Игорь Петрович Сенченко

Королевство Бахрейн. Лики истории

Факультету журналистики

Московского государственного

института международных отношений

и его выпускникам 1975 года

ПОСВЯЩАЕТСЯ

К читателю

Историки Древнего мира и своды аравийской старины отзывались о Дильмуне, нынешнем Бахрейне, как о «жемчужном царстве» и «знатном пристанище торговом».

Из сказаний и преданий аравийцев, этих дошедших до наших дней изустных архивов коллективной памяти народов и племен Аравийского полуострова, явствует, что в седом прошлом у обитателей «Острова арабов» существовал обычай демонстрировать величие и силу свою путем подчинения себе знатного Дильмуна.

Самое раннее упоминание о Дильмуне, этом ушедшем в легенды царстве мореходов и торговцев Древнего мира, содержится в эпосе шумеров, одного из народов-старцев земли. Это указывает на то, что Дильмун принадлежит к числу древнейших цивилизаций на нашей планете.

Дильмун в глазах шумеров — это «обитель бессмертия», единственное на земле место, сохранившееся после Великого потопа в своем первозданном виде, чистом и непорочном.

Согласно шумерской мифологии, Дильмун — это место возрождения людей после постигшего их Великого потопа, «земной Эдем» и «колыбель человечества». На протяжении веков Дильмун почитался местом священным всеми народами Древней Восточной Аравии и Месопотамии.

Оставили свой след на Дильмуне и финикийцы, загадочный народ мореходов, «смотрители финиковых рощ земного Эдема», как о них говорится в преданиях и сказаниях арабов Аравии. Покинув в первой половине III тысячелетия до н. э. Дильмун, они обогнули «Остров арабов», пересекли море, известное сегодня как Красное, назвав его Эритрейским, в честь своего вождя, легендарного Эритра, и ушли морем в земли современного Ливана, где создали крупную морскую империю Древнего мира, павшую под натиском Рима.

На Дильмун, ставший называться впоследствии Бахрейном, посягали все великие правители-воители Древнего мира, владыки Ассирии, Вавилона и Персии. Не обошел вниманием «жемчужный остров» и Александр Македонский, эллин-первооткрыватель Востока, планировавший предпринять «аравийский поход» и включить Дильмун, равно как и другие земли арабов Прибрежной Аравии, в состав своей великой империи.

Шрамы, оставленные на Бахрейне ушедшими цивилизациями, равно как Османской империей и европейскими государствами-конкистадорами Востока, Португалией и Англией, свидетельствуют, что земля эта притягивала к себе внимание многих народов мира и становилась объектом их вожделений.

Летописи «временных лет» Аравии сообщают, что на протяжении тысячелетий Бахрейн с удобной стоянкой для судов и хорошо обустроенными складскими помещениями являлся крупным перевалочным пунктом на одном из древнейших морских торговых путей. Пролегал он между ушедшими в легенды ранними цивилизациями в долине Инда и Южной Аравии, в бассейне Персидского залива и Месопотамии.

Бахрейн — это то место, где была обнаружена первая в Аравии нефть. Она дала толчок поискам «черного золота» на всем полуострове, увенчавшихся находками богатейших нефтяных сокровищниц, превративших Аравию в нефтяной Клондайк.

Перебирая в четках памяти бусинки лиц побывавших на Бахрейне именитых военачальников и путешественников, мореходов и исследователей Аравии, приоткрывших миру занесенное песками времени богатое прошлое некогда величественного и знатного Дильмуна, можно с уверенностью сказать, что познакомиться с этой страной, если представиться такая возможность, было бы увлекательно и познавательно.

Сегодняшний Бахрейн — это туристическая жемчужина Персидского залива, аравийский Монте-Карло. Это — «оазис» интереснейших в Аравии музеев, край множества памятников истории и древних городов с неповторимым колоритом старых кварталов, рынков и «домов кофе». Это — «аравийская витрина» золота и ювелирных украшений. Здесь находится одно из богатейших хранилищ манускриптов со сводами легенд и сказаний, этих копилок мудрости древних народов Аравии.

Часть I

Жемчужный остров Персидского залива

Прогулки по коридорам времени

Первое, дошедшее до наших дней, письменное упоминание о Дильмуне (Бахрейне), датируемое 3300 г. до н. э., содержится в «глиняных хрониках» месопотамского города-царства Урук (39003100 до н. э.). Обнаружили их в храме, посвященном богине Инанне.

Удаленность Бахрейна от побережья, говорится в летописях «временных лет» Аравии, и обилие на нем источников пресной воды делало этот остров «местом безопасным», что и определило заселение Бахрейна людьми в глубокой древности.

На протяжении тысячелетий Бахрейн с удобной стоянкой для судов и хорошо обустроенными складскими помещениями являлся важном перевалочным пунктом на одном из древнейших морских торговых путей. Пролегал он между ушедшими в легенды ранними цивилизациями в долине Инда (Мохенджо-Даро, Хараппа) и Южной Аравии (Маган, Саба’), в бассейне Персидского залива (Умм-ан-Нар, Млейха) и в Месопотамии (Эриду и ‘Убайд, Ур и Урук, Аккад и Вавилон).

Историки Древнего мира отзывались о Дильмуне (Бахрейне), «жемчужном царстве» арабов Аравии, как о крупном и знатном «месте торговом», где совершались сделки с медью и предметами роскоши. Негоциантов этого легендарного островного царства они величали не иначе как «титанами торговли». В те далекие времена Дидьмун включал в себя не только острова нынешнего Бахрейнского архипелага, но и земли Эль-Хасы с портом Эль-Катиф (принадлежат сегодня Саудовской Аравии), а также полуостров Эль-Катар и острова Файлака и Тарут.

Образцовой для своего времени считалась служба дильмунских таможенников, метивших ввозимые на остров товары специальными печатями на таможенном посту, располагавшемся у северных ворот столицы. Процветание Дильмуна зависело от транзитной торговли, и в первую очередь «дорогими товарами» — благовониями из Южной Аравии и медью из королевства Маган (нынешнего Султаната Оман).

Дильмун, как гласят предания арабов Аравии, был царством именитым и богатым. И подтверждением тому — находки археологов: раскопанный ими руинированный дворец с золотым троном и многочисленные изделия из слоновой кости и лазурита из Хараппы и Мохенджо-Даро.

Из сказаний арабов Аравии следует, что в седом прошлом у племен «Острова арабов» существовал обычай демонстрировать величие и силу свою путем подчинения себе знатного Дильмуна, «морских торговых ворот» Шумера, Ассирии и Вавилона (1).

На Бахрейне во времена Ахмада ибн Маджида, прославленного кормчего из Джульфара (Ра’ас-эль-Хаймы, умер в 1510 г.), насчитывалось, по его словам, 360 поселений. Отменным слыло среди мореходов тамошнее «пристанище корабельное». На нем торговали «товарами разными» купцы «из арабов, и из гостей заморских». Продавали жемчуг, камни-самоцветы с Цейлона, овец, верблюдов и лошадей чистой арабской породы, одежды шерстяные и многое другое. Во время сезона «жемчужной охоты», отмечает он, в водах Бахрейна собирались «жемчужные флотилии» со всех прибрежных княжеств (2).

Находясь в тесных торговых сношениях с царствами Древней Месопотамии и испытывая на себе сильное влияние месопотамской культуры, дильмунцы переняли у месопотамцев и некоторые атрибуты их одежды. По месопотамским образцам на Дильмуне изготавливали также посуду и погребальные сосуды.

Бахрейн в переводе с арабского языка значит — Два моря. Согласно сводам аравийской старины, Бахрейн — это «Обитель двух морей», под которыми арабы Древней Аравии подразумевали «море пресных вод» под самим островом и «море соленых вод» вокруг него. В понимании жителей Древней Южной Месопотамии Бахрейн — это «место у слияния двух морей»: соленого, то есть Нижнего моря (Верхним морем они именовали Средиземное), и пресного, образуемого водами впадающих в него великих рек Месопотамии, Тигра и Евфрата.

Бахрейн

(Дильмун и Авал в прошлом) в работах историков и географов, в воспоминаниях путешественников и миссионеров, в донесениях дипломатов и записках археологов

Легендарный Дильмун, нынешний Бахрейн, главный остров группы Бахрейнских островов, рассказывает в своих сочинениях знаменитый арабский географ Мухаммад ал-Идриси (1100–1165), арабы Прибрежной Аравии величали в те годы, также как и во времена джахилиййи (язычества), Авалом. На нем много источников пресной воды, пишет ал-Идриси. Город, что раскинулся на этом острове, — «очень населенный». Местные жители занимаются ловлей жемчуга. Каждый год съезжаются туда «купцы с громадными капиталами». Нанимают ныряльщиков. «Платят им жалование по установленной таксе». Когда наступает сезон лова, то с Авала в море выходит «большая флотилия», числом «не менее 200 дундж» (больших парусных барок). У каждого ныряльщика (гавваса) есть помощник-подъемщик (мусафи) или «тягач» в речи ловцов. Во главе флотилии стоит «адмирал», коим является один из самых опытных и маститых капитанов (нахуд) и которому хорошо известны все жемчужные отмели. Прибыв на место, наиболее подходящее, по мнению «адмирала», для начала жемчужной ловли, он отдает приказ одному из своих доверенных ныряльщиков погрузиться в воду и исследовать дно. Если тот обнаруживает, что на месте, выбранном «адмиралом», имеется достаточное количество раковин, то, поднявшись на борт, сообщает ему об этом. «Адмирал» отдает распоряжение спустить парус на своем судне и бросить якорь; и это означает, что исходная точка для начала «жемчужной охоты» выбрана. Когда жемчужная отмель, по выражению ловцов, «истощается», то флотилия перемещается в другое место.

Жемчуг, сообщает ал-Идриси, в понимании арабов Аравии, — это одно из сокровищ природы, символ немеркнущей красоты и изысканной элегантности. Среди народов Древней Аравии бытовало поверье, что жемчуг — это «слезы жителей Рая», падающие с небес на землю.

Интересные заметки о землях Аравии вообще и о Бахрейне в частности оставил великий арабский путешественник и географ Ибн Баттута (1304–1377). Передвигаясь в 1332 г. на самбуке (быстроходном паруснике) вдоль Восточного побережья Аравии, он наблюдал у Бахрейна за работой ловцов жемчуга. Обратил внимание на имевшиеся у ныряльщиков специальные зажимы для носа, изготовленные из панцирей черепах, и кожаные напальчники, дабы уберечь руки от порезов. Побывал на «жемчужных торжищах» края — на Бахрейне и на Ормузе (3). Богатые впечатления об Аравии XIV столетия увековечил в своих знаменитых воспоминаниях «о диковинах городов и чудесах путешествий».

В период с 27 декабря 1862 г. по 26 января 1863 г., во время своей «аравийской экспедиции» (1862–1863), на Бахрейне останавливался известный исследователь «Острова арабов» Уильям Джиффорд Пэлгрев (1826–1888). В заметках о путешествии по землям Аравии он отзывался о Бахрейне как о центре жемчужной ловли Персидского залива. Отмечал, что жители Бахрейна, равно как и других княжеств побережья Восточной и Южной Аравии, которые ему довелось посетить, вовлеченные в морскую торговлю с Индией и Китаем, Цейлоном и Восточной Африкой, Средиземноморьем и Европой, в отличие от жителей Центральной Аравии, хорошо знали «людей другой веры, манер и одежды». Часто встречались с ними как в портах родных земель, так и во время «хождений по делам торговым» в Басру и Багдад, в Маскат и Аден.

Хотя Бахрейн был и больше лежавшего напротив него острова Мухаррак, писал Пэлгрев, но внешним видом стоявших на нем строений явно уступал Мухарраку, который «выглядел более нарядно». Если Бахрейн, главный остров Бахрейнского архипелага, считался, по свидетельству путешественника, «центром коммерции» островного «жемчужного княжества», то Мухаррак — «центром власти» (4). Именно на Мухарраке располагался тогда дворец правителя Бахрейна из династии Аль Халифа, зримый «символ власти» в речи аравийцев. В Манаме проживал, держа под контролем торговлю Бахрейна, шейх ‘Али, брат эмира, шейха Мухаммада в то время.

Наше судно, продолжает повествование Пэлгрев, бросило якорь у острова Мухаррак. Высадившись на берег, мы отправились в ближайшую на острове кофейню, широко известное и популярное среди мореходов, как оказалось, место, именуемое в народе «Приютом моряков». Кофе там подавали с наргиле, «щедро набитым крепким табаком». Находясь в Аравии, замечает Пэлгрев, все последние новости того места, где ты оказываешься, можно узнать именно в кофейнях, а также в лавках торговцев и в «салонах» цирюльников на рынках.

Судя по всему, путешественника особо удивило то, что посетители «Приюта моряков», торговцы и мореходы, обменивались не только рассказами о «чужих землях», но и обсуждали, «свободно, а порой и умно», «политику Неджда» и деятельность в Аравии турок. Делились новостями о торговой жизни края и мнениями о стихах популярных в Аравии поэтов, декламируя части понравившихся им поэм (5).

По словам Пэлгрева, поселился он со своими спутниками в одной из стоявших прямо на берегу барасти, хижине, сплетенной из пальмовых ветвей. Пол в том жилище, усыпанный по местному обычаю «густым слоем очень мелких раковин», рассказывает Пэлгрев, покрывала разостланная поверх них большая циновка, изготовленная из пальмовых листьев. На ужин хозяин барасти угощал их рисом, рыбой, креветками и овощами. К кофе предлагал вкусную бахрейнскую халву и фрукты.

Зная об обычае аравийцев обмениваться с гостями подарками, повествует Пэлгрев, он прихватил с собой, отправляясь на Бахрейн, «двадцать грузов лучших фиников из Эль-Хасы», упакованных в «длинные плетеные корзины», а также «четыре плаща из овечьей шерсти».

Главным источником жизни бахрейнцев, свидетельствует Пэлгрев, была жемчужная ловля. Предельно сжато и в то же время максимально полно, на его взгляд, эту мысль сформулировал в беседе с ним катарский шейх Мухаммад ибн Аль Тани. «Все мы, — сказал он, — арабы Залива, от людей богатых и знатных до простых и бедных, рабы одного господина — жемчуга».

Персидский залив, информирует своего читателя путешественник, бахрейнцы именовали Девичьим морем (Бахр-эль-Бинт) — из-за наличия в его водах множества никем не тронутых, «девственных, — как они выражались, — жемчужных раковин с девственными перлами» (6).

Упоминает Пэлгрев в своих заметках о Бахрейне и о женщинах Аравии. Оценивает их по своей, выстроенной им на основе собственных наблюдений, многоступенчатой шкале аравийской красоты, как он ее называет. Низшую ступень в ней занимали, по мнению путешественника, бедуинки Центральной Аравии. Затем шли жительницы Неджда. За ними следовали уроженки Джабаль Шаммара, Эль-Хасы (красивые и элегантные, по его словам), Бахрейна, Катара и Омана.

Некоторые исследователи истории Аравии высказывают мнение, что в ходе своей аравийской экспедиции Пэлгрев выполнял одновременно и поручение Папы Римского, как миссионер римско-католической церкви (известно, что он был тесно связан с орденом иезуитов), и специальное задание Наполеона III (1808–1873), как офицер-разведчик. Представляется, что такое мнение не лишено оснований. Ко времени начала экспедиции Пэлгрева (1862), когда стало известно о строительстве Суэцкого канала, интерес Франции к Аравии заметно усилился. Думается, что, финансируя поездку Пэлгрева, император Франции имел целью получить максимально достоверную информацию как о внутриполитической ситуации в Неджде и Хиджазе, так и о военных силах турок на полуострове. Интересовали его вопросы, связанные с ролью и местом ваххабитов в племенных уделах арабов Аравии, равно как и сведения о позициях крупных государств мира в бассейнах Красного моря и Персидского залива.

Наше знакомство с Бахрейном, Аравийским побережьем Персидского залива и Красного моря показало, пишет Пэлгрев, что англичане и французы, которых аравийцы называли инглизами и Франсисами, были хорошо известны в тех землях, так как торговали с ними. Немцы и итальянцы, чьи суда тогда «редко появлялись» в тамошних водах, «еще не имели места в бахрейнском словаре». Португальцы и датчане, некогда всесильные хозяева Персидского залива, — «преданы забвению». А вот россияне, которых бахрейнцы именовали москопами и московитами, громко заявившие о себе в Персии, в землях сильного соседа арабов Прибрежной Аравии, — «столько же известны, сколько и страшны» (7).

Заметную страницу в историю исследований седого прошлого Бахрейна вписали Эдвард Дюранд, английский политический резидент в Персидском заливе; английская супружеская пара Бент; английский политический агент на Бахрейне Фрэнсис Бевиль Придо; американский исследователь Питер Брюс и датская археологическая экспедиция во главе с Питером Глебом и Джеффри Бибби.

Зимой 1878 г., прибыв на Бахрейн с заданием подготовить об этом княжестве информационно-справочный материал, с акцентом на описании жемчужного промысла арабов, Э. Дюранд внимательно ознакомился с архитектурными и другими достопримечательностями Бахрейна времен античности. Сделал несколько важных археологических открытий. Первым из исследователей Бахрейна обнаружил под толстым слоем песка в раскопанных им двух песчаных, могильных, как оказалось, холмах в местечке А’али огромные гробницы, высотой в 10 и более метров, аккуратно выложенные изнутри камнем. Нашел там знаменитую базальтовую черную плиту с клинописным текстом на шумерском языке, упоминавшим бога Инзака, который известен по месопотамским текстам как верховное божество жителей Дильмуна (Древнего Бахрейна). Был он сыном бога Энки, властелина надземных и подземных вод Месопотамии. Находка эта навсегда вписала имя Эдварда Дюранда в свод истории открытий Дильмуна, легендарного «жемчужного царства» Древней Аравии.

В 1889 г. раскопки двух могильных курганов в местечке А’али провели супруги Бент. Монеты блистательных царств «Аравии Счастливой» и Древней Месопотамии, найденные ими в одном из захоронений, со всей очевидностью указывали на то, что издревле Бахрейн выступал важным пунктом морской торговли между землями Месопотамии, Индии и Южной Аравии.

Изыскания супругов Бент на острове Авал (Бахрейн), на месте древнего некрополя, говорится в отчете английского резидента в Персидском заливе за период с июля 1889 г. по июль 1890 г., «подтверждают высказывания древних историков о том, что острова Бахрейнского архипелага были “колыбелью” финикиян [финикийцев]». Отчет этот, к слову, заполучил через своих агентов и направил в Азиатский департамент МИД Российской империи (14.01.1891) известный русский дипломат-востоковед, генеральный консул в Багдаде Петр Егорович Панафидин. Из него также следует, что Бахрейн в то время, в годы правления шейха ‘Исы, «пребывал в спокойствии и благоденствии». И что именно это и подвигло к уходу из Катара и переселению на Бахрейн нескольких семейно-родовых кланов племени ал-на'им (8).

В 1906–1908 гг. английский политический агент на Бахрейне Фрэнсис Бевилъ Придо (Prideaux) провел раскопки 67 могильных курганов в А’али. По его подсчетом, древние некрополи Бахрейна (в А’али, Са’аре и Умм-Джидаре) насчитывали около 100 000 захоронений, о которых, как писал Придо, один из путешественников отзывался как о «безбрежном море могильных холмов».

Раскопками захоронений в Умм-Джидаре занимался (1940–1941) американец Питер Брюс Корнуолл (Cornwall), а исследованием захоронений во всех трех погребальных местах — датская археологическая экспедиция во главе с Питером Глобом и Джеффри Бибби (в начале 1960-х годов).

Погребения в некрополях Бахрейна расположены рядом друг с другом, либо в несколько ярусов — одно над другим. Каждый из некрополей, по мнению археологов, принадлежал к той или иной социальной группе древних обитателей острова. В центре каждого из них находится главное захоронение, положившее начало образованию некрополя. Его отличает величина песчаного могильного холма, довольно внушительных размеров, а также богатый набор домашней утвари и монет. Погребали в таком захоронении человека знатного, самого именитого в своей социальной группе.

Смерть древние бахрейнцы воспринимали как переход в загробную жизнь. Умиравших людей одевали в их лучшие одежды, а в могилах оставляли всю необходимую для потусторонней жизни утварь, запасы пищи и питья. Тела их украшали ювелирными изделиями из бронзы, золота и серебра со вставками из цветных камней и жемчуга. Непременно окуривали благовониями, а в рот и на веки глаз клали монеты или жемчужины — в качестве платы «перевозчику» душ умерших в загробный мир.

Детей хоронили в специальных погребальных керамических сосудах. Непременно с амулетами, защищавшими их, по поверью предков, от злых духов на пути в загробную жизнь (9).

Работа, проделанная исследователями-портретистами Бахрейна и археологами, приоткрыла миру занесенное песками времени богатое прошлое некогда величественного и знатного Дильмуна.

Сэмюель Цвемер (1867–1952), миссионер американской протестантской церкви, который девять лет прожил на Бахрейне, отзывался о нем как о «великом жемчужном острове Залива». Одним из «чудес» Бахрейна он называл обилие там источников пресной воды. Согласно легенде, слышанной им от местных жителей, Бахрейн чистыми пресными водами питает, дескать, таинственный Афтан, великая подземная река Аравии, впадающая в Персидский залив. В том месте, где люди, перебравшись с материка на остров, обнаружили первый, попавшийся им на глаза, источник пресной воды, сообщает С. Цвемер, и возник Старый город (Биляд-эль-Кадим), древняя твердыня Бахрейна. Неподалеку от нее заложили впоследствии Манаму, нынешнюю столицу Бахрейна (10).

Напротив острова Бахрейн лежит другой именитый остров — Мухаррак (в переводе с арабского языка — Место сжигания). Древние обитатели Бахрейна именовали его так потому, как гласят предания, что индусы-торговцы, ходившие на судах своих с товарами в Месопотамию, сжигали на нем тела умиравших в пути товарищей. В одном из мест на этом острове археологи обнаружили руины древнего храма Эль-Дайр, фигурирующего в сказаниях арабов Аравии.

Чужеземцев-путешественников, повествует С. Цвемер, попадавших на Бахрейн, интересовали жемчужная ловля, источники пресной воды, могильные курганы и руины строений древней цивилизации в местечке А’али. Бахрейнцы называли эти строения «домами первых людей» (буйут ал-аввалин) (11).

Местоположение самого местечка А’али, скрытого песчаными холмами, обозначали, по словам С. Цвемера, дымы, шедшие из труб все еще работавших во времена его пребывания на острове огромных печей тамошних гончарных и медеплавильных мастерских (одна из таких печей, обнаруженная при раскопках археологами, датируется V в. до н. э.). На южной и западной окраинах А’али, возвышались могильные холмы. Некоторые из них — высотой до 40 футов (более 12 метров).

Французский ассириолог Ю. Опперт (Jules Oppert), сообщает своему читателю С. Цвемер, первым из европейских ученых величал Бахрейн (Дильмун в прошлом) древнейшей цивилизацией бассейна Персидского залива.

Помимо богатых жемчужных отмелей и развитого гончарного производства, славился Бахрейн и своими ткачами. Шерстяные бахрейнские накидки и паруса для судов пользовались на рынках Аравии повышенным спросом.

На Бахрейне, как следует из заметок С. Цвемера, долгое время была в ходу — и он тому свидетель — медная монета с примесью серебра, отчеканенная году где-то в 920-м, еще при карматах, хозяйничавших на Восточном побережье Аравии с конца IX по конец XI веков. Арабы называли ее словом «тавила», что значит «длинная». Попадались на глаза в лавках и еще более древние монеты, золотые и серебряные. Надпись, выгравированная на одной из них, содержала, следующую, понравившуюся С. Цвемеру, надпись, взятую, как ему поведали аравийцы, из свода мудрых наставлений их предков: «Честь человеку рассудительному, здравому и в желаниях умеренному. Позор человеку горделивому». Торговцы на местных рынках, замечает миссионер, принимали любые денежные знаки: от «монет карматов» и луидоров Марии Терезии до рупий индийских и денег персидских, португальских и турецких.

Центром мира у бахрейнцев, рассказывает С. Цвемер, слыл Бомбей. Бахрейнец, побывавший в Бомбее, воспринимался его соплеменниками, как человек, «познавший мир». Мальчишки из состоятельных семей мечтали попасть в Бомбей на учебу. Тесные связи Бахрейна с Индией вообще и с Бомбеем в частности, привнесли, по наблюдениям С. Цвемера, в речь бахрейнцев много индийских слов, также, кстати, как и персидских. Надо сказать, что персидский язык на Бахрейне был тогда в широком употреблении. Объяснением тому — проживавшая на Бахрейне крупная и влиятельная колония персов, их роль и место в торговле и аграрном хозяйстве Бахрейна (12).

Знаменитый исследователь Аравии, датский археолог Джеффри Бибби, проводивший раскопки на Бахрейне (50-ти могильных холмов в Са’аре, А’али и Умм-Джидаре), пишет в своей увлекательной книге в «Поисках Дильмуна» об обнаруженных на этом острове остатках древнего портового города с небольшим храмовым комплексом, напоминающим по форме знаменитые зиккураты Месопотамии.

Бахрейн, отмечает Джеффри Бибби, — это крупный центр морской торговли прошлого «Острова арабов». Товары, шедшие в земли Северо-Восточной Аравии из Индии, прежде всего «рис, древесина и ткани в кусках», поступали туда транзитом через Бахрейн. Южный Неджд, к примеру, получал таким путем рис и сахар, а также йеменский кофе. Особое место в бахрейнской коммерции, обеспечивавшей процветание острова, занимала торговля предметами роскоши, в том числе благовониями из Южной Аравии, а также медью из Магана (Омана).

Интересные заметки о Бахрейне второй половины прошлого столетия оставил фоторепортер и кинодокументалист Ален Сент-Илер, посещавший остров в 1964 году. Прилетели мы туда с моим помощником из Бейрута, рассказывает он, — на самолете кувейтской компании Middle East Airlines, единственном в то время авиационном перевозчике, совершавшем рейсы в арабские княжества Персидского залива. Приземлившись, самолет остановился у «маленького барака». Он-то, как оказалось, и был «международным аэропортом» Бахрейна. Когда двери открыли, и мы подошли к выходу, то ощущение было таким, что напротив, развернув в нашу сторону включенные двигатели, стоял другой самолет. Ибо то, что дохнуло на нас снаружи, сполна походило на то, что вырывается из выхлопных сопел работающего двигателя.

Покинув «аэропорт» и усевшись в одно из местных «такси», представлявшее собой битый-перебитый автомобиль, сказали водителю, что хотели бы повстречаться с правителем Бахрейна. В наши дни это кажется невероятным. Но тогда, в начале 1960-х, такая просьба, как явствует из воспоминаний кинодокументалиста, нисколько таксиста не смутила. Въехав в Манаму и сделав несколько звонков по телефону из попавшихся на пути кофеен, продолжает Ален, он подвез нас к красивому дому с большими деревянными резными воротами в ограде. Из них вышел опрятно одетый мужчина, брат правителя, как выяснилось позже, шейх Ахмад ибн Сальман Аль Халифа. Поздоровавшись и поинтересовавшись целью нашего приезда на Бахрейн, он заявил, что с этого момента мы — гости эмира, и что завтра он нас непременно примет.

Действительно, на следующий день, повествует Ален, их доставили во дворец эмира — Рифа’-эль-Харби. Там проходил маджлис, встреча правителя с подданными. У дверей при входе во дворец стояли несколько сокольничих шейха с ловчими птицами на руках. В холе дворца уже находилось человек пятьдесят. Кинематографистов провели в небольшую комнату, где угостили чаем и кофе. Вскоре прибыл и шейх ‘Иса. Сразу же проследовал в помещение для маджалисов, куда пригласили и их группу. Так, пишет Ален, мы и познакомились с одной из древних традицией аравийцев. Согласно обычаю тех мест, унаследованному от предков, любой бахрейнец, вне зависимости от его родоплеменного статуса, мог пожаловать во дворец на ежедневно проходившую там по утрам встречу (маджлис) правителя с народом. И прилюдно изложить ему свою проблему и высказать просьбу.

По окончании маджлиса шейх ‘Иса, со слов кинодокументалиста, принял и их группу. Голову его покрывал бедуинский платок, удерживаемый широким плетеным обручем (игалом) из золотых нитей. За поясом красовался ханджар, аравийский кинжал, с впечатляющими по убранству рукояткой и ножнами.

С разрешения шейха Ален и его помощник посетили места жемчужной ловли. Воду, чтобы утолить жажду во время «жемчужной охоты», сообщает он, ловцы зачастую брали из ключей, бивших со дна моря, ибо она, по их утверждению, лучше утоляла жажду. Экипировку ныряльщика, нисколько, похоже, не изменившуюся за столетия, составляли зажим на носу, специальный нож, кожаные «чехольчики», закрывавшие кончики пальцев, восковые пробки в ушах, да сумка-плетенка на талии для сбора раковин (13).

Поделились своими впечатлениями о Бахрейне XIX и начала XX столетий и побывавшие на нем россияне — путешественники, ученые и дипломаты. С легкой руки Алексея Федоровича Круглова (1864–1948), исполнявшего должности секретаря и драгомана консульства Российской империи в Багдаде (1890–1895), земли Бахрейна и других шейхств (княжеств) Прибрежной Аравии, население которых занималось ловлей жемчуга (нынешние Кувейт, Катар, ОАЭ), стали называть в России «Жемчужным поясом Аравии».

В сезон лова жемчуга, докладывали российские дипломаты, у островов Бахрейнского архипелага собирались «жемчужные флотилии» из всех земель Прибрежной Аравии. Большая часть улова «попадала в руки ростовщиков-индусов и перепродавалась ими в Бомбей» (14).

Бахрейн, отмечал в своих увлекательных заметках об этом островном шейхстве (20.05.1889) консул Российской империи в Багдаде Петр Егорович Панафидин (1848-?), заслужил в мире «громкую известность» своим знаменитым жемчугом. Во время «жемчужной охоты» (с половины мая по октябрь) все, без исключения, пароходы компании «Бритиш Индия», совершая рейсы в Персидский залив, непременно заходили на Бахрейн. Манама, столица Бахрейна, служила «сборным местом» для купцов со всего света, занимавшихся торговлей жемчугом. Туда, к маю месяцу, стекалось до 5 000 судов.

Правитель Бахрейна из династии Аль Халифа слыл меж арабов Аравии человеком богатым. Получал «значительную плату с каждого откупщика», занимавшегося ловлей жемчуга. Ежегодный вывоз жемчуга и перламутра только с островов Бахрейнского архипелага составлял «в среднем 500 000 фунтов стерлингов».

Делами Бахрейна, подпавшего под британский протекторат, как следует из заметок П. Панафидина, «всецело, можно сказать», заведовал тогда английский генеральный консул в Бушире, полковник Росс (15).

Заметки о Бахрейне, а также о Маскате, Джаске, Бендер-Аббасе, Линге, Бендер-Бушире и Фао, П. Панафидин составил, как указал в сопроводительной записке, на основании информации, собранной им «по пути к месту службы [в Багдад] через Бомбей и порты Персидского залива».

Интересные сведения о «Жемчужном острове» Персидского залива содержатся в отчетах и донесениях известного русского дипломата-востоковеда, надворного советника Александра Алексеевича Адамова (1870-?), служившего в Месопотамии и Персии.

Бахрейн, номинально принадлежавший Турции, говорится в его отчете о командировке в 1897 г. в порты Персидского залива, а в действительности находившийся под английским протекторатом, «славился своим жемчугом». В его ловле ежегодно участвовало «4 500 судов и до 30 000 человек». Жемчуг являлся «важнейшей статьей бахрейнского вывоза» (16).

Аравийский жемчуг, повествует А. Адамов, слыл самым крупным и ценным в мире. Жемчужные раковины вылавливали вдоль всего побережья, но «самыми богатыми» считались жемчужные отмели у островов Бахрейнского архипелага. Оттуда жемчуг шел «в основном в Индию (в 1889 г. — на сумму в 4,3 млн. руб.; в 1901 г. — на 4, 8 млн. руб.)». В промысле принимали участие все жители прибрежных деревень. В сезон «жемчужной охоты» воды Залива в буквальном смысле «кишмя кишели» ныряльщиками. Ловцы, с «костяными рогульками» на носах и «восковыми пробками» в ушах, опускались под воду «при помощи камней, подвешенных к ногам, на глубину не более 28 футов», где собирали раковины «в привязанные к талиям корзины» (17).

В 1900 г. Бахрейн в рамках командировки «на берега Персидского залива» посетил Сергей Николаевич Сыромятников (18641933), один из разработчиков новой политики Российской империи в данном районе мира — «политики дела».

Провел на Бахрейне около четырех дней. Собирал «таможенные сведения, — как следует из донесения российского консула в Багдаде послу в Константинополе (19.10.1900), в ведении которого находились в то время также Месопотамия и Аравия, — о местной торговле и информацию о торговых домах, агентах и прочее» (18).

В докладе, с которым С. Сыромятников выступил в 1901 г. на заседании Общества ревнителей военных знаний, он привел данные по торговому обороту Бахрейна за 1899 г., который составил: «по ввозу — 4 250 800 руб., а по вывозу — 4 494 000 рублей». Численность населения столицы Бахрейна, «города Манамэ» (Манамы), не превышала тогда, по его словам, 8 тыс. человек, а Бахрейна в целом — 50 тысяч (19).

Докладную записку под названием «О рынках бассейна Персидского залива и наиболее ходких на них товарах» С. Сыромятников представил Сергею Юльевичу Витте (1849–1915), министру финансов в то время. В целях «активизации русской коммерции» на Аравийском полуострове, в Месопотамии и в зоне Персидского залива в целом предлагал установить с портами Персидского залива регулярное морское сообщение. Кроме этого, основать коммерческий банк в Персии и открыть угольные склады для российских торговых судов в Бендер-Бушире и Басре. Подчеркивал, что целесообразно было бы направить для работы в ключевых коммерческих центрах данного района русских торговых агентов. Для содействия русской торговле и упрочения политических позиций Российской империи в крае находил обоснованным учредить там «сеть консульских агентств», а также рассмотреть вопрос о пребывании в водах Персидского залива (на постоянной основе) корабля Военно-морского флота России.

Яркие зарисовки Бахрейна начала XX столетия оставил русский ученый Николай Васильевич Богоявленский.

«В январе 1902 г., - сообщают документы Архива внешней политики Российской империи (АВПРИ), — Императорское Общество любителей естествознания, антропологии и этнографии командировало на берега Персидского залива для зоологических исследований и сбора образцов морской фауны действительного члена названного Общества, коллежского асессора Николя Васильевича Богоявленского» (20).

30 апреля 1902 г. русский ученый, побывав в Мохаммере (Мухаммаре) и Кувейте, отправился на Бахрейн. Остров этот, расположенный неподалеку от Аравийского побережья Персидского залива, докладывал Н. Богоявленский, играл исключительно важную роль в жизни «всего населения» Прибрежной Аравии и бассейна Персидского залива. В сезон «жемчужной охоты» там собирались «тысячи парусных лодок со всех уголков Залива».

Прибыл Н. Богоявленский на Бахрейн на английском почтовом судне «Simla», расположившись, по его выражению, «между палубой и каютами». Но, как водится у англичан, всегда готовых к тому, чтобы поживиться на всех и вся, — «с оплатой по тарифу первого класса».

На судне том, хотя и почтовом, имелись, по его словам, пушки — для защиты от пиратов, «хищных людей моря», как их называли арабы Аравии.

Княжества Прибрежной Аравии, в том числе и Бахрейн, Н. Богоявленский посещал, имея на руках рекомендательные письма российских консулов. Путешествовать на Арабском Востоке без таковых, утверждал он, а тем более в Персидском заливе, — «совершенно невозможно», так как рискуешь остаться без крова, а главное — без протекции и защиты.

Шейха Мухаммада ‘Абд ал-Вахаба, «известного на побережье Аравии лица», крупного торговца жемчугом, к которому у него имелось рекомендательное письмо, Н. Богоявленский разыскал в центральном караван-сарае Манамы, в здании, окруженном амбарами. Войдя в контору шейха, находившуюся на втором этаже, увидел, в правом углу, расположившегося на ковре, пожилого человека в окружении слуг и груду наваленных перед ним бумаг. В другом конце комнаты «примостились несколько индусов с сундуками, наполненными рупиями» (индийская монета, равнявшаяся тогда, в пересчете на русские деньги, 64 копейкам). Секретарь торговца, разместившийся рядом со своим господином, писал под его диктовку письма. По их прочтении шейх «прикладывал к ним печать, вырезанную из камня и вставленную в кольцо, которое он носил на пальце».

Принял Н. Богоявленского шейх Мухаммад ‘Абд ал-Вахаб радушно. Извинился за то, что не располагал на тот момент «приличными апартаментами для русского гостя», а только «комнатой в его караван-сарае», которую и предложил занять, пока не приищет для него другое помещение.

Прежде всего, вспоминал Н. Богоявленский, «нужно было забрать вещи из таможни». Заведовал ею индус, британский подданный. Г-н Гаскин, английский политический агент на Бахрейне, которому незамедлительно донесли о прибытии на Бахрейн москопа, послал уведомить таможенников, чтобы багаж «пришлого русского», столь неожиданно появившегося на острове, «без досмотра не пропускать». Но в дело вмешался шейх ‘Абд ал-Вахаб, и вещи свои Н. Богоявленский «получил без вскрытия» (21).

В тот же день шейх пригласил Н. Богоявленского на обед в «свой загородный дом, в верстах трех от Манамы». Доставили туда россиянина на белошерстной лошади чистой арабской породы, то есть по всем правилам аравийского гостеприимства. Обедали прямо на берегу моря, сидя «на разостланных коврах с мягкими подушками».

Угощения, рассказывал Н. Богоявленский, подали все разом. И в таком количестве, что ими можно было бы накормить, пожалуй, «сотню народа». На громадном блюде-подносе принесли «с пуд… риса, целиком запеченного барана, арабскую похлебку из вареных кур и что-то вроде сладкого киселя». Ни вилок, ни ножей не было. Ели руками. «Деятельное участие в истреблении пищи принимала разместившаяся неподалеку прислуга» (22).

Комната для проживания, предоставленная Н. Богоявленскому шейхом ‘Абд ал-Вахабом, была, по словам русского ученого, вполне приличной. Но шейх ‘Абд ал-Вахаб счел ее неподходящей. Не прошло и двух дней, как он привел его в большой дом, и заявил, что дом тот — в полном распоряжении русского гостя. Подыскал же он его вот как. Весть о прибытии на Бахрейн россиянина или москопа в речи бахрейнцев, повествует Н. Богоявленский, разнеслась по острову «широко и быстро». Ни для кого из местных жителей не было секретом, что шейх ‘Абд ал-Вахаб, человек состоятельный и очень влиятельный на Бахрейне, подыскивает для своего гостя жилье. Но вот тут-то и выяснилось, что «то, что легко могло бы быть сделано для кого угодно, для русского оказалось очень трудным». И все из-за интриг английского чиновника. Владелец дома, перс, служивший в местном агентстве английской пароходной компании «British India Steam Navigation», по настоянию Джона Калькотта Гаскина, отказал шейху ‘Абд ал-Вахабу в просьбе «сдать пустой дом внаймы», на три недели. Тогда шейх взял и купил его; «с хорошей надбавкой в цене против того, что он стоил самому владельцу».

И тот перед этим не устоял, несмотря ни на какие запреты, отданные ему английским политическим агентом. При прощании с Н. Богоявленским шейх ‘Абд ал-Вахаб сказал, что дом этот, отныне и во веки веков, — «обитель москопов», и всегда будет готов к приему русских людей, которые окажутся на Бахрейне (23).

«Из-за козней» того же г-на Гаскина, как стало известно впоследствии русскому ученому, его долго не принимал под разными предлогами правитель Бахрейна шейх ‘Иса. «Факт моего несостоявшегося свидания с шейхом ‘Исой, — отмечал в отчете о командировке Н. Богоявленский, — послужил предметом для разного рода толков среди населения Бахрейна, иногда в форме, обидной для русского человека». Гадкие слухи о нем, по выражению Н. Богоявленского, «усиленно распространялись» людьми г-на Гаскина, и по его же прямому указанию.

На четвертый день пребывания Н. Богоявленского на острове шейх ‘Иса, по настоятельной просьбе шейха ’Абд ал-Вахаба, все же «проявил знаки внимания» к русскому ученому — прислал к нему визиря, чтобы тот передал россиянину приветы и выразил готовность содействовать его научным занятиям на Бахрейне. После этого толки о недоброжелательном отношении шейха ‘Исы к россиянину сразу же прекратились.

Однако шейх ‘Абд ал-Вахаб счел это недостаточным, указывал в своем отчете Н. Богоявленский. И постарался «парализовать английское влияние на правителя Бахрейна». Несмотря на настоятельные рекомендации английского чиновника «не привечать» на острове «пришлого русского», устроил ему «свидание с шейхом ‘Исой». Он полагал, что такая встреча с правителем Бахрейна, который, с его слов, «сам по себе ничего против русских не имел», могла сделать «небольшую брешь в монополии английского влияния на Бахрейне». А это, в свою очередь, позволило бы другим русским, которые пожалуют на Бахрейн после Н. Богоявленского, «быть менее зависимыми от расположения к ним англичан» (24).

При свидании с шейхом ‘Исой, отмечал, Н. Богоявленский, ему, как представителю России, «оказано было максимум почета», предусмотренного местным протоколом при приеме правителем иностранных гостей. Визирь шейха послал за ним верховых животных и встретил «еще на улице, вдалеке от дворца». Препроводил во дворец и «передал в руки сына шейха, его наследника». Поприветствовав гостя, принц провел его в приемную комнату дворца, где уже находился шейх ‘Иса. После обмена приветствиями шейх предложил Н. Богоявленскому «арабский кофе; затем последовал чай». Во время беседы шейх говорил о «желательности захода на Бахрейн русских торговых судов» (25).

Коммерсанты-бахрейнцы, докладывал Н. Богоявленский, как шейх ‘Абд ал-Вахаб, так и другие торговцы, с которыми ему довелось повстречаться, выражали готовность к развитию связей с Россией. Интересовались ее отношениями с Турцией, а главное — жизнью мусульман в России. Спрашивали, «живут ли магометане в Москве, и есть ли у них мечети?!». Все эти вопросы, как выяснилось, появились у них в связи с тем, что англичане, будучи встревоженными деятельностью России в Персидском заливе, «пустили слух», что русские, дескать, «душат ислам» в своих землях, «насильно обращают мусульман в христианство» (26).

Пребывание на Бахрейне показало, говорится в отчете Н. Богоявленского, что островное княжество это англичане контролировали плотно, и «видеть там русских не желали». В беседах с ним шейх Мухаммад ‘Абд ал-Вахаб, касаясь вопроса о влиянии Англии в бассейне Персидского залива, с горечью молвил однажды: «Ничего нет удивительного в том, что арабы боятся англичан. Они здесь уже давно, почти сто лет. Их все тут знают. У них есть и пушки, и военные суда. Других же европейцев, которые помогли бы арабам, если бы те воспротивились делать то и поступать так, как хотят англичане, здесь нет. Вот если бы русские корабли стали заходить сюда, то арабы, мало-помалу, перестали бы бояться англичан… Россия же далеко. Ни войск, ни военных судов у нее в Заливе нет. И если какой-либо шейх поступит против воли англичан, то они… могут сделать с ним, что захотят. Русские же — не в состоянии помочь арабам, так как силы их очень далеко» (27).

