только красивой, но и удобной. А эти стулья удобными не выглядели.

– Прошу вас, – Кахрай указал на столик, стоявший рядом с экраном, где над облаками водорослей поднимались существа, одновременно похожие и на рыб, и на медуз.

Он отодвинул стул.

И помог сесть.

Затем убрал еще один, подтянул кресло к самому столу. И только после этого сел сам.

– Значит, суп?

– Суп, – подтвердила Шарлотта. – Овощной. Они весьма полезны после пищевых расстройств.

Брови сошлись над переносицей. И взгляд сделался донельзя подозрительным. Точно так же смотрела вторая гувернантка Лотты, когда подозревала, что воспитанница все же стянула с кухни пару печенек. И точно, как тогда, Лотта поспешно улыбнулась:

– Лазурные устрицы весьма коварны.

– Вы… знали? – голос был мрачен.

И Лотта мысленно прокляла свой слишком длинный язык. Все же бабушка была права. У Лотты категорически не получалось вести себя так, как подобает леди.

– Их надо есть, когда панцирь и мясо приобретут пурпурный оттенок.

– Тогда почему… – Кахрай явно подбирал подходящие слова, – промолчали?

А вот спутник его явно с трудом сдерживался, чтобы не рассмеяться.

– Я хотела. – Плечи Лотты опустились. – Но бабушка… понимаете, она говорила, что воспитанный человек не должен указывать другим на их ошибки и тем самым ставить в неловкое положение.

Тойтек не выдержал и забулькал.

– Я не хотела поставить вас в неудобное положение.

– Ага… мне зато потом очень удобно было, – впрочем, злости в голосе Кахрая не слышалось. – Суп, стало быть? Его тоже едят как-то… с переподвыпертом?

– Что, простите?

– С переподвыпертом? Ну там, овощи позеленеют, посинеют, крапинками пойдут, чтоб не отравиться.

– О нет, просто едят. Возьмите кремовый.

– И овсяные блины?

– Именно. Но вам, наверное, стоит двойную порцию…

– А мороженое можно? – Кахрай уставился на нее, и вид у него был донельзя жалобным. – Я мороженое люблю.

– Я тоже, – и Лотта решительно заказала себе двойную порцию клубничного.

В конце концов, у нее отпуск, а форму, подходящую истинной леди, она дома восстановит. Наверное. Почему-то ей все меньше и меньше хотелось быть истинной леди.

Может, потому, что двойные порции – это излишество.

Или потому, что леди не мечтают о закрытых мирах, а если и любуются закатом, когда солнце уже почти погрузилось в воды, а небо почернело, то наедине с собой.

– Подвинься, ишь расселся… – этот визгливый голос спугнул мысль, а на стол перед Лоттой упал поднос, который, впрочем, подвинулся к хозяйке – чрезвычайно тучной некрасивой особе, от которой пахло потом и дешевыми духами. – Помог бы даме.

– Простите? – Кахрай подобрался.

– Глухой, что ли? Помог бы, говорю… а то умаялась, пока нашла. Меню тут? – она ткнула пальцем в стеклянную поверхность, активируя экран. – Ага… что сказать, бедненько, скудненько… мясо наверняка пробирочное, а значит что? Стейки брать бессмысленно, все одно структура будет не та.

– Простите, вы кто?

– Труди, – дама протянула руку и, ухватив Кахрая за пальцы, потрясла. – Я тут с вами сесть решила. А то у вас место свободное, а меня чего-то на самый край отпихнули. Я так и сказала этому ослу-стюарду, что где это видано, чтобы к гостям относились столь неуважительно. А вы, стало быть, мороженку хотите?

Ее шея вытянулась, а кожа на ней обвисла крупными складками.

– Не рекомендую. Сливки тут растительные будут, а вместо яиц и вовсе меланж. Стало быть, нормально не прогреешь. Вкус-то выправят, но все одно не то, не то…

– Шли бы вы…

– Куда? – хлопнули пышные ресницы, роняя куски туши. – Я ж говорю, переписали меня. Теперь вместе будем. Так что, считайте, вам повезло.

Лотта не сдержала смешок.

– Повезло-повезло, – толстый палец уткнулся в экран, продавливая его, – когда еще вы услышите честное и непредвзятое мнение человека знающего?

Палец медленно пополз вниз, и Лотте показалось, что она слышит хруст экрана. А потому она поспешно поинтересовалась:

– А вы кто?

Дама повернулась и смерила Лотту надменным взглядом:

– Я же сказала. Я Труди. Труди Правдивая. Слышали?

Лотта и Кахрай одновременно покачали головами, а Тойтек что-то пробурчал в своем кресле. Как ни странно, Труди не обиделась, но величественно взмахнула рукой и произнесла:

– Вы, наверное, к миру кулинарии отношения не имеете. Я блог веду. Честные и правдивые отзывы. У меня полтора миллиарда подписчиков…

Объясняться со службой безопасности корабля пришлось долго. Они смотрели так, будто бы Данияр сам подкинул тварь, и вовсе не с целью совершить самоубийство в особо извращенной форме, но исключительно желая нанести непоправимый ущерб имуществу компании.

– Да заплачу я за ремонт! – когда допрос пошел по третьему кругу, что было совсем уж невыносимо, Данияр не выдержал.

И безопасники моментально подобрели.

Даже извинились.

И попросили быть осторожнее, а еще пообещали передать информацию об инциденте на ближайший из миров, будто это могло что-то изменить.

Идиоты.

Раздражение не исчезло и после принятия ванны. Напротив, вода казалась подозрительно чистой, и запахи солей заставляли подозревать неладное. Злили собственная беспомощность и тот факт, что он, Данияр, позволил этому покушению состояться.

И почти достичь успеха.

– Дорогой, тебе следует успокоиться, – мурлыкнула Некко, забираясь в ванну. На коже ее сверкали капли воды и драгоценные камни, которые она вживила перед отлетом.

И Данияр дернулся.

А ведь кто-то свой… может, она?

Она из почтенной состоятельной семьи. И давно просила разрешения зачать ребенка, но Данияр отказывал. Не готов он был к детям. А если… ведь существуют способы завладеть генетическим материалом.

– Ты просто отвык. На твоего отца покушались семь раз, а на твоего деда и вовсе едва ли не каждый месяц, – в ее руке появилось облако пены, которая легла на плечи. – Ты просто забыл, каково это…

Ее род почти вырезали в последней войне, в той, которая едва не развалила всю Великую диктатуру. И лишь чудом, не иначе, уцелела младшая жена со своими детьми… правда, после оказалось, что чуда не было, но был преступный сговор, факт которого доказать не удалось.

Как не удалось доказать и того, что прекрасная Ашшари не сама утонула в пруду.

Суровые были времена.

И права она, Данияр расслабился, позволил себе поверить, что в землях его мир и благодать и что всех-то она устраивает…

– Если хочешь, я готова пройти проверку, – она опустилась на колени, и пена поползла по пышной груди, дразня, но притом не вызывая никакого чувства, помимо раздражения. – Любую… если тебя это успокоит.

– И я, – Эрра опустилась на край ванны, слишком маленькой, чтобы вместить всех. И это люкс называется. Страшно подумать, в каких нечеловеческих условиях находятся остальные. Та же рыженькая.

– И я, – мрачно произнесла Заххара и велела: – Неки, вылезай, ему сейчас не это нужно.

Некко подчинилась.

А Данияр позволил себе успокоиться. Значит, не они… но кто?

– Медуз давно уже экспортируют, – Заххара набросила на плечи подруги пушистое полотенце.

– Медуз?

– Точнее, их яд. Тебе же подавали проект по фермам, где их разводят.

Кажется.

Или точно? Совет вечно какие-то проекты норовит подсунуть, и если в первое время Данияр вполне искренне пытался вникнуть в каждый, то теперь…

Отец оттаскал бы его за уши, а после и выпорол бы так, что Данияр неделю лежал бы лежмя, чтобы потом, когда он встанет, отправиться на край мира, в какую-нибудь богами забытую крепость, восстанавливать ее во славу диктатуры.

– Яд используют для создания кремов. И уколов. И сердечных препаратов. Да много где… весьма выгодно… – Некко вытерлась и облачилась в легкое бледно-зеленое платье. Сквозь ткань его поблескивали камни. – Пытались вывезти и разводить, но оказалось, что твари эти только в наших условиях способны размножаться. Впрочем, часть поставляем живыми. В анабиозе.

– И сколько?

– По договору? Да около двухсот тысяч в год, – она легко пожала плечами. – Но сейчас строится цех переработки, что выгодней, чем платить за перевозку и хранение.

Данияр лишь кивнул.

И выбрался из ванны. Он ощущал себя не просто жалким, но еще и глупым.

– Но все равно кто-то свой… – возразила Эрра.

– Летели только мы, – Заххара стряхнула с рук пену.

– С одной стороны, верно, с другой… Захи, помнишь, ты справку составляла для миграционной службы?

– Сто двадцать тысяч, – ответила Заххара, ловко заплетая волосы в косу.

– Что «сто двадцать тысяч»? – Данияр позволил раздражению прорваться наружу. Выходит… они все знали.

Про фабрику.

Миграцию.

Про что еще?

– Около ста двадцати тысяч граждан диктатуры ежегодно покидают планету, – миролюбиво отозвалась Заххара. – Кто-то на учебу, кто-то на работу, большей частью в подконтрольные нам компании, но иногда и просто так. Также ежегодно возвращается около ста тысяч, но во многом это временное возвращение. Мужчины ставят дом, покупают жен, а потом вновь отправляются на заработки.

– Им дома мало?

– Не то чтобы мало, но… с одной стороны, конечно, возможностей стало больше, – Заххара подала нижнюю рубашку, от которой Данияр отмахнулся.

– Штаны дай. И что-то нормальное, а то хожу здесь…

Спорить не стали, молча подали комплект из свободной туники и необычайно мягких брюк.

– Так что там не так?

– Все так. И все же… мы приближаемся к экономическому плато. Рост экономики замедляется, а внутренние ресурсы если не полностью исчерпаны, то весьма к тому близки, – Некко подхватила длинные волосы Данияра, завернула их в мягкое полотенце. Так и вышли в каюту. – Основная ставка сделана на туристическую сферу. И интерес держится. Во многом благодаря усилиям вашего дяди… и не только его. Но туризм, как показывает опыт, это не совсем надежно…

Все трое опустились на подушки. И Данияру пришлось тоже садиться.

– И многие это понимают, – Некко положила руки на колени, смотрела она мягко, кротко и, как показалось, с жалостью, что было совершенно недопустимо. Данияр нахмурился, но это не подействовало. Его возлюбленная одару лишь головой покачала, сделавшись в этот момент до боли похожей на наставника, которого Данияр в очередной раз расстроил. – И ищут альтернативные источники доходов. Те же фермы медуз… но беда, что они во многом механизированы и не требуют привлечения человеческих ресурсов. Да и мало кто хочет идти работать со столь опасными тварями. Одно дело – плясать для восторженных туристов и устраивать мнимые схватки, а другое – всерьез рисковать.

Эрра кивнула.

И Заххара присоединилась к ней.

Заговор? И что Данияру с ним делать?

– С третьей стороны, геологоразведка, которую проводили при вашем деде, да примут боги душу его, – Некко почтительно склонилась, коснувшись раскрытыми ладонями пола, – утверждает, что в пустыне сокрыто много ценного, особенно близ Канейских гор. Там по всем косвенным признакам имеются залежи артнидия, а его, как вы знаете, в природе мало.

Данияр кивнул.

Хотя он знать не знал, что за артнидий такой. Потом в сети посмотрит. Осторожненько. Ибо не к лицу диктатору и Познавателю Сущего пользоваться поисковыми системами.

– Разработка месторождения даст весьма серьезный доход. Но вы объявили горы заповедником.

– И поэтому меня надо убивать? – проворчал Данияр.

– Тот, кто займет ваше место, может быть куда более сговорчивым.

– Мне отец завещал.

Прозвучало так, будто Данияр оправдывается.

– Мой батюшка… если будет позволено сказать, – Некко провела ладонями по лицу, – был уверен, что это сделано, дабы сохранить наш мир пусть не в том виде, что достался нам от предков, но в весьма к нему близком. Ибо даже самые щадящие разработки оказывают на биосферу весьма разрушительное воздействие.

Это да.

Это возможно. И главное, на правду похоже.

– Многие знали, что вы желаете нанести визит брату своему, – Эрра выставила точеную ножку и теперь шевелила пальчиками. На каждом поблескивал лунный камень. Щиколотку дважды обвивала тонкая цепочка, весьма невзрачная с виду, но стоившая едва ли не больше, чем весь драгоценный узор на коже Некко. – Информация, конечно, значилась как закрытая, но, сами понимаете, сборы не могли не остаться незамеченными.

Данияр кивнул. И закрыл глаза, когда головы коснулись мягкие руки Некко.

– Вычислить маршрут не так и сложно, – продолжила Эрра свою мысль. – Медузу… тоже не проблема, если есть доступ на ферму. Жаль, нельзя образцы отослать, там давно уже определенные линии выращивают, по генетическим маркерам можно было бы определить, она им принадлежит или это дикарь. Конечно, обращение требует определенных навыков, но тоже не сказать чтобы запредельно сложно.

Данияр позволил заплести себе косы.

И поднялся.

Вздохнул. Взглянул на своих женщин, которые молчали, делая вид, что совершенно точно не имеют отношения к нынешнему разговору. И лишь Эрра проворчала:

– Не шлялся бы ты по кораблю в одиночестве…

Кивком подтвердила согласие с ней Заххара, а Некко заметила:

– Если нравится кто, лучше сюда приводи…

Все трое кивнули.

И вот что с ними делать?

Данияр поднялся и, обозрев гарем, сказал:

– Прятаться я не собираюсь.

По глазам было видно, что решение это восторга не вызывает.

– Завтракать пора, – первой поднялась Эрра мягким текучим движением. Так двигается медная гадюка, хозяйка Дальних песков. – Как понимаю, мы идем?

На тонком запястье зазвенели браслеты, аккурат что чешуя гадючья.

Глава 13

Труди говорила.

Много.

Кахраю казалось, что толстая эта женщина в принципе не способна молчать, что молчание каким-то образом разрывает ее изнутри, вынуждая распахивать накрашенный алой помадой рот. Она извергала слова, взмахивала руками, распространяя вонь духов и тела.

– И я вас спрашиваю, кто кладет сырой кирранский орех в мясную начинку?! – возмущение ее было столь искренним и ярким, что Кахрай от души посочувствовал человеку, совершившему – кто бы мог подумать? – столь непростительную ошибку. – А вот это?

Она ткнула вилкой в нечто небольшое, округлое и осклизлое, к чему Кахрай по доброй воле не притронулся бы.

– Разве это похоже на диержские арборини?

– Не знаю, – вынужден был признаться Кахрай, который понятия не имел, как именно должны выглядеть упомянутые арборини.

– Я вам скажу! Они думают, что смогут обмануть нас! – Труди ткнула вилкой в шарик, но тот крутанулся, брызнув желтоватым соусом, более похожим на слизь куманского осьминога. – Это мировой заговор производителей полуфабрикатов!

– Ужас какой, – сказала Шарлотта, наматывая на вилку что-то длинное и напоминающее волосы.

– Именно. Вот вы когда-нибудь задумывались над тем, что едите? Насколько современная еда далека от исторических традиций?

Тойтек прикрыл глаза.

Он, медленно поглощавший белково-минеральный коктейль, был избавлен от необходимости поддерживать застольную беседу. И Кахрай от души ему завидовал.

– Не представляю.

– Вот! И никто не представляет! – Труди все-таки загнала комок теста в угол и с немалым наслаждением проткнула вилкой. Слегка встряхнула. Уставилась так, будто ожидала от несчастного арборини подвоха, но отправила-таки в рот. Алые губы раскрылись. И сомкнулись. Вытянулись. Дернулась щека. Глаза закатились. И Кахрай подумал, что, может, несчастная таки рухнет в обморок.

Не повезло.

– Ужасно, – произнесла Труди с чувством огромного внутреннего удовлетворения. – Они использовали мьельский шпинат вместо массажского и сливки растительные. А еще…

Лотта беззвучно вздохнула.

И отложила вилку.

– Спасибо, – сказала она, поднимаясь. – Кажется, я уже сыта…

– Напрасно, – Труди с необычайным вдохновением пережевывала оставшийся комок. – Ты ж десерт не пробовала.

– Обойдусь.

– И зря. Женщина должна есть. Когда женщина ест, она счастлива. А счастливая женщина радует окружающих!

Судя по собственным объемам, Труди окружающих очень радовала.

Кахрай тоже поднялся.

– Мы вас проводим.

– Спасибо, но…

– Милочка, – Труди подвинула к себе следующую тарелку, – не отказывайтесь. Мужчины – существа пугливые, один раз откажете, в другой не рискнут предложить. А этот вроде ничего, крупный и ест много.

– А это важно? – оживилась Шарлотта.

– Конечно, – Труди смотрела с тем чувством собственного превосходства, которое со временем появляется у женщин опытных, не единожды столкнувшихся с несправедливостью мира и всецело познавших его сложность и глубину. – Это ж еще наши предки знали. Кто ест, тот и работает, так они говорили. Меня еще бабушка моя учила. Так и говорила: Труди, коль мужик в тарелке еле-еле ковыряется, то и в койке ковыряться станет, а уж чего там он наковыряет, то одним богам известно… А этот вроде ничего. Крупненький.

Кахрай ощутил, что краснеет.

Совершенно бестолково и, главное, бессмысленно.

– Ишь, и стесняется, – почти умилилась Труди. – Идите уже, а я на кухню загляну… побеседую, чтоб обед нормальный подали…

– Вы к себе? – поинтересовался Кахрай.

А Шарлотта пожала плечами. Она совершенно не представляла, что делать дальше.

То есть цель у нее имелась.

Но вот только цель и… и наверное, стоит прогуляться, присмотреться, познакомиться с иными кандидатами, список которых Лотта составила, но теперь испытывала некоторые сомнения в возможности его реализации. Лайнер оказался слишком большим, чтобы надеяться на случайную встречу.

– Я, пожалуй, в оранжерею, – решилась Лотта. – Пишут, что здесь отличная оранжерея…

Поддержание которой обходилось в весьма круглую сумму, что было вовсе не понятно, ибо на оранжерею в поместье, занимавшую втрое большую площадь, уходили куда меньшие деньги.

– Вы не будете возражать, если мы составим вам компанию? – поинтересовался Кахрай.

И улыбку изобразил.

Как-то у него… не очень получилось. А с другой стороны, помнится, в «Печальном воителе» герой тоже был суровым воином, весьма далеким от понимания того, как следует правильно ухаживать за девушкой. Он мучился, не находя слов, чтобы рассказать о своих чувствах к прекрасной Мередит, и лишь случай помог ему открыться. Лотта искоса посмотрела на человека, пытаясь понять, мучается он влюбленностью или пока не осознает ее? Или ему просто-напросто скучно? Но так ничего и не решила. А потому пожала плечами и сказала:

– Буду рада. Я еще не очень хорошо ориентируюсь здесь.

Ответом стал весьма сдержанный кивок.

А оранжерея и вправду впечатляла.

Лотту окутал горячий влажный воздух, моментально пропитавший легкую ткань ее блузки. И эта блузка разом прилипла к телу. По спине потекла струйка пота, и стало как-то неловко. Впрочем, неловкость эта длилась недолго.

Где-то вверху зашипели скрытые в зарослях распылители, выпуская струи влажного тумана, что оседал на зеленых листьях россыпями мелких капель. Они собирались в капли крупные, а те сливались в водяные нити, которые уже тянулись вниз. И листья вздрагивали, приходили в движение, что отдавая эту украденную влагу, что принимая ее. Тут же тихо зашипели воздушные пушки, рождая теплый ветер, который сорвал горсть ярко-красных лепестков, закружил и осыпал Шарлотту с ног до головы.

Лепестки пахли мятой.

Лотта сняла один.

– Ильванский колокольчик, – заметил Кахрай, указывая куда-то в хитросплетение лиан, что поднимались по стене, укрывая ее плотным ковром. Влажные стебли их походили на змей, и чешуя мелкой коры лишь усугубляла сходство. – Крайне капризное создание. И цветет редко. Нам повезло.

Запах изменился. К мятным ноткам добавился едва ощутимый аромат ванили.

– Смотрите, вон там…

Они стояли на узком мостике, что протянулся над зеленой живой бездной. Где-то внизу покачивались огромные листья, напомнившие Шарлотте уши огромного слона. Сквозь дыры в них торчали хрупкие хлысты, покрытые рыжим пухом, который то поднимался, то опускался, меняя узор. Карабкались выше вьюнки, медленно поднимал корявые ветви кристаллический аморфник, который в оранжерее Лотты никак не желал расти, а здесь, вот удивительно, вполне неплохо себя чувствовал. Во всяком случае, кора его обрела характерный зеленоватый отлив, а значит, вскоре и вовсе растрескается на сотни мелких кристаллов.

– Ниже, ниже… – Кахрай вдруг оказался рядом.

Слишком близко.

А запах вновь изменился. И уже не мята и ваниль, но что-то куда более тяжелое, заставляющее кровь приливать к щекам.

Или не запах виноват?

– Вон там, – он повернул ее и не отступил, остался рядом, что было почти неприлично. Зато Лотта увидела полупрозрачные, будто стеклянные цветы, что прорастали прямо на мясистых листьях неизвестного растения. – Если уменьшить интенсивность освещения…

Будто прислушавшись к Кахраю, одна за другой лампы медленно гасли, позволяя глазам привыкнуть к темноте. А цветам подняться.

Разворачивались хрупкие стебельки. И лепестки обретали плотность. Они раздвигались, выпуская ряд за рядом. И самые первые окрашивались в бледно-розовый цвет, который на глазах темнел, насыщался, становясь то алым, то бордовым.

– На родине их называют цветком влюбленных, – Кахрай так и не убрал руки, положив их на плечи Лотты, и… и это, пожалуй, было приятно. Нет, не настолько приятно, чтобы, потеряв голову, упасть в пучину страсти, но… теплые.

Надежные.

– Там верят, что расцветает он лишь там, где зарождается любовь.

И вздохнул.

В ее волосы.

Вот и как это понимать? Уже намеком? Или просто? Если любовь зарождается, то откуда он знает, что она зарождается? Все женские журналы, которые Лотта пролистала перед поездкой, утверждали, что в вопросах любви мужчины на редкость беспомощны. И толстокожи. И вообще, это им надо говорить, что там у них и где зарождается.

В носу зачесалось.

И Лотта чихнула, окончательно разрушив очарование момента. А Кахрай руки убрал. И отступил.

– Его цветение длится всего несколько минут, но стоит того, чтобы им полюбоваться.

Цветы, теперь не выглядевшие ни крохотными, ни хрупкими, покачивались на тонких, что проволока, стеблях. И слабо светились. А поскольку в полумраке стебли было разглядеть презатруднительно, то казалось, будто тяжелые кроваво-красные венчики парят в воздухе.

Но вновь вздохнули воздушные пушки, и вихрь сияющих лепестков – один в один драгоценные камни – поднялся, закружился, увлекаемый потоком, спеша окружить Шарлотту.

– Их влечет тепло.

– Цветы?

– Это не совсем цветы, – теперь ей было сложно разглядеть Кахрая, он кажется огромной тенью, этаким ожившим сгустком тьмы. – Скорее, здесь имеет место симбиоз цветка и микроскопических водорослей, которые освобождаются в очень влажном воздухе, чтобы организовать новую колонию. А уже та выращивает цветок из генетического материала, сохраненного клетками водорослей. В неблагоприятных условиях те могут впадать в спячку, а спячка длится годами.

Лотта коснулась бледного лепестка, который стремительно погас.

– Знаете, недавно мне один человек сказал, что объяснения напрочь убивают чудо. И кажется, я понимаю, о чем речь, – ей совершенно по-детски хотелось ловить эти лепестки, собрать их вместе и создать… что-нибудь волшебное.

Корону?

Или платье?

Помнится, кузина на прошлое Рождество появилась в удивительной красоты платье из живых альевранских водорослей. А потом пришел счет.

И кредитную карту пришлось заблокировать.

Может, поэтому она и обиделась? Или не поэтому, а из-за отказа Лотты повысить кредитный лимит? Или из-за брачного контракта, расстроившего свадьбу? И тогда все казалось правильным, и даже удивительно было, как другие не понимают этой вот правильности, но теперь Лотта с сожалением признала, что, возможно, была не права.

Чудеса… чудеса ведь важнее денег.

– Извините, – кажется, Кахрай смутился.

– А вы… разбираетесь в цветах?

Его спутник сидел тихо, да и свет почти погас, будто система чувствовала настроение гостей. И странно лишь, что больше в оранжерее никого нет, что на узком этом мосту лишь она и Кахрай, и… и наверное, его подопечный не в счет.

– Нет, – он толкнул кресло. – Просто пришлось служить там, где они растут. На самом деле в сезон цветения приходится носить респираторы. Обычные фильтры не справлялись. Выяснилось, что в легких для этой погани тоже вполне себе подходящая атмосфера.

Лотта поспешно убрала руку.

Как-то красота цветов несколько поблекла. Сзади раздался смешок.

– Не стоит опасаться. Здесь наверняка в воздух добавляют биоблокираторы. Никто бы не стал рисковать здоровьем гостей. Да и случалось такое редко…

Пускай. Желание экспериментировать все одно пропало.

– А что вы делали на Ильване?

– Служил.

Весьма обтекаемый ответ. И будто чувствуя, что этого Лотте мало, Кахрай продолжил:

– Там еще в прошлом веке военную базу построили. Когда-то по Ильвану проходила граница Созвездия, но теперь это скорее просто управляющий центр. Следим за порядком в регионе. Да и спасательные работы опять же… там Шаммейский метеоритный пояс, добыча активная. Вот порой и случается.

– Авария на Шоссе?

– Слышали?

Потеряла несколько миллионов вместе с почти новым заводом, который пришлось отстраивать едва ли не заново. Да, страховые выплаты покрыли реконструкцию, но вот компенсации пострадавшим выплачивались из семейных фондов.

Тетушку, помнится, сей факт несказанно огорчил. Она все пыталась убедить Шарлотту, что суммы можно снизить, а если доказать, что случилась авария по недосмотру сотрудников комплекса или тем паче, по преступной халатности… И даже бралась найти тех, кто докажет факт этой халатности.

Лотта покачала головой.

А может, не в кузине дело? Она ведь не злая. Она веселая и взбалмошная, и единственная, кто видел в Лотте живого человека. Во всяком случае, так казалось. Вот тетушка – дело иное. Тетушка Лотте всегда была неприятна. И неприязнь эта, чего греха таить, была взаимной.

– Тогда жарко пришлось, – Кахрай медленно толкал кресло, и оказалось, что на мостике вполне хватит места двоим. – Многих так и не нашли…

И со страховой компанией пришлось воевать, чтобы признали факт смерти и выплатили семьям страховку.

– Что там произошло на самом деле?

У Лотты были отчеты.

В том числе и спасательной службы, но были они какие-то… слишком уж одинаковые, будто подсмотренные друг у друга. А главное, собственная служба безопасности настоятельно порекомендовала не вникать в детали.

И Шарлотта совету вняла.

В конце концов, тогда ей было девятнадцать и она только-только осваивалась с новой для себя ролью.

– Если, конечно, вам можно говорить… – она все же отступила на шаг, чтобы полюбоваться белыми звездами лилий, которые одна за другой поднимались над черной бездной воды.

– Уже можно, – Кахрай тоже остановился. – Теракт.

– А разве?..

– Есть, конечно, – ответил он на невысказанный вопрос. – Увы, сколь бы прогрессивным общество ни было, всегда найдутся те, кто точно знает, каким оно должно быть на самом деле…

Это все колокольчики виноваты.

Их аромат, который дурманил и пьянил, хотя как раз таки к алкоголю Кахрай был невосприимчив. А вот колокольчики… люминесцирующие лепестки в рыжих волосах.

И на коже.

И на блузке, что оказалась почти прозрачной, хотя Лотта этого и не замечала. Или, скорее, делала вид, что не замечает. Лепестки ложились на кожу и таяли, оставляя тусклый свет, и казалось, что светиться начинает сама девушка. Ее хотелось потрогать.

Даже не так.

Ее хотелось.

И потрогать в том числе.

Кахрай вцепился в спинку кресла, тихо радуясь, что он здесь не один. Проклятье… а там, на базе, в сезон цветения, конечно, здорово пахло, и всем по-разному. Кому-то бражкой, кому-то вином, еще кто-то утверждал, будто запах апельсиновый или вот духов, причем однажды нашлись идиоты, что сцепились, споря, каких именно духов… потом-то и велено было респираторы использовать.

Надо было бы…

Или нет? Хороша романтика. В респираторе.

– Там на самом деле глупо донельзя вышло, хотя глупость в итоге большой кровью обернулась.

Она чуть отстала, остановилась, сложив руки на высоком бортике и глядя вниз, на черную воду и белые цветы.

– Группа активистов выступала против расширения горной добычи. Сперва проводили онлайн-митинги, сборы подписей. Устраивали флешмобы в поддержку. Потом кому-то показалось, что этого недостаточно.

Лицо Шарлотты скривилось, будто она вот-вот заплачет.

– И ребята решили устроить небольшую диверсию. На их беду, они оказались в достаточной мере образованными и талантливыми, чтобы получилось… как получилось.

Та история осталась в памяти огненным кольцом, в котором медленно истаивали остатки защитного купола.

– Кто-то разработал схему взрывного устройства. Кто-то добыл пакеты со стаб-взрывчаткой.

Шарлотта кивнула.

– Кто-то сумел пробить систему и подключиться к ней. Они вошли. Оставили заряды. И ушли. А потом отдали приказ…

Они плакали.

Каялись.

Кричали, что это во благо всего человечества, что именно жертвы и привлекают внимание к проблемам…

– Там ведь просто астероидный пояс, – тихо произнесла Шарлотта и оглянулась, будто пытаясь найти поддержку. – Ни тени жизни. Разведка была полной. И добыча велась давно. Завод тоже поставили задолго до… и купол при нем. Многие ведь с семьями переселялись. Потом, после реконструкции и расширения.

– Они не хотели никого убивать. Не подумали просто, что заряды сдетонируют одновременно. И что совокупной силы хватит, чтобы повредить блоки ядерного синтеза. Что на складах сжиженный газ, в том числе и кислород. Что купол жилого сектора не рассчитан на подобные нагрузки… да ни о чем они не думали.

Кахрай стиснул кулаки. Сколько лет прошло, а надо же, память еще жива. И боль. И непонимание, и не только у него, но и у остальных, кто решил спуститься. Приказа не было. Добровольно.

На свой страх.

На совокупный риск.

И ведь жребий бросать пришлось, выбирая, кто останется, потому что оставаться никто не хотел. Понимали…

– Двести семьдесят шесть человек, – очень тихо произнесла Лотта, отворачиваясь. – Двести семьдесят шесть… просто потому, что не подумали?

– Да.

Надо же. А ведь число точное. И откуда знает? В новостях говорили о десятках пострадавших, но точную цифру никто не называл.

– Повезло, что жилой сектор перестроили незадолго до аварии. Хотя и не полностью.

Шарлотта вздохнула так, будто это она была виновата.

– Часть переборок уцелели и даже сохранили герметичность. Собственно, там и спаслись…

Раненых почти и не было, разве что по мелочи. А в остальном…

– Мы трижды спускались. В последний раз вывозили вдвое больше, чем положено, но… фон стал слишком уж жестким, защита и та не спасла бы. Да…

– Значит, вы герой? – поинтересовалась она.

А Кахрай лишь плечами пожал. Герой? Вряд ли… просто работа такая. Была.

– А что с ними стало? С теми, кто…

– Двое повесились. Один свихнулся. Сказали, что без шансов. Проходит реабилитацию. А главаря судили.

Наглый пацаненок, искренне уверенный, что ничего-то ему не сделают, ведь у него и отец, и дядя в Совете Созвездия, а стало быть, как обычно, поругают, может, запрут на месяцок в родовом поместье, и только-то. Он и держался этак снисходительно, так, что хотелось разбить наглую его рожу.

И слова цедил сквозь зубы.

И в приговор, кажется, не поверил. А когда поверил… впрочем, апелляции, насколько Кахрай знал, ничего не изменили.

– Двадцать лет – это не так и много, у других он больше забрал. С другой стороны, на Химере и пять лет не всякий продержится.

Она кивнула, будто знала, что это за мир. А может, и знала. Может… нет, скорее всего, совпадение. Химера – билет в один конец, и никому-то не получалось сбежать оттуда.

– Спасибо, – Лотта отступила от края.

– За что?

– За правду.

– А у вас кто-то там… погиб?

– Разве что семейное имущество. Но это ерунда, – она вновь шла рядом, почти касаясь его плеча, а когда положила руку на спинку кресла, Кахрай подвинулся.

И насторожился.

Это их и спасло.

Он услышал, как едва слышно вибрирует натянутая нить и стонет металл, раздираемый невидимой силой. Он успел схватиться за кресло и отступить за долю секунды до того, как мост просел.

– Что… – Лотта тоже сделала шаг назад.

И в кресло вцепилась.

А в следующее мгновение мост просел еще сильнее. Скрип же сделался оглушительным. Что-то лопнуло. Щелкнуло. И над головой пронесся трос, чтобы утонуть в зеленой стене.

– Прыгай! – рявкнул Кахрай.

Мост перекосило.

Он еще стоял, но поле, поддерживавшее конструкцию, отключили, а сама она оказалась или слишком старой, или…

Кахрай перекинул кресло через поручни, благо поле отключили и здесь.

– Что вы…

Шарлотта оказалась легкой. Она только и успела, что пискнуть. И вцепиться в Кахрая обеими руками, как лемарнский муран в мамашу. Мост захрустел.

И посыпался.

– Глаза закрой. Будет мокро, – Кахрай шагнул с края в темноту, пытаясь прикинуть, сколько здесь метров. Выходило не так и много. И вода болезненно ударила в пятки, раздалась, принимая его и смыкаясь над головой.

Вывернулась Шарлотта, оттолкнулась и поплыла, поднимая в темноте облака ила, а ноги коснулись-таки дна. И Кахрай рывком пробил толщу воды.

Оглянулся.

Отметил, что чудо-кресло спокойно покачивается аккурат между белоснежными лилиями, которые в ближайшем рассмотрении оказались огромными и довольно-таки уродливыми.

Вот левее между лилиями показалась мокрая голова Шарлотты.

– Ныряй… – велел Кахрай, уходя под воду.

Мост продолжал рассыпаться.

Медленно. Словно нехотя. Он ронял куски металла, и если одни повисали на тросах, то другие долетали до земли, пробивая толстую зелень. Впрочем, что-то загудело. Завыла сирена.

Под водой звук был вязким.

Вспыхнули огни, высвечивая и лилии, и ил, и Шарлотту, что старательно пыталась удержаться под водой. Ее щеки раздулись, а волосы расползлись рыжими змеями.

И Кахрай не выдержал.

Рассмеялся.

Глава 14

Тойтек, конечно, знал, что его собираются убить. Но все же надеялся, что способ выберут более интеллигентный.

Яд там.

Удушение.

Или кинжал в духе традиций старой Британии. Отравленный кинжал тоже сгодился бы. А они… кресло загудело и окуталось мерцающим пологом силового поля. Разросшийся мох отвердел, надежно фиксируя Тойтека внутри. И ему оставалось лишь наблюдать за величественной картиной разрушения.

Матушке бы понравилось.

Она всенепременно узрела бы нечто такое, воплотившееся бы после в оду, или арию, или новую картину. Кто там знает, чем она сейчас увлеклась. А Тойтека трусливо волновало лишь одно: выдержит ли поле, если на кресло рухнет вот та металлическая штуковина, что повисла на тонком, будто нить, канате?

Он буквально слышал, как этот канат трещит.

И видел, как медленно штуковина опускается все ниже и ниже… и отдавало от картины этой тем самым фатализмом, в который периодически ударялась матушка.

Как правило, после неудачных презентаций.

Или просто под влиянием плохого настроения.

Штуковина повернулась вокруг своей оси и застыла, будто раздумывая, стоит ли падать. В это мгновение все-таки сработала сигнализация. Развернулось силовое поле, вспыхнули огни, и свет их, искаженный, алый, лишь добавил общей картине воистину апокалиптические черты.

– Живой? – поинтересовался Кахрай, мокрый и похожий на монстра из тех детских комиксов, которые и многим взрослым по вкусу.

– С-с-та… – выдавил Тойтек.

Если бы мог он говорить, то сказал бы, что жив вовсе не стараниями своего сопровождающего, которого, кажется, больше заботила мокрая девица, чем сам Тойтек. Благодарить следовало случайность, равно как и кресло.

Его Тойтек даже полюбил.

Немного.

– Вот и чудненько, – Кахрай кресло развернул и толкнул куда-то в сплетение листьев. – Сейчас нас спасут.

Прелестно.

Только этого и не хватало. А главное, девица погребла следом. И плыла она легко, непринужденно, будто полжизни провела, плавая в таких вот мутных лужах.

Кресло уткнулось во влажноватый берег, покрытый тонким слоем искусственной почвы, и застряло. Обиженно загудел мотор, но вскоре отключился: искусственный интеллект, оценив обстановку, поспешил сосредоточиться на защите.

Поле, окружавшее кресло, уплотнилось.

Зашевелился, разрастаясь, мох. И толстый слой его пополз, надежно укрывая тело. А заодно и образуя тонкий защитный каркас.

Этак Тойтека вырезать придется.

– Ужас какой, – Лотта все же выползла на берег и, встав на четвереньки, отряхнулась.

Поднялась.

Осмотрелась.

И вздохнула.

– Страховка этого точно не покроет, – заметила она, разглядывая останки смотрового мостика.

– Главное, живы.

С Кахрая стекали потоки воды и грязи. На шее его повис толстый стебель, более похожий на весьма упитанную змеюку. Стянув его, Кахрай повертел стебель в руках, слегка отряхнул белые лепестки от грязи и протянул девице.

А та приняла.

И присела даже, словно издеваясь.

– Благодарю…

На языке Тойтека вертелось что-то язвительное и обидное, но, увы, единственное, что он сумел выдавить, это был протяжный сип.

– Он не заболеет? – с притворной заботой поинтересовалась девица.

Не дождется.

И Кахрай согласился:

– Он еще нас с вами переживет.

Именно. Переживет. И поднимется на ноги. И уедет куда-нибудь на кольца Ишшимара, которые славятся своей безлюдностью. Там и построит новую лабораторию, на дверях которой напишет крупными буквами: «Девицам вход воспрещен».

От этих мыслей даже дышать легче стало.

А потом их все-таки спасли.

– Боги, – Лотта закатила глаза, не желая больше видеть этого пухлого лысого человечка, который был одновременно на диво суетлив и поразительно бестолков. – Я не знаю, почему на двери не висело предупреждения! Не было его, и все!

Она поплотнее запахнула теплый плед. Кружка с молоком давно опустела.

Волосы высохли и слиплись. Грязь присохла к коже, а блузка и вовсе, кажется, приклеилась. Во всяком случае, при малейшем движении Лотта чувствовала, как неприятно тянет между лопатками.

– А наша служба…

– Да плевать, что говорит ваша служба. Они другого и не скажут, – накопившееся раздражение все-таки выплеснулось.

Человечек покраснел.

Побледнел.

Нахмурился.

– Предупреждения не было. Ни о ремонтных работах. Ни о закрытии оранжереи, – Лотта выпрямилась и пошевелила плечами, чувствуя, как медленно, едва ли не с хрустом отходит ткань от кожи. – И это легко проверить. Там ведь камера стоит, верно?

– Д-да… но…

– Не работает?

– К сожалению.

– Почему? – мысленно она сделала пометку, которую добавит к общим замечаниям. Ладно вопросы удобства пассажиров, но ведь камеры – это часть системы безопасности!

– Я не могу обсуждать вопросы внутренней политики с пассажирами.

– Почему дверь не была заблокирована? – Лотта подалась вперед и поймала взгляд безопасника, который вдруг смутился и покраснел. Слегка.

– Была.

– То есть вы хотите сказать, что я, в нарушение правил техники безопасности и здравого смысла, сняла все предупреждающие таблички, разблокировала запертую дверь…

Технически разблокировать ту дверь было не так и сложно, к тому же у Лотты и ключ имелся.

Универсальный.

– Зачем? Чтобы самоубиться особо извращенным способом? – она слегка подалась вперед. Взгляд этот, как утверждали, доставшийся Лотте от бабушки, на людей воздействовал подавляюще. – Или, скорее, дело в том, что ваши служащие проявили преступную халатность, которая едва не стоила жизни трем пассажирам! И подумайте, что будет, если информация об этом… простите, инциденте, попадет в сеть?

Безопасник подумал.

И покраснел еще сильнее. А ведь он на своем месте не первый год и даже не первое десятилетие. Как же его зовут? Обычно Лотта легко запоминала имена, но тут, верно от нервов, именно это напрочь вылетело из головы. Она помнила, что сидевший напротив нее человек родился на Машшурбе, тихом провинциальном мире, славившемся производством мраморной говядины.

Как он вообще оказался в центральных мирах?

Поступил.

Учился.

Закончил с отличием Техническую академию, откуда и был приглашен на лайнер младшим техником. Года через два стал старшим. Затем курсы и еще одни. И вот уже перед Лоттой сидит начальник службы безопасности.

Трижды женатый, и оба последних брака равно действительны.

Семеро детей.

И трое старших работают тут же, один в техподдержке, двое в службе безопасности.

Лотта потерла глаза. А ведь не только он своих родственников пристроил. И как знать, может, все действительно произошло не по злому умыслу, а по обыкновенному разгильдяйству?

Один таблички не повесил.

Второй забыл заблокировать дверь, решив, что предупреждения хватит. Третий отключил поле, не удосужившись проверить, есть ли на мосту люди. А четвертый теперь пытается убедить Лотту, что она сама виновата. И взгляд вон прячет.

Привыкли к тишине.

К спокойствию.

Подзаросли жирком… надо будет вплотную заняться персоналом, и что-то подсказывало Лотте, что весьма многое ей не понравится.

– Почему вообще ремонт проводился сейчас? Разве лайнер не проходил техобслуживание перед полетом?

– Так… – на красных щеках проступили белые пятна. – Малый текущий ремонт… своими силами.

Ясно.

А ведь в счетах стояли немалые суммы за обслуживание оранжереи. Осталось понять, кому действительно уходили те деньги.

– Что ж, – Лотта поднялась и одеяло удержала. – Если вы и дальше будете настаивать, что несчастный случай произошел по нашей вине, то беседу мы продолжим позже. В присутствии моих адвокатов.

– Зачем же так, – толстячок вскочил. – Не стоит… мы… готовы принести извинения… и предоставить вам скидку… на посещение спа-салона, да…

– Благодарю, – Лотта величественно кивнула. – Буду рада.

Правда, в стоимость ее билета входил не только этот несчастный салон, но к чему портить отдых и обострять конфликт? Конфликтами и вправду юристы займутся.

Сразу после внутреннего аудита.

Надо будет лишь сказать, чтобы выкупили остатки акций. Если вбросить в сеть видео, то скандал неминуем и акции изрядно упадут в цене. Правда, с другой стороны, репутационные потери тоже будут велики, и надо еще подумать, что выйдет дешевле – ребрендинг или покупка пакета.

Но Лотта подумает.

В собственной каюте она все же скинула одеяло и с немалым удовольствием забралась в ванну, вытянулась, расслабилась и улыбнулась.

Почему-то вспомнился Кахрай с кувшинкой.

И его смех, совершенно необидный.

И то, как он помогал выбраться на топкий берег, а потом не спешил отпускать, ведь берег еще и скользкий, и корни вокруг, о которые так легко запнуться. А Лотта охотно согласилась, что дело именно в корнях.

И в траве.

Подумалось, что бабушка этот выбор точно не одобрила бы. Более того, бабушка пришла бы в ужас. А и плевать. Лотта нырнула под воду и задержала дыхание. Все-таки хорошо, что она решилась на эту поездку…

– …А еще там такое колечко… просто пре-е-елесть, – девица, повисшая на руке Данияра, старательно захлопала ресницами и губки вытянула, будто собиралась не поцеловать, а клюнуть его.

Данияр терпеть не мог, когда его клевали.

И подумывал всерьез о том, что стоило бы от девицы избавиться.

– Дорогая, – он аккуратно отцепил наманикюренные пальчики, чересчур уж крепко впивавшиеся в рукав его рубахи. – Буду рад, если ты присмотришь себе что-то на память о нашей встрече…

– На память? – Хлопнули длиннющие ресницы.

– Именно, – он слегка поклонился, заметив, как недовольно скривилась Заххара.

Ей девица определенно пришлась не по вкусу, и теперь Данияр был всецело согласен с одару.

Красивая?

Пожалуй.

Правда, при ближайшем рассмотрении становилось очевидно, что красота эта – искусственная. Слишком уж правильные черты.

Идеальный нос.

Высокие скулы. Разрез глаз по моде нынешнего года. Ушки аккуратные. Подбородок в меру мягкий. И главное, все по отдельности великолепно, но вместе собранное – донельзя скучное.

– Боюсь, ты слишком хороша для меня…

– Но Даня…

Данияр заскрипел зубами.

– Дорогая, – Заххара перехватила девицу под руку.

И руки тоже идеальные, фарфоровой белизны, с тонкими запястьями, узкими ладонями и выпрямленными пальцами.

– Пойдем, я расскажу тебе об обычаях нашей родины. Я вижу твое стремление служить нашему господину… – голос Заххары был мягок, а руки крепки. Девица только и смогла, что моргнуть.

Как же ее…

Ия?

Ая?

Уя?

Имя столь же бестолково-невыразительное.

– …Конечно, сперва тебе придется непросто. Двести первая наложница…

– Какая? – донесся возмущенный голос. – Я не хочу…

– Но когда до тебя дойдет очередь разделить постель с господином, можешь быть уверена…

Данияр вздохнул.

– Дура, – сказала Эрра, остановившись рядом. – И где ты такую нашел?

– Там, – Данияр указал вниз, на прогулочную палубу, благо вид на нее открывался отличнейший. Не зря поднимались.

Обзорная галерея, сделанная из сверхпрозрачного пластика, огибала палубу по кругу, позволяя полюбоваться вереницей магазинов и магазинчиков, к которым Заххара увела несостоявшуюся двести первую наложницу. Миниатюрный этот городок был весьма мил и казался почти настоящим.

Лужайки.

Деревца.

Уличные кафе с легкой мебелью из винежской ивы. Площадь. И фонтан, на краю которого устроилась еще пара совершенных по красоте своей дев.

– Не ходи туда больше, – Эрра присела на корточки, разглядывая не то красные черепитчатые крыши, не то фонтан, не то дев, что делали вид, будто фонтаном любуются.

Вот ведь.

Сейчас они казались Данияру одинаковыми.

– Не пойду, – он вздохнул.

Может, все-таки спуститься? Если не на торговую площадь, то ниже? Там, кажется, водная палуба. Бассейны, бани и водяные горки, на которых диктатору и Сотрясателю Вселенной кататься не с руки, а вот простой мультимиллионер вполне может позволить себе этакую придурь.

А он, между прочим, на горках в жизни не катался.

– Что-то случилось, – Некко двигалась совершенно бесшумно. – Служба безопасности подняла тревогу в третьем секторе.

– А ты…

– Подключилась, – Некко посмотрела вниз.

– Мы не в третьем секторе, – произнес Данияр, не скрывая раздражения.

Сейчас ему скажут, что он просто обязан вернуться.

Подумать о народе.

Планете.

Ответственности. О том, что он не имеет права жертвовать собой, хотя жертвовать Данияр и не собирался. Не дурак небось. Но и провести весь отдых в каюте…

– Ага… – Некко прикрыла глаза и коснулась металлической капли на виске. И когда она нейроимпланты поставить успела? А главное, почему не спросила разрешения? – Обрушение… части галереи… есть пострадавшие… кто-то отключил силовое поле, и обзорный мост рухнул… ругаются… ищут виноватых.

Она замолчала.

Так и стояла, прижимая пальцы к импланту, и было видно лишь, как мелко и часто двигаются глаза под тонкой кожей век, будто Некко действительно читала невидимый текст.

– В общем, ничего смертельного. Пара царапин. Мост закрыли на обслуживание, что-то там с генератором поля было. Пока они сами не поняли, что именно. Главное, напряжение прыгнуло и произошел локальный разрыв.

– И какое это отношение имеет к нам? – несколько более раздраженно, чем следовало, поинтересовался Данияр.

– Никакого, – Некко ответила со спокойной улыбкой. – Однако статистически слишком невероятно совпадение всех трех факторов.

– И?

– И мне кажется, убить собираются не только вас.

Она улыбнулась шире и радостней, а потом сказала:

– Мой господин и повелитель не будет против, если мы искупаемся? А то я в жизни на горках не каталась…

– И я, – радостно хлопнула в ладоши Эрра. – Я слышала, что здесь есть одна, которая через три палубы проходит!

– И пушка водяная…

– Река еще…

– Бассейн с бессенскими целебными грязями…

– И живые балтонские водоросли, – поддержала вернувшаяся как-то чересчур быстро Заххара.

И все трое уставились умоляюще. Как было не согласиться?

На горки-то… особенно на ту, которая через три палубы идет. Слишком высока, чтобы пустить женщин одних.

Данияр величественно кивнул.

Правда, сказал тихо:

– Отчет потом сбросишь.

И был услышан.

Глава 15

Тойтека мыли.

Долго мыли, хотя он-то был чище многих благодаря моховой оболочке. А вот от Кахрая разило болотом, и запах этот после ванны лишь усилился, сделался резким. Кахрай сам себя обнюхивал и морщился. Если бы Тойтек мог говорить, он бы объяснил, что вирганкские водяные лилии славятся своим соком, прозрачным, не оставляющим следов, но на редкость пахучим.

Их ради сока и выращивают.

А сбор ведут в костюмах повышенного уровня защиты, потому как и капли хватает, чтобы неприятный запах надолго впитался в кожу. Правда, стоило цветку распуститься, и запах исчезал, но Кахрай явно неплохо потоптался по вегетирующим побегам. Так что пахнуть ему еще долго.

Но Тойтека не спрашивали, и вообще…

– Повезло, – Кахрай разминал затекшие мышцы, и теперь его руки не причиняли боли.

Почти не причиняли.

– Пройди мы чуть дальше или остановись чуть раньше, упали бы не в болото. Дальше идут скалы, а с высоты пяти метров падать на камни – то еще удовольствие. – Пальцы Кахрая уперлись куда-то в основание шеи, и Тойтеку показалось, что еще немного, и шея его просто хрустнет.

Но нет.

Удержалась.

– А чуть ближе – почва, что помягче, но все равно… вот не понимаю одного. Зачем оно надо было? – Он переместился ниже по позвоночнику, задержавшись на пояснице, которую Тойтек теперь чувствовал, что его вовсе не радовало. – Она должна была понимать, что кресло защищено. И как раз ты бы вполне спокойно пережил падение. Разве что надеялась внизу добраться? А я тогда?

Кахрай замер, но ненадолго. Перехватив руку Тойтека, он резко поднял ее вверх и крутанул.

– Не шипи. Мышцы оживают, что хорошо. Я обещал, что ты на ноги встанешь, – это было произнесено с той мрачной обреченностью, которая заставила Тойтека поежиться.

Мысленно.

– А если я ошибся и она ни при чем? Тогда… все равно ерунда. Видел, как плавает? И главное, никакой паники, никакой истерики. Даже потом. Есть люди, которые в острые моменты сохраняют спокойствие. Особенность нервной системы. Так мне объясняли, но их потом накрывает. А эта…

Вторая рука натянулась до предела.

– Ненормальная реакция.

– Зсн…ла?

– Знала? Думаешь, подстроила все? И разговор этот… она зависла над болотом. Ждала? Чтоб мягче падать? – оставив руки в покое, Кахрай принялся выкручивать ноги. – Зачем? Войти в доверие? Это самый простой способ сблизиться. Вечером придет сказать спасибо… там, глядишь, и не только сказать.

Он вдруг замолчал, а движения сделались мягче. И Тойтеку это совершенно не понравилось. Почудилась этакая позорная двусмысленность.

Совершенно недопустимая двусмысленность.

Он даже закряхтел, попытался шевельнуться, и, что удивительно, даже получилось, но был остановлен могучей ладонью, которая крепко и ласково придавила его к массажному столу.

– Лежи… живчик, – проворчал Кахрай. – Никуда я от тебя не денусь. И рыжая эта… тоже не денется.

Почему-то последнее обстоятельство Тойтека совершенно не обрадовало.

– Как прибудем… – Пальцы пробежались по позвоночнику, надавливая на одному Кахраю известные точки. Причем так надавливая, что еще немного, и этот позвоночник хрустнул бы. Но Тойтек терпел. – Как прибудем, загляну к ней. В гости, так сказать… посмотрим, чем она дышит.

– Думшь?

Тойтек впервые смог почти произнести слово.

Целое, мать его, слово.

А раньше-то речи читал. Как тот доклад о вирус-специфических белках, что образуются на поверхности мышечных волокон при ангденской лихорадке. Полтора часа, между прочим, вместе с вопросами если.

И бурные аплодисменты.

Собственная рука вяло хлопнула по поверхности стола. И Тойтек дал себе слово, что больше никогда… если поправится, конечно, ибо в ином случае клятва напрочь была лишена смысла. Так вот, он больше никогда и ни за что не свяжется с женщиной, сколь бы хороша она ни была.

Особенно если будет хороша.

Или плоха.

И вообще… в древности, матушка говорила, великие мыслители блюли целибат и оттого только величия прибавляли. Вот и Тойтек прибавит.

Величие, оно никогда лишним не было.

– Думаю, сидеть не станет. Во-первых, это подозрительно, а она должна понимать, что интерес определенный вызвала, а с ним и внимание. Во-вторых, мы вместе спустимся на поверхность.

– И?

Его опять перевернули, на сей раз на бок, свернув в какое-то на диво неудобное положение. Тойтек даже почувствовал, как стремительно затекают в этом положении ноги.

– И потом тебе станет дурно. Климат не подойдет. Или еще чего. Вот мы и вынуждены будем вернуться. Извинимся даже.

– А…с…ли…

– За нами? Нет, чтоб молодая да красивая, никогда-то за пределы мира не вылетавшая, по доброй воле покинула чудесный Каярский базар? – Кахрай поднял Тойтека и усадил.

Отпустил руки.

– Мы не настолько жестоки…

Тело вяло трепыхнулось в попытке восстановить утраченные рефлексы, но не сумело и, перекосившись, медленно, печально поехало влево. Впрочем, упасть Тойтеку не позволили.

– Надо же, – задумчиво произнес Кахрай. – А мне показалось, тебе получше.

– Не… пкз… сь…

Ему и вправду было лучше. На смену пустоте, в которой висел его разум, – именно так Тойтек ощущал себя еще неделю назад – появилась протяжная ноющая боль. И боль эта изрядно докучала. Он вдруг начал чувствовать и закаменевшие мышцы голени, особенно левой, и зуд между лопатками, и жжение на коже, там, где прикосновения Кахрая были на диво неаккуратны.

– Тогда хорошо.

Наверное.

– А теперь отдыхай, – Тойтека перенесли в кровать и заботливо укрыли одеялом. – Умаялся… умник.

Почему-то обидеться на умника не получилось.

И ладно.

Струну лайнер покинул глубокой ночью. Лотта открыла глаза – ощущение, несмотря на поле, было не из приятных, а стало быть, сходили, не до конца загасив основные. Или защитное поле приглушили. Или и то и другое разом. Решили, что раз пассажиры спят, можно слегка сэкономить на маневрах и топливе?

Лотта поморщилась.

Она даже знала, у кого закажет аудит… и проворчав:

– Я вам наэкономлю… – перевернулась на другой бок. Стоило закрыть глаза, и Лотта провалилась в сон. Причем сон весьма странный.

В нем меднокожий дикарь с до боли знакомой физией, потрясал грудью, утверждая, что более могучей Лотте не найти, и предлагал потрогать зерцало его мужественности.

Лотта отказывалась, утверждая, что еще не готова. Еще не все книжки прочитаны. И вообще, ей, чтобы зерцало чужое потрогать, с мыслями собраться надо. В общем… странный сон.

А главное, так и не понять, согласилась она в итоге или нет? Но проснулась Лотта с больной головой. И даже не хотела выходить к завтраку, но взгляд упал на лилию, что весьма неплохо чувствовала себя в вазе, и Лотта передумала.

Заодно вновь же пометку сделала, ибо ваза была мало того что пластиковой, так еще и отвратительного качества. С одной стороны она треснула, с другой поблекла. Не ваза эпохи Вторых звездных открытий, а сущее недоразумение.

Но лилии понравилось.

За ночь цветок разросся, раздался, и светлые лепестки поплотнели, да и оттенок появился донельзя милый, бледно-розовый. Словно лилия заглянула в Лоттины сны и донельзя смутилась.

– Это просто сон. И гормоны, – сказала Лотта цветку и своему отражению, которое выглядело еще более взбудораженным, чем несчастный цветок. Волосы торчали мелкими пружинками, и в отсутствие личного парикмахера разворачиваться или хотя бы укладываться в подобие прически эти пружинки не желали. Глаза горели.

Веснушки на щеках тоже.

– У меня ведь тоже могут гормоны быть. Я ведь живая, да…

Сетчатая юбка поверх длинной туники и брюк в обтяжку завершили образ, который, как ни странно, Лотте понравился. Она даже повесила на шею нить красного ифаррского жемчуга, крупного и яркого, а оттого выглядящего подделкой. Правда, в отличие от вазы, неплохой.

– Какая прелестная бижутерия, – Труди уже заняла место, причем то, на котором вчера сидела Лотта. – Вы зря пропустили ужин. Давали настолько отвратительные стейки, что это было даже мило.

– Чем? – поинтересовалась Лотта, отметив, что шею Труди тоже обвивает жемчуг.

Синий. Того характерного оттенка, который возможен лишь при применении особых красителей, которые добавляют в воду, сокращая жизнь раковин, но поднимая рентабельность.

– Нужен воистину удивительный талант, чтобы испоганить и без того поганое мясо.

Труди мучила блинчики.

Блинчики выглядели вполне себе аппетитно: тонкие, полупрозрачные, политые то ли медом, то ли сиропом. Лотте тотчас захотелось таких же.

– Мало того что искусственно выращенное и не на самой лучшей ферме, где умеют хоть как-то придавать структуру мышечному волокну. Не советую, карамель поддельная, вместо сахара подсластитель средней степени очистки. – Труди сунула блинчик в рот. – Так вот… его передержали. И пусть клеточное мясо изначально много мягче натурального, но и здесь оно превратилось в подошву. А соус! Что они сделали с соусом?

– Что? – поинтересовался Кахрай.

А Лотта все же решилась на блинчики. Хорошие или нет, она не знала, но не оставаться же голодной лишь потому, что у Труди кулинарный блог имеется.

– Они его сварили! Все знают, что если перегреть голландский соус, то желтки начинают сворачиваться. А вместо того, чтобы сварить новый, они просто блендировали ту жижу, которая вышла, и смешали с нормальной порцией! Но меня не проведешь.

Лотта осторожно коснулась блинчиков.

Аппетит не то чтобы пропал, но вспомнились счета, выставленные к оплате за прошлый квартал. В том числе с ферм, которые занимались выращиванием мясных пород скота. И если оплату выставляли за туши, а к столу подавали искусственное мясо, то кому уходила разница?

– Ужасно, – Кахрай подвинул кресло с подопечным, который выглядел мрачнее обычного. Подключенный к системе жизнеобеспечения баллон с питательным раствором тихо булькал, по патрубкам сочилась синеватая жижа.

– Еще как… я на такое и не надеялась…

На вкус блинчики оказались не то чтобы плохи. Скорее Лотта привыкла к иным. Более мягким, с хрустящей корочкой, но только корочкой. Эти же… хрустели все.

– Бумага бумагой на вкус, – Труди сказала это без всякого сочувствия, мол, она предупреждала, а если Лотта не вняла предупреждению, то кто ж виноват.

Бумага.

И вправду.

Но кажется, акции компании упадут и без участия Лотты, если Труди и вправду столь популярна, как говорит.

– А что вы посоветуете на Каяре? – Кахрай заказал мясо.

Кто ест мясо по утрам?

Бабушка вот вообще отдавала предпочтение овсянке, утверждая, что все величие Британии именно этой овсянке обязано. И порой Лотта искренне с ней соглашалась, ибо сваренная без масла и соли, на воде, овсянка неплохо мотивировала на подвиги.

После подвигов исторически случались банкеты. А на банкетах овсянке не было места.

– Не знаю, там я еще не бывала, – Труди переставила тарелки на тележку робота-уборщика и подвинула себе новую, с классическим молочным пудингом. Его она сперва понюхала.

Потом лизнула.

Причмокнула.

– Но на рынке покупать еду не советую.

– Почему?

Наблюдать за этой женщиной оказалось на диво интересно. Лотта тоже пудинг взяла. И понюхала. Но не унюхала ничего, помимо ванили. К слову, для натуральной запах был резковат, а ванилин… ванилину не место на кухне экстра-класса.

– Во-первых, тамошняя еда предназначена, чтобы туристов удивить. Местные ее есть не рискуют, и правильно делают. Ингредиенты максимально дешевые, а специй столько, что ожог слизистой получить недолго… – Труди все же отковырнула кусочек пудинга.

И Лотта повторила за ней.

Вязковат. И пресноват. Но при этом сладкий настолько, что выплюнуть хочется.

…Пудинг подавали к Рождеству, которое отмечали скорее по традиции, чем из веры в древнего бога. И готовить его начинали задолго до самого праздника.

Лотте нравилось смотреть.

Было в этой ручной готовке что-то донельзя завораживающее. Ей даже позволяли просеять муку, хотя простейший кухонный помощник справился бы с этим делом куда быстрее Лотты. Но вот… традиции.

Нынешний пудинг традиции попирал.

– Во-вторых, – продолжила Труди, – вся нераспроданная еда отправляется в стазис, чтобы наутро ее разогрели, вновь посыпали специями и попытались продать. Нет, на туристических рынках ничего нельзя покупать, в этом я уже убеждалась, и не раз. А пудинг дерьмовый. Мне уже даже интересно, есть на этом корабле что-то нормальное, помимо воды?

Лотте тоже было интересно.

Глава 16

Данияр Седьмой разглядывал планету, которая казалась едва ли не точной копией его родного мира. То же алое солнце, те же обожженные полосы пустынь и редкий пух облаков, будто Каяр пытался укрыться в рваном этом одеянии от гнева своего светила.

Цепочка спутников.

И галактический лифт, очередь к которому тянулась медленно. Наверное, Данияр мог бы потребовать, чтобы запустили второй, предназначенный для особых гостей, но он почему-то промолчал. Картина внизу завораживала. Он будто впервые видел, как рождаются ветра и бури, куда убегают полосы облаков, чтобы ненадолго оживить пустыню драгоценной влагой. И это знание, новое, недоступное прежде, наполняло сердце его полузабытым восторгом.

К тому же скандалить он не умел.

Вот казнить идиотов, которые решили, будто одного лифта для высадки хватит, мог бы. И казнил бы. Дома. Туристам казни нравились.

А они еще себя гуманным обществом называют, да…

– Господин? – Заххара коснулась руки. – С вами все хорошо?

– Чудесно, – Данияр соизволил отвернуться от экрана. – Наш черед?

Угадал.

Он решил быть вежливым, раз уж казнить не выйдет, и даже вежливо кивнул слегка замученному стюарду. А Заххара бросила пару кредитов на его браслет, чем добилась почти искренней улыбки.

Спуск был скоротечен.

И скучен.

Ожидалось… чего-то иного. А вместо этого мерцающее поле. Труба. Полет при полном отсутствии ощущения этого полета. Дверь с горящим зеленым треугольником. Зал, забитый людьми.

Все-таки стоило потребовать казни. Или хотя бы открытия второго лифта. Что-то подсказывало, что настроили бы его вовсе не на общий зал. Впрочем, дурное настроение исчезло, стоило взгляду зацепиться за рыжую макушку.

Девушка обернулась.

И улыбнулась. Поклонилась, коснувшись сложенными вместе ладонями лба… а может, с ней договориться? Не самому, конечно, отправить Заххару или Некко, чтобы объяснили, как хорошо в гареме жить? Благо, в отличие от той, наглой, обошедшейся куда дороже, чем она того стоила, рыженькая умела себя вести.

– Доброго дня, – сказала она и, оглянувшись, кому-то помахала рукой. – Тоже застряли?

– Сказали, что второй лифт не работает, – пожаловалась Эрра.

– Да. Мне тоже, – рыженькая ненадолго нахмурилась. – И еще это вот…

Она указала на толпу, которая устремилась к единственному выходу, но почему-то застыла возле него. Слышны были голоса, нервные, визгливые, громкие. И с каждым словом они становились только громче.

– У кого-то проблемы с документами.

– Какие могут быть проблемы с документами? – вполне искренне удивился Данияр.

Лайнер ведь приличный. И при покупке билетов документы тщательно проверялись, да и регистрировались во внутренней сети корпорации, что и позволяло в дальнейшем обойтись без таможенного контроля.

– Вот и мне интересно, – задумчиво произнесла рыженькая и, подпрыгнув на месте, спросила: – Что там?

А вот человек, которому адресовался вопрос, заставил Данияра втянуть живот. Насколько оно получилось. И подбородок задрать в надежде стать хоть немного выше. Он знал, что боги обделили его ростом, но до этого момента не понимал насколько.

Этот… человек? – похоже, что человек, – возвышался над толпой, что верблюд над барханами. Он и двигался-то с той величавой медлительностью, которую позволяли себе лишь люди крупные, привыкшие к тому, что им уступают дорогу.

И уступали же.

Пассажиры теснили друг друга, пропуская типа и кресло, которое он толкал. Впрочем, кресло Данияр удостоил взглядом, а вот на этом… чудовище…

– Ничего, – прогудело оно. – Ошибка при регистрации, но нужно ждать капитана, чтобы исправить, а пока стоим.

– Все? – уточнила рыжая, с тоской оглянувшись на лифт.

– Все. Каярцы весьма щепетильны в бюрократических вопросах. И очередь подвигать не станут, – он развел руками, и Данияру пришлось сделать над собой усилие, чтобы не попятиться.

А живот от этого усилия вновь обвалился, натянул цветастую, в духе этого мира, как его уверили, рубаху. И показалось, что этот вот… огромный, затянутый в черную униформу человек – такие носила внутренняя охрана дворца, правда, там еще и нашивки имелись, – точно знал, что живот есть.

И складочки на талии.

И другие, в подмышках, про которые Данияр старался не думать. Как знал, и что Данияр давно уже забросил занятия, отчего и чувствовал себя удручающе слабым.

– Кахрай, – сказал человек, протянув руку, которой Данияр коснулся осторожно, но потом, вспомнив, что читал про обычаи третьих миров, все же пожал.

И представился:

– Данияр. А это… мои… одару…

Вдруг подумалось, что они тоже видят. И сравнивают. И пусть будут уверять, что всем довольны, что просто так счастливы быть с ним, но…

– Ага… все трое?

– Только трое, – Данияр выпятил грудь. – Я решил взять с собой самых любимых…

Почему-то прозвучало жалко.

А рыженькая нахмурилась. Ей явно тяжело давалось ожидание, и она, накручивая на палец нить жемчуга – к слову, отменного по качеству жемчуга, – пританцовывала, тянула шею, пытаясь понять, сдвинулась ли очередь с места, и вздыхала.

Крутилась.

И рыжие кудряшки подрагивали.

– Знаете, – не выдержала она напряженного молчания. – Я как-то… иначе все представляла…

– Я тоже.

Подумалось вдруг, что в этакой толпе всякое случиться может. По спине побежал холодок, появилось трусливое желание потребовать, чтобы лифт вновь включили, и подняться на корабль. В конце концов, чего он тут не видел?

А там, наверху, бассейны свободны.

И горки.

Горки Данияру понравились несказанно. Надо будет в летнем дворце реконструкцию затеять. Правда, Совет вновь станет плакаться, что, мол, дорого, да и содержание в копеечку встанет, тем паче есть на планете десяток аквапарков.

Но ведь общих же.

А Данияру свой хотелось.

Но вот очередь дрогнула и слаженно подалась вперед. Кто-то охнул, кто-то пискнул, а рыженькая застыла, вытянув шею, пытаясь разглядеть, что же там происходит. Нахмурился Кахрай.

И встал так, что оказался между рыженькой и остальными.

Эрра сдвинулась чуть левее, и в руке ее блеснул клинок, который, впрочем, тотчас исчез меж просторными складками выходного платья. Медленно потянулась Заххара, погладив тонкую проволоку на запястье. Проволоку украшали подвески из платины с камнями. Металл мягкий, но тяжелый. И в умелых руках аххра – опасное оружие.

Некко замерла справа.

И пальцы ее слегка подрагивали, готовые выпустить волну силы, сосредоточившейся в семи родовых браслетах.

Сам же Данияр ощутил себя, во-первых, лишним. Во-вторых, позорно-беспомощным, ибо свой клинок оставил в каюте, решив, что не слишком-то он вяжется с новым нарядом. Оно и понятно, где шорты, разрисованные медузами, и где смертоносная сталь.

Заныл затылок, вспомнив могучую учительскую длань, и в голове просто-таки раздалось печальное:

– Идиот.

Но шум стих.

А толпа, вдруг успокоившись разом, потянулась к выходу.

– Вы ведь на рынок? – поинтересовалась рыженькая, глядя, правда, не на Данияра, что тоже было обидно, а на Эрру. И та кивнула. – Просто я подумала… мне нужно новое платье. Или два… вы не подумайте, деньги у меня есть, но я совсем не умею выбирать наряды.

– Как так? – Заххара медленно закрепила хвост аххры и, подняв руку, потрясла, убеждаясь, что лежит та аккуратно и не развяжется ненароком.

– Раньше как-то бабушка все выбирала. Теперь вот кузина, но у меня, кажется, вкусы с ней расходятся. И вот подумалось… – Лотта беспомощно развела руками. – Если, конечно, у вас нет других планов…

Этот мир не походил на родную Британию настолько, что Шарлотта испытала острое желание немедленно вернуться если не домой, то хотя бы на корабль.

Она остановилась в узком переходе из укрепленного стекла, с ужасом глядя на красную пустыню, что распростиралась и влево, и вправо, и кажется, куда ни глянь, всюду лежали раскаленные пески. А над ними застыло белое солнце. И свет его оказался настолько ярким, что и защитное поле на очках не справлялось. Лотта зажмурилась. Она чувствовала непривычную, до крайности неприятную сухость воздуха, пусть и прошедшего через десяток фильтров, но умудрившегося сохранить едкий запах пустыни. И солнце на коже. И то, что кожа эта, к солнцу непривычная, того и гляди вспыхнет.

– Шляпа нужна, – Кахрай протянул нечто огромное и мятое, оказавшееся той самой шляпой печального серого колера. Поля ее повисли, но коже стало легче. – А то обгорите.

– Я… там куплю.

– Пока доберетесь, обгорите, – настойчиво произнес он. И, подтверждая его слова, над креслом поднялась мерцающая пленка купола.

– А вы?

– Я привычный.

– Случалось бывать здесь? – окруженный женщинами Данияр выглядел весьма представительно, хотя, конечно, это донельзя сложно – выглядеть представительным в белых шортах с синими медузами, которые еще и щупальцами шевелили. Просторная же рубашка была огненно-красной и украшенной двумя рядами драгоценных камней.

Лотта даже позволила себе присмотреться, убеждаясь, что камни и вправду настоящие, а не стекляшки.

– Не здесь. Просто в мирах подобного класса. Здесь еще довольно комфортный климат, – Кахрай на ахайорца смотрел сверху вниз, и по выражению лица его было не понять, симпатичен ему новый знакомый или же наоборот. – Для туристов стоят защитные купола, но если пожелаете, то есть выезды и в пустыню. Хотя… не советовал бы.

– Почему?

– На Каяре женщин мало. А те, что есть, стоят дорого.

Лотта натянула шляпу поплотнее. Чем дальше они шли, тем ярче становилось солнце. Пустыня и та словно бы светилась.

– Вот порой молодежь и не выдерживает. А для местного брака согласия невесты не требуется.

Выходить окончательно расхотелось. И Кахрай это понял.

– Не волнуйтесь. Просто не снимайте туристический браслет. И не выезжайте в пустыню, там ничего хорошего нет, а на рынке вполне безопасно.

Рынок начинался сразу за нижним залом.

Огромный. Просто-таки необъятный. Шумный. Бестолковый. Живой. Лотта смотрела и не могла насмотреться. Нет, она видела ролики, но те не передавали и десятой части варварского великолепия этого места.

Огромные каменные башни, над которыми поднимались тончайшие ветви силовых установок. Почему-то ветви эти украшали подвесками из разноцветного стекла, отчего сами башни походили на диковинные деревья. Солнечный свет, избавленный от жесткого излучения, проходил сквозь стекла, окрашиваясь синим, красным, желтым и зеленым, и цвета эти ложились на торговую площадь, поверх камня и палаток, ковров и людей, на этих коврах сидевших. Они добавляли цвета медным горам посуды, чеканным дискам и вазам, что делали здесь же, мешая местную красную глину со связывающим полимером.

– Украше-е-ения, – завыл кто-то над самым ухом, и Шарлотта подпрыгнула, обернулась, чтобы носом уткнуться в связку камешков. – Прекрасные украшения ручной работы…

– Масла… масла для нежной кожи…

– Зеркала… лучшие зеркала, изготовленные старинным способом. Только у нас настоящее стекло! Никакого цифрового обмана.

Господи, да она здесь потеряется!

– Идем, – Эрра подхватила под руку. – И не крути головой, представь, что у тебя есть дело.

– Какое?

Туристический браслет слабо пискнул и заработал. А в нем оказался встроенный гид, важно сообщивший, что рынок нынешний является крупнейшим на Каяре и занимает без малого сто двадцать пять гектаров, защищенных семью куполами…

Чудесно.

Да тут и нескольких недель не хватит, чтобы все обойти.

– Неважно, – Эрра отмахнулась от особо назойливого торговца, что попытался всунуть ей мятые шарфики. – Главное, что есть. И ты спешишь. Запомни, если взглянула на товар, то тебе интересно. А раз интересно, то нужно посмотреть. Если же смотришь – покупай и торговаться не забудь.

Лотта кивнула.

– Данечка, – Эрра остановилась, что не помешало ей пресечь попытку другого торговца всучить Лотте полоски вяленого мяса. Или это было не совсем мясо? – Мы же прогуляемся? Посмотрим…

И тише добавила:

– Сперва тебе платье, а мне приправы. На Каяре удивительный рынок приправ. Говорят, здесь даже настоящую ваниль в стручках купить можно, но в это я не особо верю. Но упускать такую возможность глупо.

– А…

Лотта обернулась, втайне надеясь, что Кахрай, как всегда, где-нибудь рядом. Но его не было. Ни рядом. Ни чуть дальше, ни даже совсем далеко. Во всяком случае, настолько далеко, чтобы Лотта смогла увидеть. Она чувствовала себя на редкость глупо, высматривая среди цветастых халатов черное пятно униформы, но ничего не могла с собой поделать.

Шляпа осталась, а вот Кахрай…

– Вернется, – сказала Эрра, дернув Лотту за рукав. – Идем, пока мое недоразумение не передумало. Да и девочки тоже погулять хотят.

– Так, может…

– Нельзя оставлять без присмотра. Представляешь, чуть расслабились, так эту бестолочь едва не убили. Чудом, можно сказать, спасся.

Она укоризненно покачала головой, и Лотта даже не поняла, что именно огорчило Эрру, то ли то, что едва не убили, то ли то, что все-таки спасся.

– А тут слишком много всего. Удобный случай. Если бы не ваниль…

Она тянула Лотту за собой куда-то в глубь рынка, который медленно менялся. Исчезли ковры и открытые прилавки, постепенно сменяясь каменными домами весьма древнего вида. И здесь уже товары лежали на прилавках, а хозяева магазинчиков не спешили хватать покупателей за руки, наоборот, даже делали вид, будто нет им никакого дела до внешней суеты. Потом эти домики уступили место другим, побольше и более современного вида, а за ними и вовсе показались донельзя знакомые очертания торгового центра. И почему-то сей факт донельзя разочаровал Лотту. А ведь она почти поверила, что мир и вправду такой, диковатый.

– Нам туда, да?

– Смотря что ты хочешь купить. Если нормальную одежду, то лучше туда. А если охота местную, то потом по лавочкам пройдемся. Я бы еще посоветовала ткани взять. Здесь отличный шелк делают. Местные пауков разводят, а те дают пряжу…

Шелк и вправду оказался удивительным.

Тяжелый и в то же время на диво мягкий, текучий, меняющий цвет в зависимости от освещения. Лотта, прежде и к тканям, и к нарядам относившаяся с поразительным равнодушием – в конце концов, имелись дела поважнее, а с вопросами гардероба дизайнер справлялась, – вдруг осознала, что ее всецело захватил процесс выбора.

Сам этот магазин, небольшой, но какой-то… волшебный.

Хозяйка его, смуглокожая женщина с острым носом, доставала то один, то другой рулон, с удивительной легкостью раскатывая их, позволяя трогать и мять, накидывая на Лотту, почти заворачивая ее в эти летящие, такие волшебные полотна. И окружающие Лотту зеркала – не цифровые, но и в самом деле стеклянные, что было в высшей степени нефункционально, – отражали сие волшебство.

И Лотта не удержалась.

Она купила сперва один рулон. Затем второй. И третий. И еще тот, что цвета осеннего неба над поместьем, а серебряная вышивка на нем – аккурат первый зимний узор. Четвертый будто пламя. Пятый…

– Осторожней, – Эрра не мешала, она и сама выбрала себе, правда, ограничившись не рулонами, а отрезами. И Лотте подумалось, что и ей следовало бы поступить так же, но она понятия не имела, сколько ткани нужно на платье. Или на костюм. Или если на комплект в местном духе… в общем, будет обидно, если не хватит. – Они дорогие.

Наверное.

Или нет? Лотта не знала. Но денег на ее кредитке должно было бы хватить и на ткани, и на магазин, и даже на весь этот торговый центр, если понадобится. Впрочем… Лотта тронула жемчуг и строго велела себе остановиться. А женщина с крючковатым носом вдруг хитро улыбнулась и достала… нет, это не было тканью. Уже не было.

Платье?

Халат?

Или и то и другое? Сперва рубашка из тончайшей ткани какого-то невероятно насыщенного солнечного цвета. Лотта даже моргнула, сказав себе, что такого не бывает, чтобы и не желтый, и не золото, но именно будто взяли свет и из него рубашку эту сделали. А поверх нее – сам халат.

Или все же платье?

С запа́хом?

С широким поясом, украшенным чеканными заклепками, будто чешуей. И в каждой чешуйке камешек горит. С узкими от плеча рукавами, которые к кончикам пальцев расширялись. С шитьем по подолу.

Золото.

И снова те же темные камни.

– Это… чудесно, – Лотта позволила себе примерить. И замерла, вглядываясь в зеркало. Подумалось, что бабушка точно не одобрила бы.

Категорически.

Вот странно.

Вырез на рубашке более чем скромный, ткань халата плотна, да и сам он длинный, тяжелый, и Лотту закрывать должен был бы, а выглядит она куда более раздетой, чем дома после ванны.

– Сколько?

Она не собирается покупать это.

А тяжелые серьги и ожерелье примеряет потому, что без них наряд выглядит незаконченным. И крохотная шапочка, украшенная длинным пером, тоже часть его. И височные кольца, что к этой шапочке крепятся…

Но надевать его… куда? На ежегодный бал? Вот скандал-то будет… Лотта представила и не смогла удержаться:

– Сколько?

Названная цена заставила нахмуриться. Это было дорого. Очень дорого. Слишком дорого для скромной писательницы, но впервые, пожалуй, Лотта, как никогда прежде, понимала кузину. Расстаться с этим чудом было выше ее сил.

А женщина выложила еще два наряда, попроще.

– Она говорит, что это в подарок, если решишься. Что лучше свадебного наряда ты на всем Каяре не найдешь, – сказала Эрра и кивнула. – Не врет. Не найдешь.

И добавила:

– Бери. Твоему лысому понравится.

Лотта вздохнула:

– Он не мой.

– Вот. И исправлять надо, пока Данька всерьез за тебя не взялся. Только ему в этом не показывайся, а то ведь не удержится.

Шелк ласкал кожу. Лотта ему тоже понравилась.

– А оно тебе надо – в гарем?

В гарем Лотта не хотела. А платье – наоборот. И, решившись, она спросила:

– Терминал-то тут есть?

Носатая женщина улыбнулась еще шире.

Глава 17

Кахрай с непонятной ему самому тоской смотрел, как удаляется хрупкая фигурка. Рыжая позволила увлечь себя. И хорошо. Не пришлось ничего объяснять, оправдываться, но все равно он чувствовал себя на редкость погано.

А если…

Нет, мир стабильный.

Туристов здесь любят. И безопасностью, невзирая на окружающую суету, никто не поступится. А стало быть, пора возвращаться. Он подавил тяжкий вздох и отвернулся, а когда все же повернулся вновь, просто проверить, не следят ли за ними, то не увидел знакомой серой шляпы.

На Лотте она смотрелась презабавно.

– Идем? – поинтересовался Кахрай, не слишком надеясь на ответ, но подопечный булькнул что-то невнятное. Кахрай счел это согласием.

Вернуться получилось легко.

Шахту уже перевели в стационарный режим работы. На корабле было пусто, лишь в приемном зале подремывал уставший стюард.

Тишина.

Покой.

Разве что стены слегка вибрируют. Стоянка суточная, а значит, нет смысла глушить основные маневровые двигатели. Это уже позже, на Кифаре, погасят, заодно и профилактику ходовую проведут. Во всяком случае, Кахрай очень надеялся, что проведут. В последних отчетах системы, копии которых исправно приходили ему, что-то смущало. Но что именно, он понять не мог. Все-таки образование не то.

– Так, – отправив клиента в каюту, Кахрай подключил ему систему видеосвязи. – Дверь я заблокирую.

– Тр…

– Тебя с собой взять? И как ты себе это представляешь?

– Хр!

– Мне нужно быстро взломать дверь в ее каюту. Провести обыск. И убраться. По возможности – незаметно. А с тобой незаметно не выйдет. Поэтому останешься здесь.

Клиент скорчил страшную рожу.

Нет, вдвоем – это даже не дурь, это нечто куда большее, чему и названия-то нет.

– Замок я перепрограммировал, поэтому универсальным ключом его не откроешь. И вообще лучше не открывать. Хотя… ты и не сможешь.

К счастью.

Были на его памяти клиенты, которые как-то вот не могли понять, что не нужно открывать дверь незнакомым людям. Даже стюардам.

Или официантам.

Или близким подругам любимой матушки. Или милой одинокой девушке. Хотя этот, если бы и мог, девушке открывать не стал бы.

Тойтек сидел насупившись.

– Я видео подключил. Смотри.

Кахрай развернул его к экрану.

– В каюту пробиться не удалось, но с моих камер сигнал пойдет. Все. Я быстро. Постараюсь.