На основании встреч и бесед, состоявшихся у него в шейхствах Арабского побережья Персидского залива, Н. Богоявленский, как он писал, вынес несколько впечатлений, а именно:

— во-первых, что местное население относилось к России «с большой симпатией», и выражало «очевидное недовольство Англией»; что «всеобщим желанием арабов» являлось «присутствие в водах Персидского залива русской военной силы в виде военного судна». И все для того, чтобы «приструнить Англию»;

— во-вторых, что среди арабов «обаяние России, как могучей державы», было «очень велико»; и что обаяние это «кратно усилил» заход в Персидский залив крейсера «Варяг». Впечатление на население всего Аравийского побережья русский корабль «произвел, можно сказать… ошеломляющее, — отмечал Н. Богоявленский, — как своей величиной, так и… электрическими огнями, которых не было у британских военных судов, стоявших в Персидском заливе». До появления в водах этого залива русских кораблей арабы считали, что «войска у русских — много, а вот военных судов нет совсем». Это, конечно же, не осталось незамеченным англичанами. И они задались мыслью восстановить пошатнувшийся имидж их флота в глазах арабов Прибрежной Аравии. «Завели электрические огни на своих судах». Прислали в Залив «крейсер “Амфитрина”, похожий на “Варяга”, и величиной, и… электрическими огнями. Но успеха, кажется, не имели»;

— в-третьих, что арабы Залива были расположены к тому, чтобы «войти в более тесные… отношения с русскими», и явствовало это из следующего:

1. Желания шейха Мубарака, правителя Кувейта, «иметь постоянные сношения с российским генеральным консулом в Бушире»;

2. Поведения шейха ‘Абд ал-Вахаба, «который своим открытым доброжелательством к русским» вызвал «явно враждебное отношение к себе» со стороны представителя английских властей на Бахрейне и турецких властей в Эль-Катифе;

3. Готовности многих местных коммерсантов к «содействию русской торговле в крае». Среди них особо следовало бы назвать, указывал в отчете Николай Васильевич Богоявленский, бахрейнского торговца Хаджжи Джума’, которому г-н Гаскин, английский политический агент на Бахрейне, «несколько раз открыто высказывал свое неудовлетворение по поводу частых встреч и бесед его с пришлым русским» (28).

Во время пребывания на Бахрейне, сообщал Н. Богоявленский, шейх ‘Абд ал-Вахаб, приказал своему доверенному лицу делать для русского гостя все, что тому потребуется в его научной работе. И действительно, рассказывал Н. Богоявленский, «все, в чем он только нуждался», доставлялось ему тотчас же, и, что не менее важно, — по тем же ценам, что и для местных жителей, а не по завышенным, как для европейцев.

Ежедневно, со слов Н. Богоявленского, шейх ‘Абд ал-Вахаб и сам заходил к нему; случалось — и «и по два раза на день… чтобы справиться, все ли в порядке». «Экстраординарное, — как его называет русский ученый, — гостеприимство» шейха ‘Абд ал-Вахаба, оказанное ему, первому русскому человеку, прожившему на Бахрейне какое-то время, несмотря на явное противодействие тому англичан, «почти хозяев на острове», он склонен был рассматривать как проявление того обаяния и престижа, которым Государство Российское начинало пользоваться в Персидском заливе (29).

Коллежский асессор Николай Васильевич Богоявленский, сообщал министру иностранных дел графу Владимиру Николаевичу Ламздорфу (1844–1907) русский посланник в Персии Петр Михайлович Власов (1850–1904), посетил Мохаммеру (Мухаммару), Кувейт, Бахрейн и Маскат. Прожив в каждом из этих мест какое-то время, он «имел чуть ли не ежедневно свидания с шейхами и султанами оных. Со стороны всех их, равно как и лиц, им подчиненных, он встречал самый радушный прием, самое широкое гостеприимство и самые искренние симпатии к России». Н. Богоявленский уведомляет, что «обаяние русского имени на всем Аравийском побережье залива Персидского очень высоко», и что арабские шейхи желают «чаще видеть у себя русских». Высказываются в том плане, что «появление в их водах русских кораблей» дает им «надежды на то, что они не совсем еще забыты и покинуты на произвол англичан» (30).

Из документов АВПРИ следует, что Николай Васильевич Богоявленский собрал первую в Российской империи «коллекцию… зоологических материалов из Персидского залива» (31).

Делясь впечатлениями о Манаме, Н. Богоявленский писал, что городок этот, каким он его видел, был «довольно невелик», с «узкими и кривыми улочками». Почти половина населения проживала в окрестностях, в жилищах, сплетенных из пальмовых листьев. Народа всякого жительствовало на острове много: арабы и персы, белуджи и индусы. Объяснением том — жемчужный промысел. Коренное население «отличалось способностями к торговле». Подметил русский ученый и такую «национальную черту бахрейнцев, как присущее им обостренное чувство собственного достоинства» (32). Обратил внимание на веселые игры детишек на улицах. Уши у девочек были «истыканы дырочками», со вставленными в них кольцами («в каждом ухе до восьми штук»). Носили девочки кольца и в ноздрях, «с вдетыми в них жемчужинами…» (33).

Рассказывая о главном богатстве Бахрейна, жемчуге, Н. Богоявленский отмечал, что «ценился он еще в далекой древности»; что у купцов халдейских и финикийских, которые вели «обширную торговлю» с Индией, Аравией и странами Средиземноморья, одним из самых востребованных товаров был жемчуг. На Бахрейне во время сезона «жемчужной охоты» оставались только «женщины, дети и кули, то есть грузчики-носильщики тяжестей». Число ловцов на паруснике варьировалось «от восьми до 40 человек» в зависимости от величины судна.

Во времена португальского владычества в Персидском заливе, приводит интересные исторические сведения профессор Н. Богоявленский, с «каждой лодки», занимавшейся ловлей жемчуга, португальцы ежегодно взимали специальный налог в размере «15 аббасов» (трех рублей в пересчете на русские деньги). Без документа об уплате этого налога, под коим подразумевалось официальное разрешение на жемчужный промысел, «парусник подлежал потоплению». Выловленный арабами жемчуг португальцы «заставляли продавать», притом силой и по максимально низкой цене, «в их факторию в Гоа» (34).

Жемчужным промыслом, докладывал русский ученый-зоолог, занимались и в Красном море, около Суэца и у Джидды. Но именно Персидский залив можно было считать «первым местом на всем земном шаре по богатству, красоте и ценности вылавливаемого там жемчуга, а острова Бахрейнского архипелага — первым жемчужным местом во всем Персидском заливе». Скупали жемчуг тавваши, местные торговцы-оптовики жемчугом, и коммерсанты-индусы, банианы.

Шейх ‘Абд ал-Вахаб, крупный торговец жемчугом, к которому у Н. Богоявленского имелось рекомендательное письмо, и который всячески опекал его на Бахрейне, исполнил просьбу русского ученого и показал ему все сорта жемчуга, вылавливаемого в Заливе. Дело было так. Явился он к Н. Богоявленскому часов, эдак, в девять вечера, в кафтане, «весь край которого был увязан в большие узелочки». Усевшись, стал их развязывать и высыпать перед ним «целые пригоршни жемчуга», разных цветов и размеров, «то черных, то золотистых, то белоснежных». Проговорив с ним часов до двенадцати, «снова завязал жемчуг в узелочки», и, нисколько не страшась наступившей темноты, отправился домой. Один, по безлюдным и темным улочкам города (35).

Интересные сведения о Бахрейне содержатся в «Историко-политическом обзоре северо-восточного побережья Аравийского полуострова» (1904), подготовленном известным русским дипломатом-востоковедом, действительным тайным советником, послом Российской империи в Константинополе Иваном Алексеевичем Зиновьевым (1835–1917).

Острова Бахрейнского архипелага, пишет он, два из которых носят названия Бахрейн и Мухаррак, «образуют центр пользующихся всемирной известностью жемчужных лове ль». Именно это служило, и не раз, «непосредственным поводом к посягательствам на Бахрейн» со стороны целого ряда государств, имевших целью «упрочить свою власть в Персидском заливе». После «падения португальского владычества» в крае овладеть островами Бахрейнского архипелага, пока он не вошел в сферу влияния Англии, «пытались поочередно персы, султаны Маската, ваххабиты и турки».

Британцы, продолжает И. А. Зиновьев, дабы поставить Бахрейн на колени, предприняли против него несколько крупных военно-морских экспедиций (в 1859, 1867 и 1869 гг.). В 1867 г., обвинив шейха Мухаммада ибн Халифу в «поощрении пиратства» и в укрытии в своем уделе корсаров, «разрушили огнем палубной артиллерии своих судов» фортификационные укрепления Манамы, столицы Бахрейна. «Непокорных членов» правящего семейства сослали в Индию, а верховную власть в стране вверили 25-летнему шейху ‘Исе ибн ‘Али ибн Халифе.

Акцент в разделе, посвященном в его историко-политическом обзоре островам Бахрейнского архипелага, И. А. Зиновьев делает на их роли и месте в морской торговле края. Острова эти, отмечает он, являлись одним из главных торговых центров Персидского залива. Численность населения островов «превышала 60 000 душ». Торговый оборот «по ввозу и вывозу в 1902 г. достиг полтора миллиона фунтов стерлингов». Главная промысловая отрасль, ловля жемчуга, «дала в 1901 г. около полумиллиона фунтов стерлингов дохода». В жемчужную ловлю было вовлечено до одной тысячи бахрейнских парусников, «и почти столько же» прибывало для участия в ней из разных мест Аравийского полуострова.

Острова Бахрейнского архипелага, изобилующие источниками пресной воды, «недостаток коей на Аравийском побережье ощущается практически повсеместно», сообщает И. А. Зиновьев, были «намечены Лондоном как будущая станция для английской флотилии в Персидском заливе» (36).

Заслуживает внимания и информационно-справочный материал под названием «Краткое обозрение острова Бахрейн и его торговли», подготовленный в 1905 г. консулом Российской империи в Бушире Николаем Помпеевичем Пассеком (1850–1914).

В верхней части Персидского залива, говорится в нем, неподалеку от турецких владений в Прибрежной Аравии, «приютилась группа Бахрейнских островов, названная так по имени самого крупного из них — Бахрейна. Другие острова этой группы — в порядке их величины — Мухаррак, Ситра, Умм Наасан и другие».

На Бахрейне произрастают овощи и фрукты, «из которых особенно славится крошечный зеленый лимон».

Прибрежные воды «изобилуют рыбой». Наряду с финиками, она — «главный продукт потребления населения», численность которого «не превышает 70 тыс. чел.».

По своему внешнему виду «бахрейнцы хорошо сложены», и «известны в Персидском заливе… выдающимися способностями к торговле и морским промыслам».

Главный город острова, в котором размещается резиденция правителя, шейха ‘Исы из рода Аль Халифа, — Манама. «Содержится в чистоте. В городе насчитывается 20 тыс. жителей».

На острове Бахрейн разбросано «несколько десятков густонаселенных деревень». В каждой из них имеются финиковые сады и обрабатываемые поля. И поэтому любая из этих деревень представляет собой «оазис с сочной зеленью» на фоне лежащей вокруг «неприглядной пустыни».

На острове Мухаррак стоит одноименный город. «Как по величине, так и по численности населения он уступает Манаме». Там у бахрейнского шейха тоже есть дворец.

«Своим благосостоянием и бурным ростом, — отмечает Н. Пас-сек, — Бахрейн обязан, с одной стороны, своему местоположению, а с другой — жемчужному промыслу, известному на всех ювелирных рынках мира». Бахрейн — это «главное складочное место» Северо-Восточной Аравии. Товары на Бахрейн поступают «со всех стран света». И уже оттуда их доставляют в Катар и Эль-Хасу, а также «внутрь Северной Аравии, в Неджд».

«Жемчужная охота» на отмелях «начинается в конце мая и оканчивается в конце сентября. В ней участвуют почти все жители прибрежных деревень». К началу жемчужного лова прибывают в воды Бахрейна парусники из Персии, Маската и с «Пиратского берега» (речь идет о землях, входящих сегодня в состав ОАЭ). Число их доходит порой до четырех тысяч. Каждый парусник имеет на борту минимум 5–8 человек. Получается, что «ежегодно в промысле участвует не менее 25 тысяч человек». За сезон «только в водах Бахрейна жемчуга вылавливают на 350 тысяч рублей».

«Покупатели жемчуга или их поверенные съезжаются на Бахрейн в основном из Бомбея и Багдада; и проживают на острове в продолжение всего сезона лова». Подавляющее их большинство — это «бомбейские купцы-парсы. Они закупают жемчуг для Европы; главным образом — для Лондона». Багдадские торговцы доставляют его в Сирию и Турцию. «Бомбей требует жемчуг с желтизной»; Багдад — исключительно белый.

Что касается жемчужных раковин, сообщает Н. Пассек, то прежде «они скупались французскими и немецкими торговыми домами, имевшими постоянных представителей в Манаме». В настоящее же время «почти единственным покупателем» раковин является немецкая фирма «Вонкхаус энд Компани». Товар этот она отправляет в Гамбург, где его приобретают для инкрустации разного рода предметов.

Неплохой доход шейх Бахрейна имеет и от таможни, «которую… сдает в аренду». Так, в 1905 г. «права на управление таможней в Манаме приобрело одно товарищество индусских купцов — за сумму в 108 800 рублей (170 000 рупии). Таможенная пошлина на товары варьируется от 4 % до 6 %».

Большая часть бахрейнской торговли «совершается в кредит». Рис, к примеру, «из расчета в 20–40 % годовых; срок кредита не превышает 9 месяцев». Растет спрос населения на чай. Кофе бахрейнцы потребляют много.

«В ходу на местном рынке турецкая лира (8 руб. 55 коп.), австрийский луидор (78 коп.) и индийская рупия (64 коп.)».

Одна из местных «особенностей», по выражению Н. Пассека, — ключи пресной воды. В юго-западной части Бахрейна, ниже «пальмового пояса», — песчаная пустыня. В ней много высоких холмов. Археологи-путешественники Дюранд и Джеймс Теодор Бент выяснили, что холмы эти — не что иное, как могильные курганы. «Под ними найдены склепы, состоящие из двух отделений, очень аккуратно выложенные изнутри большими известковыми плитами. В самих захоронениях обнаружены разные предметы и утварь с рисунками финикийской эпохи».

Извещая о торговой деятельности Бахрейна, Н. Пассек приводит следующие данные. В 1903–1904 финансовом году «Бахрейн посетило 787 судов, а именно: арабских — 287, персидских — 221, турецких — 235, маскатских — 19, английских — 24, французских — 1; и 39 пароходов, в том числе 37 английских, 1 австро-венгерский и 1 греческий». Торговый оборот Бахрейна за этот год составил: «1) с Индией: ввоз — 5 563 546 руб., вывоз — 6 809 587 руб.; 2) с Турцией: ввоз — 3 326 822 руб., вывоз — 1 029 398 руб.» (37).

В донесении от 28 мая 1905 г. Н. Пассек приводит дополнительные интересные сведения о манамской таможне.

Центром бахрейнской торговли, пишет он, считается г. Манама. Здесь находится главная таможня. Делами ее заведует «одно известное товарищество индусских купцов». Разрешение на управление таможней «приобретается с торгов и оформляется контрактом». Право на ведение таможенных операций с грузами первой группы выкуплено этим товариществом в начале текущего года (1905), сроком на два года (до января 1907 г.), «за 135 000 рупий в год»; а на операции со второй группой, на период 6 месяцев (до июля 1905 г.), — «за 35 000 рупий».

Владельцем разрешения на таможенные операции с обеими группами товаров является индусское купеческое товарищество «Гангарам и Компания». Местные жители называют его «Бейт Ганг», то есть «Торговый дом Ганг». Состоит это товарищество из «четырех пайщиков» во главе с Гангарамом. За истекший арендный срок чистая прибыль товарищества от таможенных операций составила «80 000 рупий или 51 200 руб. серебром».

Найдя управление таможней делом для себя прибыльным, замечает Н. Пасек, и, желая сохранить за собой возможность на заведование ею и в дальнейшем, «товарищество ссудило шейху ‘Исе еще 150 000 рупий» в качестве кредита. Англичанам, желавшим забрать управление таможней в свои руки, чему шейх ‘Иса всячески противился, это пришлось не по вкусу. И они через своего политического агента на Бахрейне известили членов названного товарищества, что если по истечении срока действия контракта на управление бахрейнской таможней они вздумают возобновить контракт, то «англо-индийское правительство откажет им в покровительстве». Иными словами, они лишатся защиты их прав не только на Бахрейне, в других землях Аравии и зоны Персидского залива в целом, но где бы то ни было вообще (38).

Рассказывал о Бахрейне в своих донесениях и информационно-справочных материалах и русский дипломат-востоковед, действительный статский советник, консул Российской империи в Басре Сергей Владимирович Тухолка (1874–1954).

Так, в «Административном очерке Бассорского вилайета», повествуя о Бахрейне, он отмечал, что в его время островами Бахрейнского архипелага, что «к северу от Катара, близ Аравийского побережья», управлял шейх ‘Иса. Информировал, что бахрейнцы имели «свой флаг — чисто красного цвета». Главным занятием жителей Бахрейна была ловля жемчуга. Англичане держали на Бахрейне политического агента. Подчинялся он британскому политическому резиденту в Бушире. Часто брал на себя «разбор тяжб между бахрейнцами», а в случае их выезда с острова выдавал им «особые английские паспорта». В мае 1905 г. издал распоряжение, в соответствии с которым при продаже или залоге своих земель бахрейнцы обязаны были получить на то разрешение от представителя Англии на Бахрейне.

В 1820 и 1847 гг. англичане заключили с правящим на Бахрейне семейством Аль Халифа «договоры о прекращении пиратства и торга невольниками, а 1861 г. — договор о протекторате». Но так как шейх Мухаммад ибн Халифа «не соблюдал вышеуказанных договоров, то англичане сместили его» и привели к власти шейха ‘Ису.

Бахрейн, докладывал С. Тухолка, являлся «центром деятельности американских миссионеров» в районе Персидского залива. Они имели на Бахрейне «госпиталь и школу»; их посты действовали также в Басре, Кувейте и Маскате (39).

Часть II

Глубины прошлого

Странички из летописи веков

Бахрейн, Дильмун в седом прошлом, поддерживал тесные торговые отношения с ‘Убайдом, протошумерской цивилизацией, существовавшей на юге современного Ирака с конца VI по первую половину IV тысячелетий до н. э. ‘Убайдцы, прашумеры, — это потомки рода Хама, одного из сыновей Ноя. «Глиняные архивы» шумеров и ассирийцев именуют их «людьми служения» своему божеству. Обряды поклонения ему они совершали на поклонном холме Талл-эль-‘Убайд, что у древнего города Ур (слово «талал» в переводе с арабского языка значит «холм»; название цивилизации ‘Убайд происходит от слова «’абада», смысл которого — «служить богу», «преклоняться» перед ним). Древнейшее поселение ‘убайдцев — Эриду.

Занимались ‘убайдцы земледелием и скотоводством. Построили первые в Древней Месопотамии оросительные каналы. Навыки их прокладки, равно как и основанное ‘убайдцами гончарное ремесло, переняли у них шумеры.

Глиняные статуэтки лодок и жемчужные ожерелья (они были главным украшением женщин цивилизации ‘Убайд), обнаруженные археологами в местах проживания ‘убайдцев, а также черепки их гончарных изделий, найденные при раскопках в Кала’ат-эль-Бахрейн, древнем поселении бахрейнцев, дают основания говорить о том, что знали ‘убайдцы и «водное дело», речное и морское. На камышовых судах своих ходили в воды Моря восходящего солнца (нынешний Персидский залив). Главным рынком для обмена товарами там выступал в то время Дильмун с принадлежавшими ему островами Файлака и Тарут.

Находки археологов (каменные орудия и керамика ‘убайдского типа) указывают на то, что первые поселения на Бахрейне появились во времена так называемого «аравийского неолита» (около 5000–4000 гг. до н. э.).

Из сказаний йеменитов, арабов чистокровных, автохтонов Древней Аравии, следует, что название ‘Убайд месту поклонения своему божеству на холме и местности вокруг него дали хана’ане, потомки Хана’ана, сына Хама. Несколько семейно-родовых кланов хана’ан проживало на восточных окраинах Большого Йемена, в землях нынешнего Омана. Гонимые жестокой засухой, они проследовали, двигаясь вдоль Восточного побережья Аравии, через территории нынешних Объединенных Арабских Эмиратов, Катара, Бахрейна и Кувейта, в Месопотамию. На месте, где впоследствии возник Шумер, основали земледельческое поселение, назвав его в память о родных землях Эль-‘Убайдом. Оттуда хана’ане отодвинулись впоследствии в долину реки Иордан, где заложили цветущие земледельческие коммуны.

Самые ранние упоминания о Дильмуне, этом ушедшем в предания и легенды народов Древнего мира царстве мореходов и торговцев, содержатся в эпосе шумеров, одного из народов-старцев земли. Из сказанного следует, что Дильмун принадлежит к числу наиболее ранних цивилизаций на нашей планете. История ее зарождения восходит к концу V — началу IV тысячелетий до н. э. Во всех древних «глиняных текстах», обнаруженных в Месопотамии, о Дильмуне говорится как о знатном и бойком центре торговли и мореходства.

Владения Великого Дильмуна, как можно понять из сочинений знаменитого арабского историка, географа и путешественника ал-Мас’уди (896–956), этого легендарного царства, достигшего своего расцвета к 2000 г. до н. э., включали в себя, помимо островов Бахрейнского архипелага, Файлаки и Тарута, все Восточное побережье Аравии от Эль-Хасы до ‘Умана (Омана).

«Глиняные летописи» Древней Месопотамии и «глиняные учетные книги» торговцев, сохранившиеся во времени и дошедшие до наших дней, свидетельствуют, что Дильмун и его доминионы на островах Фай лака и Тарут поддерживали широкие коммерческие связи с внешним миром. В списке торговых партнеров Дильмуна значились Мелухха (располагалась в долине Инда) и Млейха (находилась на территории нынешнего эмирата Шарджа, входящего в состав ОАЭ), Маган (Оман), лежавший у «края Большой воды» (Индийского океана), Умм-ан-Нар (функционировал на территории сегодняшнего эмирата Абу-Даби) и все блистательные города-государства Древней Месопотамии. На это указывают и артефакты, обнаруженные археологами в ходе раскопок на Бахрейне. Среди них — кремневые разновесы и печати древней Индской или Хараппской цивилизации и гончарные изделия цивилизации Умм-ан-Нар. Разновесы, в частности, дают основания говорить о том, что связи с купцами из Хараппы были для торговцев Дильмуна настолько насыщенными и важными, что они пользовались не шумерскими, а индскими мерами веса. Что касается цивилизации Умм-ан-Нар, то зародилась она в III тысячелетии до н. э. и специализировалась, так же как и Маган, на торговле медью, которую добывали в горах Хаджар.

Дильмун в то время считался главной торговой площадкой края по сделкам с медью. Глиняные таблички с текстами контрактов торговцы Дильмуна хранили, переняв этот способ у своих партнеров из Ура, в керамических сосудах или в обмазанных изнутри битумом ямах-сейфах.

Медь в землях Древней Месопотамии была товаром широко востребованным. Поступала туда по знаменитой морской торговой цепочке, пролегавшей из Магана (Омана) через Диббу и Умм-ан-Нар, Дильмун, Файлаку и Тарут. Все товары, завозившиеся в пределы Дильмуна, метили специальными печатями на таможенно-сторожевых постах, разбросанных вдоль Восточного побережья Аравии. Один из них, заложенный в 2300 г. до н. э., располагался на острове Файлака, принадлежащем сегодня Кувейту, и уже во времена Раннего Бронзового века (2300–1750 гг. до н. э.) считался одним из лучших в крае.

Маганцы складировали свои товары на Дильмуне. И уже оттуда, по мере надобности, их доверенные лица из числа местных торговцев вывозили эти товары в города Месопотамии. Дильмун с «большими складскими местами» выступал основным перевалочным пунктом «великого морского пути», снабжавшего города-царства Древней Месопотамии «дорогими товарами»: медью и «мыльным камнем» (стеатитом) из Магана; благовониями из Хадрамаута; деревом, цветными камнями и слоновой костью из Индии; панцирями морских черепах и «рыбьим глазом» (жемчугом) из Нижнего моря (Персидского залива).

В 1880 г. Генри Роулинсон (1810–1895), известный британский археолог, ассириолог и дипломат, брат историка Джорджа Роулинсона, высказал предположение, что в конце III — начале II тысячелетий до н. э. остров Бахрейн (Дильмун) являлся не только торговым, но и культовым центром царства Дильмун. И что почитался остров этот местом священным всеми народами Древней Восточной Аравии и Месопотамии.

Действительно, в «глиняных архивах» шумеров и ассирийцев Дильмун часто фигурирует под названием Земли Инзака, главного божества дильмунцев, связанного с культом воды, хранителя и защитника Дильмуна. Это название, как и две каменные статуи с надписью «и-гал Ин-зак» (храм бога Инзака), найденные на принадлежавшем Дильмуну острове Файлака, дают основания полагать, что в глубокой древности и сам Дильмун, и Файлака являлись священными островами жителей Великого Дильмуна. Там располагались их храмы, посвященные этому божеству, сыну шумерского бога Энки (1). На островах Дильмун, Файлака и Тарут автохтоны этого края исполняли культовые обряды.

По пути следования в царства Древней Месопотамии и в Сузы (один из древнейших городов мира) мореходы и торговцы Дильмуна непременно останавливались на Файлаке, чтобы принести жертву богу Инзаку, дабы даровал он им удачу.

На самом Бахрейне, при раскопках городища Барабар (Места людного и шумного) археологи обнаружили древний храмовый комплекс (построен около 2200 г. до н. э.) с громадным колодцем. Здесь, как считают исследователи Бахрейна, стояло святилище древних дильмунцев, где они на протяжении многих веков поклонялись своим божествам — Энки и его сыну Инзаку. Храмовый комплекс Барбар, открытый в ходе раскопок 1954–1961 гг., - это самое известное культовое сооружение Дильмуна. В него входили три храмовых строения, выстроенные один за другим. В полу второго храма имеется яма, предназначавшаяся для исполнения жертвоприношений. В ней находились алебастровые сосуды и медные фигурки, в том числе выполненная из меди голова быка. Весьма вероятно, полагают ученые, что она украшала арфу или лиру, подобную тем, что были найдены в царских гробницах в Уре. Остатки еще одного древнего храма археологи раскопали в городище Са’ар.

В 2200–1800 гг. до н. э. небольшое укрепленное поселение, известное как Кала’ат-эль-Бахрейн, появившееся еще во времена цивилизации ‘Убайд, поднялось и превратилось в город. Громко заявил о себе в то время и Барбар. Но начиная с XVIII столетия до н. э. блеск и громкая слава обоих этих мест начали меркнуть. Причиной тому — угасание древних цивилизаций в долине Инда и падение торговой активности в царствах Месопотамии. Это — еще одно подтверждение тому, что процветание Дильмуна напрямую зависело от той обстановки и того состоянием дал, что складывались тогда в землях двух крупнейших торговых партнеров Дильмуна.

Дильмун, сообщают летописи «временных лет» Шумера, «земля блаженства и вечного счастья», где «люди наслаждаются бессмертием», лежит в «середине моря», в стороне, что на восходе солнца, неподалеку от устья великих рек.

В глазах шумеров, древних поселенцев Месопотамии, Дильмун — это «обитель бессмертия» и «священное место большого сбора богов». В мифе об Энки, главном божестве г. Эриду, прямо говорится о том, что земля Дильмун — священна, непорочна и чиста.

Для шумеров Дильмун являлся единственным на земле местом, сохранившемся после Великого потопа в своем первозданном виде, где люди «не знали ни глазных болезней, ни головных болей», «не ведали ни зла, ни горя», где «не было ни состарившихся мужчин, ни пожилых женщин».

В шумерско-аккадском эпосе о боге Энки повествуется, что явил себя людям Шумера «многомудрый Энки, предок всех ремесленников и земледельцев», со стороны, где восходит солнце. Именно он предупредил Зиусудру (Ур-Напиштима, шумерского Ноя) о грядущем бедствии — скором ниспослании на людей Великого потопа, и необходимости постройки Ковчега.

Вавилонский жрец и историк Беросс (350/340-280/270 до н. э., служил жрецом храма Мардука), в своей знаменитой «Вавилонской истории», посвященной царю Антиоху I Сотеру (правил 280–261 до н. э.)> богатой мифами, легендами и преданиями седой старины, сказывает об этом так. Давным-давно пожаловало, дескать, в земли их, со стороны моря, оттуда, где лежит Дильмун, некое существо дивное, одаренное великим разумом, — получеловек-полурыба. Представилось Оанном (или У-Ан ом). Светлое время суток проводило среди людей. Учило их тому, как строить города, возводить храмы, возделывать землю и вести хронику деяний своих. После захода солнца погружалось в море, служившее ему жилищем (2).

Мифический Оанн — это и есть бог Энки, явившийся с Дильмуна, где «души умерших людей, — как считали шумеры, — вкушали загробное блаженство».

В сказаниях шумеров Дильмун — это земной Рай, где много источников свежей воды и буйная растительность, где великий бог Энки оплодотворил богиню Нинхурсат (3)

Когда боги решили погубить сотворенных ими людей за грехи их земные, говорится в эпосе о Гильгамеше, то Энки, бог подземных и надземных вод, повелел Ут-Напиштиму, которого возлюбил за благоговение перед богами, построить Ковчег и укрыться в нем, вместе с семьей его, скотом и утварью домашней. Поступил так Энки потому, что воспротивился решению богов «обустроить все на земле сызнова». Не возжелал, чтобы подвергся наказанию весь род людской, ибо имелись среди людей, по его мнению, и создания богам угодные, такие как Ут-Напиштим. Человека этого Энки счел достойным того, чтобы «быть убереженным» от гнева богов и стать прародителем нового рода людей, «земных существ разумных», чистых и непорочных (4).

Энлиль (Владыка-ветер), сын бога неба и богини земли, один из трех великих богов в сонме божеств шумерско-аккадской мифологии, замысливший уничтожить людей Потопом, согласился с доводами Энки. Спустившись с небес на борт Ковчега, сооружаемого Ут-Напиштимом, он сказал: «Был ты смертным, Ут-Напиштим. Теперь же, подобно богам, обретешь бессмертие. Поселишься невдалеке от устья двух великих рек, в стороне, где восходит солнце, на земле Дильмун».

Согласно шумерской мифологии Дильмун — это место возрождения людей после постигшего их Великого потопа. Шумеры веровали в то, что все источники пресной воды на земле, включая реки и озера, снабжает покоящееся под ее поверхностью огромная подземная пресноводная река Абзу.

Бог Энки, хранитель Абзу, даровал Дильмуну, месту, где укрылся от Потопа Ут-Напиштим, множество источников пресных вод, пробив посохом своим отверстия в подземную реку Абзу.

В одной из «глиняных книг» крупнейшей в Древнем мире царской библиотеки Ашшурбанипала, владыки Ассирии (правил 669627 до н. э.), обнаруженной археологами в 1872 г., содержалось сказание о Гильгамеше, властелине шумерского города-царства Урук (правил в конце XXVII — начале XXVI в. до н. э.). Город этот, известный сегодня под названием Варка, что на юго-востоке Ирака, был одним из древнейших мегаполисов Шумера, заселенным в 3500 г. до н. э. Внутри и вокруг него, огражденного стенами, проживало 50 тыс. человек.

Гильгамеш наведывался на Дильмун для встречи и беседы со спасшимся от Великого потопа, «страшного бедствия, людей превратившего в глину», старцем-мудрецом Ут-Напиштимом, дабы узнать открытый ему богами секрет вечной молодости. Гильгамеш нашел старца сидящим у своей тростниковой хижины на побережье Дильмуна и наблюдающим за заходом солнца. Он-то и поведал ему, что секрет этот — в «волшебном растении моря», в белоснежной жемчужине, наделенной свойствами «продления молодости». «Цветок бессмертия», «дитя богов моря», первую жемчужину на земле, скрывало «подземное море пресной воды».

Шумеры верили в то, что на Дильмуне, богатом источниками пресной воды, под дном омывающего остров «соленого моря» находится «море пресной воды». И Гильгамеш спустился туда через указанное ему старцем «отверстие в дне соленого моря», привязав к ногам камень. Отыскал среди «коралловых зарослей» и поднял на поверхность огромную раковину с редчайшей красоты жемчужиной. Растерев ее в порошок и выпив с водой, Гильгамеш мог обрести вечную молодость. Но решил поступить иначе — поделиться богатством, оказавшимся в его руках, с народом своим. Случилось так, что Гильгамеша, уставшего от неоднократных погружений под воду в поисках «цветка молодости» одолел сон. И «цветок» этот, большую белоснежную жемчужину идеальной формы, похитила змея. Она проглотила ее — и обрела новую кожу, сбросив старую, но вот род людской лишила, раз и навсегда, надежды на бессмертие. Так гласит легенда (5). Впоследствии среди обитателей Дильмуна родилось поверье, дожившее, кстати, до наших дней, по которому, если при строительстве дома своего человек заложит под пол змею, то надолго убережет тем самым и себя, и семью свою от недугов и болезней.

Согласно Царскому списку правителей Шумера, отец Гильгамеша царем не был. Вероятнее всего, служил жрецом в храмовом комплексе Куллаба. После того, как Гильгамеш «обрел власть» в Уруке, повествует народный эпос Шумера, он также прибрал к рукам своим Киш, Ур и Ниппур, и стал властелином четырех блистательных городов Шумера.

Предание древних народов Месопотамии о жемчуге как о «цветке бессмертия», наделенного свойствами продления молодости, было хорошо известно и в Древнем Египте. Если верить сказаниям о Клеопатре, то она употребляла жемчуг (растолченным в порошок и высыпанным в чашу с вином) в целях «удержания красоты».

Древние египтяне считали, что мазью, приготовленной на основе растолченного в порошок жемчуга и камеди «драконового дерева» с острова Сокотра, что у берегов Южной Аравии, можно вылечивать кожные болезни.

Шумеры — это народ колена Иафета, одного из трех сыновей библейского Ноя. Пришли в Месопотамию в веке где-то 42–40 до н. э. Родиной своей считали Дильмун. Величали его «земным Эдемом», «колыбелью человечества».

В «глиняных сводах» сказаний шумеров говорится о том, что после Великого потопа их предки на камышовых плотах магур и кожаных надувных лодках пришли в земли Нижнего Двуречья (в Южную Месопотамию) и основали там поселения, выросшие со временем в города-царства.

Первым городом на земле, появившимся после Великого потопа, они называли Эриду, город бога Энки, божества мудрости, знаний и ремесел, вод подземных и наземных, рек, озер и морей. Стоял Эриду на побережье Моря восходящего солнца (Персидского залива). Торговал с Дильмуном и «народом ‘араб», проживавшим в землях, что у края Большой воды (Индийского океана), то есть в Нижней Аравии.

Следует отметить, что у арабов Древней Аравии, в том числе и у жителей Дильмуна, каждый год имел своего Господина, идола-кумира, которому они поклонялись и считали его их защитником и покровителем.

Шумеры, к слову, первыми в истории человечества разделили год на 12 месяцев, а сутки — на 24 часа. Разработали систему мер и весов. Изобрели колесо и повозку. Учредили почтовую службу. Подарили человечеству архитектуру и письменность, литературу и архивное дело.

«Глиняные архивы» шумеров сохранили сведения о том, что они снаряжали (в 2795–2739 гг. до н. э.) несколько разведывательных экспедиций в Нижнее море (Персидский залив) в целях исследования его побережья. Лугальзаггиси («Царь блестящий»), энси (правитель) Уммы, и лугалъ (властелин) Урука, в годы своего царствования (2336–2311 до н. э.) завоевал крупнейшие города Нижней Месопотамии — Адаб, Ур, Урук и Ларсу. Встал под его власть и Нип-пур, религиозный центр шумеров. Лугальзаггиси создал крупнейшее к тому времени в истории Древней Месопотамии государство, павшее под натиском царства Аккадского, сложившегося в Верхней Месопотамии.

Много торговых сделок с городами и царствами Верхней Аравии и Месопотамии негоцианты Дильмуна осуществляли через остров Тарут (лежит у Восточного побережья нынешней Саудовской Аравии). В далеком прошлом он входил в состав «страны Бахрейн», именовавшейся тогда Дильмуном, писал в увлекательном сочинении «Чудеса стран» («Му’аджим ал-бульдан») арабский историк, географ и путешественник Йа’кут ал-Хамави (1179–1229). Страна эта включала в себя «территории от Басры на севере до Омана на юге, и от Ад-Дахны на западе до моря на востоке».

В работах древних арабских историков остров Тарут фигурирует под названием Сару, и описывается ими как крупный рынок в торговле с землями современной Индии, Ирана, Южной Аравии (в первую очередь Омана и Йемена) и Месопотамии. Наличие питьевой воды на Таруте способствовало его быстрому заселению, а местоположение — росту деловой активности. Славился Тарут и своей жемчужной ловлей. По словам Йа’кута ал-Хамави, главный город острова, Дарин, являлся «одним из портов Бахрейна». Через него торговцы-бахрейнцы завозили в Месопотамию мускус и другие товары из Индии. В Дарине сохранился дом шейха ‘Абд ал-Вахаба, известного тавваша, торговца жемчугом, о котором уже упоминалось в этой книге (в рассказе об «аравийской одиссее» русского ученого Н. В. Богоявленского).

Текст обнаруженной археологами глиняной таблички, повествующей о деяниях Ур-Нанше, властелина шумерского города-государства Лагаша в Южной Месопотамии (правил около 2520 г. до н. э.), рассказывает, что корабли Дильмуна доставляли ему лес из «чужих земель» (6). «Глиняные хроники» шумеров свидетельствуют, что Ур-Нанше, поддерживал динамичные коммерческие связи с Дильмуном, а через него — с Маган ом (Оманом). В Лагаше и Кише, Уре (согласно преданиям, в 1813–1790 гг. до н. э. в Уре жительствовал Авраам, прародитель евреев и арабов) и Уруке, Исине и Нип-пуре, в этих блистательных городах цивилизации шумеров, проживали влиятельные коммуны торговцев Дильмуна. Они доставляли в царства Древней Месопотамии медь из Магана, благовония из Йемена и бревна для потолочных перекрытий из Мелуххи (Индия).

Шумерские источники называют Дильмун ведущим торговым партнером Шумера. Жители Ура, активно торговавшего с Дильмуном в 2112–1763 гг. до н. э., именовали Дильмун «Домом кораблей». Цилиндрическая печать, найденная археологами при раскопках в Месопотамии и датируемая ими периодом 3-ей династии Ура (правила более ста лет, с 2112 по 2003 гг. до н. э.), указывает на то, что династия эта, объединявшая под своей властью всю Месопотамию, помышляла о том, чтобы забрать в свои руки и Дильмун.

«Глиняные книги» шумеров рассказывают, что «перевозчики товаров по морю», владельцы кораблей из Магана и с Дильмуна, в «большом количестве» везли в Шумер благовония и диорит (использовался в качестве материала для изготовления стел и статуй) из земель, что у «края Большой воды» (из Южной Аравии), платя за это таможне десятину (7).

Владыки Лагаша, властвовавшие после Ур-Нанше, направляли на Дильмун для обмена товарами, в основном на медь и жемчуг, своих купцов с грузами шерсти, жира, целебных мазей, разных молочных и зерновых товаров (8). Гудеа, владыка Лагаша (правил в 2142–2116 гг. до н. э.), пользовался услугами торговцев и мореходов Дильмуна для доставки дорогого строительного материала для храмов. Поступал он к нему отовсюду, со всех земель, от Верхнего моря (Средиземного) до Нижнего (Персидского залива), по воде и по суше. Диорит, к примеру, завозили в Лагаш через Дильмун из Магана.

Ур поставлял на Дильмун зерно и кунжутное масло, шерстяные и керамические изделия, серебро и мыльный камень (его использовали для сооружения гончарных печей и изготовления сосудов и статуэток).

Саргон Древний, легендарный царь-воитель Аккад, покоривший Ур в 2310 г. до н. э., поставил там жрицей-энтум, верховной служительницей бога луны Нанна, свою дочь Энхедуанну, известную поэтессу.

Плоты и суда шумеров, сплетенные из камыша, подходили с приливом прямо к городским воротам Старого города (Биляд-эль-Кадим), столицы Древнего Дильмуна, и ложились на песок во время отлива. Это позволяло торговцам и мореходам быстро производить разгрузку и погрузку товаров, используя рабов-носильщиков и ослов.

Оставили свой след на Дильмуне и финикийцы, «смотрители финиковых рощ земного Эдема», как о них говорится в сказаниях и преданиях арабов Аравии. Покинув в первой половине III тысячелетия до н. э Дильмун, они обогнули Аравийский полуостров, пересекли море, известное сегодня как Красное, назвав его Эритрейским, в честь своего вождя, легендарного Эритра, и ушли морем в земли современного Ливана. Осев там, отстроили города и создали великую морскую империю Древнего мира, царство выдающихся мореплавателей и коммерсантов, павшее под натиском Рима. По пути следования заложили несколько сохранившихся до наших дней поселений на побережье Нижней Аравии, в том числе в районе нынешнего Сура (Оман) и эмиратов Ра’с-эль-Хайма и Фуджайра (ОАЭ).

Повествуя об этой удивительной «нации негоциантов», Плиний Старший (23–79), древнеримский писатель-эрудит, автор «Естественной истории», крупнейшего энциклопедического издания античности, отмечал, что в водах нынешнего Персидского залива финикийцы передвигались вначале на плотах, а потом на лодках, вытесанных из стволов пальмовых деревьев и обтянутых изнутри кожами животных. Затем стали сооружать парусники. И уже на них, со слов Геродота, «стремясь познать мир и раздвинуть горизонты торговли», перебрались из Прибрежной Аравии в Средиземноморье.

Во время жительства на Дильмуне финикийцы заложили две древнейших в том крае судоверфи. Одну — на самом острове, а другую — в Эль-Джубайле, что на территории восточной провинции нынешнего Королевства Саудовская Аравия.

На островах Тилос и Арадос, то есть на Бахрейне и Мухарраке, что на расстоянии 10-дневного пути от Тередона, отмечал в своей «Географии» древнегреческий историк и географ Страбон (63/64 до н. э — 23/24 н. э.), имелись «святилища, похожие на финикийские». Жители этих островов, писал он, утверждали, что одноименные финикийские города в Леванте, заложили выходцы с Дильмуна (8*).

Первым слово «финикиец» употребил Гомер. «Феникс» в переводе с латинского языка значит «финиковая пальма»; финикийцы, по Гомеру, — «люди финиковых пальм».

Легендарный предок финикийцев, король Эритр, захоронен, как полагают некоторые исследователи-портретисты Аравии, в северной части знаменитого острова Ормуз, расположенного при входе в Персидский залив.

Следы финикийцев прослеживаются не только в Прибрежной полосе Аравии, но в горных районах на юго-востоке полуострова. Например, в Масафи, что в северной части Объединенных Арабских Эмиратов. В прошлом район этот был широко известен среди древних народов Аравии своими финиковыми рощами и террасным земледелием. Обращают внимание исследователи и на поразительное сходство языковых диалектов в ряде горных районов Ливана и в княжестве Ра’с-эль-Хайма, в деревушке Ша’ам, одном из пристанищ финикийцев на пути их в Средиземноморье.

Историки классической древности отзываются о финикийцах как о талантливых коммерсантах, непревзойденных никем «мастерах обмена богатств земли и моря». Древние греки называли купцов-финикийцев «хитрыми гостями морей». Одно время язык финикийцев являлся даже lingua franca (лингва франка) — языком межэтнического общения торговцев всего Средиземноморья.