Имелись у него опасения, что дверь взломать не удастся, но стоило вывести на браслет стандартный код обслуги, как замок тихо щелкнул. То есть она закрылась от систем наблюдения корабля, но не додумалась сменить код?

Или нарочно не додумалась?

Кахрай замер.

Программа-шпион, перебравшись в локальную сеть, стремительно обживалась, заодно и сканировала эту самую сеть на предмет подчиненных ей элементов. Правда, прожила программа недолго: сеть оказалась неплохо защищена и изнутри.

И что делать?

Кахрай решился.

Переступил порог. Сделал вдох. Замер. За спиной беззвучно закрылась дверь, отрезая Кахрая от корабля. И сердце застучало быстрее. По крови пронеслась волна знакомого жара, кулаки сжались.

Сперва осмотреться.

Запомнить расположение основных элементов.

Вторичных.

Сделать рабочую запись, по которой можно будет восстановить обстановку. Память памятью, на нее Кахрай никогда не жаловался, но все же камера как-то понадежней.

А каюта… обычная.

Типовая.

И кажется необжитой. Никаких тебе мелочей вроде оброненной помады или забытого блокнота, с которого можно было бы скачать содержимое.

Ни белья на полу.

Ни…

Белье обнаружилось в шкафу, как и одежда. Не сказать, что нашлось нечто необычное, скорее донельзя стандартный набор дамы в поисках приключений весьма определенного рода. Почему-то это разочаровало.

Кахрай заглянул в спальню.

И под кровать.

Открыл ноут, стоящий на столике в гостиной, но лишь затем, чтобы убедиться – именно его облюбовала местная система защиты. А стало быть, взломать не выйдет. Появилась мысль просто унести, но Кахрай от нее отказался.

Шум поднимется.

А оно надо?

Самое интересное обнаружилось, как ни странно, в холодильнике, куда Кахрай заглянул порядка ради. Пара сетчатых чулок, которые даже на блюдце смотрелись на редкость вызывающе, была столь неуместна, что четыре шоколадные конфеты на том же блюдце казались почти нормой. Даже подумалось, что у всех вкусы бывают разными, но…

Блюдце он достал.

Принюхался.

И хмыкнул.

Тойтек никогда еще не ощущал себя настолько беззащитным, даже в тот самый день, когда, собственно говоря, все и произошло.

Тогда он хотя бы верил, что вот-вот явится охрана и спасет.

И потом верил.

И когда она появилась, даже вздохнул с облегчением, правда отдавая себе отчет, что с ядом справиться не так легко, но… надежда-то оставалась! Выходит, он изрядно недооценил силу этой самой надежды, которая взяла вот и исчезла, стоило чужому по сути человеку закрыть дверь.

Взять и…

Пальцы дернулись, пытаясь сжаться в кулак. Шевельнулась нога. И кресло закачалось. Мелькнула трусливая мыслишка, что если Тойтек выпадет, то система подаст сигнал и Кахрай должен будет вернуться. Но проклятый мох оживился, пополз, заботливо блокируя саму возможность побега.

Треклятый прогресс.

В щеку ткнулось что-то мягкое, будто утешая.

Не хватало…

А ведь страшно. И до того страшно, что просто хоть позволь этому мху затянуть себя с головой, прячась под зарослями, словно под одеялом.

Тойтек и в детстве себе такого не позволял.

Его знобило.

Взгляд то и дело цеплялся за дверь, которая не казалась хоть сколько надежной преградой. А если рыжая просчитала все? Женщины пусть и не особо умны, но хитры.

Коварны.

Расчетливы.

И что, если она именно теперь проникнет в каюту, чтобы?..

Тойтек икнул, и кресло поспешно перевернулось на другой бок и мелко завибрировало, спеша унять икоту. Засверкал огоньками анализатор: искин явно пытался сообразить, пора применять медикаменты или еще рано.

Нет уж.

Хватит с него лекарств. А дверь заперта. И Кахрай вот-вот появится. И… и никто не станет убивать несчастного беспомощного инвалида, не способного пару слов связать.

Тойтек ухватился за эту мысль, которая показалась одновременно и логичной, и спасительной. И даже сумел отвести взгляд от двери, правда ненадолго. Вдруг показалось, что он слышит шаги за ней. Тойтек велел себе успокоиться.

Дверь надежно блокировала звуки. А значит, это просто воображение разыгралось и… и стоит заняться делом. Вот только каким? Наблюдение за Кахраем, пытавшимся найти что-то в чужой каюте, не отвлекало. А вот вопрос…

Если есть вакцина, должен быть и полигон для ее испытания. У себя на планете Рахх не рискнет. Да и на любой другой тоже не рискнет, все же чума – не самая безопасная игрушка, это и безумцы должны понимать.

Или не должны?

И вопрос в том, сколь они безумны…

Кресло перевалилось на другой бок, и голова Тойтека вяло тюкнулась о стенку. К счастью, та была в достаточной мере мягкой, чтобы тычок этот не причинил боли, но с мысли сбил.

А ведь Тойтек, кажется, почти догадался…

Эрика…

Его совершенная, идеальная Эрика слишком честолюбива, чтобы доверить проект кому-то другому. Да и те, кто стоят над ней и за ней, прислушаются, ведь Эрика знала о работе если не все, то многое. Ее знаний хватит на первый этап.

А вот второй…

Она не догадывалась, что есть второй, который, собственно, и этапом-то не был… так… небольшая попытка добиться более чистой вакцины, давшая вдруг неожиданный результат. Совершенно случайное открытие, а потому повторить его будет практически невозможно. Именно эта случайность и бесила Тойтека прежде, заставляя умалчивать о нем и в отчетах, и в рабочих бумагах, и… и получается, что теперь никто, кроме него, не знает…

Он закрыл глаза и мысленно обозвал себя идиотом.

Мэйсон получил полный расклад.

Почти.

Тойтек зарычал. У «Фармтека» будет вакцина, как и у Рахха, вот только эффективность ее не превышает тридцати шести процентов, что, конечно, хорошо, ведь летальность самой чумы – сто… Хорошо, но недостаточно. Очистка в стабилизированном поле с четкими параметрами увеличивает эффективность до тех самых идеальных девяноста девяти, которые считаются недостижимыми.

Структура вируса.

Его такое важное открытие, о котором он промолчал, не желая делить его ни с кем. Не только вещество, но и энергия… прежде всего энергия…

Цифры, цифры… Цифры Тойтека всегда завораживали.

В них была стабильность.

Спокойствие.

Равновесие и предсказуемость, которых так не хватало в его жизни. И эту любовь Тойтек пронес сквозь годы, защищаясь ею от столь лишних в работе эмоций. Но теперь цифры не спасали.

Тридцать шесть.

И девяносто девять.

Разница – шестьдесят три. Две милые красивые цифры, которые в абстрактном мире не означали ничего, а вот в реальном… шестьдесят три из ста. Шестьсот тридцать из тысячи. Шестьсот тридцать тысяч из миллиона…

Сердце болезненно закололо, и кресло издало тревожный писк. В ногу мягко вошла игла – странно, что Тойтек ощутил ее, – а следом он уснул. И во сне сквозь пелену облаков смотрел на обреченный мир, спешно пытаясь подсчитать, сколько людей, в нем обитавших, погибнут.

Цифры впервые не приносили покоя.

Лотта устала.

Как-то сразу и вдруг. Вот только что она завороженно наблюдала, как хмурый старик рисует карамелью волшебные картины, которые тотчас находят покупателей, и вот уже у нее совершенно нет ни сил, ни желания любоваться этими картинами, но хочется лишь выбраться из толпы.

Вернуться на корабль.

Или хотя бы найти тихое место, где можно просто посидеть и прийти в себя. Лотту слегка знобило. Дрожали руки, что было совершенно недопустимо, и почему-то вдруг вспомнился тот первый ее выход в свет, вспоминать о котором она совершенно не желала.

Роскошное платье из ткани жесткой и колючей.

Корсет – данью нелепым обычаям. Кружевной воротник, будто сошедший со старинного полотна, как и само это платье, чересчур помпезное и неудобное. Но попробуй скажи. Бабушка будет недовольна.

Она и без того недовольна. Несмотря на платье, пудру и корсет, Лотта слишком далека от идеального образа леди.

Лотта тихонько отступила.

Огляделась.

И двинулась к торговому центру, который показался вдруг оплотом стабильности. Там наверняка найдется тихое кафе, где она переведет дух, а заодно решит, как быть дальше.

Эрра… ушла.

Остальные пассажиры тоже будто бы растворились на просторах этого ненастоящего рынка. Теперь Лотта отчетливо чувствовала его фальшивость, всю эту нарочитую инаковость, которую продавали втридорога любителям острых впечатлений.

От этого тоже слегка мутило.

Кафе отыскалось.

Небольшое. Спрятанное под самой крышей и отделенное от пустыни лишь тончайшей пленкой защитного стекла.

Здесь было тихо.

И дорого.

Мягкий ковер. Подушки на полу. Низкие столики и хрупкие ширмы, в которых скрывались генераторы локального поля, для тех, кто пожелает тишины и одиночества.

– Скажите, а связь есть? – поинтересовалась Лотта у девушки, чье лицо скрывала радужная вуаль.

Та кивнула. И подала плоский планшет.

Вот и отлично.

Лотта выбрала самый крайний столик. Он стоял вплотную к стеклу, и, присмотревшись, можно было увидеть дрожащую пелену внешнего поля. Впрочем, общей картины она не портила.

Солнце.

Пустыня.

Защитный купол города, который переливался всеми цветами радуги и походил на огромный мыльный пузырь. А высоко она поднялась, оказывается… но красиво. Пески. И нить монорельса, что тянется куда-то к горизонту. Вдалеке – горная цепь, укутанная туманами. И горы кажутся стеклянными, близкими, руку протяни – коснешься.

Подали меню.

– На ваш выбор, – Лотта сняла туфли и блаженно пошевелила пальцами. Все-таки не привыкла она к подобным местам. И к людям, хотя с последними дело приходилось иметь довольно часто, но… те, другие, они зависели от Лотты.

Или хотели от нее получить что-либо.

Или просто были связаны многочисленными нитями общих дел и взаимных обязательств.

А эти… их много, и всем им Лотта, если подумать, безразлична. Не это ли ее испугало? Не это ли равнодушие и неготовность принять ее напомнили о том первом светском представлении, которое было настолько неудачным, насколько это вообще возможно.

Лотта поежилась.

Нет.

Это было давно. Еще при жизни бабушки.

Активировав планшет, Лотта соединила его с собственным инфоном, создавая безопасную среду. Скорее всего, канал и без того был защищен – место не походило на то, где клиентам бы позволили выйти в нестабильную инфосреду, – но безопасность превыше всего.

Подали чай.

То есть на традиционный чай это походило весьма отдаленно, но было жидким, темным и ароматным. К нему принесли поднос со сладостями, явно тоже местного производства, и массивное блюдо с вяленым мясом.

Мясо Лотте понравилось.

Полупрозрачные ломтики так и таяли во рту, правда, при этом обжигая и язык, и нёбо, но жар этот гасился местным чаем.

Местные новости ее интересовали мало, в отличие от того, что происходило на Новой Британии. Лотта подцепила карамельный рожок.

Связь держалась стабильно.

А вот новости…

Она подавила тяжкий вздох и подняла взгляд к потолку, расписанному голубыми узорами. Нет, узоры были весьма интересны, но…

С другой стороны, падение акций на пару пунктов не так и страшно, даже если на пару десятков пунктов просядут, корпорация выдержит. И вернет часть активов на понижении, что вполне компенсирует затраты при последующем росте. Но особого понижения ждать не стоит.

Но все равно обидно.

Лотта еще раз перечитала статью и фыркнула.

Болезнь, стало быть… врожденная… объясняющая скрытный образ жизни и многие странности наследницы Эрхардов… Какие еще странности?

А главное, словно в насмешку, снимок поставили с того самого первого представления.

Лотта раздраженно вцепилась в рожок из слоеного теста, щедро политый карамелью. Она на этом снимке на себя совершенно не похожа. Бледная испуганная девочка, которая определенно нездорова. У здоровых людей не бывает настолько белой кожи.

Глаза навыкате.

Рот приоткрыт.

Неблагоприятный прогноз… лучшие медики…

И где они нашли ту, что теперь занимала биокапсулу в лучшем госпитале Британии? И значит, дело не только в Элизе. Для Элизы все слишком сложно, слишком масштабно, да и другие родственники молчать не стали бы.

Лотта почесала кончик носа.

И закрыла глаза.

Думалось с закрытыми глазами куда как проще, особенно если отрешиться от несчастной бледной девушки, что испуганно смотрела на Лотту с экрана планшета.

– Если тетушка… или дядюшка… или все разом предоставят генетическую матрицу, заявив, что это моя матрица, то им поверят. Как не верить ближайшим родственникам? – говорить с собой было глупо, но окружавшая Лотту тишина внезапно стала раздражать. – Никому и в голову не придет усомниться. А если… если предположить, что они найдут кого-то генетически близкого, это снимет вопрос с возможностью перекрестного сравнения. Даже если кому-то вздумается провести анализ, то нужные маркеры будут выявлены.

Она прикусила губу.

Помнится, бабушка как-то посетовала, что собственный ее отец был весьма неразборчив в связях, как и его отец. И не всех детей признали, однако это непризнание вряд ли как-то повлияло бы на сходство генетического материала. А с учетом того, что записи родовой книги велись весьма аккуратно, найти подходящую на роль больной Шарлотты кандидатуру не так и сложно. Вот только вряд ли они сказали, что девушке не суждено выздороветь.

Мерзко.

Лотта сцепила пальцы.

Она злилась.

На бабушку, которая умудрялась ладить со всей этой разномастной когортой родственников, никого к себе не приближая, но заставляя считаться с собой.

На них.

Разве мало им было? У каждого имелся собственный счет и собственный фонд, в управление которым Лотта не вмешивалась. И это не считая пакета акций корпорации, который приносил неплохой доход. Очень даже неплохой. Да стараниями Лотты стоимость этих пакетов за последние пять лет на треть поднялась!

Так почему же?..

Потому, что стоимость одного платья превышала полугодовой доход с акций? Или из-за того мобиля, разбитого кузеном, ремонт которого Лотта отказалась оплачивать из особого фонда, как и покупку нового? Но ведь мобиль был девятым за полгода. Или из-за тетушкиных модификаций тела, которые страховка не покрывала, а делать их за свой счет тетушка не хотела?

Из-за дядюшкиных прогоревших фабрик?

Из-за тех сомнительных фондов, которым другая тетушка покровительствовала и требовала, чтобы Лотта тоже помогла, а на предложение о внешнем аудите обиделась?

Из-за опасных связей кузена, приведших его к лечению в закрытой клинике. Он тогда, помнится, клялся, что Лотта еще пожалеет, не понимая, что клиника лучше тюремного срока. Или из-за девиц другого кузена с их неуемным стремлением судиться.

Она потерла виски.

Как же их много… и всем что-то нужно, и все думают, что Лотта существует исключительно для того, чтобы эти нужды обеспечивать. И она сама, что противнее всего, до недавнего времени полагала, что действительно должна.

Заботиться.

Оберегать.

Хранить честь семьи во что бы то ни стало…

Бабушка… неужели она не понимала? Не видела, во что превратился благородный род Эрхард? Или видела, понимала, но предпочитала жить прошлым? Тем самым, где первые звездолеты робко вставали на струну, не зная, куда та выведет? Где полет был дорогой в один конец, а колония – обособленным миром? Где остались честь, благородство, подвиги и кружевные воротники, которые обязательно следовало надевать по большим праздникам в память о доме?

Лотта допила чай.

И создала канал связи. Она искренне надеялась, что заговор этот коснулся лишь семьи. И когда мистер Бьянцонни расцвел искренней улыбкой, Лотта почувствовала, как ее отпускает.

– Боги всех миров, – этот седовласый господин, тяготевший к малиновым костюмам и золотым галстукам, привстал. Рука его потянулась куда-то влево, следом развернулся и монитор. – Как я счастлив…

Он коснулся крохотного декоративного степлера, подаренного, кажется, еще бабушкой. Она знала тягу мистера Бьянцонни к древним вещам, и пусть степлер был лишь репликой, но сделанной качественно. А над столом поднялся темный купол защитного поля.

Высшего уровня.

– Так все плохо? – тихо поинтересовалась Лотта.

– Совет на вашей стороне.

– Весь?

Он слегка поморщился:

– Большей частью. Бильгорды требуют ввести особое положение.

Ожидаемо.

Бильгорды всегда отличались осторожностью, которая порой граничила с паранойей. И очевидно, что они предпочтут перестраховаться.

– Передайте многоуважаемому Джосу, что, если он поломает мне игру, я лично оторву ему то, что делает его мужчиной. И сейчас речь вовсе не о бороде.

Мистер Бьянцонни фыркнул:

– Он будет рад, что с вами все хорошо.

– А были сомнения?

– Не то чтобы… вы оказались весьма предусмотрительны, но все же уверенность, с которой действуют ваши родственники, заставляет нас испытывать некоторые сомнения.

Уверенность, стало быть.

Лотта ущипнула себя за ухо и задала вопрос, который волновал ее больше всего:

– Кто?

– В том-то и дело, – он развел руками. – Что наблюдается редкостное единство…

Удивительно.

Прежде дорогие родичи не могли договориться и о том, что на ужин подавать. А тут…

– Три дня назад ваша многоуважаемая тетушка изволила подать иск об установлении опеки над вами в силу особенностей вашего нынешнего состояния. Иск семейный, составлен весьма грамотно, хотя, насколько знаю, никто из наших юристов не рискнул бы…

Лотта прикрыла глаза.

Ее подозрения постепенно перерастали в уверенность.

– Вместе с тем ваш дядюшка настаивает на проведении внеочередного собрания акционеров…

И если тетушка получит опеку, то с ней и право распоряжаться акциями Лотты, как семейными, так и личными, что очень, очень нехорошо.

– …Но мы пока не готовы.

– Кто та девушка?

– Идентифицировать не удалось, – мистер Бьянцонни слегка покраснел. – Мы пытались, но… это новое крыло больницы. И новые специалисты. Приглашены от полугода до года назад. И охрана тоже новая.

– А главврач?

– Не так давно ваша кузина сообщила о помолвке…

Интересно.

– А ваш кузен вчера сделал предложение Юлии Трой.

– Той, которая дочь губернатора?

– Именно.

– Плохо.

– Очень, – мистер Бьянцонни слегка склонил голову. – Пока мы действуем в рамках ваших рекомендаций, но хотелось бы получить более подробные указания на случай, если дело дойдет до суда и вообще…

Дело до суда дойдет, иначе к чему дорогому Альбрехту, о проделках которого Лотта знала лучше, чем кто бы то ни было, так как на покрытие этих проделок уходили немалые суммы, Юлия Трой? Красивая, ибо у семьи было достаточно денег на любые модификации, но нервозная, склонная к истерикам и излишне мнительная.

К тому же женщина.

Лотта потерла переносицу. Злость придавала сил, а главное, пробуждала фантазию.

– Вот что вы сделаете… включайте запись…

Она не сомневалась, что запись уже включена, ибо мистер Бьянцонни показал себя человеком опытным, но все же напомнила…

– Первое…

Глава 18

Рынок Данияра утомил.

Был он слишком большим, слишком шумным и чересчур уж похожим на тот, другой, куда Данияру случалось сбегать в юные годы, когда на плечах его еще не лежала ответственность за благополучие всего мира. Пожалуй, именно это ощущение вернувшегося детства и придало поначалу сил.

Но потом…

Прилавки.

Торговцы. Уважаемые люди, с которыми требовалось перемолвиться словом-другим, рассказать о погоде, посетовать, что женщины в этом году стали совсем уж дороги, пожаловаться на капризы, выслушать жалобы на детей…

Посмотреть товар.

Прикупить из вежливости. Зачем ему нужен десяток клинков, вырезанных из листовой стали, Данияр понятия не имел. И пусть чеканка была неплохой и даже весьма недурно имитировала ручную работу, но сами клинки годились лишь для того, чтобы на стенах висеть.

Или вот халаты.

Пояса.

Наборные запястья.

Украшения, которые выплетались из золотой проволоки прямо на улице, но золото было дурным, низкого качества, а камни и вовсе поделочными. С другой стороны, пригодится. В гареме все сойдет. И Данияр докупил еще с пару дюжин отрезов ткани.

Кувшинов.

Чаш.

Полотенец для рук. И плетеных ковриков с имитацией натурального волокна. А потом ему вновь все надоело. Рынок этот. Люди. Мужчины и женщины, что бродили под солнцем, то и дело сталкиваясь друг с другом. Голоса.

Гомон.

Запахи.

Заныла вдруг голова, захотелось присесть, а лучше прилечь и закрыться ото всех, чтобы только вода журчала и любимые одару воспевали силу своего повелителя. На этой мысли Данияр окончательно расстроился, ибо себе врать не привык.

Силы почти не осталось.

Ловкости крохи.

А в остальном… вот тот бронзовокожий исполин, что держит на плечах еще четверых, собирая толпу с инфонами, и вправду силен. Как и его собрат, что пляшет с саблями, выплетая стальной узор на радость туристам. Ему бы Данияр лет пять назад мог бы показать, как правильно вести этот танец, а теперь вот… Он вдруг осознал, что стал толст и ленив, отсюда и безразличие. И, верно, прочие беды, о которых ему не спешат говорить, но лишь льстят, заразы.

– Что-то не так? – поинтересовалась Некко, откладывая тончайшее полотно, расшитое серебристой нитью.

– Все не так, – проворчал Данияр.

А ведь и она льстит.

Лукавит.

Говорит одно, а думает… как узнать, что думает другой человек? И надо ли? А то ведь мало ли что найдешь в чужих мыслях.

– Думаю, нам стоит освежиться, – Некко кивнула торговцу, и тот поспешил подать черную таблетку терминала. Стало быть, за свои покупает… а откуда у нее деньги?

От родителей?

Или…

Данияр усилием воли подавил очнувшуюся было подозрительность. Если бы одару захотели избавиться от него, то сделать это могли бы… или нет?

Дома случилось бы расследование, а на корабле кто станет возиться?

– Матушка просила присмотреть ей что-нибудь. У меня еще шесть сестер сундуки готовят, – сказала Некко, оправдываясь. – У трех свадьбы зимой, выкупы заплачены, теперь вот ищут, на что потратить.

Звучало весьма правдоподобно.

– Госпожа может взять каталог, – оживился торговец. – И заказать нужное прямо на корабль!

Некко кивнула.

И каталог приняла.

Массивный весьма, сделанный под старинную книгу с псевдобумажными страницами, к которым крепились образцы тканей. А интересная задумка, надо бы своим подсказать, пусть бы тоже чего-нибудь этакого напридумывали…

– Это все солнце, – Эрра поморщилась. – Кто ж торгует в полдень?

Солнце и вправду разошлось не на шутку, и, словно подслушав слова Эрры, торговцы разом засобирались. Мелкие исчезли, прихватив ковры, циновки и короба с товаром, крупные опустили тканевые завесы, укрывшись в коробчонках лавок.

И лишь дорогие магазины раскрыли над крышами зонты дополнительной защиты.

– Здесь, если путеводителю верить, есть неплохое кафе, – Эрра помахала растопыренной пятерней. – Недалеко… господину понравится.

Под огромным куполом торгового центра – Данияр оценил размеры и стандартность конструкции, такие и у него стоят, разве что выкрашены в белый, – царила расслабляющая прохлада. Журчали фонтаны, в прозрачных чашах их плавали губастые рыбы белого, желтого и красного окраса. Радовали глаз зеленая стена и мелкие пташки, по этой зелени порхающие.

Он даже соизволил ненадолго присесть.

– Дорогой! – этот голос заставил вздрогнуть, обернуться и проклясть тот момент, когда вздумалось ему искать приключений вне гарема.

Блондинка, обряженная во что-то одновременно полупрозрачное и леопардовое, спешила к нему так, как только позволяли тонкие льдисто-прозрачные каблуки.

– Дорогой, я все поняла! – она весьма бодро вскарабкалась по ступеням и с невероятной легкостью обогнула Эрру, которая попыталась заступить дорогу.

– Доброго дня, – Данияр решил быть вежливым.

То ли устал. То ли все-таки было что-то в этих живых пятнах, что медленно переползали по коже, создавая престранного вида рисунки.

Получалось весьма откровенно, но…

– Ах, как я счастлива… – блондинка поспешила сунуть Заххаре пяток пакетов, а сама плюхнулась рядом и вытянула ноги. Ноги были тонкими и в меру мускулистыми, длинными, пожалуй, вполне достойными того, чтобы ими любовался Сотрясатель Вселенной. – Я не знала, к кому мне обратиться…

Голос вдруг сделался плаксив.

– Этот идиот, помощник капитана, отказался говорить, где твоя каюта. А номер заблокирован. Это какое-то недоразумение? – она нахмурилась и посмотрела на Данияра аккурат так, как смотрела любимая нянюшка отца, когда Данияр вновь делал что-то не так.

А он часто делал что-то не так.

По плечам побежал озноб.

– Конечно, недоразумение, – бодро соврал он.

– Вот! – блондинка тряхнула гривой волос, в которой мерцали разноцветные звездочки. – Я тоже так подумала. После всего, что нас связывает, ты не мог быть настолько жесток…

А вот прадед, помнится, одной своей одару, решившей, будто ей позволено больше, чем прочим, голову велел отрубить. На площади. Дед, тот уже помягче был, просто домой отсылал и не слишком интересовался, каким образом семьи избавлялись от позора. Отец, помнится, жалел и просто передаривал чересчур уж наглых. Говорил, что двойная польза – и людям почет, и евнухам полегче.

Эту подарить вряд ли выйдет.

Уж больно… непривычно откровенна. Одевается вон так, что раздетой выглядит. И за руку сама хватает, и прижимается горячим боком, шепча, как она счастлива…

– Мы просто созданы друг для друга…

Не приведите боги!

– Может, – Данияр беспомощно огляделся, но лишь затем, чтобы убедиться: одару не помогут. Заххара отошла к магазинчику, в витрине которого сияли зеркала. Эрра с презадумчивым видом разглядывала собственные ногти, а Некко и вовсе делала вид, что интересует ее исключительно зеленая стена.

И птицы.

Ревнуют, стало быть.

– Мы так и будем здесь сидеть? – блондинка, убедившись, что прогонять ее не станут, окончательно осмелела. Она подхватила Данияра под руку – он даже оцепенел от этакой наглости – и встала. – Тут есть приличное кафе, где мы можем поговорить.

– О чем? – робко поинтересовался диктатор, с тоской вспоминая славного прадеда, которого леопардовые пятна вкупе с каблуками вряд ли бы смогли остановить.

– Как о чем? – идеальные брови блондинки взлетели. – О нашей будущей счастливой жизни.

Данияр содрогнулся.

А вот Эрра, кажется, с трудом сдерживала смех… Весело им, значит? Распустились… вот вернется домой и… и указ издаст о роспуске гарема. А сам пойдет тренироваться.

Да.

Тот факт, что больше воевать не с кем, не должен препятствовать воину. И приняв судьбоносное это решение, Данияр позволил увлечь себя к лифту.

Когда Кахрай вернулся в каюту, клиент спал. Он свернулся калачиком внутри кресла, и серый мох заботливо укутал немалое, но весьма трогательное тельце его. Сон этот был глубок и спокоен. Жизненные показатели пришли в норму – знать бы еще, что так взволновало бедолагу? Но главное, сердце бьется, дыхание выровнялось, щеки зарумянились. Кахрай перетащил кресло в спальню и отрегулировал освещение. Пусть отдыхает.

Сам же, разместившись в гостиной, подключился к внешним системам корабля. На вызов ответили сразу, и шеф выглядел довольно-таки возбужденным.

– Как?

– Постепенно восстанавливается, – Кахрай верно понял вопрос. – Но это дело времени.

– И сколько?

– Понятия не имею. Он спешит, но… тут как повезет.

Врать Кахрай не привык, а ему случалось видеть людей, которым не везло. Вот несмотря на все достижения медицины, не везло. Им не помогали ни современные препараты, ни силовые каркасы, ни трансплантация выращенных на среде нейронов, которые вполне себе приживались, но по непонятным науке причинам отказывались выполнять возложенные на них функции.

В общем, он искренне надеялся, что у клиента все выйдет.

– Ясно… и где?

– Спит.

– В целом как? Не капризничает? А то ведь с характером…

– Не особо.

В его состоянии характер проявить непросто.

– Я сброшу отчеты по текущему проекту. – Шеф скрестил руки. Выглядел он не то чтобы усталым, скорее задумчивым. – Пусть глянет. Если есть замечания…

Он поморщился.

– Пусть хотя бы ткнет взглядом, где и что не так…

– А не так?

– Вакцина не действует. Точнее, действует, но слабо. Или ошибка в расчетах, или… – он нервно дернул шеей. – Эти ублюдки оказались умнее, чем мы предполагали. Так что он нужен нам живым, Кахрай. Живым и способным говорить.

Кахрай склонил голову.

Он и без того не собирался рисковать клиентом. Пусть и засранец редкостный, но все человек.

– Это серьезно. Высший приоритет… – Шеф чуть наклонился, опираясь на локти, и картинка слегка поплыла, как бывает, когда человек выходит из фокуса. Впрочем, автоматика весьма быстро скорректировала изображение. – Наши аналитики говорят, что, как только Рахх закончит испытания, он заявит о себе.

И отнюдь не выступлением на конференции.

Шеф скривился, и пальцы левой руки нервно дернулись.

– Мы передали безопасникам все, что знаем, но сам понимаешь: рассчитать направление удара почти нереально… вряд ли Рахх рискнет действовать в мирах первого класса, риск чересчур велик, да и жертвы неизбежны. А там жертв не простят… а вот второе кольцо или третье – дело иное, и здесь открываются, как выразился бы мой хороший друг, удивительные перспективы.

Шеф потер щеку:

– Они работают. И мы работаем. И все работают… только уже понятно, что предотвратить вспышку не выйдет. И весь вопрос лишь в том, сумеем ли мы создать вакцину до того, как они выпустят демона из Бездны…

Он вздохнул:

– На Зафаре вас встретят. Пересядете на военный корабль. Сказали, у них есть экспериментальная методика, если на ноги не поднимут, то с высокой долей вероятности хотя бы речь вернут.

– Речь восстанавливается.

– Возможно. – Шеф пожевал губу. – Но время… времени у нас нет.

А военные нянчиться не станут.

Кахрай пошевелил плечами, пытаясь избавиться от ноющей боли и подзабытого уже ощущения, что тело его больше ему не принадлежит.

Клиенту не понравится.

Он в ярость придет, да только разуму, спрятанному в теле машины, ярость выместить не на чем. А остальное… некоторые технологии пусть и не существуют официально, ибо напрочь противоречат Кодексу и закону, в высшей мере эффективны.

Отключив канал связи, Кахрай вошел в комнату, где тихо и мирно сопел человек, и близко не догадывавшийся, что его ждет. Во сне он шевелил губами и корчил рожи, то ли силясь кого-то напугать, то ли продолжая разрабатывать горло… И как вот быть?

Кахрай вздохнул.

И дверь прикрыл.

Вернулся к рабочей панели, вывел отчеты, которые категорически ему не нравились, и углубился в вереницы цифр, пытаясь разобраться, что же с ними не так.

Глава 19

Ужинать Лотта осталась на корабле. Все-таки следовало признаться, что нынешний день был в высшей степени утомителен. Да и последние новости не радовали.

Она мысленно прошлась по каждой минуте разговора.

Вернулась к бумагам.

И снова к разговору, вспоминая слова и оттенки и мучаясь сомнениями, пусть и продолжая верить, ибо иначе у нее ничего не получится. Но ведь… если родные предали, то что помешает предать и людям, по сути своей посторонним?

Выгода?

Разве что… Лотта давно доказала и совету, и акционерам собственную полезность. Сумела же она выстоять тогда, после бабушкиной смерти, когда все объединились в желании тихо сместить ее, оставив ей сугубо декоративную роль. Справилась. И добилась того, что с ней стали считаться. А верность… помнится, бабушка повторяла, что ничто не гарантирует верность больше, чем регулярные поступления на счет.

Она поднялась.

Прошлась по каюте. Остановилась, велев себе успокоиться. Совет – не родственники, они понимают, что если разделить корпорацию, она развалится, а стало быть… с определенной толикой сомнений, но верить им можно.

Придется.

А потом… на Зафаре можно будет нанять корабль. Там хватает свободных капитанов, и можно было бы озаботиться вопросами фрахта заранее, но… Лотта зябко поежилась.

Яд.

И мост.

И… как знать, что они еще придумают… и может, стоило бы нанять охрану… мистер Бьянцонни настойчиво предлагал, а Лотта отказалась, потому что не отпускало ощущение, что она не видит всей картины. Да и… слишком уж много известно родным о внутренних делах корпорации.

Нет, с охраной вопрос надо решать самой.

Как?

Лотта прикусила губу и отмахнулась от нового сюжета о прекрасной беглянке и верном ее телохранителе, который ценой жизни… она даже всхлипнула, до того трогательной должна получиться финальная сцена, где он, захлебываясь кровью, признается в любви…

Нет, это потом. Лотта запишет, а пока…

Она решительно вернулась к панели управления. На создание стабильного канала связи ушло несколько секунд, еще столько же – на то, чтобы решиться.

Несколько команд ушли, активируя старые, еще бабушкой заложенные протоколы. Лотта усмехнулась, представив, как сильно удивятся родственники, когда поймут, что все их счета заблокированы.

Фонды перейдут в режим ожидания.

Недвижимость… то, что приобретено в частном порядке, останется, вот только в большинстве своем сделки проводились через корпорацию. Никто не хотел платить налоги сам, а стало быть… кузина точно придет в ярость, когда не сумеет попасть в собственный пентхаус.

Пускай.

Лотта хищно улыбнулась и, бросив последний взгляд в зеркало, вышла. Настроение несказанно улучшилось…

– Вижу, вы неплохо погуляли. – Первой, кого Лотта увидела, была Труди. – Подзагорели слегка…

– Не специально. А вы… сменили образ?

Волосы Труди переливались всеми оттенками радуги, и цвета она выбрала насыщенные, неоновые, сдобрив прядки серебряной пыльцой.

– Мне идет, – это Труди произнесла с той поразительной уверенностью, что свойственна только весьма мужественным женщинам. А Лотта, оглядев майку-сетку и оранжевый комбинезон на тонких бретельках, согласилась, что и вправду идет.

Могло быть и хуже, да.

– Женщинам не следует скрывать свою красоту, – Труди облизала вилку и потянула вырез майки вниз, будто пытаясь открыть еще больше, хотя сие было явно затруднительно. – Но не всем хватает смелости.

И Лотта поспешила согласиться, что лично ей смелости определенно не хватает.

Простенькая блузочка из числа новых, приобретенных в центре, была свободной, а брючки из мягкой псевдокожи – аккуратными, но не сказать чтобы обтягивающими.

– Добрый вечер, – сказала она, когда появился Кахрай.

И сердце екнуло.

А ведь почти испугалась, что вечер этот придется провести в компании Труди, которая, может, и была известным блогером, но вот как-то сомневалась Лотта, что найдется у них подходящая тема для беседы.

– Добрый, – Кахрай улыбнулся.

А Труди фыркнула.

– Вам надо больше работать над собой, – сказала она.

А Кахрай поинтересовался:

– Почему?

– Когда вы улыбаетесь, у меня складывается ощущение, что вы прикидываете, как бы половчее свернуть мне шею, – с вилки Труди сорвалась тяжелая молочная капля, которая плюхнулась на тарелку. – Дружелюбнее надо быть. Дружелюбнее.

Кахрай ничего не ответил.

Обиделся?

А если… мысль была не то чтобы неожиданной, следовало признаться самой себе, что о чем-то подобном Лотта думала и прежде. Но теперь она вдруг осознала, насколько идеальный вариант предлагает ей судьба. И тут же укорила себя за излишнюю доверчивость.

А если это он?

С точки зрения кузины, логично было бы нанять кого-то, кто бы сыграл на комплексах Лотты… и даже странно, что рядом с ней не объявился какой-нибудь милый, слегка застенчивый и очень романтичный красавец. Зато появился Кахрай.

И его подопечный.

И… и нет, кузина определенно не сочла бы его достойной кандидатурой. Вкус Элизы Лотта знала, благо устала читать досье на редкость однообразных красавцев, которых объединяли типичные черты лица, во многом созданные искусственно, столь же искусственные совершенные тела и острое желание жить за чужой счет.

Кахрай бы ей не понравился.

Зато он нравился Лотте.

А если…

– Если вы и дальше будете сидеть с открытым ртом, из него еда вывалится, – сказала Труди и, перегнувшись через стол, ткнула Лотте в подбородок. – И вид у вас на редкость идиотский.

Лотта почувствовала, как вспыхивают щеки.

И рот закрыла.

– Вот так-то лучше… кстати, повар, похоже, сменился.

– С чего вы взяли? – говорить о готовке показалось безопасным, но Лотта искоса разглядывала Кахрая, пытаясь понять, может он быть убийцей или нет.

Исключительно визуально – вполне.

Вид у него весьма… специфический. Но потому и сомнительно. Зачем убийце выглядеть как убийца? Но с другой стороны, потому может и выглядеть, что никто не подумает, что он убийца, именно потому…

Лотта затрясла головой.

– Извините.

– Готовить стали еще хуже, – возвестила Труди, пытаясь разрезать яичницу, которая выглядела нарядной, как качественный пластиковый муляж. – А мне казалось, что это в принципе невозможно. Яичницу не рекомендую.

Кахрай молчал.

И выглядел задумчивым. И главное, на Лотту тоже посматривал, когда думал, что она не видит. И взгляды такие… осторожные. Она ему нравится? Или дело в другом?

– А вот пудинг попробуйте… рисовый…

– Да? – Лотта все-таки решила заказать ужин.

– Да, – Труди ткнула ложечкой в дрожащую массу и добавила: – Редко когда удается попробовать что-то, столь же омерзительное, что по консистенции, что на вкус…

Лотта остановилась на блинчиках. Их бумажный вкус ей хотя бы был известен и даже почти привычен.

А ведь смотрят двое. И Тойтек, что прилип к креслу, пялится, будто видит ее впервые. Она ему тоже нравится? И что тогда? Это, конечно, могло быть трагическим поворотом сюжета… она, такая милая и невинная, наивная, прекрасная что душой, что телом – когда-то Лотта думала, что достаточно, чтобы героиня была прекрасна только душой, но выпускающий редактор настоял и на теле, мол, с прекрасным телом читательницам легче себя ассоциировать… в общем, телом тоже. Прекрасная. И знакомится с двумя братьями, один из которых роковой красавец, а второй прикован к креслу… правда, разговаривать, в отличие от прототипа, он может, потому что сложно писать о неговорящем персонаже.

И влюбляется.

Ей кажется, что в красавца, она даже отдает ему свои сердце и невинность, а он уходит после страстной ночи… куда-нибудь, далеко, так, что она остается одна. И сперва еще верит в любовь и возвращение, продолжает общаться с братом, постепенно осознавая… в общем, выйдет отлично.

Да.

Только красавца надо будет сделать сволочью, а то ведь не поймут…

– У вас такой вид, будто вы в меня эту вилку воткнуть собираетесь, – проворчала Труди.

– Простите, – Лотта склонилась над блинчиками. – Просто… кое-что в голову пришло. По сюжету новой книги.

– Да? И что же?

– Да ничего особенного… – Лотта терпеть не могла обсуждать сюжеты ненаписанных книг и вообще планы, хотя стоит сказать, что прежде никто-то не интересовался ни сюжетами, ни планами.

Даже редактор.

– У меня есть замечательная идея, – Труди заметно оживилась и даже наклонилась, опершись на стол локтями. И стол слегка захрустел.

Как показалось.

– Спасибо, но…

– Совершенно бесплатно! Я бы и сама написала, да только дел невпроворот. А тебе, я вижу, заняться нечем…

Как сказать.

Лотту ждал подробный отчет по финансовым потокам за последнюю неделю, а к нему несколько аналитических справок, составленных исходя из разных сценариев развития событий, и в довершение пачка рекомендаций, планы тактические и стратегические.

Развернутые биографии всех родственников и всех управляющих.

Ведущего бухгалтера.

Старшего аналитика. Равно как отчеты по движению средств на их счетах, как и на счетах ближайших родственников. Отчет службы безопасности. Отчет скрытой службы, в том числе о деятельности службы безопасности… да и так, по мелочи, на ночь чтения точно хватит. А все еще надо обдумать хорошенько.

И Лотта, сунув вилку в ухо, согласилась:

– А то…

– Вот и я о том же! Вам, писателям, легко. Сидите себе, в окошко смотрите и кропаете всякую ерунду, тогда как другим людям приходится работать в поте лица.

– То-то смотрю, вы уработались, – проворчал Кахрай, до того проявлявший то ли вежливое безразличие к чужой беседе, то ли молчаливое любопытство.

– Вам не понять! – Труди отмахнулась. – Думаете, нам легко? У меня с последнего сюжета падение! Полторы сотни отписалось! А еще две дизлайкнули… Нет, с одной стороны, на общем фоне это мелочь, конечно, но рекламодатели могут насторожиться, если падение стабильным будет. Вот и приходится думать, изворачиваться, искать способы, как публике угодить и лица не потерять.

Она выпрямилась и выпятила впалую грудь. Натянулась сетка блузки, из-под съехавшей шлейки комбинезона выглянул угольно-черный топ, отороченный алым кружевом.

– А если еще хейтеров добавить… или конкурентов, которые сами ни на что не способны, а только сливают твое… – Труди взмахнула рукой, и что-то осклизлое и зелено-розовое шлепнулось на ковер, к величайшей радости робота-уборщика, который моментально всосал подаяние и застыл, должно быть, в надежде, что Труди еще что-нибудь обронит. – Нет, блогер – профессия тяжелая…

Кахрай кивнул.

Согласился? Или просто не желал спор продолжать? А главное, смотрел он на Лотту, и так, что жарко становилось. Или это оттого, что вентиляцию отключили? Странно, конечно. Но кажется, действительно отключили, вернее, снизили интенсивность. Опять экономят?

Да что ж это такое…

Лотта смахнула каплю пота со лба. И жарко стало. Слишком уж жарко.

– Так вот, я ведь не о том… представьте себе героиню. Гордую. Независимую. Пусть она ведет кулинарный блог, в котором разоблачает недобросовестных деятелей…

Лотта ничего не понимала в кулинарных блогах. Впрочем, если подумать, она и в бедных благородных сиротках понимала не больше.

– Ее бросил первый муж. И второй тоже…

– Почему?

– Потому что козлы, – Труди воткнула вилку в горку чего-то скрученного, и завитки тотчас встопорщились, разбрасывая капли сока. – Вернее, глубоко приземленные люди, не способные понять мятущейся души.

– Это звучит лучше, – вынуждена была признать Лотта.

– Вот… и она, привыкшая к одиночеству и свободе, вдруг встречает того, кого полагает сперва лжецом… – взгляд Труди затуманился. – Он – шеф-повар в одном из известных ресторанов. Он оскорблен написанной ею рецензией. Он едет, чтобы выразить гнев, а находит труп.

– Чей? – оживился Кахрай.

– Другого критика. Конкурента. Ну или первого мужа. Можно и второго.

Воображение Лотты нарисовало несколько трупов, аккуратно уложенных у диванчика. Трупы получились на редкость приличными, в костюмах, со сложенными на груди руками и с вилками в них. Откуда взялись вилки, Лотта понятия не имела, но вот были же.

– В общем, кого не жалко… он понимает, что убить хотели ее, но перепутали…

– С мужчиной?

– Бывает и не такое, – отмахнулась Труди. – Уж поверьте… но он принимает благородное решение защитить ее от происков кулинарной мафии. А еще они прячут труп.

– Зачем?

– Чтобы ее не обвинили в убийстве. И в процессе сильно сближаются… понимают, насколько дороги друг другу. Там еще перестрелки должны быть. Перестрелки очень сближают. Ну и поцелуй в финале. Или не только поцелуй? Пока не решила… Так как вам?

– Очень… живо должно получиться, – согласилась Лотта.

Прежде она обходилась как-то без трупов и перестрелок, но следовало признать, перестрелки и вправду сближают. То есть не то чтобы в Лотту стреляли, но…

Она задержала взгляд на Кахрае.

А вот если… конечно, у него уже есть работа, но если предложить деньги? Много денег? Очень много денег… и Лотта не требует быть при ней вечно. Ей лишь надо, чтобы кто-то сопроводил ее домой, а уже дома… дома она сумеет договориться с родней.

Благо что-то подсказывало, что обрезанные финансовые потоки изрядно поспособствуют достижению консенсуса.

Глава 20

– А вот что я еще придумала! – Перед лицом Данияра появился экран инфофона, развернутый на всю величину, весьма немалую. – Вот, видишь?

На экране что-то мелькало, сверкало, перемещалось, и все вместе вызывало острую головную боль. Правда, Данияр знал, что истинным источником ее была эта вот девица с пухлыми губками и невиданной наглостью.

– Я создала группу «Гарем», вот тут… – острый коготок ткнул в иконку. – И здесь можно объединить всех твоих наложниц…

– Они не наложницы.

– Неважно. Мы сможем дружить!

Данияр искренне в этом сомневался.

– Писать друг другу, обсуждать что-нибудь… и главное, ставить лайки! И тогда станет понятно, кто воистину любимая жена! Народная избранница!

Она выпятила грудь, которая была всем хороша, кроме того, что почти легла в тарелку, придавив воздушное малиновое суфле. Заметив оплошность, Шелли хихикнула и сняла кусочек суфле со сверкающего платья.

– Прелесть, правда?

– Правда.

Надо было сказать ей, чтобы убиралась, что Данияр скорее сбежит, чем вернется на родину с этаким недоразумением… что места в гареме закончились, и вообще очередь в него на пару лет растянулась, а чтобы попасть в эту очередь, пристроить дочь ли, племянницу или еще какую родственницу, советники немалые интриги затевают.

А тут…

Отделаться от нее не получалось. Ни там, внизу, ни на корабле, куда Данияр вернулся, надеясь, что наглая особа довольствуется его кредиткой и очередным подарком. Но Шелли явно вознамерилась взять с него куда больше.

И немалые усилия к тому приложила.

Она и ушла-то лишь затем, чтобы переодеться к ужину, а за ужином просто переставила кресло к столу, потеснив Некко. А та взяла и потеснилась, и вот теперь Данияру приходилось выслушивать этот бред.

– Вот и так думаю! – оживилась Шелли. – А еще мы можем создать дополнительную группу, чтобы обсуждать текущие проблемы.

– Какие?

– Всякие! Важные!

Экран свернулся, а Шелли отодвинулась, прихватив с собой малиновое суфле. Нет, конечно, можно было заказать еще порцию, но аппетит совершенно пропал. Зато случайная мысль вдруг показалась донельзя заманчивой.

Сбежит.

Вот точно, возьмет и сбежит. Ото всех… от Совета, с его мелкими дрязгами, в которые приходилось вникать и маяться, как бы никого не оскорбить ненароком. От гарема, с теми же дрязгами и попытками выклянчить для любимой родни кусок преференций. От туристов.

И от глобальных проектов.

От проектов малых.

От судов, ходатайств, жалоб…

Данияр даже плечи расправил, чем моментально воспользовалась Шелли. Она приникла к его плечу и сказала низким, грудным голосом:

– Ты такой пусечка…

Точно. Сбежать на край галактики, на какой-нибудь полузабытый, потерянный мирок, влачащий жалкое существование, погрязший в войнах и разрухе, и уже там, по заветам славных предков, установить свою власть.

– А еще вот… эта страничка, где можно будет получить юридическую консультацию… к примеру, о договоре продажи себя в гарем.

– Договоре? – удивилась Эрра.

– Естественно. Я, конечно, понимаю, что мир у вас варварский, но любое варварство должно быть юридически оформлено.

Мысль о побеге настолько понравилась Данияру, что он дал себе слово немедля озаботиться выбором подходящего мира. Правда, нужно будет и деньги перевести – революции, если верить финансовым отчетам, занятие не из дешевых, – а еще поддержку его власти нужно будет обеспечить.

Реформы проводить.

И прочее, прочее…

А может, ну его, мир, к демонам Вселенной? Может, ограничиться просто кораблем? Прикупить военный линкор или яхту, обойдется всяко дешевле, а перевооружение заказать на частной верфи? Главное, что Данияр получит долгожданную свободу.

Будет летать с мира на мир.

Смотреть.

Восхищаться… или восхищать. Восхищать ему нравилось больше.

У него тем более лицензия есть, пусть и не пилота, но пока перевооружение идет, он и допуски нужные получит.

– Открой ротик, – сказал кто-то, и Данияр открыл рот, чтобы сказать, что Шелли может убираться вместе со своим инфофоном, но в него сунули что-то мягкое.

Сладкое.

Липкое. Моментально склеившее зубы.

– Сюрпри-и-из! – взвизгнула Шелли, и Данияр рефлекторно сглотнул.

Ком скользнул в горло и застрял.

– Правда, прелесть! Это специальный заказ! – Шелли подпрыгивала от радости, и массивная грудь ее колыхалась, но почему-то это колыхание вызывало лишь приступы дурноты.

Или не оно, а то, что расползалось по гортани, медленно стекая в пищевод. Оно было горячим. Слишком горячим.

Обжигающим просто.

Данияр захрипел и, с легкостью стряхнув руку Шелли, дотянулся до графина с водой.

– Все хорошо? – Эрра, делавшая вид, что происходящее за столом совершенно ее не касается, нахмурилась. Привстала Заххара. А Некко, взяв настырную девицу за шиворот, просто отставила ее вместе со стулом.

Все хорошо?

Он почти поверил, что и вправду всего лишь подавился.

Бывает.

Данияр открыл рот, но из горла вырвался жалкий сип. А сип перешел в скрип. И погань расползлась, запечатывая почему-то не только пищевод, но и горло. Воздух исчез. Шею будто изнутри сдавило.

– Да что вы творите! Отпустите меня немедленно…

Он закрыл глаза и велел себе успокоиться.

Медленно поднять руку, сложив пальцы особым образом, надеясь, что старый этот знак еще не забыт, и что аптечку Некко по-прежнему носит с собой, и…

Легкие жгло.

И сердце колотилось как сумасшедшее… и кажется, Шелли верещала, то ли на помощь звала, то ли скандалила, а по шее медленно расплывалось онемение, которое невероятным образом умудрялось сочетаться с огнем.

В шею воткнулась игла.

Данияр покачнулся, но упасть ему не позволили. Эрра возникла с одной стороны, а Заххара с другой. Вторая игла вошла между третьим и четвертым позвонком. Третья – в солнечное сплетение, и этот укол, в отличие от предыдущих, ощутился болезненным. Но боль лишь обрадовала.

Стало быть, помогает.

Данияр сделал вдох. Ощущение такое, что легкие того и гляди треснут. Сухие. Стянутые. Они хрустели в груди, и сама эта грудь была каменной. Но он все равно дышал.

Драгоценный воздух просачивался сквозь стянутое параличом горло…

– Идем, – велела Эрра.

И Данияр сделал шаг, сосредоточившись на том, чтобы не упасть. Мелькнула трусливая мысль, что стоит остаться на месте, дожидаясь появления медиков, но он ее отогнал. Кто знает, что эти медики вкатят.

– Что происходит? – Шелли была тут же, она заламывала руки и поднимала их, а с руками поднималось и излишне короткое платьице, обнажая края чулок и кружевное бельишко. – Куда вы его тащите?

Еще шаг.

И идти спокойно, делая вид, что ничего-то не происходит. Антидот действовал, что хорошо. А вот и мелкие судороги, что тоже хорошо, стало быть, блокировка с нейронов снимается, но неприятно. Пальцы дергались, да и руки норовило скрутить, но тут уж Данияр держался.

Снова шаги. Много шагов. Один за другим, и еще… до выхода из столовой… и кажется, никто не обратил внимания, здесь людей много, но все заняты исключительно собой. Обидно. Он тут едва не скончался, а никто не заметил.

– Как ты? – Некко попросту подняла его на руки.

– Ж-шивой…

Яд угадал.

И знак подал верный. И одару не оплошали, а ведь могли бы отвернуться… всего-то стоило, что отвернуться… сказать, будто не поняли, не заметили… забыли… никто бы не осудил.

– Да пусти меня, стерва! – взвизгнула Шелли где-то за спиной. – Я буду жаловаться! Слышите, вы…

Казнить.

Данияр открыл рот и захрипел, и этот хрип отрезвил.

– Не дергайся, Эрра сама с этой идиоткой побеседует, – успокоила Заххара перед тем, как воткнуть в тело очередную иглу. И дышать стало немного легче.

Спустя четверть часа Данияр, лежа на полу, окруженный подушками, одару и проводами портативного медицинского модуля, думал о том, что побег и вправду неплохой выход. Во всяком случае, одинокого и гордого космического волка травить незачем.

– Как ты? – в десятый, кажется, раз поинтересовалась Некко. И опустила на лоб ледяную ладонь. – Жар держится.

– А что ты хотела? – Заххара подняла руку Данияра. – И пульс учащен, но сердце выдержало, что уже хорошо… можно сказать, повезло.

– Что это вообще было? – ворчливо поинтересовалась Эрра.

– А ты не поняла? Он же ясно показал, что «Поцелуй одару».

Красивое название.

Мысли были вялыми, и Данияр прикрыл глаза. Навалилась вдруг усталость, и он бы уснул, но сон не шел. Оставалось лежать, вслушиваясь в мерное пиканье прибора и голоса женщин.

– Двойного действия, – пальцы Некко ласково перебирали его волосы. – Изначально вызывает паралич мышц гортани, местный. Создается ощущение, что человек подавился.

Во рту все еще сохранился сладковатый привкус, на редкость омерзительный. И Данияр часто сглатывал, пытаясь избавиться от него. А когда Некко поднесла бутылочку с ледяной водой, испытал чувство величайшей благодарности.

Хорошая она женщина.

Недаром старшая в гареме. Спокойная, справедливая. Все ее уважают. И жена из нее получилась бы отменная, если бы диктаторам позволялось бы жениться.

Хотя…

Может, и стоит?

Разогнать гарем… одна жена всяко дешевле в содержании… и вообще…

– Приступ длится несколько мгновений, но обычно этого хватает. А если нет, то вступает вторая часть. Через слизистые яд всасывается в кровь и, взаимодействуя с ферментами печени, образует еще более опасные вещества. Так что диализ обязателен. Еще лет двести назад его точно не спасли бы, а сейчас разработаны вполне толковые нейтрализаторы.

Счастье какое.

И двойное, что эти нейтрализаторы захватили с собой. Лежать было жестко, и Данияр заерзал.

– А что с этой… дурой? – Заххара добавила еще несколько слов, смутивших Данияра. А ведь приличная женщина, в гареме жила, где только понахваталась?

– Ничего, – голос Эрры раздался сбоку. Данияр даже представил себе, как она вытянулась на подушках, подложив под щеку смуглые ладони. – Дура она и есть… подружка посоветовала. Сказала, что там содержится афродизиаки…

– А подружка?

– Подружка купила коробку конфет на планете. И та была запакована.

Интересно выходит.

Предположение, что коробка была отравлена еще в магазине, Данияр отбросил сразу. Все же «Поцелуй одару» – вещь весьма специфическая, и получить его непросто.

Серый лишайник, основной ингредиент, растет лишь в одном месте на Ах-айоре.

Нет, отравили конфеты уже здесь.

– Шелли в общем чате спрашивала совета. Ей хотелось удержать внимание и стать законной женой.

– Зачем? – удивилась Заххара.

– Чтобы потом развестись и получить миллион. Или два.

– Дура.

– Что я и говорила… в том чате много таких, – в голосе Эрры прозвучало презрение. – И кто посоветовал особые конфеты, она не помнит. Она собиралась закончить вечер в постели и забеременеть.

Опасная дура. Именно глубиной своей дурости.

– Ей невыгодно было тебя травить. Но поскольку знакомства своего девица не скрывала, как не делала особого секрета из планов…

А угощение держала в сумочке, которую имела дурную привычку везде забывать, и отравить конфеты было легко.

– Не переживай, – Некко погладила Данияра. – Мы больше ее к тебе не подпустим.

– Точно, – поддержала ее Эрра. – Не хватало нам тут… звезды гарема.

И Данияр закрыл глаза. Ночь предстояла долгой и не особо приятной. Тело скрутила мелкая судорога, выступил пот, а в голове билась одна-единственная мысль: если сбежать, то… всем станет легче.

И Данияру особенно.

Глава 21

Верно, треклятое кресло продолжало качать в кровь лекарства, иначе откуда взялась эта совершенно несвойственная Тойтеку апатия?

Он сидел.

И кажется, утопал во мхах. И осознавал себя, как осознавал все, до чего дошел прежде, но это осознание не порождало никаких желаний. Разве что одно – закрыть глаза и спать. Несколько раз Тойтек определенно задремывал, ибо, когда открывал глаза, обнаруживал, что обстановка менялась. Потом он снова их закрывал, и она снова менялась.

Каюта.

Спальня.

И снова каюта. Массажный стол, в который его практически вдавливают, делая это с немалой силой. Но сила проходит сквозь вялое тело, и только стол потрескивает. Сон.

Ресторан.

Ужасная женщина, чье лицо покрывает толстый слой пудры. И все прочее – глаза, губы, даже нос – кажутся нарисованными на этом лице.

– Что-то он у вас совсем дохлый, – говорит она. И губы двигаются медленно, а Тойтек с раздражением понимает, что успокоительного в его крови, кажется, больше, чем самой крови.

Это нехорошо.

Женщина тянет руку и шевелит пальцами, делая «козу».

– Он в своем уме?

Более чем, и докажет, как только найдет способ убедить искин, что не собирается впадать в депрессию, а сильные эмоции вовсе не вредят. По стандартному протоколу всплеск гасился, а задачей системы было добиться гормональной и эмоциональной устойчивости субъекта.

Твою ж…

Что-то защелкало, и спокойствие стало просто-таки могильным.

– В своем, – Кахрай отодвинул кресло и, поднявшись, развернул его. – Прошу прощения. Нам пора.

Рыжая посмотрела вслед с каким-то весьма задумчивым видом. Может, вправду решила, что не стоит тратить на Тойтека силы? Что он сам загнется от излишней заботы?

И уже в каюте кресло крутанули.

А Тойтека выдернули из него за шкирку. Он висел, слегка покачиваясь, способный лишь счастливо улыбаться.

– С тобой точно не все в порядке, – сказал Кахрай, легонько встряхнув его.

– Умг… рх… хр…

– Надеюсь, это не значит, что ты сейчас загнешься.

– Нт.

Чтобы говорить, приходилось преодолевать и апатию, и какое-то отвратительное онемение языка.

– Кр…с…ло, – сумел выдавить из себя Тойтек. – Спк…ш-с…

Благо сопровождающий у него оказался сообразительным. Легким движением руки он закинул Тойтека на массажный столик и склонился над креслом. Развернул экран инфофона, вывел данные. И уставился на них так, будто что-то и вправду мог понять.

– Надо же… не подумал. Извини.

Крупные пальцы замелькали, внося поправки, которые, кажется, искин принял без особой радости. Несколько раз на экране вспыхивали красные таблички предупреждений, но Кахрай смахивал их.

– Так-то получше. Адреналин пока не дам, а то сердце не выдержит.

Он закончил корректировку программы и, задумчиво оглядев Тойтека, покачал головой. Затем сказал:

– Разговор есть. Приватный…

Если бы Тойтек мог, он бы кивнул. И огляделся, убеждаясь, что в каюте нет никого, кроме него и Кахрая. Но тот сам прошелся, остановился перед диванчиком и приподнял его. Правда, по мнению Тойтека, диванчик выглядел тесноватым, не всякий шпион в такой втиснется, но, возможно, его представления о шпионаже были далеки от действительности.

В гардеробную Кахрай заглянул.

И в ванную комнату.

И под стол.

Прощупал одежду и свою, и Тойтека, потом вовсе стянул, что вызвало легкое возмущение, которое, к счастью, некому было гасить: кресло так и стояло в углу, укоризненно покачиваясь на силовой подушке. И только мхи шевелились, будто собирались выбраться и отправиться на поиски сбежавшего пациента. Почему-то подобная перспектива не казалась Тойтеку столь уж невероятной.

Он даже поежился.

Мысленно.

– Сидеть сможешь? – Кахрай усадил его на диванчик и подпер с обеих сторон подушками. Хотя следовало признать, что за прошедшие дни мышцы уже более-менее окрепли и если у Тойтека еще не получалось полностью держать спину прямой, он хотя бы не заваливался на бок. То есть не слишком заваливался.

Но да, с подушками как-то удобнее.

Только вот снова в сон клонит.

Тойтек проморгался.

– Когда я вернулся, ты спал. Я не стал тебя будить, – сам Кахрай не стал присаживаться. Он ходил по каюте, которая пусть и люксовая, а все же была тесновата для человека подобных габаритов. – Потом… как-то вот не до того… в общем, кое-что я нашел.

Что?

Тойтек даже губами пошевелил.

Надо будет попробовать логопедическую зарядку, ту самую, которой мучила его матушка, решив, что в три года Тойтек должен разговаривать более внятно. А лучше читать стихи.

С выражением.

Ведь сын заклятой матушкиной подруги читал. И пусть ему было шесть, но ведь Тойтек гений. Обязан быть гением, мучиться приступами меланхолии и четыре раза в день вытягивать губы трубочкой, просовывая между зубами кончик языка.

Воспоминание было столь ярким, что Тойтек послушно губы вытянул. И язык, мигом обретя должную гибкость, вылез между зубами.

– Ф-ф-фь… – звук получился громким, ясным и напрочь лишенным смысла.

– То еще «фь», – согласился Кахрай, проведя обеими руками по лысине. – Шоколад, сдобренный ядом… хорошим ядом, надо сказать, качественным. И еще чулки. Тоже ядовитые.

От удивления Тойтек моргнул.

Если ядовитые конфеты как-то укладывались в мировоззрение Тойтека, то ядовитые чулки были чем-то, мягко говоря, странным.

– В первый раз с таким сталкиваюсь, – Кахрай остановился сзади. Как-то вот… неудобно.

И голову не повернешь.

И вообще, лезет в эту голову всякое. К примеру, что ручищи у Кахрая преогромные и что этими ручищами самое оно шеи ломать.

Или спины.

Тойтек растянул губы и попытался щелкнуть языком, но тот болтался во рту дохлой рыбиной. Надо мыслить рационально. А с точки зрения здравого смысла у Кахрая нет ни одной причины убивать.

Кроме денег.

Если ему предложат деньги… много денег… очень много денег…

По спине пробежал холодок.

– Но задумка интересная. Яд действует не сразу. Проникает сквозь кожу. При сексе контакт достаточно плотный, да еще и пот изрядно облегчит процесс…

А ведь кому, как не Тойтеку, знать, какие деньги крутятся в фармкомпаниях, а новая вакцина, эффективная вакцина… от чумы нет защиты…

Сердце заколотилось.

А из горла вырвался хрип.

– Правда, у меня вопрос: кого именно она хотела убить таким образом? – Кахрай отступил и, обойдя Тойтека, остановился напротив него. – Сомневаюсь, что тебя удалось бы использовать… в этом смысле…

Он крутанул рукой.

– Да и я… как-то вот…

А здесь ему Тойтек не поверил. Категорически. Очевидно, что рыжая девица нравилась Кахраю. И нравилась куда больше, чем следовало бы.

Плохо.

Отвратительно даже.

Эмоции порой заставляют людей творить весьма странные вещи.

– Или она держала их про запас?

Он потер подбородок.

– Правда, зачем она их в стазис засунула, непонятно… – он мотнул головой. – Впрочем, неважно… Нас снимают с рейса. Тут дело такое…

Кахрай вздохнул.

Сцепил руки за спиной. Покачнулся, перетекая на пятки, а с них – на носки. Он явно пытался подобрать подходящие слова, и это Тойтеку не нравилось. Категорически.

– Вакцина не работает.

– Што? – это удалось произнести чисто, не иначе как от удивления.

– Они воссоздали весь процесс. По записям. Вакцина не работает.

Да не может такого быть! Он ведь…

– Шеф предполагает, что в систему внедрили вирус. И твои отчеты изначально подвергались обработке. Систему, конечно, потрошат. Если повезет, найдут остатки, сличат алгоритм, но… сам понимаешь, вероятность ничтожна, – он развел руками, словно извиняясь за то, что Тойтек оказался не просто идиотом, но идиотом в квадрате.

В кубе.

В…

Он зарычал. И захрипел от злости. И кажется, сумел произнести пару слов.

– Женщины коварны, – согласился Кахрай, присаживаясь на край дивана. – Но правда в том, что теперь все, что есть у компании, – это ты. И твоя голова, ценность которой возрастает многократно.

Тойтек кивнул бы, если бы смог.

– Полагаю, твоей подружке досталось, что не убрала тебя. Скорее всего, приказ был на зачистку, но ты конкретно ее достал.

Неправда!

– Не сверкай глазами, все знают, что большего засранца, чем Тойтек Винарри в этом витке галактики нет.

Он не засранец.

Он просто не видел смысла тратить время на всякого рода глупости. Да и женщины… взять хотя бы его матушку с ее вечным гормональным непостоянством, когда она то парила от счастья без видимой причины для оного, то вдруг ударялась в столь же беспричинную меланхолию.

Слезы.

Крики.

Нервные стихи. И картины, смысл которых требовалось понимать, хотя смысла в цветных пятнах Тойтек не видел никакого. Ее уходы.

Возвращения.

И тихий отец, который постепенно терял краски, превращаясь в подобие человека. Ради нее он бросил карьеру, хотя мог бы достичь многого, но разве талантливая поэтесса могла тратить себя на домашнее хозяйство? На ребенка? На что-то помимо творчества? И вереницы любовников, существование которых она и не скрывала, провозгласив свободу в отношениях.

И при этом она твердила о любви.

Высоких чувствах, которые должны понять все. Правда, почему-то понимание должно было касаться лишь ее, а стоило отцу уже после развода привязаться к кому-то, и мать вновь же обвинила его в предательстве. Нет, Тойтеку такого семейного счастья не нужно.

– Но нам повезло. И пока все еще везет, но бесконечно это продолжаться не может, – Кахрай скрестил руки на груди. – На следующей точке нас снимут. Переведут на военный фрегат. Есть основания предполагать, что Рахх захочет наглядно продемонстрировать свои достижения.

У Тойтека почти получилось склонить голову.

– А значит, им нужен будет полигон.

И еще ниже.

– Тоже думал? В центральные миры они не сунутся, да и на дальних ветках им делать нечего. Не будет особого резонанса. Стало быть, остаются миры промежуточные, второй-третий тип.

А это сотни и сотни планет.

– Если отбросить густонаселенные, – Кахрай загнул палец, – их не тронут, слишком велик риск, что эпидемия выйдет из-под контроля. Также вычеркнем миры с низкой плотностью населения, типа аграрных или горнодобывающих. Там, наоборот, эпидемия вряд ли разовьется. Останется пара десятков. И да, их возьмут под наблюдение, но…

Чума опасна в том числе и периодом инкубации, когда человек визуально здоров, но уже заразен.

– Ввести общее чрезвычайное положение на одной аналитике не получится, – Кахрай говорил спокойно, и Тойтек даже знал, к чему он ведет. – Был шанс, что удастся получить вакцину до начала, но… говорю же, не вышло. Даже если они вирус поднимут, то все одно шансов на успех мало.

И что остается?

Тойтек.

И его голова. Его знания, которые из этой головы добудут несмотря ни на что…

– У нас пять дней. Нужно, чтобы ты начал говорить. Или хотя бы смог шевелить пальцами… если, конечно, не хочешь продолжить жизнь в цифровой оболочке.

– Хр-рв-р…

– Полный, – вздохнул Кахрай. – А чулки ничего такими были, да… тебе бы тоже понравились.

Глава 22

Корабль медленно разворачивался, позволяя всем желающим полюбоваться панорамой. И если с левого борта открывался вид на трехъярусную станцию, меж ажурными опорами которой деловито сновали корабли спецслужб, то слева расстилалась бездна.

Светило, спрятавшись за вереницу планет, пылало алым, и тонкие нити протуберанцев казались почти ненастоящими. Чуть дальше, смазанные, скрытые дымкой псевдоатмосферы, плыли планеты второго кольца, а уже за ними, почти неразличимый глазом – хотя, конечно, индивидуальные панели оставляли возможность увеличения, буде возникнет у кого желание, – начинался пояс астероидов. Лотта мысленно прикинула плотность его, сама себе кивнула, подтверждая, что отказ от участия в выработке был верным, пусть и разведка утверждала, что камни богаты редкоземельными элементами, но расположение, близость жилого мира и потенциально годных для экспансии планет, вкупе с дальнесрочными планами терроформирования Каира накладывали слишком большое количество ограничений. Да и всегда оставалась опасность, что правила в очередной раз ужесточат, разработку признают потенциально опасной и закроют.

Она обхватила себя за плечи.

И отвернулась.

Смотреть за работой станции было куда скучнее. Взгляд подмечал и тяжелые туши грузовых кораблей, застывших в дальней зоне. На их фоне пассажирские казались до несерьезности небольшими, а суда технического обслуживания и вовсе крохотными.

Надо было решаться.

Сейчас.

Или… через пять минут. За пять минут ничего-то не случится, разве что лайнер развернут. Он и сам оживал. Дважды огромное тело его пошло мелкой дрожью, от которой экраны мигнули и на долю мгновения погас свет, впрочем, сразу же включился, а дрожь успокоилась и ощущалась, лишь если положить ладонь на стену.

Лотта положила.

До точки входа на струну еще пара часов при благоприятных условиях, но сам портал откроют глубокой ночью, когда большинство пассажиров будут спать.

– Проклятье, – раздалось рядом. Обернувшись, Лотта увидела, как седовласый господин того благообразного вида, который сразу внушает подозрение, пытается стряхнуть капли с пиджака. – Я буду жаловаться…

Впрочем, сказал он это самому себе.

Под ногами суетился робот-уборщик, и тонкие трубки его норовили дотянуться до чашки, кофе из которой медленно растекался по подставке. Стало быть, крен есть, а Лотта убедила себя, что ей кажется. Странно, на судне подобных размеров и с активированными щитами крена быть не должно в принципе, тем паче такого явного.

Она покачала головой.

Чем дальше, тем меньше все это ей нравилось. И будь Лотта более мнительной, она бы решила, что за всем снова стоит родня. Но мнительной она не была, ко всему уже имела дело с тем, что социологи осторожно именуют естественным следствием старения коллектива.

Расхлябанность.

Коллективная безответственность.

И вынужденная взаимовыручка, когда одни закрывают глаза на промахи других, чтобы те в свою очередь не обратили внимания на промахи первых. И все накапливается, пока не достигает той точки, за которой наступает кризис. И что-то подсказывало Лотте, что здешняя точка весьма близка.

Она все-таки бросила последний взгляд на панораму и решилась.

Обошла робота.

И мрачного вида блондинку, окруженную знакомыми девицами, наперебой ее утешавшими. Блондинка всхлипывала и жаловалась. Подруги ее слушали. Кивали. Совали конфеты и бокалы, в то же время обмениваясь тоскливыми взглядами.

Лотта раскланялась с толстым физиком.

А тот произнес:

– Рисунок неправильный.

– Простите? – это прозвучало так, будто человек говорил сам с собой, но Лотта привыкла быть вежливой.

– Рисунок, – он вскинул руку, указывая куда-то в экран. – Или это запись, или рисунок неправильный. Видите, вон там?

Лотта кивнула.

Там она видела. Пусть даже не понимала, что именно нужно было разглядеть.

– Вон там… точка… ага, это Шемета, она должна находиться чуть левее. Исходя из оптимального курса. А вот кольца Траты и вовсе не должно быть видно. Извините, – он робко улыбнулся и тут же смутился. – Я, наверное, ошибаюсь. Я часто ошибаюсь… хотя не в том, что касается звезд.

– И каково отклонение?

– Три с половиной градуса. Я знаю, что допуск идет в пределах трех градусов.

Но это верхняя граница, которая гарантирует, что корабль сумеет встать на струну.

– Конечно, может статься, что тонкая настройка будет осуществлена по достижении точки отправки… – толстяк неловко пожал плечами. – И вообще… это ведь не первое их путешествие, да? Волноваться не о чем.

– Я тоже так думаю, – кивнула Лотта, убеждая себя же, что все будет именно так.

И вправду ведь не первый полет.

И не десятый.

И даже не сотый. И предыдущие сто семьдесят три проходили без происшествий. Курс давно прошит в искусственных нейронах искина, а навигаторские программы просто не позволят отступить от него больше чем на те же безопасные три градуса. И все остальное – просто ощущения отдельного человека. А на Лотту слишком много всего навалилось, вот она и нервничает.

Да еще разговор предстоящий.

Она вздохнула.

Обхватила себя за плечи.

Нет, ей случалось нанимать людей и проводить собеседования, но… с теми, кто изначально хотел работать на корпорацию. А что-то подсказывало, Кахрай предложению не обрадуется. У него ведь обязательства. И даже если Лотта перекроет контракт, а она предложит вдвое или втрое больше, и вообще столько, сколько он скажет, но тогда что делать с ученым? С беспомощным по сути своей человеком, для которого Кахрай, возможно, был единственной связью с миром?

Ученого было жаль.

Себя еще жальче. Совесть вежливо молчала, позволяя Лотте самой разбираться. А разум нашептывал, что Лотта вполне может компенсировать все неудобства. Например, нанять сиделку.

Двух.

Да хоть передвижной госпиталь организовать… но совесть ехидно помалкивала.

Оказавшись в коридоре перед каютой, Лотта велела себе успокоиться. Даже если Кахрай не согласится, он ведь не съест ее.

Впрочем, спустя минуту Лотта уже не была так уверена. Кахрай возвышался над ней, как сигнальная башня над волнами. И руки на груди сложил.

Нахмурился.

– Добрый день, – сказала Лотта, чувствуя, что немеют колени. Прежде с ней подобного не случалось, но вряд ли следовало считать это онемение признаком большой любви. От любви заикание не появляется. И язык не присыхает к нёбу. – Точнее, вечер. Почти ночь.

– Добрый, – согласился Кахрай.

– А… я к вам.

– Заметил.

Издевается он, что ли?

– Мне с вами нужно поговорить, – она сделала вдох и выпалила: – Сколько вы стоите?

– Что? – Его брови сошлись на переносице.

– Я хочу вас нанять, – Лотта поняла, что предыдущее ее высказывание прозвучало донельзя двусмысленно. – На время. Ничего такого… мне просто нужно сопровождение надежного человека.

– Меня?

– Вы выглядите надежным.

– И человеком являюсь.

Определенно издевается. Лотта вздохнула и сказала:

– Может, впустите?

– А вы с чулками?

– В каком смысле? – чулки она как раз и не надела, потому как климат на корабле был стабильным, да и новые брючки сами по себе были хороши безо всяких чулок.

– Ни в каком. Забудьте, – он посторонился, но не отступил, и Лотте пришлось протискиваться мимо, так близко, как никогда-то прежде она не стояла к другому человеку.

Не считая доктора.

И, быть может, старого бабушкиного приятеля, с которым Лотте позволялось танцевать. Но тот, сухонький старичок, знающий все о птицах Старого Света и правильных манерах, был безопасен. А здесь… здесь Лотта почувствовала, что сердце ее самым пошлым образом рухнуло в желудок, а потом вернулось в грудную клетку, как и положено приличному органу.

И застучало.

Засбоило.

Может, уйти, пока она глупостей не натворила? Впрочем, Лотта догадывалась, что натворила уже изрядно глупостей. Убедившись, что в каюте ничего-то не изменилось, даже кресло с застывшей мумией ученого стояло на прежнем месте, Лотта присела.

– Я попала в неожиданно… неприятную ситуацию. И имею все основания предполагать, что мои родственники желают от меня избавиться.

Она выпрямила спину.

И велела себе не смотреть на Кахрая, который по-прежнему застыл в дверях. И руки сцеплены. И… и вообще, мог бы сочувствие проявить к девушке, в беду попавшей. В книгах все герои проявляли сочувствие к девушкам, попавшим в беду, причем даже когда беда была не такой всеобъемлющей.

А этот… неправильный.

Лотта разозлилась. И на себя. И на него. И на ученого, который вдруг ожил и промычал что-то жалобно-мучительное, пробуждая совесть.

– К сожалению, я повела себя не самым разумным образом, что и привело к нынешней ситуации, – Лотта сложила руки на коленях. – Реальность такова, что мои шансы вернуться домой… боюсь, без помощи не выйдет.

– И зачем родне, – голос прозвучал неожиданно насмешливо, – убивать скромную писательницу?

Лотта прикусила губу.

Врать?

Что-то подсказывало, что вранье все испортит.

– Из-за денег.

– Вам так хорошо платят?

– Семейные капиталы, – Лотта поднялась. – Извините, кажется, я ошибалась…

– Семейные, стало быть? – Кахрай заступил дорогу, и это как-то легко у него получилось. Вот он стоял в стороне, а вот уже перед Лоттой, и так, что носом она упирается в его грудь. Мелькнула мысль, что, в отличие от ее обладателя, грудь вполне себе годится для романа.

Огромная. Массивная.

Повышенной, так сказать, могучести.

– Бры-рым, – просипел великий ученый, и кресло под ним дернулось. – Ты-ыр.

– И с чего вы решили, что вас собираются убить?

– Шоколад, – Лотта загнула палец. – Чулки с ядом… какой-то редкий, анализатор его даже не определил точно. Мост опять же. Я совершенно уверена, что не было ни предупреждающей таблички, ни закрытой двери. Ладно табличка, но дверь мы ведь не взламывали!

– Не взламывали, – согласился Кахрай. – То есть убить пытались вас?

– А кого еще? – она удивилась вполне искренне.

А Кахрай хмыкнул и добавил:

– Действительно… что ж, если так, думаю, нам стоит присесть и обсудить все более детально.

– Угрм, – то ли согласился, то ли возразил, его подопечный.

Девица выглядела столь отвратительно наивной, что злость брала. На себя в том числе, потому что все сводилось к двум вариантам. Либо она невероятно хитра, либо Кахрай идиот. И чутье подсказывало, что второе куда как более вероятно.

А чувствовать себя идиотом кому понравится?

Вон и великий ученый, надежда галактики, рожи корчит, то ли речь разрабатывая, то ли пытаясь показать, что думает об интеллекте Кахрая. И ведь правду думает.

Куда уж правдивей.

А рыжая села, ручки на коленях сложила, смотрит превнимательно, изучая. Может, все-таки она? Хитра, коварна, почуяла, что кто-то был в комнатах, и нанесла упреждающий удар. Про чулки опять же упомянула, а у наивной девицы в гардеробе таких чулок быть не должно.

Девица же кивнула.

Улыбнулась этак вежливо, аккурат как тот тип, что предлагал кредит на оздоровление сестрицы всего-то под пять процентов годовых и небольшое сопровождение, в сумме сложившиеся в тройную переплату… Стало как-то вдруг не по себе.

– К сожалению, я не могу раскрыть некоторых деталей, – начала она, разглаживая коленки. Хорошенькие такие коленки, гладенькие и кругленькие. – Но ситуация сложилась в высшей степени для меня неприятная.

Когда она так говорила, то вновь же напоминала того типа, который почти уболтал сестрицу. Типу, правда, Кахрай руку сломал.

А эта вот губу покусывает.

И нервничает.

Хочет показаться спокойной, только все равно нервничает. Хмурится. Губами шевелит, будто спорит с кем-то. Головой встряхивает, и рыжие кудряшки скачут.

– Так уж получилось, что исторически семья у нас большая, но капиталами управляет кто-то один. До недавнего времени… – она осеклась, чтобы добавить: – До относительно недавнего времени управляла бабушка. И она передала дело мне…

– Почему вам?

Кахрай посмотрел на Тойтека, а тот скорчил очередную рожу, трактовать которую можно было по-всякому.

– Подозреваю, потому, что больше не нашлось желающих. То есть распоряжаться деньгами хотели бы многие, а вот жить с бабушкой…

Шарлотта вздохнула и обхватила себя за плечи.

– Она была воспитана в старых традициях, которые очень чтила. Чересчур уж чтила. Она не потерпела бы наследника, который… не соответствовал бы ее представлениям об идеальном наследнике.

Этот вздох был тихим.

Кажется, девчонке нелегко пришлось.

– Потом, после ее смерти, дядя пытался оспорить завещание, но совет директоров встал на мою сторону. Совет получает процент от акций, и мы вполне сработались…

Только дяде это вряд ли понравилось.

– С родственниками же… до недавнего времени мне казалось, что мы вполне поладили. В отличие от бабушки, я не пытаюсь заставить их жить по старым правилам. Я понимаю, что мир изменился… конечно, порой все равно возникают конфликты…

Она говорила, будто оправдываясь, но отнюдь не перед Кахраем.

– Кхкие? – то ли поинтересовался, то ли закашлялся Тойтек. Кресло дернулось, а на браслет пришло полное возмущений требование разрешить медикаментозную поддержку душевного состояния.

Кахрай не разрешил.

По его личному мнению, душевное состояние подопечного ни в какой поддержке не нуждалось.

– Какие? Да… всякие… иногда кузены чудят. Или кузины… они плохо умеют рассчитывать траты, часто выходят за пределы бюджета…

И делают долги.

Много долгов, которые повисают на девчонке, как повисли на бестолковой сестрице Кахрая, до последнего верившей, что ее ублюдочный бывший действительно ее любит. И даже судебные приставы, пришедшие переписать имущество, не казались ей аргументом.

У него сложный период.

Надо поддержать.

Бывшему Кахрай тоже нашел что сломать, но в том случае обошлось без суда. Ублюдок оказался в достаточной мере труслив и понятлив, чтобы просто сгинуть на просторах Вселенной. А долги… долги вот выплатили, да…

Почти.

А нынешний контракт их и вовсе закроет. И даже что-то на счету останется. Должно. Хотя… племяшке поступать через два года, стало быть, репетиторы нужны, допресурсы. Кахрай с трудом подавил вздох.

– Сперва я пыталась помочь, потом… потом поняла, что ни к чему хорошему эта помощь не приводит, – Лотта все-таки поднялась. И вновь присела. – Извините. Как-то вот… я особо ни с кем не говорила о своей семье.

– Бшая?

– О да… род старый. И мой прапрадед обладал весьма… своеобразными взглядами. Он признал всех бастардов. Как и его сын. У моей бабушки было четыре сестры и трое братьев. Незаконных, хотя и с правом наследования согласно регламенту.

Кахрай наморщился.

– И долей в корпорации. Но без доступа к управлению. Разве что с правом голосовать согласно количеству акций, но на самом деле их доли процента, и что-то изменить можно, лишь объединившись, а это сложно…

– Склько? – Тойтек говорил старательно и, следовало признать, вполне внятно.

– Сейчас? Двенадцать акционеров первого порядка и двадцать восемь – второго. После дедушки совет принял решение, что дальнейший раздел корпорации проводиться не будет, это может стать причиной распада. Да и вообще правом наследования были наделены лишь законные дети, признанные главой рода.