Историки обоснованно считают финикийцев величайшим торгово-мореходным народом человечества, «кочевниками моря». О вездесущих финикийских торговцах говорится и в преданиях египтян, и в сказаниях других древних народов мира. Во времена легендарных царей Давида и Соломона суда финикийцев ходили в города-порты хорошо известных им Аравийского (Персидского) залива, Южной Аравии, Эритрейского (Красного) моря, и сказочно богатой Индии. Финикийцы открыли практически все морские торговые пути прошлого. Сведения о них держали в строжайшей тайне, и плотно контролировали морскую торговлю Древнего мира.

Осев на побережье Средиземного моря, в землях современного Ливана, финикийцы обнаружили там прекрасный материал для строительства судов: кедр — для военных и кипарис — для торговых.

Главные статьи торговли финикийцев — это стекло и пурпурные ткани, драгоценные металлы и рабы. Предание гласит, что пурпур, краситель красного цвета, который получали не из растений, а из моллюсков морских раковин, был открыт в Финикии случайно — пастухом, собака которого разгрызла на берегу раковину и окрасила пасть в «цвет крови». Из-за дороговизны этого красителя, для получения одного фунта которого требовалось до 60 тысяч моллюсков морских раковин, пурпурные ткани стоили очень дорого. Поэтому одежду из них носили только цари, представители царского рода, верховные жрецы и главные сановники. Из пурпурной шерсти изготавливали ковры для храмов. Знатные люди в Древней Греции и в Римской империи прошивали пурпурной каймой подолы своих одежд. Словом, пурпурная мантия в древности являлась символом власти, а присутствие пурпурной каймы на одежде — знаком принадлежности к роду именитому и богатому.

Финикийцы подарили человечеству арифметику; открыли значение Полярной звезды для мореходства, которую греки именовали «Звездой финикийской».

Цари Давид и Соломон переняли у «князей морских», то есть у правителей Тира, не только стиль обустройства царских дворцов и государственный протокол, но и их одежды пурпурного цвета, а также золотой скипетр и венец — «знаки царской власти», широко разошедшиеся и по другим царствам Древнего мира.

О великих деяниях финикийцев поведал миру Санхониатон. Девять книг его, на которые, рассказывая о финикийцах, ссылались историки древности, не дожили до наших дней.

Интересная информация о морских экспедициях финикийцев содержится в широко известном сегодня среди историков-арабистов «Перипле Ганнона». Долгое время об этом сочинении мало кто знал. Хранилось оно в «сердце» Карфагена, основанного финикийцами на берегу Тунисского залива более чем за полвека до рождения Рима, — в храме Кроноса, верховного божества финикийцев.

В III тысячелетии до н. э. Дильмун подпал под власть царства Аккадского. Жители этого блистательного царства Древней Месопотамии именовали Дильмун островом Нидукки. В истории Дильмуна третье тысячелетие до н. э. ознаменовалось зарождением гончарного производства.

Располагался Дильмун, как следует из хроник деяний Саргона Древнего (его еще называют Саргоном I, правил 2334–2279 до н. э.), в «30 веги» от Шумера (1 веги, шумерская единица времени, у вавилонцев она звалась биру и равнялась 2 часам), посредине моря, то есть в 60 часах водного пути от Месопотамии.

Надписи на обнаруженных археологами мемориальных статуях-стелах Саргона Древнего рассказывают, что камень для них, а также медь владыка Аккада, «покоритель многих земель и народов», получал из Магана. Доставляли в Аккад товары из «чужих земель» морем, при участии торговцев Дильмуна. В анналах Саргона Древнего говорится, что корабли из Мелуххи, Дильмуна и Магана «то и дело бросали якорь у его причалов», груженые своими товарами и теми, что шли к ним из Мелуххи, Хараппы и Мохенджо-Даро. Везли они золото и лазурь, дерево, сердолик и слоновую кость.

Саргон I, этот ушедший в легенды и предания народов Месопотамии и Аравии властелин-основатель царства Аккадского, «поставил на колени» царя Лугальзаггиси и овладел Шумером. Сначала, что интересно, он предложил Лугальзаггиси породниться. Но тот отказался, и тогда Саргон I пошел на него войной. Разгромив Лугальзаггиси и взяв его в плен, отправил в клетке для собак в Нип-пур, где в медных оковах провел в своем триумфе (торжественном въезде в город) через ворота бога Энлиля. После чего принес его в жертву этому богу.

«Захватив и поставив под власть меча своего» все города-царства Древней Месопотами, он создал величайшую империю в древней истории человечества. «Склонил к ногам своим, — повествуют предания арабов Аравии, — и знатный Дильмун». Оттуда вторгся в «богатую Млейху» (нынешний эмират Шарджа, ОАЭ) и продвинулся в Маган, что в «землях, богатых медью у Большой воды», то есть в Оман. В переводе с шумерского языка Маган значит «удел людей лодок». Показав им «силу меча своего», он наладил бойкую торговлю Аккада с Южной Аравией. С помощью «людей моря», мореходов Дильмуна и Южной Аравии, установил связи с Индией и Египтом. Имея в виду прибрать к рукам всю торговлю Древнего мира, предпринял несколько крупных военных кампаний. Ходил с войском своим, как явствует из «глиняных текстов» тех далеких времен, в Серебряные горы (Малую Азию) и в Амурру, то есть в страну амореев, потомков библейского Сифа (включала в себя территории современных Сирии и Ливана).

Умирая, Саргон I завещал своим потомкам «непременно овладеть Маганом», равно как и другими богатыми землями, что «ниже покоренного им Дильмуна», и включить их в царство Аккадское. Сожалел, как гласят предания, что, будучи занятым объединением городов-государств Месопотамии и расширением рубежей царства Аккадского на север, сам не успел претворить в жизнь эту его давнюю и заветную мечту.

Держава, основанная Саргоном I, простиралась от Нижнего моря (Персидского залива) до вод Верхнего (Средиземного) и Черного морей. Регулярная армия, сформированная им, насчитывала 5400 хорошо обученных воинов. Имелись в ней и отряды лучников, первые, к слову, в мировой военной истории. Династия, заложенная Саргоном I, правила 200 лет.

В шумерском «Царском списке» о Саргоне I, который значится в нем под титулом Шаррукин (Истинный царь), сказано, что отец его выращивал финики. Мать была жрицей. Родила его втайне. Положила в корзинку-плетенку, обтянутую кожей, и бросила в реку. Так он и попал в семью водолея, подцепившего эту корзинку багром. Сделался садовником. Потом, войдя в милость государя своего, исполнял обязанности его виночерпия. К сведению читателя, виночерпий считался вторым после царя человеком в государстве. Он не только подавал царю кубок с вином и пробовал его пищу перед едой, дабы тот не был отравлен, сообщает Ксенофонт, древнегреческий писатель, историк, полководец и государственный деятель (ок. 430 — ок. 354 до н. э.), но и носил царскую печать и заведовал протоколом государя. Иными словами, контролировал доступ к своему владыке и царского люда, и горожан. Хорошо изучил «тайны и секреты царского двора». Благодаря уму, дерзости, отваге и удаче стал царем. Правил 55 лет. Победил, как гласит одна из глиняных табличек-хроник времен его правления, в 34-х сражениях (9).

Продолжили дело Саргона Древнего, основателя империи Аккадской, два его преемника — сын Маништусу и внук Нарамсин (10). Следуя заветам своего великого предка, они предприняли походы в «уделы народов моря», то есть в земли арабов Прибрежной Аравии.

Маништусу (правил 2269–2255 до н. э.) обрушился на них, как гром среди ясного неба. Пройдя морем вдоль берегов Файлаки и Дильмуна, пополнив там запасы воды и «число судов своих», он пересек Нижнее море (побывал, судя по всему, на Умм-ан-Наре, крупном месте складирования и продаж меди), и вторгся в уделы народов Юго-Восточной и Южной Аравии. Где-то там и состоялась «великая битва», в ходе которой, как следует из надписей на его стелах, он «разбил коалицию 42 царей».

Нарамсин (правил 2254–2218 до н. э.), внук Саргона I, «опрокинувший Маган, поставивший на колени Млейху» и «победивший 17 царей», пленил и увел в Аккад царя Мануданну (другие источники именуют его Маньюумом), владыку земель ‘Ариба, то есть южного края Древнего Йемена. Впоследствии, согласно легендам, в честь этого знатного пленника заложен был в Месопотамии город Маньюмки (11).

Пытался Нарамсин реализовать и грандиозные планы деда по установлению контроля Аккада над «великим морским путем» из Мелуххи (Индия) в Маган и «земли благовоний». По Нижнему морю путь этот шел из Южной Аравии на Дильмун, а оттуда в Месопотамию, а по Эритрейскому (Красному) морю — в «Страну пирамид». Чтобы крепко держать торговлю в руках своих, повествуют сказания арабов Аравии, покорил он много «пристанищ морских, больших и малых», раскинувшихся вдоль этого пути. В главных из них расположил военно-сторожевые и таможенные посты. В другие назначил агентов-смотрителей. Дильмун превратил в базу своего морского флота (12).

В XX и XIX веках до н. э. Дильмун активно торговал с Исином и Ларсой, городами-царствами Южной Месопотамии. Во времена правления в Исине царя Ишби-Эрры (2017–1985 до н. э.) и его преемников власть Исина простиралась до Ниппура, Элема, Ура и Дильмуна.

После 1924 г. до н. э., когда Исин стал увядать и утрачивать влияние в Месопотамии, поднялась Ларса. Правитель Ларсы, отважный Рим-Син, завоевал Исин (за два года до воцарения в Вавилоне Хаммурапи).

В архивах времени сохранилась деловая переписка одного дильмунского купца (датируется XIX в. до н. э.), торговавшего медью в Уре и Ларсе. Она иллюстрирует наличие тесных коммерческих связей тогдашней Месопотамии с Дильмуном. Так, в одном из «глиняных писем» постоянного клиента этого крупного, судя по всему, предпринимателя Дильмуна, тот высказывает ему претензию. Заявляет, что купец не выполнил взятые на себя обязательства. Хотя, как ему стало известно, партнеры купца, торговцы из Магана, медь ему на склады поставили (13).

В 1895 г. до н. э. в Месопотамии сложилось царство Вавилонское, или Вавилония в речи древних аравийцев, со столицей в легендарном граде Вавилоне (смысл названия города в переводе с шумерского языка — «Врата бога»).

Основали царство Вавилонское, утратившее свою независимость в 539 г. до н. э., амореи, во главе с их отважным вождем Сумуабумом. Амореи, потомки библейского Сифа, унаследовали культуру двух предыдущих великих древних царств Месопотамии — Шумера и Аккада. Государственным языком в царстве Вавилонском был аккадский, а вот культовым — шумерский.

Во времена властвования легендарного вавилонского царя Хаммурапи (правил 1793–1750 до н. э.), образовавшего в 17641756 гг. до н. э. из разрозненных тогда городов-царств в Двуречье новую единую державу, Дильмун входил в состав Вавилонии.

Хаммурапи называл себя «пастухом своего народа». Искусный правитель и талантливый полководец он собрал в столице своего царства сонм умнейших людей, в том числе знахарей, «составителей целебных настоек и ядов» из Южной Аравии и Дильмуна. При нем наука врачевания в Вавилоне добилась поразительных для того времени результатов.

В историю народов мира Хаммурапи вошел введенными им законами, знаменитым «сводом законов Хаммурапи». Многие из них переняли арабы Аравии, в первую очередь дильмунцы и южноаравийцы, торговые партнеры Вавилона. По правилам торговли, действовавшим при Хаммурапи, местным купцам надлежало регистрировать на таможенных постах царства все «сделки с внешним миром», а сами товары-грузы клеймить именными печатями. Такими резными каменными печатями, знаками-эмблемами «людей торговли», опечатывали грузы, скрепляли договоры, долговые расписки и прочие документы. Стилистика этих печатей, обнаруженных археологами в Месопотамии, на Бахрейне и Файлаке, восходит к традициям древней Индской цивилизации, но в то же время имеет и свои, аравийские особенности, если так можно сказать.

Прижились на Дильмуне, а потом и в других землях Аравии и некоторые из атрибутов одежды вавилонян. Мужчинам, к примеру, пришлись по вкусу льняной хитон и плащ-накидка (дишдаша и бишт у аравийцев), серебряное кольцо-печатка и трость (‘аса у бедуинов Аравии). А вот обычай умащения себя благовониями и опрыскивания ароматами (духами) вавилоняне, в свою очередь, позаимствовали у жителей «Острова арабов».

Властелины царства Вавилонского носили титул царей Шумера и Аккада, Вавилона и Сиппара (шумерский Зимбир, «город птиц»; находился в северной части Нижней Месопотамии, выше Вавилона), Тильмуна (Дильмуна) и Мелуххи, а также владык Верхнего и Нижнего морей (Средиземного моря и Персидского залива) (14).

Громко заявили о себе в землях Южной Месопотамии касситы, выходцы из горных районов Западного Ирана. В период их властвования в Южной Месопотамии (1595–1155 до н. э.) все владения Дильмуна, включая острова Файлака и Тарут, находились под управлением касситской династии Вавилона (перешел в их руки в 1595 г. до н. э.). На острове Файлака располагалось торговое поселение касситов, а на Дильмуне — зимняя резиденция их королей. Размещалась она во дворце правителей Дильмуна. Делами на Дильмуне и в его доминионах в Восточной Аравии управляли наместники.

Касситы — это древние племена, обитавшие у пределов Элама. Появились на рубежах Месопотамии после смерти Хаммурапи. Году где-то в 1742 до н. э. касситский вождь Гандаш впервые вторгся в Вавилонию — и сразу же титуловал себя «царем Шумера, Аккада и Вавилона». Действительно же правление касситской династии в Месопотамии началось только в 1595 г. до н. э. Свергнув аморейскую династию и установив контроль над Вавилоном, касситы властвовали там с XVI по XII вв. до н. э.; Дильмун удерживали в руках в течение XV–XIV вв. до н. э.

Метки времен правления касситов на Дильмуне — это упоминавшийся уже нами «камень Дюранда», найденный на острове английским капитаном при раскопках могильных холмов, с начертанным на нем именем касситского короля Бурнабурпаша III (правил 1359–1333 до н. э.). В тексте, высеченном на этом камне, говорится также о роскошном дворце некого Римуна, «слуги Инзака», который, как полагают ученые, был правителем Дильмуна и верховным служителем Господина дильмунцев — бога Инзака.

Обнаружена археологами и печать одного из наместников касситов на Дильмуне (шакканакку Дильмуна в их речи), носившего титул вице-короля.

В глиняных табличках-хрониках времен господства касситов в Вавилоне упоминается имя знатного горожанина Ниппура, Или-Иппашра, назначенного касситами губернатором столицы Дильмуна (15). В переписке со своим коллегой Илилийа, губернатором Ниппура, он сообщает о появившихся у него проблемах с одним из дильмунских племен, утаивающим от налогообложения реальные показатели урожая фиников.

Опрокинуло касситов и забрало в свои руки Южную Месопотамию и Дильмун великое царство Ассирийское с центром в Ашшуре (Ассуре), названном так в честь верховного божества ассирийцев — бога войны. Ашшур оставался столицей царства Ассирийского по 870 г. до н. э. (менялась она, к слову, неоднократно). Прославилась и древняя Ниневия, выступавшая «домом власти» Ассирии с 690 по 612 гг. до н. э.

Перечень почетных титулов царей Ассирии включал в себя и титул царя Тильмуна (так ассирийцы именовали Дильмун). Первым его взял владыка Тукульти-Нинурта I (правил 1244/12431208/1207), носивший также титул властелина Млейхи (нынешний эмират Шарджа, ОАЭ).

В подвластные им уделы арабов Аравии, в том числе и на Дильмун, ассирийцы назначали наместников. Каменные печати, обнаруженные археологами во время раскопок древних городищ на Бахрейне, сохранили имя одного из них — Арада-Иа, и его сына У балиса-Мардука. Земли, которые они покоряли, ассирийцы превращали в провинции своей империи и облагали их тяжелой данью. Управляли ими жестко. Бунты подавляли беспощадно. Случалось, что население в восстававших против них местностях истребляли поголовно.

Хроники деяний правителей Ассирии содержат сведения о «большом походе» в прибрежные земли, что «на восходе солнца», царя Салманасара III (правил 859/858-825/824). Поставив на колени в тех краях «народы воинственные», говорится в них, омыл он, по обычаю предков, лезвие меча своего в горьких тамошних водах (в Персидском заливе), и заявил тем самым, что земли, завоеванные им, и воды у них, подпали под власть Ассирии.

Сообщают «глиняные файлы» ассирийцев и о «большой войне» с арабами Аравии ассирийского царя Тиглатпаласара III (правил 745–727), отца Саргона II. Кода добрался Тиглатпаласар III до Моря Восходящего солнца, сказано в них, то «отвернула судьба лицо свое от народов тамошних». И склонились правители их у ног его. Став вассалами грозного владыки Ассирии, исправно платили ему дань, кто золотом, кто благовониями, а Дильмун — «рыбьим глазом» (жемчугом).

Глиняные страницы-таблички из свода деяний ассирийского царя Саргона II (правил 720–705 до н. э.) и надписи из дворца Хорасабада повествуют о его отношениях с Упери, королем Дильмуна, который «жил как рыба, посреди моря», на острове, что в «30-ти двойных часах от Ашшура», на восходе солнца. Прослышав о силе царства Саргона II и о блистательной победе его над «красавицей-савеянкой», владычицей земель богатых в Нижней Аравии, а также об изгнании им из Вавилона (710 г. до н. э.) правителя тамошнего, Меродаха-Баладана, Упери сам явился к нему с «дарами щедрыми».

При Синаххерибе (правил ок. 705 — ок. 680), сыне и преемнике Саргона II, которого арабы Аравии нарекли Бесноватым, дань ему дильмунцы платили исправно, в срок и сполна. В 689/687 г. до н. э. он подчистую разграбил Вавилон, вздумавший отложится от Ассирии. Затем, в наказание за учиненный мятеж, повелел «вычеркнуть Вавилон из памяти людей». Верхний слой земли, где стоял дотла сожженный им Вавилон, распорядился «похоронить» — снять, развеять по воздуху и потопить в водах Евфрата. Тучи пыли и пепла, поднятые тогда в «месте упокоения» древнего города этого, говорится в сказаниях арабов Аравии, «затмили на какое-то время солнце» даже у берегов Дильмуна.

«Видя силу и мощь Ашшура», повествуют предания аравийцев, испытывая страх и ужас от одной только мысли о нашествии на Дильмун «врагов воинственных и отважных, числом великих и дерзостью своею страшных», посылали владыки Дильмуна к Си-наххерибу посольства с подношениями богатыми и заверениями в преданности и дружбе.

В 673 г. до н. э. кровопролитную войну в «уделе арабов», подвластных Дильмуну и лежавших напротив него (речь идет о полуострове Катар и сопредельной с ним территории), где «змеи и скорпионы покрывали землю как термиты», вел ассирийский царь Асархаддон (правил 681/680-669), сын Синаххериба и «властной Накии». Подчинив край тот своей власти, он кратно усилил военно-сторожевой пост на Дильмуне. Укрепил и украсил Герру, ушедший в предания город. Так, свидетельствуют летописи «временных лет» Аравии, и явила себя миру Герра. Из небольшого поселения, служившего при Синаххерибе местом ссылки для бунтовщиков-вавилонян, сделалась со временем одним из крупнейших рынков Древней Аравии, городом грез и мечтаний, «пристанищем торговцев и ремесленников».

Рассказывая о «Герре торговой», Агатархид Книдский (II в. до н. э.), греческий географ и историк, работавший в Александрии, отмечал, что «геррейцы слыли одним из самых богатых народов мира». И богатством своим обязаны были торговле «дорогими товарами», в том числе аравийскими, поступавшие к ним с караванами, и индийскими, завозившимися морем, зачастую через Дильмун. Все товары эти геррейцы грузили на плоты и надувные лодки, и доставляли по рекам в Месопотамию.

Три похода против арабов Аравии предпринял Ашшурбани-пал (правил 669/668-627), последний из великих царей Ассирии. Был он человеком образованным. Собрал богатейшую в Древнем мире библиотеку, насчитывавшую около 25 000 глиняных клинописных табличек с шумерскими, аккадскими, вавилонскими и ассирийскими текстами о «днях минувших», владыках-воителях и их деяниях. На шестистах из них содержались рецепты по изготовлению разного рода снадобий, а также рекомендации врачевателей на случай тех или иных заболеваний (16). Главный хранитель библиотеки и «книжные агенты» Ашшурбанипала разыскивали и свозили в Ниневию «архивы» царских дворов Древней Месопотамии и учетные книги-таблички торговцев. Некоторые из них доставили с Дильмуна. Ашшурбанипал имел целью собрать в одном месте, в Царской библиотеке, все письменное наследие древних народов Двуречья и подвластных им земель, в том числе в Аравии. Беседуя как-то во дворце своем с «мужами учеными», изрек, что «мудростью правителя цветут государства», и самые достойные из них — образованные и просвещенные.

Походы армии Ашшурбанипала отличались крайней жестокостью. Мужчин в покоренных им городах истребляли, случалось, поголовно. Ремесленников, по традиции, уводили в плен. С зачинщиков мятежей сдирали кожу и отправляли в кожевенные мастерские в Ниневию.

Жалования, как такового, воины Ашшурбанипала не получали. Им его заменяла военная добыча. Ценились золото и серебро, драгоценные камни, жемчуг и ювелирные изделия с ними, оружие, благовония и дорогие одежды. Наименьшую ценность представляли люди. Пленных подвергали всяческим унижениям и надругательствам. Даже правителей покоренных городов и властелинов земель, не говоря уже о простых смертных. Обращались с ними как со скотом. Проводили по улицам Ниневии с кольцами в носах, связав друг с другом продетой через эти кольца веревкой. На ночь загоняли в стойбища для скота. Днем использовали на полях, а по праздникам и выходным дням выставляли в клетках на площадях — на потеху горожанам, «как диковинных человекообразных зверей».

Взятых в плен правителей и вождей племен впрягали в царскую колесницу Ашшурбанипала. На ней он проезжал перед парадными построениями своего войска в дни торжеств, которые устраивали после возвращения из военных походов (17).

На знаменитом цилиндре Ашшурбанипала приводится перечень его владений, включавших в себя Дильмун с доминионами на Файлаке и Таруте, на полуострове Катар и в других частях Восточной Аравии. Дань Ашшурбанипалу правители подвластных ему земель слали регулярно и в срок. Впасть в немилость Ашшурбанипала было для них «страшнее смерти». Глиняные хроники свидетельствуют, что Хундару, правитель Дильмуна, лично каждый год являлся к нему с поклоном и дарами богатыми, дабы засвидетельствовать «своими устами» владыке Ассирии, грозному и могучему, чтимое Дильмуном, царем и народом, положение вассала Ассирии (18).

«Заморский край», коим ассирийцы именовали Индию, Южную Аравию и Африку, давал широко востребованные в Ассирии слоновую кость (из нее вырезали статуэтки богов в храмах); «дерево месшаган», материал для строительства судов; «прочный диорит», благовония и сердолик (из него изготавливали талисманы-обереги), и, конечно же, дильмунский жемчуг. Там же, к слову, на Дильмуне, а также в землях Южной Аравии, в Магане (Омане) и Млейхе (нынешний эмират Шарджа, ОАЭ), торговцы-ассирийцы набирали на свои суда профессиональных мореходов, лоцманов и капитанов.

Оставили свой след на Бахрейне и жители Древнего Йемена. Были ими ‘азды, члены колена Малика ибн Фахма ал-‘Азда, одного из потомков Химйара, родоначальника кочевых племен Южной Аравии из рода Сима, сына Ноя. Из преданий арабов Южной Аравии следует, писал великий мусульманский историк Мухаммад ибн Джарир ат-Табари (838–923), что в I в. до н. э. несколько семейно-родовых кланов йеменитов разошлись по землям Великого Дильмуна. Включал он в себя в то время, как уже упоминалось в этой книге, не только острова Бахрейнского архипелага, Файлаку и Тарут, но и обширные территории в Восточной Аравии, простирающиеся в наши дни от Эль-Хасы, что в Саудовской Аравии, до Омана. Вместе с родом своим и несколькими другими семейно-родовыми кланами племени бану куда’а Малик ибн Фахм отодвинулся вначале в земли, соседние с Хадрамаутом. Заложил там независимый удел, и нарек его ‘Уманом (Оманом), то есть Уделом безопасным — в честь одного из мест у Ма’рибской плотины, размыв которой и подвиг Малика и род его к уходу на юго-восток Аравии (19). По древнему обычаю йеменитов, родовые кланы и родоплеменные колена, отпадавшие от своих племен и уходившие жить в «чужие края», давали их поселениям в новых местах оседлости имена «родных земель» — в память об их «колыбели». Впоследствии несколько семейств из рода Малика ибн Фахма ал-‘Азда проследовали из ‘Умана дальше на восток, и осели в оазисе Бурайми (принадлежит сегодня ОАЭ). Оттуда перебрались на Дильмун. Объединившись там с другим коленом ‘аз-дов из рода ‘Имран, основали на острове поселение. Так, говорится в сказаниях аравийцев, и установил Малик ибн Фахм власть свою над землями от ‘Умана до Дильмуна. Шло время, и ‘азды, вступив в союз с арабами из племени бану ас’ад ибн уабара из племенного союза бану куда’а, сложились в крупный межплеменной альянс. Примкнули к ним и несколько колен ‘аднанитов из племени бану ийад. Своды аравийской старины повествуют об образованной ими новой конфедерации племен как о народе танух.

Из преданий арабов Аравии известно, что большую роль в объединении кланов йеменитов, разошедшихся по землям Великого Дильмуна, сыграла легендарная вещунья Зарка’ бинт Зухайр, о которой упоминает в своей «Книге песен» («Китаб ал-агани»), в антологии арабской поэзии с VI по X века, Абуль-Фарадж ал-Исфагани (897–967). Именно она, дескать, посоветовала им сплотиться и наречь себя именем танух, и предрекла им славное будущее.

И поклялись танухиты честью, гласят сказания арабов Аравии, что будут поддерживать друг друга, «непременно и всегда», в дни войн и мира. Утвердившись в крае том и прожив на Дильмуне и в землях его около двух лет, стали подумывать об обретении удела в Нижнем Двуречье, «месте плодородном». Задались мыслью «поделить его» с обитавшими там племенами. Собравшись на маджлис, встречу шейхов племен, специально созванную по этому вопросу на острове Дильмун, постановили: «Племени бану танух в Двуречье быть!» (20). И перебрались танухиты из пределов Великого Дильмуна в Месопотамию, рассказывают своды аравийской старины, «двумя волнами». Первыми покинули его ма’аддиты, потомки Ма’адда, сына ‘Аднана. Их предводителем был ал-Хайкар ибн ал-Хайк. Добравшись до Двуречья, разбили там поселения — в местностях Анбар и Хира. За ними двинулись и другие танухиты. Впоследствии, к сведению читателя, они заложили на Евфрате крупный независимый удел (ок. 195 г.), вокруг которого и образовалось со временем легендарное царство Лахмидское (просуществовало до 602 г.).

Те из танухитов, кто не отодвинулся в Двуречье, а остался жить на Дильмуне, вошли в союз с племенем бану ‘абд ал-кайс. Опережая ход повествования, скажем, что оно громко заявило о себе в схватке с персами во время правления шахиншаха (царя царей) Шапура II Великого (309–379) из династии Сасанидов. Сокрушив «непокорных кайситов», сообщают предания аравийцев, Шапур II, будучи восхищенным их мужеством, не «испачкал честь и достоинство кайситов — не пленил их и не сделал рабами, а предал смерти».

Проживая в землях Великого Дильмуна и занимаясь торговлей, йемениты-переселенцы использовали острова Файлака и Дильмун в качестве мест для складирования товаров и пополнения водой своих судов, доставлявших товары из Саба’ и Хадрамаута, Катабана и ‘Умана на Дильмун, а оттуда — в Месопотамию.

Вписали свое имя в историю Бахрейна и халдеи. Именно они основали Нововалонское царство и правили им с 626/5 по 538 гг. до н. э.

Халдеи, говорится в увлекательном очерке Я. Малома, хранящемся в Архиве внешней политики Российской империи (21), — древнейшие обитатели Месопотамии. Проживали у устья рек Тигр и Евфрат. Пришли, по преданию, из Курдистана, в VII в. до н. э. «Народ этот славился своими астрономическими познаниями». В дневное время астрономы-халдеи использовали для наблюдений солнечные часы, а в ночное — водяные. После завоевания Вавилона «главная обсерватория их помещалась в… знаменитом храме Ваала». Потому-то касту жрецов в этом городе и стали именовать впоследствии халдеями.

Укрепив «воинственный дух» Вавилона, свидетельствуют хроники древних времен, халдеи подвигли народ его к выступлению против Ассирии. Ниневия под ударами вавилонян и халдеев (при участии мидийцев) пала. И некоторое время Вавилон, возродившийся как птица Феникс, не только крепко удерживал за собой бывшие владения Ассирии, включая легендарный Дильмун, но и успешно действовал в направлении расширения своих границ. Однако был опрокинут и потеснен, в свою очередь, персами.

Нововалонское царство установило плотный контроль над торговым путем, пролегавшим из Нижнего моря, в том числе по рекам Тигр и Евфрат, к Средиземному морю. Дильмун вошел в состав «державы Халдейской», как называли Нововавилонское царство арабы Аравии, году где-то около 600 — м до н. э.

Во времена владычества в Месопотамии Нововавилонского царства (историки античности именовали тот период «ренессансом Вавилона») громко заявили о себе в землях Аравии, в том числе и на Дильмуне, два выдающихся правителя — Небучаднеззар, больше известный как Навуходоносор II (605/4-562/1), и Набонид (555–538), последний царь Нововавилонского царства.

Навуходоносор II хотел сделать Вавилон, «Столицу царей» и «Рынок Востока», «Пуп неба и земли», как говорил об этом городе царь Хаммурапи, правивший им в 1793–1750 гг. до н. э., «средоточием торговли». Имея в виду направить торговые маршруты из Индии, Южной Аравии и Персии в Вавилон, а оттуда — через Дамаск и Пальмиру — в Средиземноморье, он «поставил на колени» Хиджаз. «Опрокинул египтян» и «положил конец владычеству фараонов на Востоке». В 597 г до н. э. наголову разбил иудеев. Захватил и разграбил Иерусалим. Царя Иудеи, Иоакима, и его приближенных казнил. Обезглавленные тела их распорядился оставить у въездных ворот города. Пленил и увел в Вавилон 10 тысяч евреев, самых богатых, знатных, образованных и мастеровых. Это событие вошло в историю человечества как «великое пленение евреев» (22).

В 590 г. до н. э. в ответ на поднятый в Иудее мятеж предпринял второе нашествие на Иерусалим. Город разрушил. Царский дворец и храм Соломона сжег. Детей Седекии, царя Иудеи, велел казнить — на глазах у отца. Самого же царя приказал ослепить, заковать в цепи и сослать в Вавилон (там он и умер). Ремесленников, в первую очередь кузнецов и плотников, повелел увести в рабство, всех поголовно.

По пути в Иерусалим Навуходоносор «смял Набатею». Жителей Селы (Петры) «рассеял по чужим землям». Набатея и ее столица подверглись тотальному грабежу. Складские помещения в этом крупнейшем в Древнем мире центре караванной торговли были опустошены и сожжены. Верховые животные у кочевавших в округе племен, занимавшихся перевозкой грузов, — изъяты. Поступил так Навуходоносор, по его же словам, в наказание за присоединение Набатеи к мятежу Седекии, поддержавшего, в свою очередь, фараона Египта в его решении «воспротивиться Вавилону».

В 586 г. сокрушил Тир, столицу морской империи финикийцев. Покорив Египет и Иудею, Набатею и Финикию, Навуходоносор задумал улучшить водное сообщение Вавилона с Заливом арабов (Персидским заливом). Построил большие шлюзы. Поднял плотины для удержания вод в Нагармалхе (Шатт-эль-Арабе). Заложил порт Тередон. Расширил старый судоходный канал (Царский) и прорыл новый (Аркан). Установил специальные, регулярные, можно сказать, морские рейсы по доставке грузов с Дильмуна. Назначил туда своих таможенников.

В 580 г. до н. э. обрушился на царство Сабейское. Вошел в него со стороны Эритрейского (Красного) моря. Навалился оттуда на Аден. Имел в виду учредить там таможенно-сторожевой пост вавилонян, такой же, как на Дильмуне, Файлаке (здесь выстроил летний дворец) и Таруте. Город захватил, но вот удержать не смог.

Царь Набонид (правил 555–538 до н. э.), властвовавший после Навуходоносора, острие своих военных кампаний направил против арабов Северной Аравии. Прибрал там к рукам все крупные оазисные города: Тайму, Дедан, Фадак, Хайбар, Йадиа и Йасриб. Поставив под свой контроль ключевые пункты караванного пути в Верхней Аравии, стал оказывать влияние на торговцев и в царствах Южной Аравии, пользовавшихся этими путями для доставки товаров в «земли пирамид», Пальмиру, Тир и Иудею.

Не обошел вниманием и Дильмун, уже подвластный тогда Нововавилонскому царству. Учитывая роль и место Дильмуна в речной и морской торговле Двуречья, назначил на Дильмун (554 г. до н. э.) своего управляющего. Миссия чиновника состояла в том, говорится в «глиняных файлах»» Нововавилонского царства, чтобы «повелевать от имени Набонида арабами Дильмуна и надзирать за его торговлей».

Халдеи, рассказывает в своей статье о них Я. Малом, проживая в местности между озерами Ван, Урмия и городом Мосул, приняли впоследствии христианство. Привнесли его в поселения халдеев «пришедшие с проповедью в те места два из 72-х учеников Иисуса Христа» (кроме 12 апостолов у Иисуса было еще 70 или 72 ученика).

Шло время, и халдеи-христиане стали именоваться несторианами — по христологическому учению, приписываемому Несторию, архиепископу Константинополя (428–431). С ортодоксальным церковным учением оно расходилось в трактовке соотношения божественной и человеческой природы в Христе. Согласно несторианству, Иисус Христос «родился человеком», и что человеческая и божественная природа Христа воссоединились после крещения, и стали плодом святости жизни Иисуса. Поэтому и Пресвятую Деву Марию должно, как он считал, называть Христородицей, а не Богородицей. Учение это было осуждено на Третьем Вселенском соборе, Эфесском, в 431 году. В земли Месопотамии несторианство попало в 489 году. Центром несторианства стал Ктесифон.

«Несториане, именуемые также халдейскими христианами, — повествует Я. Малом, — народ необузданный, не признающий никакой власти». Живут они «большими деревнями, некоторые из которых — в 500 домов. Деревня Ашюта, например, в казе Джуламарк, тянется в длину на семь часов езды. По деревням много церквей и священников». Жители одеваются в куртки и шаровары. Носят широкие пояса, «шапки высокие, войлочные», и обувь, «вроде лаптей, только из шерсти» (рашик в их речи). Женщины лица свои не закрывают. «Облачаются в широкие, по преимуществу красные, шаровары».

«Сильно страдают христиане халдейские от соседей своих, курдов, которые зачастую отбивают у них стада и жен» (23).

Нововавилонское царство пало под натиском персов. В 539 г. до н. э. Вавилон завоевал персидский царь Кир II Великий (правил 559–530), а в 538 г. до н. э. под властью персидского царства Ахе-менидов (550–330) оказался и Дильмун.

Первая персидская держава, заложенная династией Ахемени-дов (550–330 до н. э.), ведущая свое начало от Ахемена, вождя союза персидских племен, сокрушив Нововавилонское царство, сделалась главным «центром силы» бассейна Персидского залива. Кир II принял титул «царя Вавилона, царя стран мира». В Вавилоне размещалась одна из резиденций Кира II (памятная колонна и гробница этого легендарного властелина персов сохранились в Пасаргадах, в древней столице империи Ахеменидов). Первым наместником Вавилона и земель, перешедших в руки Кира II в Аравии, в том числе и Дильмуна, хронисты династии Ахеменидов называют Камбиза II (530–522), сына Кира II.

На Дильмуне и в ряде других мест Арабского побережья Залива в Верхней Аравии персы разместили небольшие военно-сторожевые посты. Жители Дильмуна, малой сатрапии персов, платили Ахеменидам дань — жемчугом и серебром, в размере до 200 талантов ежегодно (талант — это денежно-расчетная единица, равнявшаяся содержимому одной стандартной амфоры емкостью в 26,027 литра).

После «пленения Вавилона» персами, «раскинувшими власть свою», как гласят сказания арабов Аравии, и на земли Восточной Аравии, Тередон зачах. Таможенные посты на Дильмуне, Файлаке и Таруте, якорные стоянки у этих островов и располагавшиеся на них места для складирования товаров «опустели». Дело в том, что, покорив Вавилон, сообщает Страбон, персы решили обезопасить их обширные владения в том крае от любой возможной «угрозы с моря», то есть со стороны Персидского залива. Потому-то судоходные каналы, прорытые там Навуходоносором, засыпали, и путь судам преградили.

Вавилон угас и пришел в упадок. Потускнел и Дильмун. Морской торговый путь из Индии в Средиземноморье вновь стал пролегать через Южную Аравию и Эритрейское (Красное) море. Изменили направление и сухопутные караванные пути — пошли из Южной Аравии через Хиджаз в Месопотамию и Петру, а оттуда — в Дамаск, Пальмиру и страны Средиземноморья. Все это, конечно же, негативно сказалось на деловой активности Дильмуна.

Подвинул господство персов на Востоке вообще и в бассейне Персидского залива в частности, где они в течение 200 лет удерживали в своих руках Дильмун, Александр Македонский (356323). Возвращаясь из похода в Индию, он, со слов древнегреческого историка и географа Луция Флавия Арриана (92-175), поручил флотоводцу Неарху (360–300) провести корабли по Заливу персов и арабов и разведать морские гавани и цитадели тамошние.

В отчете об этой экспедиции (октябрь 325 — март 324 гг. до н. э.), рассказывает Арриан, снабженном разного рода комментариями астрономического, географического и этнографического характера, флотоводец кратко описал свои наблюдения и впечатления. В заливе том, докладывал он, встречались «твари морские невероятной величины», и острова, в прибрежных водах которых местные жители вылавливали «драгоценный жемчуг в большом количестве».

Пройдя древним морским торговым путем из Индии в Месопотамию, Неарх всецело и решительно, по выражению Арриана, поддержал намерения Александра Македонского основать в землях Южной Аравии греческую морскую базу, а вдоль «побережья арабов» и на некоторых островах Залива заложить сторожевые посты.

В рамках подготовки к задуманному Александром, но не состоявшемуся по причине его внезапной смерти «аравийскому походу», Неарх отправил для изучения «берега арабов» несколько разведывательных судов.

Первым из похода вернулся капитан Архий. Двигаясь вдоль побережья на 30-весельном судне, он обнаружил, как информировал Александра, «остров дивный, густо поросший лесом», богатый зверьми и птицами. На чудном острове том (на Файлаке), названном эллинами Икаросом, стоял, по его рассказам, богатый храм. Присматривали за ним проживавшие у храма того люди. На диких животных, коз и оленей, пасшихся вокруг храма, охотиться разрешалось не иначе, как в целях принесения их в жертву богам тамошним (24).

Капитан Бахий, командир другого 30-весельного разведывательного судна, добрался до «большой группы островов», что на расстоянии «дня и ночи пути» от устья Евфрата «на корабле при попутном ветре». Были они «богаты питьевой водой» и «знатны ловлей и торговлей жемчугом» (речь идет об островах Бахрейнского архипелага). Самый большой из них (Дильмун) он назвал Тилосом, а лежащий напротив него — Арадосом (Мухаррак).

Третий разведчик, капитан Андросфен, тщательно исследовал открытые уже Бахием острова Тилос и Арадос, и нашел их удобными для основания там поселений греческих торговцев (его описание этих островов, к сожалению, не дошло до наших дней). Делясь впечатлениями об этой экспедиции, Андросфен, как следует из сочинений Страбона, отмечал, что, миновав Тередон, что в устье Евфрата, он побывал на Икаросе, первом повстречавшемся на его пути острове. Еще дальше, на расстоянии «2400 стадий» от него (1 греческая стадия — 194 метрам), в глубоком заливе, видел Герру — «поселение халдейских изгнанников из Вавилона». Занимались они торговлей благовониями и другими товарами аравийскими, большую часть которых, согласно Аристобулу, ввозили в Вавилонию на плотах. На островах Тилос и Арадос, что напротив Герры, имелись, по словам Андросфена, святилища, «похожие на храмы финикийские» (25). К востоку от этих островов он видел полуостров (Катар) «с удобной гаванью для судов». Побывал Андросфен и в землях, входящих сегодня в состав ОАЭ. По возвращении доложил Александру о тех местах, которые видел, и о проживавших там людях, ловцах жемчуга и рыбы. Некоторые арабские исследователи полагают, что во время этой экспедиции Андросфен посетил древнюю Млейху, располагавшуюся на территории нынешнего эмирата Шарджа (ОАЭ). Следы эллинов в Прибрежной Аравии в виде руинированных греческих поселений обнаружены также в эмиратах Ра’с-эль-Хайма и Умм-эль-Кайвайн (ОАЭ).

Гиерон, кормчий из портового города Солы, капитан четвертого разведывательного судна, прошел вдоль «побережья арабов» и добрался до мыса, что у входа в залив (до полуострова Мусандам). Дальше двигаться не рискнул. Испугали его, пишет Страбон, «песчаные пустынные берега, которым, казалось, нет конца». Возвратившись в Вавилон, он поведал Александру, что «полуостров арабов», судя по той части, что он исследовал, «поражает своей величиной» и «глубоко вдается в Великое море» (Индийский океан).

Благодаря Страбону, Плинию Старшему и Арриану, сохранились сведения и о морской экспедиции эллинов к берегам Южной Аравии, предпринятой из Египта. Во время этого плавания, рассказывает Страбон, греки «осмотрели берег арабов» вплоть до пролива (Баб-эль-Мандебского). Продвинувшись через него, вышли к побережью Южной Аравии с «рощами деревьев, дающих благовонную смолу». После чего повернули назад. Некоторые исследователи Аравии высказывают предположение, что именно тогда эллины разыскали и «Остров счастья» (Сокотру).

Увлеченность Александра Македонского Востоком, свидетельствует Арриан, чтобы он не делал и где бы ни был, не покидала его никогда. Легенды и сказания о далекой и загадочной Аравии, однажды услышанные им от финикийцев в покоренном Тире, будоражили его воображение. Рассказы мореходов о виденных ими богатствах в землях аравийцев разжигали его желание включить в состав своей империи «жемчужный остров» (Дильмун), «страну благовоний» (Южную Аравию) и Сокотру, «остров лучшего в мире алоэ» (так отзывался о Сокотре Аристотель, учитель Александра Великого).

«Приготовления», начатые Александром к походу «против аравитян», Арриан объяснял не только намерением полководца овладеть их богатствами, но стремлением показать им «силу меча своего». Судя по всему, замечает Арриан, Александр был глубоко задет тем, что многочисленные племена их «одни только из варваров тамошних» не слали к нему в Вавилон послов своих с дарами и не выказывали ни смирения, ни покорности.

Замысел Александра Македонского по покорению Аравии, замысел, поистине, грандиозный даже в формате времени настоящего, по велению судьбы, так и не осуществился. За три дня до начала экспедиции Александр Македонский скончался (13 июня 323 г. до н. э.).

Надо сказать, что, повествуя о землях Арабского побережья Персидского залива, Арриан, автор исторических трактатов о походах Александра Македонского, хорошо отзывался только о Тилосе и Арадосе. Побережье у «арабского материка», что у входа в Залив персов и арабов, отмечал он, «исполнено опасностей». Земля там «полна ужаса». Но есть и «места удивительные». Так, вблизи «арабского берега», если двигаться от пролива Хормуз (Ормуз) вверх, лежит группа островов, «богатых ключами свежей воды». С древнейших времен острова те (речь идет об островах Бахрейнского архипелага) «славятся ловлей жемчуга». Собирают его на мелях, тянущихся вдоль всего побережья до мыса Джульфар (нынешний эмират Рас-эль-Хайма, ОАЭ). Именно там, вторит ему Плиний, на отмелях Залива персов и арабов, в первую очередь вокруг островов Тилос и Арадос, вылавливают «самые ценные перлы в мире».

В эпоху Александра Македонского острова Тилос и Арадос являлись форпостом греков в бассейне Персидского залива. На острове Икарос (Файлаке), где располагался их военно-сторожевой пост, археологи обнаружили поселение греческой торговой коммуны с множеством хорошо сохранившихся сосудов, а также храм с греческими письменами на стенах (26).

После смерти Александра Македонского его друг, Неарх, эллинский первооткрыватель Залива персов и арабов (Персидского залива), задался мыслью основать «царство мореходов». В поисках земель, где можно было бы заложить такое царство, предпринял морскую экспедицию (297 г. до н. э.). Отправившись из Вавилона, исследовал Берег арабов (Аравийское побережье до Баб-эль-Мандебского пролива). По пути следования укрепил греческие гарнизоны в Герре, а также на островах Тилос (Дильмун) и Икарос (Файлака). Гавани и бухты в Южной Аравии ему понравились. Особенно те из них, что он видел на побережье, входящем сегодня в состав эмиратов Шарджа и Ра’с-эль-Хайма.

Особо приглянулись Неарху широко известные среди мореходов прошлого порты Сухар (Сохар) и Маскат. Он считал их местами для задуманного им царства мореходов удобными, но, к сожалению, «близко расположенными к Птолемею». Ссориться с ним, наследником египетской части империи Александра, Неарху не хотелось, и он проследовал дальше. Побывал на Сокотре. Внимательно осмотрел этот остров, но по той же причине оставил его и, пополнив запасы воды и взяв груз алоэ, ушел на Мадагаскар, где высадил небольшую группу греков. Дальше следы Неарха в античной саге мореплавания теряются.

Земли, подвластные грекам в бассейне Персидского залива, в том числе Тилос (Дильмун) и Арадос (Мухаррак), Герра и Икарос (Файлака), после раздела империи Александра Македонского перешли в руки его полководца, диадоха Селевка I Никатора (359–281 до н. э.). Он основал легендарную династию Селевкидов, правившую с 312 по 64 гг. до н. э. и павшую под натиском Рима. Ядром Государство Селевкидов был Ближний Восток. Оно включало в себя часть территории Малой Азии, Сирию, Финикию, Палестину, Месопотамию, Иран, части Средней Азии и нынешнего Пакистана.

На острове Икарос (Файлака) Селевкиды держали военно-сторожевой пост и небольшой военный гарнизон, а на Дильмуне и в Герре — таможенные посты и крупные колонии купцов. Объяснением тому — шедшая через Персидский залив и его главные перевалочные центры на Тилосе (Дильмуне) и в Герре торговля самыми «дорогими товарами» в Древнем мире: благовониями, ароматами (духами) и жемчугом из Аравии, драгоценными камнями и специями из Индии, золотом и слоновой костью из Африки. Тилос при Селевкидах процветал. Будучи звеньями торговой цепочки, связывавшей Месопотамию с Индией и Персией, Южной Аравией и Восточной Африкой, Тилос и Герра служили местами для складирования и транспортировки товаров, шедших оттуда в Месопотамию, Набатею и Средиземноморье.

Заметный след в истории Тилоса оставил представитель Дома Селевкидов Антиох III Великий (правил 223–187 до н. э.). Во время его «восточного похода», предпринятого в 212–205 гг. до н. э., он восстановил пошатнувшееся, было, господство Селевкидов в Заливе персов и арабов, подчинил себе парфян и Бактрию. Усилил таможенно-сторожевые посты в поселениях греков в Герре, на Тилосе и Икаросе.

Герра, окруженная крепостной стеной с дозорно-сторожевыми башнями, располагалась в 2400 стадиях (ок. 380 км) от устья Евфрата и в 200 стадиях (32 км.) от побережья Залива. Населяли Герру, сообщает греческий историк и географ Страбон (64/63 до н. э. — 23/24 н. э.) халдеи, изгнанные из Вавилона. Занимались они торговлей. Держали своих представителей на Дильмуне, в Вавилоне, Петре и Пальмире. Дома свои, сооруженные из соляных блоков, регулярно поливали водой, чтобы они не трескались от жары и не разваливались. Жители Герры, говорится в сочинениях знаменитого древнегреческого историка и географа Агатархида Книдского (II в. до н. э.), владели большим количеством предметов из золота и серебра, и слыли одним из богатейших народов Древнего мира.

Товары, поступавшие в Герру, как напрямую, так и через Дильмун, там перегружали и по воде, на плотах, ввозили в Вавилонию. Шли на них вверх по Евфрату, до крепости Фапсак, и уже оттуда товары развозили по всем концам Месопотамии (27).

Аравийские благовония, попадавшие через Дильмун и Герру в Месопотамию, торговцы-геррейцы складировали в Диридотисе, в небольшом, но хорошо укрепленном селении в устье Евфрата, где во времена Александра Македонского базировались корабли греческого флота. По свидетельству Эратосфена (276–194 до н. э.), греческого географа, главы Александрийской библиотеки, Герра играла заметную роль в вывозе аравийских благовоний в Сирию и Египет. Слава о купцах геррейских, говорит он, гремела по всему Средиземноморью.

В истории народов Древней Аравии с ее беспрестанными войнами Герра прославилась своим миролюбием, приверженностью принципам свободы и нейтралитета. Подтверждением тому — дошедшее до наших дней письмо правителя Герры (датируется 205 г. до н. э.) Антиоху III. Имея в виду уберечь Герру, которая, как он писал, «никому не угрожала, а только торговала со всеми, притом достойно», мудрый владыка Герры обратился к Антиоху с соответствующей просьбой, когда тот находился на Тилосе и готов был обрушиться на Герру. Умолял его «пощадить город», и не лишать жителей Герры того, что даровали им боги — мира и свободы (28).

Антиох III, удовлетворенный изъявлением покорности и дарами богатыми, поднесенными ему жителями Герры, город не тронул. Дары геррейцев, восклицает Полибий (ок. 200 — ок. 120 до н. э.), автор знаменитой «Всеобщей истории», древнегреческий историк, государственный деятель и военачальник, были, воистину, щедрыми: 500 талантов серебра, 1000 талантов благовоний и 200 талантов мирровых мазей (29). Богатые дары поднес Антиоху III и властелин Дильмуна.

Замысел «восточной кампании» Антиоха III состоял не в том, чтобы подорвать торговлю в бассейне Персидского залива, а в том, чтобы продемонстрировать народам Прибрежной Аравии, в первую очередь жителям и торговцам Дильмуна и Герры, силу и мощь Государства Селевкидов. И тем самым подвигнуть их к тому, чтобы доставляли они «дорогие товары» в земли Средиземноморья, завозимые к ним из Индии, Персии и Южной Аравии, не через Египет, а через Месопотамию и Сирию. И, таким образом, отобрать у своих основных соперников и конкурентов, Птолемеев, богатые доходы от таможенных сборов, и перенаправить их в казну Селевкидов.

Вписал свое имя в скрижали истории Дильмуна еще один представитель династии Селевкидов, правитель Антиох IV Эпифан (правил 175–164 до н. э.). Летом 165 г. до н. э. во время похода в «земли арабов и персов», что «на обоих побережьях их залива», он укрепил влияние Селевкидов в сатрапиях Армения, Персида и Дильмун. Усилил военно-сторожевые и таможенные посты на островах Файлака, Тарут и Умм-ан-Нар (эмират Абу-Даби, ОАЭ).

Острова эти, наряду с древними городами-портами Сур и Диб-ба, Калхат и Герра в Прибрежной Аравии, являлись важными звеньями морского торгового пути из Южной Аравии в Месопотамию. На это указывают, в частности, найденные археологами на острове Файлака, тогдашнем доминионе Дильмуна, мелкие серебряные монеты майнцев, жителей Ма’ина, легендарного царства Древней Южной Аравии, с выгравированным на них именем ‘Абиаса, правителя Ма’ина (датируются 150 г. до н. э.) (30).

Во времена господства в бассейне Персидского залива династии Селевкидов в центрах торговли Восточной Аравии ходили выпускавшиеся ими серебряные тетрадрахмы. Археологи обнаружили их при раскопках на островах Файлака и Бахрейн. На одних из них на лицевой стороне высечен портрет правителя, а на тыльной — Аполлон, бог-хранитель династии Селевкидов. На других «монетах Селевкидов» на одной стороне представлен Геракл в шкуре Немейского льва, а на другой — Зевс на троне со священным орлом на вытянутой правой руке и со скипетром в левой (31).

В работах древнегреческого философа Теофраста (ок. 370–288/287 до н. э.), ученика Аристотеля, упоминаются произраставшие на острове Тилос (Дильмун, Бахрейн) виноград, финиковые пальмы и другие фруктовые деревья, включая «вечнозеленые фиги», а также «шерстеносные растения», как он называет хлопок. Особо отмечает наличие на Тилосе, на восточной его стороне, «мангровых зарослей», притом в таком огромном количестве, что воды Залива во время приливов «упирались в них, — по его выражению, — как в забор».

Если на Тилосе располагался крупнейший в Заливе морской терминал Селевкидов, то на Икаросе (Файлаке), который являлся личной собственностью Селевкидов, — храмовые сооружения и летние дворцы. Большое внимание обустройству Файлаки уделял Селевк II Калиник (правил 246–225 до н. э.). Практически все время, сообщают хронисты, он проводил в военных походах, но когда наступали «периоды мира и тишины», то непременно наведывался на Икарос и занимался его обустройством — возведением на острове дворцово-храмового комплекса и форта. Началу строительных работ непременно предшествовали игры (спортивные состязания).

По мере выпадения бассейна Персидского залива из зоны влияния Селевкидов, вступивших в схватку на Востоке с Римом, Дильмун прибрало к рукам царство Харакена. Сложилось оно в годах где-то в 130-х до н. э., со столицей в городе Спасину-Харакс. Дильмун являлся «морскими воротами» этого царства и его главным перевалочным пунктом на морском торговом пути из Индии в Месопотамию.

Надписи, обнаруженные археологами на Бахрейне и в Пальмире, крупных торговых центрах Древнего мира, упоминают о харакенских наместниках, управлявших делами на Дильмуне. В 131 г. до н. э. пальмирские торговцы, проживавшие в Харакене, получили заказ на установление в Пальмире, торговом партнере Харакены, нескольких статуй в честь Иархайа, сына Набозабада. Он был назначен правителем царства Харакенского надзирать за Дильмуном. Носил титул вице-короля Дильмуна, и сделал достаточно много, по словам историков, для развития связей Харакены с Пальмирой. О месте Харакены в структуре торговли Восточной Аравии после угасания Селевкидов и Герры свидетельствуют находки археологов — харакенские золотые монеты, обнаруженные на Дильмуне и в местах караванных стоянок на пути от Харакены до Ад-Дура (древний город в землях нынешних ОАЭ).

Первым властелином царства Харакенского историки античности называют Гиспаосина (Спасина по Птолемею, ум. в 124 г. до н. э.), бывшего селевкидского сатрапа, перса по происхождению. В наследство от Селевкидов ему достались Дильмун с Файлакой и земли вокруг нынешней Кувейтской бухты. Резиденция наместника харакенского владыки в восточных провинциях царства располагалась на Дильмуне.

Город, ставший столицей царства Харакенского, основал, к слову, Александр Македонский, и назвал его Александрией-на-Тире. О нем рассказывали в своих сочинениях древнегреческий писатель-эрудит Плиний Старший (23–79), автор «Естественной истории», крупнейшего энциклопедического сочинения античности; Клавдий Птолемей (ок. 100 — ок. 170), позднеэллинский астроном и географ, живший и работавший в Александрии Египетской; и Дион Кассий (155–235), римский консул и историк, автор «Римской истории». Город этот, разрушенный наводнением, восстановили и обнесли мощной дамбой. Отсюда и его новое название — Харакена (слово «харакс» значит «ограда»). Антиох IV, перестроивший Харакену, переименовал ее в Антиохию. Еще один раз город изменил название при Гиспасиане, который именовал его в свою честь Спа-синуХараксом (Крепостью Гиспасиана).

Повествуя о «славном городе» этом, Плиний Старший, отмечал, что надежной защитой жителям его служили возведенные ими дамбы высокие и стены защитные, крепкие и непреступные. Они уберегали их от «хищных людей Аравийской пустыни», то есть от набегов воинственных арабов-кочевников.

В столице царства Харакенского проживали, со слов историков древности, влиятельные торговые коммуны, греческая и пальмирская. Они держали своих представителей на Дильмуне. Заметную роль в торговле города играла и крупная община евреев, специализировавшихся на ростовщичестве и розничной торговле.

В 121 г. до н. э. Харакена пала под ударами парфян. Годом раньше под власть парфян перешел Дильмун. Во времена правления в Парфянском царстве Митридата II (124/123 — 88/87 до н. э.) Дильмун выступал крупным центром морской торговли. Видное место среди портов Персидского залива, сообщает ат-Табари (838–923), исламский историк и богослов, занимал в то время «торговый город на Авале» (так мореходы-аравийцы времен джахи-лиййи, то есть идолопоклонства, называли Бахрейн).

Парфян из Южной Месопотамии потеснил (в 116 г., во время военного похода в Парфию) император Траян (53-117), талантливый полководец и выдающийся администратор. Находясь там, он наблюдал за тем, как корабли купеческие отправлялись оттуда на Дильмун и в вожделенную им Индию. Помышлял повторить «индийский поход» Александра, но морем, «забрав по пути у народов тамошних, арабов и персов, их приморские города-порты».

Во время парфянской кампании Траяна римская армия заняла большую часть Месопотамии. Пал под натиском Рима блистательный Ктесифон, столица Парфянского царства. Царь парфян постыдно бежал, оставив в городе святая святых любого из древних царств Востока — золотой трон и знамя правящей династии Аршакидов.

В Святом писании говорится, что прародителем племен парфян был Авраам. После смерти жены своей, Сарры, взял Авраам в жены Кетуру, от которой родились Емран и братья его. Также как «отделил» в свое время Авраам от сына своего Исаака другого сына, Измаила (Исма’ила у арабов Аравии, родоначальника племен Северной Аравии), рожденного наложницей Агарью, «отделил» он потом от Исаака и Емрана с братьями, и отослал их в «восточную страну», где и стали они родоначальниками парфян.

Одолев Ктесифон, римляне возжелали прибрать к рукам и «жемчужный остров Дильмун», и «земли благовоний» в Южной Аравии. Занялись сооружением кораблей на верфях Вавилона, заложенных еще Александром Македонским. К концу 116 г. построили их и спустили на воду. Но так же, как, по велению судьбы, не состоялся «аравийский поход» Александра Великого, эллина-первооткрывателя Востока, не осуществилась и задуманная Траяном «восточная экспедиция». Траян намеревался продвинуться сначала — через Дильмун — к берегам Южной Аравии, а оттуда — в Индию. Готовившуюся кампанию в «удел торговцев и ловцов жемчуга» и в «Страну ладана» пришлось свернуть из-за мятежей, вспыхнувших в Двуречье и в нескольких других восточных провинциях империи (конец 116 — начало 117 гг.). Парфян от полного разгрома спасла тогда смерть Траяна.

Римляне вторгались в Парфию еще дважды: в 164-м и в 198–199 годах. Последний раз армия Луция Септимия Севера (146–211), римского императора (193–211), захватила в Ктесифоне богатую царскую сокровищницу, в которой имелись и «редкой величины» жемчужины с Дильмуна, и увела с собой сто тысяч пленных.

Отобрал у парфян Харакену и Дильмун легендарный Арда-шир I, основатель династии Сасанидов (224–651). Последним правителем Харакены арабские источники называют Абинер-га III (правил ок. 210–222).

Парфянское царство пало и «исчезло с лица земли», повествуют сказания арабов Аравии. На подмостках истории Древнего Востока появилась и во весь голос заявила о себе империя Сасанидов.

При царе Ардашире I, владыке-воителе, который, согласно ат-Табари (838–923), правил 14 лет и 9 месяцев (226–241), арабы стали совершать набеги на прибрежные районы Месопотамии и Фарса, в том числе и морские. Особой дерзостью и отвагой отличались арабы Бахрейна. И тогда Ардашир «пошел на них войной». Персы продвинулись в Оман, на Бахрейн и в Йамаму. Король Санатрук, властелин Дильмуна, не пожелал стать вассалом-данником персов, и схлестнулся с Ардаширом I в сече кровавой. Ардаширу I, победителю Парфии и Мидии, потребовался целый год, чтобы, осадив Бахрейн, «поставить его на колени». Проследовав на Бахрейн, сообщает ат-Табари, Ардашир «осаждал царя по имени Санатрук, пока тот, будучи в крайней нужде, не бросился с крепостной стены» (32). Покончил с собой, но не покорился. Бахрейн того времени ат-Табари называет местом людей разных верований и культов: арабов-идолопоклонников, зороастрийцев, иудеев, несторианцев.

Покончив с «вольным уделом Санатрука» (имя его указывает на то, что был он парфийцем), Ардашир I повелел город «надменного Санатрука» на Бахрейне порушить, а на месте его возвести новый, своего имени, — Паса-Ардашир. Прежний «центр власти» островного королевства подвергся тотальному грабежу и опустел. Дивный Старый город, Биляд-эль-Кадим, богатый некогда и знатный, говорится в летописях «временных лет» Аравии, «поруганный и погубленный персами, долго потом не мог оправиться».

Так, свидетельствуют сказания арабов Аравии, водрузив стяг свой над Дильмуном (ок. 240 г.), «торговой столицей» края, персы ознаменовали им начало почти 400-летнего владычества Сасанидов в бассейне Персидского залива и 200-летнего господства на Бахрейне (33).

В завещании своему наследнику-преемнику Ардашир I указал, что «был он всегда славен и победоносен»; что «никогда войско его не бывало разбито, а знамя склонено»; что завоевал он и подчинил себе «всех соседних царей, и во все земли приходил господином» (34).

После смерти Ардашира I Пабака, рассказывает ат-Табари, царем персов стал его сын, Шапур I (правил 242–272). Он продолжил политику отца по раздвижению границ царства Сасанидов и предпринял много завоевательных походов. Прославился военными кампаниями против арабов Аравии и Византии.

На сохранившейся во времени мемориальной стеле Шапура I приводится перечень подвластных ему земель. Среди них значатся и «уделы арабов», что на «противоположной стороне моря» — Дильмун, Йамама и Мазун (Оман).

Арабские источники сообщают, что до прихода ислама, во времена джахилиййи (идолопоклонства), Сасаниды «присутствовали на обоих побережьях Залива». Вторгаясь в «чужие земли и уводя в плен другие народы», вели себя крайне жестоко.

Примером тому — противостояние Шапура I с Константинополем, кульминацией которого стало пленение персами, в 260 г., при осаде Антиохии, императора Валериана (правил 253–260). Взяв его в плен, пишет ат-Табари, Шапур I «угнал его в рабство», как и «великое множество других пленных». Поселил их в Гендешапуре, и использовал на земляных работах при сооружении плотины в Шустере, в «версту шириной», что на реке Карун. Когда же бывал на стройке той, то спина императора служила ему подставкой для ног при посадке на лошадь. После завершения строительства плотины, Шапур I, согласно ат-Табари, «взыскал» с императора «много денег, отрезал нос и отпустил; по словам других, — умертвил» (35). Дело было так. За свое освобождение из плена император предложил Шапуру I огромный выкуп. В ответ «неистовый перс», как прозвали его арабы Аравии, распорядился влить в горло Валериана расплавленное золото, в количестве, им предложенном в качестве выкупа. После чего приказал содрать с императора кожу, соорудить чучело, и, набив его соломой, выставить на всеобщее обозрение во дворе храма в Сузах.

Шапур любил и чтил отца своего, повествует ат-Табари. Тех, кто с неуважением отзывался о своих предках, — презирал, а порой и жестоко наказывал. В горах Тикрита, что между Тигром и Евфратом, пишет ат-Табари, стоял город Хадр (Хатра). Правил им некто Дайзан. Согласно Хишиму ибн Мухаммаду ал-Калби (737–819/821, исламский историк, генеалог и знаток арабской древности), был он арабом из племени бану куда’а. «Имел под властью своей… людей племени бану ‘абид ибн аджрам и племени ал-куда’а-, владения его простирались до Сирии». Так вот, Дайзан этот совершил дерзкий набег на Савад (Месопотамию), и, «подобно пламени», опалил все гарнизоны персов тамошние, и поубивал жрецов Шахрзура. Когда Шапуру I донесли об этом, он решил поквитаться с Дайзаном и выступил против него. Встал лагерем у крепости Дайзана. Осаждали ее персы более двух лет, но «разрушить твердыню ту и добраться до Дайзана» Шапур оказался не в силах.

В то самое время у одной из дочерей Дайзана, по имени Надира, сообщает ат-Табари, были месячные, и по обычаю тамошнему ее «выставили из города в предместье». Слыла она одной из красивейших женщин своего времени, а Шапур считался одним из самых красивых мужчин. Случайно столкнувшись в предместье том, лицом к лицу, и повстречавшись взглядами, «сразу же полюбили друг друга». В записке, что предала ему Надира через слугу своего, она поинтересовалась, что даст он ей, если подскажет она ему, как разрушить стены города-крепости. Шапур ответил: «Все, что захочешь!». И добавил, что «возвысит» ее он тогда над всеми женами его и «приблизит к себе теснее, чем их». Тогда-то и поведала она ему один из величайших секретов града отца ее. «Возьми, — написала она в другой записке, — зеленоватого голубя с воротником вокруг шеи, и что-нибудь напиши на его лапке месячной кровью голубоглазой девственницы. Потом отпусти его. Он сядет на городской стене, и в том месте она и обрушится». На городе, согласно преданиям, «лежало заклятие», гласившее, что овладеть им можно было только так. Никак иначе. Когда Шапур занимался тем, что посоветовала ему Надира, и готовил войско к штурму города, Надира прислала ему еще одну записку. «Я напою воинов в том месте у стены, что укажет голубь, вином, — говорилось в ней, — и это облегчить тебе вхождение в город».

Шапур поступил так, как посоветовала ему Надира. Город захватил. Ворвался в него через обрушившуюся крепостную стену, в месте, указанном голубем. Дайзана пленил и убил. Племя ал-ку-да’а «поставил на мечи». Разграбив город и разрушив его, сыграл свадьбу с Надирой. Но за то, что предала она отца своего, который, как выяснилось из разговора с ней, души в ней не чаял — «кормил сливками и пчелиным медом», и лично подавал ей «кубки с лучшим вином» — то повелел казнить ее. Надиру по приказу Шапура «привязали за волосы к хвосту дикого коня. Взнуздали его, и погнали вскачь, пока тело Надиры не распалось на кусочки» (36).

Особой жестокостью по отношению к арабам Аравии печально прославился сасанидский царь Шапур II (309–379). Дабы усмирить взбунтовавшиеся аравийские племена и заставить их платить дань, Шапур пересек на судах Залив и, «действуя копьем и мечом», как сказано в хрониках его деяний, «раздавил арабов».

Высадившись на побережье нынешних ОАЭ, «предал огню шатры арабов» и вырезал, поголовно, население Эль-Хатты. Проследовал оттуда на север, грабя, круша и сжигая все города и села на своем пути, не соглашаясь ни на какие «выкупы мира».

«Пленив земли те», говорится в сказаниях аравийцев, устремился Шапур II в местность Эль-Хаджар, где проживали племена бану тамим и ал-бакр ибн ва’ил. Плотно обложив их со всех сторон, «кого в городищах, а кого в становищах», организовал массовое избиение людей. Крови пролил столько, гласят предания аравийцев, что текла она по землям племен тех, подобно стремительному потоку в горной долине после дождя. И даже те, кому удалось уберечься, не знали куда бежать. Ибо Шапур II, человек коварный и хитрый, расставил сторожевые посты повсюду. И для тех, кто спасся от меча его, не нашлось «ни пещеры в горах, ни острова в море, где можно было бы укрыться». Бойню людскую, сообщает ат-Табари, что учинил Шапур II в уделах арабов, население Прибрежной Аравии запомнило надолго. Не прошел он там мимо ни одного из колодцев, не засыпав его. Не пропустил ни одной из водосборных цистерн, не порушив ее, и не «отняв у людей воду», поивших и самих их, и финиковые сады, и поля с посевами (37).

Наводя страх и ужас на арабов, «сея повсюду смерть и горе», пишет ат-Табари, ступил Шапур II в земли племени бану ‘абд ал-кайс (проживало оно в то время в районе Эль-Хасы и на Бахрейне). Устроил и там кровавую резню, рассказы о которой сохранились в памяти арабов Северо-Восточной Аравии до наших дней. Не пощадил, ни стариков, ни женщин, ни детей. Уцелели немногие, только те, кому удалось уйти в пустыню.

В то время как персы-пехотинцы продвигались по уделам аравийцев, «армада Шапура», состоявшая из 30 транспортных судов и трех боевых быстроходных кораблей, следовала вдоль побережья.

Используя суда эти, вторгся Шапур II, «растоптав Эль-Катиф», и на Бахрейн. «Предал мечу», как тогда говорили, всех попавших к нему в руки мужчин. Не пощадил никого. Сжег стоявшие у побережья парусники и рыболовецкие лодки. Бахрейн и другие острова архипелага объявил частью провинции Фарс. Назначил на Бахрейн наместника и разместил там военный гарнизон. На Бахрейн после этого переселилось — в целях колонизации острова — много персов.

Из сводов аравийской старины следует, что племя бану ‘абд ал-кайс, о котором мы упомянули выше, отличалось воинственностью. Надписи из долины ‘Абадан, что в Хадрамауте, датируемые археологами 360 г., рассказывают, к примеру, о военных походах знатной хадрамаутской династии Йаз’анидов — по поручению и от имени владык Химйара — в земли арабов Верхней Аравии. И что в ходе одной из них имела место кровавая сшибка хадрамаутцев с племенным объединением бану ‘абд ал-кайс. Произошла она у колодца Сийана, что в 410 км. от Мекки. Участвовали в ней три колена племени бану ‘абд ал-кайс. бану шанн, бану нукра и бану сабира. Дрались храбро, но, будучи числом меньшим, чем хадрамаутцы, потерпели поражение. Во время схватки той потеряли 4000 верблюдов; и 400 воинов их пленили.

Арабов, захваченных в плен во время похода Шапура II, персы тут же казнили, либо превращали во «вьючных животных». В Эль-Хасе, к примеру, самых рослых и крепких из мужчин, собрали в одном месте и сковали «оковами Шапура» — веревкой, продетой, сквозь отверстия, проткнутые копьями в плечах пленных. Затем, нагрузив на них кожухи с водой и мешки с продовольствием для солдат и кормом для верховых животных, погнали вслед за армией Шапура, двинувшейся из Эль-Хасы в Хиджаз.

По пути следования в Йасриб (Медину), повествуют сказания аравийцев, «сотворили персы зло», которое в племенах Аравии запомнили надолго, как и «оковы Шапура», — засыпали песком колодцы с водой.

Захватив и разграбив Йасриб, «хищник персидский», как прозвали арабы Аравии Шапура II, устремился в Аш-Ша’м (Сирию и Ливан). «Смертоносным смерчем» пронесся по тамошнему побережью Средиземного моря, сжигая все попадавшиеся ему на глаза корабли.

На обратном пути, в одном из красивейших мест в Месопотамии, на берегу реки Тигр, где остановился на отдых, заложил город-крепость, форпост персов в землях «опрокинутых им и поставленных на колени арабов».

Для охраны рубежей своих в Месопотамии и в качестве опоры в землях Верхней Аравии Сасаниды использовали семейно-родовой клан Насридов из племени бану лахм. Сасаниды наделили Насридов (колено Насра ибн Раби’а) правом контролировать племена арабов в вассальных им землях в Верхней Аравии и Месопотамии, в том числе на Бахрейне, и взимать наложенную на них дань для последующей пересылки ее Сасанидам.

Сасанидский правитель Хоеров I Ануширван (531–579) расширил круг полномочий Лахмидов — дозволил им назначать наместников в некоторые из уделов арабов, подконтрольных персам. От рук одного из них, выполняя поручение короля Хиры, ‘Амра ибн Хинда (правил 554–568/9) из династии Лахмидов, оскорбленного сочиненной на него едкой эпиграммой, погиб (был захоронен заживо), году где-то в 569-м, знаменитый поэт Древней Аравии Тарафа ибн ал-‘Абд ибн Суфйан ибн Малик ал-Бакри ал-Ва’или (543–569) из племени ал-бакр ибн ва’ил. Прозвище свое — Калечащий/Уродующий — печально известный в памяти народов Аравии наместник этот, Азадфируз, сын Гушнаса, получил за то, рассказывает ат-Табари, что любимым занятием его было собственноручное исполнение наказания, им же вынесенного, в отношении провинившегося араба. Притом за любую провинность — одного и того же: отсечения части тела, руки или ноги. Происходило это в крепости Ал-Мушаккар. Стояла она напротив гостевого дворца-крепости Сафа. Случалось, и не раз, что приглашенный в гости и обласканный наместником арабский торговец или шейх на утро следующего дня попадал прямиком из Сафы в Ал-Мушаккар.

Из сказаний арабов Аравии, повествует в своей «Географии» Абу-л-Фида’ (1273–1331), известно, что Тарафа, «закончил свой жизненный путь» на Бахрейне, в крепости Ал-Мушаккар. Предания гласят, что любил он и «горький запах боя», и «аромат сладостей жизни», и «звук меча, и звон бокала». Вместе с дядей своим, Муталаммисом, тоже поэтом, гостил как-то при дворе короля Хиры. Случилось так, что во время одной из пирушек Тарафа не сдержался и сочинил едкую эпиграмму на владыку царства Лахмидско-го. Оскорбленный правитель вида не подал, но задумал отомстить поэту. И месть его была коварной. Он отправил поэтов «с посольством» на Бахрейн. Проводил с почестями. Каждому из них вручил по письму, адресованному его наместнику на Бахрейне. И взял с них «слово чести», что послания эти, для него, дескать, чрезвычайно важные, ими будут доставлены адресату непременно.

Муталаммис заподозрил что-то неладное и поделился своими соображениями на этот счет с Тарафой. Письма вскрыли — и узнали о подлом замысле короля ‘Амра ибн Хинда. В каждом из писем, врученным им владыкой Хиры, содержалось всего три слова: «Подателя письма убить!». Муталаммис письмо, имевшееся у него на руках, тут же уничтожил. Посоветовал сделать то же самое и Тарафе. Однако широко известный в племенах Аравии и любимый «златоуст», автор одной из «муаллок», победитель «турнира витязей слова» на конкурсе поэтов племен Аравии в ‘Указе, последовать примеру дяди просто не мог. Он восхвалял в своих стихах унаследованный от предков кодекс чести, включавший в себя такое понятие, как верность данному слову. Не сделав того, что обещал, Тарафа «покрыл бы себя позором». Мужчина, клявшийся в Аравии честью, непременно исполнял то, что клятвенно обещал, иначе становился посмешищем в глазах соплеменников, и отвергался ими. Поэтому «слово чести» Тарафа сдержал, и обещание, данное им и стоившее ему жизни, выполнил. Тарафу заживо погребли в крепости Ал-Мушаккар. И сделал это собственноручно наместник владыки Лахмидов на Бахрейне, ибо боялся он его, согласно преданиям, «пуще самума», смертельной песчаной бури в пустыне. Глядя в глаза наместника, Тарафа просил его лишь об одном: известить короля Хиры, что «слово чести», данное им прилюдно, он, Тарафа, сдержал (38).

Укрепляя влияние Сасанидов в водах Залива, говорится в сказаниях арабов Аравии, Хоеров I «рассеял флот арабов» и сделал Бахрейн стоянкой военного флота персов.

При сасанидском правителе Хосрове II Парвизе (591/590-628) Персидский залив стал на короткое время «внутренним морем» Ирана. В 598 г. он покорил царство Химйаритское и установил власть свою над всей Южной Аравией. С армией своей, которую персы называли «пятьюдесятью тысячами золотых пик», отвоевал у Восточной Римской империи Палестину, Каппадокию и Армению. В 614 г. взял Иерусалим, поставив на мечи до 90 тысяч жителей. Святой Крест, на котором, по преданию, был распят Иисус, оказался в сокровищнице Хосрова II Парвиза («Победоносного») в Ктесифоне. Завоевав Сирию и Египет, он распространил власть державы Сасанидской до Карфагена.

Таки Кисра, дворец Хосрова II в Ктесифоне, одном из богатейших городов Древнего мира, построенный под руководством византийских архитекторов, поражал своим великолепием, внешним величием и роскошью внутреннего убранства. В нем, повествует Фирдоуси, имелись механический трон с часовым механизмом и вращающимся небесным сводом.

Именно в это время, на пике триумфа и славы, к Хосрову пожаловал, как доложил ему визирь, «какой-то мусульманин из далекой Аравии», которую персы называли «Пустыней Всадников» или «Пустыней Копьеносцев», с посланием, призывавшим его обратиться в ислам и начинавшимся словами: «От Мухаммада, Посланника Аллаха, Хосрову, шаху персидскому…». Владыка персов, говорится в преданиях арабов Аравии, был буквально взбешен тем, что Пророк Мухаммад обращался к нему, правителю великой державы, как к равному с ним по роду и званию. Более того, имя его, властелина Персии и подвластных ему земель в Аравии, посланец-мусульманин произнес после имени Пророка Мухаммада. Да как смеет, араб сей, взревел разъяренный Хоеров, ставить имя свое впереди имени шахиншаха Персии, владыки мира?! Письмо, выхваченное, по его распоряжению, из рук посла и переданное ему телохранителем-гвардейцем, шах разорвал и растоптал, не ознакомившись даже с его содержанием, а самого посланника повелел повесить.

Согласно Омару Хайаму, разгневало шаха и то, что письмо Мухаммада не было опечатано. «Письмо без печати, — сказал он, — как голова без кулаха [войлочная шапка, сверху которой наматывалась чалма], а голове без кулаха не подобает присутствовать на советах». Иными словами, подчеркнул, что и по этой причине оно не может быть удостоено чести быть им прочитанным. Рассказывают, что именно с тех пор Пророк Мухаммад и стал носить кольцо с печатью, и письма, которые посылал, обязательно скреплял этой печатью.

Как бы то ни было, но Пророк Мухаммад, узнав, как обошелся Хоеров II с Его послом и что сделал с письмом Его, произнес слова, ставшие пророческими. Точно также, молвил Пророк, Аллах поступит и с царством Хосрова — порвет его в клочья, как он порвал доставленное ему письмо.

И, действительно, в 628 г. византийский император Флавий Ираклий Геракл, сын известного полководца, экзарха Африки, взял Дастакерд, резиденцию «царя царей», как титуловал себя Хоеров II. Накануне этого события не стало и самого Хосрова, «льва Востока, от рычания которого, — как говорится в сказаниях арабов, — содрогались народы дальние, а ближние от одного вида его таили как воск». Хосрова II, последнего великого владыку державы Сасанидской, убили в ходе дворцового переворота (29 февраля 628 г.). Созданная им империя распалась. Армения, Месопотамия, Сирия и Египет вновь подпали под власть Византии, а Животворящий Крест Господень возвратился в Иерусалим.

Властвовали Сасаниды на Бахрейне долго. Отобрал у них «Жемчужный остров», сообщают своды аравийской старины, в конце 633 г., военачальник ал-Мусанна ибн Харис, направленный на Бахрейн халифом Абу Бакром (правил Халифатом 632–634). Отряд под его руководством выпроводил оттуда военный гарнизон персов и разместил там военно-сторожевой пост мусульман. Произошло это после знаменитой «Битвы цепей», первой в истории ислама схватки армий Арабского Халифата и Государства Сасанидов. Победу в ней одержали мусульмане. Состоялась она в первой половине апреля 633 г. в местечке Казима, что на территории нынешнего Кувейта.

Часть III

Приход ни Бахрейн Ислама и Христианства

Исторические факты и документальные свидетельства времени

Ислам шагнул на Бахрейн еще тогда, когда он находился под властью Сасанидов, — в 629 г., на восьмом году хиджры (1 мая 629 -19 апреля 630). Привнес его туда ал-А’ала ал-Хадрами, один из сподвижников Пророка Мухаммада, направленный Посланником Аллаха на Бахрейн с целью распространения ислама среди местных племен. Прибыв на Бахрейн, он явился к Мунзиру ибн Савте ал-Тамими, управляющему Бахрейном, с призывом Пророка Мухаммада принять ислам. В границы Бахрейна входили тогда земли от нынешнего Кувейта на севере до современного Катара на юге, а также прибрежная полоса Эль-Хасы, что на Восточном побережье сегодняшней Саудовской Аравии, с портом Эль-Катиф.

Мунзир принял посланника Пророка тепло. После встречи и беседы с ним объявил о переходе в ислам и его самого, и всех «арабов и персов» Бахрейна и Катара.

Ал-А’ала ибн ‘Абд Аллах ибн Димад ал-Хадрами, который был родом из Южной Аравии, из Хадрамаута, стал первым мусульманским проповедником на Бахрейне. После смерти Пророка, во времена ридды (отступничества), вынужден был покинуть островное шейхство.

Еще при жизни Пророка Мухаммада появились в Аравии два лжепророка: Мусайлима ибн Хабиб в ал-Йамаме, в племени бану ханифа, и Кахтан Абхала ибн Ка’аб ал-‘Анси по прозвищу Асвад ал-‘Анси — в племени бану ‘анс, проживавшем в северо-западной части Йемена, в долине Хиббан. После смерти Пророка, пишет в своей увлекательной книге «Рыцарь пустыни Халид ибн ал-Валид» И. А. Акрам, весь Аравийский полуостров оказался охвачен отступничеством, которое «распространялось как степной пожар», угрожая поглотить Мекку и Медину, центры духовный и политический жизни молодого исламского государства (1). Вожди некоторых племен и старейшины родоплеменных кланов начали отпадать от исламской общины и отказываться платить налоги. Они возжелали вернуться к язычеству, когда не надо было ни молиться по пять раз на день, ни поститься. Отступничество арабских племен от ислама, известное как движение ридда, обернулось для Аравии расколом и смутами, войнами и пожарищами.

«Усмирил Бахрейн» (632 г.) и вернул его в лоно ислама упоминавшийся уже в этой книге военачальник ал-Мусанна ал-Харис. Отряд мусульман во главе с ним направил туда халиф Абу Бакр (правил Халифатом в 632–634 гг.). По получении известия о подавлении ридды на Бахрейне Абу Бакр поставил мусульманским наместником на острове ал-Хадрами, а с островитян за учиненный ими мятеж взыскал 500 тысяч дирхамов. Согласно преданию, будучи наместником, ал-А’ала ал-Хадрами ни на минуту не забывал о миссии проповедника ислама в землях Бахрейна, возложенной на него самим Пророком. Ходил с проповедями от поселения к поселению, регулярно встречался и вел нравоучительные беседы с шейхами племен ‘абд ал-кайс и бакр ибн ва'ил.

Вот как повествует об истории обращения в ислам жителей Бахрейна Ахмад ал-Балазури (ум. 892/893), известный арабский историк, занимавший видное место при дворе ‘Аббасидских халифов — состоял надимом (собеседником) халифов ал-Мутаваккила (правил 847–861) и ал-Муста’ина (правил 862–866), и воспитателем сына халифа ал-Му’атазза (Абд Аллаха ибн ал-Му’атазза, выдающегося поэта).

«Земля Эль-Бахрейн», рассказывает он, была в то время «частью персидского царства». В ее пустынных районах проживало «много арабов-кочевников из племен ‘абд ал кайс, бакр ибн ва’ил и тамим». Во времена Посланника Аллаха «арабами тамошними управлял от имени персов ал-Мунзир, один из сыновей ‘Абд Аллаха ибн Зайда ибн ‘Абд Аллаха ибн Дарима ибн Малика ал-Ханзала», известного также как ал-Асбази. Говорят, что нисба (происхождение) его — из бахрейнского племени ал-сбаз, «поклонявшегося лошадям».

На восьмом году хиджры отправил его Посланник Аллаха в земли Эль-Бахрейн, дабы призвал он население островов к исламу или к уплате джизйи, то есть подушной подати-выкупа за защиту и сохранение жизни. Передал вместе с ним письма, адресованные «ал-Мунзиру и Сибухту, марзабану [князю] Хаджара, призывая их к исламу или джизйе». Оба они ислам приняли, «а вместе с ними и все арабы-кочевники и часть проживавших в тех землях персов». «Что до магов, иудеев и христиан», то внять призыву Пророка насчет перехода в ислам они отказались, и предпочли платить джизйю. Заключили с ал-А’ала договор, и получили защитную грамоту (2).

При «праведном» халифе ‘Умаре (правил 634–644) Авал, как именовали тогда Бахрейн арабы Аравии, вошел в состав Халифата (634), и сделался его опорным пунктом в борьбе с Сасанидским Ираном. Название Авал, под которым Бахрейн фигурирует в сказаниях арабов Аравии времен джахилиййи (язычества) и раннего ислама, происходит от имени идола Авала. Ему поклонялись древние жители острова. В сонме их божеств значилась и богиня Аллат.

Во времена правления халифа ‘Умара мусульмане предприняли с Бахрейна несколько военно-морских экспедиций. В 636 г. два отряда во главе с ‘Усманом Просвещенным и его братом ходили к берегам Индии, а на обратном пути пытались овладеть одним из персидских портов. Обе эти экспедиции закончились бесславно.

Не сопутствовал успех и ал-А’ала ал-Хадрами. Суда, на которых он с войском своим пересек в 638 г. Залив, намереваясь завоевать Персидское побережье и расширить границы владений, вверенных ему в управление, были уничтожены бурей у берегов Персии. Возвращался ал-Хадрами на Бахрейн через Басру, до которой добирался по суше (3).

Разочарованный результатами трех этих походов, халиф ‘Умар решил «морские экспедиции против персов больше не снаряжать», «теснить их с суши». Был он родом из горного Хиджаза. Море с детства воспринимал как опасность. Однако дерзкие вылазки христиан Абиссинии против арабов Аравийского побережья Красного моря подвигли его к тому, чтобы «нарушить принятое им ранее решение», и в рамках ответных мер послать флотилию в земли абиссинцев (641 г.). Тогда же мусульмане Бахрейна стали, время от времени, «показывать силу свою», как гласят предания бахрейнцев, и прибрежным персам.

Сообщают историки ислама и о «страшной засухе», случившейся в Аравии во времена правления халифа ‘Умара, вызвавшей «ужасный голод» (639 г.). Спасаясь от него, племена уходили в «чужие края», в том числе в земли нынешнего Бахрейна, Катара и Кувейта. Год этот в истории Халифата получил название «Года пепла», а в истории Бахрейна — «Года прилива племен» (4).