– Вашей бабушкой?

– Именно.

И надо полагать, на сей шаг старушка пошла вовсе не из желания напакостить родне, скорее пытаясь защитить внучку.

– А у вас сестры есть? Или там братья?

– Нет. Мой отец… когда-то ушел из дома. Думаю, он просто устал. Хотя бабушка и не любила говорить об этом. Он встретил неподходящую женщину. Женился. Родилась я. И после этого отец помирился с бабушкой. Оставил меня на Британии, а сам… – голос рыженькой дрогнул. – Он всегда мечтал стать первопроходцем… и стал… и слышали про аварию на Большой Гевее?

– Погиб?

Кивок.

– Я не помню. Ни его, ни маму. Она штурманом была… и бабушка сохранила снимки, но это ведь не то. Совсем не то.

Глава 23

Рыженькая ушла.

И обиделась.

Наверное.

Или точно обиделась? С женщинами никогда нельзя понять, обиделись они или нет. Вот казалась бы, чего уж проще, скажи. Так нет, будут гордо молчать, улыбаться, а потом, по прошествии пары месяцев, вспомнят, что тогда-то он, Кахрай, что-то там не так сказал, не туда посмотрел и вообще вел себя словно голем с ограниченной эмоциональной программой.

Кахрай мотнул головой.

– Хр… – успокаивающе просипел Тойтек. – Урхр… врон на дубу… игр-р-рал…

Звук «р» получался у него хорошим, раскатистым. Но какое отношение ворон имел к делам нынешним, Кахрай так и не понял.

– Думаешь, правду сказала? – мысли его вернулись в область сугубо практическую.

– Пр…

– Проверить? А почему бы и нет. Внешняя связь, конечно, обрублена, но база на корабле неплохая. И последнее обновление недавно было.

Кахрай приободрился.

Одновременно ему и хотелось, чтобы рыженькая оказалась аферисткой, ибо это заглушило бы голос совести, а заодно дало бы какие-никакие зацепки, и не хотелось.

– Драк… – Тойтек произнес это ласково.

– Сам знаю, что дурак, – огрызнулся Кахрай, подвинув кресло с подопечным так, чтобы и ему был виден экран. Да и сам экран растянул на максимум. Правда, потом уменьшил, поскольку выяснилось, что заявленный максимум система поддерживала, конечно, но как-то не слишком уверенно. Слепые пятна с прорехами в поле не добавляли хорошего настроения. – С чего начнем? Новая Британия… там не так много семей, которых можно отнести к истинной аристократии.

– Ург.

– Вот именно. Список…

Который получился куда более длинным, чем Кахрай надеялся. Триста двадцать пять имен из «Большой книги Британии». И главное, от одного вида этих самых имен, что расползлись муравьиными цепочками, тоска одолевала.

А дальше что?

Пробивать каждое на предмет живых наследников? Можно, но это долго и нудно.

– Эхр…

– Точно, – Кахрай оживился. – Авария на Большой Гевее.

Списки погибших имелись.

И фамилии.

И вот только совпадений не обнаружено. Хотя… Кахрай тряхнул головой, избавляясь от назойливой мысли, что занимается он вовсе не тем делом, которым бы должен. Если девица попала в беду, то это проблема прежде всего девицы. А у него, между прочим, свой подопечный имеется.

Но пальцы взлетели над клавиатурой.

Снимки.

Мемориал, поставленный пятью годами позже то ли напоминанием о том, во что может вылиться обычная ошибка, то ли предупреждением, то ли и вправду в память о погибших. Плашки-снимки были хороши. И эта женщина с копной огненно-рыжих волос сразу привлекла внимание.

Мария-Ангелина-Йошико Харди.

И супруг ее тут же. Вот по его лицу сразу понятно – аристократ. Тощее, вытянутое какое-то, с чертами чересчур уж правильными.

Бледный.

Будто выцвел весь еще при жизни. И если Мария-Ангелина улыбалась, не стесняясь улыбки этой своей, совершенно не вязавшейся со строгостью черной униформы, то ее супруг смотрел строго и… с упреком? Мерещится, не иначе.

– И кто ты у нас? – поинтересовался Кахрай, проворачивая снимок.

– Хрт.

– Еще какой храт… ага, Марк Стентон… как-то не слишком аристократично. Полагаешь, родичи не одобрили? Наверняка не одобрили ни женитьбу, ни работу. Где это видано, чтобы наследник благородного семейства дальразведкой занимался? И не на пользу корпорации, но сам по себе. Так что, готов поклясться, что скрывался… но есть у нас что? Правильно, визуализация…

Кахрая захлестнул доселе неведомый ему азарт.

И не только его.

Подопечный накренился, и кресло поспешило подать тревожный сигнал. Искин настоятельно рекомендовал зафиксировать пациента поплотнее и вколоть ему тройную дозу седативных средств.

Мелькали снимки.

Программа сличения работала, хотя и медленно. И все-таки не могла Лотта лгать, понимая, что эту информацию проверить легко. Или… могла? Или информация подтвердится.

Она опытна.

Или наивна?

Или все-таки достаточно опытна, чтобы притворяться наивной? А что может быть наивнее просьбы о помощи? Девушка в беде, юная, прекрасная… ладно, не совсем уж юная, но все одно прекрасная. И просит немногого… и как отказать?

Программа пикнула.

И выдала совпадение.

Марк Харди? О да, Марк Эдуард Эрт Генрих-младший, девятнадцатый виконт Эшвудский, так и не принявший герцогскую корону Эрхардов. На парадном портрете из родовой галереи он был все так же невыносимо бледен и уныл, и пышный костюм, нелепый в своей нефункциональности, лишь подчеркивал эту бледность. Узкие губы. Длинный нос. Острый подбородок, на котором нелепо смотрится острая же бородка. И единственная деталь, что выбивается из общей картины, – искра серьги в ухе.

Странно, что эту серьгу не отредактировали.

– Хр… – то ли выругался, то ли просто выразил свое мнение Тойтек.

– Она на него не похожа.

А вот на супругу вполне.

На виртуальном мемориале и биография имелась. Краткая и вычищенная до блеска, ибо ничто не могло бросить тень на память об ушедших героях. В общем, девица была с Новой Испании, из простой семьи.

Училась.

С отличием окончила местную приходскую школу, а затем и университет имени Святейшей заступницы Августы, чтобы поступить на работу в компанию, которая занималась грузоперевозками.

Там ли они познакомились?

Сомнительно, чтобы британец заглянул в Новую Испанию. Что ему делать в мире третьего класса, да еще столь специфически прорелигиозном?

Кахрай потер глаза.

Между ними не было ничего общего. Девчонка из трущоб, которыми и была Новая Испания, и благополучный молодой человек, наследник корпорации…

Почему он женился?

Из-за беременности? Или… на Новой Испании взгляды достаточно строгие. Беременность вне брака позор для семьи… но это были бы не проблемы девятнадцатого виконта Эшвудского. Жалость? Непохоже, что этот человек отличался жалостливостью… Что тогда?

Та самая любовь?

Или бунт, который в нем старательно подавляли?

– А вот матушки если, то вылитая копия, – Кахрай разглядывал пару, которая не имела шансов на долгую и счастливую жизнь. И наверное, им повезло умереть в один день.

Романтично.

Пальцы Тойтека задергались.

– Да, сейчас…

Родословная виконта одновременно и впечатляла, и вгоняла в тоску. Подумалось, что, в принципе, Кахрай и сам может подать запрос в систему, искину не составит труда отфильтровать гражданские акты до самой эпохи Освоения. Но это же не то…

Совсем не то.

Вдовствующая герцогиня Анна Антуанетта Октавия Айседора Мария Грета. Кахрай устал читать имена, которых было слишком много для одного человека, но недостаточно, чтобы описать сухую, скучного вида женщину в черном платье.

Он такие платья видел только в исторических постановках. И даже там они гляделись нелепо, а вот эта женщина была настоящей.

И седые волосы – почему они седые? Седина легко корректируется. А она оставила. И зачесала гладко, убрав под черный чепец, украшенный черными же лентами.

Узкое лицо.

И здесь не возникает тени сомнений в родстве с виконтом. Тот же нос с горбинкой. Те же слишком тонкие губы, поджатые крайне неодобрительно.

Морщины.

И снова… она отказалась от коррекции?

Кожа неестественно бела. И даже воротничок платья кажется серым по сравнению с белизной этой кожи. Само платье тяжело.

Узкий рукав.

Узкий лиф, украшенный несколькими рядами крохотных пуговиц. Пышные юбки. Ей место в прошлом, и все же…

А вот еще портрет, на сей раз в парадном платье, мрачно-торжественном, столь пышном, что женщина теряется в обилии его складок. Ее не видно за сиянием драгоценностей, которых слишком много. И герцогская корона кажется неимоверно тяжелой, а сама женщина – слишком хрупкой.

И следующий портрет.

Драгоценности те же, и корона вновь тяжела, а вот та, что носит ее… в ней нет ничего от рыженькой с ее кудряшками.

Точнее…

– Вот скажи, – Кахрай почесал переносицу, – зачем женщины так себя уродуют?

Белизна кожи.

И волосы кажутся бледными, белыми. Они зачесаны столь гладко, что смотреть на это больно.

Корона.

Серьги, громоздкие и тяжелые, с натуральными камнями, быть может привезенными даже со Старой Земли. И ожерелье под стать. На ошейник похоже, пусть и роскошный. Платье… перевязь, на которой сияют плошки старых орденов, смысл которых утерян, как и названия. Коллекционеры бы порадовались. Хрупкие пальцы сжимают посох.

Или это не посох?

Короткая палка, увенчанная шаром. Шар сияет опять же каменьями, а палка выглядит в достаточной мере массивной, чтобы можно было использовать не по прямому назначению. Хотя Кахрай понятия не имел, какое у нее прямое назначение.

Эта женщина смотрит прямо.

Строго.

И в то же время с вызовом.

– Думаешь, это она? – Кахрай развернул портрет на весь экран. И Тойтек хмыкнул. – Нет, я понимаю, что внешнего сходства достичь не так и сложно. Только зачем? Не пойми превратно, но у всего есть предел. Легенда не терпит переусложнений. Чем больше всего наворочено, тем выше шанс ошибиться.

Девушка не улыбалась.

То ли наследницы древних родов не могли позволить себе такой вольности, как обыкновенная человеческая улыбка, то ли обстоятельства не располагали.

– Давай посмотрим, что нам еще про нее известно…

Известно было мало.

Официальные хроники были официально тоскливы.

Некролог.

Репортаж с похорон. Семейный склеп непозволительной роскошью. Да он выглядел едва ли не больше, чем собственная лаборатория Тойтека. И главное, никакого смысла в этом огромном сооружении, украшенном изваяниями из настоящего мрамора, не было.

Хранилище мертвой плоти?

Да проще было бы образцы ДНК в стазисе оставить, если им так уж нужно, но нет… обычаи. Абсолютно лишенные логики, но притом не допускающие вольностей в трактовке.

Вереницы людей, которые шли то ли сочувствие выразить, то ли просто засветиться в нужном месте в подходящее время. Кадры светской хроники.

Подробный отчет об авторском гробе, сотворенном…

О платье покойной.

О похоронных украшениях, которые были изготовлены…

– Я знал, конечно, что они там все слегка того… – его сопровождающий выглядел одновременно озадаченным и расстроенным. И если первое Тойтек еще мог понять – люди с низким уровнем интеллекта плохо адаптировались к новому, – то второе заставляло насторожиться. – Но это вообще… похоронные украшения.

Это он еще не знал про ритуальный этикет и семнадцать траурных платьев.

И не узнает.

Слишком сильные потрясения чреваты.

А Кахрай листал страницу за страницей.

Светская хроника.

Светские сплетни. И первый выход наследницы после окончания малого траура. Снимок, заставивший Кахрая закашляться. Ракурс определенно был неудачным. Или… не ракурс?

Неудачным было все.

Платье серо-стального цвета, украшенное натуральным жемчугом, если верить описанию, и золотым шитьем. Ручным, естественно, ибо особа столь высокого положения не станет размениваться на машинную вышивку.

Платье было узким сверху и пышным снизу. Причем острый угол корсажа устремлялся куда-то к коленям, отчего сама фигура девушки обретала некоторую несуразность. Вытянутый лиф с жестким воротником и пышными рукавами, будто воздухом накачанными. Полосочки манжет, прикрывавшие руки до самых кончиков пальцев. И плоские широкие юбки, в которых не в каждую дверь пройдешь.

А ко всему вновь неестественная белизна кожи.

Зачесанные в башню волосы. И перья, что из этой башни торчали, будто в нее птица залетела, а вылететь не смогла. Образ довершали драгоценности. И если Тойтек хоть что-то понимал – а благодаря матушке с ее безумной страстью к антиквариату понимал он больше, чем хотелось бы, – за одну эту жемчужную нить, что трижды обвивала тощую шею наследницы, чтобы потом спуститься едва ли не до земли, он мог бы отстроить лабораторию с нуля.

Он вздохнул.

Вздохнул и Кахрай. И потом второй раз. Свернул снимок, потер подбородок:

– Думаешь, совпадение?

Вопроса Тойтек не понял.

Кахрай поднялся, обошел кресло, которое медленно повернулось следом, а грудь сдавила лента уплотнившегося мха. Искин нервно запищал, требуя обратить внимание на жизненные показатели пациента, которые вышли за пределы нормы.

– Смотри… наследница… во сколько оценивается ее состояние?

Личное?

Или семейное? Тойтек хотел уточнить, но в горле забулькало. Вот же… а ведь еще недавно казалось, что прогресс наметился.

– Вот-вот, если верить светской хронике, до сего момента она тихо сидела в родовом поместье…

Площадь которого занимала несколько сотен гектаров.

– А тут вдруг решила отправиться в путешествие. На том же корабле, на котором отправился ты… – он остановился у стены и уставился в эту самую стену. – А главное, вас обоих пытаются убрать.

– Хм…

– А ведь специалистов подобного профиля не так и много, если говорить действительно о специалистах.

С этой точки зрения Тойтек проблему не рассматривал.

– Родственники… если хочешь знать, то большинство проблем происходит именно от желания родственников поторопить, скажем так, судьбу, – Кахрай двигал нижней челюстью, будто что-то жевал прямо на ходу. – И чем больше у родственников возможностей, тем более радикальное решение проблемы они выбирают.

Огромный кулак уперся в не менее громадную ладонь. Кахрай пошевелил пальцами.

– Конечно, остается вероятность совпадения, но… девчонке рейс порекомендовали. Она могла бы выбрать любой другой. Если посмотреть, то нынешний не слишком удобен. Лайнер не заходит на Новую Британию, ей пришлось делать пересадку…

Ход мыслей был понятен. И если бы кто спросил у Тойтека, он бы сказал, что теория эта чересчур уж шаткая и имеет слишком много допусков, чтобы можно было принимать ее всерьез. Но его не спрашивали. Да и… он потрогал языком зубы и попытался произнести собственное имя.

Не получилось.

– И что из этого следует? А то, что эту рыжую стоит держать поближе… Почему? Потому что два контракта на одну поездку – это много, очень много… и отработать чисто в разы сложнее.

Кахрай, кажется, решение уже принял.

– Следовательно, ошибки неизбежны.

Губы его растянулись.

Как-нибудь потом, когда к Тойтеку вернется способность говорить, он скажет, что некоторым людям улыбаться не стоит.

– Ее ошибки – наш шанс, – Кахрай поднял палец.

И взгляд Тойтека проследил за ним. К потолку, в который уперся палец. Икнул. Сглотнул. И сказал:

– Твою мать.

– Прогресс, однако, – искренне восхитился Кахрай и похлопал Тойтека по плечу. Кресло пискнуло и просело, а сам Тойтек подумал, что если лечение его не убьет, то всяко сделает сильнее.

Глава 24

Уснуть Данияр так и не сумел. Сложно спать, когда бросает то в жар, то в холод, а мышцы сводит мелкой судорогой. У него только и получалось, что сдерживать недостойные мужчины стоны. Он даже пытался шутить, но шутки получались не слишком смешными, если Заххара хмурилась, а Эрра начинала ходить кругами.

– А я говорила, – Некко в очередной раз стерла холодный пот со лба своего повелителя, – что случайные связи до добра не доведут.

Данияр с ней согласился.

И с Эррой, которая пообещала найти отравителя и сделать с ним то, что категорически запрещено всеобщей Конвенцией Созвездия.

По пунктам.

В какой-то момент показалось, что силы совсем оставили Данияра и тело его все же не справится с нагрузкой, несмотря на портативную систему жизнеобеспечения, щупы которой уже пронзили кожу. Данияр закрыл глаза, вздохнул, пытаясь сдержать рвоту, и позволил себе погрузиться в вялое забытье. При всем том, по причудливой прихоти то ли богов, то ли собственного организма – второе было куда как вероятней, – он продолжал ощущать все, что происходило с ним и вокруг него.

Вот сжалось сердце.

И застучало, подстегнутое свежей дозой адреналина. Вот печень захлебнулась ядом, но заработала, подчиняясь внешним системам. Едва слышно завибрировали фильтры, пропуская его, Данияра, кровь, чтобы очистить ее от метаболитов.

Кто-то вздохнул.

А Заххара неожиданно деловитым тоном поинтересовалась:

– Что делать будем?

– Ждать, – Эрра опустилась-таки на пол. И в руках ее появился клинок, что свидетельствовало о крайней степени раздражения, в которой пребывала одару.

– А если дождемся?

– Смотря чего дождемся… я вообще уходить собиралась.

Это стало для Данияра неожиданностью. Куда? Разве может одару вот так взять и просто оставить своего повелителя? Можно сказать, бросить на произвол судьбы без ласки и заботы?

– Вот и уйдешь, – Заххара сцепила руки. Вид у нее был задумчивый. – Тебе хотя бы есть куда.

И куда это, интересно?

И почему?

Обида душила.

– А тебе? Тебя ведь тоже звали… Нет?

– Звали.

Данияр почти увидел, как Заххара пожала плечами, как делала всегда, говоря то, что полагала обычным, не нуждающимся в объяснениях.

– Вот! – Эрра вновь вскочила. И опустилась на пятки. А клинок крутанулся, оставляя след на псевдодеревянных панелях. – Значит, и ты уйдешь.

– И бросить его?

Молчание.

– Неки?

– Я остаюсь, – теплые пальцы прижались к шее. – Вам, если решите, препятствовать не стану. Объясню как сумею…

– Если будет кому, – проворчала Эрра, но, как показалось, не зло, скорее обеспокоенно.

– Будет, – Заххара отстранилась. – Показатели приходят в норму, стало быть, кризис миновал. Нам повезло.

– Сейчас, – Некко произнесла это очень и очень тихо. – Путешествие только началось, а уже два покушения. И что будет третьим?..

Эти слова заставили Данияра заскрипеть зубами. От злости.

– Или четвертым… или пятым… Стоит признать очевидное, мы не справимся.

– Мы пока и не пытались, – Некко отстранилась, и это было неправильно. Ее присутствие, такой большой, спокойной и надежной, как сама пустыня, успокаивало. – Стоит признать очевидное. И сейчас нужно решить… если ты уходишь, это твое право.

Становилось не то чтобы легче, скорее возвращалась способность чувствовать свое тело. И тело это было неподатливым, тяжелым, но все-таки оно было. И Данияр слышал, как с сипением выходит из легких воздух, чтобы смениться другим, который напитает кровь столь необходимым кислородом, как стучит сердце, разгоняя эту насыщенную кровь по органам, как…

– Но ты не думала, что нам не позволят уйти? – Некко задала вопрос из тех, ответа на который Данияр не знал. – В Варххейском мятеже погиб не только его прадед…

Пальцы коснулись-таки его волос, восстанавливая утраченную связь.

– Но и весь его гарем, включая старух и совсем молоденьких девочек. Многие и вовсе не удостаивались внимания повелителя.

Однако повстанцы решили не рисковать. Правда, после, когда новости прорвались-таки в локальную сеть мира, они заявили, что резня была устроена старшими одару, пожелавшими уйти вслед за своим повелителем, только расследование показало совсем иное.

– Это было давно.

– Всего сотню лет назад…

– Целую сотню.

– И вправду думаешь, что мир сильно изменился?

Данияр представил себе, как Некко склоняет голову к плечу, и медная кожа ее натягивается, обрисовывая острые ключицы, как касаются шеи светлые кудри, а узкие глаза закрываются. И выражение лица ее обретает удивительное спокойствие.

– Резать, конечно, не станут, учтут опыт прошлого. Кому нужна новая комиссия?

Предыдущую искренне пытались убедить, что не стоит придавать такого уж серьезного значения местным обычаям. Женщины порой умирают… по-разному.

– Так что все будет тихо и мирно…

– Но зачем?

Эрра обхватила себя руками. И впервые перестала выглядеть грозной.

– Затем, что никто не захочет рисковать. А если ты беременна?

– Я не беременна!

– Никто здесь не беременный, – проворчала Заххара. – Хотя папа и говорил, что он поступает глупо.

– Кто спорит, но… это неважно.

– Достаточно заглянуть в карту!

– Или тест сделать. Но… то, что ты не беременна сейчас, не означает, что ты не забеременеешь через год или два. И что твой ребенок не будет претендентом на трон. Сама знаешь, генетический материал хранится не только на Ах-Айоре…

Где его пусть и непросто, но все же возможно уничтожить. Именно потому образцы семени и отправили на Киннаху, которая славится своими базами.

Молчание показывало, что Эрра все поняла правильно.

– Он меня не отпустит, – как-то обреченно произнесла она. – Если я вернусь, я сдохну в этом треклятом гареме от скуки, и вообще… я так больше не могу!

– Тише, – Заххара обняла младшую одару, которая казалась совсем уж хрупкой. А Данияр удивился.

И удивление было вполне искренним.

– Мы с ним поговорим.

– Убедим.

– Отпустить тебя… он ведь не злой… бестолковый только, – это Некко произнесла с нежностью.

А Эрра вздохнула и сказала, как показалось, завистливо:

– Хорошо тебе.

И они замолчали. Не оставили, нет. Вытянулась на ковре Некко, согревая Данияра теплом своего тела. Устроилась по другую его сторону Заххара, слегка сдвинув портативную установку, щупы которой частично отвалились. Улеглась в ногах Эрра, сложив руки под подбородком. И если бы Данияр чувствовал себя лучше, он бы спросил, что не так.

Он ведь старался.

Украшения покупал. И ковры. Он баловал своих одару, даже тех, чьих имен и вовсе не помнил, но все равно ведь получается, что был не прав? Ему бы понять в чем, и тогда, глядишь, ей не придется уходить, а ему выдумывать в достаточной мере вескую причину, которая могла бы объяснить этот уход.

А ведь и вправду отпустит.

Сперва убедится, что тот, к кому она собирается (а женщина не может уходить сама по себе), не обидит Эрру. Пусть она и грозная, пусть спит с клинком и способна танцевать на клубке рогатых гадюк, но все равно ведь его девочка…

И Данияр должен о ней заботиться.

В этом суть.

Он все-таки соскользнул в какое-то болезненное подобие полудремы, чтобы очнуться от резкого толчка. Этот толчок бросил его на Некко, прижав к мускулистому ее телу, а в следующее мгновение – в другую сторону.

– Что за…

– Лежи, – велела Некко, прижав Эрру ладонью. – Что бы ни происходило, лежи…

Раздался протяжный скрежет, такой долгий и душераздирающий, что душа ушла в пятки. Затем корабль содрогнулся, и пол накренился так, что все поползли к стене. Взвыла сирена. Отключилось питание, а включившись, засияло рассеянным аварийным светом.

Стало быть, корабль перешел на резервные генераторы, что не могло радовать.

– Пить, – сказал Данияр, когда понял, что может говорить. Ему удалось встать на колени. И, когда Некко протянула флягу, Данияр схватил ее обеими руками. Вода показалась умопомрачительно вкусной. – Авария?

– Сейчас узнаю, – Заххара развернула информационную панель. И нахмурилась. – Навигационный сбой… локальный… подробностей нет, только извинения. И уверения, что в ближайшее время команда исправит поломку…

– Какую?

– Не говорят… исправят… и продолжим полет в штатном режиме. Просьба оставаться на своих местах. Не покидать каюту. В случае если необходима медицинская помощь, просят подать заявку через систему корабля… ага…

Вновь раздался мерзкий звук металла, который сгибало и корежило. Зато пол медленно выровнялся. А вот сила тяжести изменилась, став в три раза меньше нормы.

Свет мигнул и заработал в штатном режиме.

– Что еще?

Эрра все-таки встала и прошлась, осторожно, будто по натянутому тросу.

– Штатный план эвакуации, но это, скорее, по протоколу положено… номера спасательных костюмов… находятся в капсуле. Размещение… у нас третья капсула. Выход со второй главной палубы по коридору… на браслетах будет направление.

– Все равно посмотри, – Некко браслетам не доверяла. – Надо будет пройтись на всякий случай.

И все три одару синхронно кивнули, а Данияр с ними согласился. Что-то нынешняя ситуация совершенно не располагала к доверию.

– Ага… случайный выход со струны… где… данные не сбрасывают.

– Аррея, – Некко закрыла глаза.

– Откуда?

– Мы собирались на Зафар. По этому направлению миров немного, а развилка и вовсе одна. На развилке поле слабее всего, вот и соскочили, если точка вдоха была рассчитана неверно.

– Логично.

Данияр попытался вспомнить, что он слышал про Аррею… ничего.

– Аграрная система. Второй класс. Одна планета в волосе Венеры, еще три подверглись терраформированию. Сейчас там выращивают ряд сельскохозяйственных культур… преимущественно каррозу… есть ремонтная база, что хорошо. Еще пара станций обслуживания рудовозов… дальше по струне идут разработки…

Звучало на редкость скучно.

И безопасно.

– А возьмут на ремонт? – с сомнением произнесла Эрра, которую, кажется, новости не слишком успокоили.

– Куда они денутся? Аварийный выход же… навигатор полетел точно, да и остальные системы, по правилам, должны быть перекалиброваны. Нам повезло, что на станции должны быть подходящие программы, так что, скорее всего, старые просто снесут. Займет сутки. С двигателями сложнее. Малые вряд ли задело, а вот струнные могли рассинхронизироваться…

И откуда она столько знает? А главное, зачем одару, которая в жизни не должна была бы покидать стены гарема, знания подобного рода?

– И здесь уже придется стоять дня три. Может, попросить, чтобы организовали экскурсию? Скажем, есть интересные фермы по аэропонике… довольно перспективное направление для замкнутых систем?

Данияр кивнул.

В нынешнем состоянии он был согласен и на ферму.

Обзорные экраны занимал алый диск солнца. Несмотря на фильтры, которые снижали активность излучения до приемлемого уровня, цвет получался какой-то чересчур уж яркий, неестественный, и на его фоне темно-лиловая солнечная станция выглядела вполне гармонично.

Лотта поморщилась.

Сколько этим экранам лет? И сколько ресурса они выработали без должного обслуживания, если дают такую погрешность? Она покачала головой и тихонько вздохнула.

– Страдаете, милочка? – Труди прогуливалась по палубе. В одной руке она держала стакан с тонко нарезанной соломкой, а во второй банку соуса. – В вашем возрасте страдать из-за мужчины глупо.

– Почему?

– Потому что легко найти другого. Или третьего. Или четвертого, – Труди обмакнула палочку в соус и засунула в рот. – И это они называют овощными чипсами?! Чипсы должны хрустеть.

– А если другой не нужен?

Лотта спросила просто так, исключительно из любопытства, потому что ее не столько беспокоил отказ – формально Кахрай не отказал, но попросил время на размышление, – сколько нынешнее положение. Да, система была настолько безопасна, насколько вообще может быть безопасен тихий аграрный мирок второго класса. И технический сбой был именно техническим сбоем.

Ошибка навигационной программы, не получившей обновления с новыми параметрами, хотя обслуживающая компания и обязана была пересылать пакеты на узловых точках. Обязана… и прислала, если верить логам, которые Лотта изучила со всей тщательностью, да только пакет почему-то не установился, а штурман, в нарушение всех инструкций, не провел дополнительную проверку, хотя обязан был. Капитан не проверил штурмана, решив, что тот в достаточной мере опытен. А штурман, согласившийся, что опыта у него хватает, да и вообще что может случиться, всецело положился на программу.

– Тогда дура, – сказала Труди, выковыривая кусок чего-то темного. – Что? Мужчины, они приходят и уходят… и вообще…

Вообще все могло бы закончиться куда как печальней. Будь отклонение чуть больше, а струна не столь стабильна, корабль постарше, защитные поля слабее…

Лотта вздохнула.

– Так что, милая, не дури… и на ферму съезди.

– Зачем?

Лайнер давно оттащили к станции, зафиксировав пуповинами полимерных канатов, по которым ориентировались ремонтные боты. И в свежесозданной сети их суетилось множество.

– Интереса ради. Или неинтересно?

Лотта еще не знала.

Две трети местных ферм принадлежали корпорации, а потому, пожалуй, следовало бы воспользоваться случаем и проверить лично, как идут дела, ведь отчеты отчетами, а инспекция инспекцией. Но Лотта ведь не для инспекций летела! У нее, если подумать, совсем иные цели были. Только… куда эти цели подевались?

– Говорят, что здесь производят лучший сублимированный кофе в этой части витка, – Труди вытащила очередную палочку и, повертев в пальцах, протянула Лотте. – Будешь?

– Нет, благодарю.

– И правильно. Гадость редкостная. А сублимированный кофе из каррозы к натуральному имеет такое же отношение, что курица к павлинам, вроде и птица, и перья, а все ж не то… – Труди стряхнула с груди крошки. – Говорят, что истинный кофе выращивают в частных оранжереях.

– Выращивают, – согласилась Лотта.

И в ее собственной нашлось место для дюжины деревец, пусть и модифицированных генетически, но все одно капризных до крайности. Зерно они давали, и бабушка весьма ценила сваренный из кофейных бобов напиток, а вот Лотта предпочитала каррозу.

Если подумать, не так сильно она от кофе и отличалась. Вкус вот мягче, с тонкими шоколадными нотками, если брать лучшие сорта. Но при всем том карроза совершенно некапризна, да и производительность у нее в разы выше.

– Вот я и говорю… все лучшее – им… а если родился бедным, то что? – Труди достала чипсину и поднесла ее к глазам. – Псевдонатуральные чипсы с запредельным содержанием крахмала и дрянной кофе. Разве это справедливо?

– Не знаю.

Вопросы глобальной справедливости Лотту волновали мало, хотя, помнится, троюродная тетушка по отцовской линии весьма увлекалась идеями всеобщего равенства. Правда, почему-то равенства требовала именно от Лотты, притом совершенно не желая сокращать собственные расходы на вещи, совершенно далекие от идеалов.

Стоило вспомнить о родственниках, как настроение окончательно испортилось.

– Пожалуй, – Лотта обхватила себя за плечи. – Я пойду.

– Куда?

– Собираться.

– А чего тебе собираться? – почти искренне удивилась Труди, вытерев пальцы об очередной комбез. – Платьишко натянула – и вперед.

Вот платья на ферму каррозы надевать точно не стоило.

Глава 25

Рыженькая была цела.

Это обстоятельство Кахрая обрадовало несказанно. Настолько, что он смутился от этакой вот радости, за которой впору искать эндорфиновый стимулятор, хотя ничего такого Кахрай в жизни не употреблял. А потому отвернулся и сказал:

– Штаны широковаты.

Наследница, последняя надежда могучего некогда рода и цвет аристократии тоже смутилась и покраснела, густо, щедро, отчего Кахраю стало неудобно, и он поспешил пояснить:

– Ткани много. Если вдруг что, то можно запутаться. А так хорошие штаны. С цветочками.

– Это лилии, – зачем-то пояснила рыженькая и посмотрела куда-то в сторону.

Кахрай тоже посмотрел.

В стороне было пусто, чисто и лишь тускло мерцала стрелка на полу, намекая, что все-то приличные пассажиры давно уже отправились к зоне высадки.

– Никогда не видел лилий.

Кахрай почувствовал, как горит шея.

И уши.

И… да что с ним происходит-то? Он взрослый, серьезный человек, а тут… и подопечный в кресле завозился, закряхтел, то ли сетуя на этакую безалаберность сопровождения, то ли пытаясь выбраться раньше времени. Искин нервно потребовал успокоить пациента, но Кахрай не послушал.

Задержка – это, конечно, на руку, но все-таки времени мало. И каждую минуту надо использовать с толком. Вот подопечный и дул щеки, тянул губы трубочкой, пытаясь хоть как-то восстановить речевой аппарат.

– У меня в теплице есть. Красивые. Только пахнут как-то чересчур… но бабушка любила, – она выставила ножку, и ткань, которой вот прямо недавно было столько, что прямо складками висела, вдруг куда-то подевалась, эту самую ножку обрисовав. – Если хотите, я вам потом покажу. Лилии, – зачем-то уточнила девица.

– Буду счастлив.

Прозвучало почему-то двусмысленно. И Кахрай отряхнулся и велел:

– Держитесь рядом. Старайтесь далеко не отходить.

Она кивнула.

А волосы в косу заплела. Только они все равно курчавились и норовили из косы выбраться, завивались смешно. И у Кахрая прямо руки чесались потрогать.

Волосы-то настоящие.

Но он толкнул кресло, а рыженькая пошла рядом. Осторожно, косясь на Кахрая, точно не способная поверить, что ей разрешили. Или спросить чего хотела.

– Я не могу принять ваше предложение, – сказал он со вздохом. – У меня контракт.

Кивнула.

– Но полагаю, что если вы будете поблизости, то контракт не помешает.

– Мне к вам переселиться? – уточнила она.

– Зачем?

От этакой перспективы Кахрая в жар бросило.

– Чтоб вам удобнее контракт соблюдать было.

– Мне и так удобно.

– Как знаете… – она слегка прикусила пухлую губу. – А… не могу я связаться с вашим нанимателем и перекупить контракт?

– Вряд ли.

– У меня есть деньги.

– Верю.

– Много денег.

И шефу Кахрай доложит, как только выделят канал связи, который пока перекрыт «по техническим причинам». А там уже… нет, с одной стороны, шефу дела нет до посторонних девиц, и задачу перед Кахраем поставили четко. С другой… девица непростая, а дела у «Фармтека» не так чтобы хороши, пусть это и не Кахрая дело, но он же не тупой. Он и читать умеет, и понимает куда больше, чем некоторые думают.

– Верю, – повторил он и посторонился, пропуская девицу в кабину лифта, куда она сперва заглянула, будто надеясь увидеть что-то подозрительное, и лишь потом вошла.

Посторонилась.

Вздохнула.

И спросила:

– Вот почему они так?

– Кто?

– Родственники. Мне казалось, мы вполне неплохо ладим. С бабушкой им точно было куда как сложнее.

Кахрай кивнул.

Он помнил ту пожилую леди с портрета, который оказался чересчур уж подробным. Леди неуловимо походила на его первую учительницу, чем пугала до одури.

– Когда бабушка умерла, они настаивали, чтобы я отошла от дел, передав управление совету директоров, – она повела плечиками, и захотелось вдруг обнять, утешить, успокоить.

Неприятно, когда тебя хотят убить.

Кахрай знает.

Тойтек заворчал, как показалось, с сочувствием.

– Пришлось сложно… – Шарлотта вздохнула. – А теперь будет еще сложнее. Вот что с ними делать? Судить? Так доказательств нет. И не будет, если я хоть что-то понимаю…

Она потерла кончик веснушчатого носа.

– Впервые за все время я решила куда-то поехать… отдохнуть… а тут… – и обессиленно махнула рукой. А затем встрепенулась и спросила: – А вы любите каррозу?

Каррозу Тойтек не любил.

Он вообще не жаловал вещества, обладавшие пусть и слабовыраженным, но тем не менее явным воздействием на разум. Пусть карроза и дарила бодрость, но, во-первых, содержание кофеина в ней в значительной мере превышало таковое в натуральном кофе, а во-вторых, комплекс сопутствующих веществ, которые неизменно накапливались по мере обработки, еще больше усиливал действие кофеина. А перевозбуждение никогда и никому не шло на пользу.

Но разве его спрашивали?

Точнее, спрашивали, но не его.

Рыжая искоса разглядывала Кахрая. А тот косился на рыжую с таким выражением лица, что становилось очевидно – его интерес давно вышел за рамки делового.

Плохо.

Отвратительно.

И вообще… Кахрай к нему, Тойтеку, приставлен для охраны и помощи, а вместо этого заглядывается на всяких там… наследниц.

Главное, места в лифте много, а эта встала рядом, еще немного – и прижмется. И запах ее духов, легкий, фруктовый, окутывает не только Кахрая, но и Тойтека. А Тойтек фруктовые духи любит еще меньше, чем каррозу.

И вообще женщин.

От них все беды.

Лифт остановился. Двери распахнулись.

– О, и вы туточки! – радостно воскликнула уже знакомая особь, которую Тойтек мысленно отнес к условно женским, но безусловно тупым. Ибо умный человек не станет себя вести подобным образом.

Кулинарный критик, обозреватель и владелица собственного канала радостно помахала ладошкой. В ладошке был зажат флажок с изображением грозди каррозовых орехов.

– А штаники милые. Только складок много, – сказала она. – И почти не опоздали. Почти всех выгрузили уже. Я вот тоже толкотни не люблю…

От нее, что характерно, тоже пахло фруктами, но как-то чересчур резко, да и чудились в этом аромате тонкие нотки падали.

Тойтек чихнул.

– А этого надо ли тащить? – тотчас осведомилась Труди и для надежности ткнула в Тойтека пальцем. Попыталась. Ибо рука ее была перехвачена.

– Не стоит трогать. Он не любит, – мрачно произнес Кахрай, разглядывая Труди так, будто именно в ней и видел основной источник опасности.

– Ага, – только и смогла выдавить она.

Кахрай пальцы разжал.

– Он же ж хворый совсем, – Труди благоразумно убрала руку за спину. – Еще окочурится ненароком. Я ж это… волнуюсь.

– Не совсем. Не окочурится. Не стоит волноваться. – Кахрай вновь изобразил улыбку, которая на нормальных людей действовала подавляюще.

И Труди кивнула.

Попятилась слегка.

– Ну… раз вы… уверены…

– Всецело.

– Ну… тогда я пошла, что ли… уже пора…

На палубе скучал стюард, в глазах которого читались одновременно и тоска, и раздражение. Причем первое, как Тойтек догадался, происходило от работы, которую стюард полагал бессмысленной, а причиной второго являлось отношение пассажиров, не изволивших явиться вовремя.

– Вы опоздали, – мрачно заметил стюард, набирая код активации. – Экскурсия уже началась.

– Ничего страшного, – рыженькая одарила его улыбкой, от которой стюард приосанился, а вот Кахрай, напротив, помрачнел.

Наивный он.

Не понимает, что для наследницы древнего аристократического рода это все не всерьез. И вообще не стоит верить женщинам. Особенно таким, молоденьким и симпатичным.

Тойтек уже поверил.

И что?

В галактическом лифте Труди попыталась устроиться рядом. И тотчас сердце заухало, застучало… а если она? Вот эта нелепая навязчивая особа, слишком шумная, слишком яркая, чтобы это было настоящим? Если… она сама призналась, что разъезжает по миру, а это удобное прикрытие. Тойтек попытался наклониться, чтобы разглядеть ее получше, но неподатливое тело накренилось, голова запрокинулась.

Запрокинулась бы.

– Сиди смирно, – шепотом попросил Кахрай, выправляя его осанку. – И не пыхти.

И вовсе Тойтек не пыхтел. Он дышит просто. Стресс влияет на работу надпочечников, и не только их, между прочим, а выделившийся адреналин усиливает сердцебиение и ускоряет дыхание. А что носовые фильтры не справляются, так то не вина Тойтека.

Совсем не его.

Он все же сумел повернуть голову и покосился на Труди, что отодвинулась всего на шаг. А главное, его внимание не осталось незамеченным.

Тойтека одарили жарким взглядом.

Взмахом ресниц.

И накрашенные ярко-лиловой помадой губы вытянулись. Труди причмокнула и взмахнула флажком… к счастью, спуск прервался, а сквозь распахнувшуюся дверь пахнуло свежим ветром, морем и каррозой… кто бы знал, до чего она воняет!

Запахи.

Конечно, Лотте случалось бывать на производствах еще тогда, когда не требовалось постоянное ее присутствие на Новой Британии. И помнила она и пыльный аромат шахт Энвадора, и стерильную чистоту перерабатывающих заводов третьего кольца, и эту вот влажноватую прелую вонь дозревающей каррозы, с которой фильтры то ли не справлялись, то ли не должны были справляться, поставленные лишь для очистки воздуха от особо опасных примесей.

Лотта чихнула.

Поморщилась.

– Ну и… – Труди высказалась куда как определенней. И зажала нос пальцами. Однако дышать ртом было неудобно. Местный воздух был слишком влажным, тяжелым, непривычным после стабилизированной атмосферы корабля.

– Просто постарайтесь расслабиться, – посоветовала Лотта, сделав глубокий вдох. С трудом, но получилось унять першение в горле, и в легких, а спустя пару минут вонь стала не такой уж и раздражающей.

Местные вообще запахов не замечают.

– Это… вообще нормально? – просипел Кахрай.

– Да, – ответила бледная тонкая девушка в униформе. На груди ее переливался неоном логотип компании, но выглядело это отчего-то донельзя вызывающе. Особенно то, как на эту грудь уставились все.

Даже Труди.

– К сожалению, карроза крайне специфичное растение, – девушка мило улыбалась. И ей тоже улыбались. Все. Особенно Кахрай. – И ее развитие сопряжено с рядом крайне любопытных процессов. Меня зовут Алина. И сегодня я буду вашим гидом. К сожалению, гости случаются у нас не так и часто, а потому прошу простить, если что пойдет не так…

Все не так.

Вот… в книгах герои не смотрят на других женщин. Вообще. Категорически. Это не нравится читательницам, и теперь Лотта понимала почему.

В книгах герои любят героинь.

Сильно.

С первого взгляда и до конца дней своих, даже если сами себе в том не признаются по причине исконно мужского упрямства. Но любая женщина знает, что кротость, любовь и настойчивость рано или поздно одолеют любого упрямца.

А тут…

Стоит.

Смотрит. То ли логотип читает разу по десятому, будто с первого непонятно, что там написано, то ли не логотип. И второй вариант Лотте категорически не по нраву был.

– И куда мы отправимся? – мрачно поинтересовалась она.

– Предлагаю начать с полей, – Алина взмахнула рукой. – Местный порт как раз над ними и расположен. Следует знать, что девяносто пять процентов поверхности нашей планеты покрыто водой. Конечно, изначально процент был меньше, но в результате проведенных работ по изменению рельефа нам удалось выровнять дно океана, где-то углубив, где-то подняв, и добиться идеальной глубины…

И голос у нее был мягким.

Завораживающим.

А это неправильно. Закон жанра обязывал посторонних девиц, если уж такие попадались на пути героя, обладать хоть какими-то да недостатками.

К примеру, противным голосом.

– Прошу…

Платформа стояла над водой.

Нет, это было логично и известно, более того, Лотта перед спуском успела ознакомиться с основными файлами. Но одно дело – чертеж и технические характеристики, и совсем другое – открытое пространство, огороженное весьма условным заборчиком, и море.

Синее.

Сизое.

С чернильно-черными пятнами вызревших растений, воздушные пузыри которых наполнялись, поднимая всю массу к поверхности воды. И пятна эти – шевелящиеся, расползающиеся, ибо побеги норовили растянуться как можно дальше.

Лица коснулся ветер.

Теплый.

И пахнущий каррозой.

Лотта сделала вдох. Запах больше не казался неприятным. Напротив, было в нем что-то такое, примиряющее и с миром этим, и с девицей, которая глядела на гостей, не скрывая собственного превосходства. А вот это она зря.

Закряхтел великий ученый.

А девица тряхнула светлыми волосами. Слишком уж равномерно светлыми, прямыми, послушными. Волосы рассыпались по плечам, и Алина поправила их. Жест этот, весьма простой, приковал мужские взгляды. И Лотта испытала преогромное желание пнуть кое-кого…

Все-таки в романах проще.

Будь это романом, девица всенепременно оказалась бы или стервой, которая променяла бы бедного благородного героя на кого-нибудь небедного, пусть и не слишком благородного, или предательницей, или и вовсе убийцей.

Последняя мысль заставила Лотту присмотреться к девице попристальней.

Нет…

Слишком сложно как-то получается. Программный сбой еще организовать можно и не так уж и сложно, если есть выход во внутреннюю систему корабля, но вот глобальная безалаберность экипажа – явление естественное и труднопрогнозируемое. Как и точка выхода из порванной струны.

А девица из местных.

Определенно.

– Если посмотреть направо, то видно… – мягкий голос журчал, рассказывая о платформе, более грузовой, чем пассажирской, ибо пассажиры появлялись здесь редко, хотя, конечно, в прошлом году на Аррее организовывали межмировую конференцию производителей каррозы.

О море.

Мире.

О заводах, что стояли дальше. И о сверхнадежном судне на силовой подушке, куда и предложили переместиться. Тем более давно пора, остальные группы уже ушли.

Лотта переместилась.

И не удивилась, обнаружив, что сидит рядом с Кахраем.

Правда, третьим присутствовал Тойтек, а четвертой Труди, но та благоразумно помалкивала, то ли впечатленная пейзажами – а платформа вскоре скрылась из вида, и теперь, куда ни глянь, всюду расстилалось море, – то ли сама по себе.

Судно шло мягко.

Девица говорила, а Лотта успокаивалась. В конце концов, просто случайная встреча. Еще несколько дней, и лайнер уйдет, оставив и мир, и эту вот… Алину с ее слишком уж облегающей униформой и эмблемой… появилась подлая мыслишка уволить, всего-то и надо внести в систему приказ, подтвердив личным кодом, но ее Лотта подавила.

Только этого не хватало.

Судя по тому, как уверенно держалась девушка в непривычной для себя ситуации – а вряд ли на Аррее так уж часто бывали туристы, – специалистом она была неплохим. А неплохими специалистами разбрасываться нельзя.

Нет, с личным файлом Лотта ознакомится.

А дальше подумает.

На Себьяре неплохие курсы менеджмента имеются. И контракт с ними заключен, а толковый менеджер системе всегда пригодится.

Она кивнула сама себе.

И не заметила, когда все-таки задремала. Кажется, тогда, когда судно проходило над полем нулевой стадии выработки, которое продували искусственным течением, очищая от остатков органики. Алина рассказывала и про течение, и про песок, которым засыплют дно, прежде чем установить сети. И про семена каррозы, и про что-то там еще… и Лотта задремала.

А проснулась уже у платформы от легкого прикосновения к носу.

Кахрай улыбался.

– Доброго вечера, – сказал он.

И Лотта согласилась, что вечер, пожалуй, и вправду обещал быть добрым. Во всяком случае, ей так казалось. Шея вот только затекла.

Немного.

И на плечах она обнаружила чужую куртку.

– Проходили через поле ветров, показалось, вы можете замерзнуть, – кажется, Кахрай снова смутился. Нет, действительно лишь кажется.

– Спасибо, – голос после пробуждения был слегка хрипловат.

– Не за что. Нам тут ужин обещали. Внизу. Вы как?

– С удовольствием, – почему-то это прозвучало как-то слишком уж личным, хотя что может быть личного в общем ужине. – Только… вы когда-нибудь пробовали каррозу?

Глава 26

Ел Данияр с немалой опаской. И отнюдь не потому, что действительно опасался яда. Для ядов имелись анализаторы, но вот собственный желудок предупреждающе сжимался, намекая, что не всякая еда полезна для здоровья.

Да и пахла она…

Каррозу Данияр любил.

Высушенной. Выжаренной. Смолотой и сваренной по старому рецепту, который дворцовая кухня хранила с немалым рвением. Но вот чтобы просто жареной… и не темные пузырчатые плоды, в которых скрывалось плотное зерно, а стебли.

– Специфично, – осторожно заметила Эрра, подбирая тонкую нить, за которой потянулась другая. А желудок Данияра сжался, до того все это походило на чьи-то волосы.

Волосы пахли каррозой.

И это делало их еще менее аппетитными.

Кроме волос, стояли низкие горшочки с тушеными кореньями, какая-то местная рыба, обладавшая маслянистым вкусом и резковатым запахом, который и приправы не заглушали. А может, это просто сам Данияр стал чересчур уж чувствителен.

– Думаю, если попросить, найдется что-то менее экзотичное, – Некко сказала это мягко, успокаивая.

– Не стоит.

Все-таки он мужчина, а мужчине не к лицу быть излишне капризным. И Данияр, отправив в рот кусок рыбы, зажмурился.

В остальном вечер был неплох.

Море переливалось огнями. Синие. И зеленые. Желтые. Алые. Они поднимались со дна, чтобы расползтись по поверхности, смешаться с друг другом. И казалось, сама вода горит холодным огнем.

– Водоросли, – за стол, не спрашивая разрешения, присела девушка в стандартной форме, молодая и весьма симпатичная. Пожалуй, в достаточной мере симпатичная, чтобы обратить на нее высочайшее внимание. Вот только желудок вновь заурчал, напоминая, чем чревато это самое внимание к посторонним девицам. – И криль. Здешняя экосистема создана десятилетия назад, но до сих пор стабильна. Она обладает большим запасом прочности во многом из-за поливидового состава, хотя сейчас многие полагают, что цепочки можно и сократить.

– А вы кто? – поинтересовалась Эрра, покачивая тонкой двузубой вилкой. И вид у нее был такой, что девицу стало жаль.

– Младший менеджер. А пока специалист по связям. Временный. Алина, – девушка печально улыбнулась. – У нас здесь редко случаются гости… и тут сразу два корабля за неделю.

– Два?

Она кивнула.

– Говорят, с точкой входа неладно, пошло искажение. Отец уверен, что если естественное, то будут еще случаи. Он у меня навигатор. Из бывших. Уверяет, что, скорее всего, дело в циклической нестабильности, а значит, точку закроют на пару месяцев. Или лет.

Данияр кивнул, хотя мало что понял.

– Отец занимается грузоперевозками, – Алина, не дождавшись приглашения, опустилась на пол и скрестила ноги. Правда, оказалась она между Эррой и Некко которая разглядывала соседку с некоторой неприязнью. Впрочем, догадаться о ней мог лишь человек, хорошо знавший Некко. – От Арреи до Новы-7 и назад. Один маршрут… годами один маршрут. И не только он.

Она легонько вздохнула.

А огоньки поднялись над водой, закружили, словно сплетаясь друг с другом.

– Красиво, – сказал Данияр в поддержание беседы. А заодно чтобы не пробовать очередное местное лакомство, походившее на куски глины в красном соусе.

– Что? А… да, наверное. Я привыкла. Я знаю, что теплое течение поднимает криль к поверхности… это белые и зеленые креветки. Самки флуоресцируют, привлекая самцов. Течение смешивает стаи, чтобы в итоге увеличить генетическое разнообразие. К рассвету они выбросят икру, и другое течение подхватит ее, утащив на дно. Там открыты теплые источники, а температура воды такова, что икра вызреет… А вот красное – это хрыны. Рыбы. Вкусные. Вы ведь пробовали?

Данияр поспешно кивнул.

– Не понимаю, почему не наладить промышленный отлов. Популяция вполне устойчива. А отец говорит, что вкус у них весьма специфический, непривычный для многих. Но даже если и так, можно ведь экзотику экспортировать. Я как-то пробовала ах-айорских песчаных червей. Еще та гадость.

Наверное, стоило обидеться, потому как песчаные черви при правильной их готовке гадостью не были. Напротив, мягкие, сочные, с хрустящей острой чешуей и сладким мясом, они нравились всем.

Или почти всем?

– Белое – это мурены. В отличие от хрынов, они хищники, но поднимаются редко, не любят поверхность. Вам повезло, сейчас у них брачный сезон.

Сияющие ленты сплетались друг с другом.

– Мурены помогают контролировать популяцию хрынов. Если их становится слишком много, они начинают объедать каррозу. А хрыны сдерживают рост криля. Без них становится слишком много креветок и водорослей. Начинается эутрофикация…

Алина вздохнула.

– Это основная цепочка, но ее поддерживают две сотни малых. И человеческое участие не требуется. Моя задача – наблюдать, делать ручные замеры воды, проверять работу малых станций. И так всю жизнь.

– Уезжайте.

– Отец предлагал. Мама против. Маме кажется, что здесь хорошо. Спокойно. И ничего не случится. Вот ее правда – хорошо, и спокойно, и ничего не случится. Иногда кажется, что, если вдруг остальное Созвездие исчезнет, мы не сразу заметим. А если и заметим… у нас есть все, чтобы жить.

Она положила руки на колени и уставилась на море.

– Не знаю почему… раньше за мной не водилось такого, чтобы приставать к незнакомым людям. Но вы… вы так не похожи на всех, кого я знаю.

Светлые глаза подозрительно заблестели. А Данияр понял, что, если девица заплачет, он сдастся. И сделает. Правда, он сам не знал, что именно сделает, но наверняка какую-нибудь глупость. А последняя глупость едва не стоила ему жизни.

– Я иногда думаю, что было бы, если бы я родилась в другом мире, – мечтательно произнесла Алина. – В таком, как ваш…

– Да ничего особенного, – Эрра позволила вилке упасть, чтобы поймать ее у самой земли. – Продали бы в гарем…

– Продали? – светлые бровки сошлись над переносицей.

– В лучшем случае.

– В лучшем? – кажется, подобный подход в голове Алины не укладывался.

– Если бы повезло родиться красивой. С некрасивыми сложнее. Их берут в жены те, кто на нормальный выкуп собрать не может. А значит, смотрят на здоровье. Чтобы жена могла и дом вести, и верблюдов смотреть, и работать. Хотя это позор, если женщина работает.

Во взгляде Алины читалось недоумение.

– Все равно часто бывает так, что первую жену берут именно для работы. И тогда уже заставляют трудиться на износ, как говорится. А потом, как выйдет поднакопить денег, дом отстроить и вообще, покупают вторую и третью, которые уже для удовольствия.

Ротик приоткрылся.

И Данияр поспешил уверить:

– Мы боремся с пагубной этой практикой, но, к сожалению, нелегко идти против вековых устоев.

Ротик закрылся.

Алина шмыгнула носом и сказала с мрачной решимостью:

– Я все равно отсюда уеду.

– Куда? – Эрра легла на живот, хотя на местных досках и сидеть-то жестковато было. Пусть пол и прикрыли толстым синтетическим ковром, но, во-первых, не таким уж толстым, а во-вторых, слишком уж синтетическим. Сквозь один пластик ощущался другой, и Данияр подумал, что не стал ли он чересчур изнежен? Помнится, отец любил ночевать в пустыне, и спал, раскинув поверх песков одно лишь покрывало верблюжьей шерсти.

И дед.

А прадеду вовсе пришлось больше года в пещерах провести.

– Не знаю пока.

Алина чихнула.

– Будьте здоровы, – вежливо сказала Некко и покачала головой. – Уехать легко. Вернуться сложнее.

– Было бы куда возвращаться, – отмахнулась Алина. – Тоска здесь смертная… за всю мою жизнь вы – первое происшествие. Точнее, второе. Но точку закроют, и снова станет тишь, благодать да карроза… всюду карроза. Ненавижу каррозу.

– А я пески, – неожиданно призналась Эрра. – У меня от них кожа чешется. От одного вида… но прежде чем куда-то ехать, надо понять, куда и зачем. Иначе всякое случиться может.

Алина не поверила.

Ничего не сказала, но не поверила. А Данияр понял, она и вправду уедет, если не на этом корабле, то на любом другом. Дождется случая и сбежит, оставив позади и дом, и родителей, и тихий этот мир, прелесть которого именно в постоянстве. Только ему ли не знать, какую тоску нагнетает постоянство.

Ей хочется движения.

Завоеваний. И побед. Вот только она, домашняя милая девочка, не знавшая бед, думает, будто мир добр, а люди в нем открыты, что точно так же, как здесь, дома, они всегда поддержат, помогут…

Он покачал головой.

И неожиданно предложил:

– Если хотите, я куплю вам билет.

– Я… – Алина густо покраснела. – У меня есть деньги.

– Пригодятся, – Эрра сказала это мрачно, а уж взгляд, которым она одарила Данияра, и вовсе заставил поежиться. Но ведь он не собирается изменять своему гарему. Он просто хочет помочь.

Все равно ведь уедет.

И хорошо, если просто купит билет до ближайшего мирка, чтобы от него перебраться на следующий и дальше по сети струн. Но ведь станется связаться с каким-нибудь отребьем вроде тех, что попытались развернуться на родном Ах-Айоре.

– Пару лет назад я казнил дюжину человек, – сказал Данияр, вытягиваясь на досках, желудок молчал, а по телу расползалась приятная истома. – По-настоящему казнил. Никакой постановки. И туристов не допустили, хотя были желающие. Одно дело – спектакль… а этим ублюдкам я велел отрубить руки и ноги и бросить на съедение пустынным червям.

Алина икнула.

И глаза ее стали просто-таки огромными.

– Нам потом еще ноту протеста прислали, – мечтательно произнесла Некко. – Упрекнули в излишней жестокости.

– А…

– Созвездие позволяет мирам сохранять собственную законодательную базу в отношении граждан данных миров, – Заххара скрестила ноги. – Поэтому на Кишаме есть рабство, а на Брухе женщина не имеет права владеть имуществом, сама им являясь. На Ихмаре любой, коснувшийся одежд жреца, имеет выбор, самому стать жрецом или же лишиться руки. На Юрхе под страхом смерти запрещено выходить из дома в седьмой день после захода солнца… законов много. Разных.

– Но… за что?

– Они покупали женщин. Выкупали, – уточнил Данияр. – У нас нет рабства, но мужчина платит семье жены выкуп. И чем красивей женщина, тем больше выкуп. Этим ублюдки и воспользовались. Они покупали жен, а после эти жены исчезали.

– Куда?

– Следствие заняло около трех лет. Но… есть миры, куда приезжают мужчины, чтобы… – Заххара нарисовала в воздухе замысловатую фигуру. – Воплотить свои фантазии… разные фантазии… далеко не безобидные.

– Их изменили, – добавила Эрра. – Модифицировали согласно желаниям клиентов.

– Но…

– По законам того мира мужчина мог делать со своей женой все, что ему вздумается. Они и сдавали их в аренду. Наш брак признается Созвездием, как и тот, – Данияр сел. – К сожалению, казнить удалось не всех.

– Зачем вы мне это рассказываете? – Алина сидела, зажав рот руками. – Я…

– Ты просто дурочка, – Эрра произнесла это ласково. – А наивные дурочки – довольно ценный ресурс.

И все одару кивнули, соглашаясь, что так оно и есть.

– Я не дура!

– Сядь, – когда Некко говорила так, ее слушались не только наложницы, но и охрана, и признаться, у самого Данияра возникало желание немедля исполнить приказ. – Мысль об отъезде появилась не так давно, верно? Ты познакомилась в сети с кем-то, с парнем или девчонкой, не знаю. И начали говорить о жизни. Твоя тебе показалась обычной.

Алина опять чихнула и прикрыла рот рукой.

– Извините. Наверное, продуло вчера.

– А он или она рассказывали о вещах удивительных. То есть тебе они казались удивительными. Так?

Алина кивнула.

– И потихоньку появилось ощущение, что ты здесь задыхаешься… Где тебя ждут?

– Мы… еще не договорились.

– И не договаривайся. Не будь дурой, – Заххара умела двигаться мягко, текуче. – Хочешь уехать? Это нормально. Ненормально сбегать тайком от родителей.

– Я бы… написала им…

– Многие так думали, – Эрра отвернулась к морю, которое теперь горело всеми оттенками алого. И казалось, что сама вода пылает, что пожар распространяется по воде, что еще немного, и он, поднявшись по гладким столбам опор, перебросится и на платформу. И тогда не устоит защитный купол.

– Я не многие.

– Многие и так думали. Воспользуйся предложением. Хочешь посмотреть мир? Пожалуйста. Круиз неплохая возможность. Посмотреть. Подумать. И решить.

– Это… это дорого.

– Ай, глупости, – Эрра встала. Она ступала по ковру осторожно, крадучись. И, оказавшись на краю платформы, вытянула руки, пытаясь коснуться пламени. – Ты нам еще дешево обойдешься.

– Эрра?

– Да, мой повелитель? – пропела она ласково, и Данияр вздохнул.

Совсем страх потеряли.

А может… и вправду жениться? Распустить гарем… кого-то домой с подарками отправить, кого-то подарить знаком высочайшего расположения, но главное, с одной женщиной управиться всяко легче.

– Нам понравился этот мир, – Данияр заставил себя сесть и выпрямиться.

Плечи развернуть, пусть и нить позвоночника натянулась, что-то там захрустело преподозрительнейшим образом, напоминая, что весьма давно Данияр не призывал к себе массажиста. Да и разминкой пренебрегал, как и вообще физическими упражнениями.

Желудок встрепенулся, подкинул к горлу ком недопереваренной пищи.

И захотелось лечь, свернуться калачиком.

Но диктатор он или нет? Потрясатель Вселенной, Звездный Странник и что там еще в списке титулования… главное, что человек немыслимых этих достоинств не имеет права проявлять обыкновенные человеческие слабости.

– Нам нравится его красота, – и говорить следует так, будто выступает он не перед растерянной девчонкой, но перед Советом, волю которого предстоит переломить. – И его спокойствие. И мы не хотели бы отплатить злом за добро.

– Но…

Данияр оборвал возражения взмахом руки.

– В моем мире женщины не говорят, когда говорит мужчина, – произнес он, возможно, чересчур резко, но подействовало. Алина замолчала, а в глазах ее заблестели слезы. Если расплачется, Данияр будет чувствовать себя виноватым. – И не отказываются от подарков, ибо это оскорбляет мужскую гордость.

Он поднялся.

И с благодарностью оперся на руку Некко. А та слегка склонила голову, показывая, что поняла.

– У меня достаточно денег, чтобы купить и лайнер, – Данияр сделал шаг к краю. И призрачное пламя задрожало, готовое отступить, но в следующее мгновение алые облака вспыхнули ярче, а внутри их появились разноцветные искры. – И этот мир тоже.

– Вряд ли, – едва слышно проворчала Алина, вытирая нос, как ей казалось, незаметно. – Корпорация не продает доходные земли…

Может, и так.

Сейчас Данияру не хотелось думать о деньгах и доходах, об акциях, в том числе той самой корпорации, которой принадлежали и плантации каррозы. О заговорах. И мирах.

О проблемах.

Ни о чем.

Ему хотелось просто стоять и смотреть, как мир рисует узоры живым золотом на живом же пурпуре. А рядом, тихая и надежная, стояла женщина…

– Станешь моей женой? – тихо спросил Данияр.

Она улыбнулась уголками губ, снисходительно так, как улыбаются детям. А он не ребенок.

– Серьезно… законный брак. И Совет согласится, куда им деваться-то? Думаешь, не знаю, что они к тебе бегают?

– Одни. Другие будут недовольны.

Некко возразила мягко.

– Пускай. Всегда найдется кто-то недовольный…

– А что будет с остальными?

– Эрра хочет уйти? Пускай. Я найду что сказать ее отцу. Только пусть проверят, куда она там идет… все-таки не хотелось бы повторять казнь.

Тем более казнить удалось не всех.

Брат, правда, уверял, что и остальных достали, но… девушек это не утешило.

Некко склонила голову.

Значит, проверят.

И хорошо… ему бы не хотелось, чтобы с Эррой произошло несчастье.

– Когда мы вернемся, ты родишь мне ребенка.

А вот эта улыбка сделала ее еще более красивой, чем когда бы то ни было.

– Или двух… трех, если захочешь.

Она тихо рассмеялась:

– Это местная еда на тебя так действует.

– Нет. Просто… наверное, понял, каким глупым я был.

Некко покачала головой.

– Родишь. И тогда я объявлю тебя старшей… для начала. А потом и единственной. Устал я от всего этого…

Море горело.

Некко молчала.

Глава 27

Лотта сидела на краю платформы, свесив ноги, и смотрела на море. А море, как ей казалось, разглядывало Лотту, и с немалым удивлением. Ибо море было огромным, а Лотта крохотной.

А если…

Редактор говорил, что исторические романы вновь входят в моду. И он будет рад… скажем, она, бедная и благородная, бежит из дома, чтобы спастись от ужасного брака, который навязывают родственники. И не находит иного способа, чем наняться на корабль.

Нет, это уже было.

Но не в море.

А если он – капитан, она – юная дикарка… или не дикарка?

Мысль не шла. Точнее, шла, но как-то вяло, вымученно, а значит, книги хорошей не получится. Лотта вздохнула и попыталась дотянуться до моря рукой. Но платформа висела высоковато, а силовое поле защищало воды от человеческой глупости.

– Я стал волноваться, – сказал Кахрай, который умудрился подойти совершенно бесшумно. Приличные люди не подкрадываются к другим приличным людям, и Лотта едва не свалилась.

Нет, ей бы не позволили.

То самое поле.

– Почему?

Она обернулась, сделав вид, что совсем даже не удивлена, что привыкла, что к ней подкрадываются и вообще… к мужчинам.

– Мало ли. Вас собираются убить, а вы тут прячетесь, – он подвинул к краю платформы кресло с великим ученым, который казался спящим, но Лотта все равно не могла отделаться от чувства, что тот за ними подсматривает.

– Может, поэтому и прячусь.

– Лучше быть на виду. И вообще рядом, – Кахрай опустился на пол. – Там ужин дают.

– И вкусный?

– Нормальный.

– Кулинарного критика из вас не выйдет, – Лотта улыбнулась, а он улыбнулся в ответ, и как-то так, что улыбка эта не выглядела жуткой.

– Это точно. Как вы?

– Ты.

– Что?

– Лучше на ты, а то как-то… не так, не знаю, – а с Лоттой редко случалось, когда она чего-то не знала или, хуже того, не была в чем-то уверена, потому что уверенность в себе – залог успеха.

Так говорила бабушка.

– Хорошо.

– Он спит?

– Спит.

– Точно?

Кахрай молча развернул экран сопряженного браслета, на котором медленно ползла линия физиологической активности процессов. И статус.

Статусу Лотта поверила.

– Устал, – пояснил, хотя Лотта пояснений не требовала. – Последствия… одного происшествия.

– Авария в лаборатории?

– Вроде того.

– И он… восстановится?

– Должен. Надеюсь, во всяком случае. А вы… ты… извини, не привык я к таким, как ты, на ты, – Кахрай посмотрел на море.

– Таким – это каким?

– Таким… ну, таким… из высшего мира. Аристократы и вообще… ты же это, наследница…

– Наследница, – тяжко вздохнула Лотта. – Иногда я понимаю, почему отец сбежал. Знаешь, тяжело, когда тебя с детства наставляют, что ты наследница, а потому не имеешь права тратить время на всякие пустяки, что нужно заниматься делами, и только делами. Что от тебя зависит будущее семьи, что есть только долг и ничего кроме… он просто не выдержал. Я так думаю. А бабушка как-то обмолвилась, что просто он оказался слишком слаб.

Кахрай кивнул.

А потом спросил:

– Непросто приходилось?

– Да нет, – Лотта ткнула пальцем в поле, которое, оставаясь невидимым, все же отгораживало ее от моря. – Мне это нравится на самом деле. Интересно. Как задача… очень сложная задача. Но иногда хочется чего-то… такого.

– И потому ты начала писать книги?

– Наверное.

Корректор сознания сказал бы точнее. Лотта даже подумывала к нему обратиться, но так и не решилась. Во-первых, из опасений пускать кого-то в это самое сознание – бабушка была уверена, что корректоры его все же меняют, и отнюдь не в лучшую сторону. Во-вторых, какой-то надобности в переменах она не испытывала, хотя кузина и предлагала.

Кузина.

На тяжкий вздох море ответило вздохом же. Качнуло волны, пошло рябью, выпуская огромную тушу рыбины, вдоль хребта которой выступали зеленоватые фосфоресцирующие наросты. Рыбина перевернулась, махнула плавниками и улеглась на спину. Белесое ее брюхо блестело от воды, и можно было разглядеть узоры мелкой чешуи.

И других рыбешек, поменьше, к этой чешуе присосавшихся.

Почему-то они напомнили о родственниках.

– Разберешься, – успокаивающе произнес Кахрай и погладил по плечу.

Мужчины так не должны делать.

Вот если бы обнять. Прижать к себе в порыве страсти. И пообещать убить всех виновных, причастных и тех, кто просто мимо проходил.

Шарлотта сдавленно хихикнула.

И не удержалась, рассмеялась, и рыбина, услышав этот смех, медленно перевернулась на живот, чтобы после уйти на безопасную глубину.

Только волны качнулись.

– Извините. Это… наверное, профессиональная деформация. Все время в голову лезет… всякое, – Лотта махнула рукой.

– Бывает.

Он сел рядом.

И… и наверное, можно было сделать что-то самой. Кузина утверждала, что современные девушки фактически вынуждены делать все сами, ибо современные мужчины стали слабы и нерешительны. Но слабым Кахрай не выглядел. И… и что Лотта могла?

Подвинуться поближе?

За руку взять?

Детство какое-то. И неудобно. Вдруг ему не понравится, когда его за руку берут? Или… кузина утверждала, что действия должны быть максимально решительными, чтобы трактоваться однозначно. А за руку… за руку это не однозначно.

Брать следовало за другое.

Но… не здесь же.

– А… – Кахраю надоело молчание. – А как получилось, что вы… ну там… в больнице? По официальной версии.

И сам подвинулся.

Покосился.

Или… лучше не смешивать личное с рабочим, если Кахрай ее охранять взялся? Да и вообще, чем дальше, тем более глупой выглядела вся эта затея. Следовало бы просто попросить секретаря, чтобы подобрал пару-тройку кандидатур, подходящих на роль любовника. Чтобы все нормально, обыкновенно.

Чистые данные.

И список заслуг. Рекомендации опять же. Возможно, рейтинг… ведь должен же где-то иметься рейтинг любовников. В сети все имеется. А если нет, стоит подумать над запуском новой платформы, ведь не одна же Лотта мается неустроенной личной жизнью.

Она подавила очередной вздох.

Отдыхать не получалось.

Кажется.

В голову лезли мысли о целевой аудитории, предварительной оценке проекта…

– Получилось… – Лотта заставила себя свернуть с проторенного пути высоких размышлений. Как-нибудь потом. – Дело в том, что генетические слепки семьи не хранятся в межмировом банке. Вот и… нашли кого-то из побочной ветви, их на самом деле не так и мало. И то на случай, если вдруг вздумается делать перекрестный тест, на наличие характерных последовательностей. Отправили в больницу. И следом образцы, которые сами и взяли. Всего-то и надо было сказать, что они из семейного архива.

– А… – Кахрай вдруг оказался еще ближе.

На волос.

Может, даже меньше, чем на волос, потому как Лотта точно знала, что он не шевелился. И… ветром сдуло? Или это какой-то особый талант?

– Почему в банк не отправляют? Из-за запросов. Банк требует разрешения на включение во всеобщую программу генетического анализа и поиска. Поэтому в теории любой человек имеет право подать заявку на сличение собственного материала со слепком потенциальных родственников.

– А родственники вам не нужны.

– Не то чтобы… но лет семьдесят назад мы вынуждены были отвечать по тремстам искам потенциальных родственников, которые требовали себе равных прав с законно признанными детьми. И пусть из трехсот исков пришлось платить лишь по двум, но… услуги адвокатов, оплата издержек, экспертиз законодательства, актов сличения и прочего… – Лотта махнула рукой. – Бабушка решила, что дешевле будет собственный архив открыть. Заодно и правила изменила, внутренние, семейные…

– Сложно.

– Это да, – согласилась Лотта. – Не всем понравилось. Но бабушка сказала, что если кто-то не может контролировать появление детей, то пусть содержит их за счет собственных ресурсов. У каждого есть ведь и личное состояние, и обеспечение и вообще… после этого подписали.

– Что подписали?

– Договор. И обязательства. И… там много всего. Бабушка говорила, что любое правило воспринимается лучше, когда за неисполнением его следуют определенные санкции.

Кахрай закашлялся.

И Лотта похлопала его по спине. Она читала, что это вполне себе допустимо.

– Спасибо.

– Не за что.

– Значит, вас… признали?

– Да… бабушка сказала, что не собиралась, что… у нее был генетический материал отца и она думала нанять суррогатную мать… у них были очень запутанные отношения. Но я родилась не слишком здоровой. Нужна была операция. Сложная. И отец обратился к ней с просьбой. Он никогда ни о чем не просил, а тут… и она помогла. Те специалисты, которые отказывали отцу, говорили, что невозможно ничего сделать, вдруг передумали. И оказалось, что все возможно, и вообще… правда, первые годы я жила в больнице. В специально отстроенной больнице. Я плохо помню.

Говорить с мужчиной нужно совсем не о больницах.

Тем более когда сидит он так близко, что от самой этой близости становится жарко. Правда, ни слабости в коленях, ни томления внизу живота Лотта так и не ощутила. Может, недостаточно настроилась? Или оно как-то иначе проявляется?

– Помню, что бабушка почти все время была рядом. Больницу построили большую, теперь она одна из лучших на Британии.

И где-то в ней изображает смертельно больную особу неизвестная Лотте девушка, не понимающая, что болезнь и вправду будет.

И смерть тоже.

И… такие спектакли не ставят на чужой сцене. Стало быть, и из больницы кто-то замешан. Кто-то из тех, кто сделал вид, что верит этой болезни.

Наивный?

Жадный?

Все сразу?

– Она говорила, что и отец, и мать тоже были рядом, пока существовала опасность, что… но опасность минула, а реабилитация – это долго.

– Не выдержали?

– Да. Может, он устал от бабушки. Или от мира. Или понял, что теперь его могут не отпустить. Может, испугался за жену. Не знаю. Они ушли и погибли. А я осталась. И бабушка тоже. Мы вдвоем.

Он сам накрыл ладонью руку Лотты. И ладонь эта оказалась большой и мягкой, а еще утешающей, хотя утешения не требовалось.

Зачем?

Ведь если подумать, то многие мечтают жить так, как Лотта. Собственное поместье, слуги, деньги… да, она при желании не только звездолет купить может или издательство, но и половину Новой Британии. А что желания нет, так это проблемы Лотты, и только.

– Она меня любила. Я знаю. Она никогда не говорила о любви, полагая это глупостью… но первый ее брак был неудачен. Ее муж наделал долгов. И обязательства раздавал, думая, что если бабушка молода и влюблена, то сразу поглупела.

Кахрай хмыкнул.

И Лотта прижалась к его плечу. На сегодняшний вечер исключительно. Чтобы понять, что чувствуют героини возле этого самого, могучего и надежного.

Тепло вот.

И весьма удобно.

– Он попытался отхватить кусок имущества при разводе. Выплыло много грязи… он требовал отступные, даже обвинил бабушку в причинении вреда здоровью. А потом еще долго рассказывал о домашнем насилии. Второй брак продлился два года. От него появился отец. И закончился он аккурат после его рождения. Мой… дед любил гонки. И вещества, изменяющие сознание. И все вместе закончилось не слишком хорошо… третий брак случился, уже когда я появилась. И тоже не совсем удачный.

– Умер?

– Сбежал.

– С другой женщиной?

– Хуже. С дворецким.

Море волновалось, перебирая лучащиеся свои драгоценности. Оно поднимало к поверхности то одну, то другую рыбину, выпускало веера искристых мошек, роняло тяжелые капли планктона, который умудрялся подняться, зависнуть над поверхностью в попытке освоить еще и небо, но все же медленно возвращался к водам.

– Дворецкого она ему так и не простила. Он ведь у нас пятьдесят лет служил. Бабушка к нему была привязана.

– Ага… – только и нашелся Кахрай.

Глава 28

Рыжие волосы от влаги завивались мелким бесом. И в них блестели капли, а еще искры чего-то живого, но, как Кахрай надеялся, в достаточной мере безвредного. Будь местная живность опасна, их бы предупредили.

Наверное.

Капли мерцали.

Сползали на тонкую шею, которая виднелась из-под прически, и уползали под край блузки. И хотелось погладить эту тусклую дорожку.

Поцеловать.

Только… наследниц родов и владелиц корпораций не целуют в шею на причалах забытой Созвездием планетки. Они… другие?

Пожалуй.

Или нет?

Лотта болтала ногами и смотрела на воду, и казалась такой близкой… но обманываться не стоило. Она легонько вздохнула, и Кахрай с трудом удержался, чтобы не сгрести ее в охапку.

А может, зря удержался?

– А вы… у вас была куда более интересная жизнь.

– Ты, – поправил Кахрай.

– Ты, – согласилось рыжее его несчастье, за которым следовало присматривать, и вовсе не из надежды, что кто-то, кого послали по следу, ошибется.

Просто… следовало присматривать.

И все тут.

– А жизнь… обычная. Мир второго кольца. Промышленный. Заводы…

– Какие?

– Да разные. У нас орбитальная станция по разгрузке, так что в основном переработка руды второго уровня.

Первичную очистку сами рудовозы и совершали.

– Небо там темное. Воздух, конечно, очищенный, следили за этим строго, только все равно не то. А так… люди в основном или на заводах, или при них держатся. Жизнь… неплохая. Но и не хорошая. Не знаю. Я не умею рассказывать.

Тем более о себе.

Или об Эрдише.

Что о нем говорить? О тоннах усиленной стали? Доочистке редкоземельных? О прокатных цехах? Или штамповке? Сборке?

Аккуратных зданиях, одинаковых до того, что заблудиться несведущему человеку проще простого. Или о парке городском, который держали под куполом, хотя климат Эрдиша давно был стабилизирован, а воздух и вправду чистили, потому и можно было обходиться без респираторов.

Но воняло.

Приезжим. По первости. Потом тоже привыкали, особенно те, кто оставался надолго. Или… про дома? Одинаковые, унифицированные, разворачивавшиеся из стандартных блоков за сутки. И пусть функционал их был расширен именно для того, чтобы позволить людям внести ноту индивидуальности – так обещала реклама, – но все равно, куда бы ты ни зашел, складывалось ощущение, что находишься у себя дома.

О других домах?

Тех, что выстроились на белой улочке, куда селили инженеров, маркетологов и всех, кто представлял какую-никакую ценность. Эти дома отличались друг от друга. Правда, теперь Кахрай понимал, что отличия их – тот же функционал, только еще более сложный.

– Плохой из меня собеседник.

– Не лучше, чем кулинарный критик, – хихикнула Лотта. – А как вы… ты… как ты пошел в спасатели?

– Нанялся. Наши многие нанимаются. Производство по сути унифицировано, много рабочих не надо. А больше ничем на Эрдише и не займешься. Нет, есть те, кто бизнес строит, но я в бизнесе ничего не понимаю.

Лотта кивнула, соглашаясь, что в бизнесе на самом деле понимают немногие.

– Мой приятель магазин открыл. И удачно. А я… как-то оно не по душе было. Зато центр подготовки имелся. Бесплатный. И я туда ходил. Отец мой с Варреи-5. Одна из их селекционных военных линий… когда еще программы не смягчили. Говорил, что сбежал, не смог там… мне от него и достались что рост, что остальное. Вот… и там тоже знали. Контракт предложили. Я и согласился. А что, подъемные обещали неплохие. Плюс подготовка. Доступ к курсам, если будет желание учиться.

– И как?

– Было. Я безопасник… и немного медик.

И удивление на лице ее было приятно.

– Правда, всего третьего класса, – признался Кахрай. – Для второго нужна была очная практика расширенная, минимум на полтора года, но не отпустили. Все-таки контракт.

Она кивнула, показывая, что понимает важность контрактов.

– Потом уже, после увольнения думал, но…

Кахрай запнулся.

Говорить, что денег не хватило? Что смена класса стоила пятнадцать тысяч? И дополнительно оплата экзамена? А у него не накопилось этих жалких пятнадцати тысяч? Точнее, были они, но ушли вовсе не на образование.

– Предложили другую работу. Вот и работаю… охраняю.

– И как?

– Неплохо, если подумать.

Конечно, клиенты попадаются разные, и далеко не все из них приятные люди, но тут уж как в любом другом деле. А характер у Кахрая спокойный, выдержка опять же, и шеф ценит.

Правда, теперь об этом думалось почему-то без гордости.

– Вам… тебе то есть… нравится?

– Местами.

– А чего бы ты хотел? – она смотрела внимательно рыжими своими глазами, и почему-то не получалось отвести взгляд, как и соврать, что Кахрай всю сознательную жизнь мечтал охранять посторонних ему людей.

– Не знаю, – честно ответил он. – А… тебе?

– Тоже не знаю.

Она подняла ножку и посмотрела на нее, потом на море.

– Мне всю жизнь говорили, что я должна. И даже книги… я их не сразу записывать решилась. А выкладывать стала вообще под анонимным ником, не думала, что серьезное что-то. Потом уже появились читатели. И поклонники. И издать предложили в профессиональной обработке.

Лотта подперла подбородок острым кулачком.

– И наверное, это первое, что было и вправду мое. Личное. Не связанное с родом, корпорацией и вообще… и не хочу терять. Понимаешь?

Как ни странно, Кахрай действительно понял.

И чувство знакомое, когда вроде и твое, но не твое, когда ты и можешь, только сперва разрешения спросить надо. И… никогда-то раньше служба не была в тягость, напротив, он был благодарен и корпусу, и шефу за возможности, которых прежде просто не было. И никуда-то не исчезла эта благодарность, только вот… будто ошейник появился.

Надежный такой.

Он мотнул головой. И спросил:

– И… что делать станешь? Когда вернешься. Они же…

– Найму охрану. Надежную.

Кахрай хмыкнул.

Не такое это простое дело.

– Потом соберу совет директоров. Потребую идентификации. У них есть дубль генетического слепка и моего, и отца, и бабушки. Да и многое другое… сейчас я заблокировала доступ к счетам корпорации.

Она говорила об этом просто, с легкой печалью, которую не скрывала.

– Факт покушений доказать вряд ли выйдет, но и остального хватит. Я вполне могу инициировать отделение от рода.

– И?

– Они получат оговоренную в семейном уставе долю наследства. Небольшую. В несколько миллионов…

У Кахрая были совсем иные представления о небольших долях.

– Это только кажется, что много. Но… налоги на роскошь, содержание недвижимости. Земля на Новой Британии недешева, а почти у всех имеются поместья. Причем в них никто и не живет, но это дело статуса. Да и прочие привычки моих родных весьма недешевы. Этой доли им хватит на год или два. Может, при удаче и на три. Потом… они попытаются опротестовать мои действия в суде. А суды дело очень дорогое…

Она обхватила себя за плечи.

– Почему они так?

– Не знаю, – честно ответил Кахрай.

А Лотта подвинулась ближе и устроила голову на его плече:

– Я посижу?

– Сиди.

Стало тяжело дышать. И сердце заухало так, будто… будто ему снова пятнадцать, а к спине прижимается Ника Шайфер с Цветочной улицы.

Ей тоже пятнадцать.

У нее светлые волосы и грудь такая, что взгляд отвести невозможно. И не только Кахраю. На эту грудь смотрят все, кто еще не утратил интереса к жизни. И Ника это знает. Ника гордится ею почти так же, как отцом-инженером, которому обещают повышение. Ника скоро улетит, пока не знает куда, но главное, что далеко. И близость расставания заставляет Кахрая терять разум.