Во времена правления «праведного» халифа ‘Усмана (644656) Бахрейн «окреп и поднялся», и вновь заявил о себе как о крупном торговом центре района Персидского залива.

В 644 г. мусульмане предприняли крупную военно-морскую экспедицию к побережью Персии. В битве при портовом городе Рейшехре одержали победу над войсками наместника Фарса. И к 648 г., говорится в преданиях арабов Аравии, полностью покорили Фарс и «склонили его к ногам своим» (5).

В годы властвования «праведного» халифа ‘Али (правил 656–661), когда в Халифате вспыхнули междоусобные войны, Бахрейн обрел на время независимость, и сохранял ее до 700 г.

Вновь войдя в состав Халифата, Бахрейн в период с 700 по 1100 годы управлялся наместниками халифов. Их присылали вначале из Дамаска, откуда правила Халифатом династия ‘Умаййидов (Омейядов 661–750), а потом из Багдада, столицы династии ‘Аббасидов (750-1258).

При ‘Умаййидах Бахрейн объединили с ‘Уманом (Оманом) в одну провинцию, во главе с одним наместником. Вспоминая историю противостояния Бахрейна с Оманом, рассказанную уже читателю во второй части этой книги, можно себе представить, как болезненно реагировали на это бахрейнцы.

Большую часть времени наместник проводил в Омане. На Бахрейн наведывался изредка.

В 692 г. на Бахрейне воздвигли знаменитую мечеть — Масджид-эль-Хамис.

При Аббасидах Оман с Бахрейном разъединили. «Провинция Бахрейн», как именовали тогда нынешнее Королевство Бахрейн, состояла из трех районов: Авал (Бахрейн), Хаджар (Элъ-Хаса) и Элъ-Катиф.

Заметно «поднялась» торговля. Получили развитие ремесла — ткачество, кораблестроение и резьба по дереву.

Бахрейнские ткачи прославились изготовлением тонкой ткани из овечьей шерсти, которая пользовалась широким спросам не только в аравийских уделах Халифата, но и далеко за их пределами. И потому что «господствовала» она на всех рынках Халифата, повествуют сказания арабов Аравии, то есть «властвовала» во всех землях Халифата, так же как и династия ‘Аббасидов, то и прозвали ее в народе «тканью ‘аббас».

На верфях Бахрейна строили парусники. В основном трех типов: доу, батил и самбука. Последний из них использовали в жемчужной ловле.

При ‘Аббасидах Оман на какое-то время отпал от Халифата. В конце IX века с Бахрейна, форпоста Халифата в Заливе, состоялся военно-морской поход к побережью Омана. Возглавил его наместник халифа на Бахрейне Мухаммад ибн Нур. Задача, поставленная перед ним халифом, состояла в том, чтобы «вернуть ‘Уман [Оман] в состав Халифата и собрать дань с народа тамошнего». Тогда-то под власть Халифата подпали, помимо Маската, еще Джульфар, Низва и Таввам (так называли район оазисов Бурайми и Эль-‘Айн).

«Возвращение Омана» в состав Халифата сопровождалось, как следует из «Анналов Омана», этих летописей «временных лет» одного из древнейших уделов арабов Аравии, принадлежащих перу Са’ида ибн Сирхана, «актами насилия» не только в отношении населения, особенно «свободолюбивого Маската», но и куттабов, и «домов мудрости», то есть школ при мечетях и библиотек. Несколько оросительных каналов в «пальмовых скверах» Маската какое-то время заполняли, по словам Сирхана, не воды, а книги, изъятые из библиотек школ и домов знатных торговцев (6).

Помимо нескольких коренных арабских племен, проживали на Бахрейне во времена Халифата еще и хаваллы. Так коренные бахрейнцы именовали арабов переселившихся на Бахрейнские острова из Персии, куда они пришли в глубокой древности, по суше — из Месопотамии и на судах — из Южной Аравии (из Йемена и Омана). Имелись также крупные и влиятельные общины мусульман-шиитов Саджам в речи арабов Прибрежной Аравии); инцусов-банйанов и евреев. Последние из них держали в своих руках торговлю драгоценными металлами и ювелирными изделиями на знаменитом Золотом рынке Бахрейна. Имели синагогу и кладбище. В наши дни семейство Нону, к примеру, владеет ювелирными домами и крупнейшей в королевстве кинопрокатной кампанией. Один из представителей этого семейства, Авраам Давид Нону, состоял членом Верхней палаты бахрейнского парламента. Другое еврейское семейство, Хедури, — ведущий импортер товаров текстильной промышленности. До образования Государства Израиль на Бахрейне проживало 600 евреев; сегодня — 36. Причиной их ухода с Бахрейна стали антисемитские погромы, имевшие место на острове в 1947, 1948 и в 1967 годах. В крупную и влиятельную на Бахрейне общину евреи сложились в 1880 г., после того, как туда перебрались торговцы-евреи из Южной Месопотамии. На Дильмуне, согласно сводам аравийской старины, евреи жительствовали уже в 630 г. до н. э.

Проживали на Бахрейне и христиане. Начало зарождения христианской общины на островах Бахрейнского архипелага датируется 225 годом. Об аравийских христианских епископах, в том числе с Тилуна (Тилоса, Дильмуна), упоминают Записки I Вселенского Собора в Никее (325 г.). Распространение на Бахрейне христианство получило в IV веке. Об этом свидетельствуют хроники несторианской церкви. Отчетливо следы христианства просматриваются на острове Мухаррак, в том числе и в названиях нескольких тамошних поселений. Так, наименование деревни Дайр, к примеру, в переводе с арабского языка значит Приход; городище Самахидж носит имя одного из первых епископов Бахрейна.

Резиденция главы Восточно-христианской церкви в этой части света располагалась в Ктесифоне. Из христианских хроник следует, что в 340-х годах на полуострове Катар, входившем в состав малой сасанидской сатрапии Дильмун, действовал христианский монастырь.

Историки христианства рассказывают, что около 390 г. ‘абдишу, то есть аббат баптистской церкви в Южном Ираке, перебрался на Бахрейн, где стал проповедовать баптизм. Заложил там монастырь.

Число последователей христианской веры на Бахрейне, судя по всему, год от года росло. Хроники христианства в Аравии сохранили сведения об отце Батайе, епископе Машмахиджа (нынешнего острова Мухаррак), покинувшего Бахрейн в 410 г. и передавшего свои полномочия некому Илиасу.

В конце IV в. христиане Бахрейна входили в христианскую митрополию Бейт-Катрайс, включавшую в себя также христианские общины Дарина (города на острове Тарут), Эль-Катифа, района Эль-Хаса и полуострова Катар.

После III Вселенского Собора (431 г.) бахрейнские христиане отпали от Православия, и перешли в несторианство.

Самая крупная христианская община в Аравии была в Древнем Йемене. Среди первых проповедников христианства в Южной Аравии христианские источники называют апостолов Фому и Варфоломея. Первый из них, потерпев кораблекрушение по пути в Индию (52 г.), у острова Сукутра (Сокотра), обратил проживавших на нем греков в христианство, и воздвиг для них церковь — из обломков корабля, выброшенного волнами на берег.

О святом апостоле Варфоломее, как о первом проповеднике веры христианской в Южной Аравии, сообщает в своем сочинении «Судьба христианства в Южной Аравии от времен апостольских до утверждения в ней магометанства» игумен Арсений. Об этом писали, говорит он, и Филосторгий, и Софроний, и Иероним, указывая на Варфоломея, как на апостола, «проповедовавшего Евангелие Христово сабеям, нынешним гомеритам [химйаритам]». «В числе тех, кто приходил за духовным наставлением к знаменитому подвижнику V века, преподобному Симеону Столпнику, — отмечает игумен Арсений, — упоминаются и гомериты».

В «Каталоге церковных писателей» Иеронима, замечает игумен Арсений, есть краткая заметка о путешествии в 190 г. в «Счастливую Аравию» некого Пантеона, направленного туда епископом Александрийским Дмитрием. Содержатся в «Каталоге» сведения и о другом «знаменитом учителе веры христианской» — об Оригене, которого приглашали к себе для выступлений с публичными проповедями аравийцы; притом дважды — в 239 и 247 гг. (7).

«Потаенными христианами», согласно летописям византийским, информирует игумен Арсений, являлись химйаритский царь ‘Абд Килал ибн Мат’уб (ок. 250), а также внук его, Вакий (320 г.).

Христианство в Йемен, отмечает Симеон Метафраст (византийский писатель и государственный деятель, автор свода житий святых, умер около 960 г.) было привнесено «Феофилом [Теофилу-сом Индусом], епископом, посланником императора Констанция» (337–361), направленным в земли Йемена около 344 года (8).

Той же точки зрения придерживался и Филосторгий (ок. 368 — ок. 439), автор «Церковной истории». На Феофила, повествует он, посланного «около 350 года» к народу, жившему в Аравии, близ Океана, император возложил важную миссию. Состояла она в том, чтобы, во-первых, «завязать сношения мирные с гомеритами [химйаритами], которых называли тогда савеями [сабейцами]». И, во-вторых, «выхлопотать разрешение на постройку церкви», дабы «путешествующие купцы римские», находясь по делам торговым в «землях благовоний», в том же Адене, к примеру, а потом и все другие из народа тамошнего, к христианству примкнувшие, совершать могли в церкви той богослужение (9). «Владыка гомеритский [царь химйаритов], - рассказывает Филосторгий, — пораженный святостью Феофила, склонился к христианству», и «распорядился построить три церкви». Первую из них возвели в Зафаре, столичном граде химйаритов. Другую церковь поставили в Адене, куда часто заходили «корабли и купцы ромейские», и где проживала коммуна торговцев из земель византийских. Еще одну церковь заложили на «известном рынке персидском» (в Старом Ормузе), что рядом с входом в «Персидское море» (Персидский залив). Деятельное участие в миссии Феофила, продолжавшейся до 360-х годов, принимал абиссинский миссионер Фруменций.

Сохранились документы (сборник актов Синода за 424 г.), свидетельствующие о наличии христианской общины и в Омане. В них упоминается епископ Мазуна (Омана) по имени Джон. Последнего епископа Омана (676 г.) звали Стефаном. Распространению христианства в Омане способствовало принятие христианства шейхом Кайсом ибн Зухайром, вождем влиятельного племени бану ‘абс (563 г.). Известно, что на склоне лет он стал служителем христианского храма в Сухаре (Сохаре).

Археологи раскопали руины двух христианских монастырей, некогда стоявших на островах в Персидском заливе, принадлежащих сегодня эмирату Абу-Даби (ОАЭ), а также двух церквей на кувейтском острове Файлака.

На кладбищах в древних городищах Джубайл и Тадж, что на северо-востоке Аравии, найдены могильные плиты с крестами. Шесть могильных камней с высеченными на них крестами обнаружены на кладбище в местечке Хина, близ Таджа.

Сохранились письма прелата восточных католиков Иша’йахба III (датируются 640-650-ми годами) к христианам Катара, Дарина (о. Тарут), Машмахинга (Машмахинджа, то есть Мухаррака), Ти-луна (Тилоса, Дильмуна), Хатты и Хаджара. В них он пишет, что некоторые из епископов тамошних стали уповать, дескать, больше не на Бога, а на «мусульман-арабов». А посему «священникам и дьяконам Катара», равно как и других округов церковных в Аравии, надлежит сместить пошатнувшихся в вере епископов, и направить к нему — для встреч и бесед с ним — избранных ими новых епископов (10).

После кризиса христианской церкви в Персии (первая половина VI века) епископ Бахрейнский стал митрополитом всех христианских епархий Арабского побережья Персидского залива: Мазуна, Мухаррака, Хаджара и Хатты. В 676 г. епископы этих епархий встречались в Дарине, на острове Тарут, входившем в состав Бахрейна, с католикосом Георгием I.

В 658 г. мусульманский военачальник ал-Харрит ибн Рашид, один из сторонников ‘Али ибн Абу Талиба, четвертого «праведного» халифа (управлял Халифатом в 656–661 гг.), двоюродного брата и зятя Пророка Мухаммада, отпав от него, учинил мятеж, к которому присоединились христиане и персы-зороастрийцы. Племена Бахрейна поддержали призыв мятежников не платить дань халифу. Ополчение ал-Харрита потерпело поражение в схватке с войском халифа ‘Али. Пятьсот плененных мужчин-христиан собирались продать в рабство. «Женщины и дети, — говорится в записках несторианской церкви, — оторванные от мужей и отцов своих, подняли крик». Маскала, один из начальников карательной экспедиции, тронутый сценой разлуки семей, заявил, что готов заплатить выкуп за христиан, и освободил их.

Халиф ‘Али, узнав об этом, разгневался, и потребовал, чтобы Маскала внес в казну по тысяче монет за каждого отпущенного им пленника-христианина. Не будучи в состоянии заплатить такую огромную сумму, Маскала бежал.

Последние летописные упоминания о христианской общине Бахрейна датируются 839–899 годами (11).

В 2006 г., к примеру, в Королевстве Бахрейн проживало около 44 тысяч христиан, что составляло 5,8 % суммарной численности населения (760 000); из них — 28 тыс. католиков, около 2 тыс. православных и более 13 тыс. протестантов.

Если распространению христианства в Южной Аравии способствовала Абиссиния, то в земли Восточной Аравии, в том числе на Бахрейн, его привнесли христиане Месопотамии, несторианцы. Долгое время (с 780 по 1258 гг.) центром христианства в Месопотамии выступала христианская община «церкви Дар ар-Рум», как ее называли арабы, то есть община, сложившаяся вокруг древнего христианского монастыря. Членами этой общины были жители приграничной византийской крепости Самалу. В 780 г., во время похода мусульман против Византии, они сдались войскам мусульман во главе с Харуном ар-Рашидом на условиях, что им не только сохранят жизнь, но и «не разделят их, ни их семьи, ни саму их общину». Харун ар-Рашид данное им слово сдержал. Так и появилось известное поселение христиан, заложенное ими восточнее Багдада (просуществовало до монгольского нашествия 1258 г.).

Имелись общины христиан и в нескольких других городах Месопотамии. В одном из коммерческих центров Двуречья, в Басре, где в 1910 г. насчитывалось 37 тыс. жителей, в том числе, как сообщал в Санкт-Петербург действительный статский советник, российский консул в Багдаде Сергей Владимирович Тухолка (18741954), 30 тыс. мусульман, 5 тыс. евреев и 2 тыс. христиан. «Отношение к христианам, — отмечал он, — хорошее; многие даже приняты на казенную службу» (12). В Х-ХП веках Патриарх Несторианский, как следует из «месопотамского досье» Архива внешней политики Российской империи, «имел под своей властью 220 епископов» (13).

В Южной Месопотамии во времена правления в Халифате Аббасидов произошло крупнейшее в истории Древнего Арабского Востока восстание рабов, известное как восстание зинджей (рабов-негров, или «черных людей» в речи арабов Аравии и Месопотамии). Длилось оно 14 лет, с 869 по 883 годы. Восстание зинджей поддержала секта карматов, обосновавшаяся впоследствии на Бахрейне и заложившая легендарное Царство карматское, «Аравийскую Спарту». О ней мы расскажем в следующей части этой книги.

Часть IV

Государство карматов

«Аравийская Спарта»

Восстание зинджей (869-883)

В Южной Месопотамии, где велись масштабные работы по осушению болот и проведению каналов, предназначавшихся для орошения полей, широко использовался труд чернокожих рабов из Африки, зинджей. Активно задействовали их и при возделывании земель и уборке урожаев, а также для ухода за садами и огородами. Арабские работорговцы, главным образом из Йемена и Омана, закупали зинджей (их еще называли «черной костью», белой у них значилась слоновая кость) на острове Занзибар, или на Зандже в речи аравийцев, крупнейшем невольничьем рынке Восточной Африки. Условия работы были каторжными. Полуголодное существование и эпидемии лихорадки убивали их сотнями. Наибольшее скопление рабов отмечалось в районе Басры.

В 869 г., доведенные до крайнего отчаяния, зинджи восстали. И вскоре бунт-протест невольников против тяжелых условий труда, вспыхнувший в районе Басры, опалил все земли Южной Месопотамии. Возглавил выступление зинджей ‘Али ибн Мухаммад. Ни рабом, ни чернокожим сам он, что интересно, не был. В 860-х годах проживал на Бахрейне и в Катаре. Занимался торговлей. Разорился и подался в Басру. Назвавшись потомком ‘Али ибн Абу Талиба, четвертого «праведного» халифа, объявил себя имамом-защитником бедных и угнетенных. Обещал рабам «свободу и жизнь, достойную человека, любимого создания Господа». Заложив удел «людей свободных», стал чеканить монету со своим именем. Собрав крупное ополчение, численностью не менее 15 тысяч рабов, и объявив им, что его миссия состоит в том, чтобы освободить всех рабов в Халифате и сделать их «владельцами имуществ и земель», стал совершать набеги на города Халифата.

В 869 г. зинджи захватили и разграбили ‘Убаллу, главный порт персидской империи, стоявший на перекрестке торговых путей из Аравии, Западной и Центральной Месопотамии и Персии, и Абадан, лежавший в дельте реки Шатт-эль-Араб. Распространили власть свою по всему Хузистану и овладели Ахвазом. Попытались ворваться в Басру. Потерпев неудачу, подвергли тотальному грабежу все окрестные земли. В 871 г. Басру все же взяли. По свидетельству знаменитого арабского историка, географа и путешественника Абу-л-Хасана ал-Мас’уди (896–956), порушили и сожгли при этом большую часть города и дочиста ограбили его жителей. Набегом на Басру руководил ал-Мухаллаби, один из сподвижников ‘Али ибн Мухаммада. К 878 г. в руках повстанцев оказался весь юг Месопотамии.

В 879 г. зинджи захватили город Басит; отрезали все пути, шедшие из Багдада к Персидскому заливу; прервали речное сообщение и блокировали морскую торговлю Южной Месопотамии с Индией.

«Гнезда зинджей», как именуют их укрепленные поселения-посты историки ислама, куда они свозили все свои трофеи из ограбленных ими городов и поселений, и резиденция ‘Али ибн Мухаммада располагались в болотах, на островах Шатт-эль-Араба. Оттуда они и совершали набеги на торговые караваны и на речные суда.

Полностью подавить восстание зинджей удалось только в 883 году. Войска талантливого военачальника, регента Багдадского халифата Абу Ахмада ал-Муваффака (842–891) захватили «убежища зинджей» на болотах. ‘Али ибн Мухаммад погиб во время одной из схваток (1). Других вождей мятежных рабов доставили в Багдад. Вначале подвергли прилюдному бичеванию на центральной площади (каждый из них получил по 200 ударов плетьми). Затем, лишив главарей бунта рук и ног, выволокли их обезображенные тела, привязав к ослам, за стены города, и оставили на съедение хищным зверям и птицам.

Активное участие в подавлении восстания зинджей, прервавшего торговлю Бахрейна с Месопотамией, что крайне негативно отразилось на уровне жизни островитян, принимало бахрейнское племя бану ‘абд ал-кайс. Действуя совместно с армией ‘Аббасидов, кайситы оказали ей весомую помощь в овладении «гнездами зинджей» на островах Шатт-эль-Араба.

Те из числа рабов-повстанцев, кому удалось все же укрыться от возмездия Халифата в землях, что «поодаль от Басры», в прибрежных районах Восточной Аравии, сложились в небольшие разрозненные коммуны «людей презренных», как о них отзывались арабы Аравии. Занимались ловлей жемчуга; трудились ныряльщиками.

Карматы

В смутные времена, порожденные восстанием зинджей, в Месопотамии образовалась и громко вскоре заявила о себе секта кар-матов. Году где-то в 890-м карматы заложили на берегу Евфрата крепость. Назвали ее, по аналогии с Мадиной (Мединой), Городом Пророка Мухаммада, — Дар-эль-Хиджра (Домом убежища или Домом переселения), то есть местом резиденции махди, их мессии.

Карматы — это ветвь религиозно-политической секты исмаи-литов, последователей исмаилитского проповедника (Эй и) Хамда-на ибн ал-Ашаса. В народе его прозвали Курматом или Карматом, что в переводе с одного из диалектов арабов Месопотамии значит Человек с обезображенным лицом (умер он в Сирии, году где-то в 874/5-м).

В 899–901 гг. несколько крупных семейно-родовых кланов кар-матов во главе с Абу Са’идом ал-Хассаном ал-Джаннаби, выходцем из Ирана, возглавившим секту в 894 г. и правившим ею до 913 г., отодвинулись из Месопотамии в Эль-Хасу. Оттуда, в 902 г., переселились на Бахрейн. Подчинив его своей власти, карматы основали там, в период с 904 по 906 гг., общинный независимый удел.

При их предводителе Абу-л-Касиме Са’иде (правил 913–923) карматы расширили границы своего удела на земли Восточной Аравии от Эль-Хасы до нынешнего Кувейта, и образовали Государство карматов с центром в Эль-Лахсе нынешнем Эль-Хуфуфе. Во владения карматов, которые хозяйничали на Восточном побережье Аравии в X–XI вв., входили Эль-Хаса, территории нынешнего Кувейта, Катара и Бахрейна. Острова Файлака и Тарут являлись их военно-сторожевыми постами в бассейне Персидского залива, а Бахрейн и Катар — морскими форпостами. На полуострове Катар размещался также один из отрядов легендарной верблюжьей кавалерии карматов.

Государство карматов управлялось выборным советом старейшин во главе с правителем, и несло прямую ответственность за благосостояние всей общины. Для нужд внутренней торговли кар-маты чеканили собственную монету (2).

В сказаниях бахарнов, коренных жителей Бахрейна, говорится о том, что во времена карматов в их «уделе бахрейнском» насчитывалось 300 сел и 30 городов. И все эти 330 поселений управлялись выборными старшинами. Они, в свою очередь, избирали из своей среды ассамблею, состоявшую из 33 человек, которая и формировала Совет трех во главе с да’и, их вождем и духовным лидером, то есть верховную власть населения всех земель Государства карматов.

Карматы объявили необязательными молитвы, посты и паломничество. Допускали употребление хмельных напитков. Существовала у них, как пишет в своей работе «Ирак Арабский. Бассорский вилайэт в его прошлом и настоящем» известный российский дипломат-востоковед Александр Алексеевич Адамов (1870-?), «общность жен и имущества» (3). Все заработки и доходы поступали в кассу общины, и распределялись советом старейшин между ее членами. Те из них, кто нуждался особо, получали помощь из специального фонда. Мельницы являлись собственностью государства. Процветало сельское хозяйство и морские промыслы.

Государство карматов располагало хорошо вооруженной и отменно подготовленной армией. В случае объявления войны карматы в течение короткого времени могли собрать и выставить под седлом 107 тысяч воинов. Их регулярные военные силы насчитывали 20 тысяч обученных бойцов, которые владели 30 тысячами рабами-исполинами, специально отобранными и натренированными для ведения рукопашного боя. Многие исследователи-портретисты «Острова арабов» называли Государство карматов «Аравийской Спартой».

Отчаянной смелостью и отвагой, мужеством и щедростью, иными словами, лучшими, по понятиям бедуинов Аравии, качествами, которые должны «украшать истинного витязя пустыни», отличался вождь карматов Абу Тахир Сулайман, сын Абу Са’ида ал-Джаннаби. Ему сопутствовала удача в набегах и войнах. В глазах кочевников он был настоящим героем, полностью соответствовал характеру и духу бедуинов, и потому смог привлечь под свое знамя многие племена Северо-Восточной Аравии (4).

В годы его правления (923–944) карматы продвинулись в Оман и Йемен. Стали регулярно вторгаться в Южную Месопотамию, совершать набеги на Сирию и Хузистан. В 925 г. Абу Тахир разграбил Куфу. В 930 г. во главе войска, состоявшего из 900 всадников и 600 пеших воинов, обрушился на Мекку. Притом в разгар паломничества, в день, когда пилигримов, по традиции, жители Мекки поят водой (5). Но «напоили» их карматы, как сообщают историки ислама, не водой, а кровью. Согласно хроникам Мекки, погибло 2800 паломников. Тела убитых гостей Дома Бога предводитель карматов распорядился побросать в Священный источник Замзам. Осквернил Абу Тахир и святая святых мусульман — Священную Каабу. Черный камень, захваченный и вывезенный им в Эль-Хасу, он будто бы использовал в своем доме, в отхожем месте, — в качестве подставки для ног. Вернуть святыню удалось лишь спустя 21 год, при участии Фатимидского халифа ал-Мансура (правил 946–953), и за большие деньги (6).

По задумке карматов, массовые убийства мекканских паломников и похищение Черного камня из Каабы должны были воочию продемонстрировать мусульманам, что Бог больше не поддерживает их, что дни общепринятого ислама, от которого Творец отнял, дескать, харизму, сочтены, и что эра махди, нового мессии, уже близка. Жители многих городов Месопотамии, особенно Куфы, стали спешно переселяться на Бахрейн, объявленный карматами землей махди, дабы стать свидетелями его явления людям, и жить на благословенной им земле.

Карматы обложили тяжелой данью города и селения, рынки и порты во всех подвластных им землях. Установили высокие таможенные пошлины на ввозимые товары и специальные налоги на владельцев судов, и даже на следовавших в Мекку пилигримов (с членов самой общины карматов никакие налоги, к слову, не взимались). Все это, равно как и пиратство, чинимое ими в водах Персидского залива, привело к тому, что морская торговля края сместилась сначала, на какое-то время, в Сираф, что на Персидском побережье Залива, и на о. Кешм, а потом и вовсе «отодвинулась», по выражению арабских историков, к Красному морю.

На Кешме, к слову, закончил свой жизненный путь знаменитый английский мореплаватель и картограф Уильям Баффин (1584–1622). Состоя на службе у Британской Ост-Индской компании, он участвовал в совместных персидско-английских операциях по освобождению от португальцев островов Кешм и Ормуз, и погиб во время взятия Кешма (январь 1622 г.).

Располагая хорошо укрепленными сторожевыми постами на островах Файлака, Тарут и Бахрейн, а также специальными отрядами прибрежной дозорно-патрульной службы, морской и наземной, с базами в Эль-Катифе и на острове Мухаррак, карматы плотно контролировали торговое судоходство в северной части Персидского залива. Строили суда на судоверфях Бахрейна и совершали на них морские набеги на прибрежные города ‘Умана (Омана) и Йемена. Власти Халифата, несмотря на имевшийся в их распоряжении мощный военный ресурс, были не в состоянии защитить от карматов ни направлявшихся в Аравию паломников, ни двигавшихся туда с торговыми караванами купцов из Дамаска, Багдада и Александрии.

Кончина Абу Тахира Сулаймана (944) повлекла за собой брожение и разлад в рядах карматов. Остро встал вопрос о том, кто наследует власть. Новым правителем карматов и их духовным лидером (да’и) был избран Абу Мансур Ахмад (правил 944–972). Повседневными делами общины карматов во времена его царствования ведал Совет старейшин, состоявший из шести выборных старшин и шести их помощников. Решения считались принятыми только при условии единогласия (7).

Прославился в это время, которое историки называют расцветом Государства карматов, ал-Хасан, внук Абу Тахира Сулаймана, талантливый военачальник и поэт.

В 968 г. карматы вторглись в Аш-Ша’м (Сирию) и нанесли сокрушительное поражение расквартированным там войскам египетского наместника. В течение 968–969 гг. заняли Дамаск, Рамаллу (Рам-Аллах) и другие тамошние крупные города. Однако уже в 970 г. Фатимиды, оправившись от набега карматов, отправили в Сирию экспедиционный корпус, и в 972–974 гг. потеснили оттуда карматов.

В 976 г. карматы вынуждены были уйти и из Месопотамии. Все эти неудачи постигли карматов в годы правления да’и Абу Йа’куба Йусуфа (972–977), отмеченные, к тому же, острыми внутренними неурядицами (8).

После кончины да’и Йусуфа бразды правления в Государстве карматов взял в свои руки Совет старейшин, традиционно состоявший из шести избранных именитых старшин, отличавшихся глубоким знанием учения карматов, и шести назначенных ими помощников. Вспыхнула борьба за власть. В это смутное для Государства карматов время они утратили контроль над захваченными ими землями в Йемене и Омане (985 г.), а также в Аш-Шамале (нынешние ОАЭ).

Имея в виду поправить свои финансовые дела и восстановить утраченный престиж среди арабов Аравии и Месопотамии, карматы предприняли набег на Багдад (987–988). Потерпели неудачу — «были биты». Ушли, не солоно хлебавши, в свои земли в Северо-Восточной Аравии, и «поутихли», говорится в сказаниях аравийцев.

Последующие события, связанные с завоеванием тюрками-сельджуками Хорасана, Хорезма, Западного Ирана и Ирака (1038–1055), надолго отодвинул реализацию намерений карматов по возобновлению набегов на Месопотамию. Не располагала к тому и обстановка в самом Государстве карматов, где разразилась кровопролитная межплеменная война. Верх в ней одержал сначала шейх Абу-л-Бахула ал-Аввад, вождь племени ‘абд ал-кайс, правивший с 1051 по 1055 годы.

Его у руля власти Государства карматов сменил шейх Абд Аллах ал-‘Уй’уни (правил 1055–1081). В 1076 г., когда Бахрейн захватил шейх острова Кайе, правители которого в XI веке держали под своим контролем морскую торговлю в Персидском заливе, шейх ал-‘Уй’уни заложил в Восточной Аравии новый независимый удел, которым управляла основанная им династия ‘Уй’унидов.

В 1082 г. Халифат организовал крупную военную кампанию против карматов. Войска Халифата наголову разбили карматов в сражении в Эль-Хасе, а затем — и во время военно-морской операции против Бахрейна. Поселения и дозорно-сторожевые посты карматов сравняли с землей, а самих их подвергли истреблению. Всех попадавших в плен карматов, повествуют предания арабов Аравии, сразу же «ставили на мечи».

Часть V

Бахрейн в XII–XVI столетиях

Дневник событий

Швы истории

После падения Государства карматов Бахрейн оказался в руках правителя Эль-Катифа, шейха Йахйи ибн ‘Аббаса, и вместе с частью побережья Персидского залива вошел в состав образованного им полунезависимого шейхства.

Автономия этого удела в Северо-Восточной Аравии была ликвидирована при халифе Абу-л-‘Аббасе Ахмаде ан-Насире (правил 1180–1225) из династии ‘Аббасидов, мудром властелине и талантливом военачальнике, поражавшем своих чиновников и подданных, как сообщают историки ислама, полной осведомленностью обо всем, что происходило в его владениях (1).

Затем Бахрейн подпал под власть шейха о. Кешм, что в Ормузском проливе. Тогда вся Восточная Аравия контролировалась племенем бану кайсар. Шейх этого племени управлял подвластными ему землями с острова Кешм, где располагался «дом власти» кай-саритов. Бахрейн находился в составе их владений до 1229 года.

Освободившись от кайсаритов, Бахрейн в течение нескольких лет (с 1229 по 1235 гг.) оставался независимым. Успешно отражал набеги на него как из земель соседних племен в Эль-Хасе, так и со стороны арабских уделов в Прибрежной Персии (2).

В 1235 г. Бахрейн завоевал атабек (правитель) Фарса из династии Салгуридов (1148–1282) Абу Бакр ибн Саид (1230–1260). Вначале он подчинил себе все племена вдоль Персидского побережья. Затем пересек Залив и захватил порт Эль-Катиф, а потом прибрал к рукам и Бахрейн. Резиденция наместника Салгуридов на Бахрейне располагалась в Старом городе, Биляд-эль-Кадим, в старинной крепости Кала’ат-эль-Бахрейн, недалеко от прибрежной полосы. Возвели ее около III в. до н. э., во времена владычества на Бахрейне династии Сасанидов. В XIII в., при Салгуридах, крепость перестроили. В ходе раскопок на ее территории археологи обнаружили монеты с изображением цветка, символа семейства Салгуридов, а также монеты китайских династий Тан (618–907) и Сун (960-1279), что указывает на то, что Бахрейн выступал важным звеном в цепочке морского торгового пути из Китая в Аравию и Месопотамию.

Основательно укрепив крепость Кала’ат-эль-Бахрейн, подняв ее защитные стены, атабеки Фарса обустроили в ней крупное хранилище для товаров и расквартировали военный гарнизон.

Бахрейн оставался частью Фарса до 1253 года. Высвобождение Бахрейна от зависимости персов последовало за вторжением в Персию войск Чингис-хана под командованием его внука Хулагу-хана (1217–1265). Вслед за захваченной им Персией (1256) пал под натиском монголов и халифат ‘Аббасидов (1258).

Последним атабеком (правителем) Фарса была, к слову, женщина — Абиш-хатун. Возглавила Фарс в 1263 году. Закончила свой жизненный путь печально — умерла в темнице, в декабре 1286 г. Заключил ее туда генерал Бугой — за сочувствие восставшим жителям Фарса, выступившим в 1284 г. против ига монголов. До 1270 г. в состав подконтрольных ей владений входили и некоторые земли на северо-востоке Арабского побережья Персидского залива. Тело Абиш-хатун, правившей Фарсом 22 года, отвезли в Шираз, повествует Рашид ад-Дин (1274–1318), автор сборника летописей, и захоронили в медресе Адудиййе (3).

Во времена правления на Бахрейне атабеков Фарса через Бахрейн в Индию вывозили лошадей чистой арабской породы и жемчуг, а в Китай — «финиковый мед», то есть финиковое вино. Жали финики, которыми островитяне частично платили дань атабекам, в семи специальных помещениях в крепости Кала’ат-эль-Бахрейн. По «трубам», выдолбленным из стволов пальмовых деревьев, сок стекал в специальные резервуары, настаивался, разливался по кувшинам, упаковывался и доставлялся морем в Китай. Тамошние буддисты называли его питием, дозволенным Господом.

В 1320 г. Бахрейн подчинил себе шейх Кутуб ад-Дин, властелин Нового Ормуза, островного королевства, служившего главной перевалочной базой в торговле между Западом и Востоком.

Во главе крупной эскадры он вошел в Персидский залив, разбил объединенный флот шейхов прибрежных уделов и «поставил под власть свою», говорится в сказаниях арабов Аравии, все сколько-нибудь значимые острова. Именно тогда Бахрейн (Дильмун и Авал в прошлом) и стал фигурировать в речи всех народов и племен зоны Персидского залива исключительно под его нынешним наименованием.

В состав доминионов Королевства Ормуз входили, помимо Бахрейна (им властелины Ормуза правили до 1475 г.), острова Киш и Харк, провинция Эль-Хаса с портом Эль-Катиф, острова Файлака и Тарут, а также земли с бухтами, что напротив Файлаки и Бахрейна, то есть нынешние Кувейт и Катар, и прибрежная полоса Аравийского побережья до мыса Ра’с-эль-Хадд в Омане. Под управлением Ормуза находились порт Линге, что на персидском берегу, и все крупные портовые города Оманского побережья: Карйат, Хор Факкан, Кальба, Сухар, Калхат, Джульфар, Дибба и Маскат. Бахрейн являлся одной из провинций Ормуза. Заведовали ею наместники короля Ормуза.

Военный флот Королевства Ормуз, насчитывавший 500 парусных судов, использовал Файлаку в качестве стоянки для своих патрульно-сторожевых кораблей, поддерживавших безопасность судоходства на морском торговом пути между Ормузом и Басрой. Бахрейн, в свою очередь, выступал главным складочным местом Ормуза в Персидском заливе, и обеспечивал бесперебойные поставки товаров в Верхнюю Аравию и Месопотамию. Если Эль-Ха-са с портом Эль-Катиф считались вассалами Ормуза и платили ему дань, то Бахрейн с принадлежавшими ему тогда островом Файлака и землями с бухтой напротив него, управлялся Ормузом напрямую (4).

Ормуз, «кладовая всех богатств мира», как отзывались о нем торговцы Аравии, располагался вначале на побережье Персии, неподалеку от Ормузского пролива (теснины Хурмуз в речи аравийцев-мореходов). Впоследствии, пережив опустошительный набег монголов, был отстроен заново, но не на своем прежнем месте, а на острове Джарун, переименованном в Ормуз. Так, сообщают летописи «временных лет» Аравии, и возникло ушедшие в легенды и предания арабов Аравии Королевство Ормуз.

Кутуб ад-Дин Тахамтан, основатель Королевства Ормуз, властелин мудрый и щедрый, как гласят сказания арабов Аравии, мечтал «защитить народ свой и сделать его богатым». И это ему удалось. Со временем Королевство Ормуз, действительно, превратилось в широко известный среди купцов и негоциантов мира центр торговли и мореходства. Сделалось одной из величайших морских торговых империй прошлого.

Греки величали его Армозией, арабы — Хурмузом, а русские именовали Гурмызом. Лежал Ормуз на самой оживленной тогда в той части света морской торговой магистрали, шедшей из Междуречья (Месопотамии) в Индию и Китай, в Африку, Южную Аравию и бассейн Красного моря. Начиналась она в Басре. Пролегала по Бахр-эль-Фарисий (Морю персов), то есть по Персидскому заливу. Кстати, название это и залив, и одноименная область на юге Ирана получили, как повествуют предания, по имени Фарса ибн ал-‘Ашура ибн Сима ибн Нуха, то есть правнука Ноя. Оттуда, пройдя аз-Зукак (Проход) или МадйакХурмуз (Теснину Хурмуз), суда направлялись в Индию, Китай и Южную Аравию. Из оманских портов Хисн-эль-Гураб, Сухар (Сохар) и Маскат суда шли затем в йеменский ‘Адан (Аден), а оттуда — через Сукутру (Сокотру) — в порты Восточной Африки и Красного моря.

Высоко отзывался об Ормузе, величая его «пристанью великой», где «люди со всего света бывают» и «всякий товар на коей есть», тверской купец Афанасий Никитин. «Все, что на свете родится, то в Гурмызе есть», утверждал наш соотечественник, посещавший Ормуз во время его «хождения в Индию» в 1466–1472 гг. (5) «Пошлина же там велика», сказывал он; «со всего берут десятину».

В преданиях арабов Аравии, в этих дошедших до наших дней изустных архивах коллективной памяти народов и племен Аравийского полуострова, говорится о том, что, захватив Бахрейн, «забрал в свои руки Кутуб-ад-Дин все колодцы с водой и жемчужные отмели». Установил он контроль и над морскими торговым путем, который пролегал через Ормузский пролив. И заставил платить дань народы обоих побережий, арабов и персов, — за беспрепятственный проход их судов.

Управлением делами Нового Ормуза ведал совет, состоявший из визиря и его помощников, начальника таможен, командующего войсками и сборщиков налогов. Официальная корреспонденция велась в двух экземплярах: один из них предназначался для канцелярии визиря, другой — для администрации короля. Визирь лично следил за соблюдением на острове провозглашенного королевством принципа «всеобщей безопасности торговли». Смысл его состоял в том, чтобы никто не позволял себе к кому бы то ни было «несправедливого действия»: ни органы власти по отношению к жителям острова и посещавшим его по торговым делам купцам, ни торговцы по отношению к покупателям. «Нерадивых торговцев» карали нещадно. За плутовство — обман и обвес — «взыскивали и телесно, и материально». Закон гласил, что лицо «уличенное в недовесе», обязательно подвергалось наказанию, и весьма серьезному (6). После показательной порки на центральной площади нарушителя закона провозили «с позором», усадив на ослика лицом к хвосту, по улицам города до гавани, и выпроваживали с острова с первым же отходившим судном, навсегда. Потому-то Ормуз, сообщает среднеазиатский историк Абд ар-Разак Самарканди (1413–1482), и слыл среди царств и народов мира «Обителью безопасности» и «Городом покоя» (7).

Визирь отвечал за все аспекты повседневной жизни королевства, его финансы и торговлю. Король — за вопросы, связанные с обороной острова и проведением военных кампаний, а также за сношения Ормуза с другими странами и народами (ему напрямую подчинялся посольский приказ). Король назначал чиновников на все ключевые должности в государственном аппарате; лично и «с пристрастием» рассматривал и утверждал список сборщиков налогов, особенно тех, кто «трудился на расстоянии», то есть в подвластных Ормузу и подконтрольных ему портах вне границ острова. Будучи же назначенными им на свои должности, в повседневной работе они напрямую подчинялись уже визирю (8). Казна королевства формировалась за счет налогов, портовых и таможенных сборов.

Ормуз — это уникальный для своего времени космополитический торговый центр, местопребывание «многонациональной торговой диаспоры», где, бок о бок, существовало до десятка культур (9).

Ормуз являлся одним из ключевых связующих звеньев знаменитой азиатской торговой цепочки, сплетенной купцами и мореходами «Океанской Аравии», протяженностью от Персидского залива до Китая.

Щупальца Ормуза, «торгового спрута» бассейна Индийского океана, как в шутку называли это островное королевство европейские негоцианты, простирались до Индии и Китая, Цейлона и Мадагаскара. По словам хронистов Гоа, торговые представители Ормуза имелись в землях Индонезии, Филиппин и Китая, в крупных портовых городах Бенгальского залива и Южно-Китайского моря, где на рынках тамошних проживали также коммуны торговцев из Омана, Бахрейна и Гуджарата (10).

Ежедневно к причалам Ормуза пришвартовывалось до 300 парусников. На острове действовало 400 торговых домов и факторий. Жилища ормузцев имели системы воздушного охлаждения (воздух в жилые помещения поступал через установленные на крышах домов специальные ветряные башни-ловушки). Суда на Ормузе, отмечали бывавшие там путешественники, строились «отменные», коррозии не поддавались, так как «обильно натирались акульим жиром (11).

Железную хватку Ормуза, в которой тот долгое время удерживал Персидский залив, разжало острое противостояние соперничавших за власть кланов в его правящем семействе. В 1417 г. это противостояние ознаменовалось дворцовым переворотом. На трон взошел Сайф ад-Дин, сын Кутуб ад-Дина Тахамтана III. В том же году рассказывает Нимдихи, летописец Ормуза, подняли мятеж и захватили оазис Эль-Хаса арабы племени ал-джубур. В 1440 г. они овладели Эль-Катифом, воспользовавшись, как и ранее, благоприятными для них обстоятельствами, связанными со спором за власть, разгоревшимся в Королевстве Ормуз между братьями Сайф ад-Дином Махаром и Фахраном ад-ДиномТуран-шахом III. После смерти Фахрана ад-Дина в королевстве разразилась настоящая война. Причиной ее стала борьба за власть между четырьмя братьями умершего короля. Закончилась эта кровопролитная схватка гибелью трех братьев и ослеплением 15 других принцев правившего тогда семейно-родового клана, так как они могли представлять угрозу новому правителю Ормуза, Салгуру, как возможные претенденты на трон.

В 1475 г. от Королевства Ормуз, расшатанного острыми династическими спорами, отпали Маскат и Бахрейн. Последний из них пытался сделать это неоднократно. Восстание, поднятое племенами Бахрейна в 1384 г., ормузцы подавили с крайней жестокостью.

В течение почти 200 лет, до захвата португальцами, Королевство Ормуз являлось одним из крупнейших центров коммерции Востока, символом ее торговли, честной и достойной. «Падение величия» Ормуза (арабы Аравии называли его не иначе как «алмазом на золотом перстне мира») началось с появлением в «восточных морях» португальцев, надолго подчинивших Ормуз владычеству Лиссабона. Подобно тому, как не дожили до наших дней такие величественные мегаполисы прошлого, как Вавилон и Ма’риб, не сохранился под натиском времени и Ормуз Великолепный.