У Ники губы пахли маминой малиновой помадой.

А волосы – духами, потому что в косметичке мамы нашлось место не только помаде. И целовалась она с притворной страстью, чтобы после отстраниться и проныть:

– Ну ты что… что папа скажет…

И потом сама бросалась ему на шею.

В их доме, таком удивительно непохожем на дома остальных – и этот факт тоже был предметом гордости, – Кахрай терялся. Он чувствовал, насколько недостоин, но у Ники имелось свое мнение…

– Так хорошо, – сказала Лотта, закрыв глаза. – Даже не хочется возвращаться туда… вот думаю, может, и вправду умереть? Они получат корпорацию, а я – спокойную жизнь. Перееду куда-нибудь, буду писать книги и… не знаю, еще что-нибудь делать. Или не делать.

С Никой он провел всего-то одну ночь, и удивился тому, что этой ночью вела именно она, и восхитился ее смелостью, только потом, спустя годы, поняв, что был не первым гостем в том доме. И возможно, зря сломал Грегу руки, что вполне себе возможно, что Грег говорил правду…

– Но если они влезут в совет, то все испортят. А корпорация – это не только деньги, это еще и люди. И бабушка говорила, что перед ними мы в первую очередь несем ответственность…

Ника не написала, хотя обещала.

И страницу свою снесла, верно чтобы создать новую в новом мире. Но Кахраю это показалось почти предательством. Дураком он был.

И наивным.

И снимок их общий хранил долго, до первого ранения, кажется. Или даже до второго? А потом как-то вдруг вырос и понял, что ничего-то у них с Никой общего не было и быть не могло. Кто она? А кто он? И вот то-то же…

– Поцелуй меня, что ли? – сказала Лотта, отстраняясь.

Кахраю показалось, что он ослышался.

– Зачем? – осторожно поинтересовался он.

– Не знаю. Может, ситуация располагает? – она не смеялась, а изучала его, как будто видела впервые. – А может… я никогда раньше не целовалась и хочу понять, как оно? Кузина говорила, что приятно, но теперь, сам понимаешь, верить ей сложно. С другой стороны, опять же, вот захочу я, допустим, любовника нанять…

Кахрай закашлялся.

– Нужно будет делать выбор, потому что рекомендации – это одно, а личные качества – другое. Всегда при найме персонала следует проводить тест. И вот как я пойму, кто прошел этот тест, а кто нет?

И ведь главное, она серьезно это.

Совершенно серьезно.

Как ее такую не поцеловать? Ситуация и вправду располагает. А что до любовника… в конце концов, Кахрай и сам подумывал работу сменить. Когда-нибудь.

Правда, рекомендаций у него нет.

Целующуюся парочку Данияр заметил издали. И испытал острое чувство зависти. Нет, не к самому факту, у него, в конце концов, тоже было с кем целоваться, просто…

Море.

Ночь.

Мерцающее покрывало на водах. Низкая луна какого-то насыщенного розового цвета, будто вытесанная из огромного куска сердолика. Ветерок.

Мужчина и женщина.

Просто мужчина и обыкновенная женщина, которым нет нужды думать о всяких глупостях вроде одобрения Совета или о том, что скажут в гареме, узнав, что гарема больше нет…

Данияр честно отвернулся.

И отступил.

– Гуляете, – осведомился кто-то за спиной, заставив обернуться. – Погода хорошая. А кухня весьма специфическая, хотя всяко лучше того дерьма, которым нас на лайнере потчевали.

Женщина была смутно знакома.

Как же ее зовут…

– Труди, – она протянула широкую мужскую ладонь и пожала Данияру руку. – Вряд ли вы меня запомнили.

Не молодая.

Не старая.

Не слишком красивая, но не сказать чтобы уродливая. Она напомнила Данияру старуху Айши, что жила при отцовском гареме, в который перешла по наследству. Сказывали, что некогда старуха была юна и прекрасна, но в это верилось слабо. Ее лицо, будто застывшее во времени, неподвластное морщинам, было неподвижно. Данияр прекрасно помнил и полуприкрытые глаза, и эту манеру смотреть на собеседника снисходительно, и страх, который появлялся в душе, стоило взгляду задержаться чуть дольше.

Старуху боялись.

И одару, и совсем юные наложницы, еще не удостоившиеся чести разделить ложе с господином, и евнухи, и стража… и кажется, отец. Он называл ее ведьмой, а она его – глупым мальчишкой. И сейчас Данияр понял, что связывало их куда больше, чем отданное ей право распоряжаться сундуками.

Мгновение, и сходство исчезло.

Айша никогда не надела бы столь нелепых ярких тряпок. И уж точно ее лицо было лишено и толики той подвижности, которою обладало лицо незнакомки.

– Данияр.

– Знаю, – она оскалилась, и белесые зубы влажновато блеснули. – И как тебе здесь? Хороший мирок, тихий, спокойный… что может в нем произойти?

– Что?

Разговор Данияру не нравился.

И женщина тоже.

Не столько сама она, сколько ее манера, взгляд этот, снисходительный и насмешливый одновременно.

– Вот и я не знаю… население двадцать пять миллионов… с одной стороны, ничтожно мало, с другой – достаточно. Пять крупных плавучих городов и столица, выстроенная в горах.

Она повернулась к морю и оперлась на парапет. Склонилась над морем.

– Регулярное сообщение с Иррахом, еще один полуаграрный мир, как и с Вярстом. А это уже торговля. Торговые связи старые, прочные… это я из справочника вытащила.

– Зачем?

– Не знаю, – женщина пожала плечами, и узкие лямки желтого ее комбинезона почти съехали, но были вовремя остановлены. – Интересно. А вам не интересно узнавать о местах, в которых вы бываете?

– Пожалуй. Прежде мне не случалось путешествовать.

– Упущение.

Она больше не смотрела на Данияра, и почему-то это казалось оскорбительным.

– Миров множество. Разные. Даже те, которые кажутся одинаковыми на первый взгляд, все одно разные. Люди их изменили, переделали под себя, но суть… суть часто остается нетронутой. А вот люди, они как раз везде одинаковы, как бы ни выглядели. Может, потому иные расы и не спешат устанавливать с нами более тесные отношения?

– Я как-то… не думал о таком.

Наверное, стоило извиниться и уйти. Сказаться больным. Или занятым. Или вовсе ничего не объяснять. В конце концов, он и не должен. Но Данияр остался.

И тоже повернулся к морю.

Оперся.

Он знал, что недалеко, в темноте, скрывается Эрра, которая следит и за ним, и за этой женщиной, плечи которой поникли. А за Эррой наблюдает Некко.

Подумает ли она над предложением? Примет ли его всерьез? Или решит, что это очередной каприз избалованного мальчишки, из которого вырос не менее избалованный мужчина?

Было стыдно.

И сердце горело, непривычно так… и кажется, теперь Данияр всецело понимал своего брата, отказавшегося возвращаться. И появилось желание последовать его примеру. А что, денег у него хватит. Миров в Созвездии довольно, чтобы выбрать тот, который по нраву. Устроиться. Жить и… и что делать?

Что он вообще умеет делать, кроме как мудро повелевать?

Да и мудро ли?

– Люди жадны. Им всегда мало. Всего мало, – женщина закрыла глаза и подставила лицо ветру. – И сколько бы они ни получили, им всегда будет мало. И жадность заставляет их обманывать, предавать. Убивать.

Она повернулась к Данияру.

И глаза ее блеснули.

– Вас ведь пытались убить, верно?

– Откуда вы…

– Земля слухами полнится. Точнее, не земля…

– Это…

Данияр с трудом удержался, чтобы не отступить. Страха не было. Все же он воин, пусть и изрядно заплывший жиром, но… когда-то же он выходил на охоту.

И не только на пустынных агуров, которые пугливы и стремительны, но и на степенных ашшахов, роющих глубокие норы. На дне нор собирались кости, и вновь же не агуров, ашшахи жаловали человечину, а убить их… Данияр оскалился.

– Убить человека просто, – женщина повернулась к нему. – А вот добиться от живого, чтобы он поступил так, как нужно тебе, куда сложнее… но это так, не обращайте внимания. Голову напекло. А голова у меня слабая. Что у вас едят?

– В каком смысле? – переход был столь резок, что Данияр несколько растерялся.

– В обыкновенном. Что едят? Может, рецептиками поделитесь? У меня свой канал. Миллионы подписчиков. Им нравится экзотика. Люди вообще любят странное, но только когда это странное где-то далеко и лично их не касается.

– Мясо едят. И разное… но с рецептами – это не ко мне. Я не знаю.

– Понятно, – она кивнула. – Тогда… не будете возражать, если я поспрашиваю ваших жен?

– Это… нет, не буду. Спрашивайте.

Она величественно кивнула. А потом, указав на парочку, сказала:

– Остановись, мгновенье…

Глава 29

Целоваться было… приятно.

Действительно приятно.

В целом.

И в частностях тоже, но почему-то о частностях Лотта не думала, как и о том, что целоваться следует с подходящими людьми, тогда как Кахрай со всех сторон выглядел неподходящим.

И вообще…

Это только в книгах герои уходят в закат, взявшись за руки. А жизнь, она другая. И мысль эта, донельзя здравая, изрядно портила ощущение момента. Поэтому Лотта велела здравому смыслу заткнуться.

Как ни странно, помогло.

И в тот момент, и потом, когда она вдруг поняла, что сидит на чужих коленях и ничего-то не имеет против, и пусть томления не появилось, но… в целом было неплохо.

– А дальше? – поинтересовалась Лотта.

– Дальше… дальше мы вернемся на корабль и, если повезет, завтра встанем на курс. Времени, чтобы добраться до Зафара уйдет чуть больше, но в остальном все будет по плану.

Почему-то это не обрадовало.

Вот совершенно.

– А…

– Не ищите любовника по рекомендации, – сказали ей, но не на ухо, а в шею, и от горячего прикосновения этого тоже стало жарко. Вдруг.

Или это просто ночь теплая?

Карроза требует стабильного климата… в бездну каррозу. Ночь. Пора возвращаться на корабль, а там все немного иначе. И вряд ли Лотта вновь решится на безумие. Безумия плохо сочетаются с ее характером, как и воспитанием.

И потому она обняла человека, которого не хотела отпускать. Хотя бы здесь.

А он улыбнулся:

– Ты красивая.

Да. Или нет. Лотта не знала. Она никогда-то не следила за модой, и вообще. Она, пожалуй, поверит, потому что очень хочется верить, и это правильно, она ведь должна верить хоть кому-то, хоть недолго.

– И ты.

– Неправда.

– Правда, – она не любила, когда кто-то спорил. И поэтому спорили с ней редко. И вообще… вообще, ей лучше знать.

Кахрай не похож ни на кого из старых ее знакомых.

Ни на кузенов, весьма разных, но все равно разительно отличающихся от него не столько внешне, сколько какой-то общей безалаберностью, беспомощностью даже. Рядом с ними Лотта казалась себе отвратительно старой и занудной.

На советников и акционеров.

Финансистов.

Банкиров.

И тех редких смельчаков, которые осмеливались прислать секретарю брачные предложения. К ним прилагались генетические карты, и когда-нибудь Лотте придется сделать выбор.

Так почему не сейчас?

Тем более генетически вариант идеален, если вспомнить, откуда его отец и насколько жесткими были на Варрее-5 евгенические программы.

– Я не хочу, – сказала она.

– Чего не хочешь?

– Возвращаться на корабль и даже вставать не хочу…

А он опять ее поцеловал, и горечь обиды исчезла. И наверное, она согласилась бы на большее, она ведь хотела большего, чем просто поцелуи, но… Кахрай вздохнул.

И осторожно, бережно даже, снял ее.

Усадил рядом.

Сказал:

– Просыпается.

А Лотта испытала преогромное желание спихнуть треклятое кресло в воду. В конце концов, у нее не так часто романтический настрой бывает. Но вместо этого она сказала:

– Наверное, надо идти ужинать… если не поздно.

Было не поздно.

Не совсем чтобы поздно.

Во всяком случае, столы еще стояли под навесами. И пусть навесы были временными, сооруженными явно наспех, но в картину вписывались. Где-то в полумраке терялись серые тени ангаров, что вытянулись, уходя в море. Они стояли на сваях, и волны с тихим шелестом терлись о шершавые их бока.

Горели звезды.

Гасло море. А розовая луна повисла в одной точке, притягивая воды к себе.

– А мы думали, что вы потерялись, – сказала Алина, которая тоже была здесь, хотя уж на платформе Лотта обошлась бы без гида.

Без такого гида.

Надо будет дать задание дизайнерам, чтобы поработали над формой, а то ведь неудобно, наверное, когда она так… облегает и обтягивает.

– Здесь красиво, – нейтрально произнес Кахрай и посмотрел почему-то на Лотту, а она вспыхнула под его взглядом. Вдруг показалось, что все здесь, и эта наглая девица, и Данияр, окруженный своим гаремом, и гарем этот, все они точно знают, чем на самом деле занималась Лотта.

И пускай.

В конце концов… все люди целуются.

Наверное.

– Со временем к этому привыкаешь, – Алина чихнула. – Извините. На фермах порой задувает, особенно когда продувку запускают.

– Бррух, – раздраженно произнес великий ученый и дернулся. Лотте даже показалось, что он вот-вот вывалится из кресла. Но движение было остановлено могучей ладонью Кахрая.

Алина же оказалась рядом и шепотом спросила:

– А… что с ним?

– Паралич, – так же шепотом ответила Лотта. – Эксперимент неудачный.

– Да? – во взгляде Алины появилось что-то такое, заставляющее волноваться за будущее Тойтека. С другой стороны… почему бы и нет?

Любовь, она спасает.

Исцеляет.

И вообще для здоровья полезна. Если кузине верить. Правда, здесь Лотта слегка смутилась, но потом для себя решила, что ни один человек, сколь бы коварен он ни был, не может врать постоянно. А потому… потому… она сквозь ресницы посмотрела на Кахрая, который пытался устроить кресло перед столом, хотя нужды в том не было: кресло следило в том числе и за питанием пациента.

– Помягче, – шепнул кто-то. И Лотту дернули за руку, то ли приглашая, то ли даже требуя сесть.

Сидеть пришлось на подушках, но, как ни странно, было это вполне даже удобно.

– Спугнешь, – Эрра подала блюдце с комочками чего-то темного.

– Кого?

– Его, – она указала взглядом на Кахрая, который вовсе не выглядел испуганным. – Мужчины – существа нежные, психически неустойчивые. Они должны думать, что сами охотятся, иначе ничего не выйдет.

Лотта почувствовала, что краснеет.

– Не говори ерунды, – девушка, что опустилась по другую сторону Лотты, впечатляла, и прежде всего ростом, статью. Словно одна из тех статуй, что стояли в родовом поместье, ожила.

Вот только кожа ее была теплой.

И взгляд мягким.

– А ты не слушай. Мужчины разные. Некоторым…

– Нужно хорошо дать по голове, чтоб в ней прояснилось, – проворчала Эрра, а третья девушка рассмеялась, и так звонко, задорно, что Лотта и сама не удержалась от улыбки.

– У тебя всегда был чересчур длинный язык, Эрра.

– А у тебя – бездна терпения.

– Боги за терпение вознаграждают…

– Значит… – глаза Эрры вспыхнули. – Он все-таки решился?

Светловолосая неловко пожала плечами и, кажется, смутилась. А потом сказала:

– Я не знаю. То, что он предлагает… это опасно. И для него в том числе.

Данияр возлежал на подушках и, кажется, дремал. Выглядел он не слишком хорошо, какой-то бледный, будто изможденный.

– Он заболел? – тихонько спросила Лотта, засовывая комок мяса в рот. Мясо оказалось и острым, и сладким, и запить его хотелось, впрочем, ей тотчас протянули стакан с чем-то холодным, освежающим.

– Кто? А, нет… убить пытались.

– И его? – Лотта нахмурилась. Как-то оно… слишком много получается для одного-то путешествия.

– В каком смысле – и его? – Эрра мигом подобралась и, обменявшись с подругой взглядами, повернулась к Лотте. – Кого еще?

– Меня и… – Лотта посмотрела на Кахрая, который наверняка слышал.

И слышал больше, чем следовало бы.

– И нас, – он слегка наклонил голову. – Значит, целей три? Как-то… многовато.

Самое отвратительное, что мысли в голову лезли вовсе не о работе.

Причал. Море.

Искры в рыжих волосах. Взгляд растерянный и манящий. И острое желание не ограничиваться одними лишь поцелуями. Она была бы не против, Кахрай чувствовал.

Только он не подросток.

Да и Лотта… Лотта-Шарлотта… и еще пять имен. Или шесть? Он забыл. А за именами – пропасть, которую при всем его желании не преодолеть. И теперь Кахрай это понимает, потому что да, он не подросток, он знает мир и законы его и здраво смотрит на жизнь.

А потому…

Потому надо выбросить всю эту гормональную дурь из головы и делом заняться, ради которого его наняли. Кахрай мрачно дожевал кусок то ли мяса, то ли рыбы.

Проглотил.

И велел:

– Подробности.

– Обмен? – вытянувшийся было на подушках ахайорец приподнялся, сел, опираясь на светловолосую женщину, которая была слишком хороша для него, но все равно смотрела на Данияра с нежностью. И Кахрай понял, что завидует.

Обоим.

И всем, кто…

– Об-х-мн, – прохрипел Тойтек к возмущению искина, полагавшего, что пациентам не следует себя волновать.

– Бедненький… – Алина, сидевшая до того тихо, вздохнула и прижала руки к груди. – Как ему, наверное, тяжело…

– А то, – согласилась медная девица, донельзя похожая на песчаную змею, такая же красивая и опасная с виду. – Взять три заказа, и непростых… это совсем ума лишиться надо.

Правда, Кахраю почудилось, что сочувствовала Алина вовсе не неизвестному убийце, который и вправду, похоже, слегка переоценил собственные силы.

Или Кахрай чего-то не понял.

Не увидел.

Три цели.

Один лайнер. И если несчастные случаи в принципе происходят – ни одна система безопасности не способна противостоять человеческой фантазии вкупе с человеческой дурью, – то количество их все же более-менее стабильно. Одну смерть вполне можно списать на неудачное стечение обстоятельств, две… с натяжкой, но тоже, а вот три… три – это чересчур.

– То есть, – Лотта слушала внимательно, хотя есть не забывала и делала это как-то так, что хотелось сгрести ее в охапку и…

Поцеловать.

Для начала.

– …Вам отказали в проведении расследования? – рыжие бровки сошлись на переносице. – Оба раза?

Пришлось сделать усилие и вернуться к разговору.

Данияр развел руками:

– Никому не нужны проблемы.

– Убийца на корабле – это проблема, – Лотта выпрямила спину. – А они…

Она сжала кулачки.

И нахмурилась:

– И чем они аргументировали?

– Сказали, – медная девица улыбалась, – что мы сами притащили на борт медузу, а потом не досмотрели. И если будем настаивать, то они вынуждены будут поднять вопрос о незаконном вывозе особо редких существ.

– То есть контрабанда? Вас обвинили в контрабанде?

– Попытались, – светловолосая погладила плечико ахайорца. – Требовали возместить ущерб, причиненный кораблю…

– Совсем страх потеряли, – Лотта произнесла это тоном, который не оставлял сомнений, что страх весьма скоро обнаружится. – А во второй раз?

– Пищевая аллергия.

– Но ведь яд…

– Растительного происхождения, – нарушила молчание третья одару, до того просто наблюдавшая за происходящим. – А следовательно, речь идет о пищевой аллергии на некоторые редкие компоненты. И поскольку были они в продуктах, приобретенных вне лайнера, то и команда ответственности не несет.

– Ага…

Лотта дернула себя за рыжую прядку и посмотрела почему-то на Кахрая. А он взял и смутился, как будто… нет, тогда, в прошлом, он не смущался.

Он был глуп и самоуверен.

И казалось, что любовь его на века, она преодолеет все, даже расстояние в пару сотен световых лет, ведь есть же почта и вообще… а теперь взял и смутился. И кажется, даже покраснел, иначе почему меднокожая хмыкнула?

А другая, светлая, отвернулась.

– Р-р-зные, – почти четко проговорил Тойтек. Он старательно шевелил губами, явно контролируя каждый звук. – С-ча-йи.

– Разные, – Кахрай согласился. – И вправду очень разные… только… он все равно один.

– Она, – Данияр смотрел на него сквозь полуприкрытые глаза. – Я тут встретил женщину. Весьма подозрительную женщину…

Тойтеку это место не нравилось.

Ни море это.

Ни огоньки.

Ни ветерок, что, проникая сквозь завесу защиты, пробирал до костей. Время от времени его сотрясала дрожь, от которой пальцы ног поджимались, а зубы мерзковато клацали друг о друга. Причем никто-то из людей, Тойтека окружавших, не слышал этого клацанья, да и вовсе, казалось, не замечал ни самого Тойтека, ни страданий, им испытываемых.

Кроме одной наглой девицы.

Сперва Тойтек даже не обратил на нее внимания, всецело сосредоточившись на происходящем с ним. Разум говорил, что ветер и вправду теплый, а следовательно, озноб является следствием нарушения терморегуляции, что, в свою очередь, говорит о внутренних изменениях в многострадальном теле.

Девица сидела.

Тихонько.

Рядом.

И тот же растреклятый ветерок доносил до Тойтека запах ее духов, в котором чудилось что-то резкое, но не сказать чтобы неприятное.

Зубы снова клацнули.

И девица вздрогнула.

Покосилась на Тойтека. И подвинулась ближе. Осторожненько. А потом еще ближе. Предупреждающе запищало кресло, настаивая, что пациенту необходим отдых, и в кои-то веки пациент готов был согласиться. Озноб вдруг сменился приступом жара, а тот – ноющей болью в мышцах. Причем во всех, даже в тех, которые знакомы были Тойтеку исключительно по анатомическому атласу. Рот его некрасиво приоткрылся, а из горла донесся тихий стон. Слава всем богам, стон этот не был услышан.

Разве что девицей.

– Вам плохо? – участливым шепотом поинтересовалась она.

– Нет, – неожиданно четко произнес Тойтек. Правда, челюсть после короткого слова дернулась влево. А потом вправо. И встала на место.

Он потрогал языком губу.

И нахмурился.

Не потому, что боль мешала, не такой уж сильной она и была, скорее складывалось ощущение, что вместе с этой болью к нему возвращалась способность управлять телом. Сосредоточившись, Тойтек пошевелил пальцем.

И палец пошевелился.

Мизинец на левой руке. И на правой. А потом и большие пальцы тоже. И кулак получилось сжать. И…

– А у меня троюродного брата тоже парализовало, – доверительно произнесла девица, оказавшись совсем рядышком с коляской. – Только не из-за эксперимента. Пошел рыбачить и наступил на хвостокола. Вроде ж и не сезон был, в сезон-то дураков нет босиком по пескам гулять, а в ноябре-то хвостоколы кочуют, у них самый нерест.

Слушать про хвостоколов Тойтек не желал. Но кто его спрашивал? Рука девицы – звали ее Алиной, пусть информация эта была не самой необходимой, но вот же запомнилось – легла на подлокотник кресла. И Тойтек почувствовал, как его ладонь погладили.

Он нахмурился.

А потом вдруг понял, что улыбается. Не из-за девицы, хотя она, кажется, приняла улыбку на свой счет, но из-за самой способности вообще уловить это прикосновение.

– Если б не дружок его, то все, потонул бы. А тот вытащил. И медбот вызвал, только там руками развели. Яд-то крепкий, а противоядия нет. И лежал он…

Девица призадумалась, а потом еще ближе подвинулась, оказавшись слишком уж близко. А тот, кому полагалось отгонять всякого рода сомнительных девиц, представляющих потенциальную опасность – Тойтек больше не собирался обманываться кажущейся женскою беспомощностью, – увлеченно беседовал с другой девицей…

И не только с ней.

И вроде бы вопросы обсуждали важные, вытряхивая детали странных покушений, но все равно…

– Долго он лежал, – Алина вздохнула. – Отец его даже в Кинхар возил, думал, получится по страховке проводящие нейроны заменить…

Весьма сомнительная методика, от использования которой во всех центральных мирах давно уже отказываются, поскольку приживаемость слабая, даже при выращивании ткани из собственного биоматериала пациента. Но самая большая проблема лежала в затухании сигнала вследствие недостаточно точной калибровки…

– …Но сказали, что случай не страховой. Счет выставили. И кредит не дали, – Алина теперь сидела совсем уж рядышком, положив руку на колени Тойтека. – Вот и вернулись ни с чем. Так бы и лежал, если б однажды его шершень не ужалил.

В ее руках появилась склянка.

– Тоже не сезон… – Алина склянку потрясла, и тварь внутри ее – меньше всего походила она на стандартного шершня, будучи размером с небольшую птаху, – загудела. – Но я для вас нашла.

Тойтек открыл было рот.

Он морально не был готов испытать на себе всю мощь народной медицины.

– Про шершня бабка моя сказала. Что раньше их использовали и даже изучали что-то там, но потом прекратили…

Тварь затихла, позволяя разглядеть себя. Определенно, она была насекомым. Но… массивная головогрудь отливала металлической синевой, как и пара сетчатых крыльев. Подвижное брюшко покрывал мелкий пух, на котором виднелись рыжие пятна то ли пыльцы, то ли ржавчины. Три пары шипастых конечностей деловито скребли стекло, и Тойтек мог бы поклясться, что на этом стекле оставались мелкие царапины.

– Я… не… дмаю…

– Ой, вы еще и разговариваете! – восхитилась Алина, встряхнув склянку, и тварь загудела. Тойтек подумал, что еще немного, и он сам загудит. – Вы не думайте, болеть долго не будет.

Обещание лишь насторожило.

– Зато Трой так поскакал, будто паралича никогда и не было! И потом еще папенькин старый приятель, он на ферме работает…

Тварь уставилась на Тойтека фасеточными глазами, в которых виделась мрачная решимость вкупе с согласием взять на себя нелегкую миссию по возвращению здоровья человеку.

– …Он шершнями все лечит. Особенно для спины хороши. Деверь одной маминой подруги, вы ее не знаете, так он так спиной маялся, ему врачи говорили, что это из-за искривления, корсет велели носить, но ему неудобно… так он шершней пару посадил, и все прошло.

Дернулись жвалы.

Шевельнулись усы.

– Так что вы не думайте, наши ими все лечатся, и пока еще никто не умер, – девица ловким движением руки сняла крышку и прижала флакон к ноге Тойтека, одновременно стукнув по днищу. Разъяренный шершень взлетел, стукнулся о стенку, чтобы в следующее мгновенье свалиться с нее. Острые коготки на лапах пробили и мох, и ткань.

А в следующее мгновение…

Тойтек не думал, что он может орать так громко… Кахрай вскочил, а следом и ахайорец, и все три его жены, и рыжая, и…

– Шершень, – Алина убрала склянку за спину и указала на несчастное насекомое, которое барахталось, пытаясь выбраться из липкого мха. А тот, верно, решив, что не одной искусственной средой жить можно, никак не желал упускать добычу. – Пролетел… поле-то на объекты покрупнее рассчитано, а шершни…

Второй укол заставил Тойтека взвыть.

Будто… будто огня в кровь плеснули. Взмахом руки Кахрай отправил шершня на свободу, и тварь закружилась, загудела, сопровождаемая многими взглядами. А Алина этак участливо поинтересовалась:

– Очень болит?

Болело… так болело, что Тойтек стиснул зубы, не желая показывать, насколько болит. И вообще… просто шершень, насекомое… а ощущение, что несчастное тело сейчас просто расплавится вместе с мышцами, костями и жалкими остатками требухи.

– Шершни, они такие… – Алина развела руками. – Но без них нельзя. Экосистема страдает.

И главное, поверили же!

Нельзя верить женщинам. Никогда и ни за что!

Глава 30

Кахрай чувствовал угрызения совести.

Легкие.

Ну… пусть средние, все-таки он виноват, отвлекся, и вот теперь на ноге подопечного расплывалась пара ярко-красных пятен.

– Ничего страшного, – корабельный врач явно был недоволен, что его отвлекли от дел важных и серьезных ради подобной мелочи. – Просто укус шершня. Я дам вам мазь, если хотите.

– Бьгльзд, – выдавил подопечный, глядя не на медика, а на Кахрая, и с таким упреком, что совесть совсем уж разошлась.

– Бьягльзида в аптечке общего доступа нет, – меланхолично ответил врач. – Но если вы желаете…

– Желаем, – это слово подопечный произнес довольно четко. – Двойн… дзу.

Четкости хватило ненадолго, но врач понял. Кивнул. Подвинул планшетку с выставленным счетом, то ли не веря, что у клиентов хватит средств оплатить несчастную мазь по окончании полета, то ли соблюдая установленный порядок.

– Дра, – сказал подопечный. – Эта… ду-у-ура… убить. Хотла.

– Какая именно?

– Изд…ваешься?

– Уточняю, – мазь Кахрай нанес уже в каюте, отметив, что пятна больше не стали, но в центре их появились характерные для укусов уплотнения. – Значит, она специально?

– Да.

– Алина?

– Да.

– Убить она вряд ли собиралась… разве что… аллергии нет?

– Нет. Не убить. Пмочь.

– Помочь? – Кахрай приподнял бровь. – Хотя… помнится, моя бабка говорила, что раньше укусами пчел лечились. Значит, помочь…

Подопечный засопел, то ли обиженно, то ли устало.

– Ладно, постараюсь больше ее к тебе не подпускать. Только… женщину, которая желает помочь ближнему, так просто не остановишь.

Тойтек тяжко вздохнул.

И сказал:

– У.

Потом подумал и добавил:

– А… и… э… полчается. Говрить… мсаж?

Кахрай кивнул.

Не повредит.

И тело – да, тело менялось, пусть изменения эти скорее ощущались кончиками пальцев. Мышцы стали плотнее, да и на прикосновение реагировали. Они не спешили расслабиться, расползтись, пытаясь сохранить тот вялый пока тонус, который говорил о положительных изменениях.

Успеть бы.

– Та… Трди… вы… что делать? – клиент говорил медленно, старательно выговаривая каждое слово.

– Наблюдать.

– А…

– Возможно, и вправду она. Если подумать, то кулинарный критик – неплохое прикрытие. Канал у нее и вправду имеется, и довольно популярный. Есть и обычные ролики, и рекламные, и обзоры, а за них неплохо платят.

Кахрай осторожно надавил на позвоночник, и клиент тихо крякнул.

– С другой стороны, отличная возможность путешествовать, не привлекая внимания. Женщина, не самая молодая, не слишком красивая… надоедливая. Хорошая маска. Такую не заподозрят, сочтут глуповатой только потому, что шуму от нее много.

Он поморщился, признавая, что и сам едва не совершил подобную ошибку.

– Взть?

– Возьмут. Не мы, так военные. А дальше будет видно.

– А мы?

– Мы будем делать вид, что ничего-то не происходит.

– Пчему?

– Потому, что предъявить ей нечего. Сам подумай. Что имеем? Один разговор, который сочли подозрительным? И кто? Все знают, что ахайорцы склонны к паранойе, вот и обвинили несчастную женщину…

Тойтек закряхтел, надо полагать выражая несогласие.

– Ко всему остается шанс, что так оно и есть. Склонны к паранойе, а разговоры… попыталась дамочка впечатление произвести, нагнала туману, а мы и решили, что вот так все просто. Сам подумай, будь она и вправду специалистом такого класса, неужели прокололась бы на обычном разговоре?

– Не. Знай-у, – пальцы Тойтека дергались, а потом случилось то, что заставило Кахрая улыбнуться. Подопечный подтянул руку к телу.

И сам не заметил.

Потом понял.

Хмыкнул и вторую уже подтянул не рефлекторно, а сознательно, пусть и не сразу вышло, но вышло же.

– Видишь, – Кахрай поднял его и усадил на диван, подпер подушками с обеих сторон, хотя было очевидно, что сейчас клиент хоть как-то, но сидел.

Сам.

– И от шершней польза имеется…

– Иди ты на… – весьма четко, разборчиво и на одном дыхании произнес Тойтек.

Спалось Лотте не сказать чтобы хорошо… скорее наоборот. Снилось всякое, что приличным барышням сниться точно не должно, даже если эти барышни однажды решились подключить взрослый канал. Исключительно в образовательных целях.

И…

И отключили спустя сутки. Но хватило… да, определенно хватило.

Душ помог. Немного. Правда, вода имела весьма характерный аромат химии, свидетельствовавший о том, что фильтры в системе очистки ресурс или выработали, или вот-вот выработают, а значит, эта система, не рассчитанная на подобное варварство, скоро начнет выходить из строя.

Лотта укоризненно покачала головой, хотя понимала, что никто-то ее не видит, и укор нынешний, который она постарается донести до управляющей компании в полном объеме, но случится это позже, по возвращении, ныне пропал втуне.

Она вздохнула.

Высушила волосы, уже не удивляясь, что теплый воздух пованивал пластиком, оделась и решилась-таки подключиться к сети.

Писем на почте было… много.

И от родственников в том числе.

Дядюшка выражает недоумение. Тетушки возмущаются, причем делают это одними и теми же словами, будто списывали друг у друга. Кузены… а вот это грубо. Неужели думают, что Лотта испугается угроз? Но если пишут, то знают, что она жива.

Лотта почесала переносицу.

Конечно, знают.

И выходит, и вправду имеет место заговор. А вот и кузина… и видеообращение не постеснялась написать. Смотреть? Или сразу удалить? Или все-таки…

– Привет, мышка…

Кузина помахала рукой и улыбнулась так искренне, что Лотта не удержалась от ответной улыбки. Потом разозлилась на себя за глупость и нахмурилась.

И вспомнила, что кузина ее точно не видит, а в каюте больше никого нет и…

Изображение чуть сдвинулось.

– Знаешь, я изначально была против этой затеи, но обстоятельства вынудили… – кузина смотрела куда-то в сторону. – Мои расходы давно превысили то ничтожное содержание, которое старуха мне выделила, а ты сохранила.

– И вовсе оно не ничтожное, – проворчала Лотта. – Между прочим, многие люди и тысячной доли не получают, но чувствуют себя неплохо.

– Я молодая женщина, у меня есть свои потребности. И если бы ты знала, до чего унизительно всякий раз оправдываться… – кузина дернула плечиком, на котором переливалась свежая картина из живых ашшерских камней. – В конце концов, это несправедливо! Состояние исчисляется миллиардами, но эти миллиарды где-то там, а нам достаются жалкие крохи…

– Эти миллиарды работают, – Лотта прикусила губу.

– И мама права… этот закон старшего наследника давно устарел. Мы тоже имеем право на состояние, на честную в нем долю.

– И поэтому вы решили меня убить?

– А ты… вспомни, ты не раз и не два говорила, что хотела бы уехать. Сбежать. Я просто предоставила тебе возможность. Я знаю, что у тебя есть собственные счета, и денег на них хватит. Тебе точно хватит. Никогда не понимала этого твоего стремления к экономии… смешно говорить.

– Кому как.

– …Главное, мы все получим что хотим. Ты – свободу. Мы – деньги. Просто постарайся не мешать. Не зли их. Их больше. И даже если ты вдруг вернешься, мы все заявим, что ты – это не ты, а клеймо – подделка. Их давно научились ставить, и ты должна понимать, что у другой тебя оно тоже имеется. Так что доказать что-то у тебя вряд ли получится.

– Посмотрим, – Лотта тряхнула головой.

И письмо переслала управляющему, как и прочие, благо верификационные коды имелись. Права была бабушка, когда говорила, что не следует ставить в известность родню о такой вот мелочи, как индивидуальная кодировка системы вкупе с оставляемым ею следом.

Лотта потарабанила пальцами, пытаясь сосредоточиться на работе, но в голову лезло другое. Кузина… знала ли она, что Лотту убьют? Точнее, что должны убить? Или ее просто использовали? Хотелось бы верить, что использовали, но здравый смысл…

Кто выбрал именно этот корабль?

Кто помогал собирать багаж?

Кто сунул в него ядовитые конфеты, да и все остальное…

Служба безопасности, конечно, разберется, особенно если стороннюю нанять, поскольку к собственной тоже вопросы есть. Но… разбирательство не будет приятным. Ни для кого. И скандала избежать не получится. Скандал наверняка разразился или вот-вот… социальные сети подтвердили догадку.

Разразился.

Блокирование карт. Недвижимость… слухи, что положение клана не так уж прочно, как это пытаются показать. Уверения в техническом сбое.

Ошибке.

Недоверие.

Рейтинги, которые падают. И попытка сместить управляющего, которая закончилась в суде, точнее, началась, ибо подобные суды имели место тянуться годами. Совет акционеров выступил против.

Родственники попытались надавить.

Акции просели, но не так сильно, как могли бы. Хотя… Лотта надеялась, что достопочтенный мистер Бьянцонни не упустил возможности вернуть часть ушедших активов.

Дядюшка выступил в прессе с заявлением… ага, обвинил происки директоров, которые, пользуясь непростым для семьи положением, решили развалить корпорацию…

Состояние пациентки критическое.

Лотта хмыкнула и сунула пятерню в волосы, которые чем дальше, тем более рыжими и кучерявыми становились. Сейчас они вовсе поднимались над головой облаком морковного цвета.

Дирекция выступила с ответным заявлением, выразив ноту недоверия.

В общем, все шло своим чередом, что хорошо, поскольку глава парламента, кажется, все же решил в семейные дрязги не лезть. И правильно, опытный человек, знает, что в подобных делах все не так просто, как оно кажется.

И Лотта, вздохнув, занялась-таки делами.

Знай кузина наперед, что так оно повернется, сама бы Лотту подушкой удушила. Или не выпустила бы за пределы Британии. К слову, интересно, почему она все-таки выпустила? Хотя… родственники у Лотты шумные.

И бестолковые.

Они вон элементарный рейдерский захват провести не сумели при идеальных исходных, а тут убийство… побоялись.

И не зря.

Зашифрованный канал связи получился узким, но вполне стабильным. И на звонок Лотты ответили сразу, и облегчение, которое она увидела на лице Бьянцонни, обрадовало.

Значит, беспокоится.

Пусть не столько за нее, Лотту, сколько за место и собственные активы, но все одно приятно.

– Боги мира, – мистер Бьянцонни слегка наклонился. – Как я рад видеть вас снова!

– И я рада, – Лотта сказала почти правду.

– Чудесно выглядите. Загорели, похорошели… не к тому, что раньше вы выглядели плохо, но сейчас куда как лучше.

– Спасибо. А вам, я вижу, нелегко приходится, – вежливость никогда не была сильной стороной Лотты. Нет, при необходимости она могла часами говорить про погоду, политику и урожайность нового сорта модифицированной пшеницы, но удовольствия от этого не испытывала.

– Ничего страшного, – выглядел Бьянцонни несколько утомленным. – Просто ваши родственники весьма настойчивы в своем желании добраться до основного капитала.

– Но у них не вышло?

– Есть судебное постановление. Основные счета корпорации заблокированы в связи с… нынешней ситуацией, – левый ус мистера Бьянцонни поднялся выше правого.

– Но?

– Мы предвидели возможность подобного развития ситуации.

Усы выровнялись.

– И в настоящее время пользуемся резервной системой на Филеше.

Лотта улыбнулась. А мистер Бьянцонни пожаловался:

– Еще меня пытались подкупить.

– И много предлагали?

– Полтора миллиона.

– Всего?

Он развел руками, сетуя на недальновидность того, в чью чудесную голову пришла эта, по сути своей довольно-таки здравая мысль.

Только с суммой ошиблись.

Раз этак в тридцать… или в пятьдесят?

– Думаю, больше у них нет. Ваша кузина заложила драгоценности. Конечно, сделано это было через доверенного человека…

Но разве можно надеяться на сохранение приватности, когда речь идет о черных иррашских алмазах, тех, что подарены были бабушкой на первую свадьбу Элизы. На вторую она отправила серебряные ложечки, сказав, что с характером кузины и с ее манерой выходить замуж за каждого идиота, и разориться недолго.

– Дядюшка попытался продать дом, но пока безуспешно. Никто не хочет связываться с недвижимостью, право собственности на которую можно оспорить.

И верно.

– А вот кузен вашего отца добился личной встречи.

– И что ему было нужно?

– Заявить о невмешательстве. И просить о полном выделении доли после вашего возвращения. Его предприятие вполне успешно, и я бы настоятельно рекомендовал присмотреться. Акции будут расти, а вливания в бизнес многоуважаемому Дугласу понадобятся. Думаю, вы сумеете договориться.

– А…

– Вчера он прилюдно заявил о… сомнениях относительно той девушки. И взял на себя труд пригласить известного специалиста по генетическим аномалиям. Не гражданина Британии. А когда ваша тетушка стала возражать, пригрозил подать жалобу в парламент. Вы же знаете, право у него есть.

Как и у любого, кто носит имя Эрхард.

И жалоба эта – пустой звук. Или… если новости просочатся в прессу, которая просто-таки живет от скандала к скандалу, а нынешний – неровня стандартным выходкам золотой молодежи, к ним-то более-менее привыкли, тетушку могут обвинить в убийстве. И ей придется затевать расследование, которое… любое расследование может пойти вовсе не так, как хотелось бы следователю.

– Вам нужно лишь вернуться, – усы мистера Бьянцонни поникли, и сам он сделался печален. – Я взял на себя смелость заключить контракт с «Супергремом»…

Лотта кивнула.

Контракт – это хорошо…

– У них наивысший рейтинг, да и… ваша бабушка всегда к ним обращалась, когда требовалось решить некоторые… щекотливые вопросы.

– Насколько щекотливые? – подобралась Лотта.

Нет, она в принципе была далека от мысли, что состояние Эрхардов добыто исключительно честным образом. И саму ее, говоря по правде, можно было бы подвести под десяток обвинений, включая уход от налогов, незаконную торговлю и так, по мелочи, но… насилие как таковое…

– Нет, нет… сугубо охрана торговых караванов. Особо ценных сотрудников. И прочее… весьма достойная компания.

– Не перекупят?

– Они славятся своей надежностью. Помнится, пару лет назад случился прецедент, который мог заставить некоторых клиентов усомниться в репутации компании. Было проведено внутреннее расследование… вы слышали про Шарирский конфликт?

Лотта кивнула.

Кто ж не слышал про глобальный заговор торговцев тканями, захватившими власть на благословенном Шарире…

– А все началось с убийства муниципального судьи, для охраны которого и наняли «Супергрем». Их люди просто задержались в аэропорту. Не по своей вине. Все было подстроено, и дорого, весьма дорого обошлось подстроившим…

– Надеюсь, больше они не задерживаются?

– Эскадра из дюжины истребителей…

– У них и истребители есть?

– Исключительно гражданского образца, – поспешил заверить мистер Бьянцонни.

– А от военного они чем отличаются?

– Несколько более высоким качеством исполнения, эксклюзивным программным обеспечением, да и вооружены получше. У нас давнее сотрудничество, мы им двигатели поставляем.

Чудесно.

Ну да, конечно, как Лотта могла забыть? Она сама подписывала продление контракта…

– Они тоже весьма заинтересованы в том, чтобы корпорация не развалилась, а потому будут ждать вас возле Зафара…

До которого всего-то пара дней пути.

– На Аррею, к сожалению, не успевают. Так что вы уж постарайтесь…

– Я стараюсь.

Лотта развернула маршрут, проложенный навигатором, надеясь, что на сей раз тот все-таки исполнит обязанности именно так, как должно.

Переход займет двадцать девять часов.

Далее сутки на пересадочной станции, выход на которую закрыт. В ином случае лайнер не стал бы задерживаться, но произошедшее, кажется, слегка встряхнуло экипаж. И хорошо. Спешка спешкой, но Лотте совершенно не хотелось оказаться на краю Вселенной только потому, что кто-то решил, будто повторная калибровка двигателей после пробного прыжка – лишь потеря времени.

– И хорошо, – мистер Бьянцонни прижал ладони к груди. – Мы вас ждем… мы очень вас ждем.

В этом Лотта не сомневалась.

А потому так же серьезно ответила:

– Я вернусь. А если нет…

К счастью, разубеждать ее не стали, понимая, что жизнь сложна и полна неожиданностей.

– То вы знаете, как поступить.

– Все будет согласно вашей воле…

И родственников она не обрадует. Впрочем, Лотта подозревала, что, если дело дойдет до завещания, она и сама будет не рада.

Все-таки жить хотелось.

И теперь у нее даже цель появилась, не сказать чтобы глобальная, но… должна же от этой поездки польза быть.

Глава 31

Данияр смотрел, как за бортовыми экранами гаснут звезды. Нынешнее зрелище было напрочь лишено изящества, да и виделось в нем нечто тревожное. Или это нервы?

Определенно.

Лайнер медленно разворачивался. Время от времени по огромному телу его пробегала дрожь, напоминавшая людям, что собрались на палубе, сколь хрупко на самом деле это вот творение рук человеческих. И верно, когда-то давно, на заре времен, мореплаватели испытывали сходные чувства…

– Ты хмуришься, – тихо сказала Некко, а прочие одару отступили, чтобы не мешать беседе. Только во взгляде Эрры примерещился лукавый блеск.

– Это просто… не знаю, неспокойно, – Данияр никому не сказал бы это, кроме нее, которая не станет говорить, что дурным предчувствиям верят лишь древние старухи, или вот старики, или вовсе люди глупые, не знающие, что верить следует лишь разуму.

– Беспокойно, – согласилась Некко, чуть склонив голову.

Сегодня она выбрала белые одежды. И белизна их подчеркивала медный оттенок кожи. В светлых волосах поблескивали камни.

– Почему?

– Не знаю. Может, потому, что тебя пытались убить?

– Нам вовсе не обязательно ждать, – Эрра шагнула ближе и отмахнулась от недовольства подруги. – И слушать того человека. Скажи, и она умрет.

– Тебе все лишь бы убивать…

– Можно подумать, ты у нас милосердная…

Не милосердная. Вспомнился и суд, и дознание, и казнь, на которой Некко сама вызвалась присутствовать, и Данияр не отказал.

А после узнал, что и в процессе дознания она участвовала, пусть никто-то от верного приятеля Миршара до последней ищейки и не готов был признать, что она спускалась в подвалы.

Не только спускалась.

– Дело не только в милосердии, – Некко одарила Эрру рассеянным взглядом. – Ты не думала, что мы все можем ошибаться? Делать выводы на основе одного лишь разговора?

– Ну…

– Наблюдать, – жестко сказала Некко. – И не подпускать близко никого…

Данияр согласился.

– А эту вашу… Алину? – проворчала Заххара, которая смотрела на звезды и думала… как понять, о чем думает женщина? Красивая женщина, которая – еще недавно Данияр готов был бы поклясться в том – должна бы быть счастлива, ведь у нее есть все, чего женщина может лишь пожелать.

Но счастливой Заххара не выглядела.

– И ее тоже, – сказала Некко. – Она хотела поездку? Она ее получила. И если я что-то понимаю в людях подобного толка, ей дико неудобно. И потому она сама будет всячески избегать встреч. Нам нужно лишь немного помочь ей в этом.

Шеф слушал рассеянно, будто вовсе не интересно ему было, что Кахрай говорит. И Кахрай не мог отделаться от ощущения, что, что бы он ни сказал, слова ничего не изменят. Решение принято, а он, как и его подопечный, перестали вдруг быть важны.

Нехорошее предчувствие крепло с каждым мгновением.

По спине побежал холодок, и появилось знакомое ощущение тени цифрового прицела.

– Чудесно. – Шеф сцепил руки и чуть подался вперед. – Я очень доволен. Продолжай.

– Что продолжать?

– Все, – шеф махнул рукой. – Планы изменились… идите по маршруту.

– А…

– Оказалось, что все не так и плохо. Нам удалось договориться с Раххом о совместном проекте, поэтому просто отдыхайте.

– И…

– Они отзовут заказ.

Почему-то Кахрай не поверил.

– Премию я перевел. Остаток суммы получишь по завершении дела.

– Спасибо.

К ощущению добавилось весьма четкое понимание, что их сдали. Просто взяли и… правда, если с Кахраем все понятно, то ведь подопечный его – дело другое. Таких, как Кахрай, много, списанных по ранению или вышедших по окончании контракта, молодых, голодных, готовых служить верой и правдой за довольно скромные по меркам корпораций суммы.

Но Тойтек Винарри – не какой-то там силовик.

Это ведь имя.

И голова.

Гениальная, как Кахраю говорили, а гениями не разбрасываются.

– Ш-что? – поинтересовался гений весьма раздраженным тоном.

– От нас отказались, – Кахрай свернул экран и, подумав, вовсе деактивировал консоль. Запустил собственную, собранную старым приятелем, пусть не слишком привлекательную, но вполне рабочую. С корабельной системой она состыковалась вмиг, чтобы запустить парочку дублирующих программ, использование которых было совершенно незаконно.

Но…

Сидеть и ждать – совсем не вариант. Кахрая не покидало ощущение, что время стремительно уходит.

– Да?

– Не понимаю, правда, почему.

Сегодня клиент выглядел куда лучше, чем накануне. Он держал голову прямо, да и сидел почти ровно, слегка разве что перекосившись на левый бок. Пошевелив губами, Тойтек поинтересовался:

– Как?

– Да я сам бы хотел понять как, – Кахрай исчез в гардеробной, чтобы вернуться с неприметным кофром, содержимого которого хватило бы на лет пятнадцать ссылки. При лояльном судье и с учетом всего героического прошлого и почти безупречной репутации.

– Но… просто поверь, – он передернул плечами. – Сказал, что договорился с Раххом. Совместный проект. И спешить больше некуда. Значит?

– Лиц-с… – Тойтек споткнулся на слове, но выдавил: – Зия.

– Лицензия?

Замок кофра сработал на кровь. Укол диагностической иглы был едва ощутим, но все же заставил поморщиться. Может, следовало бы поставить попроще, но…

Гражданские не имеют права владеть оружием из особого списка. Если, конечно, у них нет лицензии. Лицензии у Кахрая не было, поскольку выдавали ее весьма неохотно.

А оружие имелось.

Он погладил ребристые рукояти плазменных пушек.

Это, пожалуй, чересчур, а вот нейронные глушители будут на своем месте. Для биологических объектов опасны, а корабль не тронут.

– Экскль… зивная, – выдавил новое слово Тойтек. – С правом. Репликации.

А вот это слово он произнес без малейшей запинки.

– Рыжую. Спроси. Слухи, – он все же чуть сильнее перекосился на правую сторону, чтобы усилием воли вернуть прежнюю позу. И кресло загудело.

– Спрошу, – согласился Кахрай, убирая нейтрализаторы в рукава, чтобы вытащить из кофра парализующие браслеты, из тех, после которых паралич наступает глубокий и долгий.

Монослойные маски-стабилизаторы… конечно, сомнительно, что Химера рискнет вмешиваться в рециркуляционные системы корабля, но пусть будут. Одну Кахрай закрепил над челюстью клиента и пояснил:

– На всякий случай.

А тот не стал возражать.

– Слухи? – Лотта слегка нахмурилась.

Она выглядела уставшей и обеспокоенной одновременно, отчего появилось престранное желание обнять ее и спрятать.

Куда?

Кахрай понятия не имел. Главное, чтобы там, в этом месте, было спокойно и безопасно. И, повинуясь порыву, он коснулся бледного виска, чтобы оставить на нем пятно маски.

– Зачем? – Лотта коснулась его.

И их пальцы ненадолго встретились.

– Не знаю пока, но что-то подсказывает, что все… не совсем так идет, как я думаю, – Кахрай все же руку убрал, хотя и слишком медленно.

Ее кожа была мягкой.

А волосы сияли.

И хотелось смотреть на них, трогать, перебирать хрупкие эти прядки.

– Ясно, – сказала она, хотя было очевидно, что ничего не ясно. – Вы посидите, я пока спрошу у одного человека… когда мы там на струну ложимся?

Кахрай развернул экран:

– Через два часа должны.

Программы работали.

Они добрались до искина и теперь старательно дублировали каждую команду, не забывая и о системе безопасности, первичный анализ которой выявил добрую дюжину дыр.

– Хорошо. Успею. Вы… посидите пока.

Тойтек мрачно кивнул.

Он и так сидел злой, нахохлившийся и явно думающий о чем-то важном и судьбоносном, ибо гениям об остальном думать не с руки. А Кахрай вот думал, что он опаздывает.

Куда?

И как?

И… системы работали.

Показатели рециркуляции что газов, что жидкостей оставались стабильными. Признаков вмешательства он не обнаружил, но… Отчеты ремонтной службы.

Показатели совместимости.

Перепроверка работы двигателей на холостом ходу. И калибровка, произведенная на Аррее. Ввод на орбиту.

Младшие системы.

Все было нормально. Слишком уж нормально, и эта нормальность заставляла Кахрая нервничать куда сильнее. Ощущение прицела не просто не исчезло, оно стало явным, определенным даже.

Он потер шею. А Тойтек сочувственно произнес:

– Плохо?

– Нехорошо, – Кахрай пролистал стопку последних отчетов, пытаясь найти хоть что-то подозрительное.

Пусто.

И может, ошибается? Может, и в самом деле все… успокоилось? Само собой, без его, Кахрая, участия? Бывает же такое.

Договорились.

Там, где большие деньги, любят договариваться. И контракт вполне могли бы отозвать. Тойтек нужен. Не Кахраю, а «Фармтеку», и значит… просто нервы.

– Они объявили о слиянии, – Лотта вошла в комнату и упала в кресло. Вытянув ноги, она уставилась на них с величайшей задумчивостью.

– Кто?

Кахрай тоже смотрел на эти ноги.

Искоса.

Надеясь, что интерес его не слишком заметен, но все же…

– «Фармтек» и «Рахх-Уни». Это ведущая компания Рахха. Создание совместного предприятия по производству принципиально новой вакцины. Ее уже анонсировали.

Тойтек запыхтел и даже попытался подняться.

– «Рахх-Уни» оформил патент, но, как понимаю, собственных мощностей у него недостаточно, вот и привлекли…

– Тварь, – прозвучало четко и жестко. – Это… м-моя… в-вакцина. Он-на… н-не… р-рабтает.

– Работает, – возразила Лотта. – Мой человек получил возможность ознакомиться с отчетами. Причем как «Фармтека», так и «Уни». Сейчас вакцина проходит апробацию, пока на животных, но мой человек уверил, что эксперимент близок к завершению.

– Т-тварь…

Кахрай испугался, что клиента удар хватит. Но тот справился, упрямо тряхнул головой.

– Они… с-сгов-рились… с-сначала.

– Возможно, – согласилась Лотта, закинув ногу за ногу. – Первичные испытания требуют времени, и значит, начаты были еще до… происшествия с вами.

Она отвела взгляд, будто бы именно ей было неловко за все, что случилось с Тойтеком.

– Патент уже оформлен. И к запуску, насколько понимаю, все готово, – она пошевелила тонкими пальцами. – Мой человек сказал, что к нему обратились с предложением выкупить часть этой новой компании. Я запретила.

– Почему?

Неловкое пожатие плечами, и цветная блузка почти сползла, обнажив острое плечико.

– Не знаю. Просто… предчувствие, что ничего хорошего не получится, – бледный палец потер переносицу. – Знаете, бабушка говорила, что наша семья, она не просто так вошла в число первых на Новой Британии, что прапрапрадед мой был купцом. И он всегда знал, во что стоит вкладываться, а во что нет, и что дар этот перешел его сыну, а потом… мы пережили и Хаасскую депрессию, и дефолт времен Наура без особых потерь. Мы избежали участия в Большой золотой афере. И теперь что-то подсказывает, что это вложение будет очень неудачным. Куда более неудачным, чем покупка «золотых» акций.

Тойтека душила ярость.

Потому что…

Получается… что получается? Да полное… он выругался мысленно. И снова. И еще раз, но легче не становилось. Хуже всего, что Тойтек чувствовал себя не беспомощным – к беспомощности он как раз успел привыкнуть, он чувствовал себя дураком.

Он!

Идиотом, которого обвели вокруг пальца… и кто? Ладно Элиза, она дрянь, но ее хотя бы понять можно. Но Мэйсон… ему Тойтек верил.

Старый приятель.

Друг.

И единомышленник, как представлялось.

– Мы… – он вдруг понял, что если не заговорит, то его просто-напросто разорвет от злости, и возможно, отнюдь не фигурально. Голова налилась тяжестью, сердце неприятно задергалось, а искин кресла издал протяжный жалобный писк. – Мы… учились. Вместе.

На шее забилась, застучала артерия. И Тойтек испугался, что она не выдержит напора крови. Он понимал, насколько беспочвен и даже нелеп этот его страх, но справиться с ним никак не мог.

Долго.

Целых несколько секунд. Но страх отступил.

– Он. Старше. Я… мать не хотела… поступать… я… поэт… ром-тично…

А в биологии ничего романтичного нет.

– Из дома… сбжал. Пступил… тесты… лучший результат, – с каждым словом говорить становилось легче, пусть и речь сбивала дыхание, но Тойтек справлялся. – Тлько… с окраины. Парень. Нкто не знает… он помог. Мне. Уже тогда…

Он был весьма талантлив, приятель Мэйсон, пусть таланты его и лежали в областях иных, не связанных ни с биологией, ни с вирусологией. Однако он, наследник древнего славного рода, баловень судьбы, умудрялся становиться своим для самых разных людей.

– Понимаешь, – сказал он как-то, в очередной раз ссужая Тойтека немалой для него, но пустяковой для истинного Мэйсона суммой, – дело в том, что я должен разбираться в семейном деле. И потому все это… ну, для понимания, и не более того. Как я могу оценить перспективность разработки, если не въезжаю, о чем мне говорят? А так… на большее не претендую, голова не потянет…

Он говорил об этом легко, будто бы факт собственного несовершенства вовсе не задевал его самолюбия.

– Псле… предложил работу. Лабораторию, – это не было исповедью, скорее Тойтек впервые за долгое время позволил чувствам взять верх. И теперь он понятия не имел, как справиться с ними. – Проект.

Кто бы еще позволил вчерашнему выпускнику, пусть и лучшему за последние годы, если верить профессуре, возглавить собственный проект?

Кто бы рискнул доверить ему и лабораторию, и людей.

Деньги.

А Мэйсон просто сказал:

– Ты сможешь. Давай, покажи им всем, чего стоишь…

И Тойтек показал.

Полтора года от идеи до патента – это ничтожно мало.

И еще год – для подтверждения докторской степени. И еще один, чтобы получить вторую… не то чтобы Тойтеку они так уж нужны были. Хотя… были, тешили самолюбие, и, глядя на бумаги – отдадут ли их матушке или оставят в галерее, рядом с портретом в изящной черной рамке, ведь «Фармтек» помнит заслуженных своих специалистов? – Тойтек вновь и вновь доказывал себе, что вовсе он не бесталанен, как утверждала матушка.

У него получилось вернуть контроль над дыханием.

И почти – над телом.

– Семнадцать патентов за двадцать лет, – рыжая смотрела с сочувствием, но сей факт почему-то не оскорблял. – Насколько я знаю. И эти патенты, даже самые первые, продолжают приносить немалые деньги.

Она кивнула самой себе:

– Вам ведь идет процент?

– Да.

– А право передачи кому принадлежит? И оформляли ли возможность пролонгации? А перепродажи? Возможность изготовления по лицензии предусмотрена?

– Н-не знаю, – вынужден был признать Тойтек.

– Плохо, – с упреком произнесла она. – Однако вам принадлежат не только патенты, верно? Но и доля в фирме?

– Д-да.

– Сколько?

– Треть, – Тойтек осторожно повернул голову влево, растягивая мышцы, которые казались теперь хрупкими, что хрусталь.

Он не собирался лезть в бизнес. Просто… разработки требовали денег, вот он и согласился обменять гонорары на акции. Или как-то так? Главное, что лично ему деньги были не особо и нужны. В отличие от работы.

– Это много… кому доля отойдет в случае вашей смерти?

– М-маме.

– А она… насколько хорошо разбирается в финансовых вопросах?

– Н-не х-хрошо. Свсем, – голова повернулась и вправо, но вдруг застряла, мышцы ненадолго окаменели, судорогой схваченные, но отпустило раньше, чем Тойтек успел испугаться.

– То есть если ей предложат эту долю продать, скажем… миллиона за два или три, она согласится? – рыжие бровки сошлись над переносицей.

– Да.

Еще как согласится.

И будет счастлива. Матушке вечно не хватало денег, что странно, ведь творчество ее пользовалось успехом. Но вот…

– А сколько она стоит на самом деле? – осторожно поинтересовался Кахрай.

Он встал за спиной Тойтека и осторожно вернул голову на место.

– Раз в двадцать больше… но тут аудит нужен. Аудит всегда нужен, – она поднялась и прошлась по каюте. Замерла, упершись пальцем в подбородок. – Скажите, а вы не хотите оформить доверенность? У меня есть надежный человек. И если вдруг с нами что-то случится, он просто не позволит обокрасть вашу матушку.

Лотта бросила взгляд на часы.

– Говорить вы способны. Мы выступим свидетелями. Пригласим кого-то из команды… врача обязательно, нужно будет оформить подтверждение, что вы находитесь в здравом уме.

Тойтек закрыл глаза.

Значит, деньги?

Вот так взять и ради денег… но разве он, Тойтек, мало приносил корпорации? И разве не принес бы еще больше, если бы ему позволили работать? Он ведь большего не просил. Ему были неинтересны эти дрязги в верхах… он и акциями-то не распоряжался, отдав голоса Мэйсону.

Выходит, что зря.

Лотта остановилась и хлопнула в ладоши.

– Действуем, – сказала она. – И еще… я думаю, в свидетели стоит пригласить человека независимого, обладающего большим весом, которого сложно будет упрекнуть в предвзятости или корысти.

И она точно знала, где взять этого самого человека.

Глава 32

Процедура и вправду не заняла много времени, пусть ничтожный человечишка, занимавший пост корабельного врача, и пытался отговориться недостаточной квалификацией, не позволяющей ему вынести вердикт об умственном состоянии пациента. Но снятый с руки золотой браслет вопрос решил, хотя человечишка и пытался отказаться, но делал он это как-то неубедительно, что ли.

Хмыкнула Эрра.

Заххара покачала головой, явно удивляясь этакой продажности, и лишь Некко осталась спокойной. Легким взмахом руки она поставила свою подпись под документом, сразу под подписью Данияра, и в этом ему почудился добрый знак.

Он улыбнулся.

Пусть женщина сомневается, женщины всегда полны сомнений, такова их натура, но он, Сотрясатель Вселенной, Повергатель Врагов и далее, далее по списку, точно знает, чего хочет.

Осталось малое – добиться.

И добьется, не будь он потомком Азура Великолепного и Аспара Кровавого.

– Скорее всего, документ оспорят, – Лотта встряхнула тончайший лист пластика и посмотрела сквозь него, будто так пыталась разглядеть скрытые знаки. – Квалификация у врача действительно слабовата…

– Тогда зачем все?

Эрра устроилась на полу, скрестив ноги.

– Им придется идти в суд. Их адвокат. Наши адвокаты… такие дела тянутся годами и весьма дурно сказываются как на репутации компании, так и на финансах. Так что, если у вашего приятеля есть голова, он предпочтет договариваться миром. И конечно, цену предложит ниже рыночной, но не совсем уж бросовую…

Человек в кресле, уже, к слову, не похожий на мумию себя, что-то проворчал. И рукой дернул. А потом как-то неловко, рывком, подтянул эту руку к себе и произнес:

– Их вакцина не работает.

– Что за вакцина? – осведомилась Некко, опускаясь на диван рядом с Данияром. И тепло ее тела успокаивало.

– От чумы. Извините… я копию скину, пока связь есть.

Лотта исчезла. Отсутствовала она недолго, а вернулась без листа, и руки спрятала за спину.

– Я его и в Системе зарегистрировала, так что будет сложно давить на физическое отсутствие документа, – она потерла переносицу. – Оригинал передам на отправку, но это уже неважно… Так что там с вакциной?

Наверное, можно было бы откланяться, раз нужда в присутствии отпала, но Данияр воспользовался ситуацией и остался. Во-первых, ему тоже было донельзя любопытно, что там с вакциной, а заодно уж хотелось узнать, с какой именно вакциной и кто еще виноват. А во-вторых, собственные каюты, пусть и донельзя просторные, навевали тоску что однообразием, что до паскудности печальными мыслями.

…Миршар не вышел на связь.

– Ч-шума, – прошипел человек, выпрямляясь с явным усилием. Заххара качнулась было, желая помочь, – изредка просыпалось в ней этакое несвойственное жителям пустынного края милосердие. Но от него отказались неловким взмахом руки.

И Заххара отступила.

Подчинилась.

А во взгляде ее появилось нечто похожее на уважение.

– Чума, – повторил знаменитый, как Данияру доложили, ученый. – Сайдльская.

– Сайадельская, – повторила Заххара, раскатывая слово на языке. – Названная в честь первооткрывателя… и мира, которого не стало.

Данияр прикрыл глаза, спрашивая у себя, когда же, а главное, отчего не жилось ему в родных песках, где хватало всего, кроме, пожалуй, чумы.

Ученый приподнял руку, шевельнул пальцами, и в этом знаке почудилось разрешение говорить.

– Как после удалось установить, болезнь привез георазведчик, – теперь голос Заххары звучал низко. А Данияр вдруг вспомнил, что точно так же, мягко, почти шепотом, ему рассказывала истории кормилица.

О пустыне.

О ветрах.

О мире древнем, который остался где-то там, за краем звезд, несомненно живой и застрявший в прошлом. Там, в том мире, не была места звездным путям, да и сами звезды представлялись людям чем-то несоизмеримо далеким.

Там была лишь пустыня.

И ветра.

Караваны. Караванщики. Коварные красавицы и храбрые воины, способные преодолеть все и сразиться с колдуном, и победить конечно, ведь иначе быть не может.

– Семнадцать, – четко сказал ученый. – Сорок три.

– Двести пятьдесят семь. Бортовой номер остался в истории, как и экипаж. В общем-то никто не ждал беды. Их протестировали на антитела к стандартным инфекциям и выпустили в город. В тот же вечер навигатор обратился в портовый медпункт, жалуясь на головную боль.

Голова моментально заболела.

И Данияр сунул пальцы под ставший вдруг тесным воротничок. Показалось, что стало жарко, правда, тотчас жар сменился легким ознобом, который и вовсе прекратился.

Нервы?

Нервы.

И есть с чего.

Связь работала, но… Миршар молчал. Если бы только он… братья… младший хотя бы послание оставил, что уходит в новый рейд, на разведку, а там дальсвязь нестабильна. Но остальные куда подевались?

И советники.

И ощущение, будто бы он сам, Данияр, вдруг прекратил существовать, оказавшись вне мира. Он набирал номер за номером, пока Некко просто не отобрала панель.

– Тебя блокировали, – сказала она просто, будто это что-то объясняло. А потом обняла. И добавила: – Мы вернемся.

Именно что мы. И тогда Данияр поверил, что действительно вернется.

И всех казнит.

Нет, сперва вернет власть, затем учинит суд, ну а там… кто ему говорил, что туристам не хватает местной специфики? Будет им специфика, в полном, так сказать, объеме.

– Чуть позже добавился кашель. Тогда сочли, что проблема в откровенно дрянной системе фильтрации и в локальном заражении. Его госпитализировали, поскольку резко поднялась температура, но состояние не вызывало опасений. Однако спустя сутки все изменилось… – Заххара сделала паузу, которой и воспользовался ученый.

– Пятна.

– Да. Первые пятна появились спустя тридцать шесть часов от начала заболевания. Темно-красные, похожие на ожоги, они разрастались. Затем в центре возникали пузыри, в которых скапливался гной. К этому времени человек еще осознавал себя и испытывал сильнейший зуд.

– Препраты не пмгали.

– Вскоре в больнице оказались все четверо членов экипажа. Портовый рабочий, что занимался чисткой внешних дюз. Старая приятельница капитана. Бармен… число зараженных росло. Хуже всего, что пациенты не реагировали на терапию. Чума оказалась устойчива ко всем известным противовирусным препаратам, как и к антибиотикам. Ее пытались остановить, но…

– Блок, – ученый потер лоб и с удивлением уставился на собственную руку.

– Да, мир блокировали, когда стало очевидно, что человечество встретилось с неизвестного рода болезнью.

– И люди отправили запросы ко всем иным, с кем был хоть какой-то контакт, – рыженькая Лотта обхватила себя за плечи. – Я знаю. У нас остались архивы. Корпорация много вкладывала в развитие, а Сайадель казался перспективным миром. И… мой прадед погиб там, как и трое его сыновей. Тогда-то бабушка и стала во главе корпорации. Ей было девятнадцать. Она пыталась помочь. Мы использовали все связи, все возможности, но… нам ответили ашверрцы, химары и валиарцы. И все три ответа были одинаковы. Мир предлагалось… зачистить.

О таком Данияр не слышал.

И кажется, не только он.

– Быть того не может, – не слишком уверенно произнес Кахрай. – Я имел дело с иными… они в худшем случае безразличны.

И в этом своя правда. Вспомнились огромные, невозможных очертаний корабли саррахцев, чьи территории находились рядом, а потому время от времени они заглядывали на станцию, но и только.

Слишком иные.

Непостижимо далекие. Равнодушные.

– Они даже помощь предлагали… и весьма настойчиво, – она хлопнула себя по коленям. – Бабушка сказала, что правительство никогда не признается, что приняло эту помощь. Факт, что Сайадель был заблокирован. Полностью. Для всех. И… не только флотом Созвездия.

Тишина стала гулкой, тяжелой.

И в этой тишине было слышно, как стучит сердце Некко. Данияр украдкой взглянул на ее лицо, убеждаясь, что не изменилось оно в столь короткий срок. Все те же черты, все то же выражение, отрешенное, холодное даже. Но в уголках губ спряталась улыбка, чуть виноватая, будто именно она, эта женщина, винит себя за то, что случилось много лет назад…

– Достоверно известно, что было пять попыток прорыва, в том числе несколько массовых, – продолжила Лотта, прикрыв глаза. – И все пять закончились неудачей. Спустя несколько месяцев связь с миром прервалась. Было объявлено, что он закрыт на карантин… но…

Она встала.

И вышла.

А вернулась с крохотным лэптопом, который поставила на стол. Пальцы взлетели над полупрозрачной клавиатурой, задрожал, стабилизируясь, экран.

– Я всегда держу семейные архивы при себе, – сказала Лотта, будто извиняясь. – Бабушка научила. И вообще, она говорила, что никогда не знаешь, как сложатся обстоятельства…

Экран почернел и вспыхнул белым протуберанцем далекой звезды. Мгновение, и картинка сменилась. Звезда ушла вправо и отдалилась, а на переднем плане возникла планета.

Лотта видела этот ролик не раз и не два.

Она точно знала, что произойдет дальше.

Вот выдвинутся темные, похожие на причудливых древних китов корабли валиарцев, а следом за ними тонкой цепью хрустальных пузырей растянутся химары. Это по-своему красиво.

Очень красиво.

Тонкие нити, сплетающиеся в единую сеть, будто массивный крейсер ашверрцев, что почти нырнул в радиоактивную корону звезды, растворяясь в ней, вытягивал из протонного нутра силы, передавая прочим, а уж они…

Вихри силы.

И дрожь, ибо человеческая техника не выдерживает давления радиации. Далекий писк искина, предупреждающего, что уровень ее подошел к критической точке. Пара слов, произнесенных оператором, чье имя так и осталось неизвестно.

Наверное, и к лучшему.

Лотте было жаль этого человека, как и всех прочих.

– Что они делают? – тихо спросила Эрра, которая подалась вперед, пытаясь разглядеть все в мелочах.

– Проводят. Дезинфекцию, – ответил ей Тойтек. И пошевелил плечами. – Мир. Закрыт. Уничтожен. Полностью. На всех уровнях. Живого. Запрет. До сих пор.

Золотое облако окутало планету.

И оператор захлебнулся гневом, не способный ни сдержать его, ни выместить хоть на ком-то…

– Именно тогда они замолчали, – Лотта убрала ролик. – Это… закрытая информация. Бабушке она стоила… многого стоила. – Но стоила того.

– Они просто… уничтожили всех? – это было произнесено шепотом.

И Лотта кивнула:

– Согласно официальной версии живых там не осталось и… была проведена процедура зачистки. Силами флота Созвездия.

Флот тоже был.

Держался на окраине системы, где и оставался с полгода, прежде чем ему позволили приблизиться к одному малонаселенному миру. Там-то и были разобраны три дюжины кораблей, чтобы уйти на переплавку, а люди… мир стал менее малонаселенным.

– Она напугала всех, – сказала Заххара, тряхнув волосами. – Именно тогда и появились первичные протоколы, которые касались кораблей дальнего следования.

– Не помогло.

Тойтек ненадолго все же привстал, чему, кажется, сам до крайности удивился.

– Еще два. Случая. Не миры. Станции. Отдаленные. Миррах, который был потерян, но остались подробные протоколы эпидемии, и Эштара.

Пальцы его разжались. И было видно, что держаться ему тяжело, но он слишком упрям, слишком долго позволял себе быть слабым, чтобы просто отступить.

– Эш… тара… не так… давно.

– Станция дальней разведки, – заговорил Кахрай и подхватил своего подопечного под мышки, чтобы поднять. Он удерживал легко, без видимого усилия. А Тойтек пытался запомнить это, прежде обычное для него, но ныне невозможное положение тела. – И разведки. Военная. Заказы брали и для частников, по картографии. У меня там приятель… служил. Сказали, взрыв.

– Чума, – Тойтек попытался вытянуть ногу и сделать шаг. И нога приподнялась над полом, мелко, отвратительно дергаясь. И все, кто собрался в каюте Лотты – а людей оказалось как-то слишком вдруг много, – уставились на нее. – Потом… мне передали образцы. И протоколы. Описание. Несколько тел…

Кахрай поджал губы.

А Эрра покачала головой.

– Нельзя. Просто. Уничтожать. Не решает. Проблему не решает, – он говорил с каждым разом все лучше, пусть и делал эти слишком уж затянувшиеся паузы между словами.

Вдох.

И выдох.

– Случаев. Будет. Больше. Третий сектор. Источник. Во всех случаях. И с каждым разом… вероятность растет. Новый мир. Пострадать. Надо изучать. Особая лаборатория. Мэйсон предложил. Сказал. Совет. Созвездия. Особый. З-сказ. Я согласился. Я думал, что смогу. Справлюсь.

– И справился? – несколько раздраженно поинтересовался Данияр.

– Да, – спокойно ответил Тойтек и ногу все же уронил. Колени подкосились. – Я – да. А они ошибаются. Думают, что получили… все… данные. Эрика копировала. Поэтому и молчала служба безопасности. Поэтому и позволили… работала не только на Рахх… Мэйсон знал мои вкусы. И мои… слабости. Я идиот.

– Но все равно гений, – спокойно ответил Кахрай, возвращая то ли идиота, то ли гения в кресло.

– Нет, ты не понимаешь, – сидеть спокойно гений не желал. И Лотте стало его жаль. Все-таки обидно, когда люди, которым ты доверяешь, предают. – Они думают, что у них есть вакцина… но ее нет. Эффективность низкая…

Глава 33

Его слушали.

Внимательно.

И во взглядах не было ни насмешки, ни снисхождения, свойственного людям успешным, когда случается им беседовать с иными, отнюдь не успешными.

Молчали.

Смотрели. Три женщины, столь разные, но все же неуловимо схожие друг с другом. От них веяло то ли пустыней, то ли мускусом, то ли еще чем непонятным. Ахайорец, что сидел скрестив ноги, и поза эта казалась вполне естественной, в отличие от светлого его костюма. Брюки задрались, а плечи пиджака вздыбились, и ахайорец задумчиво почесывал голую щиколотку.

Рыжая поглядывала на Кахрая, будто искала поддержки.

Тот молчал. Но тоже смотрел. Ему рыжая нравится, и этот факт, пожалуй, больше не вызывал раздражения, как и отторжения.

Люди были разными.

Живыми.

Как и многие иные, о которых Тойтек, честно говоря, никогда-то не думал. Они, существующие где-то вовне, до сегодняшнего дня были абстракцией.

Фактором.

А теперь вот…

– Тридцать, – он облизал пересохшие губы. – Тридцать процентов. Возможно, тридцать три или четыре. Не выше.

– Это много, – возразила женщина, в черных волосах которой виднелись алые пряди. Ее узкое лицо было слишком неправильным, чтобы можно было назвать его красивым.

Да и брюнеток Тойтек не жаловал.

И вообще.

– Много, – склонил голову ахайорец. – Если все так, как ты сказал.

Верно.

И самому Тойтеку казалось, что много. Тридцать процентов – это хороший шанс выжить. Очень хороший… шанс, которого прежде не было.

– При очистке… сопутствующей терапии можно поднять. До пятидесяти. Или больше… мы тестировали на крысах, – он позволил себе откинуться в кресле. И взбитые мхи привычно поползли по рукам, но Тойтек стряхнул их.

Надо же.

Он почти вернул себе способность управлять телом. И следует заняться этими вот шершнями. Потом, когда Тойтек решит прочие проблемы.

– Но… есть возможность… больше… выше… чума – это не только и не столько вирус. Мы имеем дело с совершенно новым типом жизни. Или нежизни?

Мхи старательно наползали, а искин попискивал, не желая принять, что пациент все-таки стал слишком живым и подвижным, чтобы можно было с ним сладить.

– В пробах… мне привезли две дюжины. И тело.

– Это незаконно, – тихо сказала рыжая.

Кто бы говорил о законности.

Но да… а ведь Тойтек и не подумал о законе. Была проблема, задача, столь невероятная, что он на какое-то мгновение даже усомнился, что справится.

– Лабораторию поставили на Йорге. Ледяной мир. Малонаселенный. Точнее, из населения – пара лабораторий. Крио, которая находилась на полюсе, да наша. Мы все подписывали контракт. И мы все знали, что произойдет, если… – Тойтек сделал вдох и договорил: – Случится утечка.

И говорить становилось легче.

С каждым словом, с каждым произнесенным звуком, будто разжималось железное кольцо в груди. И он говорил, опасаясь, что, стоит замолчать, он больше не сумеет заговорить снова.

– Но… меры безопасности. Беспрецедентные. Это даже не первый класс, это нулевой, – левую половину лица дернуло. – И персонал минимизирован, насколько это возможно…

Эрика…

Она появилась весной, когда улеглись ледяные бури Йорга, а небо его окрасилось алым и розовым. Две недели весны.

И лето, которое отличалось от зимы лишь тем, что ветра дули с юга.

Тоска.

Неудачи, потому как понять суть явления не получалось. Тесты. Животные, которых подвозили регулярно. Нетерпение Мэйсона. Ему нужен был результат, но результата не было.

Эрика была.

Добрый день, мы с вами переписывались. И я подала заявку…

Мягкие короткие волосы.

Идеальные черты лица. Взгляд, в котором читалось восхищение. А ему чертовски не хватало восхищения или хотя бы понимания. А она умела быть рядом. И недовольства не заметила. И взяла вдруг на себя тысячу и одно дело. И как-то так оказалось, что работать стало много легче. Наверное, Тойтек и вправду неблагодарная скотина.

– В пробах я видел лишь обычные инфекции. Пневмококк, золотистый стафилококк, синегнойную палочку, десяток других… да все то, что можно высеять из любого мало-мальски взрослого человека. С первой пробой я решил, что дело в обычном загрязнении. Бывает. Мало кто умеет правильно обращаться с материалом…

Она приносила кофе.

И садилась напротив. Подпирала подбородок рукой. И смотрела… так смотрела, что отступали все заботы. И становилось вдруг неважным, что пятнадцатая линия крыс вымерла за сутки, тогда как в тринадцатой чума не проявилась, чтобы вдруг возникнуть, но спустя три недели.

Эрика умела слушать.

А Тойтек… оказывается, он давно и ни с кем не говорил, хотя бы о работе. Точнее, именно о работе, потому что обо всем другом говорить получалось. А работа… люди понимали ее важность, но вот красоту, ту удивительную точность, изысканность мира, что существовал везде, используя как среду обитания равно пластик, железо и живую плоть, не понимали.

– Вторая проба. Третья. Я был зол. Я сам взял, спустившись к телу… и получил тот же результат. Тот же, но… пациент погиб не от чумы. Пациент погиб, потому что его легкие сожрал пневмококк. Менингококк вызвал воспаление оболочек мозга. Желудок оказался почти уничтожен Helicobacter pylori… кожа слезала от золотистого стафилококка… И тогда я задумался, почему так? Что собой представляет чума?

Эрика умела утешать.

Она не говорила тех нелепых слов, что, мол, все обязательно получится, что надо лишь приложить больше усилий, взглянуть на проблему под другим углом и набраться терпения. Нет, она слушала и задавала вопросы.

Наивные порой, но…

Точные, донельзя точные. И Тойтек хватался за эти вопросы, как утопающий за соломинку, и находил идеи… новые идеи, которые, следует признать, принадлежали вовсе не ему. И понимание этого заставляло стискивать зубы до ноющей боли в челюстях, до…

Он дернул шеей.

И дрожащими пальцами провел по горлу. Нет, он еще не готов был простить ее, но понял. Он и сам бы… или нет? Он, скорее, просто ликвидировал бы проблему.

– Я… выделил… генетический материал и сравнил с таковым нормальных штаммов. Взял пробы у всех, кто был на станции, – Тойтек заставил себя отбросить мысли, для которых будет свое время. – И обнаружил интересный момент… несколько генетических последовательностей, выглядевших как случайная мутация. Вот только они повторялись во всех чумных пробах…

Ночи в лаборатории.

Тихое гудение приборов. Экраны, которые он не выключал даже ночью. Шелест шагов. Защитная форма. Пленка маски, искажающая черты лица. Строки на экранах.

Он смотрит на них.

И Эрика тоже. Руки ее лежат на плечах, и она так близка, что эта близость отвлекает.

– И для каждого вида мутации были свои. Как ключ… индивидуальный ключ…

Его все еще слушают.

Куда более внимательно, пожалуй, нежели коллеги на последней конференции, где Тойтека пригласили прочесть вступительное слово. И награду вручили. Тогда это казалось важным, почетным… награда осталась там, в ледяном мире. И Мэйсон не позволит ей пропасть.

Такие награды благотворно сказываются на репутации компании.

Какая же ерунда его волновала…

– И выходило, что мы имеем дело не с одной инфекцией, но с десятком их, с сотней, если не больше. Представьте, что в вашем организме существуют сонмы бактерий, одни полезны, другие нейтральны. Третьи условно нейтральны. В норме они просто существуют, но при определенных условиях могут вызывать болезни. И вот именно они и менялись.

В горле пересохло.

И Тойтек закашлялся, а когда ему подали стакан воды, взял его, а уже потом испугался, что не удержит. И сосредоточился лишь на том, чтобы не выронить этот треклятый стакан.

– Но… все равно… не удалось выделить… ни нуклеиновых кислот, ни нетипичных белковых цепочек, ничего, что можно было бы считать вирусом или вирусоподобной частицей. Складывалось ощущение, что я имею дело с фактором мутации, но с каким?

– С каким? – послушно повторила вопрос женщина с темными волосами. И алые пряди в них вдруг показались ручейками крови.

– Излучение? Нет. Невозможно… точнее, оно действует, особенно жесткое, но вызвать направленную мутацию весьма сложно… мне доставили новые образцы.

– Откуда?

– Не знаю. Доставили. Я не думал.

Тойтек понял вдруг, как глупо выглядит его отговорка. И открыл было рот, желая пояснить, что он ученый, что он решал задачу и вовсе не должен был отвлекаться на вещи, которые к этой задаче не относились. Он подал запрос.

Его удовлетворили. Точно так же, как удовлетворяли иные запросы.

Он не знал…

Незаконно.

Но до какой степени незаконно? Если доставили образцы, если… то их могли применить где-то еще. На ком-то еще…

Он замолчал.

И воду глотнул, теплую, едва заметно пахнущую мятой. Значит, рециркулированная, прошедшая через фильтры очистки и доочистки, а чтобы убрать характерный привкус затхлости, сдобренную ароматизатором. Но мята лучше, чем лимон. Лимонный ароматизатор почему-то раздражал сильнее.

Получилось сделать глоток.

И еще один.

И даже не упустить стакан, пусть и приходилось держать его обеими руками, но Тойтек смог. А значит… надо было шершней захватить. Дюжину. Или две… или… потом он вернется и посмотрит, что за яд они вырабатывают.

И может быть, хватит, чтобы получить еще один патент.

Не о том думает.

Тойтек допил воду. И стакан сумел поставить аккуратно, не опрокинув.

– Изменения те же… это как будто синтетическая врезка. На ранних стадиях развития генетической инженерии использовали похожий метод. Вырезали последовательность ДНК одного организма и вклеивали другому. Для доставки часто использовали вирулентный носитель, к примеру вирус натуральной оспы. Однако вирус имел собственный генетический материал, и я бы нашел его, если бы он был. Но не было!

Он вспомнил вдруг и собственное недоумение.

И раздражение.

И чувство беспомощности, когда раз за разом заходил в тупик…

– Случайность… – Тойтек опустил взгляд на руки, отметив, что и они изменились. Истончились запястья, кожа сделалась одновременно и прозрачной, и желтоватой, нехорошего, раздражающего цвета, который свидетельствовал о болезни. Сквозь нее темными жилами проступали сосуды. Мышцы начали усыхать.

И сам он, верно, донельзя жалок.

Плевать.

– Это было случайностью… удачное сочетание факторов… он похож на вирусы тем, что неактивен вне живого организма. Но вирусы имеют структуру, а это… оно больше напоминает набор элементов, которые при определенных обстоятельствах соединяются вместе в нечто с совершенно иными свойствами.

Сложно.

Тойтек, говоря по правде, и сам не до конца понимал, с чем столкнулся. Он был в достаточной мере умен, чтобы отдавать себе отчет – подобная уникальная структура будет изучаться годами, если не десятилетиями. И скорее всего, потом, через эти самые десятилетия, его собственные предположения, казавшиеся ему верными и гениальными, кто-то сочтет донельзя наивными.

Глупыми.

Но… дело ведь не в сути. У него была конкретная задача.

– Самое интересное, что этот… организм не имел нуклеиновых кислот, как и белковой структуры. Мы привыкли, что белки – основа жизни, а здесь, скорее, сложный комплекс из липидов, полисахаридов и минералов. Они встраиваются в мембраны микроорганизмов, думаю, что клеточные тоже… думаю, если бы смерть не наступала так быстро, вирус вызывал бы буйный рост опухолей.

Предположение.

Одно из многих, интересных безумно, но… Мэйсону требовался результат, и немедленный. Возникли сложности с финансированием. Неудачные проекты, что-то там с лицензией, и еще судебные иски, в которых Тойтек ничего не понимал, но запомнил, как старый друг жаловался на человеческую жадность.

Смешно, да…

– Вакцина… не совсем вакцина по сути своей. Она представляет собой тот же… не вирус, набор элементов, но обработанный при определенных условиях.

Как объяснить механизм тонкого воздействия людям, столь далеким от науки, что прежде Тойтек и вовсе не снизошел бы до беседы. А теперь… он и сам до конца не понимает, почему у них получилось.

– Дуалистическая природа. Как свет… частица и волна… органика и энергия, под действием которой органика становится чем-то большим. Я выделил это… в активной фазе. И воздействовал энергией же… наугад фактически. Но получилось. Он по-прежнему заражает, однако теперь блокирует поверхность клеточных мембран, лишая истинный вирус возможности проникнуть внутрь. Наверное. Кажется. Главное, что эффект есть, но… невысокий.

– Но есть? – уточнил ахайорец.

– Да.

– И вы…

– Моя ассистентка забрала данные. И не только она… производство вакцины начато, но… слишком мало. Ненадежно. И…

– Бессмысленно, – закончила рыжая, тряхнув кудряшками. – Кому нужно лекарство от эпидемии, которой нет?

И заданный ею вопрос повис в воздухе.

Кахраю хотелось дотронуться до девушки. Она сидела рядом, так близко, что всего-то нужно – руку протянуть, и тогда коснешься и бледной кожи, и мягких волос.

– Будет, – возразил Тойтек. – Три случая… будет больше. Потом. Неизбежно.

– Три случая за сотню лет – это мало. С точки зрения бизнеса, – Лотта встала. И села. Опять встала, будто не способна была удержаться на месте, но, окинув взглядом каюту, в которой стало слишком тесно, вновь опустилась на место.

Сложила руки на коленях.

Вздохнула.

– Если бы речь шла о проекте глубоко гуманитарном, я бы согласилась с вами, – она потянула себя за прядку. – Да, в далекой перспективе прививки подобного рода нужны. Освоение космоса продолжается, а значит, столкновение с источником чумы неизбежно. Как неизбежна гибель Вселенной. С точки зрения бизнеса эти два явления находятся на одном уровне, в зоне весьма отдаленных рисков.

Прядка, стоило ее опустить, спружинила и скрылась среди других таких же прядок.

Думать надо не о том.

Думать надо о корабле, который задрожал, готовясь к прыжку. И дублирующие программы поспешили доложить и об этой готовности, и о состоянии защитного поля, о работе стабилизаторов, ускорителей и прочей механики, что скрывалась под многослойной обшивкой. И об обшивке, пусть и проверенной станционными ботами, но все равно отвратительно тонкой и хрупкой. Теперь, как никогда прежде, Кахрай чувствовал и эту хрупкость, и собственный страх.

Страх?

Он не боялся летать.

Он слышал, что есть люди, которые способны путешествовать лишь в состоянии глубокого сна, но он-то… даже когда «Эмирра», его второй корабль, попала в метеоритный поток и поле не выдержало, Кахрай не боялся.

Отслеживал попадания.

Гадал, выдержит ли защита. Собирал десяток. Гнал к спасшлюпам, как требовала инструкция. И просто ждал…

А здесь…

Откуда это взялось в нем? Почему он раз за разом сравнивает полученные данные с табличными стандартами? И убеждается в полном соответствии, и все равно не успокаивается.

Следит за графиками работы двигателей.

Слушает эту вот дрожь и не может отделаться от ощущения, что все не то. Не там. Что произошла ошибка. А Лотта все же поднялась и прошлась, остановилась ненадолго за спиной ахайорца, который шею едва не сломал, пытаясь ее разглядеть. И жаль, что не сломал.

– Понимаете, исследования подобного толка стоят дорого. Верно?

– Не знаю, – отозвался Тойтек, который спрятался в глубины кресла, скукожился, подбородок к груди прижал. – Я не задумывался.

– Дорого. Я как-то подписывала смету на создание лаборатории при нашей клинике. Там оборудование на миллионы тянуло, хотя оно совсем не того класса, чтобы проводить серьезные исследования. А у вас… мир пятого класса, значит, разрешение на работу получить не так и сложно. Но дальше… начните с основ, – она встала перед Тойтеком, который отвернулся, явно не желая начинать ни с основ, ни с верхов. – Строительство. Это проект с учетом местной специфики. Материалы. Доставка. Люди.

Лотта загибала пальцы.

– Затем наполнение. Вы говорите, что получали то оборудование, которое просили?

– Да, – прозвучало это донельзя раздраженно.

– И полагаю, выбирали лучшее?

– Не надо было?

– Не знаю. Просто… любое финансирование имеет свои границы. И всегда приходится отказываться от чего-то, но… Корпорация участвует в некоторых проектах Совета. И я получаю сметы. Изучаю сметы. Заявки. В том числе и на отдельные гранты. Проекты глобальные, пусть с точки зрения бизнеса малоперспективные. Однако полезны для получения налоговых льгот и вообще репутации, – она сцепила тонкие пальцы и привстала на цыпочки. Покачнулась, перекатываясь на пятки. – То же касается и вашего открытия.

Тойтек проворчал что-то, кажется, не слишком довольное.

– Я не спорю, что оно важно. И если вдруг случится эпидемия, то даже в том виде, даже тридцать процентов – это куда больше, чем ноль. Это тысячи и сотни тысяч спасенных жизней. Однако… бизнес не может строиться на допуске, что эпидемия вдруг возьмет и случится. Сто лет и три случая. Когда ждать четвертого? Через десять лет? Через двадцать? Через пятьдесят? Да, вы получите награду. Признание, но… они не возместят затраты, которые, как я понимаю, были колоссальны.

Голова Тойтека дернулась.

– Думаете, – осторожно произнес ахайорец, подпирая пухлый подбородок кулачком, – эпидемии стоит ждать?

– Я… не хочу так думать, – на щеках Лотты полыхнул румянец.

Она поморщилась: корабль все-таки вышел на струну, на сей раз мягко, словно желая показать, что ошибка, допущенная единожды, не повторится.

Данные продолжали поступать.

И вновь же в них не было ничего подозрительного, что само по себе было подозрительно. Или Кахрай просто…

– Хорошо, удалось получить вакцину. Провести испытания. Но… зачем создавать производство? А ведь мой человек говорил именно о производстве, о перепрофилировании существующих заводов, что, в свою очередь, лишит их лицензии на создание иных вакцин. Тех вакцин, прошу заметить, которые испытаны, допущены к использованию и продаются. И приносят неплохой доход.

– Не все сводится к деньгам, – тихо заметила женщина с темными волосами.

– Не все, – Лотта не стала возражать, но руки спрятала за спину. – Однако многое. И «Фармтек», исходя из прошлых неудач, довольно серьезно просел. Ходили даже слухи, что они собирались избавиться от части активов… У Рахха тоже долги. Зачем рисковать, влезать в авантюру с вакциной, сбыть которую можно разве что разведчикам и дальникам? Это ничтожный процент от всего населения.

Ахайорец выругался.

А Лотта вздохнула:

– Да и в норме они обязаны провести клинические испытания с достаточно жестким протоколом. Эффективность в тридцать процентов никого не устроит… в норме.

– Но не при эпидемии? – статная блондинка накрыла своей ладонью руку ахайорца. – Если будет эпидемия, то никто не станет ждать результатов испытаний.

– Именно.

Лотта отбросила с лица рыжую прядку.

– Дело за малым, – сказала она почти шепотом. – Узнать, где она начнется.

А Кахрай понял, что у него есть ответ. И, свернув экран, произнес:

– Здесь.

Глава 34

В страшных сказках хорошо то, что они остаются сказками. Что можно просто закрыть страницу книги, и убрать саму книгу в глубины электронной памяти. Что, поднявшись, достаточно отряхнуться и велеть, чтобы подали чай.

Или теплое молоко, щедро приправленное медом и жиром.

Лечь на подушки.

Улыбнуться. И порадоваться, ведь в мире реальном все-то хорошо.

Плохо.

Данияр Седьмой, диктатор и повелитель, Хранитель Памяти и Оберегатель Очага, все же был сыном своего отца и внуком деда, и кровь, которую, надо полагать, многие сочли ослабевшей, если решились на подобную подлость, подсказывала: не врет.

Этот огромный человек с бритым черепом и шрамами на нем не врет. И хуже того, он не просто верит в то, что говорит. Он знает, что говорит.

– Это объясняет все.

– Что именно? – голос Данияра все-таки дрогнул, и ему стало вдруг неловко за проявленную слабость. Чума? Это еще не повод впадать в истерику.

– Во-первых, количество заказов. Три как минимум, но думаю, куда больше. Хорошая идея – собрать всех, кто стал вдруг мешать состоятельным людям, на одном корабле. А затем избавиться и от них, и от корабля.

– И никто не заподозрит, что… – Эрра закусила губу. И жалобно так добавила: – А я так и не научилась толком меренгу делать, чтобы классическую, французскую…

– Научишься, – Некко обняла подругу. – Вот пойдешь на кухню и научишься…

Где спрятать песчинку, как не в пустыне. А тень среди иных теней. И смерть среди смертей, которых будет много, так много, что никто не станет разбираться с каждой отдельной.

– А если не пустят? – всхлипнула Эрра.

– Ты им нож покажешь.

– Или сертификат, – Лотта опустилась прямо на пол. – Я выпишу. И разрешение…

– А ты можешь?

– Я купила этот корабль.

И Данияр подумал, что это воистину мудрое решение. В следующий раз, если вздумается ему путешествовать, если

он вообще выживет и сохранит желание увидеть иные миры, он тоже купит себе корабль.

– Тогда да… наверное, – Эрра вытерла нос ладонью, разом позабыв о правилах поведения. – Совсем купила?

– Сначала частично, а потом и совсем. Порядок навести захотелось.

– Наведем, – пообещала ей Заххара и темные волосы откинула за спину. А обещания свои она всегда выполняла.

– Если живы будем.

– Ты… можешь… ошибаться, – хриплым голосом произнес ученый, которого, честно говоря, Данияру хотелось придушить. А ведь еще батюшка, светлая ему память, говорил, что от ученых одни проблемы, что они, конечно, полезны, но смотреть за ними надобно в оба глаза, ибо зла от излишнего ума может быть куда больше, чем от дури.

Данияр сжал кулаки.

– Дальше, – велел он, и лысый, хмыкнув, подчинился.

– Во-вторых, те нелепые покушения. Мост, который обвалился. Или вот яд… зачем, имея возможность отравить человека, подсовывать ему знакомую отраву? Из призрачного шанса объявить это самоубийством?

Данияр чуть склонил голову.

– В Созвездии сотни миров. И коль уж у него или у нее была возможность пронести яд на борт, то отчего было не использовать что-то иное. Тебе незнакомое. Такое, на что ты не успел бы среагировать. А у них не оказалось бы противоядия. Тот мост… с одной стороны, его разрушение можно списать на технический сбой. С другой – высота не так и велика, а глубина не глубока. Все выжили.

– А зачем вообще…

– Не знаю, – Кахрай развернул кресло. – Может, чтобы отвлечь? Я ведь знал, что покушения будут. И не случись ничего, я бы… скажем так, забеспокоился.

– А так ты не беспокоился? – голос ученого то падал до сипа, то взлетал тонкой струной.

– Беспокоился, но обычно.

– У них были финансовые проблемы, – сказала Лотта. – В последнее время обслуживание лайнера требовало все больших сумм. А интерес к маршруту упал. Продать корабль не вышло, они долго пытались, но желающих не находилось… до меня. А вот страховка покрыла бы его стоимость.

– И получат ее…

– Владельцы. Но я не думаю, что они были в сговоре с «Фармтеком». Это как-то… чересчур.

Данияр мог бы сказать, что ничего-то не бывает чересчур, когда дело касается больших денег. Что эти самые большие деньги заставляют забывать и о клятвах, и о дружбе…

Они рождают мятежи.

И кровь.

И пустынные ветра плачут над сожженными деревнями, жители которых тоже не желали войны, но были виновны лишь в своей преданности не тому хозяину.

– Скорее всего, просто выбрали подходящий вариант…

И все-таки кто?

Старый друг, который подбросил идею? И билеты купил он же, уверив, что лучшего варианта не найти. Он ли виноват? Или кто-то, кто стоит за его спиной? А если так, то знал ли Миршар? Или просто исполнял свою роль, думая, что действует во благо?

Отчего-то вопрос показался важным.

И жив ли он вообще?

А если жив, то…

– Действительно, все складывается. «Принцессу Аула» пока не лишили звезд, а значит, публика собралась вполне приличная, – Лотта наморщила носик. – Третим классом не полетели бы ни я, ни вы… маршрут в целом подходящий. Экзотично, но без перегибов. Да и резонанс будет…

– Какой?

– Глобальный, – она скривилась, будто говорить об этом было неприятно. – Понимаете, общество все-таки сегрегировано. И часто люди думают, что беда, которая случилась где-то там, их не коснется. А здесь… коснется всех, вне зависимости от статуса и состояния.

И заставит платить.

Из страха.

Из понимания, что защититься не выйдет, если только…

– Продажи будут неплохими. Особенно вначале, когда вакцины будет все равно меньше, чем желающих ее приобрести.

– Вот только… – Тойтек протянул руку, и лысый подставил свою, столь огромную, что пальцы ученого – голову бы ему оторвать гениальную, глядишь, никто бы до такой пакости не додумался, без вакцины-то, – гляделись несуразно тонкими и хрупкими. – Вот только… она почти не работает. Надо… кое-что сделать… чтобы…

– Алина, – Эрра редко перебивала людей, но сейчас вскочила, а в руке вновь появился клинок, правда, исчез в складках платья раньше, чем Данияр сделал замечание. Нехорошо пугать людей оружием.

– Ужас-с-сная женщина, – ученый вдруг скривился.

– Она вчера кашляла…

– А еще говорила про какой-то корабль, который был до нас. Тоже сбился с курса…

– И тот ученый, физик, – Лотта сжала рыжие волосы в кулаке. – Он упомянул, что мы просто на струну становимся не под тем углом…

А вот то, что сказал Кахрай, в приличном обществе повторять не стоило. Впрочем, Данияр и сам присоединился к его словам.

Мысленно.

Вслух он сказал иное:

– И что мы будем делать?

Третья палуба.

Каюта полулюкс, как сообщал гид по кораблю, заодно уж описывая и комфорт ее, и возможность уединения. Лифт, как показалось Кахраю, работал медленно.

Слишком медленно.

Тянуло вмазать кулаком по цифровой панели, подгоняя технику, которая будто издевалась. Но Кахрай заставил себя дышать.

Скорость установлена настройками, и только-то.

Лифт остановился, и полупрозрачные двери его распахнулись. Мягко выкатилось кресло. И только руки человека, в нем сидевшего, мелко и нервно подергивались. Пальцы то впивались в подлокотники, то отпускали их.

А гид развернулся, вырисовывая маршрут.

Прямо.

Налево. И снова прямо. Коридор. Толстый слой искусственного ковра, скрадывающий шаги. Тишина. Крытая галерея, с которой открывается вид на палубу и аквапарк. Люди, устроившиеся у воды. Эхо музыки, что пробиралось сквозь щиты. И понимание, что все это скоро изменится.

Если они не успеют.

А они не успеют.

Девушка поднялась на борт еще вчера, а до этого и на Аррее со многими общалась. И сколькие заражены?

– Думаешь, ты ошибся? – тихо поинтересовался Тойтек, и в голосе его звучала надежда.

– Надеюсь, но…

Слишком хорошо все сложится.

Изящно.

Непредсказуемо. И надежно. Если не убьет болезнь, хотя эта-то убивает всех, то зачистка поможет. Кораблю просто не позволят подойти к обитаемым мирам. А потом… случится авария.

Корабль не новый.

Паника.

Реакторы. Удачное сочетание обстоятельств и трагедия для всего человечества. Потом уже, в память, где-нибудь там воздвигнут мемориал с именами. Родственникам выплатят компенсации и страховку…

– Все хуже, чем ты говоришь, – Тойтек был слишком умен, чтобы самому не понимать: они обречены. – Нас ликвидируют, верно?

– Не сразу.

Пожалуй, можно было бы и солгать. В конце концов, все лгут. Сказать, что выход есть и непременно найдется. Совет благороден и не допустит невинных жертв, а сам Тойтек нужен человечеству, ну и прочие, с кем их судьба свела. Но правда в том, что благородства у Совета еще меньше, чем совести у папарацци…

Пиликнул навигатор.

И нужная дверь высветилась красным. Стучать? Или нет? И как сказать человеку, что он скоро умрет? Здравствуйте, мы пришли сообщить нерадостную новость. У вас чума. И вы не просто умираете, вы прихватите с собой несколько тысяч человек и, возможно, войдете в историю как нулевой пациент. Если вас это утешит.

Не утешит.

Никого и никогда. Кахрай знал. А еще знал, что до последнего не отступит. И пусть его, как и подопечного, списали, но это не повод умирать.

Он осторожно постучал.

И дверь открыли.

– З-сдравствуйте, – просипела девушка. – А вы… ко мне? А я вот…

Она выглядела больной, не смертельно, просто больной, простуженной. Нос покраснел и распух, над губой образовалась корочка раздраженной кожи. Глаза ее слезились, а на щеках проступили бледно-лиловые круги.

– Вторая стадия, – меланхолично заметил Тойтек. – Нужно будет образцы взять…

Образцов, если Кахрай понимал правильно, скоро будет с избытком.

Данияр знал, что когда-нибудь путь его, отмеренный богами, завершится. И в молодости представлял, что смерть его будет всенепременно героична, такова, что надолго останется в памяти потомков, сподвигая на свершения. Потом, став постарше, он понял, что в мире нынешнем подвигам места не осталось, но оно и к лучшему. И смерть перестал призывать даже мысленно, надеясь лишь, что случится она нескоро, а когда все же случится, то будет тиха и безболезненна.

Ошибался.

Он потер гладкий подбородок, под которым уже наметилась складочка второго.

– Хорошо, – сидеть и ждать, когда же болезнь, что уже скрывалась в теле – сомнений в том не было, – проявится, было просто невыносимо. Душа Данияра требовала действия.

Хотя бы затем, чтобы заглушить голос страха.

– Плохо, – возразила Эрра, которая окончательно пришла в себя и теперь занималась тем, что чистила ногти острием клинка.

– Плохо, – Данияр взмахнул рукой. – И хорошо. Допустим, она и вправду заражена. Допустим, мы тоже. Как скоро проявляется болезнь?

Он посмотрел на Заххару. А та пожала плечами:

– По-разному. У кого-то через сутки-двое, у кого-то через неделю. Насколько знаю, крайний срок – две недели.

– И как долго…

– Тоже по-разному, от пары часов до пяти дней.

– То есть при самом худшем раскладе, – Данияр заложил руки за спину и недовольно нахмурился. Рубаха, еще недавно казавшаяся весьма удобной, опасно натянулась. Того и гляди затрещит. И вроде в нынешних обстоятельствах сие мелочь, недостойная упоминания, но раздражает, несказанно раздражает… – У нас есть еще сутки. Это много.

– Мало, – Заххара была настроена пессимистически.

– Мало, но лучше, чем ничего, – рыжая Лотта оторвалась от экрана, который растянула и изогнула. – И нам повезло. Надеюсь. Два года назад здесь собирались открыть реабилитационное отделение и даже начали оборудовать медицинские кабинеты.

Она ткнула пальцем в чертеж лайнера.

– Но оказалось, что, помимо оборудования, нужны специалисты узкого профиля, а они стоят дорого… – Лотта покачала головой. – Вот кто начинает строить, не проработав нормально план?

В голосе ее слышалось искреннее удивление.

– В итоге оборудование было закуплено и установлено, но работает лишь часть, и та с ориентацией на косметологию…

Корабль на экране послушно поворачивался, скидывал покровы обшивки, обнажая хитросплетение внутренностей. Он напоминал Данияру гору, изрытую ходами, в которых и скрывались людишки, не ведая, что осталось им не так и долго.

– Добавим тот минимум, который должен быть по уставу… итого в наличии есть две сотни реанимационных капсул…

– А пассажиров… – Некко подалась вперед.

– Более трех тысяч.

– Мизер.

– Две сотни лучше, чем сотня. Но главное не это. Капсулы нам не помогут.

– Нам ничто не поможет, – мрачно произнесла Эрра.

– Иди свою меренгу делай, – Заххара не выдержала.

– Меренга нам тоже не поможет.

– Пускай. Зато помрешь с осознанием того, что научилась ее делать, – Заххара ткнула пальцем в картинку. – Это что?

– Первая лаборатория… планировали брать анализы, хотя не понимаю, зачем настолько дорогая модель, есть куда попроще и надежней. Хотя… – Лотта вздохнула. – Понимаю. Бюджет осваивали. Но зато теперь у нас имеется молекулярный сепаратор, центрифуги, набор анализаторов со стандартными блоками калибровки и один с расширенным, с возможностью ручной доводки, что хорошо…

– Лекарства все равно нет.

– Зато есть вакцина, – возразила Лотта.

– Нам она не поможет.

– Поможет другим.

– Да плевать на других! – Эрра вскочила, и клинок, кувыркнувшись, ушел в пол, чтобы увязнуть в пластиковом покрытии.

– Сядь, – Данияр позволил себе произнести это слово чуть громче, чем следовало бы. И взгляд Эрры поймал, удержал. И уже тише добавил: – В панике нет смысла. А что до вакцины, то она понадобится… хотя бы тем, кто еще здоров. Что до нас…

Он почувствовал, как по спине пробежала волна дрожи.

– У нас есть человек, который сделал вакцину. Придумает и лекарство.

– Ты… всегда был мечтателем, – Некко произнесла это с непередаваемой грустью.

– А еще я всегда хотел совершить подвиг, – Данияр поймал ее руку и поднес к губам. – Видишь, мечты имеют обыкновение исполняться. Осталась мелочь. Не испоганить свой шанс.

Глава 35

Больше всего раздражал тот факт, что связи не было.

И не будет сутки.

И потом, наверное, тоже не будет, потому что их заблокируют… Лотта почувствовала, что ее знобит. От страха? Или уже?.. Она прислушалась, но, кроме озноба, никаких изменений в себе не заметила. Разве что пятка чешется.

Левая.

И значит ли это, что все с пятки начинается?

С корабля, который прибыл…

Откуда?

Они узнают. Расспросят Алину… и стало быть… Так, надо успокоиться и перестать думать о том, что колотящееся сердце – тоже симптом, что глаз, кажется, подергивается, а по спине точно ползет струйка пота, но не от жары.

В каюте совсем не жарко.

Успокоиться. Закрыть глаза…

Алина не могла быть единственной зараженной. Если только ее не подкупили, но… нет, Данияр не планировал покупать ей билет, это случайность, порыв души, а порывы чужой души крайне сложно рассчитать. И если бы целью была Алина, билет у нее был бы. Нашли бы подходящий предлог. А значит?

Значит, она не одна.

И была не одна.

Еще несколько гидов. И работники порта. И команда на станции. И целый мир, который рискует прекратить свое существование только потому, что кто-то решил заработать. Или не в одних деньгах дело? Владельцы «Фармтека» давно и настойчиво играют в политику, и в Совет прорываются, только места в нем занимают не самые удобные. А вот с репутацией спасителей человечества можно рассчитывать на большее.

Лотта подавила вздох.

И ярость.

Итак, мир заблокируют. Когда станет известно об эпидемии? У Алины симптомы только-только начали проявляться, но она молода и здорова. Всегда найдется кто-то постарше и не настолько здоровый. И значит, попадет в медчасть. Там проведут стандартный анализ.

И получат сомнительный результат.

Больше заболевших, больше сомнений… сигнал об эпидемии. Карантин, как положено… отслеживание контактов. Корабль…

Кто-то должен будет предположить чуму.

Когда? Не сразу, ибо возникнут вопросы, но корабль в любом случае блокируют. Отправят санитарные команды? Или все-таки…

Лотта потерла шею и запоздало испугалась, посмотрела на руку.

Так. Успокоиться.

Бабушка была бы недовольна. Бабушка сказала бы, что истинные Эрхарды сохраняют лицо в любых обстоятельствах. И Лотта постарается. В конце концов, она еще жива.

Плохо то, что связи точно не дадут, чтобы не допустить паники. Да и в целом постараются максимально замять тему, что понятно: одно дело – далекая станция и совсем другое – обитаемый мир, где проживают несколько миллионов человек. Совсем замолчать не выйдет, но…

Родственники, чтоб их.

Чума не лечится, это знают все. И директора дрогнут, сочтя за лучшее договориться, нежели продолжать войну.

Лотту спишут.

И это плохо…

Но хорошо, что ключи к основным финансовым потокам все еще у нее. И до объявления фактической смерти изъять их невозможно.

Плюс.

Второй – контракт. Наемники… наемники не подчиняются правительству, пока их действия не нарушают закона. Но в данном случае само правительство с законом играет, стало быть… вопрос открыт.

Третий – лаборатория.

Лекарство.

Реально?

Здесь Лотта вздохнула. Врать себе она не привыкла. А с другой стороны, истинные открытия совершаются в таких вот острых ситуациях. Теперь главное – не позволить команде развалить корабль. И не допустить паники.

И она, подавив острое желание спрятаться под кроватью, набрала код. Сигнал вызова поступит на капитанский мостик, а с ним и инструкции, не подчиниться которым команда не имеет права. Если, конечно, желает сохранить свое место.

А пятка все-таки чесалась.

– А… ее не стоит запереть где-нибудь? – Эрра отодвинулась от девушки, которая выглядела уставшей, изможденной и видом своим вызывала у Тойтека жалость.

Просто жалость.

И благодарность. Где-то очень-очень глубоко в душе. Он отдавал себе отчет, что именно ее глупость и дала шанс всем.

– Элементы вируса весьма летучи, – Тойтек уже мог не просто сидеть, получалось привставать и даже стоять, правда очень недолго. Но отнюдь не из-за паралича, скорее дело было в ослабевших мышцах, что не спешили регенерировать, несмотря на хорошую дозу субреагентов и энергетиков.

От них слегка шумело в ушах, а в теле появилась привычная Тойтеку легкость.

– Они давно уже в системе вентиляции, а на фильтры надеяться не стоит.

– Но все равно…

– Да и дышали мы вместе, помните, ветерок был… – он вдруг совершенно несерьезно хихикнул, чем и заработал настороженные взгляды. – Извините. Побочное действие.

Хотелось танцевать.

И работать. О боги… кажется, с дозой он переборщил, взял по старой привычке, забыв, что несколько месяцев уже не использовал допинг, а значит, чувствительность рецепторов повысилась. А масса тела понизилась.

– Пройдет… дело в другом… я не знаю, какой штамм они использовали.

– Кто? – пискнула Алина, прикрывая лицо платком.

К новости она отнеслась довольно спокойно, кажется, просто не поверила, что и вправду больна. То есть больна, но не так и серьезно.

– Злые люди, – сказал Тойтек, чувствуя, как губы растягиваются в улыбке.

А ведь правда в том, что синтезировать вакцину не так уж сложно, главное – иметь образцы. А у него есть. Что еще понадобится?

Он протянул руку, и в нее вложили квадрат планшета с развернутой страницей, где указан был перечень имеющегося оборудования.

Неплохо.

Очень даже неплохо.

Или скорее даже хорошо. Просто-таки отлично. И сепаратор… сепаратор – это чудо. Даже модель более-менее пристойная, с высокой степенью очистки.

Так. Успокоиться. И сердце унять.

Или это чума?

Нет. Не надо думать. То есть надо, но не о том…

– Пока болезнь не перешла на вторую стадию, шанс есть, – Тойтек пошевелил пальцами, и те пошевелились, быстро так… хорошо. Но помощь ему будет нужна. Кого-нибудь толкового, способного управиться с оборудованием, поскольку себе Тойтек не доверял. – И неплохой. Мой метод дает куда больший процент… нужно лишь… это не белок, но в итоге получается сложная структура со схожими свойствами, если ее стабилизировать в насыщенном энергетическом поле… параметры выдержать…

А вот энергоблока в лаборатории не было.

Он поморщился.

Конечно, откуда взяться портативному энергоблоку на курортном лайнере? Это разработка военных… малые… большие нужны для калибровки двигателей.

Двигателей.

Мысль была логична и понятна. И главное, вполне себе имела шансы на успех. Кто гений? А матушка не верила, матушка считала науку скучной.

– На вот, – Кахрай сунул под нос стакан, – выпей.

– Спасибо. Извините. Стимуляторы. Надо работать. Много. Быстро. Вот и решил. Подстегнуть, – говорить опять стало сложно, но скорее потому, что язык не поспевал за мыслью.

– Умный, а дурак, – покачал головой ахайорец. – Если ты загнешься, то и мы следом.

– Нет.

Тойтек сделал вдох. Закрыл глаза. И выровнял сердечный ритм, что опять же получилось легко, почти без усилий.

– Нужно будет спуститься в ходовой отсек. Выставить значения… на двигатели… показатели… запустить в тестовом режиме. Он относительно безопасен.

Защитные костюмы должны иметься.

И запуски проводят, и калибровку, а значения нужного Тойтеку поля в десятки раз ниже обычного, поэтому шансы неплохие.

– И если получится, мы… справимся.

– А если нет? – поинтересовалась Алина и чихнула. – Ой, извините…

– Тогда умрем, – ответила ей Эрра и подбросила клинок весьма чудовищного вида. Тот, кувыркнувшись, опустился на ладонь, но не ранил.

– Но я… я не хочу умирать…

– Значит, надо работать, – Лотта нахмурилась, и пальчики ее застучали по коммуникатору. – Нет, я точно их уволю… всех… кто-нибудь умеет управлять кораблем?

Тишина была ответом.

И в ней робко прозвучал голос ахайорца.

– Я… учился… когда-то… играл… и на тренажерах еще. У меня даже сертификат есть. Для судов малого класса.

– Отлично, будете капитаном, – рявкнула рыжая, и Тойтек подпрыгнул. Ему понравилось, и он подпрыгнул еще раз. Потом подумал, что выглядит он аккурат так, как должен выглядеть сумасшедший ученый. И мысль эта привела его в пречудеснейшее расположение духа.

А потом появилась еще одна, столь же бредовая.

А если…

Подобное гасится подобным. Лекарства от чумы нет, но… терять им нечего, а пара экспериментов напоследок – это будет очень-очень весело.

Когда прошло полчаса, а ее запрос так и остался без ответа, Лотта поняла, что с нынешней командой она все-таки не сработается.

Она отправила повторный.

И еще один.

И получила блокировку искином канала, что скорее привело в недоумение, нежели разозлило. Они это всерьез? Пара ключей, которые искин проигнорировал. И коды допуска, что должны были дать полный контроль, но вместо этого Лотта увязла во внешней программной оболочке. Это было неправильно.

Категорически.

– Помочь? – Кахрай заглянул через ее плечо.

– А… есть как?

– Есть, только это незаконно. Если без разрешения.

Лотта фыркнула:

– Считай, оно у тебя имеется.

Он улыбнулся, и… и обидно будет умереть вот так, ладно без любви, но даже без любовника. А еще вдруг вспомнилось море под ногами. И небо, что мерцало всеми оттенками радуги, и ветер, и ощущение близости, поцелуй, который все длился и длился, и…

– Погоди…

Кахрай сел рядом, и как-то вдруг стало спокойно, словно все проблемы исчезли разом. Лотта подавила тихий вздох. Не стоило обманываться, но, видят боги, как же хотелось обмануться.

– Да… вот так… держи, – он вернул ей планшетку. И руку убрал не сразу. И показалось, он хочет что-то сказать, что-то донельзя важное, но вот…

Не получилось.

– Спасибо.

– Не за что.

И смотрит.

А Лотта тоже смотрит и, кажется, немного краснеет. Самую малость. И, стесняясь этой малости, первой отводит взгляд, цепляясь за привычные, безопасные столбики цифр. Пусть не сразу получается понять, что именно обозначают эти цифры, но когда получается…

– Проклятье!

– Что? – Кахрай отряхивается, будто сбрасывая невидимую паутину.

– Прыжок идет в автоматическом режиме…

И кажется, только Данияр понял, что это означает. Понял и… нехорошо ругаться, но иногда нужно. Лотта и сама бы… шепотом.

– И как это получилось?

– Сброс шлюпки до перехода на струну… думаю, последует в аварийном режиме. Здесь шлюпы класса А, – Лотта перешла на страницу. – Семь штук, но… заблокированы?

– Командой?

– Не знаю.

Она запустила протокол проверки и смены ключей, не сомневаясь, что найдет немало интересного в системе.

– Одно непонятно, – Лотта оторвала взгляд от экрана, чтобы вновь посмотреть на Кахрая. И на этот раз удалось не покраснеть.

Наверное, удалось.

Или точно?

– Как они поняли?

– Позволишь?

Она молча протянула планшетку.

– Не было… обращений в медицинский пункт не было. То есть были, но два вывиха, заболевший зуб и обострение хронического насморка. Три пищевых и четыре алкогольных отравления. Один приступ аллергии. Подозрение на перелом вследствие нарушения техники безопасности. Удар током… обычная текучка.

– Тогда почему?

– Поэтому…

Кахрай развернул экран, чтобы видно было всем. И его, и бортовой журнал, в котором искин автоматически зафиксировал поступающую информацию.

– Значит… там началось? – тихо спросила Эрра. – То есть… они знают, что там началось… и решили… сбежать?

Лотта трижды перечитала короткое сообщение.

Код черный.

Эпидемия.

Карантин. Подозрение… требование вернуться. Требование, которое команда обязана была выполнить, но… Почему? Испугались?

Или…

Она пролистала журнал дальше, пробираясь сквозь цепочки команд, вычленяя те, которые имели значение. Короткий сбой системы рециркуляции воздуха. Частичное отключение седьмого фильтра, продлившееся около пятнадцати минут. Достаточно, чтобы произвести замену вкладышей, но в журнале нет ни заявки, ни пометки о выполнении.

Вдох.

Выдох.

И сквозь зубы слово, которое приличные девицы и в мыслях не произносят. Но кажется, Лотта давно перестала быть приличной, хотя девицей и осталась. Ладно…

Сбой малых маневровых, но тоже краткий. Система отметила, однако рапорт не подала. Как и не сообщила об установке трех дополнений, смысл которых Лотте был неясен.

Она ткнула в строчку пальцем.

– Похоже, что ты права. Система безопасности здесь никакая. А это дубль… и вот, смотри, – Кахрай, перегнувшись через ее плечо, задевая ее своей рукой, перелистал ниже. – Двигатели пытались остановить, видишь, эта цепочка, но система не отреагировала. А вот навигационная карта и…

– Мы летим не туда?

– Они испугались, – Лотта потерла глаза, которые внезапно защипало. – Эпидемия. Чума. И корабль, который вышел из-под контроля. Они… ушли.

– Не сами.

– Уверен?

– Абсолютно. Десять минут. До нижней палубы около пяти. А еще надо подготовить шлюп, активировать запуск, пусть и аварийный. И, что важнее, решиться. Нет, их подтолкнули к этому. Есть видео?

Лотта кивнула.

Регистраторы работали исправно.

– Подвинься, – на диванчик рядом с ней упала Эрра. – Что? Должна же я запомнить людей, которых убью…

Капитан.

Он шел первым, и быстро, правда, у шлюпа все одно остановился, оглянулся, и камера засняла его крупным планом. Усталое и растерянное лицо, будто он не до конца понимал, что же происходит.

Медик.

Суетливый нервный. Он точно должен был представлять, что такое чума. И знание выступает на лбу его бисеринами пота. Он отталкивает капитана, спеша первым забраться в шлюп. За ним следуют офицеры, знакомые Лотте по снимкам из личных дел.

Надо же, а казались приличными людьми.

– Вот сволочи, – сказала Эрра.

– Кто? – Алина спросила и чихнула. – Извините…

– Ничего, деточка, – милостиво разрешил Тойтек, – мы все уже давно заражены, так что чихай на здоровье.

– С-спасибо.

Старпом спорил с капитаном, который то и дело указывал на корабль и что-то говорил, но что – понять было невозможно. Спор закончился коротким ударом в затылок, когда капитан отвернулся. И тело его оттащили ко второму шлюпу.

– А капитан у нас все-таки будет… – протянула Эрра.

– Ничего, я и на штурмана согласен, – Данияр вовсе не выглядел расстроенным. – И еще не факт, что он живой.

– Живой, – сказал Кахрай. – На убийство система безопасности среагировала бы…

– Смотря на какое, – Данияр поднялся. – Я на мостик. И пока… не стоит волновать людей.

– Долго молчать не получится, – Некко произнесла это задумчиво. – Скоро начнут поступать заболевшие. Если поначалу еще получится солгать, то чем дальше…

– Вакцина нужна.

И все посмотрели на Тойтека, который раскачивался в кресле и что-то весело насвистывал себе под нос. Почувствовав взгляды, великий ученый и гений остановился и сказал:

– Что? Я, может, почти придумал, как всех спасти. Памятник поставите?

– Всенепременно, – пообещала Лотта. – Из золота отолью. В полный рост.

Если выжить получится.

Глава 36

Капитан был жив.

Капитан был пьян. Мертвецки пьян. Пить он устроился на нижней же палубе, удобно разместившись в техническом отсеке, где отыскал бутыль технического же спирта, который и поглощал с немалым энтузиазмом.

Кахрай вздохнул.

Бутыль отобрал. Увесистую тушу капитана поднял и отпустил, надеясь, что сил у того хватит устоять на ногах, но был вынужден признать ошибку. Капитана пришлось поднимать.

– К-хто… ви? – поинтересовался тот, когда сумел-таки сфокусировать взгляд.

– Ваша служба безопасности.

– У… ик… мня… вже йэсть! – капитан все-таки совершил усилие и удержался на ногах, правда, для этого пришлось опереться о стену.

– Я новая, – Кахрай вытащил аптечку, которую прихватил, понимая, что люди переживают стресс по-разному. А удар по затылку – тот еще стресс.

– Йа… не хчу! – капитан попытался отступить, но ноги подкосились, и он медленно сполз на пол.

– Никто не хочет.

Игла вошла сквозь мятую форму, чтобы увязнуть в пухлой руке. Капитан зашипел, попытался отмахнуться, но лишь упал на спину. Так и лежал минут пять, пережидая действие метаболита. Ждал и Кахрай. Во-первых, он сделал все, что можно было сделать, а во-вторых, по опыту знал, что экстренное протрезвление вещь не из приятных. И когда капитана затрясло, Кахрай отступил.

И Лотту отодвинул.

– Отвернись, – попросил он.

Он был вообще против того, чтобы она выходила из каюты, но разве ж послушает? Да и ситуация была такова, что пригодится любой здравомыслящий человек.

А Лотта была здравомыслящей.

Ко всем прочим достоинствам.

Капитана вывернуло, и система, среагировав на загрязнение, послала сразу трех големов-уборщиков.

– Простите, – почти внятно произнес капитан. – Я немного… позволил себе… лишнего.

Его сотрясала дрожь, а кожа сочилась потом. И Кахрай молча протянул бутылку с изотоником.

– Спасибо. Они?..

– Улетели.

– А вы? – взгляд капитана был преисполнен печали.

– А мы знаем, что они улетели. Куда?

– Понятия не имею. В ближайшую систему, где можно пересесть…

– А мы куда летим?

– Тоже не имею понятия, – капитан допил изотоник и поднялся, не без труда, но все же. – Но… ничего хорошего… ничего…

– Что вообще произошло? – Лотта решилась выглянуть из-за спины Кахрая. Широкой такой спины. Словно самой Вселенной созданной исключительно для того, чтобы за ней было удобно прятаться. И Лотте понравилась что спина, что прятки.

Она только не удержалась и потрогала ее.

И руку спрятала.

А спина напряглась. И расслабилась. И только Кахрай посмотрел с легким упреком, будто напоминая, что не время сейчас.

Правда, когда оно будет, это время?

– Произошло… не знаю… сбой этот… Ник клялся, что координаты верные. Мы не первый год на маршруте. Да и искин хороший. Все дерьмо в последнее время суют, но искин еще хороший. С набранным опытом, – плечи капитана поникли, и Лотте даже стало жаль его, такого несчастного и брошенного своей командой. – Нас выкинуло в этой глуши… и мы… мы просто подумали, что точка гуляет. Случается такое. А вы вообще кто такие?

И посмотрел почему-то на Лотту.

– Владельцы корабля, – сказала она, взяв Кахрая под руку. Вместе с ним владеть нынешним кораблем было как-то… безопаснее, что ли?

А то капитан смотрит недобро.

– Новые, – уточнила Лотта на всякий случай.

– А…

– Решила изнутри посмотреть, так сказать…

– И как? – капитан был мрачен.

– Скажем так… я ожидала большего.

– Кто подсказал уходить? – Кахрай перевел разговор в нужное русло.

– Тирсон… наш медик… сказал, что его кузина…

Лотта с Кахраем переглянулись. Кузина? Родство не настолько близкое, чтобы можно было проверить. Но… но кузина в шлюп не садилась.

И внутри ее не было.

Лотта точно помнит момент активации. Шлюп был законсервирован, как и положено по протоколу. Стало быть, внутри пусто, но тогда какой смысл?

– Спросим, – пообещал Кахрай тоном, который не оставлял сомнений, что и вправду спросит. А потом он похлопал капитана по плечу и сказал: – А ты на мостик иди. Кого еще вызвать можешь? Кто вообще ушел?

Двадцать семь человек.

Основной экипаж, включая дубль-навигатора и штурмана, которые оказались на мостике, хотя была не их смена.

– Так… мало кого… а… какая теперь разница?! – голос капитана сорвался. – Вы что, не понимаете? Мы летим в бездну! Мы все…

– Успокойся, – когда Кахрай говорил таким тоном, хотелось не успокоиться, а упокоиться. И кажется, не только Лотте, ибо капитан заткнулся. – Во-первых, до бездны еще долететь надо. А во-вторых… Лотта, скажи, с точки зрения финансовой логики имеет смысл корабль в бездну посылать?

– Нет.

– И объясни этому недоумку, пожалуйста.

На недоумка капитан, кажется, обиделся.

– Потому что резонанса не будет. Объявят о катастрофе, и только. А им чума нужна. И где-нибудь поближе к мирам первого кольца. Так оно драматичнее. А чем больше драмы, тем легче люди расстаются с деньгами.

Вакцина же, которой будет мало, поскольку ни один завод не способен производить ее в нужном объеме, попадет на рынок, а дальше…

Лотте не хотелось думать о том, что будет дальше.

– Возвращайтесь на мостик, – попросила она. – Пожалуйста. И… кажется, я знаю, где взять навигатора. Или хотя бы человека, который понимает в звездах.

Тойтек поглядывал на Алину искоса.

Корабельная лаборатория, как и следовало ожидать, оказалась вовсе даже не лабораторией, а скорее тесной комнатушкой, выделенной по остаточному принципу. В ней соорудили полки, с трудом, но вместили стол, на который водрузили центрифугу. Левую стену занимал шкаф с посудой, покрытой толстым слоем пыли. А следовательно, фильтры в шкафу и пылепоглотители включать не стали.

К чему расходовать зря?

Видно было, что, если лаборатория и использовалась, то крайне редко. Некоторые приборы устарели, причем не только морально, но и физически. Вот этому низкочастотному излучателю самое место в музее, а главное, хороший экземпляр, практически новый.

Раритетный.

Тойтек даже почувствовал, как руки зачесались от желания переставить излучатель куда-нибудь, в место тихое, спокойное, к примеру, в собственную каюту. Правда, зуд усилился, а на ладони появилось бледное пока пятно. Все верно. Иммунная система Тойтека и без того угнетена, следовательно, симптомы должны проявиться раньше, чем у остальных.

Он потер ладонь о брюки, унимая зуд.

Лекарство… если получится, он войдет в историю. Если нет, тоже войдет, но совсем не так, как хотелось бы… и все зависит от скорости в том числе.

Алина чихнула.

И потерла нос рукой.

– И бсе-таки бы ошибаетесь, – произнесла она с очаровательной гнусавостью. А Тойтек подумал, что у него впервые появилась возможность наблюдать за развитием болезни на человеке.

– Посмотрим, – Тойтек потер руки и велел: – Раздевайтесь.

– Што?

– В капсулу…

Медицинский отсек располагался рядом с лабораторией и, в отличие от последней, был в достаточной мере просторен, чтобы уместить и шкафы, и капсулы. За тонкой перегородкой имелась приемная в успокаивающе-зеленых тонах, которые, правда, совершенно не успокаивали. А за второй дверью обнаружился зал с теми самыми двумя сотнями реанимационных капсул с возможностью тонкого воздействия и погружения в анабиоз.

Попробовать придется.

Но для начала капсулы нужно будет вывести из спящего состояния, что тоже займет время.

– Вы… не могли бы… – Тойтек вдруг несколько смутился, не зная, как более внятно сформулировать просьбу. Недавняя эйфория сменилась нужной сосредоточенностью, вот только слов не хватало.

– Конечно, – сказала женщина с черными волосами, сгребая эти волосы в горсть. Одно легкое движение, и вот уже они связаны в плотный узел. – Активировать все или частично?

– Все. Если пойдет поток, времени не останется. Проверьте закладку медикаментов, что-то подсказывает, что будут проблемы.

Зудела и шея.

И подергивалась этак мелко, нервно.

Обидно будет умереть на пороге величайшего открытия, которое найдется кому присвоить. Нет, с одной стороны, хорошо, поскольку честолюбие честолюбием, а человечество должно знать, с чем столкнулось. Исследования продолжатся и спасут не одну жизнь, а честолюбие…

– Если срок действия картриджа истек, капсула просто его не примет, – Тойтек объяснял очевидное, но женщина кивнула. – И кислород. Обязательно. Найдите запасы. Посмотрите, сколько его вообще есть… и надо провести инвентаризацию антибиотиков.

– Я богу заняться, – проворчала Алина, которая на капсулы поглядывала с недоверием, а на Заххару раздраженно. – Я тоже убею. Я курсы проходила. Бедицинские. Бот.

– Медицинские – это хорошо, но я же сказал, раздевайтесь…

С женщинами всегда так, вечно норовят все переиначить, хотя, казалось бы, что непонятного? Прежде чем брать образцы, следует удостовериться, что они и вправду имеют дело с чумой.

Провести ряд тестов.

Установить степень поражения.

– Отбернитесь, – потребовала Алина. – Я стесняюсь.

– Было бы чего, – ахайорка вышла, чтобы вернуться с медицинской планшеткой. – Первую… первая… вот, номер один.

Капсула была активна, что хорошо, и картридж стоял свежий, заполненный на две трети… так, отсутствовали кое-какие желудочно-кишечные препараты, а вот антибиотики имелись в полном объеме, как и кислород.

– Чего ждешь? – поинтересовалась ахайорка, убирая крышку. – Чем больше ты ломаешься, тем больше людей погибнет.

Алина насупилась, но принялась раздеваться. Медленно. И всем видом своим демонстрируя глубочайшее несогласие со всем, что происходит.

Все-таки с мертвыми иметь дело проще.

Или с животными.

Тойтек сделал вдох и сказал:

– Сейчас я активирую диагност. Лежите смирно. Не шевелитесь. Постарайтесь дышать спокойно и глубоко. Больно не будет.

Матушка, узнав, что он таки поступил в академию, потребовала перевода на медицинский факультет. Та же биология, но с пользой для семьи, особенно если пластической хирургией заняться и вообще физическими модификациями.

Тойтек вздрогнул, представив, что каждый день ему пришлось бы общаться с пациентами.

С теми пациентами, которых нельзя ни зафиксировать, ни заставить молчать.

– И бсе-таки у бас нет разрешения. И надо просто подождать, пока прибудет бедицинская служба… бедицинская служба знает, что делать, а бы…

– И мы знаем, – ахайорка вернула полог и легким прикосновением к пленке сделала его звуконепроницаемым, за что Тойтек был ей несказанно благодарен. – Вам помочь или…

– Капсулы, – с некоторым раздражением повторил он.

И ответом был кивок.

– Потом… нужно будет… я не уверен, что справлюсь с аппаратами.

Из-под крышки доносился бубнеж Алины, к счастью едва различимый.

– Хорошо.

– Вы…

– Заххара – представилась она, слегка склонив голову. – Я не специалист. У нас… довольно сложно получить специальность. Женщине. Но отцу помогала. У него ферма. Работает с песчаными медузами, пытались выделить токсин… крайне неустойчивое соединение.

Она слегка поморщилась.

– Потом еще в медицинском крыле помогала иногда, но… у нас не принято, чтобы женщина работала. Это оскорбляет мужчину.

Тойтек кивнул, показывая, что понимает.

И все-таки он, конечно, предпочел бы кого-то, кто имел реальный опыт работы в лаборатории, но Тойтек был реалистом, а потому радовался, что рядом есть кто-то, вообще способный отличить колбу от пробирки.

– Я включила вентиляцию лабораторных шкафов и пылепоглотители. Ультразвуковая очистка будет доступна… – она бросила взгляд на планшет. – Минут через пять. Я поставила максимальный уровень. Думаю, хватит…

– Спасибо.

Сказал и подумал, что прежде никого и никогда не благодарил за работу, которую полагал чем-то само собой разумеющимся.

Персонал выполняет то, за что ему платят, и что может быть естественнее?

А если бы…

Эрика была отличной помощницей, но…

– Я читала некоторые ваши работы, – сказала Заххара, отворачиваясь. – У вас дар пояснять сложные вещи просто. И… мне жаль, если не получится.

– Получится, – пробормотал Тойтек, с трудом удерживаясь, чтобы не потереть ладонь о штаны. – Обязательно получится.

И отвернулся к капсуле.

Он не знал, что сказать, но знал, что сделать. Только…

– Планшет один?

– Нет, – Заххара вышла, чтобы вернуться еще с одним планшетом. – Вы… справитесь?

Справится.

Он должен.

И Тойтек развернул экран. Диагност запустился автоматически, и теперь программа выдавала поток информации, разбитый на блоки.

Субфебрильная температура.

Гиперемия кожных покровов, но в легкой степени. Легкая тахикардия, вместе с тем давление понижено, хотя все еще в границах нормы… все в границах нормы.

Анализ крови.

Лейкоцитарная формула заставила ненадолго замереть, уж больно нехарактерная картина, и стало быть, вирус воздействует не только на микробиоту.

Тойтек активировал связь.

– Сейчас я погружу вас в легкий сон, чтобы взять образцы спинномозговой жидкости.

– Я бе хочу, – проворчала Алина и заерзала. – Я пготив.

Кто бы был за… к счастью, аэрозоль сработал моментально. А вот сердце дернулось, и система с фанатичной точностью зафиксировала этот сбой.

Игла вошла в позвоночник осторожно, контролируемая искином капсулы. И первые капли жидкости оказались в анализаторе. Этого хватило, чтобы раздался протяжный сигнал.

Значит, обнаружен чужеродный генетический материал.

Кто?

Тойтек мысленно поставил на менингококка. И угадал. А система не успокаивалась. Запущенный протокол глубокого сканирования выявлял новые и новые очаги.

Золотистый стафилококк.

Уреаплазма.

И микоплазма. А вот легионеллы – это неприятно, весьма неприятно, и скорее свойственны жителям миров, где воздух фильтруется… или… количество малое, значит, подхватила их уже здесь, на лайнере. Тут воздух как раз исключительно фильтрованный, и, если Тойтек что-то понимал, фильтры эти не менялись давно.

Сигнал пришлось отключить, поскольку слишком уж он действовал на нервы.

А вот запись в судовой журнал пойдет, и пускай… и копию в лабораторный, создав поддиректорию, иначе потом во всех этих записях не разберешься. Система, окончательно уверившись, что пациент таки болен, попыталась приступить ко второму этапу. Пришлось отключать.

Вот кто вообще медицинским программированием занимался?

Нет, понятно, что сопряженные инфекции встречаются достаточно редко, и уж точно не в подобных количествах, но ведь очевидно, что подобный коктейль из семи антибиотиков и пары противомикозных препаратов ее просто-напросто убьет.

Тойтек почесал-таки ладонь о край планшета.

– Может, – сказал он вслух, чтобы унять дрожь. – Пациенты умирали не от инфекции, а от лечения? Если лечили их, полагаясь на стандартные протоколы?

Система попыталась сообщить о крайне плохом состоянии пациента, необходимости срочной терапии, добавив, помимо антибиотиков, переливание мод-коктейля из иммунностимуляторов и антигенов, но Тойтек поставил блок.

Не сейчас.

Сейчас ему нужны образцы. И… он надеялся, что девушка поймет. Если выживет. А он очень постарается, чтобы выжила, но…

В лаборатории все было иначе.

Мыши.

И крысы. И обезьяны. Всего-навсего расходный материал, который иногда вызывал жалость, но отнюдь не такую, чтобы она мешала работать. А вот теперь и здесь, и… и как быть, если жаль всех? Если от него, Тойтека, зависит, сколько из тех людей, что сейчас просто отдыхают, умрут? А сколько выживут?

И кто выживет?

И…

Он тряхнул головой, пытаясь избавиться от страха. Не время. Не сейчас. Он должен принять решение. И сделать это так, как привык: спокойно, взвесив все за и против.

Во-первых, вакцина. Она защитит большинство. А создать ее не так и сложно, если, конечно, удастся произвести калибровку малых двигателей. Если нет… что ж, тридцать процентов тоже неплохо. А потом… потом, если у Тойтека останутся силы, он попробует ту свою идею.

Или хотя бы расскажет.

Да той же Заххаре…

И пальцы ткнули в планшет, запуская программу. Кровь… крови понадобится много, около полулитра, чтобы выделить плазму и фракции клеток. Заодно можно будет проверить, есть ли вирус на клеточных оболочках. Если есть… чем больше, тем лучше.

Синтезатор в лаборатории имелся.

Процесс займет несколько часов, но образец должен быть чистым. А дальше… дальше все зависит от того, насколько агрессивен нынешний штамм.

Тойтек привстал и, склонившись над капсулой, посмотрел на женщину, которая спала и улыбалась во сне, и выглядела даже счастливой. Он успокоил себя тем, что ничего-то она не чувствует, что даже если умрет, то смерть эта будет тихой и безболезненной.

Правда, успокаивалось плохо.

Глава 37

Труди нашлась в ресторане.

Она сидела закинув ногу на ногу, поставив на колено вазочку с мороженым. В руке она держала хрупкого вида ложечку, которой поддевала сливки и медленно, словно нехотя, подносила их ко рту. Оранжевые губы раскрывались, и сливки исчезали между ними.

Зрелище было… неприятным.

– Тебя прислали? – поинтересовалась она лениво. И сощурилась, и в этот миг у Кахрая пропали всякие сомнения.

– Почему прислали? Сам пришел.

– Уже сам? – Труди слегка склонила голову. – А ее зачем приволок?

– Я тоже сама, – Лотта вышла вперед и, отодвинув стул, села. Поинтересовалась:

– Вкусное мороженое?

– Дрянь, – с чувством глубокого удовлетворения пояснила Труди. – Сливки синтетические, загуститель синтетический, экстракт ванили тоже синтетический. Вместо сахара – сахарин. Плюс стабилизаторы структуры. И скажите вот, почему это все зовется мороженым?

– Не знаю.

– Почему вы не уехали? – спросил Кахрай, тоже присаживаясь.

А Лотта и меню развернула, будто действительно пришла сюда есть. Хотя… поесть не мешало бы.

– Вот и правильно, – кивнула Труди. – Война войной, а обед по расписанию. Раньше так говорили…

– И почему все-таки…

– А зачем?

– Вы умрете.

– Все умрут, – она пожала плечами, будто удивляясь тому, что Кахрай не понимает вещей столь очевидных.

– Но ведь можно умереть по-разному…

– Можно, – Труди отодвинула сливки и подхватила снежно-белую массу, в которой поблескивали тонкие нити карамели. – Например, можно от чумы, а можно от нейронной деградации. Слышали про болезнь Миксона?

– Нет, – честно ответил Кахрай.

– Дрянная штука… генетическая, но мутация сопряженная, поэтому терапия не работает. Пробовали, да… проводились исследования, однако в итоге пациенты умирали сразу, а не спустя пяток лет, как при нормальном развитии.

– И вы…

– Уже пятнадцать живу, – Труди облизала ложечку. – Медицина действительно развивается, да… правда, стоит развитие это немалых денег.

– И поэтому вы…

– Услуги еще мой супруг оказывал. Покойный. Хороший был человек, но когда я заболела, точнее, когда забеременела и решила пройти генетическое профилирование, ведь мало ли что… оказалось, что я больна…

Она прикрыла глаза.

И лицо ее вновь преобразилось. Теперь перед Кахраем сидела невероятно уставшая женщина, которая определенно была нездорова. Щеки ее глубоко запали, скулы, напротив, обрисовались четко и даже резко. Выступал над губами тяжелый нос, а сами эти губы казались неровными.

– Мы потратили все сбережения, чтобы стабилизировать меня. Он настаивал на аборте, но я решила рискнуть. Тем более, как выяснилось, моему ребенку повезло, он получил лишь часть дефектных генов, а значит, был здоров. Отметка в карте? Это ерунда, это не помешает… что до меня… мне прочили пару лет. Если, конечно, я соглашусь на замещающую терапию. Правда, страховка ее не покрывает, а инъекции стоят денег. Очень больших денег. Но ведь лаборатория не может работать бесплатно, верно?

Лотта кивнула.

И тоже подвинула к себе мороженое. Шоколадную гору, украшенную розовыми сливками. А вот Кахрай взял мясо. Много мяса.

Неизвестно, когда у них получится поесть в следующий раз. А пока…

Капитан вернулся на мостик, и за ним присмотрят.

Эрра обещала найти физика и поговорить с ним о звездах, а также о том, как по этим звездам ориентироваться и есть ли у них вообще шанс нормально выйти из прыжка.

Некко решила заняться бытовыми вопросами.

– Он был хорошим специалистом. И ему даже дали кредит. Только хватило его на полгода моего лечения. Того лечения, которое и вправду помогало, – Труди не выглядела печальной. Пожалуй, Кахрай понимал, почему она говорит.

Устала молчать.

Легендарная Химера… надо же… а ведь и вправду на подобных ей не обращают внимания, а если и обращают, то забывают их весьма легко.

– Умирать страшно. А умирать так, зная, что постепенно теряешь свое тело, саму способность его ощущать, что оказываешься заперта в нем, словно в тюрьме… он любил меня. И не сразу рассказал, чем занимается. Просто… у нас появились деньги, чтобы продолжить лечение.

– А когда его не стало…

– Я продолжила его работу. Всего-навсего. У меня оставались контакты и связи. Да и… я помогала ему. Во всем. Видишь, деточка, любовь, она никогда и никому не идет на пользу. Не будь любви, он бы не влез в это дерьмо и остался бы жив. А я… я бы умерла в свой срок, и вы тоже остались бы живы.

Помолчав, Труди добавила:

– Как и они…

Людей в ресторане было немного.

За дальним столиком устроилась шумная компания, и до Кахрая доносились смех и веселые голоса. Ближе к проходу заняла место семья с мрачного вида дочерью-подростком и пареньком, выкрасившим волосы в розовый цвет. На лбу его сияли кристаллы, а переносицу украшала парочка искусственных роговых наростов.

Чуть дальше о чем-то беседовала семейная пара. И ничего-то в них не было особенного, но вот взгляд зацепился. За улыбку женщины, наблюдавшей, как спутник ее что-то рисует вилкой на столешнице и явно говорит, рассказывает, а она слушает…

– Вам их не жаль? – Лотта проследила за взглядом. И не только она.

– Уже не знаю. Когда долго работаешь, это и вправду становится только работой. Статистикой. Я ведь редко бралась за дела, где и вправду надо было марать руки. Обычно действовала опосредованно. Взломать систему. Поставить пару программ, которые после исчезнут… я была хорошим специалистом по системам безопасности, пока не получила в паспорт отметку. Ограничение трудоспособности. Как же… больным людям нельзя давать повышенные нагрузки. А кому нужен сотрудник, который не способен работать? Вот и попросили…

Ее не было жаль.

Каждый делает выбор. А она сделала не только за себя. И, будто чувствуя это, Труди вскинулась.

– Думаете, я не хотела остановиться? Это ведь просто. Вогнать в кровь дозу стимулятора. Или снотворного. Или… мало ли есть препаратов, которые способны оборвать никчемную жизнь. Мне ведь даже документы подделывать не надо, у меня спецразрешение на те, что боль снимают.

– И как?

– Не помогают почти. Уже… но… у меня был ребенок. И муж, который защищал от всего. А потом мужа не стало, но ребенок все еще был…

– И есть?

– Есть. Я говорила себе, что еще год, два… чтобы она повзрослела, чтобы не забыла… нет, мы оставили записи. Разные. Алек вот до самого ее совершеннолетия видеопоздравления записал. Будут приходить. И я… красивые слова, пожелания и все такое, что положено говорить в подобных случаях. Только… это все не то.

Она зачерпнула мороженое и задумчиво произнесла:

– Не тает. В моем детстве мороженое еще таяло. А тут… стабильная, мать ее, структура… если бы вы знали, как оно раздражает.

– Но все-таки вы решили уйти…

– Ей уже четырнадцать. А у меня… – Труди вытянула руку, показывая не столько сухую ладонь, сколько скрюченные уродливого вида пальцы, которые мелко и часто подергивались. – Терапия перестала помогать. Уколы, которые я делала все эти годы, надеясь, что если не поправлюсь совсем, то хотя бы доживу до того момента, когда изобретут что-то новое…

– Кто предложил контракт?

– Кто только не предлагает, – она попыталась сжать руку в кулак и поморщилась. – Мне говорили, что боль будет. И мне казалось, я ее выдержу. Это ведь не так и сложно… просто надо привыкнуть. Я ведь сильная. Я справлюсь. Раньше ведь тоже болело, до начала терапии, но не так…

– Как вы вообще находили клиентов?

– Посредники. Есть люди, которые занимаются тем, что помогают решать чужие проблемы. Точнее, ищут тех, кто способен решить эти самые чужие проблемы. Я считалась одной из лучших. И брала только те, где давали деньги… мне нужны были деньги… даже когда…

Пальцы дернулись, и ложечка выпала из руки, покатилась по полу, привлекая внимание бота-уборщика. Труди попыталась было нагнуться, но зашипела и замерла.

– В спину отдает. Она у меня всегда болела, потянула как-то, когда еще занималась гимнастикой… моя мама полагала, что девочка должна заниматься гимнастикой, хотя все ей твердили, что к этому у меня нет никаких способностей. А она требовала. Говорила, что главное – упорство. Упорство все одолеет.

Упорства этой женщине было не занимать.

Скольким ставят смертельный диагноз? Многим. Медицина не всесильна. Но большинство смиряется, а эта… она вызывала одновременно и отвращение, и восхищение.

– Боль разная. Она легкая, как дым. И сладковатая, тот настоящий сахар, который получают из тростника. У подсластителей все равно другой вкус, хотя большинство ничего не понимает во вкусах. Им нравится читать мой блог, рассуждать о продуктах и приправах, техниках, правилах, но это все пустое. Дай им синтетическое нетающее мороженое, и они будут рады. Только надо сказать, что приготовлено оно по древней технологии с соблюдением всех правил. Поверят… почему бы не поверить, да?

Она так и сидела скособочившись, морщась от боли, которая, верно, была сильна.

– И многих вы убили? – поинтересовалась Лотта.

– Не знаю… десять? Двадцать? Сорок? Сколько для тебя будет много?

– Не знаю.

– И я не знаю… не буду лгать, что давалось просто. Особенно поначалу. Но был выбор, плохой человек или сиротский приют для моей дочери… ладно, не приют. Ее моя сестра растит. Она любит детей. И… так получилось. Просто. Но ей тоже нелегко. У нее нет работы и муж совершенно никчемный. Я думала даже, что от него стоит избавиться, но… моя сестра его любит. А он любит ее. И мою дочь тоже. И это нормальная семья. У ребенка должна быть нормальная семья. И нормальное будущее. Хорошая школа. Возможность поступить в хороший университет… дом… свой дом… и путешествия. Мир чудесен. И я хочу, чтобы она увидела его весь.

Труди все-таки распрямилась.

А Кахрай покачал головой. Он тоже любил свою сестру и племянницу. Но убивать?

Хотя… убивали его.

И без особой жалости. И шефу плевать было что на годы безупречной службы, что на обещания. Интересно, хоть страховку выплатят? Или спишут на те самые обстоятельства непреодолимой силы, которые договор аннулируют?

– Боли начались с год назад, и тогда я поняла, что времени у меня осталось немного. Контракты… их всегда хватало. Людям нравится решать проблемы чужими руками. Но именно тогда у меня возникла мысль, что если и браться, то так, чтобы действительно последний, чтобы… одним разом и пять проблем.

– Пять?

– Ты, – кривой палец указал на Лотту.

– И кто заказал?

– Понятия не имею. Я исполнитель. Я получаю инструкции и деньги. И большего мне не надо. Твой приятель…

– Он мне не приятель, – Кахрай все-таки подвинул тарелку с мясом и понюхал. Не то чтобы опасался, что стейк отравили, но… с такими, как эта, всего можно ожидать.

– Тоже искусственный, – сказала Труди. – В этом мире почти не осталось ничего настоящего.

– Кроме людей.

– Ахайорец… и его сопровождение. Я стараюсь не брать заказов на женщин, считайте это своего рода проявлением солидарности, но здесь выбора не было. А платили хорошо.

– Сколько? – Лотта сжала кулачки.

– За тебя – десять миллионов. Ахайорец – пятнадцать, еще пять за свиту в полном составе. Твой приятель пошел по отдельному прейскуранту. Можно считать, мы обменялись. Я получила свои уколы, а они – решение проблемы…

Суммы были не то чтобы запредельными, скорее исключительно абстрактными. Кахрай пытался представить, сколько это будет, скажем, в сапогах, но не получалось.

Или вот…

В домах. В домах представить куда проще. Сестра писала, что в их районе вода стала отвратительной, что даже фильтры не справляются, а еще производство расширяют, значит, проблемы возникнут и с воздухом. Что она бы переселилась, только кредит за дом не выплачен, а продать его и за треть первоначальной суммы не выйдет.

Пятнадцати миллионов хватило бы, чтобы устроиться с комфортом в пределах первого кольца. А еще за десять можно было бы жить, ни в чем себе особо не отказывая.

– Семь за физика…

– Это такого полного?

– Полного. И слишком умного. Что-то он там такое придумал с потоками… не знаю, главное, патент продавать не хочет.

– Ты же не интересуешься… деталями?

– Смотря какими, – Труди с трудом повернулась и поморщилась. – Мне неинтересен заказчик. А вот клиент – дело иное. Я требую развернутую справку. Люди ведь разные, а я… я просто придумываю каждому идеальную ловушку.

– Как на мосту?

– Это так… импровизация. Да и вы так смотрели друг на друга, что просто грешно было не дать вам шанса сблизиться.

– Это… это не шанс, – Лотта порозовела.

– А что тогда? Прекрасная дева в беде, рыцарь в наличии. Я не виновата, девочка, что ты настолько глупа, что не воспользовалась ситуацией.

– Четверо, – разговор ушел совсем не туда, куда следовало бы. – Вы сказали, что пять контрактов.

– Пятый… девять миллионов. Лайнер. Одним нужна катастрофа, другим – подходящий полигон… а я просто немного помогла.

Глава 38

Лотта закрыла глаза.

Нет, она, конечно, знала, что все плохо, но вот чтобы настолько плохо… чтобы… и все становится понятно. И отмывание денег, и пустые счета, и обслуживание, которого не было.

А главное, отличный способ прикрыть грехи.

И она еще со своим предложением, то-то компанию уступили, даже не торгуясь. Она думала, что из-за финансовых проблем, а на деле…

Катастрофа.

И страховка, для переоформления которой требуется полный осмотр…

Допустили бы лайнер на линию? Что бы нашли? Изношенные вконец узлы, поскольку оригинальные были перепроданы? Разоренные системы жизнеобеспечения, с почти пустыми картриджами? В Приграничье такие продать легко.

Медицинская система.

И подтверждением последней мысли раздался сигнал. Лотта открыла планшет и хмыкнула. Развернула к Кахраю.

– Антибиотиков почти нет. Картриджи капсул пусты. А самих капсул лишь десять. От остальных лишь оболочки…

Лайнер… лайнер – огромная махина, для обслуживания которой необходимы не только вода и воздух, хотя Лотта очень надеялась, что запас воздуха у них имеется. Но еще продукты. И запасные части для текущего ремонта. Медикаменты.

Она услышала, как заскрипели зубы. И лицо Кахрая стало таким… таким…

– Я только исполнитель, – Труди развела руками. Попыталась во всяком случае. – И я… осталась здесь.

– Чтобы успокоить совесть?

– Чтобы получить страховку, – ее улыбка была кривой.

– Еще и страховку?

– Моей дочери придется объяснять, откуда деньги…

В ее заботе о ребенке было что-то противоестественное. Если бы кто спросил раньше, Лотта бы сказала, что подобные люди просто не имеют права заводить детей. Но… этот безымянный ребенок был.

И мать его.

И забота, вполне, к слову, искренняя. И это пугало.

– Почему я не должен свернуть вам шею? – поинтересовался Кахрай, а Лотта поверила, что он действительно способен.

И свернет.

И…

– Потому что ты слишком чистоплюй, – улыбка Труди была кривой. – Кто другой куда быстрее решил бы семейную проблему…

– И об этом знаешь?

– Я дотошна. И полное досье на клиента и ближний его круг – одно из основных требований. Дальше просто… ты не представляешь, сколько полезного мусора оставляют люди в соцсетях.

Лотта подумала, что не зря она к сетям относилась с известной долей настороженности. И бабушка о том же говорила…

– Впрочем, это уже неважно…

– Показания дашь?

– Надеешься спастись? – в темных глазах мелькнула искра интереса.

– Надеешься помешать?

– Нет, – Труди покачала головой. – Я сделала, что должно… и даже команда ушла. Крысы… старые добрые крысы первыми бегут с корабля.

– Почему ты их отпустила?

– А зачем держать? – она откинулась на кресле и потерла спину. – Болит, зараза, и с каждым днем все больше… ненавижу боль. Устала от нее. Каждый день. Каждую ночь… если бы ты знал, каково это – спать по паре минут, а потом просыпаться, потому что даже во сне боль не отпускает. И опять засыпать. И опять просыпаться. И постепенно начинает казаться, что ты вообще не спишь. Разум плывет… даже если бы я захотела продолжить, я бы просто не смогла. Внимание расплывается, концентрация никакая… поэтому одно дело… главное было – собрать всех вместе. Команда? Их найдут. И назначат виновными. Они будут что-то там говорить, но… кто их станет слушать? При катастрофе такого масштаба критически важно найти виноватых.

Это было… цинично.

И правдиво.

– И что нас ждет дальше?

– Корабль, контролируемый лишь искином… неисправным искином, который заражен вирусом. Знаете, ведь не зря существуют некоторые запреты… к примеру, на использование служебной сети в личных целях. Но некоторые глупые люди игнорируют их, что приводит ко всяким неприятным вещам. К примеру, к вирусам, которые попадают в систему вместе с просмотренными роликами. Или после получения выигрыша в одной сетевой лотерее. Или через те же соцсети. Неважно. Главное, что система повреждена. Искин не способен адекватно реагировать на сигналы, поступающие от подсистем. А значит…

Она мечтательно прикрыла глаза.

– Добавим болезнь и панику. И попытку вмешательства гражданских, которые пытались спастись, и кто их за это винить будет? Но в итоге… в итоге будет катастрофа.

Кахрай поднялся и подхватил Труди под руку.

– Идете с нами.

– Конечно, – сопротивляться она не думала, только уточнила: – И все-таки если вы думаете…

– Мы не думаем, – перебил Кахрай. – Мы делаем.

Данияру никогда прежде не случалось бывать на капитанском мостике, который давно по сути не был мостиком, представляя собой отдельную палубу, поднятую над остальными и вынесенную вперед. И все же…

Он прошелся по этой палубе, пустой и гулкой. Остановился перед панелью, что протянулась вдоль стен, время от времени выпуская сложные по форме и виду отростки дополнительных элементов. И даже присел в мягкое кресло.

Откинулся.

Вытянул ноги, представляя, что это именно его корабль летит сквозь звезды. Впрочем, вскоре это надоело. Панорамные экраны были деактивированы, а на единственном рабочем мелькали столбики цифр, а в цифрах Данияр понимал мало.

Трогать что-либо он опасался.

А в остальном…

– Доброго дня, – сказал человек в форме капитана. Форма была свежей, а сам капитан слегка помятым. – Как полагаю, это именно вы.

– Определенно, – согласился Данияр с очевидной вещью. – Это именно я.

– Уильям, – представился капитан и протянул руку, которую Данияр осторожно пожал. – Выходит… мы с вами теперь… да…

Он выглядел растерянным.

И несчастным.

И на экраны смотрел с плохо скрытым отвращением, будто именно в них видел причины всех бед своих.

– Вы… позволите? – капитан указал на кресло.

– Конечно, – Данияр встал, пожалуй, с неподобающей человеку его положения поспешностью. – А… куда мне сесть?

– Куда хотите.

– А делать что?

– А что вы умеете?

Разговор был странным, но Данияр ответил:

– Государством управлять. Мудро.

– Мудро – это хорошо… замечательно… без мудрости никак… а кораблем когда-нибудь пробовали?

– Виртуальным, – признался Данияр, смутно догадываясь, что все-таки это немного не то.

– Виртуальным… – капитан хихикнул. – Виртуальным… хотя… если подумать… какой симулятор?

– «Псы галактики».

– Хороший… и в полном варианте?

– Естественно.

– А консоль?

– Расширенная, с эффектом полного погружения.

В глазах капитана мелькнула… зависть? Пожалуй, поэтому Данияр не стал добавлять, что изготовлена она была по индивидуальному заказу с калибровкой под особенности его нервной системы. К чему смущать людей?

Еще дед говорил, что скромность украшает.

– И… до чего добрались?

– Мастер-грузоперевозчик. Мастер-истребитель. Мастер-разведчик… – Данияр чуть запнулся, понимая, что все-таки хвастает. – Игра хорошая… увлекся. Немного.

– Бывает. Может, что и выйдет… да… – капитан указал на кресло, стоявшее на возвышении. – Попробуйте войти в систему. Просто осмотритесь, сличите… у нас, конечно, консоли постарше, но, думаю, разберетесь.

– А…

– Я подстрахую.

– Конечно.

– Искин придется отключить, – он провел ладонью над панелью, активируя с десяток мелких экранов. – После его… сбоя, честно говоря, не слишком верю. Да… так вот, о чем я? Отключить надо… надо отключить.

Он решительно развернул ближайшее окно.

Нахмурился.

И пожаловался:

– Только не получается.

– Давайте я попробую, – Данияр чувствовал себя не то чтобы спасителем, во всяком случае, не лишним человеком, особенно если у него все-таки получится. А получиться должно, да…

– Попробуйте, – капитан махнул рукой и прикрыл глаза. И добавил: – А трезвым быть тяжело.

Данияр пожал плечами.

Он осторожно коснулся панели, которая на прикосновение отозвалась едва слышным звоном. Сенсорный квадрат потребовал идентификации, и стоило приложить ладонь, как система пискнула.

И возмутилась.

Алая надпись выползла посреди экрана.

– Подождите, – сказал капитан и повернулся. – Сейчас дам допуск…

– Нет, – Данияр покачал головой. – Я через свое…

Подключение планшета, выданного Кахраем, заняло пару секунд. Надпись мигнула. И снова. И исчезла. Одно за другим стали разворачиваться окна, чтобы тут же схлопнуться.

– Что вы…

– Погодите, – Данияр очень надеялся, что его голос звучит в достаточной мере спокойно. В конце концов, Кахрай обещал, что хуже не станет.

Хотя… куда тут хуже.

Но вот что-то мигнуло. Загудело охлаждение, убирая перегрев возмущенной системы, и ласковый голос искина произнес:

– Добро пожаловать…

– И вам здравствуйте, – Данияр осторожно присел на край кресла, раздумывая, что делать дальше. Так… сперва отключить искин? Или пусть капитан?

Или…

В виртуальном мире все просто. И попыток игрок имеет столько, сколько пожелает, а здесь… здесь по-настоящему. И пахнет пластиком, искусственной кожей, а еще человеком, который с этой кожей сроднялся не один год. Вот и пропитался ее ароматом, наверное, а кожа вобрала в себя едкую вонь чужой туалетной воды, пота и просто всю ту смесь запахов, которая окружает любого человека.

– Я вам допуск открою. А вы говорите, что делать, – Данияр справился с волнением. И дал команду, которую система приняла.

А ведь до последнего оставались сомнения.

А она приняла.

– Взломали, значит? – капитан вернулся на место. – Хорошо… то есть плохо, но хорошо… искин отключить сможете?

– Попробую.

Вышло, пусть и не с первой попытки. Искин сопротивлялся, посылая потоки данных, с которыми бестолковым людям придется иметь дело, и в какой-то момент Данияр испугался, что они не справятся. Но капитан прав, система, отказавшая однажды, откажет снова. И как знать, где она допустит ошибку.

И не станет ли ошибка роковой.

– Отлично. Теперь нужно будет запустить анализирующие программы. Дать проверку на все системы… и придется брать из спящего кейса.

– Это что?

Капитан больше не выглядел растерянным. Руки его порхали над панелью, пальцы осторожно касались окон, сворачивая одни, убирая другие вовсе, а третьи перетягивая.

– Это… всякое случается. Известны прецеденты, когда искин вот так же повреждался. Поэтому на любом корабле есть спящий кейс, где хранятся нулевые версии всех программ. И аналитика, конечно. Бывает, что внутренний самоконтроль тоже повреждается, поэтому и нужно… да… сейчас… так… ага… плохо. Очень плохо.

Капитан замолчал.

Пальцы его зашевелились быстрее, и было похоже, что он играет на невидимом инструменте. Причем играет с душой. Он нахмурился. Подался вперед.

Выругался.

И Данияру стало совсем не по себе.

– Идемте, – капитан поднялся. – Повезло… не знаю, сколько у нас осталось времени, но, если повезет, хватит, чтобы вычистить систему…

– А если не повезет?

– Тогда не хватит.

– И что будет?

Капитан посмотрел этак выжидающе, будто примериваясь, можно ли доверять Данияру, можно ли вовсе лицу гражданскому говорить вещи подобного толка.

– Тогда, с большой долей вероятности, мы не сумеем стабилизироваться в точке выхода. Корпус должен выдержать, а вот двигательный отсек… разогретые большие двигатели без должного гашения просто расплавят кожухи, спровоцировав выброс потока сверхмалых частиц. Защита какое-то время продержится, но, скорее всего, рванут малые двигатели. Начнется пожар.

Данияр сглотнул и спросил:

– Идти куда?

Далеко ходить не пришлось. В стене обнаружилась неприметного вида дверь, которая открылась не сразу, но потребовала полной идентификации.

– Здесь локальная система, – пояснил капитан, убирая пробитую анализатором ладонь. – Защищена и физически, и информационно.

Дверь оставалась закрытой, но на поверхности ее появилась бледная панель.

– Несколько ступеней, как видите…

Цифровой ключ был принят.

И дверь открылась.

– А кто еще…

– Двенадцать офицеров, – сказал капитан, вытащив массивный ящик. – Одиннадцать сейчас… понятия не имею, где они. И почему я вообще им позволил… расслабился, наверное. Я же в военный флот хотел податься, но не взяли, да… поможете?

Ящик оказался довольно тяжелым.

Крышку его запирали еще пять замков, к которым у капитана нашлись ключи, самые обыкновенные, из титанового сплава с цифровыми полинасечками. Внутри обнаружились черные блоки с серебристыми разъемами.