В 1487 г. Бахрейн захватил султан Омана. Описывая это легендарное «жемчужное царство» Аравии тех лет, каким он видел его в 1489 г., Ахмад ибн Маджид, прославленный мореход арабов «Океанской Аравии», акцентирует внимание на торговом значении Бахрейна — крупного центра коммерции и мореходства. На нем, свидетельствует Ахмад ибн Маджид, располагалось «множество деревень с множеством источников пресной воды». Один из них, самый удивительный, по его выражению, находился в прибрежных водах у местечка Эль-Касасир, на дне залива. Им часто пользовались рыбаки и ловцы жемчуга. Особенно в сезон «жемчужной охоты», когда у берегов Бахрейна «собиралось до 1000 парусников».

На жемчуг, к слову, приходилось в то время до 90 % бахрейнского вывоза. Жемчужный промысел подпитывал судостроение (12).

Когда португальцы, огнем и мечом пройдя вдоль побережья Южной Аравии, появились в 1507 г. у скалистых берегов Ормуза, свои права на доминирование в Персидском заливе жестко отстаивали, наряду с Королевством Ормуз, еще несколько крупных в тех краях «центров силы». Серьезные претензии на лидерство в нем высказывало Королевство Элъ-Джубур. Заложило его в Восточном Неджде, в конце XV столетия, несколько крупных родоплеменных кланов племени ал-джубур, переселившихся туда в XIV в. с Бахрейна (недждцы называли их «арабами Востока»). В состав Королевства Эль-Джубур вошли сначала оазис Эль-Хаса с портом Эль-Катиф, а потом и острова Бахрейнского архипелага, территория нынешнего Государства Кувейт, а также острова Файлака и Тарут. Все эти земли — до утверждения на них независимого удела племени ал-джубур — управлялись, в той или иной форме, Ормузом (13).

Власть джубуритов над Бахрейном, Файлакой и Тарутом установил шейх Сайф ибн Замиль ибн Хусайн ал-‘Амри, второй владыка этого ушедшего в предания королевства Аравии. Правил им, по словам арабских историков, достойно, и власть в руках своих держал твердо. Предания сохранили рассказы о щедрости и внимании шейха Сайфа к нуждам соплеменников.

При его преемнике, шейхе Аджваде ибн Замиле уделы Королевства Эль-Джубур «разрослись и раздвинулись», говорится в сказаниях аравийцев, и подвластным ему сделалось все Восточное побережье Аравии. Он выстроил динамичные торговые связи с индийским Мусульманским Королевством Бахмани. Благодаря этому, а также контролю Королевства Эль-Джубур над портами Арабского побережья Персидского залива, «богатства в земли джубуритов, — повествуют своды “временных лет” Верхней Аравии, — потекли рекой».

В 1506 г. шейха Аджвада ибн Замиля сменил на троне его сын, шейх Мухаммад ибн Аджвад, ставший титуловать себя и королем Бахрейна. В 1511 г. власть шейха Мухаммада на Бахрейне пошатнулась. Сложившейся ситуацией незамедлительно воспользовался Ормуз. Он напал на Бахрейн и занял его. Бахрейн на какое-то время вновь стал подконтролен Ормузу.

В это неспокойное время бразды правления в Королевстве Эль-Джубур перешли к шейху Мукрину ибн Аджваду ибн Замилю, брату шейха Мухаммада. И он предпринял в отношении Ормуза решительные ответные действия: последовали дерзкие и опустошительные набеги племени ал-джубур совместно с другими, состоявшими в союзе с ним, племенами Восточной Аравии на подвластные Ормузу поселения и порты на Оманском побережье. Потери от них, помноженные на убытки, понесенные Ормузом вследствие продвижения в земли Южной Аравии португальцев, заставили правителя Ормуза вывести свой гарнизон с Бахрейна, и он вновь подпал под контроль Королевства Эль-Джубур, которое «раскинуло власть свою до Ормуза» (14). Роль и место Королевства Эль-Джубур в структуре морской торговли в бассейне Персидского залива заметно усилились при шейхе Мукрине.

Громко заявило о себе в бассейне Персидского залива ко времени появления в нем португальцев и Государство Сафавидов (Сефевидов). Правившую в ней династию основал шейх Исмаил ал-Сафави (1499–1524), году где-то в 1500-м, с центром в Азербайджане.

Всесильный некогда Ормуз, дабы обезопасить свою торговлю, вынужден был платить Сафавидам дань — в размере 2000 ашрафи (серебряных монет); регулярно посылал им ценные подарки. Выплачивал ее, к слову, визирь Хваджа Аттар, от имени несовершеннолетнего короля Сайф ад-Дина ан-Надара (15).

Из-за постоянных распрей внутри правившего семейства, ставших проявляться уже к середине XV века, реальная власть в Королевстве Ормуз сосредотачивалась, по сути, в руках всесильных визирей. Они смещали королей руками их родственников, сажали на трон малолетних принцев, и управляли Ормузом от их имени. Острое противостояние и вражда между кланами в правившем семействе основательно подточили, а потом и вовсе порушили некогда прочный каркас власти на Ормузе. Видя все происходившее в тамошней правившей династии, стали затевать интриги против Ормуза и шейхи подвластных ему арабских племен, имея в виду отложиться от Ормуза и обрести свободу. Когда в 1507 г. португальцы появились у берегов Ормуза, обороной островного королевства руководил Хваджа Аттар (16).

Продвижение Сафавидов в Месопотамию привело их к острой схватке с Османской империей, не прекращавшейся в течение всего периода правления султана Селима I (1511–1520). Противостояние Сафавидов с турками играло на руку продвинувшимся в Южную Аравию португальцам. Используя факт занятости Сафавидов делами в Месопотамии, португальцы задействовали все имевшиеся у них в зоне Персидского залива силы для его колонизации, в том числе подчинению своей власти Бахрейна, перешедшего в руки Сафавидов (17).

Аравийская эпопея португальцев

В бассейне Персидского залива ко времени прихода туда португальцев действовали три крупных торговых центра — Ормуз, Бахрейн и Басра. И тот, кто владел ими, мог контролировать этот важный в торгово-судоходном отношении район Востока. Отсюда — и та острая схватка за них, что разгорелась в XVI столетии между Португалией, Персией и Турцией, главными соперниками за обладание Персидским заливом. Победу в этом противостоянии одержала Португалия.

Господство Лиссабона в зоне Персидского залива было долгим (с 1507 по 1650 гг.), а для арабов Аравии — тяжелым. Действуя жестко и изобретательно, силой и подкупами, Португалия создала на Востоке огромную колониальную империю, протяженностью от побережья Восточной Африки, зоны Персидского залива и Индии до Индонезийских островов и Китайского моря. Продвигаясь на Восток, имела перед собой конкретную цель: прибрать к рукам торговлю специями, и в первую очередь — черным перцем. В то время купцы в Европе называли его «черным золотом», так как коммерческие операции с ним приносили колоссальные доходы.

Реализовать задуманное португальцы намеревались путем захвата мест произрастания специй, либо же посредством выстраивания с правителями тех земель системы договорных обязательств. Непременно при этом, как бы не складывалась ситуация, имели в виду установить контроль над гаванями, островами и проливами, вдоль которых и через которые пролегали морские пути по доставке специй в Европу, замкнув все их на Лиссабон. В тех же целях разработали и ввели в действие систему картаз, то есть лицензирования, говоря современным языком, судоходства в Индийском океане.

Первым шагом португальцев на пути установления своего господства в зоне Персидского залива стал захват ими Сокотры. Разместив там военный гарнизон и превратив остров в сторожевой пост Лиссабона у Баб-эль-Мандебского пролива, эскадра португальцев разделилась и проследовала дальше. Один отряд отправился в Индию, а другой, в составе 7 кораблей во главе с д’Албукерки, выдвинулся на Ормуз. По пути следования д’Албукерки захватил в Южной Аравии Карйат, Маскат и Хор Факкан. Города Калхат и Сухар изъявили готовность быть данниками короля Португалии.

Подойдя к Ормузу, д’Альбукерки предъявил ормузцам ультиматум: стать вассалами Португалии и платить дань. На раздумье дал три дня. Не получив ответа, остров атаковал и захватил, а флот Ормуза сжег. И это несмотря на то, что в обороне Ормуза участвовало до 20 тыс. человек.

24 октября 1507 г. д’Албукерки заложил камень в фундамент нового форта, который распорядился возвести на острове, — Nossa Senhora da Victoria. В донесении королю Португалии, сообщая о своих завоеваниях в Южной Аравии, писал, что после Ормуза собирается войти с эскадрой в Персидский залив и положить к ногам своего властелина Бахрейн. На северной от Ормуза стороне Залива персов и арабов, извещал д’Албукерки короля Мануэла I, лежит остров Бахрейн, «богатый жемчугом» и источниками пресной воды, с удобными гаванями и отменными судоверфями. Отметил, что жемчуг, вылавливаемый в водах Бахрейна, славится своей «идеальной формой и белизной», и пользуется повсюду спросом. Учитывая роль и место Бахрейна в системе торговли края, резюмировал д’Албукерки, он, слуга Его Величества, намерен захватить этот остров. Притом непременно, и как можно скоро (18). Однако реализовать задуманный им бросок на Бахрейн д’Албукерки тогда на смог. Дело в том, что во время строительства заложенного им на Ормузе форта несколько офицеров учинили мятеж. Подвигнул их к тому визирь Ормуза. В складывавшихся обстоятельствах д’Албукерки вынужден был оставить Ормуз (январь 1508 г.) и уйти в Гоа.

Но в марте 1515 г. вновь появился у берегов Ормуза — во главе эскадры, насчитывавшей 27 кораблей, на которых находились 1500 португальских солдат и 700 воинов-малабарцев. 1 апреля 1515 г. Ормуз пал. Восстановив пошатнувшуюся, было, власть Португалии на Ормузе, равно как и в подконтрольных ему городах на Оманском побережье, д’Албукерки выдвинулся в Персидский залив, и захватил Бахрейн.

На Бахрейне и в зоне Персидского залива в целом отношение португальцев к арабам Аравии строилось в соответствии с «формулой Афонсо д’Албукерки», гласившей, что «утверждать себя в землях свободолюбивых мавров надлежит огнем и мечом». История свидетельствует, что этот знаменитый «конкистадор Востока» печально прославился среди арабов Аравии своей лютой, неугасимой ненавистью к ним, далекие предки которых долгое время хозяйничали на его родине. Богатые города-порты Прибрежной Аравии он бомбардировал, грабил и сжигал, если они не преклоняли перед ним колени. Склады в портах расхищал. Жителей сопротивлявшихся городов казнил. Пленных из числа молодых и крепких мужчин использовал в качестве гребцов-рабов на галерах, а лоцманов, отменно знавших все морские маршруты в Индию и Китай, в земли Восточной Африки и бассейна Красного моря, — в качестве своих «поводырей» в тех водах. Остальным приказывал отрезать носы и уши — ставить «клеймо Афонсо», как повествуют сказания аравийцев. Членов экипажей захваченных им арабских судов, передвигавшихся без картазы, либо избивал, поголовно, как скот на бойне, либо калечил (19).

Именно Афонсо д’Албукерки, покоритель Южной Аравии и Ормуза, заложил фундамент португальской колониальной империи на Востоке. Именно он наладил эффективную систему контроля Португалии над судоходством в Индийском океане, над морскими торговыми путями из Индии, Китая и Восточной Африки в бассейны Персидского залива и Красного моря. Считая дозорно-сторожевые посты важнейшей составляющей системы по контролю над судоходством и морской торговлей в Индийском океане, он стал отстраивать их вдоль всего побережья Южной Аравии.

Печально прославился в истории Бахрейна и Диего Лопес Секейра, управляющий португальскими владениями в Индии (1515–1522), в ведении которого находились также подвластные португальцам земли в Южной Аравии и в бассейне Персидского залива.

Он санкционировал проведение в 1521 г. карательной экспедиции против Бахрейна. Дело было так. В ноябре 1521 г. — в ответ на распоряжение короля Мануэла I насчет перехода всех Ормузских таможен под прямой контроль Португалии — арабы подняли мятеж. Активными участниками его стали Ормуз и Бахрейн, Сухар, Кал-хат и Карййат. Обращаясь к Мануэлу I, властелин Ормуза, Туран Шах IV, писал в этой связи следующее. Ормуз, отмечал он, будучи вассалом Вашего Королевского Высочества, выполняет все взятые на себя обязательства. Однако Ваши должностные лица нарушают их и открыто вмешиваются во все сугубо внутренние дела Ормуза.

Нынешнее финансово-торговое положение Королевства Ормуз оставляет желать лучшего. На нем отрицательно сказывается неспокойная ситуация в Персии, что, в свою очередь, негативно отражается на караванной торговле, а значит — и на наших доходах. В дополнение ко всему сказанному выше, сократилось количество заходящих на Ормуз судов с товарами из Индии. В настоящее время на Ормуз приходят суда только из трех индийских портов, тогда как раньше — практически изо всех.

Вместе с тем, Ваши должностные лица на Гоа, для которых наше тяжелое финансовое положение не является секретом, так как они лично каждый год бывают на Ормузе и видят все происходящее собственными глазами, не обращают на это никакого внимания. Посетивший нас недавно, по пути в Басру, Антонио ди Салданья (Antonio de Saldanha) пожелал, чтобы мы предоставили в его распоряжение 300 вооруженных солдат для участия в военной кампании. Вынуждены были отказать ему, так как средств на то нет; казна пуста.

Требуется Ваше вмешательство, и как можно скорое, пока положение дел не ухудшилось до состояния критического (20).

Капитан Салданья, о котором говорит в своем письме король Ормуза, был направлен с отрядом боевых кораблей из Гоа в начале 1519 г. для патрулирования вод в зоне Персидского залива. Имел предписание провести зиму на Ормузе (конечно же, за счет казны ормузского короля) (21).

Никакого ответа от короля Мануэла I король Ормуза не получил. Ознакомившись с указанием Лиссабона, поступившим к нему через Гоа, о передаче Ормузских таможен в управление португальцам, Туран Шах и его визирь решили попытаться «освободиться от португальцев». В письмах к подвластным Ормузу шейхам портовых городов на Оманском побережье и к шейху Мукрину, владыке Королевства Эль-Джубур, вновь воцарившемуся тогда на Бахрейне, Туран Шах призвал их выступить вместе с ним против португальцев, одновременно, 30 ноября 1521 г. (22). Практически все они отреагировали на этот призыв положительно.

В ночь на 30 ноября арабы напали на португальские военно-сторожевые посты на Ормузе и Бахрейне, в Калхате и Сухаре (23). Порты захватили, португальские гарнизоны блокировали. Только на одном Ормузе погибло 120 из 400 расквартированных там португальских солдат (24). Те из них, кто выжил, укрылись в форте. Пушки, установленные на его стенах, использовать против восставших арабов не могли, опасаясь повредить находившиеся в городе цистерны с питьевой водой, которую доставляли на остров на судах (25). Спасло португальцев, запертых в крепости на Ормузе, подкрепление, прибывшее из Маската, правитель которого к мятежу не присоединился (26).

Стремясь скинуть с себя «ярмо Ормуза», шейх Рашид ал-Маскати счел происшедшее удобным случаем, чтобы отделиться от Ормуза и выстроить самостоятельные отношения с португальцами (27). Неожиданно напав на праздновавших уже свою победу ормузцев, он наголову разбил их и высвободил запершихся в крепости португальцев. По пути следования на Ормуз отбил у мятежников Калхат, где располагался штаб руководителя повстанцев Оманского побережья, шейха Далавара Шаха ал-Фали, брата визиря Ормуза (погиб во время боя) (28).

Не преуспев в попытке «очистить остров от неверных», Туран Шах, властелин Ормуза, бежал со своим окружением на остров Кешм, и задался мыслью заложить там новый независимый удел (29). Вскоре, однако, был или отравлен, или убит. Некоторые историки полагают, что акцию эту организовал хитрый и коварный визирь Шараф ад-Дин. Во-первых, чтобы замести следы своего деятельного участия в мятеже. И, во-вторых, чтобы, посадив на трон молодого и неопытного принца Мухаммада Шаха, остаться у руля власти. Убедительных подтверждений тому нет. Думается, что такая точка зрения — едва ли обоснована. Шараф являлся сторонником короля в его действиях по высвобождению Ормуза из-под ига португальцев, и не мог так поступить (30).

После смерти Туран Шаха визирь Шараф ад-Дин возвратился на Ормуз, и сразу же угодил в тюрьму (31). Опережая ход повествования, скажем, что в феврале 1523 г. он вышел на свободу — в обмен на подписание португальцами нового договора с Ормузом (июль 1523 г.). Размер дани, наложенной на Ормуз в соответствии с этим договором, увеличился до 60 тысяч ашрафи в год, то есть на 150 % по сравнению с договором, заключенном Ормузом с д’Албукерки. Новый договор лишал ормузцев права на ношение оружия. Таким был ответ португальцев на восстание арабов Ормуза (32).

Разобравшись с Ормузом, посадив на трон нового короля, своего ставленника, португальцы проследовали на Бахрейн. Действовали жестко и напористо. У них не остались незамеченными ни настроения шейха Мукрина насчет сохранения доминирующего положения Королевства Эль-Джубур в Восточной Аравии и недопущения туда Португалии, ни его практические шаги в данном направлении, в том числе контакты с турками по выстраиванию в этих целях военного союза. Согласно сведениям, приводимым португальским историком Жуаном ди Баррушом (ок. 1496–1570), автором исторических «Декад Азии», посвященных деятельности Лиссабона в бассейне Индийского океана и в зоне Персидского залива в период с 1497 по 1538 гг., португальцам стало известно об этих контактах. Их агенты донесли, что шейх Мукрин встречался в Мекке с наместником султана в Святых землях и обсуждал с ним данный вопрос. Убеждал, в частности, турок оказать ему помощь в строительстве судов, необходимых для проведения морской операции против Ормуза (речь шла о фустасах, парусниках, наподобие итальянских галер XV–XVI веков, но более быстрых) (33).

В конце 1521 г. военно-морская эскадра португальцев выдвинулась с Ормуза. Руководил ею капитан Антонио Корейа (Antonio Correia). В состав эскадры входили 7 португальских боевых кораблей с 400 португальскими солдатами на борту. Приданный им отряд ормузцев состоял из 3 000 лучников, размещенных на 200 парусниках. Эскадра попала в шторм и ее изрядно потрепало. Часть судов затонула. Поврежденные парусники вынуждены были возвратиться на Ормуз (34).

Властелин Королевства Эль-Джубур создал мощный оборонительный рубеж вдоль всего побережья Бахрейна, но главные силы свои укрыл за стенами форта. Их составляли отряд всадников-бедуинов из бахрейнских племен, численностью в 300 человек, и 11 000 пеших воинов. В схватке на стороне арабов принимали участие 20 мушкетеров из Басры и отряд персидских лучников. Во главе войска стояли опытные командиры.

Используя огонь палубной артиллерии, португальцы смяли заградительные рубежи бахрейнцев, проломили стены форта, и, высадив десант, совместно с ормузцами, захватили форт. Шейх Мукрин погиб. Он до конца находился среди защитников крепости, и, смертельно раненый, скончался на поле боя. Дабы уберечь тело шейха Мукрина от надругательств португальцев, арабы племени бану джу-бур попытались, было, под покровом ночи, тайно переправить его с острова на материк, в Эль-Катиф, вместе с отходившими туда остатками арабского ополчения во главе с шейхом Хамидом, племянником шейха Мукрина. Однако парусник с телом погибшего шейха перехватил морской сторожевой дозор португальцев. Капитан Антонио Коррейа собственноручно обезглавил бездыханное тело владыки Королевства Эль-Джубур, а отрубленную голову доставил на Ормуз. Там ее выставили на всеобщее обозрение на центральной площади города. За «усмирение Бахрейна» король Португалии высочайше повелел титуловать своего капитана — Антонио Коррейа Бахрейнским, а герб рода Коррейа пополнить новым элементом — «головой мавра в тюрбане с короной» (35).

Захватив Бахрейн, португальцы отстроили там, на руинах древнего форта, мощную цитадель. Она надежно защищала складские помещения с товарами, поступавшими на Бахрейн с Ормуза. Оттуда их перевозили в ‘Укайр и Эль-Катиф, порты Восточной Аравии, где грузили на верблюдов и с караванами отправляли в земли Центральной и Северной Аравии. Главный сухопутный торговый путь пролегал через Эль-Хуфуф, мегаполис оазиса Эль-Хаса, и дальше, через Неджд, шел в Хиджаз. Расстояние между Ормузом и Бахрейном составляло «четыре — пять дней пути при попутном ветре» (36).

Бахрейн был очень важен для португальцев. Он представлял собой, с одной стороны, ключевой, можно сказать, перевалочный пункт морской торговли между Ормузом и Эль-‘Убаллой, «торговыми воротами» тех лет в Месопотамию, а с другой — выступал коммерческим мостом, связывавшим Ормуз с Хиджазом. Весомые роль и место Бахрейна в системе мировой торговли того времени определяло также и то, что он являлся центром жемчужного промысла бассейна Персидского залива. Жемчужные отмели имелись вдоль всего Аравийского побережья, от полуострова Мусандам на юге до Эль-Катифа на севере, а также у нескольких островов на «персидской стороне залива», как тогда говорили, в том числе у островов Шейх Шуайб и Харк. Однако самые богатые из них располагались вокруг Бахрейна. В жемчужном промысле тех лет, сообщает шейх Аль Касими, правитель эмирата Шарджа (ОАЭ), авторитетный среди востоковедов мира исследователь истории земель «Океанской Аравии», участвовало, притом только с арабской стороны, 4 500 судов и 30 000 ловцов (37).

Через Бахрейн велась также торговля лошадьми чистой арабской породы, которых разводили в Неджде и Джабаль Шаммаре. Когда племя ал-джубур основало в оазисе Эль-Хаса Королевство Эль-Джубур и распространило затем власть свою на Эль-Катиф и Бахрейн, установив в той части Аравии контроль над торговлей лошадьми и верблюдами, то это сразу же отрицательно сказалось на доходах Ормуза, который утратил те земли в Верхней Аравии.

На Бахрейне, а также в ряде мест Оманского побережья размещались тогда специальные крытые стойбища-загоны, специализировавшиеся на содержании лошадей, предназначавшихся для вывоза в Индию, где они пользовались повышенным спросом. Много лошадей закупал Гуджарат. Такое прибыльное дело, как торговля лошадьми, конечно же, не могло не обратить на себя внимания португальцев и не стать еще одним весомым мотивом в пользу их нацеленности на захват Бахрейна.

Немалый доход Бахрейну приносила, к слову, и торговля питьевой водой, а также овощами и фруктами.

В ходе экспедиции, предпринятой португальцами против Бахрейна в 1521 г., солдатам дозволили грабить на острове всех и вся, за исключением складов в портах, где хранились товары заморских купцов, бежавших с острова в Эль-Катиф накануне прихода португальцев. Учитывая роль Бахрейна в торговле края, португальцы, поступая так, имели в виду продемонстрировать торговцам, что планов мешать их делу, у них нет. Напротив, что они заинтересованы в возвращении негоциантов на остров, и скором, как можно, возобновлении их деловой активности на Бахрейне. В целях ее стимулирования португальцы учредили на Бахрейне пост специального торгового представителя, который внимательно следил за положением дел на местном рынке, состоянием спроса и предложения на товары и деятельностью таможен.

Португальцы были первыми европейцами в зоне Персидского залива. Помимо Бахрейна, где они возвели крепость, португальцы установили хорошо укрепленный военно-сторожевой пост на острове Фай лака. Там их суда, военные и торговые, укрывались в непогоду и пополняли запасы воды.

Когда португальцы стали утверждать себя в Персидском заливе, то сведения их о землях тамошних ограничивались записками Клавдия Птолемея (ум. 168), позднеэллинского географа и астронома, жившего и работавшего в Александрии Египетской. Фигурировали в них только Дильмун, то есть Бахрейн, и нынешняя Кувейтская бухта; Птолемей называл ее Хиерос Колпос (Hieros Kolpos). Только в 1563 г. португальский картограф Лазаро Луис (Lazaro Luis) составил для португальских мореплавателей подробную карту Персидского залива с правильной топонимией, то есть совокупностью географических названий всех островов и земель данного района мира. На ней были обозначены, в том числе, и Дильмун, и Остров колодца (Ilha de Aguada), то есть Файлака (38).

В 1529 г. на Бахрейне вспыхнуло новое восстание. Оно стало реакцией арабов на очередное повышение размера ежегодной дани. Ормуз и его доминионы обязали выплачивать 100 тысяч ашрафи в год, и это при том, что суммарные годичные таможенные сборы Ормуза не превышали 93 тысяч ашрафи (39).

Причастным к бунту на Бахрейне оказался, как показало следствие, помилованный португальцами Шараф ад-Дин, визирь Ормуза. «За враждебность, проявленную им в отношении португальской короны», визиря наказали: арестовали и отправили в Гоа, а оттуда — для проживания под надзором — сослали в Лиссабон (находился в заложниках у португальцев в течение 15 лет, с 1530 по 1545 гг.). Состояние его конфисковали. Семья, лишенная даже крыши над головой, влачила жалкое существование. Арест визиря санкционировал, к слову, новый губернатор Португальской Индии, Нуну да Кунья, когда останавливался на Ормузе по пути в Индию. Был он сыном знаменитого португальского адмирала Тристана да Кунья, представителя первых конкистадоров Португалии в бассейне Индийского океана. Вернулся Шараф ад-Дин на Ормуз в 1546 г.

Восстание на Бахрейне в 1529 г. поднял раис Бадр ад-Дин, племянник Шарафа, ведавший в то время делами Бахрейна. Он решительно отклонил все попытки португальцев увеличить размер дани, наложенной ими на Бахрейн. Захватил военно-сторожевой пост португальцев, вырезал весь гарнизон, а коменданта форта повесил на пальме (40).

Губернатор португальских владений в Индии срочно направил на Бахрейн карательную экспедицию во главе со своим братом. Подойдя к Бахрейну (20 сентября) и обстреляв остров из орудий палубной артиллерии, португальцы обнаружили, что защищен форт намного лучше, чем им представлялось. С восемьюстами воинами Бадр ад-Дин мужественно удерживал крепость. Сложить оружие и сдаться отказался. Стойкое сопротивление бахрейнцев-повстанцев заставило португальцев, у которых запас пороха и продовольствия иссяк, срочно обратиться за помощью к королю Ормуза. Ко времени прибытия подкрепления и боеприпасов, отмечают хронисты, жара измотала португальцев настолько, что физически они не могли даже справиться с перетаскиванием орудий с кораблей на сушу.

Забегая вперед, скажем, что именно тяжелые погодные условия, и в первую очередь экстремальная жара и высокая влажность, зачастую выступали главным и самым страшным «противником» вторгавшихся в Аравию захватчиков. Так, в 1559 г., то есть спустя 30 лет после карательной операции португальцев, аналогичную экспедицию против Бахрейна предприняли турки. Выдвинувшись из Эль-Хасы, они попытались с ходу овладеть Бахрейном. Но так же, как и португальцы, понесли серьезные потери, в том числе и вследствие климатических условий, и ретировались.

Военная кампания, развязанная португальцами в 1529 г. против Бахрейна, обернулась для них катастрофой: во время стычек с арабами погибло более 200 солдат, включая командира, брата губернатора португальских владений в Индии. Столько же умерло от болезней. Возвратились на Гоа немногие (41).

Не преуспев в «усмирении Бахрейна», португальские власти на Ормузе лишились серьезного источника доходов. Ежегодные поступления в казну Бахрейна от портовых сборов составляли в то время 15 000 ашрафи, а от таможенных пошлин только на жемчуг -28 000 ашрафи. Ежегодный суммарный объем торговли бахрейнским жемчугом и жемчужными раковинами, осуществлявшийся через Ормуз, доходил, по подсчетам самих португальцев, до 500 000 золотых крузадо (без учета стоимости жемчуга, что арабы Залива, в основном бахрейнцы, вывозили в обход Ормузского пролива) (42).

В период с 1530 по 1605 годы Бахрейном управляло семейство Брангхаар, предки которого были выходцами из Курдистана. Первым правителем из этой династии, находившейся в родственных отношениях с семейством визиря Ормуза, основанных на брачных связях между их родами, стал раис Амин Джалал ад-Дин Мурад Махмуд Шах Брангхаар, властвовавший на Бахрейне с 1530 по 1577 годы. Согласно сказаниям бахрейнцев, он принес стране мир и процветание. Затем бразды правления перешли к его сыну, и он удерживал их до 1602 г. (был убит), до занятия Бахрейна персами. Поскольку семейство Брангхаар перешло в шиизм, то персы не возражали против восшествия на престол его брата, заведовавшего делами Бахрейна с 1602 по 1605 годы (погиб в ходе карательной экспедиции португальцев, имевшей целью отобрать Бахрейн у персов). После этого на Бахрейн, объявленный частью провинции Фарс, прибыл персидский наместник. Будучи потесненным от власти, семейство Брангхаар остров не покинуло, и продолжало жить на Бахрейне до 1629 г. (43).

Придерживаясь вначале суннитского толка, члены семейства Брангхаар перешли впоследствии в шиизм, поскольку больший-ство населения Бахрейна составляли тогда мусульмане-шииты. Это помогало им поддерживать дружественные отношения с Персией. Многие именитые торговцы Эль-Хасы, откуда торговые караваны шли в Хиджаз и дальше, в Сирию и Египет, являлись выходцами с Бахрейна, что содействовало усилиям семейства Брангхаар в выстраивании тесных торговых связей с Эль-Хасой.

Поворотным моментом в истории португальского владычества в зоне Персидского залива можно считать захват Бахрейна персами (1602), о чем мы еще расскажем читателю в следующей части этой книги. Если переход Басры в руки турок (1546) болезненно сказался на доходах португальцев в Персидском заливе, то потеря ими Бахрейна уменьшила эти доходы сразу на одну треть. Король Португалии отдал распоряжение вице-королю Португальской Индии, Жуану де Каштру, предпринять все возможное, но «убедить шаха Персии уступить Бахрейн португальской короне». Однако было уже поздно. Шах, сделав ставку на появившихся в Персии англичан, стал целенаправленно теснить португальцев из Персидского залива (44).

Страницы из истории «аравийского поединка» Португалии с Османской империей

Аренами схватки Португалии с Османской империей на Востоке выступали Персидский залив, Красное море и прилегающая к Южной Аравии зона Индийского океана. Португальцы понимали, что если не они, а кто-то другой станет хозяйничать в водах Красного моря, то это создаст угрозу подконтрольным им морским коммуникациям у побережий Южной Аравии и Восточной Африки. Поэтому несколько раз пытались, но так и не смогли, закрепиться в Красном море. Первую военно-морскую экспедицию, имевшую целью захватить Аден и Баб-эль-Мандебский пролив и повесить «португальский замок на входных дверях в Красное море», предпринял в 1513 г. д’Албукерки. Успехом она не увенчалась, равно как и все другие, состоявшиеся в 1517, 1520, 1525 и 1529 гг.

Захватив Египет, турки продвинулись в Хиджаз (1517). Упрочив свои позиции в Красном море, намеривались, действуя оттуда, воспрепятствовать расширению присутствия португальцев в Южной Аравии и в бассейне Персидского залива. До 1546 г. активных действий, вместе с тем, не предпринимали. Когда же в руки их перешли Багдад, а потом и Басра (1546), то вопрос и об усилении роли и места Порты в системе торговли и морских коммуникаций в бассейне Персидского залива приобрел повышенное звучание (45). В долгосрочной перспективе турки имели в виду потеснить португальцев не только из Персидского залива, но и из Индийского океана (46).

Забрав в свои руки Басру, османы выявили наличие у нескольких влиятельных племен Южной Месопотамии, таких, например, как ал-улйа’ан, тесных связей с Ормузом. Разрубив их, занялись созданием в Басре военно-морского опорного пункта для активизации своей деятельности в Персидском заливе. Отремонтировали и ввели в строй судостроительную верфь; сформировали военную эскадру в составе 15 кораблей. Наладили отношения с шейхом ‘Али ибн ‘Улйа’аном, вождем «островных арабов» Южной Месопотамии. Позже, правда, он нарушил договоренности с турками и присоединился к мятежу, поднятому против них шейхом Рашидом ибн Ма-гамисом.

В 1550 г. турки овладели Эль-Катифом и закрепились на побережье Персидского залива. Перед португальцами остро встал вопрос о приостановке «надвижения турок» на Персидский залив с перспективой их утверждения на Бахрейне. Вице-король Португальской Индии Афонсу ди Норонья (1550–1554) направил в Персидский залив эскадру в составе 19 кораблей с 1200 солдатами, во главе со своим племянником Антао (Antao de Noronha). Его задача состояла в том, чтобы потеснить турок из Эль-Катифа. Прибыв на Ормуз и получив там от короля Ормуза солидное подкрепление, численностью в 3 000 человек, продолжил поход на Эль-Катиф. Турецкий гарнизон, оборонявший крепость в Эль-Катифе, не превышал 400 человек. Выдержав 8-дневную осаду, понеся большие потери и будучи не в состоянии больше противостоять превосходящим силам противника, остатки турецкого гарнизона форт оставили и под покровом ночи ушли из Эль-Катифа. Опасаясь, что, собравшись с силами, турки захотят вернуться и отбить форт с портом, Норонья отдал приказ: цитадель — взорвать и Эль-Катиф — покинуть(47).

Так была упущена появившаяся, было, у португальцев возможность сохранить свое присутствие на побережье Северно-Восточной Аравии, то есть на противоположном от Ормуза конце главной морской торговой магистрали в Персидском заливе. Когда же, спустя два года (1552), турки заняли всю Эль-Хасу, то тлевшая у португальцев надежда на этот счет угасла.

Первую военно-морскую операцию османов против португальцев в Южной Аравии хронисты датируют 1538 годом. Тогда турецкий флот в составе 30 кораблей под главенством самого Сулеймана-паши, наместника султана в Египте, предпринял бросок на Маскат. Эта акция стала ответом турок на блокаду португальцами Красного моря. Захватить Маскат османам не удалось.

Вторая военно-морская экспедиция турок к побережью Южной Аравии состоялась в 1546 г. Под прицелом их палубной артиллерии вновь оказался Маскат. Однако, как и в первый раз, овладеть городом они не смогли (48).

Заняли Маскат в 1552 г., в ходе третьей экспедиции, во главе с Пири-беем. Осада города длилась месяц. Обстрел Маската из орудий палубной артиллерии не прекращался ни днем, ни ночью. По истечении месяца турки высадили десант, ворвались в Маскат и разграбили его; дочиста обобрали тамошнюю богатую торговую факторию португальцев. Только после этого, лишившись подвоза воды и продовольствия, гарнизон португальской крепости в Маскате сдался. В обмен на капитуляцию комендант крепости, капитан Лисбоа, получил заверения Пири-бея насчет сохранения жизни всем 128 оставшимся в живых солдатам (49).

Задача Пири-бея состояла в том, чтобы, забрав в руки турок Маскат, проследовать затем в Басру. Присоединив там к своей эскадре дислоцировавшиеся в Басре турецкие войска, совершить поход на Ормуз, и «принудить его к повиновению Порте». После чего, если все сложится удачно, — подчинить Порте Бахрейн. И, таким образом, «очистить Персидский залив и Южную Аравию от неверных», как того требовал султан.

Задержка турок в Маскате позволила коменданту португальского гарнизона на Ормузе, Алваро ди Норонья, не только подготовить форт к обороне (осада началась 31 августа 1552 г.), но и организовать эвакуацию с острова членов всех торговых коммун, их семьи, товары и имущество. Военный гарнизон португальцев на Ормузе насчитывал 700 солдат (50).

Подойдя к Ормузу, Пири-бей в течение месяца обстреливал его из орудий палубной артиллерии. Затем, как и при захвате Маската, высадил десант, ворвался в город и разграбил его. Форт захватить не смог. После чего снял блокаду с Ормуза и двинулся на остров Киш, будучи извещенным, что именно там укрылись со своими товарами, капиталами и ценным домашним скарбом эвакуированные с Ормуза торговцы. С ходу взял остров и, изрядно поживившись, продолжил путь в Басру, дабы организовать оттуда бросок на Бахрейн (51).

Узнав от торговцев, вернувшихся из Индии, что тамошние португальские власти собираются отправить для пресечения его действий в Персидском заливе крупную эскадру, Пири-бей, не покусившись на Бахрейн, спешно покинул воды Персидского залива, и через Красное море возвратился в Египет.

Рассказывают, что когда он находился в Басре, то отказался сдать коменданту, Кубаду-паше, захваченную им во время «аравийской кампании» богатую добычу; и ушел с ней в Египет. Случилось так, что во время этого перехода несколько кораблей с военными трофеями, изъятыми у населения захваченных им городов (драгоценностями, золотыми и серебряными монетами), попали в шторм и затонули (52). Комендант Басры, рассчитывавший отщипнуть от добычи Пири-бея хоть кроху, настрочил на него донос, назвав Пи-ри-бея мошенником и казнокрадом. Все это, вместе взятое, печально сказалось на дальнейшей судьбе Пири-бея. За то, что нанес он своим «бегством из Персидского залива ущерб престижу турецкого флота», как говорилось в указе султана, его казнили.

На место Пири-бея (бассорским капудан-пашой) султан назначил Мурада-реиса, санджак-бея (губернатора) Эль-Катифа. Приказал выдвинуться с судами турецкого флота, что стояли тогда в Басре, в Персидский залив, и довести до конца то, что не удалось Пири-бею: «Ормуз — захватить и португальцев с него — изгнать!».

Справится с поставленной задачей он не смог. Возмездие разгневанного владыки последовало незамедлительно — Мурада-реиса обезглавили (53).

Руководство действиями турецкого флота в Персидском заливе перешло (1554) в руки Сиди Али Челаби, блестящего морского офицера, участника многих сражений в Средиземном море. В Турции, да и на Востоке в целом, он был больше известен под прозвищем Кятиби Руми (Турецкий писатель), так как являлся автором популярного среди мореходов сочинения «Мохит» («Океан»). Надо сказать, что сокровенным желанием Сиди Али было видеть султана Турции властелином мира, а Константинополь, именовавшийся уже Стамбулом, — его столицей.

Точной информацией о местах дислокации морских патрульно-сторожевых отрядов португальцев в зоне Персидского залива накануне начала кампании, равно как и об их численности, он не располагал. Португальцы, извещенные лазутчиками о готовящемся выходе эскадры противника из Басры (август 1554), устроили туркам засаду у полуострова Мусандам, и изрядно потрепали их. Еще раз, и столь же неожиданно, атаковали у Сухара (Сохара) (54). Затем, в сражении у берегов Маската (25 августа 1554 г.), захватили 6 каравелл турок. Османы понесли тяжелые потери. Ко всему прочему, попали в шторм, что окончательно расстроило и смешало их планы (55).

Пять уцелевших кораблей турок вместе с их командиром отнесло к берегам Гуджарата (56). Оставив суда и их экипажи под присмотр местного правителя, Али Челаби в течение четырех последующих лет добирался по суше до Стамбула — через Индию, Персию и Месопотамию. Прибыл в Стамбул в мае 1557 г. (57).

Серия неудачных военных кампаний османов против португальцев в зоне Персидского залива обернулась для них потерей всего их базировавшегося там военного флота. Попытка султана «вырвать из рук португальцев гегемонию в Персидском заливе» закончилась ничем (58). Ни Ормузом, ни Бахрейном он не овладел, и судоходство в Персидском заливе под контроль Порты не поставил.

Оба соперника внимательно следили за действиями друг друга. В 1556 г. португальцы, извещенные своими лазутчиками о вое-стании арабов, вспыхнувшем в Басре, попытались воспользоваться складывавшейся ситуацией в собственных интересах. Положительно отреагировав на обращение к ним месопотамских арабов о помощи, португальцы оперативно собрали эскадру и направили ее в Персидский залив. Возглавил экспедицию Альваро да Силвейра. Ожидаемых результатов она, однако, не принесла. Штормы по пути в Басру так сильно, по словам Альваро, потрепали его эскадру, что, прибыв на место, она оказалась не в состоянии сколько-нибудь действенно помочь восставшим арабским шейхам (59).

Первую крупномасштабную военную акцию против Бахрейна турки предприняли только в 1559 г. Подготовили и провели ее бе-клербеки (губернаторы) Басры и Эль-Хасы. В июле месяце, в самое жаркое, заметим, время года, османы осадили Манаму. Узнав о «нашествии на Бахрейн турок», с Ормуза тут же отправились на помощь бахрейнцам 22 парусно-весельных судна с лучниками. Бахрейн считался «первым рубежом», «первой защитной стеной» подвластного португальцам Ормуза со стороны Персидского залива. Допустить, чтобы Бахрейном овладела Османская империя, многолетний соперник Португалии в зоне Персидского залива, португальцы не могли. Взять Бахрейн туркам тогда не удалось. Более того, они сами оказались зажатыми в клещи. И, будучи запертыми в гавани Манамы, вынуждены были сложить оружие и заплатить выкуп за сохранение им жизни. Потери понесли ощутимые. Из 1900 турецких солдат, высадившихся на побережье Бахрейна, выжили только 200 человек; 1 700 умерли от жары, нехватки воды, голода, ран и болезней (60).

Часть VI

Бахрейн в XVII-XVIII столетиях

Архивы времени

Периоды владычества но Бахрейне Персии и Омана

Новая страничка в истории Бахрейна открывается с переходом его в руки персов. Произошло это в 1602 г., при шахе Аббасе I Великом (правил 1587–1629). Его восшествие на престол знаменовало собой начало вступления в соперничество за Персидский залив Персии и Британской империи, сначала союзников (в борьбе с Португалией), потом — противников. Надо сказать, что, выстраивая свою политику в зоне Персидского залива, шах Аббас I обращался ко многим европейским странам с предложением о совместных действиях против турок и португальцев. Предлагал им, объединившись, отобрать у турок и португальцев таможенно-сторожевые посты на входах в Персидский залив с севера и с юга соответственно, и обеспечить, таким путем, прямой доступ персидских товаров, а вместе с ними китайских, индийских и аравийских, на рынки Европы. Целенаправленно действуя в направлении усиления роли и места Персии в региональной торговле, захватил Бахрейн (1602).

Умело воспользовался благоприятной для его действий ситуацией, складывавшейся в то время на Ормузе, когда ни тамошней элите, ни властвовавшим на Ормузе португальцам было не до Бахрейна. Происходило это так. В 1601 г. скончался король Ормуза Туран Шах VI. Номинальным правителем Ормуза стал его сын, Феруз Шах. Спустя шесть месяцев, в начале 1602 г., брат визиря Ормуза, Рукн ад-Дин Мас’уд, замыслил дворцовый переворот и, как следствие, — отложение Ормуза от Португалии. Обратился за помощью к шаху Аббасу I. Тот отреагировал тотчас же, но своеобразно — занял Бахрейн. Операцией руководил губернатор Фарса Аллаверды-хан.

В 1608 г. к персам отошел остров Кешм, а в 1614 г. — Гамра (Гомберун у португальцев) небольшая тогда рыболовецкая деревушка (нынешний Бендер Аббас). Но так как она располагалась поблизости от Ормуза, то являлась важным пунктом складирования и перегрузки товаров, шедших на Ормуз и с него.

Все эти события явились прелюдией к главному действию персов — к кампании по изгнанию португальцев с Ормуза. Ставку в затеянной им игре шах сделал на англичан. В 1603 г. вступил с ними в предметные переговоры по данному вопросу. Взамен предоставления военной помощи предложил долю в торговле шелком. Так и сложился англо-персидский военный альянс.

В 1618 г. персы заключили мирный договор с турками, и шах Аббас I вплотную занялся подготовкой к схватке с португальцами. Помощь арабов Юго-Восточной Аравии в этом деле была ему очень важна. В отличие от персов, они располагали достаточным флотом для того, чтобы, когда потребуется, создать трудности для действий португальцев на море, и дерзкими морскими акциями отвлечь на себя их внимание и военно-морские силы. Притом как в водах Персидского залива, так и на подступах к нему. В лице шейха ал-Касими, вождя племени бану касим, который, по преданиям, был одним из потомков Пророка Мухаммада, шах Персии нашел решительного сторонника его планов по развертыванию наступательных действий против португальцев. Обосновавшись в районе древнего Джульфара, о котором известные арабские географы ал-Макдиси (1146–1223), ал-Идриси (1100–1165) и Йа’кут ал-Хамави (1178/801229) отзывались как об одном из центров торговли Южной Аравии, шейх ал-Касими начал объединять вокруг своего племени все проживавшие в той округе бедуинские племена. Место на возвышенности у воды, где он разбил палатку и воткнул у ее входа копье, сделалось «домом власти» его племени. Мореходы Прибрежной Аравии, а вслед за ними и «жители стен и шатров» (горожане и кочевники) из соседних уделов, прозвали то место Ра’с-эль-Хаймой (в переводе с арабского языка — Мысом шатра). Шло время, и арабы стали называть так и все лежащие вокруг земли. Сегодня они известны как эмират Ра’с-эль-Хайма (входит в состав Объединенных Арабских Эмиратов) (1).

Сказания южноаравийцев гласят, что был среди воинов шейха ал-Касими военачальник по имени Фатум. Благодаря его мужеству и отваге, славе воина смелого и дерзкого, приобретенной среди бедуинов успешными набегами на становища несоюзных племен и сторожевые посты португальцев, разбросанные по всему Оманскому побережью, шейх ал-Касими, сам человек мудрый и храбрый, смог довольно быстро утвердить влияние и первенство племени бану касим среди других племен. Притом и тех, которые обитали в районе Ра’с-эль-Хайма, и в соседней Шардже. О том, что легендарный Фатум зорко охранял рубежи земель союза племен ал-кавасим, говорит сохранившаяся в народе и дожившая до наших дней поговорка: «Не приближайся к Шардже, пока жив Фатум» (2).

В 1622 г., при участии англичан, шах Аббас I забрал в свои руки Ормуз. Португальцы, оставив Ормуз, перебрались в Маскат. Последующие события развивались так. В августе 1648 г. восставшие арабские племена окружили Маскат, и взамен удовлетворения просьбы португальцев о сохранении там их военно-сторожевого поста потребовали от них уйти из Карййата, Диббы и Матры.

В январе 1650 г. арабы потеснили португальцев и из Маската, перечеркнув, тем самым, последнюю страницу в истории португальского владычества в зоне Персидского залива.

Кампанию по изгнанию португальцев из Омана начал Насир ибн Муршид Аль Йа’руба (правил 1624–1649), первый имам из династии Аль Йа’руба. Победив португальцев в нескольких сражениях, он заключил с ними договор о мире. Чтобы сохранить за собой порт в Сухаре (Сохаре), крупном центре морской торговли, перешедшем в руки повстанцев, португальцы обязались выплачивать имаму налог — «за временное пользование землей и строениями на ней» (3).

В 1649 г., после смерти имама Насира, у руля власти встал его двоюродный брат, шейх Султан ибн Сайф ибн Малик Аль Йа’руба. Единственным оставшимся тогда у португальцев владением в Южной Аравии являлся Маскат. Отношения их к тому времени с правителем Омана накалились до предела. Последней каплей, переполнившей чашу терпения арабов, стала глупейшая выходка коменданта Маската. Готовясь к походу против одного из прибрежных шейхств, правитель Омана направил из Матры, где стоял его флот, доверенное лицо с письмом к португальскому коменданту Маската. В нем он извещал португальцев о проводимом им сборе продовольствия для своих войск. Отмечал, что ожидает должной реакции и со стороны Маската. В ответ на это письмо комендант, заносчивый и надменный, судя по всему, прислал имаму кусок свинины, завернутый в грязную бумагу. В сопроводительном письме указал, в грубой довольно форме, что если имам нуждается в такой провизии, образец которой он ему послал, то ее можно было бы и предоставить. Не зная, что находится в посылке португальского коменданта Маската, араб-посланец вручил ее имаму.

Эта выходка коменданта повлекла за собой печальные для португальцев последствия. Мусульмане свинину не едят. Употребление ее запрещено исламом. Такой поступок в отношении имама, светского и религиозного главы оманских племен, иначе как грязным и оскорбительным и назвать было нельзя. Имам, несмотря на охватившее его негодование, сохранил спокойствие. Заметил только, обращаясь к посланцу, что надменность португальцев и недоброжелательность по отношению к арабам и привела их к той ситуации, в которой они оказались — «проживать взаперти в Маскате».

Однако слухи о происшедшем поползли по армии. Достигли они ушей и любимой жены имама, всегда, по традиции предков, сопровождавшей мужа в походах. Женщина заявила, что не тронется с места и не покинет шатер своего господина до тех пор, пока Маскат «не очистят от португальцев». Именно она подвигла мужа к тому, чтобы он, как требует того кодекс чести, «достойно ответил на омерзительный поступок португальцев».

Прошло какое-то время и неожиданно для португальцев арабы появились у стен Маската (декабрь 1639 г.). И вскоре, при участии горожан, овладели им. Примерно 600 португальцев сумели бежать из города, и укрылись на судах в море. Другие, спрятавшиеся за стенами форта, сдались и были помилованы. Комендант Маската, видя неизбежность плена и казни за совершенный им грязный поступок, покончил жизнь самоубийством — бросился на скалы с одной из сторожевых башен форта Эль-Мирани (23 января 1650 г.). Так, повествуют арабские историки, любимая португальцами свинина, сделалась эпилогом их аравийской эпопеи (4).

Династия Аль Йа’руба, объединившая племена Омана и изгнавшая португальцев из Южной Аравии, создала к 1699 г. могучую морскую империю, раскинувшую свои границы от берегов Восточной Африки (в 1654 г. Султан ибн Сайф отобрал у португальцев Момбасу, а в 1655 г. — Занзибар) до Персидского залива.

В 1717 г. правитель Маската Султан ибн Сайф II, воспользовавшись неурядицами в Иране, произошедшими там при шахе Султане Хусейне (правил 1694–1722), раздвинул власть свою на все Восточное побережье Аравии. Забрал в свои руки острова Бахрейн, Кешм и Ормуз. Превратив их в опорные пункты, установил к 1720 г. плотный контроль над морскими коммуникациями в Персидском заливе. Обладая крупным морским флотом, в количестве 400 кораблей, господствовал в водах Персидского залива и Южной Аравии в течение 20 лет (1717–1736).

Только при Надиршахе Афшаре (правил 1736–1747) власть Омана в Персидском заливе пошатнулась и пошла на убыль.

Что касается судьбы династии Аль Йа’руба, то она просуществовала более 120 лет (1624–1748). Следствием ее падения стала кровопролитная междоусобная война 200 южноаравийских племен, разделившихся на две существующие и поныне племенные группы: бану гафири (к ней принадлежат колена аднани и низари, то есть «арабы нечистокровные») и бану хинави (она представлена кахтанитами или йаманитами, то есть «арабами чистокровными»). Гафириты и низариты — это потомки арабских племен, мигрировавших в Оман не прямо из Йемена, как кахтаниты-йаманиты, а из Центральной и Северо-Восточной Аравии, где обосновались их предки, ушедшие туда в глубокой древности из Йемена, «колыбели арабов».

Планы Персии в Персидском заливе при Надиршахе Афшаре (1736–1747) сводились к тому, чтобы поставить под свой контроль пролегавшие там морские торговые пути, овладеть Бахрейном, захватить Басру и заставить повиноваться себе правителей всех ключевых городов-портов Арабского побережья Залива. Надиршах, сделавший Персию ведущей державой Азии, страстно мечтал о создании флота, «достойного величия Персии», флота, который обеспечил бы ей доминирование в Южном и Северном морях (в Персидском заливе и Каспийском море) (5). В состав его владений входили (в качестве провинций и вассалов-данников) Армения и Азербайджан, Грузия и часть Дагестана, Афганистан и Белуджистан, Хивинское и Бухарское ханства.

В 1735 г он напал на Басру. Попытался взять ее броском с моря. Но замысел этот успехом не увенчался. Его небольшой в то время флот, состоявший всего лишь из 6–7 кораблей, натолкнулся на шквал огня крепостных орудий Басры и палубной артиллерии двух выступивших на стороне турок судов Английской Ост-Индской компании. Понеся большие потери, шах затеянную им военно-морскую кампанию свернул.

Вместе с тем, с присущей ему целеустремленностью стал строить новые корабли на стапелях Бендер-Надириййи (Абу-Шахра), избранной им в качестве базы для своего будущего флота. Разместил заказы на сооружение судов на нескольких судоверфях в Южной Аравии.

В 1736 г. Надиршах забрал в свои руки Бахрейн, один из ключевых пунктов морской торговой цепочки между Индией и Месопотамией. И приобрел таким путем и солидный источник доходов (ежегодный суммарный объем торговли жемчугом на Бахрейне оценивался тогда в 500 тысяч индийских рупий), и располагавшуюся там крупную судоверфь(б).

Бахрейнскую кампанию персов поддержали арабы Абу-Шахра, что на Персидском побережье Залива, соперники Бахрейна в морской торговле. Принадлежали они к племенному союзу хувалла, переселились в земли персов из ‘Умана (Омана). Управляли ими три знатных родовых клана, во главе с семейством из колена ал-матариш. Надзирать за Бахрейном Надиршах назначил шейха Гейса и его брата шейха Насира из родоплеменного клана ал-Мазкур, принадлежавшего к упомянутому выше колену ал-матариш.

Опережая хронологию повествования, скажем, что род этот удерживал за собой власть на Бахрейне с 1736 по 1782 годы, когда ее отобрал у них семейно-родовой клан Аль Халифа из племени бану ‘утуб, переселившийся на Бахрейн из Катара, куда отодвинулся из Кувейта.

Спустя какое-то время, бахрейнцы, уставшие от трудовых повинностей, поборов и репрессий персов, восстали и изгнали их с острова. Наслаждались свободой недолго. В конце 1737 — начале 1738 гг. Надиршах вернулся на Бахрейн и восстановил порушенную там власть персов.

Тогда же он совершил военный поход в Северную Индию. В течение всего этого времени не переставал сооружать суда — и на заложенной им судоверфи в Абу-Шахре (новое имя, Надириййа, данное им этому городу, приживалось тяжело), и на подпавшем под его власть Бахрейне.

Кампанию шаха по созданию военно-морского флота сполна ощутили на себе не только бахрейнцы, но и другие арабы Залива. Тем из них, кто проживал на «персидском берегу», велено было выделить на нужды флота — в обязательном порядке и на безвозмездной основе — по нескольку судов. Арабам же Аравийского побережья, в том числе артелям мореходов Кувейта и Эль-Катифа, славившимся своими лоцманами, передали «обращение» шаха направлять к нему на службу, посменно, через каждые 2–3 года, по группе лоцманов и капитанов. Дабы «не озлоблять могучего соседа, показавшего уже силу меча своего», в том числе и на Бахрейне, гласят сказания аравийцев, морские сообщества в уделах арабов Восточной Аравии вынуждены были прислушаться к «обращению» шаха и предоставить ему квалифицированных лоцманов.

Затем в истории владычества Надиршаха наступила черная полоса. В 1741 г. персы потеряли Оман, а в 1744 г. — Бахрейн. Надиршах так и не успел завершить задуманное им строительство «морского величия Персии». Ушел из жизни 19 июня 1747 г. Будучи смертельно раненым (от удара мечом, который нанес ему капитан его личной охраны), он в завязавшейся схватке все-таки поквитался и с самим капитаном, и с двумя его подельниками-заговорщиками (7).

В 1754 г. персы вновь овладели Бахрейном. Операцию по его захвату провели от имени персов арабы Абу-Шахра. Когда власть в Персии оказалась в руках Керима-хана Зенда Мохаммеда (правил 1763–1779), человека деятельного и воинственного, он превратил Бахрейн в опорную базу своих действий в Персидском заливе. Организовал оттуда поход на Басру, и она на какое-то время (1775–1779) отошла, наконец, к так долго мечтавшим о ней персам. Керима-хана, к слову, называют одним из лучших правителей в истории Персии. Именно он благоустроил Шираз. Возвел мавзолей над гробницами великих персидских поэтов Саади (1203–1292) и Хафиза (1325/6-1389/90).

Несмотря на то, что тогдашний эмир Абу-Шахра, шейх Наср из клана ал-Мазкур, управлял Абу-Шахром и Бахрейном с дозволения и по воле Керима-хана, тот, судя по всему, сполна ему не доверял. И в целях сохранения его лояльности удерживал у себя в заложниках, по обычаю тех лет, сыновей шейха (8).

Вместе с тем, поскольку человеком в морских делах шейх Наср слыл сведущим и мог оказать, когда потребуется, помощь шаху в проведении операций против турок, то он назначил его «адмиралом персидского флота в Заливе». К услугам флотилий подвластных им арабов Персидского побережья Залива, шейхов Даврака (племя ка’б) и Абу-Шахра (племя матариш), персы, надо сказать, прибегали тогда регулярно.

Удерживая в своих руках Бахрейн, важное звено морской торговой цепочки из Индии в Месопотамию и Северо-Восточную Аравию, шейхи Абу-Шахра внимательно приглядывали за тем, что происходило в стане их соперников, в уделах племени бану ‘утуб в Кувейте и Зубаре (на полуострове Катар). В целях удержания за собой Бахрейна и недопущения повторения событий, когда они вследствие восстания местных племен вынуждены были бежать с Бахрейнских островов, эмиры Абу-Шахра использовали два инструмента. Во-первых, имевшийся в их распоряжении крупный морской флот, частично базировавшийся на Бахрейне. И, во-вторых, цепь выстроенных ими и хорошо укрепленных охранно-сторожевых постов на побережье нескольких островов архипелага с размещенными в них военными гарнизонами.

Соперниками племени матариш (с центрами в Абу-Шахре и на Бахрейне) в морской торговле в Персидском заливе выступали также еще несколько арабских племен. Среди них следовало бы назвать: племя бану са’б с центром в Бендер-Риге (это племя перебралось на Персидское побережье из Омана) и племя бану ка’б с центром в Давраке (проживало к востоку от Басры на персидско-османской границе в Южной Месопотамии; пришло туда из Неджда, в XVII столетии). Серьезные позиции в морской торговле края занимал и племенной союз ал-кавасим с центрами в Шардже и Ра’с-эль-Хайме (9).

В 1761 г. шейх Сальман, вождь племени бану ка’б, возжелал отобрать у своего соседа, правителя Абу-Шахра, переданный ему в управление Бахрейн. Арабы племени бану ‘утуб, с центром в Эль-Куте (Кувейте), пользовавшиеся на Бахрейне привилегированным, по сравнению с другими племенами Прибрежной Аравии, положением, поддержали правителя Абу-Шахра, выступили на его стороне. Именно эта сшибка и положила начало серии последующих кровопролитных схваток на море между племенами бану ка’б и бану ‘утуб, затрагивавших, так или иначе, и Бахрейн.

Из донесения Жана ван дер Хальста, главы датской торговой фактории в Персидском заливе, датированного 22 июня 1761 г., следует, что в феврале этого года два галиота шейха Сальмана попытались, было, овладеть Бахрейном. Затея не удалась. Отступив, они успели прихватить в качестве военной добычи два стоявших у побережья Бахрейна парусника арабов Абу-Шахра.

Шейх Са’дун, тогдашний правитель Абу-Шахра, решил ответить «набегом на набег». Обратился за помощью к шейху племени бану ‘утуб, эмиру Брейна (так европейцы называли тогда Кувейт). В апреле 1761 г. во главе флотилии в составе 1 патрульно-сторожевого корабля, двух галиотов и 30 небольших маневренных парусников выступил в поход. Под покровом ночи, в то время когда суда бану ка’б блокировали один из рукавов водного пути в Басру, шейх Са’дун незаметно проследовал, по другому рукаву, к Абу- Шахру. Удара с его стороны там не ждали. Обрушившись на противника, спалив два его стоявших на рейде парусника и захватив два других, он так же стремительно, как и пришел, отодвинулся от Абу-Шахра, дезорганизовав и расстроив все планы шейха Сальмана.

Губернатор портовой Басры, торговля которого несла убытки от вооруженного противостояния трех крупных племен в верхней части Персидского залива, попытался примирить их. Он предложил шейхам этих племен собраться под его эгидой в одном из предместий Басры. Однако шейх Сальман, вождь племени бану ка’б, его предложение о посредничестве отклонил, чем сильно озлобил турок. Дабы «образумить шейха Сальмана», губернатор Басры, Али-ага, поддержал совместные действия правителей Абу-Шахра и Эль-Кута против бану ка’б.

Выступление турок на стороне арабов Абу-Шахра и Брейна (Эль-Кута, Кувейта), докладывал Жан ван дер Хальст (в рапорте от 1 сентября 1762 г.), подвигло шейха племени бану ка’б «встать под защиту персов» (10).

Шейх Сальман правил племенем бану ка’б до 1766 г. Поссорившись с британцами, начал нещадно грабить суда Английской Ост-Индской компании (11). Имя его было хорошо известно торговцам Индии и Маската, Англии и Дании, Бахрейна и Кувейта. По сути, именно он основал знаменитую пиратскую флотилию племени бану ка’б, насчитывавшую в 1765 г. 10 крупных быстроходных галиотов и около 70 небольших маневренных парусников (самбук) (12).

Шах Персии, Керим-хан, смотрел на действия пиратов сквозь пальцы. И все потому, что зачастую прибегал к услугам шейхов Абу Шахра и Даврака, его вассалов, в схватках с турками-османами, в том числе при осаде и захвате Басры (1775–1779).

Прославился пиратскими набегами на суда, острова и прибрежные города Персидского залива и шейх Мир Муханна, вождь племени бану са’б, правивший одно время приморским городом Бендер-Риг. Великий путешественник и исследователь Аравии Карстен Нибур (1733–1815) называл его «самым кровожадным корсаром» Залива. Пиратствовал он в водах Персидского залива, по выражению арабских историков, «злостно». Захватывал все встречавшиеся ему на пути суда, за исключением тех, что ходили под турецким флагом и принадлежали торговцам Басры и Кувейта, ибо с турками у него имелись конкретные договоренности на этот счет в обмен на их защиту, когда потребуется. Особо доставалось от Мир Му-ханны судам англичан, а также торговцам и мореходам Бахрейна. Морской разбой, чинимый Мир Муханной в отношении Бахрейна, подвластного Персии, а также Англии, с которой шах поддерживал тогда добрые отношения, говорится в преданиях арабов Аравии, подвигли шаха Персии к тому, чтобы «приструнить эту непослушную ему шайку хищников моря». Будучи зажатым флотилией персов и бахрейнцев у острова Харк, он все-таки умудрился выскользнуть из «клещей шаха», и бежал в Кувейт (1769), не позабыв прихватить с собой все награбленные им богатства (13). Оттуда проследовал в Басру. Губернатор Басры принял его приветливо, как «друга паши Багдада». Пробыв там какое-то время, Мир Муханна возжелал явиться в Багдад, «целовать руку Омару-паше», генерал-губернатору Багдада, и просить его о турецком подданстве. Омар-паша, наслышанный о жестокостях Мир Муханны, счел, что предоставление «кровожадному пирату» турецкого подданства отрицательно скажется на имидже Османской империи среди торговцев Прибрежной Аравии, «очернит» в их глазах честь и достоинство турок. И велел губернатору Басры «избавиться от Мир Муханны». Роль свою тот исполнил сполна, и нужды в нем, лишившимся своей «пиратской армады», больше не было. Мир Муханну схватили и предали смерти (1770). Труп обезглавленного «хищника моря» (так арабы Аравии называли флибустьеров) выбросили за городскую стену — на съедение диким зверям, как объявил глашатай (14). Но вот жизнь его нескольким сотоварищам, укрывшимся вместе с ним в Басре, все же сохранили. На всякий случай. Авось, когда-нибудь, да и сгодятся.

«Щитом» бахрейнской торговли в Северо-Восточной Аравии выступало властвовавшее там племя бану халид. Оно всячески покровительствовало торговле и «твердой рукой» обеспечивало безопасность на пролегавших по их землям торговых караванных путях, в том числе из Эль-Катифа и Эль-Катара, куда доставляли свои товары торговцы Бахрейна. Долгое время племя бану халид успешно противостояло усиливавшимся год от года ваххабитам. Вставало, если так можно сказать, непреодолимой стеной на пути «ваххабитской лавины», устремившейся из Неджда во все стороны Аравии.

В 1762 г. ваххабиты совершили первый набег на Эль-Хасу, центральную область удела племени бану халид. Хотя и были отброшены, но отчетливо продемонстрировали свои намерения и цели в отношении портов и рынков Северо-Восточной Аравии, включая Бахрейн, через которые индийские и европейские товары поступали в Неджд.

Немало неприятностей торговцам и мореходам Бахрейна доставляли племена известного уже читателю межплеменного союза ал-кавасим, контролировавшего судоходство на морских путях вдоль Юго-Восточного побережья Аравии. Несколько крупных семейно-родовых кланов этого влиятельного в межплеменной структуре Оманского побережья племенного союза проживали также и на Персидском побережье, на территории от Бендер-Аббаса до Ра’с Бердистана (небольшой городок в провинции Бушир).

Чтобы зримо представить себе флот арабов ал-кавасим тех лет, приведем почерпнутые из архивов времени данные. Согласно сведениям Английской Ост-Индской компании, в 1798 г., к примеру, флотилия племен ал-кавасим насчитывала около 900 парусных судов, транспортных и военных, в том числе 63 крупнотоннажных океанских и 669 быстроходных, превосходивших по «скорости бега», как говорили тогда мореходы-аравийцы, суда англичан. Общая численность экипажей флотилии ал-кавасим составляла 18 760 человек (15). Парусные суда ал-кавасим отличались быстротой хода и маневренностью; лоцманы — отменным знанием морских путей, сезонов ветров, бухт, гаваней и мелей; матросы — профессиональным мастерством и бесстрашием. Из этого легендарного племенного союза вышли правящие семейства Ра’с-эль-Хаймы и Шарджи, двух эмиратов, входящих сегодня в состав Объединенных Арабских Эмиратов.

Карстен Нибур, всемирно известный исследователь «Острова арабов», посещавший Джидду, Йемен и Маскат, писал в своих путевых заметках, что флот шейха Рашида ибн Маттара Аль Касими (правил 1727–1777), большой и отменно укомплектованный, «вел активную торговлю в Заливе и вне его». Фрэнсис Варден, генеральный секретарь Бомбейского правительства английских колониальных властей в Индии, с восхищением отзывался о «деловой хватке» и «оборотистости» арабов-торговцев из племенного союза ал-кава-сим. В 1770-х годах они, по его словам, «управляли на рынках Бомбея самыми доходными делами» (16).

После смерти Керима-хана (1779) влияние Персии в Персидском заливе пошатнулось, а вскоре и вовсе сошло на нет. Значение же самого Персидского залива как водного торгового пути, напротив, возросло. Причиной тому — закрытие турками Суэца для христиан. Это решение Стамбула активизировало судоходство по Персидскому заливу, что способствовало превращению его портов, в том числе и Бахрейна, в оживленные перевалочные терминалы и места складирования товаров на пути их транспортировки из Индии в Средиземноморье и в Европу.

В1783 г., о чем мы еще обстоятельно расскажем в этой книге, персы окончательно утратили свою власть над Бахрейном, которым от их имени управляли вассальные им арабы Абу-Шахра. С потерей «жемчужного острова», главного складского места морской торговли края, закончился и более чем 170-летний период схватки Персии за обладание заливом, носящим ее имя. Противостоять Англии, превратившейся из некогда союзника Персии в ее соперника и противника, рельефно обозначившего к тому времени свои интересы в Персидском заливе, торговые и политические, персы оказались не в силах.

Во второй половине XVIII века район Персидского залива стал объектом борьбы за доминирование в нем Англии и Франции. Заметный след в истории Персидского залива оставили и датчане. Поскольку политике Англии и Франции в данном районе мира будут посвящены отдельные части этого исследования, то уместным представляется несколько поподробнее остановиться на акциях датчан. Они довольно долго выступали там главными соперниками-конкурентами Английской Ост-Индской компании. Одно время, потеснив англичан, датчане сделались даже одним из «центров силы» Залива, по выражению аравийцев. И только с утратой фактории на острове Харк (1766), последнего из тамошних их оплотов (Басру и Бендер-Бушир они оставили в 1753 г., а Бендер-Аббас — в 1759 г.), главенствовать в Персидском заливе стали англичане.

Основал факторию датчан на острове Харк барон Тиддо Фредерик Книпхаузен. Был он, по воспоминаниям современников, человеком образованным и энергичным, и в то же время — надменным, любвеобильным и вспыльчивым. Отец его занимал пост прусского министра. Сам же барон в начале своей карьеры служил в прусской армии. Из-за дерзкой перебранки с самим королем Пруссии угодил в тюрьму. При содействии друзей и не без участия отца, конечно, совершил побег. Укрылся в Голландии. Там в 1747 г. поступил на службу в Датскую Ост-Индскую компанию. Получил назначение в Китай. И уже оттуда перевелся в Басру (1749), где возглавил торговую факторию. В 1748 г. «подвергся необоснованному задержанию» из-за конфликта с турецким губернатором Басры. Спровоцировал его конкурент Книпхаузена, резидент тамошней торговой фактории Английской Ост-Индской компании. Все товары, хранившиеся на складе датской фактории, турки конфисковали. Заплатив крупную сумму и выйдя на свободу, Книпхаузен задался мыслью «отомстить оскорбившей его Басре». Для исполнения задуманного им плана решил вначале «обособиться» — обосноваться на одном из островов в Персидском заливе, «поодаль от турок и персов». С помощью военных фрегатов, приведенных им из Ботавии, утвердился на острове Харк. Построил там форт, заложил поселение, и начал, попросту говоря, «кошмарить Басру», препятствуя проходу в тамошний порт торговых судов. Продолжалось это до тех пор, пока турки не извинились и не выплатили ему компенсацию — за нанесенные оскорбления и за ущерб, причиненный фактории (17).

Руководя факторией до 1759 г., Книпхаузен играл заметную роль в торговых делах Персидского залива. Коммерческие сделки, желая «досадить турецкой Басре», проводил через Кувейт, Бахрейн и другие порты, но только не через Басру. По 1765/6 г. остров Харк являлся свободным торговым портом бассейна Персидского залива. Функционировал под датским флагом. Личная охрана барона состояла из рослых, крепкого сложения рабов-африканцев. Барон интересовался историей края. Собирал летописи, сказания и предания народов Залива.

Познакомившись с жемчужным промыслом арабов Прибрежной Аравии, стал подумывать о том, чтобы прибрать его к рукам Датской Ост-Индской компании. И непременно при этом «прихватить» Бахрейн, «жемчужную кладовую арабов». Подготовил и представил на рассмотрение директории компании соответствующий план. Акцентировав внимание на «богатствах Бахрейна», жемчужных и водных, чрезвычайно важных для всех прибрежных арабов, отметил, что оборона Бахрейна организована управляющим им племенем матариш исключительно плохо. В сопроводительной записке упомянул о том, как овладел островом этим в свое время по поручению шаха Персии хитрый и лукавый шейх Насир, правитель Абу-Шахра (Бендер-Бушира), вождь арабского племени матариш. Подкупами и подарками, рассказывает Книпхаузен, шейху Абу-Шахра удалось расколоть бахрейнский союз племен, который противился его воле. Потом, ступив на Бахрейн, он взял этот остров у шаха в аренду — за 20 000 рупий в год.

В том же году, когда Книпхаузен предложил на рассмотрение директории свой план (1756), на него поступил донос. Барон обвинялся, ни много ни мало, в экономической нецелесообразности открытия торговой фактории на острове Харк. Ответ Книпхаузена на соответствующий запрос компании последовал незамедлительно. Арабы Аравии, докладывал Книпхаузен, в силу обычаев и традиций их предков, придерживаются, как правило, взятых ими на себя обязательств. В делах торговых они надежнее заносчивых, жадных и коварных турок или тех же хитрых, как лисы, персов. И поэтому факторию лучше держать на территории, находящейся в управлении арабов, нежели турок или персов, не в Басре или в Абу-Шахре, а на том же Харке.

К ответу прилагалась справка о положении дел на Бахрейне. В ней барон рекомендовал правлению компании сделать то, о чем он сообщал ранее, а именно: поставить под свой контроль жемчужный промысел Персидского залива. До 1750 г., говорилось в справке, Бахрейном некоторое время владело племя ал-харам, одно из колен племени ал-хувалла. В 1751 г. его потеснили с острова арабы во главе с шейхами Бендер-Рига и Абу-Шахра. Вскоре они рассорились. Этим тут же воспользовалось племя ал-харам. Оно восстановило свою власть над Бахрейном и удерживало за собой «жемчужный остров» в течение двух последующих лет.

Шейх Насир, правитель Абу-Шахра, заручившись поддержкой племени бану ‘утуб из Эль-Кута (Кувейта), организовал морской набег на Бахрейн и овладел им (в 1754 г., по поручению шаха Персии). Взамен за помощь в захвате Бахрейна обещал шейху племени бану ‘утуб, что дозволит его племени заниматься «жемчужной охотой» в водах вокруг Бахрейна без уплаты каких-либо сборов с судов.

В справке Книпхаузена содержалась также краткая информация и об уделе племени бану ‘утуб в Эль-Куте (Эль-Кувейте), в котором жительствовало до переселения на Катарский полуостров, в Зубару, а оттуда на Бахрейн, правящее там сегодня семейство Аль Халифа. Флот бану ‘утуб, сообщал барон, насчитывал 300 парусников. Военный кулак племени составляли 4 000 мужчин, вооруженных мечами, щитами и копьями. Ружей у них в то время почти не имелось, и пользоваться ими они не умели. Доминировали в племени бану ‘утуб несколько семейно-родовых кланов — Аль Сабах, Аль Халифа и Аль Джалахима. Старшим среди них являлся шейх из клана Аль Сабах, человек разумно мысливший, энергичный и хваткий, но небогатый. А вот другой шейх, писал Книпхаузен, Магомет (Мухаммад), глава рода Аль Халифа, который пользовался равным с Сабахами уважением среди соплеменников, был богат; занимался торговлей, в том числе жемчужной, владел судами (18).

Грейн (Эль-Кут, Кувейт) барон Книпхаузен характеризовал как город «корабелов и мореходов, торговцев и ловцов жемчуга», а племя бану ‘утуб во главе с верховным шейхом из рода Аль Сабах, — как зарождавшийся тогда один из новых «центров морской силы» бассейна Персидского залива.

В 1759 г. Книпхаузена на посту управляющего факторией на острове Харк сменил его заместитель — Жан ван дер Хальст.

В 1765 г. остров Харк, состоя на датской службе, посещал Карстен Нибур (1733–1815), известный немецкий ученый, картограф и натуралист, один из самых ярких исследователей-портретистов «Острова арабов». В то время, вспоминал он, датчане располагались там совсем не так, как в былые времена: не на правах «хозяев Залива», а как арендаторы, выплачивая шаху Персии довольно крупную сумму за разрешение содержать на острове военный гарнизон в заложенном ими небольшом форте. Вместе с тем, несмотря ни на изменения, что произошли в расстановке сил в Персидском заливе, ни на утрату былого могущества, вести себя продолжали так же, как и прежде. По отношению к англичанам, вместе с которыми, к слову, изгнали в 1625 г. из Бендер-Аббаса португальцев, — подчеркнуто вызывающе, а по отношению к местному населению — традиционно пренебрежительно, всячески притесняя и обирая его.

Когда — в соответствии с предложением Книпхаузена — надумали все же прибрать жемчужный промысел к рукам, то есть завладеть одним из главных источников доходов народов Залива, то их недовольство выплеснулось наружу. И приобрело такие ярко выраженные формы и такой размах, что датчанам не оставалось ничего другого, как ретироваться. Однако изменить ситуацию к лучшему уже не представлялось возможным. Последствия предпринятого ими шага не замедлили сказаться и на их отношениях с населением обоих побережий, и на ситуации в том районе в целом. Испытывая на себе мощный прессинг со стороны Англии, датчане противиться ему были уже не в силах. Их торговлю в крае серьезно подтачивал открытый бойкот, объявленный им местными племенами, контролировавшими торговые караванные пути, и торговыми сообществами на рынках Персии и Восточной Аравии. Столкнувшись со всем этим, равно как и с угрозой попасть в плен к пиратам Мир Муханны, плотно осадившим их факторию на Харке, датчане остров покинули (1765/1766) и ушли из Персидского залива.

Первая «Бастилия» Мир Муханны, как отзывался о «пиратском гнезде» этого флибустьера известный дипломат-востоковед Российской империи Александр Алексеевич Адамов, располагалась, к слову, на маленьком островке Каргу. Поскольку его набеги на морские суда англичан, персов и арабов Аравии, дерзкие и жестокие, создавали серьезные проблемы морскому судоходству в Персидском заливе, то англичане, совместно с персами, решили «разорить это гнездо», и подвергли остров Каргу осаде. Мир Муханне потребовалась помощь. И он обратился за ней к харкцам, но те ему в его просьбе отказали. Шейх с возникшей ситуацией справился. Блокаду прорвал, с острова ушел, и укрылся в одной из прибрежных бухт. Но злобу затаил. Стал терпеливо выжидать подходящий момент, чтобы отомстить датчанам. И когда те замахнулись на жемчужный промысел Залива, воспользовался сложившейся вследствие этого крайне тяжелой для них ситуацией, и отобрал у датчан Харк (19).

Переход Бахрейна под власть семейство Аль Халифа

ПЛЕМЯ БАНУ ‘УТУБ: СЛЕД В ИСТОРИИ

Громко заявило о себе в истории Восточной Аравии XVIII столетия племя бану ‘утуб. Сформировали его несколько семейно-родовых кланов из племенного союза бану ‘аназа, одного из крупнейших и влиятельнейших в Неджде, владевшего 1 млн. верблюдов (20). Состоял он тогда из трех колен «арабов благородных», автохтонов Северной Аравии (21). В каждом из них насчитывалось примерно по 60 тысяч мужчин, способных держать в руках оружие. Воины бану ‘аназа славились искусством верховой езды, смелостью и отвагой на поле боя.

Племя бану ‘утуб во главе с тремя семейно-родовыми кланами (Аль Сабах, Аль Халифа и Аль Джалахима), два из которых правят сегодня в Кувейте и на Бахрейне, упоминаются в трудах арабских историков и как бану ‘утубби, и как бану ‘аттаба, и как бану ‘утба, но чаще всего — как бану ‘утуб (22). Все указанные выше наименования этого племени происходят от одного и того же слова — «’аттаба», что в переводе с арабского языка значит «переступить порог». Бану ‘утуб — это «люди, перешагнувшие порог родных земель», то есть покинувшие родную дайру (место традиционного обитания), и отодвинувшиеся жить в «чужие края», на север (‘аттаба ила аш-шамал) (23). Подвигла их к переселению из Неджда, из местности Эль-Хадара, что в районе Эль-Афладж, по мнению таких именитых исследователей истории арабов Восточной Аравии, как Ахмад Мустафа Абу Хакима и бывший английский политический агент в Кувейте полковник Харальд Диксон, сильнейшая засуха, вызвавшая мор скота и голод (24).

Кувейтский историк ‘Абд ал-Азиз ал-Рашид называет еще одну причину этой миграционной волны: острые разногласия внутри самого племенного союза бану ‘аназа, вспыхнувшие между несколькими его крупными племенами по вопросам их роли и места в межплеменной иерархии и в структуре власти (25).

Абу Хакима полагает, что бану ‘утуб покинули свои земли во времена «большого исхода», как он его называет, племен бану ‘ана-за. Но прежде чем воссоединиться в Кувейте, семейно-родовые кланы бану ‘утуб проживали разрозненно, в разных уголках Северо-Восточной Аравии. Вторая половина XVII в. и начало XVIII в., отмечает он, значатся в хрониках Неджда, как невероятно засушливые, что и заставило племена отодвинуться в соседние земли. Сказания арабов Аравии гласят, что, «лишившись божьей милости», дождя, многие племена Неджда вынуждены были скитаться по чужим краям. Кстати, слово «рахма» в языке арабов Аравии до сих пор имеет два значения: «дождь» и «божья милость». В прошлом дождь для кочевников Аравийского полуострова, действительно, являлся «божьей милостью» (26).

Известный кувейтский историк ал-Кина’и сообщает, что, покинув Эль-Афладж, семейно-родовые кланы бану ‘утуб, собравшиеся впоследствии в Кувейте, мигрировали вначале в долину Вади Эль-Давасир, где рассчитывали найти пастбища для скота. Ожидания их не оправдались, и они ушли на полуостров Катар. Там, рассказывает полковник X. Диксон, к семейно-родовым кланам Аль Сабах, Аль Халифа и Аль Джалахима (в наши дни последний из них известен в Кувейте и на Бахрейне под именем ал-Нисф) присоединилось несколько других крупных семейств-мигрантов из Неджда. Среди них он называет семейства ал-Шамлан, ал-Сакр, ал-Салих, ал-Зайд (владело большими стадами верблюдов и домашнего скота) и ал-Ма’вид (27). Проживая в Катаре, они занялись новым для них делом — рыбным промыслом и «жемчужной охотой». Научились строить суда. Оттуда, по морю, разошлись на своих парусниках по разным сторонам. Одни из них направились в Южную Месопотамию и поселились в районе деревушки Субайх, вблизи Басры. Другие перебрались в земли персов, в том числе в Абадан, а также на остров Кайе. Третьи продвинулись на северо-восток Прибрежной Аравии. Семейно-родовой клан Аль Халифа, к примеру, удалился в земли, входящие сегодня в состав Кувейта, где обосновался раньше Сабахов. Ссылаясь на историю своего рода, одного из древнейших в Кувейте, историк Йусуф ибн ‘Иса ал-Кина’и свидетельствует, что семейства его родового клана (ал-Кина’а) пришли в Кувейт из многих мест. Явились они туда и из Ирака Арабского, пишет он, и из Катара, и с побережья персов, и с Бахрейна (там, к слову, есть целый квартал, носящий имя этого клана) (28).

Первое письменное упоминание о племени бану ‘утуб, как следует из работ кувейтских историков, содержится в депеше (датируется 1701 г.) губернатора Басры Али-паши (управлял Басрой в 1701–1705 гг.) турецкому султану. В ней говорится о проживании арабов Неджда в лице племени бану ‘утуб в местечке Мехран, что неподалеку от Басры, и об их «неодобренном им желании» поселиться в самой Басре (29). Сообщается, что племя это насчитывало тогда около 2 тыс. человек и владело 150 парусниками.

Упоминается в этой депеше и о семейно-родовых кланах племени бану ‘утуб, проживавших на Бахрейне, которые, схлестнувшись там с племенем ал-хувалла и имея в виду избежать актов кровной мести с их стороны, присоединились к соплеменникам, покидавшим Катар, и ушли с ними в район Басры (30).

Поселившись там, в конце 1700 — начале 1701 гг., одни семейно-родовые кланы бану ‘утуб занялись сопровождением торговых караванов, ходивших в Багдад, Эль-Хасу и Алеппо, а другие — перевозкой грузов на судах между Бахрейном и Басрой. Однако спустя несколько лет, племя бану ‘утуб покинуло место своего проживания у Басры. Причиной, подтолкнувшей бану ‘утуб к уходу «чуть подальше от беспокойной Басры», как повествует в своем исследовании Б. Дж. Слот, послужила сумма обстоятельств-происшествий, а именно: разрушение Басры наводнением в 1704 г. и, как следствие, — падение объемов торговли; а также ее тотальный грабеж в 1706 г. племенем мунтафиков (31).

Получив разрешение вождя племени бану халид, шейха Са’дуна ал-Хамида (правил 1691–1722), на жительство в землях его удела, около 200 семейств бану ‘утуб, в том числе кланы Аль Сабах, Аль Халифа и Аль Джалахима, перебрались в Эль-Кут (нынешний Кувейт) (32). Произошло это году где-то в 1710-м или в 1713-м (согласно документам Английской Ост-Индской компании, — в 1716-м).

Несколько семейств из клана Аль Халифа во главе с шейхом Файсалом Аль Халифой обосновались в Эль-Куте еще раньше. Внук шейха Файсала, шейх Халифа ибн Мухаммад, родоначальник правящей сегодня на Бахрейне династии Аль Халифа, построил одну из старейших в этой стране мечетей — Масджид Аль Халифа. Умер он в Кувейте (1708). Сына его, Мухаммада, оставшегося сиротой, растил шейх Сабах I ибн Джабир, бывший, к слову, внуком шейха Файсала по женской линии (кланы Аль Сабах и Аль Халифа связывали родственные узы).

В 1716 г. три самых влиятельных семейно-родовых клана племени бану ‘утуб (Аль Сабах, Аль Халифа и Аль Джалахима) договорились о разделе полномочий в управлении их племенной общиной в Эль-Куте. В сферу ответственности рода Аль Халифа вошли вопросы, связанные с торговлей и финансами. Роду Аль Джалахима поручили отвечать за «морские дела»: «жемчужную охоту», рыбную ловлю и судостроение. Роду Аль Сабах доверили административную, выражаясь современным языком, деятельность, или «надзор за поселением», включая организацию его защиты от внешней угрозы. Род Аль Сабах возглавлял в то время шейх Сабах ибн Джабир ибн Сулайман ибн Ахмад; род Аль Халифа — шейх Халифа ибн Мухаммад Аль Халифа; род Аль Джалахима — шейх Джабир Рахма ибн ‘Утба Аль Джалахима (33).

Находясь под защитой племени бану халид, семейно-родовые кланы племени бану ‘утуб старались, как могли, выстраивать отношения дружбы и добрососедства и с кочевавшими в округе племенами, и с могучими соседями-турками, властвовавшими тогда в захваченных ими землях в Южной Месопотамии с крупными городами-рынками в Басре и Багдаде.

Благодаря щедрости, гостеприимству и готовности прийти на помощь племени-соседу в «годину нужды и печали», им удалось добиться «мира и тишины» в отношениях со всеми племенами кочевников. Преуспели они и в том, чтобы убедить турок в отсутствии у них по отношению к ним каких-либо дурных намерений. В дошедших до наших дней сказаниях говорится о том, что, опасаясь «встревожить и насторожить» турок, их «сильных соседей» в Басре, направили они к ним депутацию (1756). Цель ее состояла в том, чтобы повстречаться с мутасаллимом Басры (турецким главой города) и довести до его сведения, что, проживая в Эль-Куте, «под боком» у Басры, бану ‘утуб хотело бы только одного — позволения турок торговать с Басрой, целиком и полностью уважая при этом установленные в городе правила и порядки (34).

Главой делегации, отправившейся в Басру, совет старейшин племени бану ‘утуб избрал шейха Сабаха ибн Джабира. Будучи человеком с «сединой в бороде», то есть мужчиной с опытом жизни, и к тому же махзумом, то есть везунчиком, кому непременно сопутствовала удача, шейх Сабах успешно справился с порученной ему миссией — установил теплые и доверительные отношения с мута-саллимом Басры.

Надо сказать, что человек, наделенный в аравийских племенах властью, мог в прошлом стать среди кочевников-бедуинов их непререкаемым никем авторитетом и кумиром, за которым они следовали по первому же его зову, только в том случае, если имя его окружал ореол удачи. В понимании арабов Аравии дней ушедших непременный атрибут лидера — это сопутствующая ему удача.