– Вытаскивайте по одному… вот так, осторожно. Не бойтесь, они достаточно прочные.

– Тогда почему осторожно?

– А почему нет?

Капитан принял первый.

– Сейчас…

Очередная панель.

И под ней – гнездо, в который блоки входили один за другим. Они устанавливались с тихим щелчком. А Данияра весьма беспокоил один вопрос:

– А… если кто-то просто попытается взломать дверь? Скажем, взрезать или как-то еще?

– Тогда содержимое будет уничтожено, – капитан поставил последний стержень и закрыл крышку. Поворот очередного ключа.

Щелчок.

– Теперь только ждать.

– А… – Данияр огляделся. На мостике ничего не изменилось. Было все так же тихо и пусто. – А вы… объявите людям, что…

– Экипаж сбежал? И мы летим куда-то, но куда, я не знаю? И что шансы выйти из прыжка без потерь не так уж велики, если вообще мы выйдем… ничего не забыл?

– Чуму, – подсказал Данияр. И пояснил, видя неодоумение. – Мы заразились сайадельской чумой. На Аррее.

– Да, точно. Действительно.

– Но у нас есть шанс сделать вакцину. И лекарство.

– Тогда хорошо… но про чуму говорить не стоит, а вот… – капитан устроился на полу и задумался. Думал он долго, а Данияр не мешал. Он смотрел по сторонам, но ничего-то, казалось, не происходило. Если анализирующие программы и работали, то это никак не проявлялось.

Может, и к лучшему.

– Техники. Официанты, прочий обслуживающий персонал, – капитан вышел из задумчивости. – Их надо поставить в известность, потому что долго молчать не получится. Надо будет собрание устроить.

– Устроим, – Данияр кивнул.

– И молельный дом открыть, – капитан тяжко вздохнул и добавил. – Знать бы еще, каким богам молиться.

– Простите, – раздался донельзя робкий голос. – Мне сказали, что здесь нужен навигатор…

Глава 39

Кахрай не любил проводить допросы. Все-таки не его это была специализация. Он силовик, а допросы… допросы требуют иных умений.

И теперь его не покидало чувство, что женщина, устроившаяся напротив, издевается.

Она точно знает, что у Кахрая есть граница, которую он не переступит, а значит, бояться нечего. Да и вообще, чем можно испугать человека, который вот-вот умрет и который давно уже по сути мертв.

– Повторить для потомков? – она заговорила первой и кивнула на черную бляшку диктофона. Тот, извлеченный из особого ящика, был жестким, а главное, обладал высшей степенью защиты. Он и во взрыве уцелеет.

– А повторишь?

– Отчего бы и нет.

– И не побоишься?

– Чего?

– Мести.

– Девчонку зачем отослал?

– Ни к чему ей. Она… хорошая.

– Я тоже когда-то хорошей была, – согласилась Труди, подвигаясь. – Никто не рождается на свет плохим. Просто… обстоятельства сложились неудачно. А рассказать? Почему бы и нет. К примеру, о том, что я неглупый человек. И запасливый. Запасы у меня хорошие. Иногда что бывает? Там слово услышишь, там два. Сопоставишь, сделаешь выводы. А когда выводы есть, то дальше совсем просто, всего-то и надо, что найти нужную информацию. Я же специалист. Действительно хороший.

Она прикрыла глаза.

– И девочку мою защитить смогла… девочка моя никогда не узнает, чем занималась мама. Ни к чему это. Она тоже ведь хорошая. Она умничка. И поступит. Получит образование… потом однажды узнает, что у нее есть деньги. Не сразу, нет… сразу деньги будут мешать. Им сперва хватит того, что по страховке выплатят. И в качестве моральной компенсации, как родственникам пострадавших.

Труди пошевелила руками, плечами повела и попыталась наклониться, но зашипела.

– А запись твою потеряют. Слишком много людей в этом всем замазано. Но я повторю. Отчего бы и нет… Сейчас?

– Позже, – Кахрай сел. В каюте Труди было тесновато и пахло болезнью. Причем запах не сказать чтобы ощутимый, скорее он едва-едва улавливался, заставляя подобраться.

Люди инстинктивно избегают больных.

– Расскажи лучше про чуму.

– Интересует, за что тебя списали?

– И это тоже.

– Здесь просто. Нужно место освободить. Уволить тебя вроде бы и не за что. Служишь столько лет. Верой и правдой, – теперь она определенно издевалась. И Кахрай сжал кулаки.

Не ударит.

Бить больную женщину… как-то неправильно.

– Видишь, – Труди смотрела серьезно. – Слишком много в тебе высокоморальной дряни. Так вот… уволить, не продлить контракт… ты слишком высоко забрался, многое знаешь. А ну как начнешь болтать от обиды? Случалось такое с людьми, да… подвинуть и поставить на твое место кого-то другого? Не уживешься. Ты не слепой и не глухой, а стало быть, будешь приглядывать за человеком, который тебя обошел.

И ведь правду говорила, тем обидней.

– И просто нужен был кто-то… сам посуди, как отправить такое сокровище без должного сопровождения и охраны? А ты у нас и сиделка, и сторож, и швец со жнецом в одном флаконе. Так что, считай, совокупность факторов.

– Чума.

– Чума… твой хозяин заигрался в политику. А политика – это дорого, куда дороже скачек и баб, вместе взятых… и прочих игрушек. Ему нужны были деньги, а управленец он так себе. За спиной у него пара неудачных проектов, которые стоили больше, чем он сказал акционерам. Доходы падали, люди нервничали. Еще эти иски… слышал про «Химет»? Лекарство, которое, как оказалось, не прошло полную сертификацию, но поступило в продажу. Стоил допуск дорого, а иски, что пошли после того, как побочка выявилась, еще дороже… так что прижало его хорошо…

Возможно.

В дела, его не касающиеся, Кахрай не лез. Только… во всей этой стройной теории имелся один нюанс.

– Лаборатория работала давно.

– И полагаю, что не одна, – согласилась Труди. Она поерзала, пытаясь устроиться поудобнее, и попросила: – Там, в косметичке, ампулы. Уколешь?

– Нет.

– Думаешь, уйти хочу?

– Возможно.

– Если бы хотела, я бы давно… а так…

– И что тебя держит?

– Сама не знаю. Возможно, интерес. Знаешь, это как битва добра со злом, правда, ты в ней не участвуешь…

– Ты уже поучаствовала.

Косметичка стояла на полке. Обыкновенная. У сестры, кажется, имелась похожая, только цвета другого. А в остальном – пухлая сумочка, в которую влезало на удивление много всякого.

Крем для лица.

Мист… кто бы сказал, что это такое. Энергетическая суспензия. И тонер. И еще крем, только какой-то особый. И полупрозрачный футляр с дюжиной одноразовых инъекторов. Правда, от дюжины осталось лишь два. Кахрай вытащил один. Покрутил в руках, убеждаясь, что ни надписей, ни каких-либо опознавательных знаков на нем не было.

Отдавать?

Оставить?

Она и вправду не из тех, кто будет убивать себя, во всяком случае прямо. Но и боль – хороший стимулятор. Так не стоит ли использовать ее себе во благо? Ведь даже пытать не надо, просто подождать немного, пока боль не станет невыносимой?

Кахрай молча положил инъектор на стол.

– Говорю же, порядочный… за это тебе бонус. Проверьте систему рециркуляции воды.

– Вирус…

– Да нет, вирус воду не любит. Насколько я поняла. Я не биолог, но… болезнь заставила, многое научилась понимать. Дело не только в этом… здесь система едва работает, и при повышении нагрузки фильтры просто-напросто не выдержат. Скорее всего, случится сбой, сточные воды смешаются с питьевыми… а жажда – плохой советчик.

– Спасибо.

– Не за что, – она прижала ингалятор к шее. – Я тут ни при чем. Этот корабль дерьмом набили, хотя я предупреждала… но жадность человеческая огромна. А лабораторий точно больше одной, как и ученых дураков вроде твоего… тоже, гении… задачки решают и не видят ничего и никого, кроме этих вот задачек. Думаешь, он хоть на мгновение задавался вопросом, откуда брались пробы? И остальное? И во что все это выльется?

– А ты знаешь?

– Я получала разные заказы. Созвездие велико, миров в нем множество, и далеко не все довольны существующим положением дел. Взять тот же Рахх… окраина галактики, практически задница мира, – Труди прикрыла глаза, и мышцы лица ее расслабились. – Ни полезных ископаемых, ни внятного производства. Живет на одни субсидии, которые то и дело грозятся перекрыть. Кому это понравится? Вот и я думаю, что никому… им бы разведкой заняться, но это тоже дело дорогое. Дальние корабли, системы навигации, специалисты… толковых специалистов, таких, которые не ходят по проложенным заранее струнам, а могут развернуть новый узел, мало. Они пытались, честно… и напоролись на брошенный корабль вроде как эпохи Больших космических открытий еще… он неплохо сохранился. Правда, все умерли, да…

– Чума…

– Знаешь, сколько колоний было основано в период Большого исхода?

– Нет.

– И я не знаю. И никто не знает. Люди были одержимы идеей расселиться по Вселенной, которая вдруг стала казаться не такой и большой. Струны и корабли, способные преодолевать невероятные расстояния относительно быстро. И каждый идиот, фанатик или романтик может найти себе мир по вкусу. Тем более правительство спонсирует, можно взять кредит под будущие свершения… правительству проще заплатить, чем пытаться навести порядок в перенаселенном мире. И эти… искатели разлетались, словно семена одуванчика на ветру. Выжить удалось каждому десятому. По официальной версии. Остальные… освоение космоса требует жертв. И когда число их стало слишком велико, программу прикрыли. Думаю, где-то там, во Вселенной, немало интересного нас ждет… в том числе и брошенные корабли, которые кому-то покажутся легкой добычей, да… они затащили этот хлам на станцию в надежде отыскать что-то, что может сгодиться для аукционов. Историческое барахло многих привлекает… – голос Труди звучал тише и мягче. – А в итоге лишились станции. Сообразили, правда, блокировать ее вкупе с исследователями. А твой приятель получил тела.

– Сколько еще лабораторий есть?

– Понятия не имею. Но должны быть. Ни один вменяемый человек не положит все яйца в одну корзину. Скорее всего, шло финансирование нескольких перспективных проектов. Просто на одном сошлись интересы двух… не людей, но что-то вроде. Я занималась доставкой образцов. Помогала проводить опыты. Твой приятель, как и многие ему подобные, не видел ничего дальше собственного носа. Все, что он делал, повторялось не единожды и не дважды, обрабатывалось и дорабатывалось.

И в какой-то момент результат удовлетворил настолько, что надобность в самом изобретателе отпала.

– Зачем тогда весь этот спектакль? Нападение и остальное?

– Точно не скажу, все-таки передо мной, скажем так, не отчитывались, что и понятно, но, полагаю, проблема в криворуком исполнителе. Никогда не доверяйте серьезное дело людям со стороны. Девчонка сперва влюбилась до одури, а потом бедолагу возненавидела. Вот и решила действовать не по плану. Ей бы устроить аварию, несчастный случай, так нет, захотелось излить душу и все такое.

Труди поморщилась:

– Дилетанты все губят.

Или, скорее, дают шанс.

– Что с ней?

– А что с ней? Ничего. Заболела и умерла. Бывает.

– Тогда…

– Почему дело просто не довели до логического финала? Во-первых, авария и без того привлекла внимание. Ненужное внимание, – Труди потянулась и замерла, прислушиваясь к самой себе. – А смерть, глядишь, и расследование за собой потянула бы. Возникли бы вопросы, чем там на станции таким занимались… да и людей посторонних вокруг собралось много. Ты же не думаешь, что круг посвященных так уж велик? Умника окружили заботой и вниманием. Врачи постановили, что угрозы для жизни нет, он просто парализован. Так стоит ли дергаться? Терпение, мой друг…

– Я не твой друг.

– Но и не враг. Враги мои долго не живут… так вот, терпение – величайшая добродетель, что я и объяснила этому истерику. Сам наворотил, сам бы и убирался… вот, – она сделала глубокий вдох. – Погоди… сейчас… так вот… что еще? Тебе просто не повезло.

Или повезло.

Кахрай пока не знал точно. Подумает, когда будет время. А чтобы было, следовало говорить. И он задал следующий вопрос:

– Куда выйдет корабль?

– Я же…

– Ты знаешь.

– Нет, – Труди покачала головой. – Мне дали координаты. Я внесла в программу, и только. Я ведь специалист, конечно, но не настолько широкого профиля.

– Ты ведь их сохранила?

– Конечно…

Лотта прижалась к стене, пытаясь унять стучащее сердце. И вовсе это не симптом, и совсем не признак того, что болезнь внутри. Нет, она внутри, здесь сомнений нет, поскольку все, что удалось прочитать про чуму – а было в документах семейных не так уж и мало, – указывало на то, что не заразиться ею невозможно.

Но…

Время еще есть.

Мимо по коридору прокатился мяч, а за ним проскакал паренек.

– Звините, – крикнул он.

И Лотта кивнула.

Если она не справится, то этот паренек умрет. Как и его мать. Или отец… или с кем он там путешествует. Правда, это не так и важно.

– Нервничаешь? – тихо спросила Эрра. И Лотта кивнула. – И я… что я там буду делать?

– Меренгу готовить, – так же тихо ответила Лотта. – И все остальное. Проследишь, чтобы ужин подали вовремя…

Кухня занимала отдельную палубу и по плану представляла собой несколько цехов, соединенных с кладовыми. Здесь царил хаос, управляемый пухлым человеком в белом комбезе. От других, обряженных в схожего кроя комбезы, его отличал лишь ярко-алый квадрат GT-кода на груди и спине.

– …А я тебе говорю, ставь малый цикл, иначе горох разварится! – донеслось до Лотты.

– Не разварится, его варить надо несколько часов!

– Это если цельный сублимированный, а этот колотый. И под давлением. Каша будет…

– Посторонним, – человек с кодом заступил дорогу, – доступ запрещен.

– Я не посторонняя, – Лотта подняла планшет, раскрывая карту доступа. – Я с инспекцией.

– У нас ужин скоро! – возмутился он.

Он был немолод.

И сердит.

И не было понятно, сердит он на Лотту или сам по себе. Или, может, просто атмосфера, его окружавшая: жар печей, гудение робоповаров и суета раздатчиков, делала его таким.

– Ужин – это хорошо, – Лотта вытолкнула перед собой упирающуюся Эрру. – Она проследит, чтобы все шло по плану… вы, к слову, давно здесь служите?

– Первый сезон.

– И как вам?

– Дерьмо, – человек хотел сплюнуть, но удержался. – Продукты – дерьмо. Машины старые. Функционал ограничен. Рецептурники устарели лет пять назад. И они хотят, чтобы я готовил на уровне! Какой, я вас спрашиваю, может быть уровень, если здесь сплошная вторичка? Мясо мало того что ненатуральное, так даже безволокнистое. А рыба? Что можно приготовить из порошкового фарша?

– У вас замечательно получается, – Лотта попыталась успокоить разошедшегося повара.

– Делаю, что могу, – буркнул он. – Но чтобы я еще раз… Так, значит, инспекция?

Лотта кивнула.

– И чего инспектировать будете?

– Запасы. Насколько их хватит?

– Да… стандартно… дня на два, если в обычном режиме. До Зафара точно дотянем.

– А… если не до Зафара?

Повар нахмурился:

– А докуда?

– Пока не знаю, – Лотта прикусила губу. – Но… весьма вероятно, что полет затянется… и тогда…

– Будет плохо, – совершенно спокойно произнес повар.

– Насколько плохо?

– Если сократить меню на треть и уменьшить отходность, то еды хватит дня на четыре. Если сократить еще больше… – он посмотрел на Лотту, выжидая. И она кивнула. – То до недели… чтобы по составу и калорийности в нормы укладываться. Если еще больше…

– Нет, – она покачала головой. Не хватало еще вызвать страх голода. – А со стационарными пайками? Сколько их?

Повар потянулся к браслету.

– Да… как и положено, семь тысяч стандартных порций. Так что еще на две недели…

– И где они лежат?

– Проверить хотите? – он насупился, но кивнул, соглашаясь, что мысль в общем-то здравая.

А Лотта ответила:

– Хочу.

Что-то ей подсказывало, что не стоит доверять одному лишь реестру.

– Эрин, – крикнул повар, заглушив надолго и гул автоматики, и все голоса. – Закрывай второй мясной, смену отправляй сюда. Корректируй меню. Один суп, одна закуска, одно горячее… Давай делай, что говорят. И с минимальной отходностью. Что? Да в жопу красоту! И вообще жрать надо меньше! Идемте. – Это уже предназначалось Лотте.

Шагал повар быстро, умудряясь уворачиваться и от платформ с подносами, и от прицепов, на которых в переработку подвозились и мясо, и чаны с сублимированным фаршем, которому предстояло отмокнуть в питательном растворе.

Все это выглядело весьма неаппетитно, но…

– Вот, – он добрался до двери и быстро выстучал код доступа. – Прошу… убедиться.

Лотта и убедилась.

За дверью было не то чтобы совсем пусто, однако ей казалось, что семь тысяч порций должны были бы занимать больше места, чем пара ящиков в углу.

– Твою ж…

Этот человек умел выражаться образно и с выдумкой. Впрочем, ситуацию это не исправляло.

– Неделя… – выдохнул он. – И потом пару дней на остатках. Есть еще собственные теплицы, там тоже можно переработать. Зеленая масса, конечно, не самый лучший продукт, но… аппараты старые, переварят.

Лучше, чем ничего.

– Вы только…

– Буду молчать, – он потер лысину. – Я ведь понимаю, паника никому не нужна.

И хорошо, что понимает. Вот только сколько еще получится хранить этот секрет? А не этот? И что будет, когда все они выйдут наружу?

Лотта не знала.

К такому ее бабушка точно не готовила.

Глава 40

Боги всех миров, существующие или выдуманные, – вдруг это перестало иметь хоть какое-то значение. Главным было, что Тойтек соскучился по работе.

Он и сам не представлял, насколько соскучился.

Душа горела.

Руки… с руками было не все так хорошо, все-таки Тойтек не настолько доверял себе, чтобы прикоснуться к пробиркам из ашшарского кварца. Хотя желание было. Острое. Почти на грани сознания. Хотелось оттолкнуть женщину, которая орудовала слишком уж уверенно, чтобы можно было придраться, и самому…

Гудела центрифуга.

Подмигивал желтым светодиодом сепаратор, плавно подбираясь к завершению цикла первичной очистки. Тихо пощелкивала установка высокомолекулярного синтеза. А по блеклым, переведенным в рабочий режим – никогда-то не любил Тойтек чересчур резких, каких-то ненастоящих словно, заводских установок – экранам ползли змеиные полосы графиков.

– Почти готово, – сказал он, сглотнув ставшую вдруг вязкой слюну. Стало страшно.

А вдруг… вдруг не получится? Вдруг он, Тойтек, был слишком самоуверен? И теперь его самоуверенность обойдется…

– Жаль, если не выйдет, – тихо произнесла Заххара, обхватывая себя за плечи. – Хотите кофе? Я аппарат видела. Не уверена, правда, что он работает, но попытаться можно.

– Хочу, – согласился Тойтек и кресло развернул.

До конца первого цикла оставалось полтора часа. И эти полтора часа следовало просто переждать.

Алина спала, вернее, состояние ее нынешнее было чем-то средним между сном и комой. Мозговая активность находилась на пороговом уровне, и это утешало. Если вдруг… боли она не почувствует.

Это тоже хорошо.

Аппарат стоял в дальнем углу, на узкой башне старого, если не сказать старинного, синтезатора. Его покрывал толстый слой пыли, которую Заххара просто смахнула. Она ловко откинула панель, заглянула внутрь и хмыкнула.

– Картриджи полные. Такое ощущение, что его поставили и забыли. Сейчас принесу воды. Вы какой кофе предпочитаете?

– Черный. Эспрессо. Двойной.

Тойтек ощутил укол совести. Ему не кофе следовало бы пить, а… что? Метаться по лаборатории, рвать на себе волосы и одежды? Запереться где-нибудь с угрюмым видом? Погрузиться в размышления?

В размышления погружаться он предпочитал в условиях комфортных.

С кофе, например.

– Сейчас будет. – Воду Заххара лила медленно и осторожно, не пролив ни капли. Она в целом была очень аккуратной женщиной. И в другой ситуации…

Тойтек вздохнул, признавая, что ничему-то его жизнь не учит. Разве что…

– Спасибо, – далось это простое слово с немалым трудом.

– Не за что, – она улыбнулась, и лицо ее сделалось вдруг мягким.

Красивая.

Повезло ахайорцу… или нет? Тут и с одной женщиной порой не знаешь, что делать, а когда их много? Нет уж, боги пусть милуют Тойтека от такого везения.

– Расскажите, – попросил он, и на сей раз просьба далась почти легко.

– О чем?

Заххара включила аппарат.

– Не знаю. О чем-нибудь. Просто…

– Не выносите молчания?

– Не сейчас, – был вынужден признать Тойтек. – Обычно как раз предпочитаю, но сейчас… расскажите. Если вам не сложно.

– Не сложно, – она провела ладонями по волосам, проверяя, не выбились ли они из гладкой ее прически. – Но рассказывать особо нечего. У моего отца ферма. Я говорила? Нет? Занимается разведением песчаных медуз. Та еще пакость, честно говоря, но ядовитые железы их весьма ценятся. Правда, беда в том, что яд нестабилен. В нем содержится более двух десятков сложных белковых соединений…

– Погодите… ах-айорский бальзам?

– Да, – она улыбнулась. – Так его у вас называют. Но по сути это те самые медузы, стабилизированные в гелевой среде. Их погружают в сон…

Как Алину.

Показатели пока стабильны, но обманываться не стоит, эта стабильность не продлится долго. Как и собственное относительно неплохое самочувствие Тойтека.

– И затем пересылают, а уже непосредственно перед производством происходит удаление желез, да и вообще экстракция. Хотя и она, насколько я знаю, далеко не всегда проходит успешно. Эффективность процесса крайне низкая. Отец и пытался ее повысить.

Кофемашина издала протяжный сигнал.

И Заххара наполнила кружки.

– Вы тоже?

– Люблю, – она держала чашку на раскрытой ладони. – Женщинам полагается любить что-то сладкое и воздушное, а я вот черный и без сахара. У отца лаборатория. И я помогала… пока не продали в гарем.

– И вы так спокойно это говорите?

Легкое пожатие плечами.

И… черная коса сползает на шею. А у нее есть что-то общее с Эрикой, и вовсе не цвет волос. Внешнее сходство? Отдаленное. Скорее… скорее это вот спокойствие, исходящее от Заххары. В нем нет ничего от смирения, напротив, смирение с образом ее как раз-таки не увязывается.

– Это реальность нашего мира. Женщина должна выйти замуж. И отец подыскал мне достойного мужа…

– Он ведь не муж? Я плохо знаю обычаи вашего мира… – Тойтек вдруг испугался, что она обидится и замолчит. Или уйдет.

Догонять ее он не станет, гордость не позволит. Вот и придется ждать в одиночестве. Сколько еще? Меньше часа? Или… техника все-таки далеко не высшего класса, да и старая. И синтез может затянуться.

– Одару… да, это не жена. Диктатор не берет жен, так уж повелось…

– Почему?

Тема показалась в достаточной мере безопасной.

– В гареме Данияра несколько сотен женщин…

Тойтек представил и вздрогнул.

– Многие желают пристроить туда дочерей, или племянниц, или воспитанниц, – она понюхала кофе и прищурилась. – Обычаи сильны. И некогда это помогало роду выжить… на Ах-Айоре опасно. Даже сейчас. А раньше… пустыня… вы когда-нибудь видели настоящую пустыню?

– Нет. Только в передаче про пустынные миры, – Тойтеку собственный ответ показался вдруг до отвращения глупым. Но Заххара кивнула, будто не ожидала ничего другого.

– Она красивая… пески желтые. Или белые. Иногда красные, когда ветер сдувает наносы, позволяя обнажиться глубинным слоям. Он меняет узор ее, и каждое утро мир встречает новая картина. Наш дом находился у подножия скал, и те служили защитой от ветра и песка, но не всегда… в сезон бурь пустыня рождает самумы, и те летят, преодолевая огромные расстояния, сметая все на своем пути… сейчас оазисы и водные источники защищают куполами, но порой и те не выдерживают.

Заххара все же добавила сахара.

Две крохотных ложечки. А кофе, ею сваренный, пах пустыней, той, воображаемой, которую Тойтек почти видел. И это отвлекало от мыслей, что…

А если не получится? Синтез не такой простой процесс, аппарат же не высшего класса… и какое количество материала вообще удалось выделить? И выдержит ли система, созданная на скорую руку, не прошедшая ни испытаний, ни минимальной калибровки? Сумеет ли она удержаться в заданных настройках?

– Отец говорил, что вода – величайшая ценность, что люди открыли ее этому миру. Что наши предки поставили в горах очистные установки, запустили атмосферные концентраторы, выстроили водорослевые фермы и вообще сделали все, чтобы пустыня ожила. Правда, не сразу. Процесс шел постепенно. И люди заселяли мир, чтобы потом делить его снова и снова…

Ее палец скользил по белому пластику стены, рисуя новые карты.

– Мир оказался не так уж велик, поэтому начались войны, и с каждым поколением все более яростные. И так получалось, что проигравшие лишались не просто земли. Их вырезали, всех… – темные глаза полыхнули яростью, которая погасла. – И отдать свою дочь в гарем сильного мужчины было шансом для всех. Союзы крови накладывали свои обязательства.

– Это все… честно говоря… только не обижайтесь, но… звучит дико.

– Более дико, чем обычай пиххья считать всех детей собственностью общества? И отдавать новорожденных в социальные ясли, чтобы потом оттуда перевести в социальный же сад и социальную школу? Мне странен мир, где дети не имеют права знать, кто их родители, и родители, спокойно отказывающиеся от своей крови во имя высшего блага.

– Да… – вынужден был согласиться Тойтек. – Вселенная огромна…

– И много в ней всякого… необычного, – Заххара улыбнулась. – У вас получится.

– Почему вы так думаете?

– Потому что верю в высшую справедливость. Если Данияр не вернется, то будет новая война.

– Думаете?

– Знаю. Тот, кто заплатил за его смерть, не понимает, что нельзя просто взять и заменить диктатора. Сколько людей признают того, кто решил встать на его место? А сколько решат, что и сами не хуже? Пустыня вспомнит старые времена, и тогда… мой дом стоит на скальной подошве, и там, в скалах, есть старые бункеры, созданные моими предками, чтобы спасти хоть кого-то. А отец незадолго перед моим… уходом полностью переоснастил систему безопасности.

– Думаете, знал?

– Вряд ли. Он ведь обычный аммару, владелец земли и дела. И род наш не так чтобы знатен… просто… повезло.

– Кому?

– Отцу. Он разместил мое фото на сайте и получил приглашение от старшего евнуха, а там… – она прищурилась. – Не думайте, у меня была возможность отказаться.

– Но вы согласились?

И почему это обстоятельство настолько задевает Тойтека? Будто и вправду есть ему дело до… а есть оно? В конце концов, миры и вправду разные. И обычаи у каждого свои.

– Почему бы и нет?

– Но…

– В любом случае рано или поздно мне пришлось бы оставить дом отца. И как знать, разрешил бы мне муж заниматься хоть чем-то, кроме вышивки. На Ах-Айоре не так много занятий считаются приличными для женщин. Нет, камнями меня бы не побили, но… – она повела плечом и бросила взгляд на планшет. Кивнула, убеждаясь, что процесс идет своим чередом. – Про Данияра говорили много всякого, но все сходились на том, что женщин своих он балует. Некоторые полагали, что чрезмерно. А его решение дать гарему свободный доступ в инфосеть когда-то наделало много шума. И я подумала, что почему бы и нет? И роду польза, и я сама… если вдруг не уживусь, всегда найду способ вернуться домой. Честно говоря…

Ей шла вот такая улыбка, слегка лукавая, показывающая, что вовсе не так уж проста эта женщина.

– Я изначально и рассчитывала вернуться. Думала, год побуду, чтобы не было урона родовой чести, а там… глупый детский план, но я ведь была уверена в своей гениальности. Казалось, не так и сложно затеряться среди двух сотен красавиц, которым куда нужнее войти в число одару, чем мне. А там…

Она замолчала.

И молчала долго, согреваясь о крохотную чашку с черным напитком.

– Меня было бы весьма непросто выдать замуж во второй раз. Это не принято. Одно дело, если бы Данияр подарил кому-то жену, это большая честь. И совсем другое, если бы мужа нашел род. Это как… не знаю, сомнения выразить, что Данияр был в достаточной мере хорош, что вина в моем уходе лежит на нем…

– То есть вы рассчитывали…

– Отделаться малой кровью, кажется, так принято говорить.

– Но не вышло?

Процесс затягивался.

И кофе закончился. А просить добавки было как-то неудобно, как и прерывать размышления странной этой женщины.

– Нет… гарем не так просто устроен, как кажется. На самом деле они возникли для защиты женщин. Это не только наложницы с одару и женами, но и родственницы, оставшиеся без мужа или вовсе не вышедшие замуж, ближние и дальние, жены друзей с их детьми, если получается, что о них больше некому позаботиться, старухи, лишившиеся дома, многие посторонние люди, связанные лишь зыбкими нитями родства. И каждому находится дело. И каждый желает подняться выше, ибо и там люди не перестают быть собой.

Она продолжала рисовать на стене знаки, понятные лишь ей. И Тойтек, не отрывая взгляда, следил за движениями тонкого пальца, понимая, что не поймет, что не прочтет, но все же не находя в себе сил отвести глаза.

– Так получилось, что я из нижайших джарийе, женщин, лишь удостоенных чести переступить порог гарема, но не представленных еще хозяину его, стала одару. Меня сочли в достаточной мере умной и миловидной, чтобы представить Данияру…

Теперь в ее улыбке виделась печаль.

– Интриги… моя служанка желала подняться выше в иерархии слуг, евнух-аши, поставленный следить за новенькими, тоже хотел сделать карьеру, а потому и старался…

– Вы…

– Не скажу, что была рада, но и не скажу, что пришла в ужас. Данияр… интересный человек. Как ни странно… – Заххара пожала плечами, будто факт сей до сих пор ее удивлял. – Помню, я долго думала, как отвратить его от себя, сделать так, чтобы первая встреча осталась последней. И заговорила о правах женщин.

– А он?

– Он поддержал разговор. И тогда я еще не понимала, почему Некко смотрит на меня так насмешливо. Она-то хорошо знала его характер. Данияр избалован, конечно, но… он неплохой человек.

Быть может, и так, но сейчас Тойтек испытывал странное желание сказать гадость. Вот никогда-то прежде в душе его не появлялось подобного рода желаний, а тут…

Ревнует?

Кого?

Чужую женщину, с которой Тойтек и знаком-то пару часов. Это просто… обстоятельства. Конечно. Близость смерти вызывает выброс адреналина, да еще и стимуляторы, вот в совокупности и получается, что Тойтек чувствует то, чего никогда, как ему казалось, он прежде не чувствовал.

И тянет… на странное.

– А вы… – он поерзал, раскачивая треклятое кресло, которое вдруг в одно мгновение возненавидел, поскольку именно оно и делало Тойтека жалким и ничтожным в женских глазах. – Никогда… не ревновали?

– Я – нет.

– А…

– Некко привыкла. Хотя, кажется, что-то меняется, – Заххара поднялась и повернула браслет. – Жизнь не стоит на месте. И это хорошо. Наверное.

Тойтек с ней согласился. И чашку поставил на поднос. Развернул планшет, убеждаясь, что цикл пусть и медленно, но близится к финалу. Наверное, надо было что-то рассказать в ответ, время еще имелось, вот только… что он мог сказать?

Его собственная жизнь, если подумать, была до отвращения обыкновенна и даже скучна.

Учеба.

И снова учеба. Опять учеба. Не по принуждению, но из желания доказать матери, что он, Тойтек, вовсе не бездарность, что пусть не способен он сочинять стихи или писать картины, но… потом уже из любви к самому процессу.

Или к себе?

Именно знания делали его уникальным. А Тойтеку нравилась эта вот собственная, тщательно взращиваемая им уникальность. И казалось, что нет в ней ничего дурного, как и в легком снобизме, который… исчез?

Вряд ли. Скорее, отступил. Временно.

– Вы как себя чувствуете? – спросила Заххара, отвлекая от лишних мыслей.

– Неплохо. А что?

– Здесь, – она наклонилась и коснулась щеки, и прикосновение это заставило замереть. А черные глаза оказались вдруг совсем рядом. И не только глаза. – У вас пятно…

– Плохо, – Тойтек сглотнул. – Вторая стадия… но… если постараемся, мы успеем.

А она так и не поцеловала.

Казалось, что еще немного, и… но нет. Во-первых, она принадлежала другому мужчине. Во-вторых, какая женщина в здравом уме снизойдет до калеки?

Заразного.

Смертельно больного.

И все-таки калеки.

– Мы постараемся, – она отодвинулась, но взгляда не отвела. – И все… получится.

Наверное.

Или нет.

Данияр знал, что люди бывают разными. В теории. Практика же позволяла окружать себя в большей степени теми, кто был симпатичен. Этого человека он бы не подпустил близко. Нет, при нужде общался бы и был бы вежлив, как и со всеми, но вот близко…

Во-первых, от него пахло потом. И запах был острым, резким, неприятным до крайности.

Во-вторых, сам человек держался так, будто бы чувствовал за собой вину. Какую? Данияр не знал. Но при одном взгляде на огромную эту фигуру, что сутулилась, скручивалась, пытаясь занять как можно меньше места, он испытывал раздражение.

И не только он.

Капитан вот хмурится. Щурится. И сжимает кулаки, явно желая немедля выдворить посторонних с мостика, но терпит.

– И-извините, – пухлые щеки человека заливала краска. Три подбородка подпирали друг друга. Колыхалась под тонкой рубахой какая-то нелепая, совершенно женского вида грудь. И только руки смотрелись несуразно тонкими для огромной этой фигуры.

Он руки трогал.

Шевелил пальцами.

И тяжко вздыхал.

Пиликнул браслет, отвлекая внимание, и не только у Данияра. Он прочел сообщение дважды и тоже вздохнул, надо полагать, не менее тяжко, чем неприятный человек. А тот моргнул и подслеповато сощурился, потом же ткнул пальцем в один из экранов и сказал:

– Скорость снижается.

Его слова заставили капитана повернуться, и столь резко, что Данияр понял: скорость и вправду снижается.

– Пока в пределах нормы, – капитан подался вперед и экран приблизил, развернул. – Погрешность…

– Не погрешность, – человек закрыл крохотные глаза. – Я здесь нахожусь семь минут тридцать четыре… почти восемь минут. Мой психотерапевт утверждает, что я не должен придавать слишком большого внимания тем деталям, которые не оказывают непосредственного воздействия на мою функциональность. Но ввиду неспособности к явной субъективной оценке реальности и, главное, социальных связей, я не способен структурировать событийный ряд. Но полагаю, что общее снижение скорости относится к явлениям, которые в конечном итоге окажут именно непосредственное воздействие на факт моего физического существования.

Выговорив это, он вздохнул, и кажется, с немалым облегчением.

– Простите, – и покраснел еще больше. – За восемь минут скорость упала на четыре процента и продолжает снижаться…

– Возможно, стационарное замедление?

– Или программный сбой. Вы знаете, что современные навигационные программы склонны к накапливанию ошибок, которые пишутся в папку личного опыта, что, в свою очередь, на семь процентов увеличивает риск создания аварийной ситуации.

Да, этого человека Данияр бы точно к себе не подпустил.

Будто им одного ненормального ученого не хватало.

– Программы отключены, – мрачно сказал капитан.

– Это хорошо. Мой психотерапевт говорит, что я должен представляться. Я обычно представляюсь, когда кто-то представляется мне. Я стараюсь соблюдать существующие нормы, однако… – он выжидающе посмотрел на Данияра, и под взглядом его стало неудобно.

– Данияр. – Седьмой диктатор Ах-Айора сложил руки и изобразил вежливый поклон.

– Уильям, – сказал капитан.

– Таккаро, – теперь толстяк выглядел удовлетворенным. – Мой психотерапевт утверждает, что люди, знающие имена друг друга, будут относиться друг к другу с большим уважением.

Вряд ли.

Но к чему человека разочаровывать.

– Мне сказали, что навигатора нет.

– Нет, – согласился капитан.

– Я должен предупредить, что исполнял функции навигатора только в процессе учебных полетов.

– Тип кораблей?

– А, В, С и военные линейки «Ардо». Все.

– Все? – брови Данияра приподнялись.

– Мой психотерапевт полагает, что личный опыт оказывает значительное влияние на качество работы. И в данном вопросе я с ней согласен. Я не смог бы создать навигационную программу, не имея данного опыта. Однако я не могу считать себя в полной мере готовым для работы в реальных условиях.

– Погодите… – капитан все-таки оторвал взгляд от экрана. – То есть вы… написали навигационную программу? Какую?

– «Эрма». Но она пока устанавливается на военных кораблях и разведчиках. Для более широкого внедрения необходима существенная коррекция и в том числе частичное переоснащение. Я могу сесть?

– Да, пожалуйста, – капитан махнул рукой. – Выбирайте, что вам нравится.

– Я не знаю, – кажется Таккаро и вправду растерялся. – Мой психотерапевт говорит, что мне следует больше полагаться на субъективные ощущения, но пока выходит не очень хорошо.

– Там место навигатора, – Данияр указал на блок. – Думаю, вам будет удобно.

– Я не знаю. Я… пока далек от понимания, что есть удобство, хотя и признаю, что физические параметры среды важны для нормального функционирования организма.

Но к указанному месту он все-таки отошел. И присел.

Сказал:

– Скорость все еще падает. А в работе двигателей есть дисбаланс в… семь десятитысячных процента, что укладывается в общую статистическую погрешность.

– На станции провели только первичную калибровку. Точную мы рассчитывали сделать на Зафаре.

– Но туда мы не доберемся, – Таккаро кивнул и задумался.

Странный человек.

На его месте Данияр, несомненно, в первую очередь поинтересовался бы, куда подевалась команда. И что вообще происходит с кораблем, а этот уткнулся в экраны. Разворачивает. Сворачивает. Сдвигает, переставляет.

– Вы запустили процесс восстановления системы с нулевого цикла?

– Да.

– Хорошо. Старая накопила недопустимое количество ошибок, здесь видно, что информация об этом подавалась, пока… да, полагаю, имел место взлом.

Толстые пальцы замелькали с невероятной скоростью.

– Обнаружены следы существования трех внереестровых программ… одна до сих пор активна.

– Не трогайте, – попросил Данияр. – Это наша программа. Нужная.

Не хватало, чтобы единственное средство контроля за кораблем отключили.

– Она будет уничтожена, когда процесс восстановления закончится, – счел нужным уточнить Таккаро. – Так… реестр… реестр сохраняется отдельно. Если мы погибнем, по нему можно будет восстановить цепь событий.

– Очень… утешает, – пробормотал Данияр.

– Да. Мне тоже кажется, что это разумно. Большая часть информации, полученной в подобного рода катастрофах, крайне полезна.

Выжившим.

И вот, честное слово, Данияру весьма бы хотелось остаться в числе последних. Но что-то подсказывало, что вариантов пока множество.

– Была произведена однократная коррекция курса с внесением новых координат, – теперь он не выглядел ни милым, ни застенчивым, этот толстяк, растекшийся по гравикреслу.

– Вы можете сказать, куда мы летим?

– Нет. К сожалению, координаты были стерты…

– Не совсем, – Данияр развернул послание. – Вот координаты.

Таккаро несколько секунд буравил его взглядом, затем величественно кивнул и сказал:

– Я попробую определить возможную область выхода, но… вы должны понимать, что это не так просто. А пока следует воспользоваться системой ручного управления.

Капитан слегка побледнел.

– В противном случае при сохранившейся на данный момент тенденции к снижению скорости мы просто не достигнем указанной точки выхода.

– И что тогда?

В игре корабль просто исчезал, и экран затягивало чернотой дикого космоса, которую время от времени тревожили яркие вспышки, но ставили их больше для красоты, чем и вправду иллюстрируя финал неудачного полета.

– Тогда мы не удержимся на струне и выйдем. Но куда – неизвестно, как неизвестно, сумеем ли сохранить целостность в процессе, – Таккаро произнес это совершенно спокойно.

А капитан вот выругался. Когда же закончил, то уже иным, спокойным, тоном произнес:

– Поднимаю на десять процентов…

Глава 41

Корабль жил.

Продолжал существовать в пространстве и времени, как продолжали существовать и все его пассажиры, занятые собой и своими проблемами, которые наверняка казались им неразрешимыми… или неприятными, или…

Ужин вызвал целую волну недовольства.

Официанты разводили руками. Роботы отказывались заменять блюдо. Систему свободного выбора меню пришлось отключить, что, в свою очередь, породило целый поток жалоб, которые Лотта сохраняла скорее по привычке, чем и вправду собираясь на них реагировать. Хотя и понимала она, что дальше молчать не получится. И надо бы обратиться и к обслуживающему персоналу, который видел и понимал куда больше, чем ей бы хотелось, и к людям, иначе поползут слухи, а там…

– Устала? – Кахрай подошел сзади.

И обнял.

И Лотта с облегчением прислонилась к нему, ненадолго закрыла глаза и вздохнула:

– Еды у нас почти не осталось.

– Осталось. Не думаю, что прыжок собирались затягивать…

– Может, и не собирались, но… понимаешь, одно дело, когда есть план, деталей которого мы просто не знаем, и совсем другое, когда к этому плану добавляется второй, или третий, или четвертый. И когда они принадлежат разным людям, каждый из которых полагает, будто он уникален, будто ничего не случится, если с обреченного корабля снять пару-тройку спасательных капсул… или неприкосновенный запас убрать… что еще, Кахрай? Картриджи очистки воздуха поставить на грани выработки? Или водные? Гидропонные системы… обогатители, очистители… это сотни и сотни тысяч, если не миллионы…

С ним было спокойно, и грядущее не казалось таким вот страшным. Нет, Лотта понимала, что шансы у них небольшие и…

Новость об исчезновении корабля должна была бы распространиться по сети. И совет директоров не оставил бы ее без внимания… что они предпримут?

Подождут ли?

Бьянцонни осторожен, а еще чутье у него отменное, что и бабушка не раз отмечала. Или… родственники должны будут пойти в атаку. У них наверняка есть что-то еще, что позволит договориться с советом.

– Почему ты думаешь, что это разные люди?

– Потому что нужно быть совсем глупым или жадным, чтобы настолько опустошать корабль перед живым полетом. Тем более когда знаешь, что случится катастрофа…

– Именно.

– Нет, – она покачала головой. – Катастрофа с таким количеством жертв означает, что будут искать виновного. Даже когда его действительно нет, все равно будет нужен кто-то, кого можно объявить виноватым. И будут проводить расследование настолько тщательное, насколько возможно. Следовательно, все эти мелочи, которые вовсе не мелочи в сумме, покажутся не просто подозрительными. Владельцев прямо обвинят в лучшем случае в недобросовестном контроле за подготовкой к полету, в худшем… – Лотта решилась и погладила руку, которая ее обнимала. – В худшем сделают верные выводы…

Рука не исчезла. И обняли ее лишь крепче.

– Я думаю, просто пошли слухи… кто-то где-то что-то увидел, прочел и понял, что от корабля будут избавляться. Скажем, выставят на аукцион или просто перепродадут. А если так, то почему бы не воспользоваться моментом?

Внизу раздался смех.

И чей-то громкий голос, явно недовольный. Снова смех… робот-разносчик кружил с подносом разноцветных коктейлей. Правда, безалкогольных, и это, кажется, нравилось далеко не всем. Но… с трезвыми людьми есть шанс договориться, а вот пьяные проблемы Лотте не нужны.

– Значит, крысы большие и крысы малые? – спросили у нее на ухо. А потом сказали: – Тебе нужно отдохнуть.

– И тебе.

– И мне. И всем нам не мешало бы, но…

Отдыхать некогда. И Лотта искренне сомневалась, что у нее получится уснуть, зная, что жизни осталось всего несколько дней.

Или часов.

И надо бы пользоваться этой жизнью, чтобы потом не было мучительно обидно за растраченное время, что-то делать, что-то совершенно безумное, но запоминающееся, то, за что в другое время будет стыдно, а она вот просто стоит и смотрит вниз.

На людей.

– Труди…

– Дала показания. По-моему, ее радует мысль, что после ее смерти наниматели получат по заслугам.

– А они получат?

– Мы постараемся.

– Ее дочь…

– Где-то есть, где-то там, на просторах Вселенной, – Кахрай осторожно коснулся губами ее макушки. – Только вряд ли мы ее найдем. Или не мы. Она хороший специалист, как бы тошно не было признавать это, а значит, позаботилась о том, чтобы скрыть истинную свою личность.

Логично.

И наверное, правильно. Труди – лишь маска, и вероятно, не единственная, хотя, возможно, любимая. Надежная. Удобная. Как старые туфли, которые давно разношены по ноге. И порой эта маска становится роднее лица.

Но…

– Да и надо ли? Мы получили, что хотели…

– У нее редкая болезнь, – Лотта сама не понимала, откуда появилось это вот упрямство. И зачем нам знать ее истинное имя? Что это знание изменит?

– Как оказалось, не такая и редкая. В настоящее время в Созвездии зарегистрировано пять миллионов человек с синдромом. Если у нее вообще этот. Медицинские документы тоже подделать несложно. А вскрытие… кто рискнет вскрывать зараженных? Даже если вдруг, то думаю, что у ее дочери, как и у ее сестры, давно уже другая личность. Страховка и та будет получена через посредника…

Что лишает возможности отследить финансовый поток.

Разумно.

– Идем, – Лотту развернули. – Все-таки тебе следует отдохнуть…

И взяли под руку.

За руку.

И хорошо, оказывается, просто идти с кем-то за руку. Рядом. И молчать. Слушать, как мягко ворчит корабль, который тоже устал…

– Я все равно не смогу уснуть, – сказала она, оказавшись в знакомом коридоре. И, высвободив руку, обхватила себя. – Я… не знаю, в голову лезет всякое. И я просто не хочу думать ни о чем таком, а не думать не получается. И я пытаюсь понять, что я могла бы сделать, чтобы изменить все. Может, если бы я больше прислушивалась к родственникам, если бы относилась к ним всерьез, вникала в проблемы…

– А ты не вникала?

– Вникала. Когда время было.

Лотта остановилась на пороге. И сделала глубокий вдох, почти решившись предложить… что-нибудь. К примеру, кофе, пока аппарат работал и тот малый запас картриджа, что в нем остался, позволял заварить кофе.

Синтетический.

– Но… те проблемы…

Очередная разбитая машина.

Или благотворительный вечер.

Аукцион, где необходимо потратить пару миллионов на сомнительного вида экспонат, который кузина окрестила предметом современного искусства, но доклад службы безопасности добавил пару деталей вроде романа с художником…

А он еще, получив деньги, уехал и бросил кузину с этим самым экспонатом…

Глупости.

Какие же глупости… и неужели эти самые глупости настолько важны, чтобы убить? И не только Лотту, но и других людей, совершенно непричастных ко внутренним дрязгам семейства Эрхард?

– Поцелуй меня, – она сказала, а потом решилась и, встав на цыпочки, сама поцеловала человека, который вдруг стал… важен?

И наверное, это не любовь.

Совсем не любовь. Какая любовь без бабочек и ослабевших колен? Без головокружения и желания поделиться счастьем со всем миром? Лотта знает толк в любви, она о любви семнадцать книг написала, так что…

Ей просто нравится целоваться.

Вот с этим вот человеком.

Здесь и сейчас.

– Я ведь не железный, – пробормотал он.

А Лотта хихикнула. Точно не железный, хотя и похож, но железо мертво, а Кахрай живой.

Теплый.

И гладить его столь же приятно, как и целовать.

– Я тоже, – она посмотрела снизу вверх. И покраснела. И он тоже покраснел, что было совсем смешно.

– Это неправильно.

– Почему? – Лотта прикусила губу. Кажется, от нее сейчас сбежит мужчина. Это было обидно. Что она не так делает?

– Потому, что нехорошо пользоваться ситуацией…

– Скоро мы умрем. И я не хочу жалеть о том, что была ситуация, которой можно было воспользоваться, а я не воспользовалась, – она положила руки ему на грудь и с удовольствием услышала, как часто и громко бухает в ней сердце.

– А если не умрем?

– Тогда подождем еще одной ситуации. Чтобы сравнить.

Потом, позже, Лотта поняла, что сравнить и вправду стоит. А лучше несколько раз, для точности сравнения, ведь, как учил ее почтеннейший мэтр Аттонио, ведущий специалист и консультант Созвездия по экономическим вопросам, точность анализа тем выше, чем шире база данных.

Над базой придется работать.

Но в целом…

В целом даже хорошо, что эпидемия и бездна. А то бы она не решилась. И не узнала бы, сколь ошибочны были ее представления об этом самом. Последний роман придется переписывать.

Определенно.

Когда цикл завершился, Тойтек закрыл глаза и сосчитал до ста. Его вдруг охватило несвойственное прежде волнение. Оно отозвалось дрожью в руках и ознобом. Хотя, вероятно, озноб – это уже не от нервов.

– Вы… – ему тяжело давались просьбы. И в другом месте, в другое время он просто распорядился бы, но теперь сама мысль, что единственный человек, оставшийся рядом, обидится, пусть даже Тойтек вовсе не собирался никого обижать, приводила в ужас. – Не могли бы…

Он спрятал мелко подрагивающие пальцы за спину.

– Конечно. Думаете, получилось?

В кварцевых пробирках лежал порошок. И с виду он походил именно на тот порошок, который Тойтек получал в настоящей лаборатории. Глупо потянуло попробовать его на вкус.

Или вот понюхать, но…

– Сейчас нужно добавить жидкость, а затем…

Он сглотнул.

Сама тонкая часть их плана. Порошка было немного, пусть Заххара и запустила новый цикл синтеза, благо нулевой образец сохранился, но и того, что имелось, хватит для эксперимента.

Эксперимента, который в случае неудачи будет стоить сотни и тысячи жизней.

Нельзя думать об этом.

Он, в конце концов, ученый. Он гордился аналитическим складом ума и неподверженностью эмоциям. А теперь вот эмоции захлестывали, изрядно мешая работать.

– Нам понадобится кто-то из техников…

– Старший механик. – Пробирки были отставлены в сторону. – Я отправила запрос, надеюсь, подтвердят…

Тойтек кивнул.

И дрожь унялась сама собой. Подтвердят, куда деваться, но станет ли человек посторонний слушать безумного ученого и… Заххару? Она выглядела слишком красивой, чтобы признать за ней право и на ум.

– А вы… потом, когда все закончится, вернетесь домой?

– Скорее всего.

Она поняла Тойтека. Его нежелание говорить о деле… и о том, что одну из двух пробирок придется отставить… или нет? Болезнь распространяется, но если локализовать ее в самом начале, то лекарства понадобится меньше. Того самого лекарства, которое пока существует в воображении Тойтека. Из одной пробирки получится около пятисот доз.

Две – тысяча.

Три – полторы тысячи… если все сработает, а он надеется, что все сработает, поскольку сама мысль о неудаче повергает в ужас, а ужас мешает думать. Так вот, если сработает, то он защитит полторы тысячи человек, у которых еще не проявились симптомы или же болезнь находится на начальной стадии.

Просто математика.

Цикл синтеза занимает пять часов. Еще два – стабилизация в поле. Итого семь. Добавить еще час на переносы, разбавление, закладку в дозатор, сами инъекции… около восьми-девяти по итогу. Это много. За восемь-девять часов людей с ярко выраженными признаками станет больше.

Как и тех, у кого иммунитет ослаблен.

Тойтек потер лоб и сказал:

– Идем.

– Куда?

– К механикам. Так будет быстрее, – он развернул кресло, все еще не желавшее признавать за пациентом право двигаться.

Лекарство…

Он не дотянет до третьего цикла, поскольку симптомы уже проявились. И страх в душе требовал заняться именно лекарством, ведь если оно будет, Тойтек спасет всех.

А если нет?

Если его идея – обыкновенная обманка? Если он потратит время, и свое, и чужое, а в итоге… в итоге те пятьсот человек, которые получили бы вакцину и защиту, умрут?

Заххара встала за спиной.

И пробирки взяла, правда, переставила сперва в защищенный титановый ящик-переноску. И просить не пришлось. Эрику тоже никогда не приходилось просить, она все сама знала. А Тойтек был дураком, принимая и ее, и знание это за данность.

Извиниться бы.

Нет, отловить. И в суд подать. Но извиниться тоже.

Дышать стало легче, правда, искин пиликнул, напоминая, что пациентам стоит отдыхать, и если сам пациент против, то имеется для того хорошее снотворное, а то ведь с бодрствованием этим кардиограмма просела и пульс стал неровным.

Ничего.

Как-нибудь… главное, объяснить кому-то… хотя бы Заххаре, раз уж она за спиной стоит. Сообразительная. А в идее нет ничего сложного, это еще древние придумали… подобное подобным, только испытаний устроить не на ком.

Хотя… тут у него скоро будет отличнейший полигон.

И сам Тойтек в нем первым номером.

– Держись рядом, – сказал он Заххаре, которая и не вздумала отходить, а вот дверь в лабораторию заблокировала, что правильно. – Смотри. И запоминай. Запись включи. Пригодится. Будет связь – отправь Совету. Плевать на патенты…

Никогда-то они особо Тойтеку не нужны были, хотя, конечно, самолюбие тешили.

– Собрался умереть? – вкрадчиво поинтересовалась Заххара. И возникло ощущение, что так просто его не отпустят.

– Возможно, придется.

– Посмотрим.

Лифт спускался.

Медленно.

Долго. Так долго, что в какой-то момент Тойтеку показалось даже, что они спускаются не на нижнюю палубу, но куда-то в самое сердце Вселенной.

Здесь пахло иначе.

Железом. И пластиком, тем, дешевым, едкая вонь которого не выветривается годами. Сизые панели укрывали и стены, и пол, и потолок, отчего окружающее пространство казалось тесным и уродливым. Резкие переходы. Тесные коридоры. Жгуты проводов.

Гул.

– Доступ закрыт… – Человек вынырнул из круглого отверстия то ли шахты, то ли очередного коридора. Зацепившись за края его, он ловко выбрался, чтобы подняться и отряхнуться. – Посторонним.

Голос его звучал глухо, но, скорее, виной тому был шлем, защищавший голову и шею. Сквозь затемненную пленку лица видно не было. Комбинезон его серебрился мелкой чешуей жаропрочного пластика, сквозь которую виднелись контуры силовых линий. Он скинул баллоны, и шлем отключил.

Снял.

И поинтересовался недружелюбно:

– Чего приперлись?

– За помощью, – ответила Заххара, прежде чем Тойтек открыл рот. – Вы должны были получить сообщение, если вы старший механик.

– Не-а, – этот тип, оказавшийся молодым и вполне симпатичным – в последнем Тойтек уверен не был, все-таки он не женщина, а у женщин свои представления о красоте, – нагло разглядывал гостей. Вернее, гостью. Сам Тойтек был удостоен лишь рассеянным взглядом.

– А где найти старшего механика?

Взгляд Заххару не смутил.

– Тут где-то… – механик обвел пространство рукой. – Эрвин!

Этот голос прокатился по коридорам, заставив Тойтека поморщиться. Вот почему было не воспользоваться связью?

– Эрвин, мать твою за ногу! К тебе гражданские!

Панели звук не поглощали, но отражали, оттого рев плодил эхо, которое заполняло весь этаж. И Тойтек почему-то не удивился, когда то же эхо принесло:

– Какого… ен… им… до?

– Удивляется, – пояснил парень, подмигнув Заххаре. – А вы туда идите, он в малой зале, что-то там с движками…

– Что? – уточнила она.

Но механик лишь пожал плечами:

– А кто ж его знает. Говорит, неладно, значится, неладно… вот лезть заставил к малым маневровым.

– Они там? – Тойтек указал рукой на круглую шахту.

– А где ж еще? – ответили ему снисходительно. – Чтой-то поле скачет, а это плохо.

Он себе и не представлял насколько.

– Вы не проводите нас? – Заххара одарила его такой улыбкой, что парень поперхнулся, потом подтянулся и грудь выпятил.

И захотелось…

Тойтек стиснул кулаки, велев себе успокоиться. Времени у них не так чтобы много, и может статься, что будущее всего корабля зависит именно от этого рыжего вихрастого типа с чересчур уж наглой, чтобы можно было спокойно на нее смотреть, рожей.

Малый зал был малым, надо полагать, на контрасте с залом большим, ибо места занимал, пожалуй, больше, чем аквапарк и ресторан, вместе взятые. Очертания его терялись за огромными колоннами и панелями, часть которых была открыта, выставляя на всеобщее обозрение жгуты проводов и что-то еще, вида чудовищного.

Меж колоннами суетились роботы.

И за суетой их наблюдала хмурого вида женщина.

– Эрвин, – представил ее сопровождающий. – А это…

– Заххара, – сказала Заххара, протянув руку. – И Тойтек Винарри. Ученый…

Ученость, судя по взгляду особы, в которой женского было еще меньше, чем интеллекта в полотере, впечатления не произвела.

– Чего надо? – мрачно поинтересовалась Эрвин, и тон ее свидетельствовал, что, чего бы там гостям нужно ни было, лучше бы им со своими нуждами убраться наверх, оставив нижние палубы людям, которые занимаются делом.

– Двигатели. Маневровые. Нужно создать силовое поле малой протяженности с заданными параметрами.

– Чего? – темные брови сошлись над переносицей.

– Поле, – повторил Тойтек и вытащил планшет. – С данными параметрами.

На планшет бросили взгляд.

– Нет.

– У меня разрешение есть.

– Насрать.

Она повернулась спиной, показывая, что разговор окончен.

– На корабле чума, – Тойтеку это надоело. Он чувствовал, как заканчивается время. Его время, а он не настолько желал остаться в памяти потомков как герой, который пожертвовал собой ради общественного блага. – Сайадельская чума в активной стадии. Пока пять случаев заражения, но есть основания полагать, что их намного больше. И количество увеличивается с каждой минутой.

Молчание, воцарившееся в зале, было густым.

Не сказать, чтобы вовсе упала тишина. Отнюдь. Что-то гудело, что-то позвякивало, тонко попискивали роботы, что-то то ли стонало, то ли скрежетало.

– Я могу сделать вакцину. Но ее эффективность во многом зависит от того, получится ли выдержать параметры поля.

Сзади кто-то выругался.

А Эрвин обернулась и вперила взгляд в Тойтека.

– Врешь, – сказала она с убеждением.

Вместо ответа он вытянул руку, на которой расползалось красное пятно. В центре оно потемнело, набрякло, и кажется, через час-другой появится язва. Краем глаза Тойтек отметил, как шарахнулся в сторону рыжий, разом растеряв свою уверенность. А вот Эрвин не дрогнула.

Только кивнула.

И сказала:

– Сколько держать надо?

– Час.

Возможно, и меньше, но рисковать Тойтек не желал.

– Хорошо… потом что?

– Разводим и делаем прививки. Если симптомов нет, то защитят. Должны.

– А если есть?

– Я попробую сделать лекарство, – Тойтек руку опустил. – Есть идея, но…

Он замолчал, позволяя додумать самой. Идея – это одно, а воплощение – совсем другое, и может статься, он не доживет до этого самого воплощения, но… попробует. Хотя бы ради Алины, которая, может, и не отличалась умом, но все-таки помогла.

Тойтек потер ногу, которая еще ныла после укуса шершня.

Да и остальным пригодится.

– Джас, – голос Эрвин перекрыл весь шум. – Идешь к малым маневровым и… не знаю, хоть уговаривай, хоть молись, но поле им поставь. И наших собери.

– Сколько здесь?

– Семеро, – Эрвин отбросила тяжелую косу. – К счастью, все автоматизировано, но…

Без людей все одно не обойтись.

– Он сделает, – Эрвин смотрела без жалости. – А вы… не знаю, отдохните пока, что ли? Или, может, что еще надо?

Чудо.

Тойтеку нужно было чудо. И поскорее.

Глава 42

Рыжая женщина, которая лежала, устроив подбородок на скрещенных ладонях, была невозможна. Сама по себе. В этой вот конкретной материальной Вселенной. Такие женщины существуют где-то там, в воображении, когда то сбрасывает оковы разума и начинает сочинять сказки, в которых финал всенепременно – долго, и счастливо, и в один день. В сказки Кахрай перестал верить уже давно.

– Что-то не так? – Лотта нахмурилась.

– Все не так, – нельзя врать даже в мечтах. Особенно в них, потому что ложь разрушает. Хотя… что тут разрушать-то?

Приключение.

Опасное.

Возможно, со смертельным исходом, но…

– Почему?

Ее рыжие волосы рассыпались сонмом мелких кудряшек.

– Не знаю. Просто… все не так пошло. Когда? Не знаю.

– Бабушка говорила, что в любой, самой дурной ситуации нужно уметь видеть свою выгоду.

– И как?

– Я вижу, – она умела улыбаться ясно и доверчиво. – Я нашла человека, который мне нужен. И его не отпущу.

– Это как?

– Не знаю. Если выживем, я тебя найму. А потом воспользуюсь своим положением.

– Это незаконно.

– Зато удобно, – она пожала узкими плечами. – А еще бабушка говорила, что нужно пользоваться всеми возможностями, которые дает жизнь.

– И при этом заперла тебя?

– Теперь я думаю, что она за меня боялась, – Лотта смотрела серьезно, и от этого взгляда становилось не по себе.

Не надо.

Одно дело – приключение, и совсем другое – жизни. В жизни владелицы корпораций и наследницы родов не снисходят до простых смертных, а если и случается, то ненадолго и не всерьез. А значит, когда она исчезнет из жизни Кахрая, будет больно

– Она мне всегда внушала, что семья – это важно, очень важно, и я должна думать и за себя, и за них всех. Хранить капиталы, приумножать, строить… создавать… корпорация – это и ответственность тоже, и еще многое другое. И она в это верила. Только… Она и сама редко покидала поместье. Наверное, ей было удобнее контролировать мир изнутри. И я вот думала, что так и надо, что только так правильно. А теперь понимаю, что не смогу вернуться и вести ту жизнь, к которой привыкла раньше. Я, наверное, выросла.

Кахрай фыркнул.

И получил кулачком в бок.

– Выросла. И… и мне нужен будет кто-то, кто перестроит службу безопасности. Для начала.

– Я никогда не занимался безопасностью, точнее, занимался, но не на таком уровне.

– Научишься. Ты умный.

Комплимент был… сомнительным. Но на душе стало приятно.

– Тебе не стоит со мной связываться.

– А с кем стоит? С кем-нибудь, кого могут перекупить? Доказать что-то у меня вряд ли выйдет, а значит, часть активов придется вернуть. И деньги у семьи появятся, а где деньги, там и возможности. Не думаю, что они отступят. И вообще… давай сбежим?

Она села на кровати, и Кахрай вынужден был признать, что бежать он готов, но чуть позже.

– Куда-нибудь, как мой отец. На край света. Сменим личности, имена… купим дом, будем жить как нормальные люди.

– А как живут нормальные люди? – он перевернулся на бок.

– Понятия не имею. Но научусь, – Лотта была полна решимости. Вот только… не сможет она как нормальные люди, чтобы не в курсе последних тенденций, чтобы без рынков и акций, власти и денег, чтобы совместные ужины и прогулки, сплетни про соседей и тихое раздражение, которое накапливается, когда жизнь по сути чужая. – Плохая мысль, да?

– Не знаю.

– Плохая. По тебе вижу. Тогда тебе придется ехать со мной. Или меня убьют.

– Тогда придется ехать.

– Я серьезно.

– И я.

Поедет.

И приспособится. Займется этой чертовой службой безопасности, которая в теории должна была отслеживать в том числе и подозрительную возню родственников, но как-то взяла и все пропустила, будто разом ослепла.

Заплатили?

Или дело в том же молчаливом попустительстве, когда сложившаяся система перестает работать, но начинает разрушать саму себя.

И быть может, она скоро поймет, что Кахрай ей вовсе не нужен, что есть куда более достойные мужчины. И тогда она станет стесняться этой связи, а у него вновь появится выбор. И Кахрай знает, какой сделает. Но это… будет.

Если будет.

Будет.

Он наизнанку вывернется, но не позволит этой женщине умереть. Потому что должна же хоть где-то во Вселенной существовать справедливость.

Пиликнул планшет.

И Лотта сползла с кровати, разом утратив всякое легкомыслие. Вздохнула:

– Нужно делать объявление…

– И службу безопасности создавать.

– Это дома.

– Здесь, – Кахрай покачал головой. – Люди испугаются, а люди в состоянии паники способны на многое. А если кто-то пустит слух, что есть вакцина, но ее на всех не хватит…

– А ее не хватит?

– Тойтек отписал, что скоро будут готовы полторы тысячи доз, а это треть необходимого. Следующие полторы тысячи – через восемь часов.

Вот что Кахраю в ней нравилось, она не стала охать и возмущаться: как же так получилось и почему не сделали больше. Лотта прикусила губу и задумалась.

– Первым делом экипаж. То, что осталось – ремонтные службы… я подниму личные данные, поставлю фильтр. В анкетах указывали профессии. Нам нужны будут специалисты.

Разумно.

– Думаю, на это уйдет около пятисот. Кейтеринг… официантов не так и много, система почти полностью автоматизирована. Стюарды. Их бери в службу, они должны были пройти какие-никакие курсы подготовки. Скажи капитану, чтобы выдал шокеры. Руками много не навоюешь.

В этом вновь же имелся резон.

– Далее… остатки распределяем. Детей вакцинировать в первую очередь. Это снизит напряжение. Полностью не уберет, но хоть что-то…

И вновь же логично.

– Родители… по крайней мере, один из пары или сопровождения. Люди с ослабленным иммунитетом…

– Может, пока вообще не говорить? – предложил Кахрай.

И Лотта задумалась:

– Не знаю… с одной стороны, это поможет избежать паники, а с другой… если начнут поступать заболевшие, то…

– Она ведь не похожа… ну, на чуму. Изначально, – Кахрай потер шею. Излагать собственные мысли, когда не касались они конкретных дел, было сложно. – Можно сказать, что эпидемия возможна, но не чумы, а чего-нибудь попроще там… не знаю, гриппа какого?

– Шайденского, – Лотта ухватилась за мысль. – Он достаточно неприятен, но не смертелен. Введем карантинные меры…

– А помогут?

– От чумы? Нет. Но людям сложнее будет собираться в группы, а группам – разносить слухи и порождать панику. Да и действительно… ты ведь не уверен, что она сказала правду? Труди? И что в том картридже был вирус? Если он не попал в систему, то есть шанс и вправду хоть как-то локализовать болезнь. А там… вторая партия прививок спасет еще полторы тысячи…

Она прикусила губу, зная, что многие не дотянут и до третьей.

– Нам повезло, что лабораторию не успели сбыть, очень уж специфическое оборудование. Капсулы на дальних рубежах нужны, как и остальное. А анализаторы или микросинтез… повезло.

Пожалуй.

Лотта прижала планшет к груди и нащупала мятую свою рубашку.

– Я… в душ, наверное. А потом… файлы сортировать…

Решать, кому жить, а кому…

И это раз и навсегда изменит ее, искорежив душу, ибо совсем без жертв не получится обойтись.

– Лучше проверь, как Некко справляется, – планшет Кахрай потянул на себя. – Да и в целом по кораблю. С тобой будут говорить охотнее, чем с таким уродом, как я.

– Не надо, – она покачала головой. – Ты не урод. И я смогу.

– Верю, что сможешь. Ты все можешь. Но не должна. Оставь это мне, ладно?

И Лотта кивнула.

Данияр скорее ощутил, чем увидел, появление Некко. Ступала она бесшумно, и держалась так, что становилось ясно: именно здесь ее место.

Она принесла поднос с кофе.

И два клинка.

– Я решила, что пригодятся, – сказала она, положив клинки на колени Данияра. А он стянул очки и подслеповато заморгал, потому как глаза отказывались перестраиваться к изменению режима.

– Спасибо.

Наверное, на нее смотрели.

Некко всегда отличалась от прочих, и мужчины чувствовали это. Капитан вот плечи распрямил и грудь выпятил, а Таккаро втянул живот, пытаясь казаться стройнее. Но она, его женщина, смотрела лишь на Данияра.

– Как вы?

– Приспосабливаюсь, – он позволил себе потереть глаза. Все-таки очки стояли старой модели, а потому переходы происходили довольно болезненно. – Не совсем как в игре, но…

– Неплохо, – сказал капитан.

И эта похвала наполнила душу радостью.

– Мало хуже, чем мой предыдущий штурман. Немного опыта и можно давать квалификацию…

Данияр почувствовал, как губы расплываются в улыбке. Нет, он понимал, что все далеко не столь радужно, не успевал он пока ни за капитаном, ни за системой, хотя та частично сама фильтровала показатели, но вот…

Приятно.

И что она слышит, тоже приятно.

– А там как? – капитан отвел взгляд.

– Пока тихо, только… ненадолго. Лотта сделает объявление. Попытается разъяснить ситуацию, но недовольства не избежать.

Это понятно.

Недовольные есть всегда.

– Кахрай допускает, что кто-то может решиться на прорыв.

– Зачем? – удивился Таккаро вновь возвращаясь к образу нелепого, рассеянного толстяка. И на кофе он смотрел с куда большей жадностью, чем на Некко. – Это лишено логики.

– Это толпа, – Данияр имел что сказать. – У нее нет логики.

– Но есть страх, – поддержала Некко. – И многие глушат страх яростью, а та порой принимает самые странные формы. Поэтому вам стоит заблокировать дверь.

– Останешься?

Данияр знал ответ. И когда Некко отвела взгляд, он понял, что не переубедит.

– Каждый человек на счету. Из тех, кто знает. Службы проводят проверку… есть вопросы к запасам что воды, что кислорода, хотя на ближайшие недели хватит. Кое-что блокируем или отключаем, переводим на режим экономии. Еще надо организовывать пункты вакцинации. Списки скоро будут готовы, но появятся и те, кто захочет раньше… и у меня есть шокер, – она подняла руку с темной полоской шокера. – В арсенале осталась всего дюжина.

А Данияр уже привык к тому, что капитан ругается.

– Кому дали?

Некко назвала имена, которые ничего ему не говорили. Но капитан кивнул:

– Хороший выбор. Толковые ребята. Что говорить будете?

– Стандартно. Технический сбой в результате неправильной калибровки двигателей. Корабль идет по струне, но куда – пока неизвестно. Команда ищет безопасный выход, однако… – она вздохнула. – Эпидемия шайденского гриппа спутала планы. Просьба не паниковать, отнестись с пониманием и так далее. Она умеет говорить с людьми.

Вот только будут ли эти люди слушать рыжую девчонку?

И Данияр погладил рукоять клинков. А Таккаро поинтересовался:

– Ужинать нам принесут?

– Обязательно, – мягкая рука коснулась щеки. И Некко, улыбнувшись, пообещала: – Я… буду осторожна. И ты тоже. Постарайся, ладно?

– А замуж за меня выйдешь?

Данияру нужно было знать ответ.

– Выйду.

Тогда хорошо.

Тогда он постарается выжить. И ради себя, и ради нее, и ради тех детей, которые у них обязательно появятся, чтобы вновь немного изменить мир, сделать его чуть лучше.

Немного ярче.

И Данияр надел очки, заставил себя смотреть, привыкая к резкому сине-зеленому свету, от которого заныла сетчатка. Но мгновение-другое, и он погрузился в цифровой хаос системы.

– Увеличивай еще на пять пунктов, – голос капитана донесся откуда-то издалека. – Опять падение. Да что там происходит, мать их в…

Тойтеку нашли место где-то в углу, в тени огромной колонны, из которой выходили жгуты разноцветных проводов. Жгуты перекручивались, сами провода были толстыми, а все сооружение разом напоминало ствол диковинного дерева.

Спать он не собирался.

Просто…

Действие стимулятора заканчивалось, и Тойтек ощущал это по характерному покалыванию кончиков пальцев. И по желанию не двигаться, точнее, по полному отсутствию желания двигаться и делать хоть что-то. Краски вокруг поблекли, звуки притихли, и навалилось несвойственное ему прежде безразличие.

Матушка расстроится.

Наверное.

А потом воспрянет духом и сочинит поэму на радость многочисленным своим поклонникам. Может, и картину напишет или две, все-таки душевная травма ее будет в достаточной мере глубока, чтобы и на картину хватило.

Или сразу монумент?

Она давно говорила, что хочет попробовать себя в полискульптуре, вот и повод.

Главное, теперь у Мэйсона не получится обмануть ее.

Нет, деньги не важны. Искусство, как ни странно, приносит доход, и весьма неплохой, но дело не в деньгах. Дело в том, что хоть так он ответит.

Отомстит?

Отнюдь. Тойтек был далек от мысли о мести.

А мысли вялые, и надо бы вкатить новую дозу, потому что глупо тратить время, когда…

Делать все равно нечего.

Синтез идет, если верить отчету, своим чередом. До конца второго цикла еще больше трех часов. Здесь, внизу, тоже удалось стабилизировать поле, хотя тот рыжий парень и ругался сквозь зубы, что подпороговые значения уж больно низкие и может не получиться.

Но кажется, вид язв на руках Тойтека стал неплохим стимулом, если все-таки получилось.

У Алины можно взять еще образец. Если не из крови, то из спинномозговой жидкости. И желудочного сока. Возможно, что пункции печени и почек… правда, пункции брать опасно, пусть травмы и микроскопичны, но все же травмы. При активной фазе роста эндобиоты они станут хорошими воротами для инфекций.

Но кровь… выделить еще один образец, который и использовать для синтеза лекарства.

Правда, крови понадобится больше, около литра, а это опасно.

Есть кровезаменители и стабилизаторы, в конце концов, обычную эритроцитарную массу перелить можно. Или вообще произвести отделение и вернуть ей собственные кровяные тельца, оставив для работы лишь сыворотку.

Пожалуй.

– Ты в порядке? – мягко поинтересовалась Заххара, присаживаясь рядом.

– Нет, – честно ответил Тойтек.

Язвы пока не зудели, да и было их всего-то две. И если первая уже начала наливаться сукровицей и гноем, то вторая только наметилась.

– Что сделать?

– Ничего, – он распрямился. Встал бы, но это нерационально. Потребует много сил, которые нужны… а для чего нужны, если он обречен? Болезнь развивается, и…

Рискнуть?

Жизнью Алины, у которой тоже болезнь развивается, хотя есть надежда, что глубокий сон все-таки замедлит это развитие. Вот только без лекарства и она обречена.

И не только она.

Тойтек мысленно дал себе пощечину. Нашел время предаваться печали.

– Мы… – он провел языком по сухим губам, чувствуя каждую трещинку. Кажется, и кровить стали. – Должны вернуться. Взять… еще образцы.

Алина не нужна.

Зачем, если и он сам неплохой источник.

– Я начну работу над лекарством.

– Тебе поспать надо. Ты уже сутки…

– У меня, по крайней мере, были эти сутки. А поспать… когда запущу второй синтезатор, тогда и посплю.

Мысль показалась на удивление здравой. Если удастся реанимировать ту огромную штуковину, которой вообще вряд ли пользовались, то третья партия вакцины созреет на часы раньше, а эти часы… это чьи-то жизни, не абстрактно-статистические, но вполне реальные.

Да и он сам.

– А он у нас есть? – с сомнением произнесла Заххара.

– Есть. Только очень старый. И надо будет кое-что проверить. – Безразличие отступило, сменившись лихорадочным желанием что-то сделать, и немедля. – Но понадобится помощь.

– Будет, – Эрвин стояла неподалеку. – Любая. В наших силах.

А смотрела она все-таки с жалостью.

Тойтек терпеть не мог, когда его жалели, но сейчас сил на злость не осталось.

– Шесть минут, – он ткнул пальцем в часы. – Все равно придется возвращаться.

И уже для Эрвин, которая напряглась, пояснил:

– Там всего около девятисот микрограммов вещества, которое нужно довести до определенной концентрации, чтобы смесь разделить на дозы и заправить одноразовые инъекторы. Здесь этого не сделаешь.

Она кивнула:

– Джас…

– Да понял я уже, – проворчал рыжий, тяжко вздохнув. А потом поинтересовался: – А ты, мужик, как вообще? В процессе не помрешь?

– Не должен, – Тойтек вдруг понял, что улыбается. – Во всяком случае, постараюсь. Но если что, то она знает, как делать вакцину…

– Возьми кнут, – Эрвин нахмурилась. – На всякий случай, а то…

Кнутом оказался парализатор, судя по виду, несколько измененный и вида грозного.

– Мало ли, – будто стесняясь, пояснил рыжий. И прикрыл браслет рукой. – А вы того…

Пиликнул планшет.

– Ну… я пошел, что ли? – рыжий накинул шлем. И воротник поднял. Активировал защиту, отчего серебристая чешуя комбинезона словно вздыбилась.

Получится?

Или…

Время покажет. Вот только Тойтек боялся того, что могло оно показать. Сердце засбоило. И искин кресла пиликнул, предлагая очередной поддерживающий коктейль. Если бы не снотворное в составе, Тойтек пожалуй согласился бы.

Вернулся рыжий спустя пару минут. Пробирки он нес в горсти, осторожно, явно опасаясь раздавить. Хотя этот кварц прочнее алмаза и куда как менее хрупок. А пробки притерты намертво, так что, даже если упадут вдруг, беды не случится.

– Вот…

Обратный путь почти не запомнился. Кажется, усталость взяла свое, и во время подъема Тойтек уснул, чтобы очнуться уже в лаборатории.

– Чего делать надо?

Парень, освободившись из плена комбеза, оказался на диво обыкновенен. Длинный. Тощий. И какой-то нескладный в обтягивающем поддоспешнике из мягкой ткани. Пусть Тойтек и понимал, что микроволоски служат для создания комфортного микроклимата, но… поддоспешник походил на пушистую пижаму.

Он бы рассмеялся, если бы мог.

Но губы слиплись.

И разлепить их получилось с трудом. Кажется, верхняя лопнула, и Тойтек снял каплю крови.

– Материал… – он злился на себя за бездарно упущенное время. А еще голова ныла, как бывает после недолгого сна, который не приносит отдыха, но лишь заставляет сильнее ощущать усталость.

– Я взяла образцы, – Заххара отправила в систему очистки первый инъектор. И выложила в переноску еще шесть. – И запустила на очистку. Ты говорил, что начало будет идентично.

Взяла?

У кого?

Тойтек не чувствует. И раздражение крепнет. И он пытается управиться с ним, только получается плохо. А она понимает и прощает за раздражение, за недоверие.

– Кровь у тебя и Алины. Показатели схожие, к слову… еще спинномозговую жидкость.

Поясница заныла.

А она замолчала и взгляд отвела.

– Менингококк? – Тойтек надеялся, что голос звучит спокойно.

– И он в том числе.

Значит… плохо.

Очень плохо.

Времени не просто мало. Времени нет, и если он, Тойтек, ошибся…

– Система рекомендует рацин в двойной дозе с микабом и еще парой антибиотиков.

– Нет, – Тойтек покачал головой. Стандартный выбор и стандартный протокол, который получился в результате обыкновенного суммирования первичных рекомендаций. И не учитывает, что организм – система тонкая. Да печень после первой дозы ляжет, а вторая и почки добьет. – Надеюсь…

– Не рискнула.

Она отступила. А рыжий стоял и смотрел на них как-то так, что стало не по себе.

– Давай только рацин, у него максимально широкий спектр действия, антимикотики позже, с перерывом как минимум в два часа. Доза… пусть будет удвоенная, сдержит развитие менингококка, с остальным справимся позже.

Тойтек потрогал лоб.

– Температуры нет, – сказала Заххара, хотя он и не спрашивал.

Плохо.

Значит, иммунная система если не отключилась, то на грани, что в общем-то подтверждается анализом крови. Уровень лейкоцитов почти на грани, не говоря уже о полном отсутствии отдельных фракций. И значит, прав был Тойтек, вирус действует не только на сопряженную микробиоту.

Что ж… надо подумать.

Надо…

Свет показался вдруг резким.

– Пусть… идет. Нет. Погоди. Видишь, вон там? – Тойтек указал в угол, на массивный короб, который, как он надеялся, не был пуст. – Этот аппарат нам нужен. Второй синтезатор…

Примитивный, не способный работать с нуклеиновыми кислотами и рядом оснований, но для целей Тойтека сгодится и такой.

– Его нужно проверить…

Каждое слово порождало новую вспышку боли. И значит, инфекция добралась до мозга. С другой стороны, собственно синтез не будет нужен… полный цикл. Понадобятся лишь отдельные элементы, что займет куда меньше времени.

Тойтек поморщился.

– Океюшки… – Джас похлопал по аппарату ладонью.

– Вакцина…

– Я сообщила. Кахрай заберет. Уже организованы пункты…

Он не почувствовал, как игла пробила кожу, острая боль пришла потом, заставив сцепить зубы. А Заххара, убрав инъектор, сказала:

– Я вам еще укрепляющего введу. Изотоник, глюкозу…

– Б-17.

– Второй стимулятор? Это…

– Нужно.

Спорить она не стала…

Глава 43

– Боже, – женщина с лиловыми волосами, заплетенными в две дюжины косичек, этими волосами тряхнула, и косички зашевелились, поднялись змеями. Зазвенели колокольчики в удлиненных ее ушах, а ярко-зеленые глаза прищурились. – Я уже сказала, что отказываюсь! Что вам еще нужно?

Лотта сделала вдох.

И выдох.

Заставила улыбнуться и подавила желание стукнуть эту лилово-яркую дуру по голове.

– Нам нужно сделать прививку вашим детям. И вам.

– Зачем?

– Чтобы вы не заболели.

– Мы не заболеем, – она приобняла хрупкого вида девочку. Мальчишка вздохнул и закатил глаза. – У меня очень здоровые дети. Мы едим натуральные лимонные шкурки.

– Очень за вас рада.

– Мы заказываем их из Арвийского питомника, а там лимоны выращивают по старинной гидропонной технологии. Никаких искусственных стеклянных субстратов!

– Прививки все равно нужно сделать.

– Ма-а-ам… – заныла девочка.

– Прививки – это неестественно, – женщина выпятила губу. – Наши предки обходились без прививок!

– Да пусть идет, дура… – у организованного в ресторане пункта вакцинации выстроилась небольшая очередь.

Пока небольшая.

Но… инъекторов в ящике, переданном Заххарой, было куда меньше, чем нужно, и Лотте было страшно подумать, что случится потом, когда люди поймут, что дело вовсе не в гриппе.

Когда…

– Сам идиот! – женщина подпрыгнула и обернулась. – Между прочим, давно доказано, что прививки разрушают естественный иммунитет…

– Ага, а лимонные корочки…

– Дай руку, – попросила Лотта, и девочка послушно протянула ладонь. – Больно не будет…

Девочка кивнула.

И после прикосновения инъектора руку убрала за спину, а вот мальчишка нахмурился, но… последовал примеру сестры.

– Идите, – со вздохом сказала Лотта женщине, которая увлеченно рассказывала очереди о какой-то чудесной системе, основанной на лимонных корочках и дыхательных упражнениях, способных излечить все. Если, конечно, делать их правильно.

– Мама не дура, – шепотом произнесла девочка. – У нее просто свой канал. Вот и…

– Инья, я же говорила, что нельзя разговаривать с незнакомыми людьми, и вообще… проявлять в вашем возрасте столь вопиющее невежество…

И снова женщина.

Мужчина.

Двое детей, которые смотрели друг на друга мрачно и держались так, будто корабль этот и сама Лотта принадлежали им…

– А между прочим… – у мальчишки на щеках проступали полосы чешуи. – Моя мама адвокат! И она говорит, что нельзя проводить эксперименты на людях. Это незаконно. Мы на вас в суд подадим.

– Молчи, Эрик, – мужчина выглядел уставшим.

– Мама не давала разрешения на прививку, – влезла девчонка, которая отличалась от мальчишки лишь бритым черепом и тем, что чешуя на щеках была другого цвета. – А без ее разрешения разрешение не полное…

– Извините… – Мужчина вздохнул.

И Лотта тоже.

Следующий.

И снова…

И очередь не уменьшается. Она невелика. В ней люди, которых Кахрай вызвал личным сообщением, но наверняка не все… как проверить?

И надо ли?

Можно ведь сказать, что шанс им дали, но…

В процессе нет ничего сложного. И руки Лотты действуют сами по себе. Взять высокочастотный карандаш-стерилизатор. Опалить кожу. Прижать крохотное пятно инъектора, дождаться, когда он сменит цвет, указывая, что содержимое попало под кожу. Стряхнуть инъектор в коробку, где уже лежат отработанные. Вновь стерилизовать кожу…

Сделать отметку, вычеркнув имя из перечня.

И начать заново.

– Знаете, девонька, – у старика, который присаживается на стул, полупрозрачные глаза. И что-то в нем есть до боли знакомое. Нет, он чужой, этот человек, имя которого высвечивается на планшете, но вот… само ощущение. – Вы, конечно, все делаете правильно, но… кто-то, помимо меня, может вспомнить, что от шайденского гриппа прививок не существует.

Рука вздрагивает, и пятно стерилизатора скользит через ладонь.

– Спокойнее, – старик качает головой.

А он обыкновенен, что само по себе необыкновенно, потому как Лотта почти привыкла к модификациям, к рисункам и чешуе, измененным разрезам глаз, искусственным рогам и жемчугам на коже.

– Вот так… и с чем мы имеем дело? – он сам прижал ампулу к ладони.

– А вы… – Лотта развернула карточку.

Инфекционист.

Чудесно.

Вот только…

– Чума. – Тойтеку пригодится помощь, потому что двое – это мало.

– Вот как… та самая?

– Да.

– И…

– Тяжелых пока нет, но… дело времени.

– От чумы тоже не существует прививок.

– Не существовало, – поправила Лотта. – До недавнего времени. Но… нам повезло.

– Ох, деточка, – старик покачал головой. Волосы его были тонки, словно пух. И… бабушка. Точно. Он похож на бабушку, не внешне, но скорее исходящим от него спокойствием. – А там… снаружи… знают о том, что вам повезло?

– Боюсь, что да.

– И куда мне идти?

– Знаете, где медотсек? Там лаборатория. Думаю, ваша помощь будет нелишней. И если получится… – Лотта под столом почесала ладонь. – У нас будет не только вакцина.

Он не стал ни о чем больше спрашивать.

Поднялся.

Поклонился церемонно. И вышел. А на стул плюхнулся толстый парень.

– Ну? – сказал он, растягивая слова. – Чего вылупилась? Делай.

– Простите, – Лотта пролистала список. – Назовите ваше имя.

– На кой хрен?

– Вас нет в списке.

– И чо? Я чо теперь, подыхать должен? – его челюсть выпятилась, а сам он согнулся, подался вперед. – Слышь ты, шмара…

Закончить парень не успел.

Лотта и не заметила, как и когда подошел Кахрай, но парень вдруг захрипел, дернулся было и замер, явно опасаясь, что впившиеся в шею пальцы эту шею сломают.

– Повторишь? – очень ласково поинтересовался Кахрай.

– А чего она? – парень попытался-таки вывернуться, но скорее оттого, что сидеть, почти уткнувшись носом в колени, было неудобно, чем из надежды и вправду стряхнуть железную руку. – Я пришел, а она тут…

Прозвучало донельзя жалобно.

– Сказано что? – Кахрай слегка надавил, и парень согнулся еще больше. – По списку. Ты в списке есть?

– Н-нет.

– Тогда что ты тут делаешь?

– Я просто… вы знаете, кто мой папа?!

– Понятия не имею.

– Он секретарь Большого Совета! В Созвездии и…

– Ты в списке был?

Секретарь в Совете должность не из малых, но… на корабле секретарей не было, Лотта бы запомнила. А парень засопел. Поднялся вслед за рукой Кахрая и, отпущенный, сделал пару шажков, прежде чем распрямиться.

Он потряс кулаком.

– Да… вы… вы еще поплатитесь! Я вас всех засужу! Потом… я… папа! – он, очевидно поняв, что выглядит донельзя глупо, расправил плечи, тряхнул головой и сказал: – Я требую ответа. Где капитан?

– Занят, – тихо ответила Лотта.

– И экипаж, да? Вы в это верите? – он повернулся к людям. – Вы верите, что все заболели? И что это всего-навсего грипп?

Лотта закрыла глаза и подумала, что людей стоило усыпить.

Всех.

Было бы просто чудесно… только снотворного не хватит. Да и вообще, еще пара дней, и ничего не хватит, потому что картриджи очистки работают из рук вон плохо, а потому придется блокировать систему водоснабжения в каютах. Коротковолновые души не дают того ощущения чистоты, но… лучше так, чем жажда. А техническая вода первого цикла, которая идет в эту систему, вполне сгодится для питья.

Главное, не говорить об этом людям.

– Вчера еще было все в порядке! И они сидели за столом… мы сидели за столом капитана, а теперь… Где хоть кто-то? Пусть покажут! – голос парня становился все более громким. И последние слова он почти кричал. – Кто она такая?! Откуда вообще взялась? И этот…

– Служба безопасности, – Кахрай выразительно размял руки.

– Чья?

– Моя, – мрачно сказала Лотта.

– А…

– Это мой корабль, – Лотта посмотрела так, как смотрела на людей, которые ей очень не нравились. И ей говорили, что взгляд этот весьма явно выражает испытываемые ею эмоции. А еще, что даже у бабушки не получалось так… доходчиво. – Я приобрела компанию, которой он принадлежал. Так что теперь и он принадлежит мне.

Люди зашумели, явно обсуждая столь удивительную новость.

– И я вынуждена признать, что в работе как лайнера, так и экипажа имеются некоторые недостатки, однако нынешняя ситуация и вправду серьезна.

Парень тер шею.

И явно раздумывал, стоит ли верить какой-то рыжей девице. И не будь Кахрая, который молча встал за спиной, он бы не поверил.

– Во-первых, экипаж… большей частью недоступен. Неважно, по какой причине, но нам приходится задействовать все имеющиеся в распоряжении ресурсы, а потому я буду благодарна за любую помощь. В том числе такую, которая проявится просто в том, что вы не станете мешать.

Парень пробурчал что-то неразборчивое.

– Что касается эпидемии. Есть основания полагать, что полученный на Аррее штамм несколько более опасен, чем обыкновенный грипп…

Девушка в розовом полупрозрачном комбинезоне вскинула руку с браслетом. Пишет? И в сеть запись сольет.

Хорошо.

Люди склонны относиться с недоверием к официальным каналам. А вот смени источник, и та же самая информация будет восприниматься с куда меньшей долей скепсиса.

– Сейчас все имеющиеся в наличии синтезаторы работают с полной нагрузкой. Через несколько часов будет готова новая партия вакцины. А потому оснований для волнения нет.

Есть.

Но врать Лотта тоже умеет, хотя и не любит. И… и потом, когда все закончится, она напишет роман, в котором героиня будет говорить одну только правду, за что и пострадает. Конечно, все закончится хорошо, но… Лотта заставила себя улыбаться.

– Мы лишь просим немного подождать. Когда корабль выйдет в обычное пространство, мы отправим запрос о помощи. И на борту появятся врачи…

Если появятся.

Если этот корабль не ликвидируют сразу после выхода, чтобы потом, после, объявить о небывалой катастрофе.

– Да, придется потерпеть. Мы вынуждены перераспределить ресурсы, чтобы…

И даже если их закроют на карантин, просто блокируют, его пережить надо. А как? Если склады почти пусты, а воды удручающе мало, потому как техническая первого цикла вступает во второй, идет на охлаждение сердцевины двигателей, после чего пить ее нельзя.

И отключить систему невозможно.

И…

Вода еще есть. Баки полны, но к этой воде нужны фильтры, опреснители и бог весть что еще…

– Пережить это время. И паника не поможет.

Тишина стояла долго. Лотта даже поверила, что все получилось, когда раздался визгливый женский голос:

– А я тебе говорила, что он меня убить хочет!

– Мама!

– И тебя! Я говорила же?! Говорила! Нашла себе мужа! Надо было в аренду взять, как нормальные люди делают…

– Я не хочу мужа в аренду!

– Насмотрелась… попрала обычаи предков, и теперь…

– Он просто хотел сделать приятное!

– Чужак! Он понятия не имеет, как делать приятное женщине, а ты туда же… это все папочкина вина. Надо было отослать его после родов, как мама говорила, но я пожалела… начиталась всяких глупостей, молодая была, как ты вот…

– Мама…

– А теперь что? Ты сына рожать собираешься! Кому на Ахейе нужны мальчики?

– Мне. И вообще… – в голосе женщины появилась мрачная решимость. – Мы уедем.

– Кто?

– Мы. Я и Алек… у него есть дом.

– Да боже ты мой, какой у мужчины может быть дом?! Не обманывайся, дорогая моя, мужчины – глупые, ограниченные, крайне агрессивные существа, которые думают лишь о себе.

– Прямо как ты, мама.

– Посмотри вот на этого… неплохой экземпляр, физически развитый, но, боже ж ты мой, до чего примитивный…

Лотта потерла виски и тихо сказала:

– Следующий.

– Послушай, дорогая, мама не желает тебе зла. Просто посмотри, я подобрала десяток анкет… хорошие, тихие мальчики, правильно воспитанные, не способные…

Ужин принесли.

Похлебка с запахом мяса, столь густая, что можно было зачерпывать и есть руками. Тонкие полупрозрачные куски хлеба и все тот же кофе.

Ели молча.

Капитан жевал тщательно, а вот Таккаро заглатывал кусками, все его внимание было поглощено синеватыми панелями, на которых одни цифры сменялись другими, а те – третьими. И в этой круговерти цифр легко было заблудиться. В какой-то момент Данияр мстительно подумал, что, стало быть, не так уж хорош этот толстяк, если до сих пор не разобрался, что он, как и многие другие люди, просто строит из себя ученого, а на самом деле…

– Я определил несколько возможных вариантов, – Таккаро облизал толстые пальцы и с сожалением посмотрел на миску. Та была большой, но не настолько большой, чтобы насытить его. Вздохнув, он вытащил откуда-то из карманов сладкий батончик. – Первый – наиболее вероятен. Седьмой сектор…

– Погоди, – капитан отставил миску, в которой еще оставалась похлебка. – На карте удобнее.

Он провел ладонью, и неактивные до того экраны вспыхнули одинаково ярким белым светом, от которого у Данияра заслезились глаза.

Или не от света?

Он снял очки и проморгался. Белый погас, сменившись угольной чернотой космоса, в которой то тут, то там вспыхивали мелкие искры звезд.

– Седьмой сектор, – капитан развернул карту и локализовал область. А Данияр меланхолично отметил, что область эта велика.

– Третий квадрат…

Все равно велика, хотя теперь звезды больше не походили на искры.

– Здесь есть нестабильный, но вполне функционирующий узел… Здесь, – толстый палец ткнул где-то рядом со звездной системой. – На месте древней станции, когда еще только-только учились прокладывать пути…

Система была смутно знакома, но исключительно оттого, что походила на все обитаемые системы разом. Крупная рыжая звезда и выводок планет на поводках орбит.

Спутники.

Массивная туша станции за пределами самой системы, правда, эта станция выглядела вполне современной.

– Каспея, – произнес капитан, ткнув пальцем во вторую планету, вокруг которой плясала тройка спутников. – Мир первого класса. Население более трех миллиардов человек. Еще один – на спутниках. Верра – игровой мир. Терция – полупромышленный, часть внешних производств… на Квимре доки для кораблей малой и средней величины.

Данияра замутило.

Три миллиарда… четыре, если со спутниками.

– Еще станция, – уточнил толстяк. – Высокой активности. Пересадочный пункт, через который можно попасть почти в любую точку Созвездия. Ежедневно принимает более сотни кораблей разного класса, от малых до…

Станция разворачивалась. Больше она не выглядела игрушечной, скорее представляла собой хаотичное на первый взгляд переплетение нитей, в котором то тут, то там застревали бусины судов. Правда, нити вовсе не являлись нитями, как и корабли бусинами.

– Корабли большей частью пассажирские, промышленные маршруты идут через соседний Баххар. Редко случается, когда две системы имеют одинаковые по характеристикам миры. Каспея чуть более комфортна, а вот Баххар пришлось формировать.

– И сколько там людей? – поинтересовался Данияр, запихивая в рот кусок хлеба.

– Около миллиарда. Большей частью заняты на переработке руды и производстве. По сути, вся система – единый промышленный комплекс. Частично военный, а потому…

Капитан подвинул карту, представляя еще одну станцию.

– Неподалеку располагается военная база, к которой постоянно прикомандированы семь авианосцев.

Данияр едва не подавился. Но дожевал. Проглотил. И сказал:

– Нам хватит и одного.

– И… какова вероятность?

– Того, что нас уничтожат? Недостаточно данных, – толстяк к новости отнесся весьма равнодушно.

– Что мы выйдем там?

– Около девяноста четырех процентов. С учетом нынешней скорости и заданных координат. Это ближайшая точка на данной струне…

Старая станция и вправду выглядела старой. Она располагалась за пределами системы, и пожалуй, именно поэтому ее не разобрали. Или просто не рискнули, с учетом нестабильности поля? Данияр разглядывал эти глубоко исторические развалины, похожие больше на творение природы, чем рук человеческих, и думал, что если они выйдут, то…

– Второй вариант – девятый сектор. Или одиннадцатый, но вероятность – двадцать четыре и тринадцать процентов соответственно. Вероятность благополучного выхода – не более семи.

– А…

– Около семидесяти трех. Чем дольше корабль держится на струне, тем менее стабильно становится защитное поле. В связи с чем я делаю вывод, что в настоящее время актуален расчет первого варианта. Достижение контрольной точки – через семнадцать часов. В случае прохождения ее без изменений, следующая контрольная точка – через девяносто семь часов.

Таккаро облизал пальцы и, уставившись на миску капитана, поинтересовался:

– А вы есть будете?

Глава 44

Старый синтезатор гудел, и гудение это то нарастало, заполняя всю лабораторию, то стихало, и тогда Тойтек вздрагивал, опасаясь, что молчание будет означать поломку.

А поломка – сбой цикла.

И придется начинать все сначала, а это…

Это приговор.

И не только для него.

– Насос слегка барахлит, – рыжий техник устроился на полу. Он окружил себя панелями, которые снял с синтезатора, но обратно не поставил, какими-то деталями, проводками, блестящими шариками жидкого металла и совсем уж непонятными штуковинами. – Но это потому, что стоял долго. А так машинка надежная. Раньше умели делать.

Наверное, он искренне хотел успокоить Тойтека. Вот только и от голоса его, и от гудения, и от излишне яркого света начинала болеть голова. Боль эта нарастала, чтобы схлынуть в последний момент, словно играла с Тойтеком.

Умирать было обидно.

А справиться с обидой не получалось, потому что выходило, что вот этот рыжий, скорее всего, выживет, а Тойтек…

– Захх-хра, – он в который уж раз облизал пересохшие губы. Антибиотики или еще не действовали, или не действовали в принципе, но становилось хуже. А значит, до конца полноценного синтеза он просто-напросто не дотянет.

И так сделал уже многое.

– Плохо? – она отозвалась сразу, и на лице ее Тойтек видел беспокойство, и даже польстил себе, что беспокоится она именно о нем, о человеке, а не о всеобщей надежде на лучшее будущее. Тут же одернул себя. И велел не отвлекаться.

Кто бы знал, до чего сложно сосредоточиться на деле, когда стоишь одной ногой в могиле.

Рыжий отвернулся, сделав вид, что все еще нужен синтезатору, правда, копался он во внутренностях лениво и явно собирался слушать. Люди вообще любят слушать чужие разговоры.

Пускай.

Вряд ли что поймет.

– Ты записала?

– Да.

– Записывай дальше… или нет, лучше сначала просто проговорим. Сперва выделение материала из образца. Первична – сепарация. Два уровня. В первом сливаешь верхнюю фракцию, во втором – берешь центральную.

Все записано.

И проговорено. И вновь записано. Каждое его слово, каждое движение, но все равно страшно, что эта информация пропадет вместе с Тойтеком.

– Третья – на среде под полем сверхмалой напряженности… среда стандартная… добавишь…

Получится ли?

Тойтек знает ответ.

Нет.

Даже гений не способен создать лекарство на коленке. Гений может подбросить идею, но любая идея требует работы и отработки, а он, Тойтек, далеко не гений. И права была мама… он обыкновенный. Умный, да. И ум свой развивал. И… но не гений.

А потому…

– Затем… запускаешь синтез. Здесь не нужно точное воспроизведение, важны лишь гликолипидные цепочки, те самые, про которые я говорил раньше…

Заххара молчала.

Техник перекладывал свои игрушки.

Часть вакцины уже ушла. И стало быть, кого-то да получится спасти, а очень скоро станет понятно, насколько она вообще действенна и не был ли тот, прошлый успех всего-навсего случайностью.

Не упустил ли Тойтек что-то и вправду важное.

Не…

– Затем необходима добавка… стандартные штаммы… золотистый стафилококк, пневмококк, менингококк… и еще… смешиваешь и растишь на среде.

У матушки есть полотно, в котором рыцарь пожирает дракона, сам в него обращаясь. За него, кажется, несколько галерей воевали, а матушка следила за этой битвой, наслаждаясь ею, как наслаждалась любым подтверждением своей исключительности.

Не о том.

Думать.

– Добавь для ускоренного роста… увеличенная концентрация сахаров… аминокислоты… возьми схему Шептунова – Красса.

Вдох.

И выдох.

– Затем воздействие… узкое… поле… данные вы сохранили. Попробуйте выдержать около часа… главное, настройки. Настройки – главное.

Кажется, он повторяется.

Ничего.

Бывает.

Тойтек стиснул зубы, отрешаясь от пульсирующей боли. Каждое слово отдавалось в висках.

– Бери не всю колонию… по частям… материнская колония должна разрастаться… а там по мере необходимости… затем… в кровь.

– Просто… в кровь?

– Да.

– Но…

– Подобное. Подобным. Только немного другим, – ему сложно сосредоточиться, чтобы объяснить мысль, которая

самому Тойтеку казалась очевидной. – Попробуешь… на мне. Малую дозу.

Он сделал вдох, а выдохнуть не сумел, закашлялся, заставив рыжего отпрянуть. А вот Заххара не отступила, лишь подала платок.

– Спасибо.

– Не за что. Тебе стоит отдохнуть.

– Я…

Тойтек сделал вдох.

– Или на Алине. Если не доживу.

Шеи коснулось что-то мягкое, и Заххара пообещала:

– Доживешь. Я позабочусь…

Мягкость прикосновения породила тепло, которое расползлось по крови одновременно с пониманием: его вновь обманули.

Женщины.

Нельзя верить женщинам.

Последнее, что он ощутил, – руки, которые подхватили Тойтека, не позволив ему вывалиться из кресла.

– Помоги.

– А…

– Ты привит. И заражен. Поэтому все зависит от того, подействует ли прививка или нет. Так что, будь добр, помоги перенести его в капсулу…

Капсул мало.

Капсулы нужны… нужны капсулы… сознание уплывало, и, видят боги, Тойтек не имел ничего против. Он позволил себе рухнуть в пропасть.

– От нас определенно что-то скрывают. Я призываю не молчать, а пойти и выяснить правду! – голос парня сорвался на визг. – Иначе все закончится катастрофой!

Ролик собрал почти тысячу лайков, и у Лотты возникла здравая, пусть и несколько запоздалая мысль, что внутреннюю сеть тоже стоило бы заблокировать.

Она вздохнула и открыла следующий пост.

Жалобы.

Скудность стола. Отсутствие напитков. Запрет на алкоголь и модификаторы сознания, которого никак нельзя было ожидать на курортном лайнере.

И снова жалобы.

И опять.

На сей раз на нерасторопность стюардов и нежелание капитана немедленно ответить на вопросы, почему отключили воду.

Она потерла виски.

Жалобы – это, если подумать, хорошо… это просто способ сбросить негативную энергию.

Пост энергонутрициолога, призывающий беречь положительную энергию и обещающий просветление.

Опять жалоба.

Требования немедленно включить воду и вернуть корабль на курс.

Угроза судом.

И еще.

Оформленная по правилам жалоба, которую Лотта отправила к другим.

Мы не должны позволять им запугать нас. Наша сила в единстве…

Блок с новостями, застывший на вчерашнем дне.

И…

– Это точно не грипп, – девушка в кадре отбросила длинные тонкие косички, каждую из которых украшали нити сайзенских кристаллов, отчего все волосы казались сделанными из мелких ограненных камней. – Вот я болела гриппом, я точно знаю. А это…

Она сместила камеру, захватывая запястье, на котором проступило красное пятно.

– Это… а-апчхи… точно не грипп. Не знаю, что именно… – руку девушка разглядывала с явным интересом. – Болеть оно не болит. Пока мажу «Универсалом», но не помогает…

Комментариев набралось с пару десятков. Мало… пока мало.

Так…

Аллергия.

Совет обратиться в медпункт в общем-то здравый, но, как многие иные здравые советы, пропавший в ворохе иных, среди которых нашлось место и лечению прикладыванием настоящего дерева, которое должно впитать болезнь, и рекомендациям задействовать внутренний потенциал организма через созерцание.

Лотта пометила номер каюты.

– Что тут? – Кахрай оторвался от своего планшета.

– Симптомы.

Она вошла в раздел новостей, чтобы создать ту, которая не добавит спокойствия, но нужна. Ненадолго задумалась над формулировкой.

Мотнула головой.

Осторожно не получится, да и надеяться на сознательность людей не стоит. Лотта уже достаточно опытна, чтобы понимать: у большинства людей сознательность отсутствует напрочь.

– Надо предупредить, чтобы при появлении симптомов обращались в медицинскую часть.

В которой осталось несколько пустых капсул и малый запас антибиотиков. И на всех не хватит. Даже с учетом расформирования местных аптек, ассортимент которых оказался удручающе скудным. И что делать? Обратиться к пассажирам? Люди часто берут с собой лекарства, особенно те, что путешествуют с детьми, и что-то да обнаружится, но…

– Чтобы запрос отправляли хотя бы, – Лотта настучала текст. – А мы составим карту и…

– Погоди, – Кахрай сел рядом и отложил планшет. – Можно иначе. У всех есть браслеты, а они многофункциональны.

Он закрыл раздел с новостями и перешел в раздел управления.

– Просто поставим на отслеживание физиологического состояния…

– А так можно?

Лотта посмотрела на собственный браслет.

– Можно, отчего нет? Обычно пользуются, если летит человек, у которого есть проблемы со здоровьем. На остальных смысла нет. Одно время их массово использовали, но выпивка и активный отдых давали огромное количество ложных срабатываний.

Выпивки нет.

Отдых, кажется, тоже приостановился. Во всяком случае, камеры показывали, что палубы почти пусты. Аквапарк пришлось закрыть, как и кафе, – Лотта не могла позволить тратить продукты попусту – а вот магазинчики работали, но скорее по инерции.

– Вот так, – Кахрай вернул планшет. – Теперь сигнал будет идти автоматически, но и объявление повесь. Пусть будет.

Она кивнула, возвращаясь к новостям.

А под постом девушки активность увеличилась. Так… и еще одно видео… знакомое лицо. Хмурая блондинка оттопыривает языком щеку, на которой появился кругляш гнойника. А потом возмущается, что салон красоты закрыли и…

И комментариев стало больше.

У кого-то температура, которая просто поднялась. Кто-то на насморк жалуется. Под сердцем кольнуло: вакцина не работает. Или… слишком ее мало было, а до новой порции надо ждать пару часов.

Звон колокольчика привлек внимание к очередному ролику.

И снова призывы… вот только теперь количество лайкающих удвоилась и коммы сыплются один за другим. И предложения…

– Сколько у тебя человек? – она развернула планшет к Кахраю.

– Два десятка. Вооруженных.

– Мало.

– Мало, – согласился он, вчитываясь в сообщения. – Четверых отправлю к лаборатории. Нам она нужна. И надо разворачивать госпиталь.

– У нас почти ничего нет, – Лотта вывела план корабля. Про госпиталь она тоже думала, подбирала подходящее помещение, но ничего с изолированными отсеками не нашла. А теперь подумала, что особого смысла в изолировании нет, достаточно будет поставить ширмы вроде тех, которые бабушка любила.

Правда, бабушкины были изготовлены на заказ.

И… матрацы есть в грузовом отсеке.

Белья тоже хватает.

Кровати?

Нет необходимости. Палуба изолирована, сквозняков нет.

– Здесь, – Лотта указала на огромный зал, который располагался по другую сторону медотсека. – Смотри, несколько помещений…

Для занятий энергетической йогой, гимнастикой в воздушных потоках и еще чем-то, главное, что залы спланированы в вольном режиме, а значит, перегородки между ними можно убрать. Покрытие… роботы вычистят.

Лотта набрала команду.

И тренажеры вынесут.

Теперь послать ботов на расконсервацию тех самых матрасов, которые надо поднять с грузовой палубы. Да и вообще пройтись по карго-списку. Как такая воистину здравая мысль не пришла ей в голову прежде? Если корабль растащить можно, то с грузами такой фокус провернуть куда сложнее. А лайнер перевозит сотни тысяч тонн, неужели среди них нет ничего-то полезного?

– Слушай, – Кахрай не выдержал и коснулся ее волос. – Может, я этому идиоту шею сверну? Потише станет.

Лотта покачала головой.

Двести сорок семь фаянсовых унитазов для Пихтхи. Груз сальверских яблок, правда находящихся в стадии созревания, которая продлится несколько месяцев, а потому пока бесполезных.

– К мостику тоже патруль отправлю. И… пожалуй, размещу-ка я объявление. Людей тоже надо занять.

Лотта кивнула.

Ткань для Эхварры, куда они не попадут.

Паучьи коконы и яйца шиманских червей, пребывающие в глубоком стазисе. Логично. Лайнер не предназначен для грузовых перевозок. Дорого. Медленно. И потому имеет смысл отправлять попутные грузы небольшого объема. Например, искусственные роговицы и модифицированную кожу.

И все же…

Кнопки памяти с искинами.

Карты идентификации. Кристаллы. Снова кристаллы. Химейский мох для флорариумов Хирраши… все не то, но ведь должно же повезти…

Среды.

Стабилизированные среды для клиники пластической хирургии. Лотта не была уверена, что они пригодятся, но подала запрос на извлечение. И инструмент тоже. А вот и аппаратура, пусть и законсервированная, опечатанная, а стало быть, требующая настройки… но все равно отличная находка. Комплекс для хирургических операций малой инвазивности с двойным набором картриджей.

И запасные есть.

Что в загрузке? Лотта едва не запрыгала от радости. Антибиотики! Конечно, пусть и не совсем то, что нужно, но… а вот и антисептики… клинике она ущерб возместит.

Если жива останется.

Что там еще? И Лотта с головой ушла в список, мысленно попросив прощение за все, экспроприированное во имя светлого будущего.

Яйца кхарских кур особой селекции числом семнадцать тысяч. Отлично, яичницу любят все, а кто не любит, полюбит…

Высокоэнергетические добавки для скота. Люди, если подумать, еще тот скот. И случись им застрять, тоже пригодятся. Во всяком случае, лучше уж добавки, чем голод.

Их Лотта переместила в особый список.

Хорошо.

Просто чудесно… икра самайского лосося? Пригодится. И сам лосось в количестве почти двух тонн тоже пойдет на пользу, как и мука из водяного ореха, очень полезная, с пониженным содержанием крахмала. Мука, и яйца, и лосось…

Она выдохнула.

Во всяком случае, если они и умрут, то не от голода. Правда, Лотта не была уверена, что остальных это утешит. С другой стороны, проблемы надо решать по мере их поступления. А пока…

Она протянула список ниже и почувствовала, что губы растягиваются в улыбке. Груз для станции Макайо, которая только-только строится. Картриджи для системы газообмена, пусть и иной модели, но техники придумают, как совместить. Четыре медицинские капсулы и малый операционный модуль с расширенной базой… снова антибиотики…

Жизнь постепенно налаживалась.

Глава 45

Данияр почти привык. Не то чтобы вовсе приспособился, все же цифровые потоки были слишком плотными, чтобы он успевал контролировать все их, но основные держать в поле зрения получалось. И оказалось, руки его знали, что делать.

Уменьшить мощность на третьем секторе, переведя остаток выброса во второй стабилизатор, которому как раз не хватает энергии.

Сбросить остаточный хвост.

Погасить зарождающийся выхлоп, который мог бы дестабилизировать работу двигателей. И вновь же переключиться на контроль мощности. Со вторым правым явно было неладно. Его поле то падало до критически низких значений, то вдруг становилось столь же критически плотным.

– Что-то не так, – Данияр заставил себя сосредоточиться.

Там, в игре, все давалось легко, а здесь… не так все и отличается. Потоков больше? Но это логично, лайнер куда сложнее обычного курьерского корабля или даже истребителя. Он не рассчитан на малую команду. Искин отключен? В игре Данияр часто выбирал ручной режим.

Тогда в чем дело?

В понимании, что сейчас он не играет? Что от него зависят жизни, и его собственная в том числе? И ошибиться страшно.

– Все не так, – ответил капитан, не повернув головы. – Держи под контролем. Я запрос механикам отправил, пошлют ботов на диагностику, но…

Даже если проблему выявят, не факт, что ее получится устранить. Двигатели не ремонтируют во время полета.

– Держу.

– До контрольной точки три часа двадцать семь минут, – доложил Таккаро, засовывая в рот очередной батончик. И сколько их осталось? Жует не переставая. Это злит.

Как и собственное бессилие повлиять хоть на что-то. Вот разве что на поле, которое вновь попыталось размыться, обнажая сердцевину двигателя, делая ее уязвимой для внешних энергетических потоков. И тотчас система разразилась рядом нервных сигналов.

Спокойней.

Сосредоточиться… что не в порядке? Он ведь читал о двигателях и разбирался в устройстве настолько, насколько может разбираться любитель, далекий от проблем высокого синтеза. А стало быть, надо просто подумать.

Головой.

Данияр развернул экраны.

Итак, производство идет в стабильном режиме. Следовательно, проблема не в реакторе, он функционирует если не идеально, то близко к тому.

Охладители…

Тоже.

Хладагент поступает. И отступает. Движение стабильно. Вход… выход… давление внутри… на утечку не похоже. И значит, дальше.

Что там еще имеется?

Отводчики?

Четыре… и вот она, проблема.

– Четвертый контур на отводе, – Данияр понял, что улыбается, хотя причин для веселья нет совсем. Контур в движении точно не починить. – Напряжение скачет, должно быть, катушку пробило. Или еще что…

– Скидывай техникам, – капитан кивнул, и показалось, одобрительно. Хотя, конечно, какое дело может быть диктатору до одобрения его действий совершенно посторонними людьми, на которых он в ином случае не обратил бы внимания.

– Скину. Но его лучше вообще выключить. Я переведу напряжение на три остальных.

И если они в норме, то система должна выдержать. В конце концов, в нее закладывают немалый запас.

– Пробуй.

– Напряжение при выходе возрастет скачкообразно, – счел нужным доложить Таккаро, вытирая пальцы о кресло. – Расчетно… на сорок три процента, однако имеющиеся данные не позволяют провести точную оценку.

– Техникам, – вздохнул капитан. – Все техникам. И напиши, что если они не пошевелятся, то нам всем поставят памятник. Посмертно.

Что ж, это напутствие определенно вдохновляло.

Труди была жива.

Она не пыталась уйти из каюты, хотя Кахрай подозревал, что, возникни у нее подобное желание, запертая дверь препятствием не станет.

– Жив еще? – вяло поинтересовалась она.

Труди лежала, свернувшись клубочком, подтянув колени к груди, и дышала часто, тяжело. Видно было, что лекарство, которое она ввела, или перестало помогать, или просто-напросто не работало.

– И ты тоже? – Кахрай коснулся ее лба.

Горячий.

Чума?

– Это ненадолго, – она заставила растянуть губы в улыбке, больше похожей на оскал. – А вы… как?

– Дерьмово.

– Беспорядки?

– Пока нет.

– Молодец… скоро начнутся… – Труди прикрыла глаза. – Если хочешь совета, заблокируй каюты.

Решение было… разумным.

– Многие будут недовольны, – Кахрай взял ее за руку и развернул ладонь, чтобы убедиться, что ему не показалось. – Почему тебе не сделали прививку?

– А зачем?

– Чтобы не умереть.

– Я уже… в процессе, если ты не заметил… и… я видела… это не так больно. Куда более милосердно, чем… от того, что во мне… – она закашлялась и свернулась еще больше.

– Что тебе нужно?

– Мне? Ничего. А ты… жалостливый…

– Ты солгала, сказав, что не знаешь заказчика, – Кахрай сел на пол. Ему удалось зацепиться за ее взгляд. И взгляд этот лишь подтвердил его правоту. – Солгала… ты не тот человек, который станет рисковать. Заказчики, они ведь люди ненадежные. Сегодня они готовы платить тебе, чтобы ты решила их проблему, а завтра они готовы платить кому-то другому, потому что боятся, что ты стала проблемой.

– Умный, – то ли восхитилась, то ли разозлилась Труди. Она подтянула руку под себя. – Тебе это не поможет. И ей… за нее беспокоишься?

– За всех.

– Экий ты… не только умный и жалостливый, а еще и ответственный… это никому не принесло добра. Я тоже ответ-

ственной была. И что в итоге? Когда перестала быть нужна, то и выкинули.

– Ты не полезла бы в такое дерьмо да без надежной страховки. А значит, все имена у тебя. Так?

– И что? Пытать станешь?

– Зачем? Больше боли, чем твоя болезнь, я не доставлю… а вот мой, как ты говорила, приятель, он и вправду умен. Куда умнее и меня, и тебя, вместе взятых. Он лекарство придумал. И я полагаю, вполне действенное. Представляешь?

Труди просипела что-то невнятное.

– И я думаю, что мы будем настолько милосердны, что поделимся. Это ведь весьма гуманно, правда? Да и разумно. Чума сожрет тебя быстро, ты и понять-то не успеешь, что происходит. Он мне пытался объяснить про иммунитет, устойчивость и все такое, но мы же знаем, что подобные мне не слишком хорошо соображают в таких вещах. Вот… одно я понял. Больных чума убьет быстрее, чем здоровых. А я не хочу, чтобы ты умерла…

– Тварь.

– Я? Почему? Вылечим. И капсулой нормализуем состояние. Я почитал про твой синдром. И вправду мерзковатая штука, если, конечно, у тебя он. Оказывается, есть столько всякой неизлечимой погани. Но в одном ты точно не соврала. Твоя болезнь убивает медленно, это не чума, когда день или два. Это длится неделями, месяцами. И обезболивающие уже не действуют.

– Ты…

– А еще мне скажут спасибо службы безопасности, когда получат тебя. Думаю, у них выйдет вытрясти все, что нужно. Там есть подходящие специалисты, – Кахрай постучал по лбу Труди. – Настолько подходящие, что станется вытащить мозги из твоей головы и запихнуть в машину. И тогда точно смерть тебе не будет грозить.

– Я…

– А чтобы ты не решила сотворить глупость, мы тебя отправим в сон. Есть еще свободные капсулы.

– Сволочь.

– Я? Это ты собралась убить несколько тысяч неповинных людей. Я же тебя спасаю. И их тоже. Всех спасаю. Сама говорила, что благородные люди только так и поступают.

Ответом был взгляд, полный ненависти.

– И к слову, учти, они, когда твои мозги перегонят в машину, а потом хорошенько покопаются в них, узнают все. В том числе и где искать твою родню… я не думаю, что их посадят, но и будущего, тобой нарисованного, твоя дочь лишится.

– Ты…

– Посмею, – Кахрай выдержал ее взгляд. – Еще как посмею. Поэтому у тебя есть лишь один шанс договориться.

– И чего ты хочешь?

– Имена. И то, что у тебя есть на этих ублюдков. Я получаю информацию. А ты становишься одной из первых жертв чумы. Как и хотела.

В ответе Кахрай не сомневался.

В конце концов, кто хотел иметь дело со службой безопасности?

Сон не был сном в полной мере. Тойтек не знал, были ли тому виной настройки капсулы, появившаяся после паралича толерантность к основным типам снотворного или же нынешняя болезнь, главное, время от времени сознание возвращалось.

Оно огромной рыбиной подплывало к границе яви, но не находило сил эту границу пересечь.

Пожалуй, он бы нарисовал эту рыбину.

Он бы сумел.

Рисовать – не так уж и сложно, и он пытался… он помнит, что пытался, когда-то в детстве, желая получить матушкино одобрение, но она была слишком гениальна, чтобы признать за ним право на искру таланта. В этом правда, а не в том, что он угнетающе бесталанен.

Вдох.

И легкие раздираются, в них, в легких, уже начались изменения. Утолщились стенки альвеол, а на суфрактанте появились мелкие капли-колонии. Кислород упал, но не настолько, чтобы капсула отреагировала интубацией. Впрочем, осталось немного.

– …Интересная идея, весьма интересная, – этот голос был незнаком, но раздражал, потому что Тойтек знал, какую именно идею обсуждают. Его. И да, та была, бесспорно, интересна, только это ведь не повод говорить о ней с тонкой иронией, которую никто, кроме Тойтека, не слышит. – Молодой человек талантлив, если не сказать гениален. Использовать геном вируса для проведения направленной мутации, причем нужной направленности… обратного эффекта… подобные опыты проводились, но прошли неудачно.

Тойтек знает.

Читал.

Идея перекрестного воздействия, когда два возбудителя взаимоподавляют друг друга. Но в старых экспериментах возник вопрос контроля, ибо победивший вирус все одно вызывал болезнь. Он же использовал повторное заражение…

– Шансы на успех определенно есть, что, в свете нынешней ситуации, само по себе неплохо, а дальше будет видно… боги дают нам возможность, и грешно будет не воспользоваться ею, да…

Боги.

При чем тут боги?

Это все Тойтек… виноват? Нет, он работал. Он просто работал. Он был увлечен и, возможно, не слишком задумывался о последствиях этой увлеченности, но не он решил выпустить вирус.

Не он придумал безумный этот план.

Не…

– Температура опять растет…

– Это естественно, вы же понимаете, милая. И не стоит сбивать… как по мне, ваш друг совершенно прав. Здесь стандартные протоколы не подходят. Единственно, я бы все-таки использовал иммуннотерапию, но на более позднем этапе. И чистку крови, если получится. Ресурсы организма небесконечны, поэтому мы немного ему поможем.

Пускай.

Сознание-рыба устало.

– Сколько осталось?

– До конца цикла с четверть часа, – этот голос был мягким, что шарасская шаль, которую матушке прислал поклонник. Шаль была безумно дорогой и походила на облако цвета индиго.

Тойтеку нравилось в нее закутываться.

Раньше.

Давно.

– Хорошо… сколько пока заболевших?

– Двадцать три подтвержденных случая. Плюс двадцать три. Из них тяжелых два, но… – Заххара явно замялась. – Один случай велено не трогать.

– Тогда не трогаем.

– Просто…

– Детонька, никогда ничего не бывает просто. Но раз велено, на то есть причины. Из оставшихся какая стадия?

– У большинства первая… их вакцинировали, Тойтек говорил, что может помочь. Если не поможет…

– Наблюдение?

– Ведем. Насколько возможно.

– Хорошо… значит, осталась последняя волна прививок. И если повезет, у нас будет лишь два десятка пациентов.

– Капсул меньше.

– Деточка, всегда чего-то не хватает, капсул, лекарств, здравого смысла. Вы сами не понимаете, насколько вам всем… нам всем повезло с этим мальчиком.

Мальчиком Тойтек не был.

Или был.

Мальчиком, который плакал, потому что рисунок его был назван удручающе примитивным. А он, Тойтек, хотел, чтобы маме понравилось. Она же… пропорции, перспектива… кто в четыре года думает о пропорциях и перспективе? Облако шали согревало. Откуда-то доносился голос отца, который пытался что-то объяснить матери, но она не слышала.

Она никогда не слышала того, что вступало в противоречие с ее картиной мира.

Это он пытается в себе разобраться? Сознание скатилось до подвала, куда Тойтек сметал все, что мешало жить? И эмоции, выходит, тоже? И значит, он вовсе не так спокоен, как привык думать?

Обмануть себя.

Врать себе просто… проще простого… дышать надо… надо дышать… кислород падает, мозг испытывает голодание, вот и спешит подать сигнал тревоги, создавая память, которой не было. Или была? Неважно, главное, сейчас все это не имеет значения.

Стало легче…

…Мальчик, уже подросток, прижимался к стене, не зная, как вести себя. Его раздражали и смущали люди, которых в доме стало слишком много. И кто-то кричал стихи, кто-то валялся на полу, разглядывая стеклянными глазами потолок. Матушка восседала на искусственной шкуре невиданного зверя, а восторженные поклонники смотрели на нее, как на божество.

Завтра она скажет, что устала от семейной жизни, что эта жизнь съедает ее суть, делая обыкновенной, что ей вовсе не следовало выходить замуж.

Любовь ушла.

Ребенок разочаровал. Настолько бесталанный мальчишка мог родиться исключительно от обывателя, с которым его и оставят.

Оставили.

Через пару лет отца парализует, и матери придется взять Тойтека к себе, потому что она, пусть и экзальтированна, но не глупа. Брошенный ребенок дурно скажется на реноме.

И образ подпортит.

Поэтому придется терпеть. Или нет? Можно отправить в школу, не в художественную, естественно, ибо там матушку знают и будут ждать от Тойтека слишком многого, а он и близко не гениален. И этой своей негениальностью вновь же поставит под удар матушкину репутацию.

В сети появятся ролики, где она читает новые стихи, нервные и рваные, полные тошнотворных образов, но в то же время притягательные.

О сложности пути.

О надеждах родителей.

О том, что дети порой разочаровывают, но материнская любовь сильнее разочарования.

Какая чушь. Наверное, его мозг агонизирует, если погрузился во все это… и Тойтек усилием воли заставляет сознание подниматься. Туда, где настоящая жизнь…

– Люди волнуются, – в голосе Заххары слышится беспокойство. – А реакции нет.

– Дорогая моя, какую вы реакцию хотели за пять минут? Помилуйте, даже полная доза в кровь не поступила. Нам следует радоваться, что пациент хотя бы стабилен и при всей его слабости развитие болезни удалось замедлить. Вы скажите это тому парню с перитонитом…

Перитонит?

Нет, не у Тойтека.

Он ощущает себя цельным. Правда, подключенным к кислороду. И тело, ставшее послушным как никогда, отправляет сигналы.

Печень… еще не отказала, но осталось немного. Почки чувствуют себя получше, хотя функции и нарушены. Уровень кислорода в крови держится, но не без помощи капсулы. Очаги поражения… очагов поражения много.

– И конечно, у нас есть хирургический модуль, что не может не радовать, ибо это дает хоть какой-то шанс. Но вы ведь понимаете, что искин не заменит живого хирурга, а из меня врач весьма посредственный, я больше с мертвыми работать привык. Да и отягчающие обстоятельства сбрасывать нельзя. Если лекарство вашего друга не подействует, то парень обречен. Любая открытая рана станет новым очагом…

Плохо.

Шансов и правда немного.

– А все почему? Потому что не стоит игнорировать сигналы организма. Если бы он удосужился заглянуть в любой стационарный медпункт или хотя бы не избегал диспансеризации, то знал бы о язве. И о том, что вылечить ее довольно просто. И не довел бы себя до состояния, когда не знаешь, стоит ли вообще тратить на него время.

– Что вы такое говорите, – а теперь в голосе Заххары звучали гневные нотки.

– Правду, дорогая моя. Правду. Медики – жестокая профессия. Моя первая жена была медиком, поверьте, я знаю, о чем говорю. Они или учатся равнодушию, или выгорают через год-другой работы, а это еще хуже… Итак, что с модулем?

– Установлен.

Рыжий не ушел.

Хорошо.

Тот, другой, незнакомый Тойтеку, не вызывает доверия. И лучше, если с Заххарой окажется кто-то менее циничный.

– Тогда приступим, коллеги…

– А…

– Если что-то изменится, система подаст сигнал. Или вы думаете, что ваше присутствие на что-то повлияет?

Повлияет.

Тойтеку приятно, что его не бросили. Но… этот скрежещущий, полный яда голос прав. Другим Заххара нужна не меньше, если не больше.

– Еще двое, – сказала Заххара тихо. – На стадии появления пятен, а это…

– Плохо. Очень и очень плохо, но не так плохо, как плохо этому несчастному… Итак, начнем. Отслеживайте жизненные показатели, а…

Сознание вновь ушло.

Побег из дома.

Правильное решение, но тогда Тойтеком двигал вовсе не разум, а желание доказать матери, что он вовсе не неудача в ее жизни, что тоже на что-то да способен.

Уехать.

Поступить.

Стать лучшим. Кислород падает, и мозг спешит выплеснуть образы.

…Терминал космопорта, который кажется невероятно огромным. И Тойтек потерян, растерян и чувствует себя тем, кем является, – бестолковым провинциалом, только-только выглянувшим за пределы забытого богами мира.

Он просматривал видео.

Готовился.

Он загнал в браслет все маршруты. И деньги, которые выделялись на карманные расходы, копил. И те, что в школе удалось заработать. Сумма казалась внушительной, пока он не столкнулся с реальностью.

Страх.

Воздушная лента, что доставила в центр. Стремительное падение силового лифта. Студенческий город, слишком яркий и громкий, чтобы не растеряться вновь. И проводник, за которого Тойтек уцепился исключительно из упрямства.

Подача документов.

Снисходительный взгляд живого секретаря. Дополнительное тестирование, которое, как она была уверена, Тойтеку не пройти, ведь пусть по закону все школьные сертификаты миров Созвездия действительны, но кто не знает, чему учат в провинциальном захолустье.

А он прошел.

Тест даже не показался сложным и…

Собеседование, где его весьма осторожно пытаются отговорить. Спустя полгода ему предложат стипендию, но эти полгода…

После поступления он написал матушке.

Ответила она через месяц. И вовсе не похвалой. Ей требовался новый секретарь, довольно сообразительный, расторопный, а главное, преданный. И она рассчитывала на Тойтека, на родного сына… она даже согласна была бы ему платить.

В бездну.

Зачем это все? Тойтек уже понял, что нужно.

Глава 46

Момент выхода ощутили все.

Сначала взвыли сирены, оглушая и прекращая спор между Кахраем и массивным мужчиной, требовавшим немедля отвести его к старшему.

И вовсе не к рыжей девчонке, которая притворялась, что командует. А к кому-то, кто способен объяснить, что происходит и когда все станет хорошо.

Сирена заставила присесть крикуна, объявившего себя главой общественного комитета.

Сирена на мгновение высушила слезы у сухощавой женщины, что жалась к стене и не собиралась уходить, пусть в медотсек ее не пускали, но она знала, что Альберт чувствует ее присутствие.

И выживет.

Конечно, выживет.

Аппендицит со всеми случается, но ведь это еще не повод, чтобы умереть, верно? Кто в современном мире умирает от аппендицита?

Сирена выла и выла, прерываясь лишь для того, чтобы мягкий женский голос в очередной раз озвучил просьбу разойтись по каютам.

– Вы нас так не напугаете, – Эгберт Симмонс – младший, третий сын секретаря, отступать не собирался, ни перед сиреной, ни перед хмурым лысым типом, возомнившим, будто он на корабле высшая власть.

За спиной Эгберта Симмонса – младшего стояли люди.

И их ожидания.

И возможность начать собственную карьеру, которая как-то с самого начала не заладилась, хотя папа и помогал. В рамках закона, конечно. Но кто бы знал, сколько всего можно сделать в этих самых рамках закона.

– Мы требуем ответа!

– Требуйте, – тип смотрел снисходительно и даже с жалостью. А еще не собирался пропускать людей к лифту.

– Мы…

Сирена взвыла с новой силой, и по стене корабля прошла дрожь. Где-то далеко, глубоко, там, внутри, раздался протяжный скрежет, сменившийся вздохом. Мигнул свет, заставляя людей отступить. И даже лысый нахмурился, что можно было счесть признаком волнения.

– Идите в каюты, – велел он.

И почему-то никто не осмелился спорить. Даже Эгберт Симмонс – младший. Правда, мысленно он поклялся себе, что не забудет унижения. И расквитается.

Потом.

Когда корабль доберется-таки до цивилизации. Рано или поздно он ведь должен добраться…

Женщина от скрежета вздрогнула и оторвалась от стены, которая показалась вдруг совершенно ненадежной, хотя еще недавно она вовсе не думала ни о стенах, ни о том, где находится.

А теперь вдруг…

Крушение?

Она читала, что раньше, давно, случались неприятности с кораблями. И теперь тоже случались, хотя и редко, но ведь не с лайнерами люксового класса. Дрожь не утихала, и в душу вполз страх.

А если…

Нет, конечно, нет… невозможно, а если даже и возможно, то экипаж позаботится, чтобы пассажиры не пострадали. Как иначе-то? И раз сирена все еще воет, а голос искина уговаривает вернуться к себе – что-то подсказывало, что мысль эта в общем-то здравая, – значит, не все так плохо.

У нее.

А вот Альберт… сколько раз он жаловался на боль в животе? И пил свои сиропы, тягучие, но, выходит, бесполезные? И она ведь уговаривала, просила зайти в медпункт, раз уж он не доверяет семейному врачу, а он все не находил времени. А чем все закончилось?

Боль стала невыносимой.

И вот…

Женщина почесала ладошку, на которой проклюнулось красное пятнышко и вздохнула. Аллергия? Надо будет принять лекарство. Она с самого начала была против этой затеи. Нет, отдохнуть следовало бы, но к чему лайнер, перелеты эти… она бы великолепно отдохнула дома. Чем Альберту Айенские горы не угодили? Но нет, уперся ведь… сюрприз сделал… у него никогда-то не получались сюрпризы, а ей просто не хотелось обидеть.

И что в итоге?

Новая еда, которую он пробовал так, будто всю предыдущую жизнь недоедал. А потом опять сиропы, и снова… а у нее аллергия, про которую она почти и забыла, поверив, что та ушла.

Выходит, нет.

Женщина поднесла руку к глазам и уставилась на пятно, которое стало будто бы больше, а в центре его проклюнулось белое пятнышко.

Наверное, стоило прийти, когда ее вызывали на прививку, но Альберту как раз стало совсем плохо, как было его одного оставить. А потом и вообще не до того, и… и сейчас попросить?

Но там заняты с Альбертом.

И отвлекать как-то неудобно. Хотя… кто в современном мире умирает от аппендицита?

Еще одна женщина пыталась сосредоточиться на внутренних ощущениях, отыскать в глубине души клубок творческой энергии, который просто обязан был там быть. Но его не было.

Или она потеряла связь с даром?

Из-за развода, конечно, как иначе… низкий и глупый мужчина, который никогда не мог понять ее стремлений. И странно теперь думать, как она могла влюбиться в такого.

Или не странно?

Раньше она была другой, столь же примитивной, глупой, обыкновенной…

– Ма-а-ам, – Инье надоело перебирать кубик. – А ты когда закончишь?

– Скоро, – женщина закрыла глаза и сделала глубокий вдох.

– А когда скоро?

– Совсем скоро.

Она представила себя облаком светлой энергии и почти уже увидела это самое облако, внутри которого и скрывалась искомая сила, когда кто-то дернул ее за рукав.

– Ма-ам. А можно я погуляю?

– Гуляй, – раздражение удалось сдержать, как и злость, которая почти разрушила облако. Надо было оставить детей с мужем, но тогда это казалось неправильным.

Облако.

Мягкое, пушистое облако, которое не имеет ничего общего с тяжестью материального мира. Которое существует вовне. Наставник говорил, что с истинным просвещением приходит осознание и принятие полного одиночества, ведь по натуре своей любой человек самодостаточен. Он и творец, и мир…

Она почти слышала мягкий, вкрадчивый голос, который помогал раскрыться истинной сути.

Ему не нужны те, кого общество навязывает, говоря, что именно эти люди и есть главное. Нет, главное внутри…

Облако переливалось всеми оттенками жемчуга. И внутри его она видела темно-зеленый шар, к которому потянулась, но…

Взвыла сирена, и корабль содрогнулся, заставив выпасть из блаженной нирваны. Женщина не удержалась и выругалась. С самого начала эта затея с путешествием представлялась ей глупостью, но наставник жил на Ишрайе, а добраться туда, не вызвав подозрений бывшего, можно было лишь так.

И вот теперь…

Она раздраженно поскребла руку, на которой проступил ряд мелких гнойничков. Надо будет взять энергетическую мазь и помедитировать. Внутреннее беспокойство и ее неуверенность отрицательно сказывались на физическом вместилище духа. Она огляделась, убеждаясь, что каюта пуста, и вновь вернулась на коврик для медитаций. Поправила ароматические палочки.

Сделала вдох.

Она очистит себя.

Станет достойной, чтобы перейти на новый уровень. Путь к совершенству нелегок, но она пройдет его и достигнет просветления. А достигнув, возродится в новом образе одной из Истинных…

Именно так.

– Думаешь, надо? – девочка оглянулась. Коридор был пуст, и это пугало.

– Если хочешь, можешь вернуться, – ответил брат, которому тоже было не по себе, но он бы не признался в этом и за миллион кредитов.

Или за миллион признался бы?

Миллиона хватило бы, чтобы нанять хорошего адвоката, который опротестовал бы решение суда и вернул бы их с малой отцу.

Нет, мать была неплохой.

Странной.

Местами даже долбанутой, хорошо, что малая еще не понимала, насколько долбанутой, но… проблема даже не в том. Просто матери не было никакого дела до них с малой. И даже непонятно, чего она в суды лезла, и вообще.

– Идем, – он взял малую за руку, и та вздохнула с облегчением. Верила. И хорошо. Он позаботится. Что-то вокруг происходит, пусть взрослые и врут, будто все в порядке, но он не тупой.

А мамашка планшет не паролит.

Вот и…

В чатах вообще всякого понаписали. Правда, верить всему дураков нет, но все равно беспокойно.

– А куда мы вообще?

– На мостик.

– Зачем? – осмелев, малая стала вопросы задавать. Не столько потому, что ответы нужны, сколько, чтобы не молчать. Устала. Мамке то медитация, то прозревание, то еще чего… мешать нельзя. А больше поговорить особо не с кем.

– Затем, что там точно безопасно.

А на мамашку особой надежды нет. Она вообще не заметит, если корабль развалится.

– А… мама как?

– Никак.

– Но… – малая вдруг уперлась. – Если опасно, то надо ей сказать.

Он остановился, смерил сестрицу взглядом – вот как чуял, не надо было с ней связываться, но и бросить как-то не мог – и сказал:

– А она поверит?

Малая прикусила губенку и покачала головой:

– Вот…

Она насупилась.

– Мы ж просто узнаем, чего там, – он присел на корточки, как всегда делал отец, когда хотел сказать что-то важное. И в глаза еще смотрел.

И тогда, после суда, обещал, что не бросит, что будет бороться…

Вот только миллиона у него не было. А у мамаши был. У нее свой канал. И поклонники. И вообще она из семьи, у которой всегда имелись деньги, а отец…

Мальчишка шмыгнул носом:

– Узнаем и тогда решим, что делать.

Малая кивнула и сказала:

– Идем?

Как ни странно, до мостика они добрались почти без помех. Разве что один раз пришлось прятаться, у самых лифтов, но потом мальчишка прикинул, что по лифтам точно не подняться, их однозначно контролируют или система, или люди. А вот лестницы – другое дело.

Конечно, корабль был незнакомого класса, но сходного с типовым «Таллиана», а отец говорил, что изменения вносятся лишь локальные, не затрагивающие базовую конструкцию. А служебные лестницы – часть ее. И надо лишь отыскать вход.

Получилось без труда.

– Тут, – он посмотрел вниз. Лестница была узкой и сделанной из укрепленного пластика. Точнее, он знал, что пластик укрепленный и способен выдержать куда больший вес, чем его собственный, но… было жутковато. Лестница уходила вниз и вверх, и…

– Мне страшно, – пожаловалась малая.

– И мне, – все-таки признался мальчик. – Хочешь, отведу тебя назад?

– Не-а, – подумав, сказала она. – Я с тобой. Пошли?

И первой бесстрашно шагнула на узкую ступеньку. Молодец… и отец говорил, что малая храбрая. И он тоже. И нужно держаться рядом, ждать… ждать он тоже научится.

Потом.

– Быстрее, быстрее… – нервный голос мастера Були перекрывал сирену. Он заполнял все немалое пространство кухни, заставляя поваров двигаться еще быстрее, хотя недавно казалось, что подобное невозможно.

Эрра отступила к стене, едва не споткнувшись о робота-полотера.

– Да что вы шевелитесь, словно дохлые боты! – мастер Були добавил пару слов покрепче.

– Так… тревога же, – робко заметила девушка в мятом комбезе, на котором явно читалась история сегодняшнего ужина.

– И что с того? – лохматые брови сошлись на переносице. – Тревога тревогой, а ужин должен быть подан по расписанию!

Мастер Були сложил руки за спиной и хмурым взглядом обвел цех.

– И еда должна быть, заметьте, съедобной! Более того, желательно, чтобы она была и вкусной. Ничто не успокаивает людей так, как горячая, вкусная и вовремя поданная еда, так что не отвлекаемся… и вас, милочка, это тоже касается!

И Эрра вздохнула.

Нет, она могла бы уйти, никто не сказал бы ни слова. В лицо. А что говорят за спиной, так ли важно? Она ведь не повар, у нее и сертификата нет, а что готовить любит, так одно дело – для себя или подруг, и совсем другое – на тысячи пассажиров.

Экипаж.

Обслуживающий персонал, который тоже, оказывается, ест, пусть и в своей, куда более простой столовой.

В мясном цеху было жарко.

Работали духовки. Шипел гриль, принимая новые и новые порции мяса. Мелькали манипуляторы, и тонкие иглы термометров порхали над стейками, проверяя температуру прожарки.

– Прогнал? – с сочувствием поинтересовался Кевин. Он был молод и полон энергии и порой отталкивал робота, чтобы самому встать за гриль, хотя и понимал, что с двумя сотнями стейков за раз просто физически не справится.

Его задачей было следить.

И соус варить, ибо соусы, как полагал мастер, были чем-то недоступным пониманию роботов и обычной механике.

– На вот, попробуй, – Кевин зачерпнул из огромной бадьи, в которой булькало темно-красное варево.

Эрра попробовала.

– Перца добавь, – задумчиво сказала она. – Красного. Острого.

– Добавил бы, если б был.

Улыбка ненадолго сошла с лица Кевина.

– Моя первая поездка… то есть раньше тоже подрабатывал, но стюардом, а помощнику повара платят больше, хотя и работы, конечно, хватает, но тут уж… – он облизал ложку. – Приправы заканчиваются. И не только… Как думаешь, что будет дальше?

Ничего хорошего.

Заххара черканула, что лекарство готово, но, кажется, не действует, во всяком случае, пока непонятно, действует или нет.

Она заканчивала вакцинацию, но больше ни слова не добавила, и значит, все плохо. Она, когда плохо, замолкает, закрывается в себе, полагая, что не имеет права проявлять слабость.

– Не знаю, – сказала Эрра, возвращая ложку. – Ничего не знаю.

– Да ладно, – Кевин подмигнул. – Ты у нас девочка не из простых, иначе мастер мигом бы ускорение придал…

Эрра повернулась спиной.

– Эй, ты чего, обиделась?

– Нет, просто… есть работа. И надо ее делать.

Хоть что-то делать в надежде, что хоть этим она полезна будет. Тесто на круассаны было готово и получилось именно таким, как должно, мягкое, пышное и к рукам не липнет. Эрра похлопала ладонями, стряхивая излишки муки.

Пусть еда и не спасет никого от чумы, пусть не поставит корабль на нужный курс, да и вообще… но мастер прав в одном: еда успокаивает.

Поваров в том числе.

Заххара убрала планшет раньше, чем господин Ульграст обернулся. Но она не сомневалась: увидел. Как-то так получалось, что худощавый и седой человек этот видел все, что происходило вокруг, будто и вправду имел глаза на затылке.

– Без изменений, – сказала она, надеясь, что голос ее звучит ровно.

– Время, – ответил господин Ульграст. – Нужно время. Такое лекарство не может действовать быстро.

Если вообще подействует.

Нет, она сделала все, как должно, инструкция была весьма подробной, а господин Ульграст проверил. И перепроверил. И поставил новый цикл, ибо количество больных увеличивалось, но…

А что, если это бесполезно?

Если и вправду не подействует? Если…

– Дорогая, чем предаваться сомнениям, будьте добры, встаньте вторым номером, – он весьма энергично помахал руками, и синеватая пена застыла, превращаясь в микропленку.

– Я?

– Вы видите здесь еще кого-то?

Седая бровь приподнялась.

– Но я… никогда…

– А я когда-то, очень и очень давно. Но боюсь, иного варианта нет.

Медицинский комплекс в зале медитаций смотрелся донельзя чуждо. Сияли модули, мягко пошевеливались многосуставчатые конечности, готовые начать операцию. Глубокое сканирование завершилось, и теперь на шести экранах проигрывались варианты сценариев один другого страшнее.

То есть сценарии были выбраны оптимальные, но… смотреть на это было страшно.

– Если верить списку, то среди пассажиров есть три стоматолога, два ортопеда и специалист-трихолог, не считая диетологов, ортодонта и семерых специалистов по ментальной коррекции. Кого предлагаете позвать? – он был язвителен, этот человек, появившийся в лаборатории именно тогда, когда Заххара почти поверила, что справляться придется самой.

И испугалась.

Сейчас она тоже боялась, но как-то… не так, спокойнее, что ли?

– Я… просто не уверена, что не сделаю хуже.

– Сделать хуже вам не позволят. Операция ожидается вполне стандартная, модуль справится и сам. Нам нужно лишь наблюдать и корректировать. Возьмите на себя контроль за жизненными показателями.

Заххара кивнула и внезапно поняла, что в ее присутствии здесь и сейчас действительно нет нужды. Что модуль справится и сам, что там, в колониях, врачей тоже немного и модули оснащают куда серьезнее, чем гражданские, и…

– Спасибо.

– Не за что, детонька… не за что… Итак, что у нас есть? А есть у нас одна особь мужского пола и редкостной безголовости… надо было так себя запустить? Взгляните на его кровь! На уровень холестерина… а ведь всего-то…

Где-то далеко завыла сирена, корабль вздрогнул, впрочем, ни модуль, ни господин Ульграст не обратили внимания на этакую-то мелочь.

Глава 47

Четвертый контур удалось отключить.

И потоки, перекинутые на три остальных, стабилизировались. Двигатель заработал, пусть не в полную силу, но хотя бы ровнее, что ли.

Да и…

Приближение к точке выхода Данияр ощутил шкурой секунд за тридцать до того, как отметка плотности поля вокруг корабля резко упала, чтобы в следующее мгновение замереть подпороговой величиной. Запиликали маячки.

И Таккаро, словно придремавший на кресле своем, вздрогнул, отряхнулся и сказал:

– Будет зона нестабильности.

Кивнул капитан.

А Данияр ощутил, как ползет по спине струйка пота. Похолодели ноги, а руки будто онемели, что, впрочем, не помешало выбить пяток стандартных команд.

Он сначала отдал, а потом вспомнил, что это все-таки не игра, что…

– Отлично, – капитан попытался улыбнуться, но получилось не особо. – Теперь сбрасываем скорость. Готовься к маневру. Третий сценарий.

– Подготовка к маневру по третьему сценарию, – подтвердил возрожденный к жизни искин. Мягкий женский голос, раздавшийся со всех сторон, только заставил напрячься.

Пусть переустановка завершена.

И контрольные точки пройдены успешно. И внутренняя проверка систем проведена дважды, но вот… не было у Данияра больше доверия к системе.

Не было, и все тут.

Он бы вовсе ее отключил, да и капитан, очевидно, подумывал, но не решился. Все-таки лайнер слишком велик, чтобы справиться с ним без команды.

– Уровень нестабильности превышает безопасные параметры, – сообщил искин. И голос у него был до отвращения жизнерадостный. Нет, Данияр знал, что параметры настроения прописывались согласно рекомендациям психосинтезаторов, вот только сейчас эта искусственная жизнерадостность заставляла нервно ерзать.

Этак он и кресло протрет.

Или штаны.

– Следует помнить, что система защиты корабля не предусматривает преодоления точек, уровень нестабильности которых превышает заданные параметры.

– Знаю, – огрызнулся капитан.

– Выполнение маневра по третьему сценарию невозможно, – тут же отреагировал искин. – Поскольку уровень нестабильности…

– Четвертый.

– Выполнение маневра…

– По какому возможно? – капитан прикрыл глаза.

Молчал искин недолго. Мерцали огоньки. На фронтальных экранах сияла бездна, украшенная рекламной полосой компании-владельца. Тишину нарушало поскрипывание кресла да сопение Таккаро, что задумчиво грыз ногти.

– Нужный сценарий отсутствует. Необходимо обновление системы и установление расширенного пакета.

– Нет у нас расширенного пакета. Выполнение сценария третьего типа.

– Выполнение невозможно…

– Заткнись, – просьбу капитан дополнил короткой цифровой командой, на которой экраны отозвались всплеском рыжих пятен. За этим виделось возмущение. – Переход в режим ручного управления.

– Мы подходим, – вяло заметил Таккаро, вытащив изо рта руку с обгрызенными ногтями. – Мой психотерапевт рекомендует в моменты острых душевных переживаний глубже дышать. Насыщение крови кислородом способствует обретению душевного спокойствия и гармонизации лимбической системы.

– Почти как раньше, – капитан сказал это со странным выражением, которое почему-то не показалось похвалой.

– Выполнение команды требует письменного подтверждения. Я обязана предупредить, что использование режима ручного управления в значительной мере повышает риск возникновения аварийной ситуации…

– Да заткнись уже. Третий сценарий. Дан, начинай потихоньку разогревать двигатели…

– А…

Лекарство.

То самое, которое греется в жестком излучении внешних оболочек.

– Эрвин отдельный контур создала, – капитан потер подбородок. – Да и вариантов у нас немного. Давай, начинай потихоньку. Дай предупреждающий сигнал, чтоб убрались все, и на три процента мощности. Следи за отдачей, после калибровки может скакать. Нужно выровнять все…

Если бы еще знать как.

Но руки выполнили приказ, и сама суть корабля отозвалась на него протяжным гудением. Так показалось в первое мгновение, а во второе Данияр понял, что гудит не корабль, а защитное поле, пытающееся выдержать внешнее давление.

– Потрясет, – а теперь капитан вот ожил, подобрался, потянулся к панели управления, что разъехалась в стороны пластиковыми крыльями. И задрожала над ней дымка цифрового поля.

Сигнал прошел.

И таймер начал отсчет.

Получится.

Должно.

Четыре минуты… цифровое поле мигает, а корпус корабля ощутимо дрожит. На третьем секторе отмечено падение давления, но пробой затягивается. Полчища ремонтных ботов устремляются к нему, а Данияр дает разрешение на расконсервирование всего запаса.

– Молодец.

Три минуты.

Время медленное, что кисель. И количество микропробоев увеличивается. Корабль пока не ощущает этого, да и боты спешат восстановить.

Две.

Давление растет скачкообразно и, как в любой нестабильной точке, держится недолго. Словно сама струна пробует корабль на прочность. Или, скорее, примеряется, как бы покрепче перехватить.

Сдавить.

Смять эту нелепую игрушку.

Два пробоя в одном секторе, и оживает сирена, поскольку энергетическое полотно между дырами истончается, того и гляди поле вовсе исчезнет. А давление растет. Вот оно, слабое место.

По спине ползет что-то холодное.

Подключение внутренней защиты. Консервация отсека, что даст пару минут, если все-таки пробой случится… и боты. Их не так и много. Должно быть больше, много больше…

– Перед полетом прошли инвентаризацию, – капитан тоже видит несоответствие. – Обслуживание… какого ляда было компанию менять?

Лотта бы сказала.

И скажет.

Если получится.

Минута.

Теперь дрожь чувствуют все.

– Предупреждение запускай, – капитан говорит и запускает сам. – Правда, не послушают…

– Почему?

Трещину удалось локализовать, а поле выпрямить, но в семнадцатом секторе аналогичная ситуация, а там двигательный отсек рядом, и если прорыв будет, то…

– А кто их знает, – теперь в голосе капитана звучит почти философское смирение. – Люди… безголовые существа. Напрочь безголовые.

И Таккаро кивает, соглашаясь. А затем добавляет:

– Мой психотерапевт полагает, что в массе своей люди склонны доверять эмоциям, а это не позволяет в полной мере оценивать ситуационные риски.

Писк таймера.

И мягкая дрожь, которой отзываются на пробуждение маневровые двигатели. Их две дюжины, и этого недостаточно, чтобы Данияр ощутил эту дрожь.

Его от двигателей отделяет два десятка палуб и аквапарк, который он себе построит… когда-нибудь… наверное… главное, что он почти слышит нежный рокот, похожий на голос горного льва… львов почти не осталось, и он запретил охоту. Совет предлагал размножить клонированием, благо в базах остались первичные образцы, тогда и на туристов хватило бы.

Охота для туристов весьма привлекательна.

А Данияр отказался.

Почему?

Он и сам не знал. Главное, он сейчас слышал и рокот этот, и рычание, и даже мог бы различить их по голосам. Первая пара ведущая. Самые крупные, самые тяжелые. И медленные. Спящая плазма их сердец только-только разогревается. Вторая и третья – дополнительные. Эти вспыхивают сразу, и на внешних оболочках их моментально загораются алые коконы защитного поля, способного сдержать непроизвольный выброс.

– Отлично… увеличивай до пяти… затем на семь.

Корабль замирает.

Носовая пара включается в работу моментально, гася скорость до возможного минимума. Да и вспоминается, что сам по себе лайнер относительно пространства струны неподвижен, что перемещается не он, но сама Вселенная, и это знание отвлекает.

Как и зуд тревожного сигнала.

Три контура вместо четырех – это мало. Большие двигатели нужны не для движения, но для поддержания материальной целостности корабля. И теперь в точке выхода излишек энергии скорее помеха. Вот капитан и сбрасывает его, то ли позабыв о дефекте системы, то ли понадеявшись, что та выдержит.

– Осторожней…

– Перенаправляй, – было ответом.

Он пытается, но… если только… Данияр вызвал сотню ботов… конечно, может, получится, но защитное поле трещит, и в двенадцатом секторе очередная дыра, которая стягивает ботов к себе, но притом грозится разрывом.

И сектор запечатывается. А после команды колет запоздалый страх. Если не успеют? Если все-таки разрыв? Двенадцатый – это не технический этаж, там узкая полоса трюма, а за ней – каюты.

В каютах люди.

Писк нарастает. Нервное напряжение тоже… не выдержит. Три контура – мало, и третий тоже дефектен, этот дефект теперь заметен. Он поглощает поле неравномерно, что вызывает рост давления в самой системе. Если будет пробой…

Боты спешат восстановить плотность кокона, но сгорают.

Нет, не так.

Надо создать альтернативный канал. В игре у Данияра однажды получилось, но то в игре…

– Твою ж…

Капитан добавил пару слов, но не ругательных. Кажется, он молился.

Провал.

Почему не открывается? Они в нужной точке, и навигатор опять нервно грызет ногти, вон до крови уже. А капитан молится. Только боги Вселенной молчат, не спеша расставаться с игрушкой.

И значит…

Шанс есть всегда.

Дед ведь выжил, когда должен был умереть. А отец… тоже сумел сделать для мира куда больше, чем написано в треклятых учебниках. И это только Данияр проживал отведенное ему время в лени и неге.

Неудачник.

Или…

Корабль отзывался на команды неохотно, словно сомневаясь, что Данияр вправе указывать ему.

Вправе.

Еще в каком праве, мать его…

– Попробую… кое-что… – он смахнул воду, которая стекала с волос, а потом уже понял, что это не вода, а пот.

– Хуже не будет, – капитан опустил руки.

Он смотрел на черный экран, на котором все так же плавало название компании.

– Я не знаю, почему нет провала, – сказал Таккаро, вытирая окровавленные пальцы о рубаху. – Мы на точке. Мы точно на точке… но она нестабильна.

А двигатели вот-вот рванут на затухании.

Боты все же шевелились, создавая живую цепь, которая протянулась от двигательного отсека к малым энергетическим блокам.

Стабилизационные контуры.

Малая изоляция, которую наращивали другие боты. И сама конструкция выглядит на редкость уродливой. Этакая цепочка механических муравьев в броне искусственного энергоизолята.

Конвертер.

И ключи.

– Может и выйти, – как-то задумчиво произнес капитан. – В любом случае, если не дадим щитам энергии, нас раздавит. А не сбросим лишнюю, то разорвет…

– Тогда…

– Данная операция представляет опасность для нормального функционирования… – голос искина был все так же дружелюбен.

– Да иди ты в… – Данияр дал команду и закрыл глаза. Он сосчитает до десяти и… и обидно, что только здесь и сейчас он понял, ради чего стоит жить.

Взвыла с новой силой сирена.

А потом корабль вдруг содрогнулся всем корпусом. Раздался протяжный скрежет, плавно перетекший в стон, и до боли удивленный голос Таккаро произнес:

– А она все-таки функционирует… но все еще нестабильна, да.

Глава 48

Труди лежала, свернувшись клубком, поджав к животу худые ноги, закрыв лицо ладонями. В первое мгновение она показалась мертвой, но вот пальцы на руке дрогнули.

– Что тебе еще нужно?

– Мы вышли.

– Поздравляю, – голос звучал насмешливо. – Этак я поверю, что у вас и вправду что-то да получится.

– Тебя это огорчит?

– Нет, – она с трудом, но поднялась.

– Лежи.

– Ненавижу быть слабой. Ты поймешь. Ты тоже… ты такой же… как я.

– Если тебе так легче думать.

– Зачем пришел?

– Проверить.

– Уже недолго осталось, – она согнулась в кашле и, откашлявшись, вытерла рот рукой. – Кровь… легкие скоро откажут.

– Есть более легкая смерть.

– Пристрелишь?

– Твои лекарства.

– Нет, – Труди покачала головой. – Я не… сдамся… не могу. Просто не могу. Я… думала, еще когда муж был жив. Неплохой ведь вариант. Вкатить в вену дозу анавиона и уйти в сон, в долгий такой сон, который рано или поздно перейдет в смерть. Он бы погоревал, но… никогда бы не стал тем, кем стал. И я бы… а еще можно было смириться и доживать сколько получится. Смотреть, как растет твой ребенок.

– Но ты выбрала дело.

– Я просто… не смогла уйти… и сейчас не могу. Что за дерьмовый у меня характер. А кормить здесь стали лучше, – она махнула на поднос с остатками еды. – Продукты все равно дрянь большей частью, но в целом… я бы запись сделала.

– Сделай.

– И что? Ты мне позволишь?

– А разве я что-то запрещаю? Могу прислать обезболивающее.

– Побереги, – она поморщилась. – Знаешь… как ни странно, но в целом легче… будто… отпускает… одна боль гасит другую, и получается терпимо. Не знаю, сколько еще осталось, но… будешь выходить на связь, не пользуйся стандартным каналом.

– Не учи.

– Поучу. Должна же я кому-то опыт передать, пока есть возможность… моя дочь биологией увлекается. Сестра писала, что у нее талант, что в школе она лучшая… что ее генмодификанты на городском школьном конкурсе первое место заняли. Да… у нее будет возможность исправить если не все, то многое. А еще она никогда не узнает, кем я была. И это тоже хорошо… но поделиться знаниями хочется. Планшет дай. Здесь скрытый раздел.

Планшет выглядел до отвращения обыкновенно.

Не самый новый.

Не самый лучший. Среднего качества модель, из тех, которые не принято ремонтировать, хотя, судя по затертому корпусу, этот явно в ремонте бывал, и не раз. Обычно они служат куда меньше, корпус просто не успевает настолько истереться.

Разъем.

И анализатор. Задвоенный пароль. Мерцающий экран столь неровный, что очевидно, несмотря на ремонт, жить ему осталось недолго. Труди проводит над экраном ладонью, ненадолго задерживается над почти непрорисованным углом, тычет пальцем в него, будто проверяя степень натяжения поля, кивает.

И сменяет один экран на другой.

На первый взгляд отличия минимальны, те же значки, те же цвета, и мозг привычно дорисовывает остальную картинку. Вот только это ложь. Собственному восприятию тоже не стоит верить.

– Основной вам закроют, тут и думать нечего. А вот этот… он пойдет по лучу… – пальцы Труди касались экрана легко, правда, все-таки довольно медленно. Из носа ее выползла темно-красная капля, поползла по губе. Каплю Труди слизала.

А планшет протянула.

– Почему ты нам помогаешь?

– Не знаю. Может… умирать страшно. Может, это не упрямство, а обыкновенная трусость? Вдруг там, за порогом, и вправду есть кто-то? И он спросит меня, хорошей ли я была девочкой. И оправданий точно слушать не станет. Да и не умею я оправдываться. А может, мне просто интересно, чем все закончится.

Планшет оказался тяжелым. Кахрай погладил пластиковый корпус. И подарок принял.

– Не думай. Я исполнила все, о чем мы договаривались… и… многого вы не сможете. Там не дураки. Быстро обрежут. Но блог пока открыт. И зрителей у него множество…

Картинка на экранах сменилась.

Все та же чернота.

И пламенеющее солнце по левому борту. Фильтры автоматически подстроились, снижая яркость. И четкость повысили. Если приблизить картинку, видны станут что полупрозрачные хвосты радиационной короны, что тонкие хлысты протуберанцев.

Система сигналила о повреждениях, и Данияр подтвердил разрешение на малый ремонт.

Им повезло.

Выдержал корпус. Нет, дальше корабль идти способен не был, поскольку часть секций просела, а в пятом секторе случился-таки пробой, который боты сноровисто затягивали пленкой пластика. Пара часов, и пленка затвердеет, став если не равной по прочности металлу, то хотя бы достаточно крепкой, чтобы выдержать малые скорости.

Остывали большие двигатели.

Гудели малые. Разогретые, они готовы были к маневрам, но капитан молчал. Смотрел на звезду и молчал. Молчал и Таккаро, правда, руки в рот больше не тянул и от яркого светила отворачивался, заслонялся даже, будто и приглушенный этот свет причинял ему боль.

Данияр поднялся.

И понял, что ноги не держат. Вот так просто… все закончилось, радоваться надо, а ноги не держат. Со звоном упала сабля, он потянулся было поднять, да так и застыл, вцепившись в мягкий подлокотник.

– Отпустит. Погоди немного, – сказал капитан, даже не повернувшись в сторону Данияра. И тот кивнул, соглашаясь, что да, отпустит.

Надо только погодить.

Привыкнуть к мысли, что он все-таки не умер и корабль вышел куда-то… кажется, именно туда, куда и предрекал Таккаро. Вон в тени короны скрываются останки древней станции, которая давно сошла с орбиты и теперь медленно и неудержимо подползала к звезде. Еще пара сотен лет, и древний металл поплывет, не способный устоять перед жесткой энергией, а там и вовсе рухнет в огненные объятия.

Данияр все-таки дотянулся до сабли.

С саблей он чувствовал себя куда как спокойнее. Он сделал вдох. И выдох.

– Вон там, видите, Каспея, – Таккаро указал куда-то в сторону. И Данияр кивнул. Видит. Мир походил на бусину. Красивую до невозможности, но все одно бусину. У матушки имелось ожерелье из истинного жемчуга, того, который еще с Земли был. Круглые, ничем-то не примечательные на первый взгляд камушки в серебряной оправе, лишенные что сияния, что яркости, но до невозможности привлекательные.

И Данияру позволяли брать это ожерелье.

Усаживали на колени.

Рассказывали о прошлом мире, в котором…

Бусина поворачивалась, и следом за нею, будто привязанная, поворачивалась станция. Издалека она казалась донельзя хрупкой, укрытой облаками газа, словно туманом. И в нем прятались капли кораблей и катеров.

– А вон и Баххар, – теперь Таккаро указывал в другую сторону, где среди многих звезд выделялась одна. – Значит, мы вышли по старой струне.

Хорошо это?

Плохо?

Данияр понятия не имел. Он сделал шаг. И другой. И остановился. Повернулся влево, затем вправо. И сказал то, что следовало сказать капитану:

– Надо сигнал подать. И… рассказать. Обо всем. Наверное.

Он вдруг подумал, что если рассказать обо всем, то им не позволят даже приблизиться к системе, не то что стыковку не разрешат.

А если…

– Надо, – вздохнул капитан, закрыв лицо руками. – Это… наш долг.

Звезда выплюнула очередной сгусток пламени. А капитан вернулся на свое место. Поправил форму, пригладил остатки волос. И сказал:

– Временно я припишу вас к экипажу. Это мало что даст, но хотя бы право слышать самим.

Почему-то спокойствия подобное вступление не добавило.

Лотта нахмурилась.

Связи не было.

Она должна была быть. Станция ведь рядом, и ретрансляторами ощетинилась, что ашшрейский еж иглами, но связи все равно не было.

Внешней.

Внутрикорабельное пространство разрывалось от смеси восторга и возмущения, надежд, которым не суждено было сбыться, готовности действовать и ожидания, когда же начнутся стыковочные маневры.

Но… связи не было.

Капитан трижды отправлял запрос, и, судя по возросшей активности – наблюдать за станцией приходилось через корабельные камеры, часть которых оказалась повреждена, – его получили. Но не ответили.

А это плохо.

Очень плохо.

И… Лотта совершенно не представляла, что делать. Она попробовала создать собственный канал, но и эта попытка потерпела неудачу. Что означало лишь одно: их блокировали.

И блокировали вполне сознательно, с использованием военной аппаратуры. А потом появился Кахрай с чужим планшетом и сказал:

– Она предложила помощь. Возможно, это тоже часть чужой игры. Но…

Над окном горела иконка работающей связи.

– Выбор у нас небольшой?

Кахрай протянул старый планшет:

– Полагаю, времени у нас немного. Скоро этот крысиный ход обнаружат и заблокируют. – Кахрай сел рядом. – Но я слабо представляю, чем он нам поможет.

– Всем, – Лотта решительно тряхнула головой. – У нее миллионы подписчиков. И… как только видео попадет в сеть, убрать его оттуда не получится, даже если Созвездие объединит все свои силы. А значит…

Шанс у них только один.

– Щиты убрать. Режим онлайн-трансляции, – велела Лотта, и искин послушно выполнил приказ. В каюте потемнело. В приглушенном этом свете космическая чернота казалась вовсе непроглядной, и тем ярче прорисовывался в ней силуэт хищного корабля. Он казался таким близким, что становилось не по себе.

Чудесно.

– Я встану. Ты держи. Снимай в режиме прямой трансляции… – она протянула планшет и отбросила волосы за спину. Проклятие, она выглядит совсем не так, как должна выглядеть наследница древнего и почтенного рода, но…

Времени нет.

А человек умный должен уметь пользоваться обстоятельствами.

– Добрый день, – Лотта широко улыбнулась. – Сейчас с вами говорю я, новая владелица и вместе с тем узница корабля «Принцесса Аула», который готовятся уничтожить силами Созвездия. Я уверена, что приказ уже отдан, и вместе с тем надеюсь, что благодаря вам у меня получится спастись. И спасти еще несколько тысяч человек.

Вдох.

И выдох.

Речь спокойная. Люди должны слушать. Шаг в сторону, и Кахрай поворачивает камеру, выхватывая эту космическую черноту с силуэтом авианосца, с которого уже начинают срываться яркие искры истребителей.

– Мы не совершали преступлений. Мы не угрожаем безопасности Созвездия. Мы люди, которым нужна помощь. И которые надеются эту помощь получить, – смотреть надо в камеру, но видеть перед собой человека. Так ее учили. Лотта и видит.

Этот человек серьезен.

И возможно, он умрет сейчас, сегодня, вместе с ней и остальными.

– Наша вина лишь в том, что на борту есть заболевшие. Да, сайадельская чума опасна, что и вынуждает Созвездие принять исключительные меры. Хотелось бы верить, что они пошли на это лишь из желания обезопасить остальные миры. Но правда в том, что у нас есть не только болезнь, но и защита от нее. Вакцина, действие которой подтверждено, а эффективность достигает девяноста семи процентов.

В сотню никто не поверит.

А девяносто семь – хорошо звучит. Люди верят цифрам.

Сердце бьется.

Смотрят?

По лицу Кахрая сложно понять. А искр сыплется все больше. И каждая – малый истребитель, юркий и быстрый. Сколько ему нужно, чтобы добраться до корабля?

– Сейчас в лаборатории корабля идет апробация лекарства. Я не знаю, получится ли у нас, но… дайте нам шанс.

Вдох.

Кивок Кахрая.

Значит, трансляция продолжается.

– Сейчас на корабле пять тысяч триста двадцать четыре человека. Среди них – семьсот двадцать детей. Три тысячи двести женщин. Трое ученых с мировым именем, работы которых изменили и продолжают менять привычный вам мир. А кроме них, звезды Вайтграмма и Интрасети. Учителя. Тайм-разработчики. Просто люди, у каждого из которых есть друзья и близкие.

Кахрай хмурится.

– Вам скажут, что произошел несчастный случай. Что корабль сбился с курса и прошел через зону нестабильности. Вам солгут про аварию в двигательном отсеке. Возможно, про пожар и панику. Вам скажут, что шансов не было. Но это все будет ложью. Да, «Принцесса Аула» вынуждена была сойти со струны в аварийном режиме. Да, есть малые пробоины корпуса, которые сейчас устранены. Прекращена утечка газов. Главные двигатели остывают. Малые работают в штатном режиме. Основные функции корабля не нарушены.

Лотта отступила от псевдоокна, надеясь, что Кахрай возьмет его крупным планом.

– Вот причина нашей грядущей аварии. Ударный авианосец класса «Энигма», несущий на борту шесть сотен малых истребителей. Каждый из них, в свою очередь, вооружен, в том числе и малыми плазменными торпедами, которые с легкостью пробьют защиту лайнера.

Мельтешение искр завораживало.

– Я лишь надеюсь, что смерть наша будет быстрой.

Кахрай опустил планшет:

– Отрубили.

– Но ушло?

– Ушло, – он усмехнулся. – Изначально смотрело около двухсот тысяч, но под конец счет пошел на миллионы…

Хорошо.

Наверное.

Вопрос лишь в том, успеют ли отменить приказ. Лотта повернулась к окну, за которым метались, суетились искры, словно не зная, как надлежит им поступить. Их было так много… и достаточно лишь одной торпеды, чтобы все закончилось.

– Мне страшно, – пожаловалась она.

– Мне тоже.

Кахрай обнял. И… стало легче. Немного. Лотта прислонилась к нему, закрыла глаза и попросила:

– Скажи, что у нас все получится.

– У нас все получится, – послушно сказал Кахрай. – Совсем все… они отзовут истребители. И увидишь, пройдет час или два, и тебя вызовут на мостик для переговоров. Будут уговаривать дать опровержение.

– И торговаться.

– Да.

– Но к станции нас не допустят.

– Именно, – согласился Кахрай. – С другой стороны, она нам не особо и нужна. Продукты и медикаменты можно запросить с автоматическим ботом. У военных они имеются, пусть используют.

Лотта кивнула.

Бот неплохой вариант. Вот только…

– Люди нужны будут. Команда. Или хотя бы врачи, но…

Кто рискнет отправиться на зараженный корабль? Если получится с лекарством, это одно, а если нет… сколько продлится изоляция?

– Все будет хорошо, – повторил Кахрай.

А Лотта сделала вид, что верит.

– Слышал? – этот нервный голос заставил мальчишку прижаться к стене, и малую прижать, хотя она и сама замерла, свернулась калачиком. – От нас скрывали! Чума! На корабле чума! А они мне, что прививки от гриппа…

Говорили где-то рядом, но говоривших видно не было, и мальчишка отлип от стены, уверившись, что их тоже не увидят. Просто дефект звукоизоляции.

Или полное ее отсутствие? Отец говорил, что на некоторых моделях экономии ради изоляцию в служебке не ставили. Может, и тут так?

– Идем, – он стиснул узкую ладошку.

– Мы заболеем?

– Ты чего?

В полумраке глаза малой подозрительно блестели.

– Он сказал, что тут чума.

– А еще, что прививки делали, – он смахнул пылинку со щеки. Пылинки, правда, не было, но малая успокоилась. – Тебе ж сделали?

Она кивнула.

– И я руку дал. Так что не заболеем.

– А мама?

– Ну… может, тоже не заболеет. Или услышит и сделает. Да, она ж не дура. Конечно, сделает… идем, тут пара пролетов осталась. Выйдем на малую техническую, а с нее до мостика совсем фигня. Доберемся и узнаем.

Малая кивнула. Устала, наверное. И он тоже. На лифте-то проще, а тут пока доберешься, ноги отвалятся. Но ничего, они потихоньку. И отдыхать можно, они уже отдыхали пару раз, а воду он с собой взял, как и пару энергетических батончиков. Их еще тогда в ресторане стащил, пока мамка не видела.

Сделает она прививку.

Услышит и точно сделает. Да… как иначе-то? Не дура же она в самом-то деле?

Звякнул колокольчик, выводя из дремоты, в которую женщина погрузилась, сама того не заметив. Она сонно захлопала глазами, потерла их, пытаясь понять, где находится и как оказалась в странном этом месте. Поморщилась, поскольку пятно не исчезло, а разрослось.

Посмотрела на дверь, по-прежнему запертую, но… сколько прошло времени?

Много?

Мало?

Она не знала. Но знала, что аппендицит удалить не так и сложно. С этим модуль среднего уровня справится, а на таком корабле должны стоять отнюдь не среднего. И… если операция затягивается, то это плохо?

С модулем ли проблема?

Или с Альбертом, который так упрям, что порой просто злость берет. Даже странно, как он с этим упрямством в руководители сектора выбился. Она посмотрела на браслет, где мигал огонек непрочитанных сообщений, и, не зная, чем еще занять себя, отвлечь от тревожных мыслей, нажала на иконку.

Браслет мигнул.

Развернулся экран, и в следующую минуту женщина услышала то, чего слышать совсем не хотела. Она, говоря по правде, даже не поверила.

Сперва.

Не может ведь быть такого, чтобы речь шла о них. И… и с определением класса корабля рыженькая девочка ошиблась. Впрочем, гражданским легко перепутать «Энигму» с «Эгидой». Они и вправду похожи внешне, только «Эгида» поновее будет, ее только-только на вооружение приняли. И несет она истребители нового класса, которые комплектуют вовсе не плазменными торпедами, хотя, конечно, и их поставить можно, но энергетические пушки показали себя куда более эффективным оружием.

Женщина задумчиво потерла зудящую ладонь о брюки.

Попробовала войти в систему.

Хмыкнула.

И поверила.

Связь, стало быть, отключили, что логично, но не учли наличия гражданских с возможностями установления технических червоточин. Правда, заглушку все же кинули, спохватившись, но если женщина что-то понимала – а понимала она куда больше, чем ей бы хотелось, – то слишком поздно. Ролик ушел в сеть.

И катастрофы не случится.

Не сейчас, когда слишком многие следят за кораблем.

Она вздохнула. Надо будет сказать рыженькой спасибо… не факт, что получится уцелеть, все-таки вариантов развития событий оставалось еще изрядно, однако какой-никакой шанс имелся. Разве что… не стоило пренебрегать вакцинацией.

Женщина посмотрела на пятно и улыбнулась.

Надо же, она только что возмущалась беспечностью Альберта, а выходит, что и сама повела себя не лучше. Впрочем, каково бы ни было ее состояние, требовалось действовать.

И женщина, развернув экран на максимум, набрала код. И кивнула, отметив, что прошел он легко. Ответа пришлось ждать с четверть часа, и это время она просто стояла, прикрыв глаза. Со стороны она казалась дремлющей, но разум ее просчитывал возможные варианты развития событий, как и шансы уцелеть. Шансов было немного, впрочем, женщина отдавала себе отчет, что не обладает в достаточной мере полной информацией, чтобы сделать точный прогноз.

Экран вновь развернулся.

– Добрый день, – сказала она человеку, что появился на нем. – Могу ли я узнать, с кем имею дело?

Она улыбалась.

В конце концов, вежливость не стоила ничего, а вот хамство обходилось весьма дорого.

– Адмирал Айо, госпожа советник…

– Адмирал… – она попробовала это слово на вкус, и ей не понравилось, как и не понравился сам мужчина, который выглядел чересчур уж нервозным и на нее смотрел так, будто ждал подвоха. – Адмирал, будьте так любезны, объяснитесь.

– У меня приказ… был… поступил.

– Нет, – женщина позволила себе проявить тень недовольства. – Я не сомневаюсь, что вы действовали не по собственной инициативе. Я просто хочу понять, что здесь происходит.

И адмирал, как показалось, вздохнул с немалым облегчением. А потом ответил:

– Так… чума. Эпидемия.

Женщина подавила вздох.

– Три мира закрыты. На двух началось, а еще один промежуточный, аналитики говорят, что…

Он, успокоившись и уверившись, что сейчас его не разжалуют за попытку расстрелять корабль, в котором находилась первый советник с семьей – все-таки мысль путешествовать инкогнито была не самой лучшей, – заговорил спокойно и четко.

Цифры были неутешительными.

– Вакцина есть, только… – адмирал запнулся. – Говорят, что не слишком эффективная… на Аррее заболевших тысячи… паника… а у вас тут…

– Все спокойно. Во всяком случае, было. И заболевших… есть, – она посмотрела на дверь, которая была по-прежнему заперта. – Сколько – не скажу, но… кажется, наша вакцина действует.

Глава 49

Медитация перешла в сон, за что было стыдно, но не сказать чтобы сильно, ведь наставник говорил, что организм знает лучше и нужно лишь уметь его слушать. И раз ему нужен сон, то надо спать. Женщина потянулась и поднялась с коврика.

Поморщилась – еду вновь доставили в каюту и опять не ту, которую она просила. Разве можно быть здоровым, когда организм травят заменителями натуральной еды? И где овощи? Какая-то целлюлозная каша, уже остывшая и застывшая комками. Нечто мясообразное. И никакой естественной органики, хотя она, заказывая билеты, уточняла возможность составления индивидуального меню.

И ей обещали.

Женщина все-таки взяла хлебное колечко и, понюхав его, отправила в рот. Поморщилась. Невыносимо. И самоубеждение не помогает, хотя она честно попыталась представить себе, что ест колечки из органического кабачка, пусть и сублимированного.

Не вышло.

В каюте было тихо, стало быть, дети, наконец, нашли себе занятие где-то вовне, что только порадовало. Может, хоть сейчас они успокоятся и перестанут видеть в матери врага. Или нет?

Не разумней будет отослать их к бывшему?

Или все-таки…

Мать откажется заниматься детьми. Она ясно дала понять, что не желает менять привычный образ жизни. Эгоистка.

Пускай… зато наставник все понимает. На острове найдется место. В конце концов, дети растут, и если ими заняться, то можно воспитать в правильном ключе.

Только она надеялась, что займется ими кто-то другой.

У нее свои дела.

Потом.

Она взяла еще одно колечко, положила наверх кусок мяса в жирном соусе и отправила в рот. Активировала планшет. Удивилась огромному слайдеру с яркой надписью поверх. Должны увидеть все? Она не все, она не будет… или будет?

Вдруг и вправду важное?

Это не пустое любопытство, недостойное человека нового, которым она себя почти чувствовала, а естественная необходимость быть в курсе происходящего. В конце концов, у нее дети, о которых надо позаботиться.

Ролик был…

Коротким.

И страшным. Настолько страшным, что женщина даже не поверила, что это по-настоящему, но комментарии убеждали, что да, все действительно так и есть.

Чума.

И корабль их, который вот-вот расстреляют. Да как они смеют! Тут же люди! Тут дети! И в комментариях все тоже возмущаются, даже петицию составили на имя первого советника Созвездия. Женщина тоже ее лайкнула, подтвердив лайк личным кодом, чтобы зачли.

А потом осмотрелась.

Почесала руку. Нахмурилась. И решительно двинулась к выходу из каюты. Чума или нет, но у нее дети. Где-то гуляют. И она должна их найти.

Людей на палубе собралось множество.

– Мы имеем право знать! – этот голос перекрывал другие. И женщина задержалась, потому как говоривший мужчина был… привлекателен.

Не внешне.

Он и сам не знал, какую сейчас источал энергию. А энергичные мужчины всегда ей нравились.

– Они скрывали от нас многое! И это едва не привело к катастрофе! Да, пусть корабль и вышел в нормальное пространство, но ничего не закончилось! И лишь от нас всех зависит, когда и как оно закончится. Будем ли мы жить или же станем жертвами очередного эксперимента, которое проводит правительство.

– Вот идиот, – тихо произнесла женщина с на редкость невыразительным лицом. – К сожалению, опасный… извините, мне стоит поспешить.

Она исчезла в толпе, будто ее и не было.

А мужчина продолжил:

– Наша сила в единстве! Так, и только так мы можем призвать их к ответу!

На мостике царила тишина.

Все так же пылало солнце, в кроне которого грелась полупрозрачная жемчужина планеты. Между ней и лайнером вытянулась цепочка военных кораблей вида столь грозного, что Лотту стало подташнивать. Или это от чумы? Но появившиеся было пятна не расползались.

И даже будто стали меньше.

Тойтек жив.

Как и Алина, погруженная в криогенную кому. И остальные… мертвецы будут, в этом Лотта не сомневалась, но количество заболевших за последние часы увеличилось незначительно, и это давало надежду.

Вот только…

Корабли молчали.

Связь тоже не работала. Оставалось стоять и смотреть. Любоваться, ибо были они по-своему красивы. Но почему столько времени молчат? Лотта готовилась к этому сеансу связи. И себя привела в порядок, чтобы выглядеть если не как подобает наследнице древнего рода, то всяко похоже. Она заплела волосы в косу и кожу осветлила. Нашла костюм, который можно было бы счесть строгим, если бы не тонкая шелковистая ткань, из которой он был сделан.

Она надела родовой перстень.

И сняла защиту с клейма.

А вызова не последовало. И каждая новая минута ожидания била по нервам.

– Чего они ждут? – не выдержал капитан. Он вскочил и, поймав взгляд Лотты, опустился на место.

– Не знаю. Распоряжений? Возможно, сейчас в Совете не могут прийти к единому решению. А возможно, нас пугают, пытаются выбить из равновесия, чтобы получить преимущество в переговорах.

– Думаете, переговоры будут?

Данияр поглаживал острие клинка, и в этих спокойных, сосредоточенных движениях было что-то донельзя медитативное.

– Будут, – Лотта заставила произнести это уверенно. – Обязательно. Они не могут нас уничтожить, но и допустить к станции тоже. С одной стороны, за нас играет общественное возмущение, с другой… против нас – страх.

– Девочка права, – этот голос раздался от двери, которую Кахрай запер.

Лотта точно знала, что запер.

Но сейчас дверь была открыта, и на пороге стояла высокая женщина с некрасивым сухощавым лицом.

– Прошу прощения, что вмешиваюсь, но мне показалось, что помощь лишней не будет.

– Не будет.

Лотта узнала ее.

Узнала, такую непохожую на саму себя, ныне совершенно обыкновенную, лишенную обычного величия и блеска, и тем такую понятную. Как она могла пропустить?

– Я не знала, что вы здесь, леди Унияр.

– Решила вот… инкогнито. Муж сюрприз сделал, – госпожа советник развела руками, будто извиняясь за свое присутствие. – И никогда-то у него с сюрпризами не получалось…

– А он…

– В медотсеке. Как понимаю, если выживет, это будет невероятной удачей. Но я надеюсь, что выживет. А пока мне нужны данные.

– Это… кто? – осторожно поинтересовался Данияр, отвлекаясь от клинка.

– Не узнали? – советник улыбнулась уголками губ. – А мы были представлены… Альга Унияр.

– Первый советник, – подтвердила Лотта.

И капитан за спиной печально вздохнул.

Наверху малая запыхалась и, сев на ступеньку, сказала:

– Я так больше не могу.

– Надо, – он бы и сам не мог объяснить, откуда взялось это желание как можно скорее добраться до мостика. И почему каждая минута промедления заставляет сильнее нервничать. Захотелось наорать на малую или даже затрещину ей отвесить. Вечно ноет.

Но мальчишка спрятал руки за спину.

– Идем, – попросил он. – Пожалуйста. А то нехорошее случится.

Он чувствовал это, как чувствовал напряжение, появившееся в доме, когда все еще казалось обыкновенным и спокойным. Мать улыбалась, отец привычно задерживался на работе, а потом они ужинали, и за столом было тихо-тихо. Когда тишина становилась невыносимой, появлялись упреки.

– Далеко еще?

– Чуть-чуть…

И тут, где-то далеко внизу, в жерле шахты, в которой и был подъем, раздался голос:

– Мы пойдем по лестнице! Этого они не ждут.

– Кто… – глаза малой округлились. – Они…

– Мы призовем их к ответу! И заставим дать лекарство! Они сами сказали, что лекарство есть!

– Идем, – он дернул малую за руку. – Скорее…

Лестница задрожала. А ему подумалось, что и у нее-то должен быть предел прочности и сейчас, наверное, до этого предела осталась малость.

Загрохотало.

И эхо чужих шагов заметалось по шахте, отчего стало казаться, что звуки вот-вот заполнят ее доверху. Малая сама побежала, хотя еще недавно жалась к стене, опасаясь глядеть вниз, хотя страховочные перила имелись, и надежные. Он подтолкнул ее, уговаривая, пусть надобности в уговорах и не было:

– Ну же… пара пролетов осталась.

Больше всего он боялся, что дверь заблокируют.

Могли бы.

Но стоило коснуться датчика, и та мягко отошла в сторону. И закрылась за спиной.

– Все? – малая смотрела доверчиво. И дышала часто-часто, а с губ ее стекала струйка слюны. Мальчишка покачал головой и, схватив сестру за руку, потянул:

– Туда… надо… предупредить.

И сказать, чтобы мамке прививку сделали, даже если она опять свои глупости говорить станет. Но ведь мамка же… и он ее любит.

Наверное.

Только отца немного сильнее.

На связь все-таки вышли.

Сперва вздрогнул капитан, качнулся в сторону, бросил осторожный взгляд на леди Унияр, что с немалой увлеченностью читала документы. Вздохнул. И вывел на центральную панель окно связи.

– Запускать? – спросил он тихо.

– Давайте, – советник свернула экран и волосы пригладила, и жест этот был каким-то до боли обыкновенным.

Прежде Кахраю с советниками встречаться не доводилось.

Нет, он смотрел новости.

Порой даже обсуждал в чатах. Пытался, когда случалось настроение, разобраться в хитросплетении всех этих групп больших и малых, понять, чем радикальные правые аррахняне так уж отличаются от радикальных правых авверцев, если и те и другие на своих порталах публикуют одинаковые лозунги, то почему так ненавидят друг друга?

И эту женщину он видел.

Эту, но другую.

У той было сухое породистое лицо. И прическа, которая подчеркивала что эту сухость, что породистость. А нынешняя казалась на удивление простой. И лицо тоже. А о прическе она, казалось, вовсе забыла. И светлые волосы растрепались, легли так, как им самим хочется. Ее нынешнее платье сидело хорошо, но в то же время не хватало ему привычной для леди советника яркости. И резкости.

– Добрый день, адмирал, – она слегка склонила голову. – Позвольте представить вам человека, которому удалось преломить неприятную ситуацию…

Лотта поморщилась.

– Шарлотта Доминика Луиза Аннабель Октавия Эрхард, наследница дома Эрхард.

– Рад знакомству, – не слишком радостно произнес адмирал.

Крупный.

Мрачный. Темная кожа его лоснилась, и насыщенный, какой-то даже с лиловым отливом цвет ее лишь подчеркивал сияющую белизну парадного мундира.

– И я рада. Несказанно.

Произнесено это было так, что не осталось сомнений, сколь глубокой и искренней была эта радость. Адмирал смутился. Кажется, он был столь же далек от политического лицемерия, как и сам Кахрай.

– Я понимаю, что на ваши плечи легла огромная ответственность и полученный приказ не оставил выбора ни вам, ни вашим людям… – Лотта прижала сложенные лодочкой руки к груди. – И тем не менее рада, что конфликт разрешился.

А вот адмирал радости не разделял.

И хмурился.

И пробормотал что-то невнятное, но до крайности любезное.

– Какие вы получили распоряжения? – кажется, подвешенная ситуация несколько надоела леди Унияр.

– Блокировать корабль.

– Хорошо. Дальше?

– Ждать.

– Чего?

– Приказа.

– Герберт, хватит тянуть кота за хвост, – женщина поскребла ладонь. – Говорите нормально.

– При… посторонних?

– Кого вы полагаете посторонними? Капитана, который в ручном режиме провел корабль через нестабильную точку, чего за последние сотню лет не делали? Или этого молодого человека, сумевшего определить координаты выхода?

Капитан подтянулся.

И кажется, сам удивился тому, что, оказывается, совершил если не подвиг, то почти.

– Людей, которые сумели не только установить порядок, но и защитить большую часть пассажиров…

Теперь голос ее гремел, заполняя все пространство. И адмирал явственно поежился.

– Я читаю отчеты по Аррее. И не понимаю, как можно было допустить подобное?! Почему при первых поступивших не был установлен карантин? Кто позволил свободное перемещение? Почему запрос на развертывание полевых госпиталей продержали в системе сутки? А на дополнительные модули до сих пор не одобрен?

– Простите, это… немного вне моей… компетенции.

– Я знаю, – леди Унияр махнула рукой. – И хочу лишь, чтобы мне дали связь с тем, кто принимает решение.

И очень тихо добавила:

– Я этому идиоту голову оторву…

Пусть тихо, но услышали все. Капитан тотчас втянул голову в плечи, будто именно он был виноват в происходящем. Очнулся толстяк-астрофизик и посмотрел на леди почти влюбленным взглядом, а Лотта улыбнулась.

Кахраю.

И он улыбнулся в ответ, пусть не время и не место, но… может, время и место не наступят вовсе, как знать.

– Блокировку лайнера одобряю, но нам будут нужны врачи. Из числа добровольцев, естественно. У нас есть еще вакцина?

– Поставлен новый цикл, и через девять часов получим еще полторы тысячи доз.

– Что нужно, чтобы увеличить производительность?

– Синтезаторы.

– И синтезаторы… вакцинироваться будут все, кто зайдет на корабль, но предупредите, что до окончания эпидемии покинуть его не получится, – леди Унияр потерла переносицу. – Лекарство… пока непонятно, есть ли от него эффект, однако заболевшим хуже не становится. И еще, будьте так любезны, организуйте мне канал с Экхемом.

Кахрай позволил себе выдохнуть.

Глава службы безопасности Созвездия слыл человеком крайне дотошным, и порой чересчур. Многие поговаривали, будто это было естественным следствием паранойи, которая возникла в результате профессиональной деформации. Даже если так, то и к лучшему.

– Я не уверен…

– Я уверена. Лучше сделайте вы, не заставляйте меня организовывать все самой.

Адмирал коротко кивнул.

И открыл рот, чтобы сказать что-то, наверняка донельзя важное, но тут беззвучно скользнула дверь, заставив Кахрая обернуться. И парализатор сам лег в руку, к счастью, выстрелить Кахрай не успел.

– Там это… – на мостике появился смутно знакомый мальчишка, в руку которого вцепилась девчонка совсем еще крохотная. – Люди… идут… требовать…

Он икнул.

И девочку обнял. А та прижалась к брату.

– По лестнице… заб-блокировать надо, только… они очень злые.

И девчонка кивнула, подтверждая, что люди и вправду злые.

– Что ж… пришлете еще кого-нибудь для поддержания порядка, – советник повернулась к экрану. – Только добровольцев. Оклад пусть будет, как за участие в военной операции первого уровня.

Решение было разумным.

Только… не успеют ведь. А Кахрай знал, что такое злые люди.

Глава 50

Толпа захватила. Потянула за собой, опьянила общей дикой энергией, которую никто не ощущал. И наставник сказал бы, что люди в массе своей не способны оценить по достоинству то, чем одарила их природа…

Она не знала, как оказалась рядом.

Она не собиралась лезть в толпу, но просто та разомкнулась и сомкнулась, будто превратившись в единый организм, в нечто большее, нежели отдельный человек. И этот организм, повинуясь воле ее, вытолкнул женщину к единственному человеку, который знал, что происходит.

Он был хорош.

Почти как наставник. Конечно, у наставника больше опыта, но здесь… он говорил, и люди внимали каждому слову.

Он выкрикнул что-то, и губы ее разомкнулись, и она ответила, как ответили те, кто собрался за ее спиной. Обернувшись, она увидела, что людей много, но все они как-то стали вдруг одинаковы. Они двигались в едином ритме, они повторяли одни слова. Они желали одного.

– Правды! – голос заставил зажмуриться от удовольствия, столько в нем было чистой первобытной силы. – Правды и лекарства! Чтобы разделено оно было по справедливости! Чтобы досталось каждому, а не избранным… мы идем…

И они пошли.

Куда?

Разве это было так уж важно? Главное, сейчас она была счастлива, всецело, абсолютно, она купалась в энергии, которой так не хватало. И медитации не спасали, но теперь…

И, оказавшись рядом с тем, кто держал сердце толпы, она рискнула взять его за руку.

Он улыбнулся.

И она улыбнулась в ответ.

– Лифты заблокированы, – крикнул кто-то. – Там эти, с парализаторами…

– Сметем.

– Нет, – женщина покачала головой. Она не хотела войны, не хотела, чтобы чистая звенящая сила изуродовалась оттенками страха и ярости. Впрочем, ярость уже была.

– Начнется свалка. Палубу просто заблокируют. Нужно подняться по лестнице.

– А где лестница?

– Там, – она потянула его за собой. – Мой бывший муж конструктор. Я многое знаю о кораблях…

К примеру то, что искин должен был среагировать на толпу, но почему-то промолчал. Не выла сирена, не распылялся усыпляющий газ, как должно быть, даже предупреждений не звучало.

Почему? Такое возможно, только если искин отключен, но так никто не делает…

Дверь оказалась открытой, лестница узкой и длинной.

– Проклятье, да мы сдохнем, пока доберемся.

– Зато датчиков здесь нет, – женщина поймала взгляд мужчины, который притягивал ее, будил в теле ту самую животную суть его, которую она, как ей казалось, давно преодолела.

Нет.

Суть была. И требовала близости с этим самцом. И держаться за руку было мало, но… хотя бы так. Пока.

Сзади подпирали.

Кто-то охнул, кто-то…

– Надо спешить, – она потянула этого чудесного человека вверх, – пока не обнаружили и не заблокировали дверь.

Они успели.

Они выбрались на закрытую палубу. И кто-то закашлялся, и кашель этот подстегнул остальных.

– Дальше куда?

– Туда, – она указала на серую дверь, которая практически сливалась со стеной. – Это запасной ход. Для техников.

Она внезапно ощутила себя если не главной, то всяко важной, и это давно утраченное чувство собственной значимости заставило вздернуть подбородок и плечи расправить. Правильно, без нее они если и придут, то к намертво заблокированным дверям.

Лотта знала, что порой люди ведут себя неразумно. И даже безотносительно родственников, но сами по себе. И знала, что уповать на чью-то ответственность глупо.

Но…

Она смотрела через камеры на толпу, заполонившую коридор, и пыталась понять, что же движет этими людьми.

Страх?

Но в толпе вероятность заразиться выше.

Гнев?

Для него, положа руку на сердце, имелись все причины, но разве ситуацию не удалось стабилизировать? И она об этом написала. И ролик просматривали. И комментарии оставляли. Пусть среди них и не было благодарностей, но и ярости не ощущалось. Скорее задавали вопросы, на которые Некко отвечала.

И потому казалось, что все под контролем…

– Надо было в каютах блокировать, – мрачно произнес Кахрай и почесал руку. Блеснул металлом парализатор, а выражение лица Кахрая сделалось донельзя задумчивым. И Лотте категорически не нравилась эта вот задумчивость.

– Пожалуй, – согласилась леди Унияр. – Но боюсь, это решение несколько запоздало… почему система безопасности не отреагировала?

– Искин пришлось отключить, – капитан сгорбился, явно чувствуя себя виноватым. – Иначе со струны не удалось бы сойти. Протоколы его не позволяли. А включить как-то… вот… забыли.

Он развел руками.

Знакомый парень что-то кричал, но звука не было, то ли из-за запоздалой блокировки, то ли по причине очередного дефекта системы, который решил проявиться прямо здесь и сейчас. Видно было, как он размахивает руками, явно к чему-то призывая, и Лотта готова была поклясться, что отнюдь не к добру и взаимопониманию. Рядом с парнем держалась женщина с лиловыми волосами. И на спутника своего смотрела она со столь искренним восторгом, что от этого становилось слегка не по себе.

А если… написать про простую девушку из бедной дворянской семьи, которая влюбилась в революционера? Скажем, он был красив и обаятелен, а родители ее, конечно, выступали против такого мезальянса. И она сбежала навстречу любви.

Лотта вздохнула.

Почему-то вместо счастья на обломках старого мира, как должно бы быть, воображение рисовало мрачные картины.

Его поймают и повесят. А она станет мстить, и от рук ее падет много невинных…

Нет, про революционеров Лотта писать не будет, такого сюжета читательницы не поймут.

– Сейчас поорут и успокоятся, – Данияр оторвался, наконец, от клинка.

– Или нет… – леди Унияр склонила голову. – Этот молодой человек явно настроен реализовать свои разрушительные намерения, и если не здесь…

Лотта прикусила губу.

Если не здесь, то…

Погромы?

Как на Терре-5, где правительство оказалось не способно справиться с молодежным бунтом? Разорение палубы с бутиками и магазинами? С ресторанами, в которых не осталось еды? Или…

Нет, рестораны – не то.

А вот медицинский отсек – дело другое.

Парень попытался открыть дверь, но убедившись, что это не получится, развернулся к толпе.

– Надо задержать их здесь, – Кахрай, кажется, пришел к аналогичным выводам. – Иначе пойдут к медотсеку, а там всего пять человек. Да и те не рискнут связываться. Стюарды – это все-таки не безопасники.

– Не безопасники, – эхом отозвалась леди Унияр. – И что вы предлагаете?

– Поговорить, – Лотта хотела было шагнуть к двери, но была остановлена.

– Погоди, – Кахрай покачал головой. – Сейчас они говорить не настроены.

– Истинно так, – поднялся Данияр и взмахнул клинками, что было не совсем уместно, хотя и впечатляло. – Чтобы беседа удалась, нужно настроение подходящее. И его придется обеспечить.

Леди Унияр улыбнулась. А Лотта… Лотта поняла, что совершенно не желает обеспечивать кому-то настроение и вообще с преогромной охотой останется здесь.

Посидит, ожидая нового канала связи.

Изучит отчеты.

Хотя бы для того, чтобы сравнить данные по кораблю и Аррее. Первые зараженные появились почти одновременно, и сейчас будет понятно, эффективна ли вакцина и… и лекарство. Тойтек ведь не умер. Она проверила и убедилась.

Не умер.

Система выдала еще десяток параметров, но Лотта их проигнорировала. Все-таки она не медик и понятия не имеет, что делать со всеми этими показателями стабильности и гемотока.

– Мама… – пискнул мальчишка, про которого почти успели забыть. – Она же… она не нарочно. Она просто не очень умная…

– Твою ж… – капитан привстал, словно так ему лучше было видно.

А на экран смотрели все.

Женщина с лиловыми волосами склонилась над рабочей панелью. Пальцы ее легко касались виртуальных клавиш, и на панели вспыхивали огоньки.

– Что она делает? – спросил Данияр.

– Вскрыть пытается, – капитан смахнул испарину.

– У нее же не получится?

Паренек вздохнул и спросил:

– А вы стандартную прошивку меняли?

– А что?

– Просто… папа говорит, что ее положено менять каждые полгода, но редко кто этим занимается, потому как коды доступа приходится вводить вручную. Это дублирующая система, она работает независимо от искина специально на случай аварии или другой какой… беды.

Он задвинул девочку за спину, откуда та и разглядывала и мостик, и Лотту, и леди Унияр.

– А папа у вас? – осторожно поинтересовалась леди Унияр.

– Старший конструктор в Гарвейс. Первичные коды закладывают стандартные, мама их знает, она там тоже работала. Ну, пока ей не надоело.

– И все…

– Их около пятнадцати. Простые. Чтобы при сдаче в эксплуатацию менять было проще.

Леди Унияр подняла взгляд к потолку и пробормотала:

– Боги, дайте мне сил… ведь есть же протоколы. Кто-нибудь вообще этим протоколам следует?

Ответом было молчание.

А вот у женщины, кажется, получилось. Она распрямилась, тряхнула гривой из тонких косичек и что-то сказала, отчего на лице парня появилась хищная улыбка.

А в руках его…

– Смотрю, с досмотром у вас тоже проблемы. – Появление военного нейтрализатора леди Унияр не удивило. Вероятно, она, как и бабушка, столь глубоко разочаровалась в людях, что окончательно перестала удивляться чему бы то ни было.

– И… что теперь? – тихо поинтересовалась Лотта.

– Ничего, – Данияр закинул клинки на плечи. – Мы ведь все равно собирались говорить. Вот и поговорим…

– Погоди…

– Нет, – Данияр покачал головой. – Стрелять нельзя. Даже если парализуешь этого идиота, останутся другие. Да и… паралич – это не страшно. Все знают, что через пару часов очнешься, и готовы заплатить эту цену. Другое дело кровь.

Он повернулся, сбрасывая остатки маски, под которой скрывался совсем иной человек. Бабушка сочла бы его опасным.

– Совсем другое… люди отвыкли от вида крови. Но они вспомнят. Всенепременно.

Данияру не было страшно.

Хотя… нейтрализатор – это серьезно, это как минимум кратковременное нарушение проводимости нейронов и, как следствие, пренеприятнейшая реакция организма, порой совершенно непредсказуемая. А как максимум… Этот сын осла скорее всего поставил на максимум, такие уверены, что чем оно мощнее, тем лучше… и не будет он думать, сколько зарядов осталось.

Всего-то пять выстрелов.

И одного хватит, чтобы Данияр умер.

Наверное, так же чувствовал себя прадед, когда шел на переговоры к мятежникам Саддаха. Но ведь пошел же. И сумел убедить, что лучше подчиниться ему, нежели стать жертвой диких родов. И взял город под руку. И власть свою, полученную словом, укрепил, чтобы после простереть над всем миром.

А ведь у него только и было, что верные клинки.

Клинки слабо дрожали.

Сталь хотела боя. И крови. А Данияр… если этот идиот выстрелит, то… обидно будет даже не умереть, обидно, что тот, кто заказал эту смерть, выиграет.

Но…

Остаться?

Данияр не простил бы себе такого позора.

А потому, когда с тихим шипением дверь откатилась в сторону, он встал на пороге и, широко усмехнувшись, спросил:

– Кто из вас умрет первым?

Руки опустились под тяжестью клинков. В искусственном свете сталь обретала синеватый отлив, и по шкуре ее вились волны узоров.

– Ты… кто такой?

Толпа, отступившая было, вытолкнула вперед того, кого полагала вожаком. И хорошо.

– Я? – Данияр смерил взглядом падаль, которая не пришла за ответами сама, как подобает мужчине, но притащила за собой и женщин, и, кажется, детей тоже.

Безумие.

– Я – Одиннадцатый милостью всех Богов Диктатор Ах-Айора, Солнце Нации, Железный Всепобеждающий Полководец, Маршал Могучей Республики, Залог Освобождения Человечества, Блистательнейший Владыка, Прозревающий Пути Грядущего. – Его титул в этих стенах звучал, пожалуй, забавно, но никто не улыбнулся.

И верно.

Смеяться над человеком, в руках которого клинки, неразумно.

– И что ты тут делаешь?

Парень оглянулся в поисках поддержки, а толпа загудела, то ли подбадривая, то ли требуя действия. С толпой всегда так. Собрать ее несложно, а вот удержать подчинить, сделать так, чтобы зверь этот стал покорен, это сродни искусству.

– Стою, – Данияр позволил себе улыбнуться. – А вы?

– Нам нужны ответы! – из-за спины мужчины выглянула неразумная женщина с лиловыми волосами. – Мы желаем знать!

И тонкий голос ее взрезал тишину.

Люди заговорили…

Попытались.

– Задавайте вопросы, – разрешил Данияр и чуть повысил голос, ровно настолько, чтобы перекрыть этот бестолковый гул.

Клинки не шелохнулись.

– А ты ответишь? – парень вспомнил про нейтрализатор. – Мы хотим говорить с тем, кто и вправду что-то решает… где эта рыжая стерва?

– Которая именно?

– Ты знаешь… – он поднял руку. – Считаю до трех… или отступи, или… раз… два…

Клинкам было тесно в этом коридоре, но они справились. Они взлетели одновременно, росчерком стального пера, тенью над песками, и наставник был бы доволен ударом, как и той легкостью, с которой сталь перерубила руку.

И кожу прошли.

И в кости не увязли.

Отличные клинки, право слово… громко стукнулся о пол нейтрализатор. И выпал из разжавшихся пальцев, но не нашлось никого, кто рискнул бы протянуть к нему руку. Все-таки вид крови и вправду действует отрезвляюще.

Кто-то ахнул.

Кто-то взвыл.

А парень, уставившись на обрубок руки, покачнулся и рухнул в обморок.

– Жгут ему наложи, – посоветовал Данияр женщине, на лице которой ужас сменялся искренним восторгом. Правда, про жгут она не услышала.

А наложить стоит, пока кровью не истек. Нет, совсем от кровотечения не помрет, модули на корабле медицинские имеются. Запоздало вспомнилось, что те и заняты могут быть, но…

Данияр подвинулся, позволяя Кахраю выйти вперед. Тот присел, перехватив руку черной полосой военной повязки. Та моментально вспенилась, закрывая место разреза.

– И все-таки… наверное, можно было как-то иначе? – осведомилась леди Унияр, выступив к людям. – Хотя… вынуждена признать, эффективно. Определенно эффективно.

Люди попятились.

– Добрый день, – она переступила через лежавшего парня. – Я вижу, что имело место небольшое недопонимание…

– Его бы в медотсек отнести… – тихо сказал Кахрай. – И руку не потеряйте. Пришьют.

Потом помолчал и добавил:

– Он на тебя в суд подаст.

– Обязательно, – Данияр стряхнул капли крови с клинка. Вот ведь… а думал, в жизни и не придется воспользоваться. – И еще ноту протеста выдвинут. Мы даже извинимся. Возможно, компенсируем… когда-нибудь…

Суды могут длиться годами, особенно если есть желание, чтобы длились они годами.

– Я оказалась в той же ситуации, что и вы, и могу лишь сказать, что теперь конфликт исчерпан. Скоро на корабле появятся медики…

И военные, без которых никуда.

– Всем будет оказана медицинская помощь…

– Но чума…

– Увы, порой нам приходится сталкиваться с тем, что кажется непреодолимым, но…

Речь первого советника звучала ровно, и люди успокаивались, они слушали ее завороженно, жадно, и это несколько пугало.

– Испытания лекарства ведутся, что дает шанс всем заболевшим. И вместе с тем обращаю ваше внимание, что таковых оказалось немного…

– Я пойду, что ли? – Кахрай закинул все еще бессознательного парня на плечо. – Справишься, если что?

Данияр кивнул.

Справится. Что ему еще остается?

Глава 51

Тойтек играл на скрипке. Той самой земной скрипке, которую подарил матушке очередной поклонник в знак своей любви и признательности.

Скрипка стоила безумных денег.

Так сказал отец. И потребовал вернуть слишком дорогой подарок. Матушка пожала плечами и ответила, что только столь низкий и далекий от понимания истинных ценностей человек будет все измерять в деньгах. Подарок она не вернула.

Зато нашла учителя, который взялся сделать из ребенка музыканта.

Гениального.

Гениального не получилось, поскольку выяснилось, что и со слухом у Тойтека все было отнюдь не гениально, и с чувством ритма, и с желанием. Ту самую скрипку ему, конечно, не доверили – сейчас она хранилась в специальном отделении Первого банка, – но сделали точную копию.

Как он ее ненавидел!

И эти ежедневные уроки, после которых ломило плечо и шею, болели руки, а пальцы казались деревянными. А теперь он играл. Легко, непринужденно, будто находился не в собственном забытьи, а в матушкиной фантазии. И она, сидя в зале – единственный зритель, – плакала от восторга.

Глупость какая.

Нет, плакала матушка часто, полагая, что искренний человек не станет подавлять эмоции. Но фантазия-то Тойтеку принадлежала. И, осознав этот факт, он стер что зал, что матушку, а вот от скрипки так легко избавиться не получилось.

Приросла к рукам.

Но руки он ощущал. И тело собственное тоже, пожалуй, и все, что происходило в этом теле. Интересно, это было минутой просветления перед агонией? Или лекарство все-таки действует? Тойтек попытался сосредоточиться на ощущениях, а вместо этого услышал:

– Какой он бледненький…

– Он уже две недели в искусственной коме, – этот голос он узнал и странно обрадовался, хотя для радости причин не было совершенно. – К тому же у него все еще чума…

– Бедненький.

И этот узнал. Но совсем не обрадовался, поскольку заныла нога, напоминая, что прехорошенькие и не слишком умные девочки часто по доброте душевной совершают страшные вещи.

Например, пытаются лечить паралич укусом шершня.

– Ему уже лучше, – Заххара говорила спокойно.

– Что-то незаметно, – возразила Алина.

– По тебе тоже сперва незаметно было.

Ответом стал вздох.

И еще один.

И робкое:

– А эти язвы… потом… когда пройдут… следы ведь останутся?

– Всенепременно, – показалось, что это прозвучало с некоторой долей удовлетворения.

– Ужас какой…

Третий вздох был еще более тяжелым. И Алину стало жаль. Немного. Если бы Тойтек мог говорить, он сказал бы, что не стоит переживать из-за такой мелочи, как шрамы. В конце концов, всегда можно зашлифовать кожу, или сделать пересадку, или просто модифицировать лицо, как многие делают.

Впрочем, Алина и сама додумалась, кажется.

– Ничего, мама сказала, что она оплатит клинику, и я снова буду красавицей. Как ты.

– Как я – вряд ли. Тип другой.

– А… что ты будешь делать? Ну, дальше, потом, когда нас выпустят…

– Еще не факт, что выпустят.

Откуда?

– Да ладно, не могут же они нас вечно тут держать…

– Вечно нет, но пару лет вполне. А пару месяцев точно.

– Ужас какой.

– Ужас был, пока продукты не доставляли и капсулы приходилось считать, а так… сносно. Вон даже аквапарк открывают для желающих. Считай, что твой отдых слегка затянулся.

– А может, и к лучшему, – тон, которым это было сказано, Тойтеку не понравился. Вот совершенно. Притом, что он точно не сказал бы, что именно не так с этим тоном. – Там… внизу, он точно куда-нибудь исчезнет.

– А здесь ему деваться некуда, – понимающе произнесла Заххара. – И что планируешь?

– Не знаю пока… сердце подскажет.

– Нельзя полагаться на одно лишь сердце, – теперь Заххара говорила снисходительно. – План должен быть.

– Как у тебя? – а теперь показалось, что Алина пытается уколоть.

– Как у меня, – впрочем, от укола Заххара отмахнулась. – Ему понадобится помощь…

– Я помогу!

– Ты сама на ногах с трудом стоишь.

– Я встану… я… придумала! – от этого радостного возгласа Тойтек вздрогнул. Появилось острое желание немедля вернуться к скрипке и матушке, в беспамятство, где было, если разобраться, тихо, уютно и, главное, никаких посторонних женщин не наблюдалось. – Я буду за ним ухаживать! И он поймет, что мы созданы друг для друга.

– Это вряд ли.

– Ты… ты просто сама! – Алина аж задохнулась от возмущения. – Ты хочешь забрать его себе! А я… как же я… я, может, люблю!

– Кого?

– Его.

– Точно?

– Уверена, – произнесла она так, что Тойтек и сам поверил, что любит, вот просто любит больше всего на свете, разве что кроме шоколадного мороженого. – Мы созданы друг для друга. Сама посуди! Эта встреча неслучайна. Боги свели нас, чтобы мы спасли друг друга и весь мир.

– Да? – Заххара не скрывала свой скепсис.

– Конечно! Смотри, если бы не я, он бы не излечился от паралича и не смог бы говорить. А если бы не он, я была бы мертва. Мама моя была бы мертва… отец… все бы умерли…

Она всхлипнула.

А Тойтек зажмурился, понимая, что не так страшна любовь женщины, как ее благодарность.

– И это ли не знак свыше? – Он почти видел светящееся вдохновением лицо Алины, взгляд ее, в котором читалась решимость преодолеть все препятствия на пути к совместному счастливому будущему, первым среди которых было несогласие самого Тойтека. – Я сумею! Я…

– Сумеешь, конечно, сумеешь, – а вот Заххара с трудом сдерживала смех. – Я буду первой женой, а ты любимой…

– Я буду единственной!

– Это вряд ли. Знаешь, сколько желающих появится на молодого, холостого и состоятельного спасителя человечества? Одной тебе не справиться.

– Но…

– Созвездие признает все формы браков, так что… – Заххара выразительно замолчала, позволяя Алине додумать самой.

И Тойтеку.

Стало не просто не по себе. Он и прежде был известен, но в узких кругах, а теперь, выходит, круги станут не слишком узкими.

– Вместе мы справимся, – подсказала Заххара. – Главное, ему не говори.

– Чего не говорить?

– Ничего не говори. Не стоит пугать мужчину грядущим счастьем…

А потом стало тихо.

Настолько, что от тишины этой Тойтек заскучал, причем настолько, что принялся вспоминать ноты той единственной пьесы, которую он сумел доиграть до конца. Ноты вспоминались, подсказывая, что по крайней мере долгосрочная память не пострадала.

А что пострадало?

Самолюбие. Пожалуй. Себя стало жаль. Потом еще жальче. И от жалости этой рассыпалась прахом несуществующая скрипка.

– Ты ведь пришел в сознание, – теперь Заххара была одна. – Это хорошо. Думаю, у тебя есть вопросы, поэтому я расскажу.

Она села рядом.

Близко.

Тойтек не мог ощущать этой близости, понимая, что находится в плену реанимационной капсулы, но вот… это не любовь. Любовь – это глупости, а он умный человек, просто тревожность повышена, что объяснимо. И размыто чувство яви.

– Прошло три недели…

Три?

Это двадцать один день… это много… проклятье!

– Мы живы. Большей частью. Вообще удивительно… на чудо похоже, не иначе, но погибли четверо. К сожалению, один из пассажиров заперся в каюте и пил. Много пил. В итоге чума наложилась на алкогольную интоксикацию, и первой отказала печень. Мы ничего не смогли сделать.

Четверо – это много или мало? Странно, Тойтек раньше сказал бы, что результат отличнейший, что процент ниже ожидаемого, ведь на корабле были тысячи людей, а теперь ему было совестно, что эти четыре человека погибли.

Будто он их убил.

Иррациональное чувство.

– Второй… приступ аппендицита, переросший в перитонит. Спасти не удалось. Мы пытались, но… если бы не чума… а лекарство действует, только медленно. Времени же ему не хватило. Хуже всего, что он оказался мужем госпожи советника. Путешествовали инкогнито, годовщина свадьбы… и кажется, она его любила.

Его тоже стало жаль.

И госпожу советника.

Кажется, Тойтек стал чересчур жалостливым.

– Она не считает нас виноватыми, но… насколько знаю, идут аресты. И попадут под суд очень многие. Безопасников здесь едва ли не больше, чем пассажиров. Твой приятель не вылезает с допросов, даже на поверхностное сканирование согласился. А эта тварь, которая все затеяла, представляешь, умерла… третья жертва.

А четвертая?

Кто был четвертым?

– Пассажирка… от вакцинации отказалась, потом симптомы скрывала до последнего, пока не стало поздно. Хотя… там ураганный менингит. От первых симптомов до… финала прошло два часа всего. У нее двое детей остались. Но отец уже вылетел. Записался в число волонтеров, хотя особой нужды нет. Вакцина действует. Твоя. А ту, что выдал «Фармтек», не совсем… там процент эффективности ниже двадцати. И в итоге сотни погибших на Аррее. Поговаривают, что стоял вопрос о зачистке системы.

Она говорила тихо, но слова проникали под полог.

Тойтек не виноват.

В том, что случилось, не виноват… виноваты те, кто затеял эту игру, а он… он просто искал лекарство. Разве в этом преступление?

И все-таки…

– Тебе ничего не грозит, насколько я знаю. Безопасники приходили, но ушли… наш господин Ульграст и перед безопасниками не отступит. Но в целом нам повезло.

Еще как.

Что-то засвистело, заскрипело, но, кажется, этот скрип был слышен лишь одному Тойтеку. А потом он понял – медленно раскрывались легочные мешки, а потом так же медленно схлопывались. И работали они исключительно благодаря машине.

Кажется, не стоило обольщаться, если он жив, это еще не значит, что таковым останется.

– Правда, когда карантин снимут, непонятно. Думаю, что и вправду продержат пару месяцев, если не дольше.

Правильно.

Нужно убедиться, что вирус не распространится. И пары месяцев недостаточно. Если вспомнить историю, то споры сибирской язвы могут спать годами.

– Я знаю про язву, – откликнулась Заххара. И Тойтек представил, что она улыбается. – Но… Лотта уверяет, что отпустят нас, когда проведут иммунизацию. Сейчас массово перепрофилируют заводы. Пара систем закрыта, но…

Созвездие – это сотни обитаемых миров.

И население даже не миллиардами исчисляется.

– Леди Унияр показала план. Знаешь, ее популярность выросла настолько, что ей единогласно продлили срок. И особыми полномочиями наделили. Я говорила, что создана специальная комиссия? И этот… твой Мэйсон с ней сотрудничает. Утверждает, что план изначально принадлежал Рахху, что его привлекли как исполнителя, но сдается, не все там так просто.

Если бы Тойтек мог кивать, он бы кивнул.

– Разберутся… она поклялась, что никто не уйдет от ответственности.

Стало не по себе.

– И если бы ты не был автором вакцины, если бы не лекарство, думаю, тоже отправился бы на рудники. Ты ведь знал, что работа с чумой незаконна.

Не знал.

Или… не желал знать?

Есть ведь протокол, но Мэйсон сказал, что все договорено, что есть особое разрешение, что они не сами по себе, а выполняют задание Совета.

Вздох получился явным.

– Но сейчас ты герой.

Сейчас. Ничего героического в себе Тойтек не ощущал.

– Правда… состояние… знаешь, до последнего все были уверены, что не получится, что ты будешь пятым… они приходили. Все. И леди Унияр… тебя наградили Золотой звездой.

Матушка обрадуется.

Она любит награды, а уж такой и в ее коллекции не было. Да и в коллекции Тойтека. «Золотая Звезда» вручается за особые заслуги. И в истории лишь семьдесят четыре случая. Тойтек получит семьдесят пятую. Только как-то ни радости, ни гордости.

А в животе что-то урчит.

– Кахрай очень огорчался, что ты не приходишь в себя. Кажется, ему нужен совет, но он не знает, у кого еще его спросить.

И всерьез рассчитывает, что Тойтек ему подскажет? Человек, который в личной жизни испортил все, что только возможно, и собственным поганым характером спровоцировал межпланетный кризис?

– И его женщина… она искренне волнуется. А иногда злится. Но не на тебя. Что-то с управлением… Данияр тоже… с Ах-Айором удалось связаться, так что больше его власти ничто не угрожает. Хотя он и разочарован. Он ведь считал Миршара другом, а тот вошел в сговор с Советом. Решили устроить республику. Идиоты…

Почему?

Чем плоха республика?

– Тем, – она словно читала его мысли, или же дело в том, что мысли эти были до отвращения бесхитростны. – Что она не годится для нашего мира, для культуры, где важна личная сила, где свободный трон означает войну. А они… рассчитывали… погибли братья Данияра. И хорошо, что не все… Младшего не тронули, он был далеко, да и решили, что не станет рисковать семьей и возвращаться. Тем паче отречение официальное он еще когда написал… вот… и устроили. Хуже всего, что гарем пострадал. Гарема он им не простит. Все остальное – возможно, а вот женщины… Леди Унияр отправила миротворческие войска, но это больше для порядка, потому что Учхарр все-таки вернулся и временно принял управление. Но временно… Данияр сам устроит суд. И он в своем праве.

Легкие дышали.

В желудке что-то ворочалось, хотя ворочаться там было совершенно нечему.

– У Лотты родственников тоже стало меньше. Они хоть к чуме отношения и не имеют, но все равно много другого нашлось, а служба безопасности Созвездия работать умеет.

Может, и так.

Легкие… можно попробовать локальную клеточную пересадку в аэрозоле, если, конечно, у Тойтека остался хотя бы один здоровый участок, с которого можно высеять здоровые же клетки. Процедура не из дешевых, зато и эффективна, и малоинвазивна.

Печень… сложнее.

Искусственная не вариант, разве что временный, пока не вырастят собственную. С почками то же самое. В целом, если он жив, если дышит, то перспективы открываются неплохие.

Главное, чтобы мозг не пострадал. Его точно восстановить не получится.

Тойтек сделал глубокий вдох на радость машине, которая отозвалась мигающими огоньками и разноголосицей.

– Спокойнее, – пригрозила Заххара. – Тебе еще рано из капсулы выбираться. Да и Алина не готова пока к подвигу во имя любви.

Вот меньше всего Тойтеку хотелось становиться чьим-то подвигом.

– Не переживай, – пообещала Заххара, и кажется, она вновь улыбалась, хотя чему здесь было улыбаться-то? – Я за ней присмотрю. И за тобой тоже.

Почему-то отторжения это не вызвало.

Наверное, из-за болезни… болезнь людей меняет.

Глава 52

Оранжерею восстановили.

Покачивался хрупкий мост, протянутый над искусственным озером, в котором по-прежнему плавали хрустальные лилии. Правда, сейчас не было искр и огоньков, но темные, лоснящиеся заросли выглядели величественно.

Лотта смотрела на лианы.

Тонкие и толстые. С листьями огромными, что опахала, и крохотными, с ноготок. Лианы сплетались, будто в объятиях, а огромные золотые жуки суетились меж ними.

Пахло зеленью.

Сыростью.

И еще лилиями.

– Так и подумала, что найду вас здесь, – леди Унияр избавилась от чуждого ей образа обычной женщины. Ей безумно шел темный костюм, подчеркивавший и общую бледность, и белизну волос, для которых нашелся на корабле стилист.

И массажист.

И… лайнер ведь был элитный все-таки, а какой элитный лайнер без пары-тройки косметических салонов? Лотте бы тоже не мешало заглянуть, но вот как-то руки не доходили.

– Здесь спокойно.

– Как ваши дела?

– Неплохо. Наверное. Меня признали.

Попытка была неглупой, и пожалуй, если бы не помощь леди Унияр, она вполне бы удалась. Ведь кто проверит достоверность семейного рисунка издали?

– И расследование начато. Спасибо.

– Не за что, – Советник отвернулась и оперлась на перила. – Красиво… он любил такие места, говорил, что здесь можно быть настоящим.

– Мне… жаль.

– Мы прожили сорок семь лет… в браке. И до того… знаете, мой Альберт был еще тем упрямцем, – она улыбнулась, и маска успешной совершенной женщины сползла, позволяя Лотте увидеть печаль.

И усталость.

И злость, которая нашла выход, но все-таки.

– Мне было двадцать три, когда мы познакомились. Я – единственный ребенок. Надежда и опора семьи. На меня возлагали немалые надежды. Мой отец был советником, пусть и не первым, но все же. Мать происходила из старой аристократии, чем гордилась неимоверно. Состояние. Связи. Собственная, компания, и не одна.

Как знакомо.

– С детства мне твердили, что я обязана оправдать надежды. Я и старалась. Ради них. Я их так любила. А потом встретила Альберта и поняла, что ничего-то не знаю о любви. Он – простой охранник. Была пара неприятных ситуаций, и отцу пришлось позаботиться о моей безопасности. Сперва у нас ничего не ладилось. Он искренне полагал, что женщина должна думать только о том, как выгодно выйти замуж, а все остальное – от лукавого. Меня злила эта ограниченность. Но потом… чем больше мы узнавали друг друга, тем больше удивлялись… бывший военный, он хотел получить образование.

Лотта молчала.

Она понимала, почему ей говорят. И слушала. И была благодарна за эту возможность заглянуть в чужую жизнь. В ту, которая разрушена.

– И учился. Удаленно. И… у него не всегда получалось. Не потому, что он глуп, напротив, просто… не хватало знаний. Тех базовых, которые можно получить в хорошей школе, но только действительно в хорошей. Я помогла. Сначала с расчетами, потом кое-что объяснила. Потом… он меня спас, и мы… наверное, это можно было назвать дружбой. Так я думала. И он тоже. Наивные…

Она сделала глубокий вдох и закрыла глаза, запирая в них слезы. Слезы – это не то, что можно показать посторонним, сколь бы симпатичны они ни были.

И Лотта вежливо отвернулась.

– Отец нашел подходящего жениха. Нет, Дерек был неплох. Обаятелен. Мил. Готов признать за мной право на собственное дело… сильные женщины его не пугали. Пожалуй, он и вправду подходил мне. И в любом ином случае я могла бы влюбиться, но… я сбежала с собственной свадьбы. Какой тогда случился скандал… – улыбка расцвела на этом усталом лице. – А потом второй, когда я вышла замуж. Мне пришлось угрожать Альберту… Неважно. Несколько лет мы жили на Техине. Технический мир, который только-только осваивали. Зато там были рады конструктору и без опыта. Почему-то оказалось, что в центральных мирах нам не рады. Подозреваю, не обошлось без отца, он полагал, что я не выдержу долго в непривычной обстановке. Мне и вправду пришлось нелегко, но… он не учел моего характера.

Зря.

Этот характер был виден. Он заставил смириться с горем, спрятать его, скрыть ото всех, обменяв на требование справедливости.

– Как-то получилось, что я быстро нашла себе дело. Условия были и вправду ужасные, иногда имело место нарушение закона, но оказалось, что простые люди порой не знают ни о законах, ни о правах. Я организовала профсоюз, выдвинула требования…

И их удовлетворили.

– Было несколько судебных заседаний. И пара покушений, когда стало ясно, что проблема именно во мне.

Леди Унияр тряхнула головой.

– Дело получилось в итоге довольно резонансным, и когда мы выиграли, мне предложили работу. Это было странно. Я привыкла, что всегда и везде работаю на семью, а тут… отец позвонил, поздравил и сказал, чтобы я возвращалась, что он будет рад. Настолько рад, что подыщет дело для моего никчемного мужа. А я… я отказалась. Ради нас двоих. И это было правильным решением.

В воде что-то мелькнуло, что-то весьма крупное и явно не растительного происхождения.

– Я начала сотрудничать с благотворительной организацией, довольно известной. Чем только не занимались… удивительное время, уникальный опыт. И я сама не заметила, как стала значимой величиной. И меня выдвинули на выборы в Совет Созвездия. Это было… странно. Войти вот так, не по праву крови и рождения, но на одно из двух сотен свободных мест…

– А ваш муж…

– Он к этому времени заработал определенную репутацию. И место… военный контракт. Весьма выгодный, хотя… – она развела руками. – Даже я не знаю подробностей того, чем он занимался. Главное, что ему нравилось. И… он знал, что все, чего он добился, это благодаря собственным силам. Как знала и я.

Она все-таки упустила слезинку.

Всего одну.

И та скользнула по бледной щеке.

– У нас трое детей. И семеро внуков, которых он обожал. И я тоже… и нам всем будет его не хватать.

– Спасибо, – тихо сказала Лотта.

– Не за что… не совершайте ошибки. Не позволяйте навязанным вам долгам портить вашу же жизнь. Любой долг можно исполнить по-разному.

И это была правда.

Та правда, которую Лотта готова была принять. Дело осталось за малым… впрочем, в книгах ее истории всегда заканчивались свадьбой. И отступать от сценария она не собиралась.

Не будь она Эрхард.

Кахрай свернул экран.

И поднялся.

Ныли плечи. И шея. И голова тоже. Он помотал ею, пытаясь избавиться от цифр, которые переполняли ее, грозя вовсе разорвать. И совсем не смешной показалась бабкина присказка, что, мол, еще немного – и мозги через уши потекут.

Точно потекут, но…

Никто не заставляет ведь. Его наняли безопасность обеспечивать, а не в финансах копаться. Для финансов есть другие люди, с образованием специальным, с пониманием, чем внутренний налог отличается от локального и почему проводку нужно закрывать всенепременно к первому числу каждого месяца.

Кахрай сунул палец в ухо.

Куда он лезет?

А главное, чего ради?

Нет, он знал, чего ради. Кого ради. И только надеялся, что не зря, что получится, что хватит ума если не сравняться, то хотя бы не позорить ее своей откровенной глупостью.

Сестра писала.

Умоляла вернуться.

Что-то там про долги и страховку, про племянницу, которой скоро поступать, поэтому нужен нормальный репетитор, а не цифровые уроки, что идут для всех и сразу. И про то, что она растет и запросы тоже. И нытье это вдруг стало раздражать.

Сестра обрадовалась, узнав, что у него новая работа.

И попросила устроить ее. Куда-нибудь. Главное, чтобы не особо сложно. И еще подругу. Подруга была хорошей и верной, правда, не единственной, но ведь ничего-то невозможного, если Кахрай постарается. И он мог бы.

Стоило бы сказать, и Лотта нашла бы место что для сестры, что для всего выводка ее подруг. А Кахрай промолчал и чувствовал себя предателем. Впрочем, если бы сказал, тоже чувствовал бы себя предателем. И кажется, к этому чувству стоило попривыкнуть, пока есть время.

А оно еще есть.

Месяц или два, пока не убедятся, что чума отступила. И еще месяц карантина на чистой станции. И потом уже мир, куда их допустят, под присмотром конечно, но все же… и быть может, за это время он так надоест своей рыжей, что она разорвет контракт.

Скажет, что все было пусть не ошибкой, но просто приключением…

Подобные мысли мучили куда сильнее бухгалтерских отчетов. Если скажет, что ему останется? Отпустить? А он сможет?

Или надо было сразу пресечь…

Понятно же, что ему нечего делать рядом с такой женщиной, что рано или поздно, но она поймет, что есть другие, куда лучше образованные, хорошего рода, да и… Кахрай поймал свое отражение на гладкой поверхности. И рожа у него такая, что дети пугаются. А туда же…

Додумать не успел.

Лотта вошла без стука, благо доступ у нее имелся. Остановилась на пороге и сказала:

– Привет.

– Привет…

Сегодня она была… другой. Она каждый раз была немного другой, его маленькая звезда с огненной короной волос.

Милой.

И сердитой.

Наивной. Удивительной. Невозможной, потому что таких женщин не бывает. А она была. И стояла. И смотрела этак выжидающе. И Кахрай смотрел. На волосы, заплетенные в несколько кос. По косам вились серебристые ленты, в цвет странного платья.

Длинное, в пол, закрытое, оно странным образом заставляло думать о вещах совершенно неприличных. И вовсе не потому, что облегало ее фигуру, нет… просто… бывает с женскими платьями такая вот недоступная примитивному мужскому разуму штука, когда укрытая за слоями ткани женщина все одно кажется более раздетой, чем одетой.

Он моргнул.

– Это свадебный наряд, – сказала Лотта и, вытянув руки, крутанулась. Платье заискрило, скользнули косы на спину, и захотелось поднять ее на руки, прижать и больше не отпускать. – Я решила, что мы должны пожениться. Но ты слишком не уверен в себе, чтобы сделать мне предложение.

– Я в себе вполне уверен.

– Тогда ты сделаешь предложение сам? – она склонила голову набок и посмотрела так, что сердце забилось быстро-быстро.

– Ты… совершаешь ошибку.

– Это ты совершаешь ошибку, – проворчала Лотта. Подошла и дернула за рукав. – И вообще… в нормальных книгах герой, если уж девушку соблазнил, обязательно на ней женится.

– Это еще разобраться надо, кто и кого соблазнил.

– Хорошо. Героиня, если героя соблазнила, тоже на нем женится. Порядочная. Я вот порядочная.

Наверное, это именно то, что им нужно, что позволит задержаться рядом, устоять, когда все вокруг станут говорить, что она, Шарлотта Эрхард, совершила ошибку. И что эту ошибку можно исправить.

Избавиться от мужа сложнее, чем от случайного любовника.

А он, Кахрай, постарается…

Он сделал вдох.

И сказал:

– Я тебе не подхожу. Кто я?

– Человек, который меня защитил.

– И поэтому ты решила, что любишь? Это просто ситуация. Стресс. И все остальное… и завтра ты поймешь, что я совсем не такой, каким представлялся. И разочаруешься. И будешь злиться, что я не предупредил.

– Будем считать, что предупредил, – она умела слушать. И села на диванчик, руки сложила, посмотрела этак выжидающе. И, не дождавшись ответа, сказала: – Ты предупредил, и не раз. Вбил себе в голову какую-то глупость. Откуда ты знаешь, подходишь ты мне или нет? Я и сама этого не знаю. Никто не может знать. Мой отец выбрал женщину, которую любил. И не жалел об этом. Я читала его дневники. И бабушкины тоже. Она вот как раз жалела, что когда-то пошла по пути родовой чести. У нее была любовь. Давняя. К кому – не знаю, это она и дневникам не доверила. Главное, она решила, что этот человек ей не подходит, что выбирать нужно кого-то, как ты выразился, из своего окружения. И выбрала… и потом жалела всю оставшуюся жизнь. И с отцом моим ее поссорила в том числе и зависть. А еще она умерла одна. Она и со мной-то в последние годы встречалась редко и по важным лишь поводам. У нас огромный дом. Настолько огромный, что в нем легко заблудиться. И я не хочу возвращаться в него. Не хочу оставаться в нем одна. Я больше не смогу быть той, какой была раньше, и…

Она вздохнула и пальцы коснулись косы.

– Я не могу поклясться, что у нас получится, что через год или два мы не возненавидим друг друга, но… я буду жалеть, если мы не попробуем. А еще… ты не представляешь, сколько там работы.

Это Кахрай как раз представлял весьма неплохо.

Службу безопасности предстояло выстраивать с нуля. И заодно ловить крыс, которые если и не участвовали в заговоре – а многие и участвовали, – то знали о нем и просто закрывали глаза. Кое-что сделали безопасники Созвездия, но вот основную массу…

– Контракт, – он пытался смотреть на эту женщину серьезно, но не выходило. И мрачности его она не боялась. И вообще его не боялась. – Я хочу подписать контракт. Что не претендую на твое имущество и вообще… Как оно положено?

– Значит, все-таки женишься?

– Будем считать, что я порядочный герой.

Лотта хихикнула и встала:

– Тогда пойдем?

– Куда?

– Жениться. Знаешь, мне сказали, что брачное настроение случается у мужчин не так и часто, поэтому не стоит упускать момент…

– Но…

– Леди Унияр готова лично зарегистрировать наш брак.

Значит, все-таки заговор… а и плевать… или нет? От женщины пахло ветром и пустыней, а еще морем и звездной пылью, про которую говорят, что ее не существует, но каждый, кому случалось вставать на пути смерти, знает – это неправда.

Она есть.

Она… заставляет совершать глупости и безумства. И наверное, так правильно, поскольку каждый человек имеет на это право. Как и на любовь.

Эпилог, который не особо и нужен (Осторожно, избыток сахара!)

Мир лежал на ладони теплым куском янтаря. Где-то на линии горизонта из тумана поднимались горы, и теплые вершины их скрывались в низких облаках.

Мир дышал.

Мир пел, пусть едва различимо, но Лотта слышала эту музыку. И улыбалась. Господи, как хорошо… отпуск… и пусть совет директоров уговаривал ее провести отпуск в поместье, а то мало ли что произойти может, она не послушала.

В конце концов, она хозяйка, а не пленница в доме своем.

Она оперлась на руку мужа и спросила:

– Что опять?

– Ничего.

– Врать ты так и не научился.

Кахрай вздохнул. Когда он вздыхал, то мир слегка менялся и становилось грустно. Правда, грусть была легкой, что утренний ветерок.

– Твой кузен решил сойтись с моей сестрой.

– Это плохо?

– Не знаю… а вот то, что он перевел пару сотен тысяч весьма сомнительной компании, это плохо. Я перевод заблокировал. Так что будет жаловаться.

Всенепременно будет.

Родственникам очень нравилось жаловаться на Кахрая, это их даже как-то объединяло. Правда, за пять лет жалобы не то чтобы поутихли, скорее стали на удивление однообразны. Но хоть подкупить больше не пытаются. Кое-кто даже прислушиваться начал… из тех, кто остался.

Тогда, по возвращении, пришлось… непросто.

Лотта бы одна не справилась.

И пусть на ее стороне был закон, и совет директоров, и управляющие с акционерами, и все, кто хоть что-то понимал, но… тех, кто ничего не понимал, все одно было больше. А родственники, поняв, что конфликта не избежать, сами раздули пламя скандала.

Чего стоили откровенные интервью кузины, в которых она рассказывала о чудовищных оргиях в старом особняке. Или слезы ее матушки, несчастной вдовы, обиженной и одинокой, оставленной по прихоти Лотты без гроша. Стенания дядюшки…

Страдания кузенов.

Откровения появившихся из ниоткуда любовников. И шепотки, шепотки… репортеры в саду, дроны над садом. Попытки пробиться к сети дома. Пара идиотов, которым Кахрай все-таки сломал ребра, чтобы после отвечать в суде… и суды, суды, суды…

Она вздохнула.

И Кахрай коснулся губами ее волос:

– Извини.

– За что?

– За то, что помешал любоваться. Просто… вот не идет из головы. Как-то они… присматривать надо.

Надо. Здесь Лотта была с ним совершенно согласна. За родственниками нужен глаз да глаз. Но служба безопасности справится. Нынешняя. Поговаривали, что если не лучшая в Созвездии, то почти.

Горы приблизились. И город с ними. Белокаменный, какой-то хрупкий, он казался ненастоящим, как и зелень, укрытая за кружевными стенами.

– Там, смотри, – Кахрай указал куда-то в сторону, и Лотта повернулась, чтобы увидеть, как над песком поднимаются разноцветные купола то ли растений, то ли животных. Существа переливались всеми оттенками перламутра. Шевелились огромные полотнища, и плясали щупальца, и казалось, будто медузы – а Лотта вспомнила, что это именно медузы, – танцуют…

– А мне предлагают место в Совете, – вдруг призналась Лотта, хотя было не время и вообще она отказалась.

– Поздравляю.

– Я отказалась.

– Почему? – удивление Кахрая было вполне искренним. – Тебе же нравится все это…

Он нарисовал рукой какой-то непонятный знак.

– Нравится, но… – она посмотрела на него снизу вверх. – Я сказала, что время неподходящее, что… через год или лучше через два, когда ребенок подрастет.

– Какой…

Сказал и понял.

Порой он на удивление догадлив. И лицо вдруг разгладилось, и шрамы, которые он упрямо отказывался убирать, утверждая, что глава службы безопасности корпорации видом своим должен внушать страх и трепет, почти исчезли.

– Ты…

– Месяцев через шесть. И это будет девочка.

Стоило бы раньше сказать, но вот… хотелось как-то по-особенному и вообще… а тут пустыня. И город, который летит навстречу, и медузы, и мир поет, и это пение заставляет забыть обо всем.

Лотту обняли.

Крепко. И в то же время осторожно. И Лотта раскинула руки, рассмеялась и сбросила поле, позволяя сухому ветру окутать транспортную платформу. Он же, коснувшись лица, опал, отступил, будто испугался Кахрая.

Какая глупость, однако, бояться Кахрая…

– Осторожнее, – проворчал тот, но не зло, а… обеспокоенно? Вот и правильно, что она ничего не сказала до отлета.

Сказала бы, стал бы уговаривать отпуск отложить, потом бы еще волновался, хотя волноваться не о чем, генетически они идеально совместимы, и старый врач, тот, который принимал вовсе не в клинике Эрхардов, сказал, что так бывает. Что люди перестали слушать себя, а Лотта молодец, что выбрала мужа не по генетической карте или роду, но сама, из симпатии…

– И вообще не стоило так рисковать…

– Не занудствуй, – она ткнула его локтем в бок. – Смотри… правда, красиво?

Город обрел плоть. И белоснежный камень вблизи оказался не таким уж и белым, появилась в нем характерная костяная желтизна.

– Красиво.

– Не ворчи.

– Я не ворчу.

– Ворчишь.

– Хорошо, ворчу… тебя не продует?

– Не продует, – Лотта подставила лицо ветру. – Здесь даже дышится иначе…

А зелень скрывалась во дворах и двориках, оползалась нитями лиан, укрываясь под тенью стен, обживала балкончики и окружала пруды, уже сама защищая драгоценную влагу от жаркого солнца. Дворец и вовсе утопал в зелени.

И еще здесь было прохладно.

Стоило платформе остановиться, как к ней устремились люди в белоснежных одеждах, правда, аутентичность их несколько портили весьма современные парализаторы, да и капли системы связи на висках блестели, дисгармонируя с боевым рисунком.

Лотту задвинули за спину.

А люди остановились.

– Я счастлив! – Одиннадцатый милостью всех Богов Диктатор Ах-Айора, Солнце Нации, Железный Всепобеждающий Полководец, Маршал Могучей Республики, Залог Освобождения Человечества, Блистательнейший Владыка, Прозревающий Пути Грядущего, и прочая, и прочая, лично вышел во двор встречать гостей. – Я до последнего не верил, что вы решитесь, а вы…

Его жена, первая и единственная, изобразила поклон. А еще улыбнулась. И Лотта улыбнулась в ответ, радуясь тому, что здесь и сейчас ей не надо играть, что… ее действительно рады видеть.

И она рада.

Она позволила себя обнять, поморщилась слегка: от Данияра чересчур уж крепко пахло то ли специями, то ли притираниями. За прошедшие годы он стал еще немного шире, но теперь в фигуре его не ощущалось былой ленивой вялости.

– Как могли мы отказать вам? – Кахрай сам снял Лотту с платформы.

– Как отказывали в прошлые годы.

– Мы были заняты. И… просим простить.

Данияр махнул рукой. Он и сам… что-то писали, что возвращению его ко власти далеко не все были рады. И что мятеж то ли случился, то ли собрался случиться.

Потом писали про суд и казни, про кровавый режим.

Диктатуру.

И про то, что Совет Созвездия отправил ноту протеста.

Про суды опять же, в которых сонм адвокатов защищал честь и право диктатора на использование его любимого оружия. Суды еще тянулись и, кажется, грозили тянуться не один десяток лет.

– Идем. – Руку Лотты обняли теплые пальцы Некко. – Оставь их. Сейчас Дан начнет показывать свою гвардию, говорить про реформы, потянет на полигон… а меня в последнее время укачивает.

– Опять?

Некко счастливо зажмурилась, сделавшись похожей на кошку, добравшуюся-таки до сметаны.

– Я решила, что хочу девочку… но может, опять мальчик? Я не стала прибегать к корректировке, пусть будет что получится…

– А… знает?

– Пока нет. Потом скажу, а то он таким нервным становится. В первый раз, представляешь, вообще меня на женской половине запереть хотел. Боялся покушения.

– И как?

– Покусились… женскую половину пришлось восстанавливать, а Данияр решил, что ему все-таки спокойнее, когда я рядом, – она посторонилась, пропуская Лотту.

Во дворце было прохладно.

И влажновато.

И влажный этот воздух позволил понять, насколько жарко было снаружи. Дышать сразу стало легче, а на кожу словно опустилось полупрозрачное водяное покрывало.

– С тех пор так и живем… на детскую половину или в гостиную?

– На детскую, – решилась Лотта и прижала руку к животу. Не то чтобы она не хотела ребенка. Хотела, но… сама мысль о нем пугала.

Что она знала о детях?

Ничего.

Видела по связи. Поздравляла с рождением. И потом еще с наречением имени. Подарки отправляла… читала письма, хотя Некко в них была сдержанна.

– Когда? – Некко оказалась куда как внимательна.

– Месяцев через шесть примерно… я не знаю, что делать! – Лотта позволила панике прорваться. – Я… заглянула как-то на сайт, где про все это говорится. Пробовала читать. Я не справлюсь!

– Справишься, – ее подхватили под руку. – Главное, не лазь по сомнительным сайтам, там чушь пишут. И ничего-то страшного нет. Наймешь на первое время нянечку… слушай, я тебе свою одолжу.

– А ты?

– У меня их семь, – Некко улыбнулась снисходительно. – И половина ничего не делает, но числится, потому что это большая честь, а гарем после того, как… закрыли. Сперва в знак траура, потом вообще, вот и… но я с тобой хорошую отправлю. Или даже двух, чтобы подменяли друг друга? Макеши вот овдовела недавно, как-то сказала, что не против бы мир посмотреть, но вдовам одним путешествовать не принято.

В этом царстве ковров и гобеленов говорилось легко. О няньках и детях, о том, что старшенький пошел в Данияра, а вот младший – вылитый Некко, и это хорошо бы для девочки, но для мальчишки не очень… и что шептались, будто он не родной сын, хотя Некко сама настояла на генетическом анализе. А Данияр злился. Но он мужчина, они часто злятся по пустякам.

Потом подали чай в высоком чайнике, бока которого украшала чеканка, а нос был изогнут. Чашечки к нему прилагались крохотные, с наперсток, а к чаю принесли сладости.

Много сладостей.

– Эрра прислала, – Некко держала крохотное, с ноготь большого пальца, пирожное. – Открыла-таки свою кондитерскую. И пишет, что весьма успешно. К ней и вправду очередь стоит, если через сайт записываться. Но нам скидку делает…

– Знаю, моя там четверть.

– И наша, – Некко подняла руку, чтобы пирожное не достал малыш, который с подобным раскладом был не согласен и несогласие выражал единственно доступным ему способом – ревом. – Думает, не открыть ли кулинарные курсы…

Пирожные таяли во рту.

И вкус… Лотта закрыла глаза, наслаждаясь моментом. Странное дело, но плач ребенка не мешал, тем паче что ребенок весьма быстро замолчал, переключившись на игрушку, усыпанную драгоценными камнями.

– А Заххара? Тоже пишет?

– И тебе? – Некко облизала пальцы и вздохнула. – Иногда жалею, что все так… честно, неплохо, но и в гареме были свои плюсы. А теперь порой и поговорить не с кем.

Лотта пожала плечами. Ничего-то про плюсы гарема она сказать не могла.

– И все равно он на ней женится, – Некко скрестила ноги и откинулась на подушки. – Я так думаю… она всегда получала то, что хотела. А теперь она хочет этого самовлюбленного павлина, который решил, что слишком хорош для нее.

Она фыркнула, не скрывая раздражения.

– И я ей говорила, что не стоит тратить время, а она… – Некко махнула рукой. – Но любовь зла, мне ли не знать… А ты еще пишешь?

– Пишу, но… пришлось брать новый псевдоним.

После того, как правда о Лотте Харди вышла в сеть, случился очередной скандал, во многом благодаря кузине, заявившей, что Лотта страдает психическим заболеванием, а книги – вариант терапии, которой велели придерживаться врачи.

– И как?

– Да обычно… неплохо… я думаю, что ей стоит уйти.

– Тоже?

– И ты?

– А то, я ей так и посоветовала. Пока этот ее… гений уверен, что Заххара никуда от него не денется, он и пальцем не пошевелит.

Некко легла на бок, подсунув под грудь подушку. Глаза ее опасно заблестели. И она сказала:

– Слушай… а давай им поможем?

– Чем? – Лотта совершенно не представляла, чем она может помочь в обустройстве чужой тяжелой личной жизни. Даже Алина отказалась от мысли выйти замуж за Тойтека Винарри, предпочтя ему своих шмелей, лекарство из яда которых проходит последний этап испытаний.

– Отправим к ней любовника. Профессионального, – блеск в глазах Некко усилился. – Ты только представь… главное, ей не говорить.

– И как мы…

– Обыкновенно. Ты же лабораторию финансируешь?

Лотта кивнула. Не совсем она, но «Фармтек» после скандала получилось приобрести по смешной цене. Лотта потому и рискнула, ведь скандалы забываются, а имущество остается.

– Вот… отправь туда, не знаю, аудитора, инспектора или еще кого-нибудь…

– Кого?

– А это мы сейчас выберем, – Некко поднялась, прижав к губам палец. И взглядом указала на малышей, которые устали и уснули прямо между подушками. А так тоже можно? На форумах писали, что дети должны спать исключительно в кровати.

Собственной.

Оснащенной искином, датчиками давления, сердцебиения и семью подушками безопасности. Только о моделях спорили, какая наиболее безопасна.

– Идем, – шепотом сказала Некко. – Ты когда-нибудь выбирала любовников?

Нет.

И дело оказалось весьма даже увлекательным…

Свадьба состоялась спустя полгода. Сразу после похищения, погони и даже перестрелки. В общем, все пошло не совсем по плану, зато закончилось именно так, как нужно.

Счастливо.

Content

Карина Демина
Оплот добродетели

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Эпилог, который не особо и нужен (Осторожно, избыток сахара!)