Успех шейха Сабаха ибн Джабира на переговорах в Басре способствовал дальнейшему росту авторитета его семейно-родового клана в племени бану ‘утуб, усилению роли и места Сабахов в структуре внутриплеменных отношений.

Географическое расположение Эль-Кута обеспечивало ему достойное место в караванной торговле с Недждом, Южной Месопотамией и Сирией. Обладание же глубоководной бухтой и флотом, достаточным для организации морских перевозок товаров из Индии, Маската и Южного Йемена в бассейн Персидского залива, сделало Эль-Кут (Крейн, Грейн, нынешний Кувейт) важным пунктом морской торговли Северо-Восточной Аравии.

Каждый из знатных семейно-родовых кланов бану ‘утуб — Аль Сабах, Аль Халифа, Аль Джалахима, ал-Зайд (ал-Ганим), ал-Шам-лан (известен сегодня как ал-Мулла), ал-Салих, ал-Бадр, ал-Руми, ал-Халид, ал-Кина’а, ал-Сайф и другие — занимал в городе, в одном из трех его районов, отдельный, принадлежавший только ему квартал.

Смерть шейха Сулаймана ал-Хамида (правил уделом племени бану халид с 1736 по 1752 гг.) обернулась расколом внутри его семейства и кровопролитной схваткой с ваххабитами. Все это привело к тому, что племя бану ‘утуб, поднявшееся и утвердившее свое лидерство в Эль-Куте, сочло время подходящим, чтобы взять там власть в свои руки и обособиться (35).

Родоначальником династии Аль Сабах, заложившей шейх-ство (княжество) Кувейт, стал шейх Сабах ибн Джабир Аль Сабах. В 1756 г., в период «вольницы и безвластия», охвативших земли Северо-Восточной Аравии вследствие смерти шейха Сулаймана ал-Хамида, совет (шура) семейно-родовых кланов племени бану ‘утуб избрал шейха Сабаха своим вождем. В полном, заметим, соответствии с правилами и обычаями племен Аравии тех лет, дабы «вершил он суд и надзирал за делами в их уделе» (36). Шейх Сабах ибн Джабир отличался жизненной мудростью, силой воли и щедростью. Ему неизменно сопутствовала удача. Потому-то именно он и стал верховным вождем племени бану ‘утуб, а затем — и правителем удела Эль-Кут.

К 1758 г. главенство племени бану ‘утуб под управлением рода Аль Сабах признавали уже не только все другие родоплеменные кланы Эль-Кута, но и обитавшие в его окрестностях кочевые племена. Немалую роль в этом сыграло то, что род Сабахов «крепко держался традиций предков». Установил тесные и доверительные отношения с шейхами влиятельных бедуинских племен, обитавших в местах пролегания караванных путей из Эль-Кута в Багдад и Басру, Алеппо и Эль-Хасу. Исправно платил им мзду за проход караванов. Отличался щедростью и гостеприимством.

ОБОСОБЛЕНИЕ СЕМЕЙНО-РОДОВОГО КЛАНА АЛЬ ХАЛИФА

В 1766 г. из Кувейта ушел семейно-родовой клан Аль Халифа, за которым вскоре последовал и клан Аль Джалахима. В отчете Фрэнсиса Вардена, генерального секретаря Бомбейского правительства английских колониальных властей в Индии, за 1817 г. говорится, что спустя 50 лет после поселения бану ‘утуб в Брейне (1716–1766), земли эти начали играть заметную роль в коммерции края. Род Аль Халифа, отвечавший за торговлю и финансы удела племени бану ‘утуб, не захотел, дескать, делиться получаемыми им доходами с другими кланами племени, и решил обособиться. В качестве достойного предлога для переселения из Кувейта сослался на намерение его рода «обогатить бану ‘утуб еще больше», заложив промыслово-коммерческий центр по ловле и торговле жемчугом непосредственно у жемчужных отмелей — либо в Зубаре, что в Катаре, либо на самом Бахрейне. Идеей этой будто бы увлек и род Аль Сабах, и род Аль Джалахима (37).

Отодвинувшись в Зубару и осев там, семейно-родовой клан Аль Халифа отложился от Кувейта и «пошел своим путем». Ссылаясь на справочные материалы Фрэнсиса Вардена, кувейтский историк Абу Хакима рассказывает об этом так. Род Аль Халифа во главе с шейхом Халифой ибн Мухаммадом, договорившись с семейно-родовыми кланами Аль Сабах и Аль Джалахима, ушел на юг, поближе к Бахрейну, дабы основательно заняться торговлей жемчугом. По пути туда, прежде чем поселиться в Зубаре, некоторое время проживал на Бахрейне. Однако тамошнее племя бану мазкур, как повествуют предания, не захотело принять у себя именитый и деятельный род Аль Халифа, опасаясь утверждения его первенства в торговле. Воспротивились поселению клана Аль Халифа на Бахрейне и управлявшие тогда островами Бахрейнского архипелага арабы Абу-Шахра. И род Аль Халифа проследовал в Катар. В то время, отмечает Абу Хакима, Бахрейн находился под сюзеренитетом правителя Абу-Шахра, удела арабов Аравии на Персидском побережье Залива, который платил дань шаху Персии, и от его имени управлял и Абу-Шахром, и Бахрейном (38).

Выбор Зубары родом Аль Халифа в качестве нового места поселения, сообщает Абу Хакима, не был решением случайным. Изначально, наряду с Бахрейном, Зубара рассматривалась им в качестве такового, ибо он уже проживал там прежде, до сбора всех кланов племени бану ‘утуб в Кувейте. Катар, когда туда пришел род Аль Халифа, представлял собой довольно изолированное место, всего лишь с несколькими рыболовецкими поселениями на побережье (Хувайла, Фувайрит и Эль-Бида’а). Контролировало полуостров одно из колен племени бану халид, находившегося в отношениях мира и дружбы с племенем бану ‘утуб. Поэтому никаких проблем с переселением в Зубару у рода Аль Халифа не возникло. Помогло и то, что большим весом и влиянием в Зубаре пользовалось племя бану тамим, мигрировавшее в Катар в первой четверти XVIII века из Неджда, родных земель клана Аль Халифа.

Главной причиной ухода семейно-родового клана Аль Халифа из Кувейта, где, как уже упоминалось выше, он поселился раньше Сабахов, стало, судя по всему, переизбрание представителя семейства Аль Сабах вождем племени бану ‘утуб и эмиром Кувейта. Похоже, что род Аль Халифа, обосновавшийся в землях нынешнего Кувейта еще в 1611 г., пишет арабский богослов ан-Набхани, то есть задолго до прихода туда Сабахов из Басры, был крайне раздосадован таким поворотом дел. Осознав, что обрести власть в уделе, заложенном бану ‘утуб в Эль-Куте (Кувейте), ему едва ли удастся, решил основать еще один удел, но уже под своим главенством (39).

Из увлекательного сочинения шейха Хаз’ала, посвященного истории Кувейта, следует, что шейх Мухаммад ибн Халифа Аль Халифа, который претендовал на то, чтобы стать правителем, не захотел после прихода к власти в 1762 г. шейха ‘Абд Аллаха I Аль Сабаха, вновь оказаться на втором плане — и род Аль Халифа покинул Кувейт. Шейх Мухаммад Аль Халифа, замечает шейх Хаз’ал, не раз открыто высказывался в том плане, что право на власть в уделе бану ‘утуб ограничивать только родом Аль Сабах негоже, что это — не в обычае предков. Когда же у руля власти оказался шейх ‘Абд Аллах, младший сын шейха Сабаха I ибн Джабира, понял, что «обойти Сабахов» и возглавить племя бану ‘утуб ему едва ли удастся, и покинул Кувейт (40).

Когда шейха Сабах I из рода Аль Сабах, рассказывает в своей «Истории Восточной Аравии» Абу Хакима, избрали первым вождем племени бану ‘утуб и эмиром нового удела, заложенного в Эль-Куте, то дядья его из семейно-родового клана Аль Халифа против этого не возражали. Они, думается, полагали, что следующим правителем станет представитель их клана, внесшего весомую лепту в становление и развитие удела, более того — пришедшего в те земли раньше Сабахов. Действительно, когда род Сабахов появился в Эль-Куте (Кувейте), сообщает Абу Хакима, то шейх Файсал Аль Халифа тепло и радушно принял его, отдал замуж за шейха Джабира, отца шейха Сабаха I, свою дочь, скрепив родственными узами союз двух ключевых в племени бану ‘утуб семейно-родовых кланов. Переизбрание же эмиром Эль-Кута шейха ‘Абд Аллаха Аль Сабаха, младшего сына умершего шейха Сабаха I, вызвало среди старейшин рода Аль Халифа раздражение и породило обиду на соплеменников, что и подвигло их к уходу. Кстати, в самом племени бану ‘утуб членов рода Аль Халифа называли не иначе как «ашрафами бану ‘утуб», то есть лицами знатными и именитыми в своем племенном сообществе, достойными почитания и уважения (41).

Предания упоминают еще об одной причине, подтолкнувшей род Аль Халифа к уходу из Эль-Кута, — о будто бы возникших у него разногласиях с семейством Аль Сабах по острому тогда для клана Аль Халифа вопросу, связанному с обычаем кровной мести. Член этого клана, находясь по торговым делам в Давраке, столице удела племени бану ка’б, убил в пылу ссоры, произошедшей на рынке, представителя одного знатного семейства из того племени. Принять прямое участие в решении проблемы, возникшей у рода Аль Халифа, семейство Аль Сабах, дескать, не захотело. Посчитало, что урегулировать ее, согласно традиции, договорившись о цене «выкупа пролитой крови», должен сам семейно-родовой клан Аль Халифа, без вовлечения в ссору всего племени бану ‘утуб. Ибо в противном случае это могло обернуться для их племени непредсказуемыми последствиями (42).

Похоже, однако, как считают многие именитые исследователи истории Кувейта, что семейство Аль Халифа отодвинулось из Эль-Кута (Кувейта) все же потому, что не захотело делиться своими доходами — в соответствии с ранее достигнутыми договоренностями — с двумя другими семействами (Аль Сабах и Аль Джалахима), которые были причастны тогда к управлению делами в Эль-Куте. Уход свой мотивировало благовидным предлогом — попыткой «раздвинуть границы» удела бану ‘утуб в сторону жемчужных отмелей, и усилить тем самым роль и место племени бану ‘утуб в жемчужном промысле и в торговле края (43).

После того как род Аль Халифа, основной претендент на лидерство в уделе племени бану ‘утуб, покинул Эль-Кут, единственным соперником семейства Аль Сабах оставался какое-то время клан Аль Джалахима, третий из участников тройственного семейнородового союза, стоявшего у основания шейхства Кувейт. Отвечая в нем за морские дела, род Аль Джалахима контролировал одну треть доходов удела. Когда же клан Аль Халифа оставил земли племени бану ‘утуб, то семейство Аль Сабах столкнулось с определенными финансовыми трудностями, связанными с содержанием городских и портовых служб, и дозорных постов. Эти трудности и привели к разногласиям между Сабахами и Джалахима. Своей новой, сократившейся долей в суммарных доходах от торговли (морской и караванной) и жемчужного промысла клан Аль Джалахима остался недоволен, и вслед за родом Аль Халифа отодвинулся из Кувейта (44).

ПОСЕЛЕНИЕ КЛАНА АЛЬ ХАЛИФА В ЗУБАРЕ

Перебравшись в земли на полуострове Катар, поселившись в Зубаре, утвердившись там и прочно встав на ноги, семейно-родовой клан Аль Халифа основал в том уголке Аравии крупное торговое поселение.

Катар принадлежал тогда племени бану халид. Владения его в Северо-Восточной Аравии, повествует историк Ахмад Мустафа Абу Хакима, были богаты жемчужными отмелями. Располагались в них и два крупных порта, стратегически важных для всего района, — Эль-‘Укайр и Эль-Катиф, что в провинции Эль-Хаса. Они играли заметную роль в поставках индийских, персидских и африканских товаров в Центральную Аравию, а также в тогдашние владения Османской империи в Аравии, Месопотамии и Сирии. Через них туда поступали рис, чай и специи, сахар, кофе и рабы.

Осев в Зубаре, сообщает Абу Хакима, род Аль Халифа окреп и серьезно заявил о себе как о новом «центре силы» на Восточном побережье Аравийского полуострова, превратив их поселение в один из ведущих рынков Верхней Аравии. Там заложили судоверфь, стали строить суда, заниматься морской торговлей и жемчужной ловлей, и продавать жемчуг напрямую в индийский Сурат, минуя посредников на Бахрейне. Торговцев в Зубару притягивало еще и то, что, в отличие от других портов Персидского залива, там с них никаких сборов не взимали (45).

Хотя племя бану халид и владело портами в прибрежных землях Северо-Восточной Аравии, «морским народом», по выражению тамошних арабов, оно не стало. Вопросами «морского извоза», перевозкой грузов на судах, их строительством и обслуживанием портов занимались находившиеся под защитой племени бану халид и платившие ему дань племена, непосредственно проживавшие в тех местах, в том числе колена племени бану ‘утубв Эль-Куте (Кувейте) и Зубаре.

Шейх Наср ал-Мазкур, правитель Абу-Шахра (нынешнего Бен-дер-Бушира), под властью которого находился в то время Бахрейн, обеспокоенный «ростом силы соседних арабов», связанных к тому же родственными узами с влиятельным уделом Сабахов в Эль-Куте, равно как и укреплением их позиций в морской торговле, решил «опрокинуть Зубару». Военная кампания, организованная им против Зубары, во главе с его племянником, провалилась. Более того, спровоцировала ответные действия рода Аль Халифа — совместную с эмиром Кувейта военную операцию по захвату Бахрейна (1782), о чем мы обстоятельно расскажем читателю.

Зубару ярко описали в своих путевых заметках капитан Роберт Тейлор, помощник английского политического резидента в Персидском заливе, и капитан Джордж Бернес, офицер английского флота в Британской Индии, отвечавший в период с 1821 по 1829 гг. за вопросы, связанные с судоходством в Персидском заливе (46).

Из заметок Роберта Тейлора следует, что в 1818 г., то есть спустя 52 года после перехода Зубары в руки рода Аль Халифа, там насчитывалось 400 домов. Многих жителей города связывали родственные узы с проживавшим неподалеку, в Хор Хассане, семей-но- родовым кланом Аль Джалахима, отодвинувшимся из Кувейта вслед за родом Аль Халифа.

Капитан Дж. Брукс, побывавший в Зубаре в 1824 г., докладывал, что, судя даже по тому, что осталось от Зубары после набега на нее султана Маската (1810–1811), можно смело утверждать, что она являлась «важным местом торговли», хорошо укрепленным, с отменно налаженной системой хранения товаров и обслуживания торговцев.

Дж. Лоример, чиновник англо-индийской администрации, «летописец Персидского залива», как его вполне заслуженно величают арабские историки, рассказывает, что Зубару, помимо мощных обо-решительных стен, окружала цепь разбросанных вокруг нее, в радиусе 7 милей, охранно-сторожевых постов-фортов. Крупнейшими из них он называет Халван, Лишу, ‘Айн Мухаммад, Ракийат, Умм-эль-Ширвайл и Сагхаб. Форт Кал’ат Мурайр в самой Зубаре соединял с Заливом врезавшийся в прибрежную полосу удобный водный рукав, и поэтому разгрузка судов проходила прямо у ворот форта. К 1904 г. и этот, и другие сторожевые посты-форты разрушились, а водный проход к Кал’ат Мурайр и вовсе занесло песками.

Зубара, пишет историк Абу Хакима, колодцами с питьевой водой внутри стен города не располагала. Ближайший колодец находился в фарсахе (5–6 км.) от города, что в 1795 г. и помогло ваххабитам захватить Зубару. Подпадание Зубары под власть ваххабитов вынудило всех остававшихся там членов бану ‘утуб перебраться на Бахрейн, перешедший в руки рода Аль Халифа (47).

Если отношения семейно-родового клана Аль Халифа с племенем бану халид, с позволения шейха которого они поселились в Зубаре, сложились, то с племенем ал-мусаллам, управлявшим землями Катара от имени бану халид, они оставались натянутыми. Причиной тому — установка клана Аль Халифа на образование в Зубаре своего удела, подвластного и платящего дань только вождям бану халид, и никому другому. Имея в виду показать всем племенам, обитавшим на Катарском полуострове, что бану ‘утуб подвластно только племени бану халид и намерено жить «самостоятельным уделом», переселенцы бану ‘утуб из Кувейта на требование племени ал-мусаллам о выплате им дани, ответили отказом, сразу и решительно. Дабы уберечь себя и свое имущество от набегов, уже к 1768 г. возвели вокруг Зубары крепкую оборонительную стену со сторожевыми башнями, и построили форт Кал’ат Мурайр.

Племя ал-мусаллам, повествуют Абу Хакима и Талал Фарах, как и племя бану халид, принадлежало к колену ал-рабиа. Проживало в укрепленных поселениях Фурайха и Фувайрит. Резиденция шейха («дом власти племени» в речи арабов Аравии) располагалась в местечке Вади Хувайла, что на северо-восточном побережье полуострова Катар. В случае войны племя могло выставить до 2 тыс. мужчин.

Весомые роль и место в межплеменной структуре Катара принадлежали племени ал-ма’адид с «центром власти» в местечке Эль-Бида’а (Доха). Союзником племени ал-ма’адид выступало жительствовавшее в Эль-Бида’а племя ал-судан. Тесными брачными союзами с племенем ал-ма’адид связано было, по словам арабских историков, и племя ал-бу-кувара.

Бедуинское племя бану хаджир, обитавшее на Катарском полуострове и в Эль-Хасе, собственно в Катаре было представлено двумя коленами — ал-мухаддаба и ал-мухаммад.

Крупными племенами Катара являлись в то время племена ал-аби-хусайн, ал-мутайвих и ал-бу-‘айнайн (жительствовало в порту Эль-Вакра, принадлежало к колену ал-субайх из племени бану халид).

Все они, зная о добрых отношениях племени бану ‘утуб, к которому принадлежал семейно-родовой клан Аль Халифа, с племенем бану халид, тогдашним властелином Северо-Восточной Аравии, и о кровных связях клана Аль Халифа с родом Аль Сабах в Кувейте, «беспокоить ‘утубов Зубары» долгое время не решались. Опасались, говорится в сказаниях, «не только гнева шейхов племени бану халид, но и мечей бану ‘утуб, не раз демонстрировавших единство и сплоченность всех ветвей и колен его в годы бед и ненастий». Выступили против Зубары только в 1795 г., когда на полуостров вторглись ваххабиты, и когда племя бану халид утратило свою власть над Катаром, а род Аль Халифа «находился уже поодаль от Зубары» — управлял ею с Бахрейна (48).

Стремительному росту Зубары способствовали практиковавшаяся там беспошлинная торговля и активная вовлеченность в жемчужный промысел. Огромная заслуга в возвышении Зубары принадлежит, по утверждению хронистов, шейху Халифе и известному торговцу жемчугом Ризку ал-Ас’аду. Небольшую сумму денег для начала своего дела он взял взаймы, как гласят своды аравийской старины, у самого шейха ‘Урай’ира ибн Дуджайна, правителя Эль-Хасы. Именно Ризк посоветовал клану Аль Халифа выбрать Зубару местом для основания удела, а затем и подвиг к тому, чтобы селиться там и «свободно заниматься своим делом» многих торговцев из Эль-Хасы и ряда других мест в Верхней Аравии.

Зубара, как порт беспошлинной торговли, привлекал к себе всеобщее внимание, в том числе торговый люд Эль-Катифа и Эль-

‘Укайра. Если Эль-‘Укайр обеспечивал продовольствием и другими товарами Эль-Хасу, место резиденции верховного вождя племени бану халид, то Эль-Катиф снабжал товарами центральные города Наджда (Неджда) — Эль-Дир’иййу, Эль-Рийад (Эр-Рияд) и Манфуху (49).

Самые высокие таможенные пошлины взимались в то время в Басре (составляли 7,5 % на все ввозимые и вывозимые товары). Отсюда — и ориентированность торговцев, поставлявших товары из Индии и Аравии в Сирию и Южную Месопотамию, на порты племенных уделов бану ‘утуб в Кувейте и Зубаре.

Семейно-родовой клан Аль Тани, правящий ныне в Катаре, перебрался на полуостров в начале XVIII века. Прежде проживал в ‘Ушайгере, одном из древних городов Наджда (Неджда). Входил в межплеменной союз бану тамим. Прародителем рода Аль Тани летописцы Неджда называют шейха Тани ибн Мухаммада ибн Тани. До 1868 г., то есть до заключения Бахрейном, перешедшим под власть рода Аль Халифа (1782), договора о протекторате с Англией, полуостров Катар, за исключением, пожалуй, города Эль-Бида’а, резиденции семейства Аль Тани, находился де-факто под властью семейно-родового клана Аль Халифа.

В восьми километрах от Зубары лежал Хор Хассан, место пристанища (после ухода из Кувейта) рода Аль Джалахима, ставшего со временем лютым ненавистником своих прославленных соплеменников — семейно-родовых кланов Аль Халифа и Аль Сабах, заложивших правящие династии на Бахрейне и в Кувейте.

Отодвинувшись из Кувейта, род Аль Джалахима поселился вначале в Зубаре. Приняли его там радушно. Ведь мореходы этого рода в совершенстве владели техникой парусной навигации, отличались знанием «противных ветров» и морской астрономии, досконально знали воды Персидского залива, его отмели, гавани и бухты. Через несколько лет, учитывая возросшие доходы Зубары, род Аль Джалахима поставил вопрос об увеличении его доли в этих доходах, но получил отказ. Более того, шейх Халифа, потеснил его из Зубары, на всякий случай. Судя по всему, он не исключал того, что род Аль Джалахима мог со временем претендовать уже не только на большую долю в доходах, но и на власть в уделе, заложенном в Зубаре родом Аль Халифа.

Покинув Зубару и поселившись в бесплодных землях Рувайса, что у бухты Хор Хассан, шейх Джабир, глава рода Аль Джалахима, сосредоточил усилия на увеличении числа принадлежавших его роду судов и их должном военном оснащении.

Шейх Джабир считал, что с родом его обошлись несправедливо. Притом дважды, и в Кувейте, и в Зубаре, отказав клану Аль Джалахима в большей доле в доходах. Глубоко уязвленный, он решил расквитаться за это с соплеменниками — и начал захватывать и грабить их суда в Персидском заливе.

Дерзкие налеты пиратов из рода Аль Джалахима на торговые корабли уделов племени бану ‘утуб оборачивались для Кувейта и Зубары большими потерями. Более того, — отрицательно сказывались на их коммерческой репутации среди делового сообщества края. Торговцы Басры, к примеру, все реже и реже стали прибегать к их услугам в качестве «морских извозчиков» для транспортировки своих грузов. Все это и послужило толчком к принятию шейхами Кувейта и Зубары решения насчет того, чтобы «род Аль Джалахима наказать».

Случилось так, что во время одного из налетов на морской караван шейх Джабир погиб. Внутри его рода, как водится, возникли раздоры и разногласия. Этим не преминули воспользоваться шейхи Кувейта и Зубары — и учинили набег на «убежище» рода Аль Джалахима в Хор Хассане. Богатства, накопленные там посредством грабежей и разбоев, изъяли и разделили поровну между обоими коленами племени бану ‘утуб. Поражение, нанесенное роду Аль Джалахима, еще больше укрепило и повысило авторитет клана Аль Халифа среди племен Катара.

В 1775 г. семейно-родовой клан Аль Джалахима, сообщают арабские историки, «похоронил на время вражду свою с семействами Аль Сабах и Аль Халифа», чтобы сообща дать отпор их общему неприятелю — арабам Даврака, Абу-Шахра и Бендер-Рига, трем крупным арабским уделам на Персидском побережье Залива. Дело в том, что, будучи не на шутку обеспокоенными укреплением роли и места уделов бану ‘утуб в Кувейте и Зубаре в системе коммерции края, шейхи племен бану ка’б из Даврака, бану са’аб из Бендер-Рига, и ал-мазхур из Абу-Шахра, объединившись, решили «поставить на колени не в меру уже поднявшуюся Зубару, заманивавшую к себе торговцев с их капиталами со всего побережья», а заодно приструнить и их соплеменников — арабов из «удела Сабахов» и «гнезда Джалахимов». Аналогичные настроения царили, к слову, и в торгово-мореходном сообществе племенного союза ал-кавасим в Ра’с-эль-Хайме и в Шардже (эмираты современных ОАЭ), и в правящем семействе Аль Бу Са’ид в Маскате.

Военная кампания, организованная против Зубары во главе с племянником правителя Абу-Шахра (Бендер-Бушира), закончилась неудачей. Затея «обуздать Зубару» не удалась. Более того, правитель Зубары, шейх Мухаммад Халифа Аль Халифа, наглядно продемонстрировавший народам Залива свою деловую хватку и способность защищать Зубару, которую он превратил в коммерческий центр края, получил от Керима хана, шаха Персии, право на аренду Бахрейна, сроком до 1782 года. Через несколько лет шииты Бахрейна восстали, и изгнали с острова поселившихся на нем ‘утубов-суннитов. Вскоре, однако, Бахрейн вновь перешел под управление рода Аль Халифа (1783). На сей раз — навсегда.

Клан Аль Джалахима счел полученную им часть военной добычи, а главное — роль, отведенную ему в управлении делами острова, не соответствовавшей его участию в военной кампании по возвращению Бахрейна под управление рода Аль Халифа. Вновь воспылал обидой на род Аль Халифа, а заодно — и на Сабахов, и на племя бану ‘утуб в целом. Возвратился к занятию пиратством и грабежам торговых судов в Персидском заливе (50).

УТВЕРЖДЕНИЕ РОДА АЛЬ ХАЛИФА НА БАХРЕЙНЕ

Документы фактории Английской Ост-Индской компании в Басре, рассказывает Абу Хакима, свидетельствуют, что решающую роль в схватке за Бахрейн и в переходе его в руки рода Аль Халифа сыграл флот Кувейта. Дело было так. Разбив в 1782 г., в морском сражении, совместные силы арабов из уделов на Персидском побережье Залива, Кувейт присоединился к военной кампании, затеянной соплеменниками из Зубары, против Бахрейна, имея в виду потеснить оттуда, раз и навсегда, эмира Абу-Шахра. Действовал решительно и напористо. Первым схлестнулся с военным гарнизоном арабов из Абу-Шахра, расквартированным на Бахрейне, и одержал победу (51).

Предания племени бану ‘утуб гласят, что году где-то в 17791780-м шииты острова Ситра, одного из островов Бахрейнского архипелага, славившегося своими садами финиковых пальм, некоторые из которых они сдавали в аренду, не смогли договориться об их уступке представителям семейства Аль Халифа, прибывшим для проведения переговоров из Зубары. Возникла ссора, во время которой островитяне убили одного из посланников Зубары. Ответ катарского крыла бану ‘утуб последовал незамедлительно: остров Ситра подвергся морскому набегу, а поселение на нем — тотальному грабежу. Об этом вскоре стало известно шейху Насру, эмиру Абу-Шахра, управлявшему в то время делами на островах Бахрейнского архипелага. И он решил предпринять поход против Зубары.

О готовности выступить на стороне эмира Абу-Шахра заявили шейх племени бану ка’б, правители Ормуза и Бендер-Рига, и еще несколько шейхов небольших арабских уделов на Персидском побережье Залива. Подлил масла в огонь разгоревшейся ссоры и захват флотилией бану ‘утуб галиота арабов Абу-Шахра, направлявшегося на Бахрейн за сбором ежегодной дани с островитян.

Конфликт попытались, было, урегулировать. Посредником в этом деле выступил шейх Рашид ибн Матар, бывший верховный вождь племени ал-кавасим. Состарившись и отойдя от дел, этот уважаемый в племенах Прибрежной Аравии человек, передавший бразды правления в шейхстве Ра’с-эль-Хайма своему сыну, шейху Сакру, неоднократно исполнял уже подобного рода функции в решении межплеменных споров и разногласий. Однако на сей раз его усилия по примирению сторон не возымели успеха. Возвратить военную добычу, захваченную во время морского набега на Ситру, зубарцы отказались, сразу и наотрез.

Объединенная военная флотилия, двинувшаяся из Абу-Шахра в поход на Зубару, насчитывала 2 тысячи воинов. Командовал ими шейх Мухаммад, племянник шейха Насра, эмира Абу-Шахра (в работах некоторых арабских историков говорится, что руководил ими сам шейх) (52). Высадившись на побережье у Зубары, они намеревались с ходу взять город. Но неожиданно для себя подверглись атаке сами. После ожесточенной и кровопролитной стычки, в которой «воины бану ‘утуб дрались как разъяренные львы», повествуют сказания арабов Восточной Аравии, пришельцы дрогнули, и отступили. Возвратились на суда свои, и ушли в Абу-Шахр. В ходе схватки погибли шейх Мухаммад и племянник шейха Рашида ибн Матара. На стороне зубарского колена бану ‘утуб выступило тогда катарское племя ал-‘али.

Кувейтцы участия в этой сшибке не принимали. Полагали, что прежде чем двинуться на Зубару, силы противника совершат вначале набег на кувейтский удел племени бану ‘утуб, расположенный ближе к Абу-Шахру, чем Зубара. Когда же лазутчики донесли, что неприятель выступил из Абу-Шахра прямиком на Зубару, тут же отправили на подмогу роду Аль Халифа морской отряд.

О победе, одержанной катарским крылом бану ‘утуб в сражении под Зубарой, кувейтцы узнали, что интересно, из письма шейха Насра, правителя Абу-Шахра, своему сыну, наместнику на Бахрейне. Письмо это кувейтцы, шедшие на помощь зубарцам, изъяли у капитана перехваченного ими судна шахрийцев. Шейх Наср наставлял в нем сына своего «зорко присматривать за горизонтом», и «быть начеку». Отмечал, что после поражения под Зубарой следует ожидать ответного набега на Бахрейн племени бану ‘утуб. Повелевал сыну «стоять насмерть»; и до прихода подкрепления из Абу-Шахра «жемчужный остров», вверенный в управление их роду шахом Персии, удерживать до последней капли крови.

Так, из этого письма кувейтцам и стало известно, что силами, достаточными для обороны Бахрейна, противник в то время не располагал. Трезво оценив ситуацию, взвеси все «за» и «против», командир морского отряда кувейтцов, состоявшего из 6 боевых кораблей и нескольких десятков быстроходных парусников (самбук), изменил маршрут похода, и двинулся на Бахрейн. Неожиданным броском, на рассвете, обрушился на Манаму. Практически без боя захватил располагавшийся там военно-сторожевой пост шахрийцев с размещенным в нем небольшим гарнизоном. Уже на следующий день к Бахрейну подошли флотилии из Зубары и Хор Хассана («гнездо» семейно-родового клана Аль Джалахима). В предпринятом ими морском набеге на Бахрейн участвовало также несколько катарских племен, в том числе бану судан и ал-салута из Эль-Бида’а, и ал-мусаллам из Хувайлы.

Объединенные силы кувейтского и катарского уделов племени бану ‘утуб, и их союзников быстро овладели всеми крепостями и сторожевыми постами и на самом Бахрейне, и на лежащем напротив него острове Мухаррак.

Не прошло и месяца с начала бесславного похода арабов Персидского побережья Залива на Зубару, вызвавшего ответный набег племени бану ‘утуб, как Бахрейн оказался в руках бану ‘утуб (28 июля 1782 г.), пишет Абу Хакима, а к началу 1783 г. целиком и полностью вошел в состав зубарского удела племени бану ‘утуб.

Действуя решительно, шейх Халифа, получивший среди соплеменников прозвище Завоеватель Бахрейна, железной рукой начал укреплять на Бахрейне власть семейно-родового клана Аль Халифа (53). В 1783 г. он стал первым правителем нового, объединенного удела бану ‘утуб в Зубаре и на Бахрейне. Властвовал недолго. Скончался в том же году, во время паломничества в Мекку.

Власть перешла в руки шейха Ахмада, по прозвищу ал-Фатих, правившего новым уделом до конца своей жизни (скончался в 1796 г.). Дабы сплотить вокруг себя глав крупных семейно-родовых и родоплеменных кланов Бахрейна, он «облагодетельствовал их широкими торговыми льготами» и одарил щедрыми подарками. Некоторых из них наделил земельными угодьями и финиковыми садами.

Род Аль Сабах, сыгравший решающую роль в переходе Бахрейна в руки клана Аль Халифа, на участие в управлении Бахрейнскими островами не претендовал; и долей военной добычи, доставшейся ему, удовлетворен был сполна. А вот род Аль Джалахима, рассчитывавший, похоже, на привлечение его к тем или иным сферам административной деятельности в новых землях, оценкой его услуг в обретении Бахрейна кланом Аль Халифа остался недоволен, и Бахрейн покинул. Проживал какое-то время на острове Харк, а потом перебрался в Абу-Шахр, в удел соперников племени бану ‘утуб в торговле, превратившихся после утери Бахрейна в его открытых противников.

В родовом клане Аль Джалахима главенствовали в то время семейства четверых сыновей шейха Джабира, ушедшего со своим родом из Кувейта в 1766 г. В схватке за власть победил Рахма ибн Джабир. Один из его братьев, не пожелавший встать под начало Рахмы, укрылся в Маскате, рассчитывая на помощь султана в задуманной им схватке с Рахмой.

Жительствуя в Абу-Шахре, клан Аль Джалахима надеялся на то, что шейх Наср непременно постарается реабилитироваться в глазах шаха Персии и возвратиться на выпавший из-под его управления Бахрейн, и что в случае успеха он позволит их клану поселиться там и надзирать за делами Бахрейна от его имени. Однако всему этому не суждено было сбыться. Тогда клан Аль Джалахима возвратился в Хор Хассан, в оставленное им «гнездо» на полуострове Катар, и под предводительством Рахмы сделался настоящим «морским бичом» для рода Аль Халифа (54).

Начинал Рахма ибн Джабир как торговец лошадьми. Слыл довольно преуспевающим дельцом. Однако судьбе угодно было распорядиться так, что впоследствии одно только имя этого человека приводило в трепет немало повидавших на своем веку отважных мореходов Залива. Став пиратствовать, Рахма ибн Джабир безжалостно грабил все попадавшиеся ему в руки суда. Не трогал только те, что принадлежали ваххабитам и англичанам, с которыми он установил отношения, оказывал им разного рода услуги и пользовался их покровительством. Что касается англичан, то выполнял функции их связного с ваххабитами, во владениях которых в Эль-Хасе укрывался после поражения в схватке с бахрейнским флотом. Наглухо запертый в своем «пиратском пристанище» в Хор Хассане превосходящими силами бахрейцев, он мог уйти в пустыню. Но не сделал этого, а, как обычно, смело вступил в схватку. С бахрейнской стороны сшибкой той руководил сын эмира Бахрейна. Флагманское судно, на котором он находился, оказалось бок о бок с галиотом Рахмы, и в упор было расстреляно им. Сын эмира погиб. Сгорел и подожженный им галиот Рахмы. Однако флибустьеру, пересевшему на быстроходную и маневренную самбуку, удалось все же прорваться сквозь цепь кораблей неприятеля и уйти в Даммам, к ваххабитам. Истекая кровью, Рахма поклялся, что бахрейнцы дорого заплатят за уничтожение его флота, что пока он жив — мира и безопасности их судам в Персидском заливе не видать! И данное им слово сдержал.

В 1810 г. когда ваххабиты утратили контроль над Бахрейном, они предложили Рахме ибн Джабиру, а также нескольким катарским племенам совместно напасть на Бахрейн. О готовившемся ими набеге узнал шейх Кувейта, и незамедлительно направил на помощь роду Аль Халифа отряд кораблей. Сражение, разыгравшееся вскоре у побережья Бахрейна, арабские историки называют одним из самых ожесточенных в истории межплеменных морских схваток арабов в бассейне Персидского залива.

Повествуя об этой «сшибке кораблей», арабский историк Ибн Бишр рассказывает, что объединенные силы кувейтского и бахрейнского колен племени бану ‘утуб потеряли во время боя семь судов и одну тысячу человек убитыми. Многие из затонувших судов ушли на дно из-за повреждений, нанесенных им орудиями палубной артиллерии пиратской флотилии Рахмы, из которых пираты вели прицельный огонь по местам хранения бочек с порохом. Среди погибших, по словам Ибн Бишра, значились шейх Ду’айджд, сын эмира Кувейта ‘Абд Аллаха I, и шейх Рашид ибн ‘Абд Аллах Аль Халифа, член правящего семейства Бахрейна, а также представители нескольких других знатных семейств обоих колен племени бану ‘утуб. Нападавшие, со своей стороны, также лишились семи судов; их потери в живой силе составили 200 человек убитыми. Погиб шейх Абу Хуссайн, вождь катарских бедуинских племен (55).

Вендетта Рахмы ибн Джабира против рода Аль Халифа не знала границ, говорится в сказаниях арабов Прибрежной Аравии. Он всегда выступал на стороне противника рода Аль Халифа, кем бы тот противник ни был, и в каких бы отношениях с его покровителями в Заливе, ваххабитами и англичанами, не состоял. Примером тому — предложение Рахмой своих услуг туркам, врагам ваххабитов и англичан, замыслившим в 1816 г. экспедицию против Бахрейна. К этому времени Рахма успел уже частично восстановить свой пиратский флот. Девять судов с 2 тысячами отчаянных головорезов из числа рабов, снятых им с галер и отпущенных на свободу, и потому преданных ему беззаветно, представляли собой довольно внушительную по тем временам силу. Ваххабиты на этот поступок Рахмы реагировали жестко — пирату с его разбойничьим воинством указали на выходные двери Даммама.

Внешность Рахмы, «устрашающая и пугающая», со слов встречавшихся с ним офицеров английского флота, «запоминалась сразу и надолго». Лицо и тело этого человека, рассказывает в своих «Путешествиях» Дж. Букингем, было испещрено шрамами от сабельных ударов, стрел, копий и пуль. Одноглазый, в старой и грязной, как правило, и никогда, похоже, не снимавшейся с тела рубахе, босиком, в сопровождении двух десятков под стать ему телохранителей-исполинов, он приводил людей, попадавшихся ему на пути, в ступор. Вызывал у них страх и ужас. Шайка флибустьера Рахмы насчитывала 2 000 человек. Его власть над ними путешественник называет абсолютной. Если они захватывали в плен членов правящего на Бахрейне семейства Аль Халифа, шедших на судах в Индию, то забивали их и разделывали как скот на бойне; и палачом-мясником при этом выступал сам Рахма.

Англичан в Бендер-Бушире, с которыми Рахма состоял в деловых отношениях, он навещал лишь по крайней надобности: либо по вызову проживавшего там политического резидента британцев в Персидском заливе, либо для посещения врача английской резидентуры — для осмотра и лечения ужасно обезображенной левой руки, на которую он надел впоследствии серебряный цилиндр.

Легенды об этом пирате, передающиеся из поколения в поколение в племенах Прибрежной Аравии, будь то в Кувейте, на Бахрейне или в Катаре, гласят, что за свою долгую разбойничью жизнь он никогда и ни перед кем не спасовал. Таким же был и его старший сын Бишр, унаследовавший от отца ярую и неугасимую ненависть к семейству Аль Халифа. Согласно народной молве, одного из сыновей своих Рахма навсегда «вычеркнул из памяти», забыл и никогда больше не вспоминал о нем. И только за то, что тот, теснимый сильным противником, «отступил и показал врагу спину». В назидание всем сотоварищам-флибустьерам Рахма собственноручно связал руки и ноги сына, и выбросил за борт — на съедение акулам. Каким-то чудом бедолаге удалось все же освободить руки от веревок и спастись. Узнав, что он выжил, Рахма во всеуслышание заявил, что сын-трус для него умер.

В набеге на торговое судно в Заливе участвовало обычно 5–6 быстроходных парусников его пиратской флотилии. Экипажи плененных им бахрейнских торговых судов подвергались поголовному истреблению.

Союз Рахмы с ваххабитами, на территории которых он укрывался (в Даммаме), был обоюдовыгодным. Рахма обретал дарованное ему учением ваххабитов право на морские набеги на «неверных», а ваххабиты, в свою очередь, получали от Рахмы подать — солидный куш от его грабежей, в размере 1/5 с захваченной им добычи. «Разрешенной добычей» для Рахмы являлись и суда персов-шиитов, религиозное учение которых ваххабиты предавали анафеме.

Почувствовав, что империя ваххабитов во главе с родом Аль Са’уд под ударами египетских войск зашаталась, Рахма тут же встал на сторону египтян. Принимал участие в организованной ими экспедиции против Дир’иййи, столицы ваххабитов. Получил от них за это щедрое вознаграждение — разрешение основать отдельное поселение в Даммаме, где он и возвел хорошо укрепленный форт. Для египетско-турецких властей в Аравии пират Рахма представлял в то время определенный интерес. Они именовали его своим «морским сторожевым псом» у «черного хода» поставленной ими на колени империи Са’удов.

Век «флибустьерского царства» Рахмы в Даммаме был недолог. Верные Са’удам бедуинские племена обрушились на возведенный им форт и сравняли его с землей.

Рахма бежал и укрылся в Персии, суда которой до этого нещадно грабил. Но шах имел на Рахму виды — хотел использовать пирата в качестве инструмента для возвращения утерянного им Бахрейна. Потому-то и дозволил осесть в своих землях. Оттуда Рахма стал совершать морские набеги на города и порты Прибрежной Аравии. Отбил даже на какое-то время свой бывший «пиратский удел» в Даммаме (1818).

Опережая ход повествования, скажем, что в 1823 г. Рахма ибн Джабир под нажимом англичан заключил все же с эмиром Бахрейна из рода Аль Халифа «договор о мире и дружбе». Период «мира и тишины», установившийся между ними в соответствии с этим договором, продлился около двух лет. Подтачиваемый неугасимой ненавистью, на склоне лет, почти слепой, Рахма не удержался, и вновь выступил против рода Аль Халифа. В 1826 г. произошла их последняя схватка. Будучи отрезанным от своих кораблей бахрейнской флотилией, Рахма бесстрашно ринулся напролом. Когда стало ясно, что сражение проиграно, что пленения и позорной смерти не избежать, — пират взорвал свое легендарное судно, «Гатрушу», собственными руками. На борту ушедшей на дно «Гатруши», помимо команды, находились его 8-летний сын и преданный телохранитель, раб-исполин Таррар. Так закончился жизненный путь Рахмы ибн Джабира, «короля пиратов» Персидского залива. Сам Залив времен Рахмы английские купцы называли, к слову, «Морем горестей и бед».

Шейх Ахмад Аль Халифа, будучи владыкой Бахрейна, проживал в Зубаре. На Бахрейне, в новых владениях, проводил только лето. Он ввел систему, при которой управлять делами в шейхстве ему помогали два его старших сына — шейхи Сальман (1769–1825) и Абд Аллах (1769–1843), правившие после его смерти вместе. Сам он присматривал за Зубарой, а его сыновья — за Бахрейном, Мухарраком, Ситрой и другими островами архипелага. Похоронили, к слову, шейха Ахмада после его смерти не в Зубаре, а в Манаме, где он и умер (1796). После кончины шейха Ахмада центром «удела рода Аль Халифа» сделался остров Бахрейн. Местом своей резиденции на Бахрейне шейх Сальман избрал хорошо укрепленное поселение Рифа’, лежавшее на возвышенности, а шейх ‘Абд Аллах — остров Мухаррак.

Следует сказать, что уже к 1779 г. два колена племени бану ‘утуб — в Кувейте и Зубаре — располагали совместным флотом, способным противостоять и дать отпор любой из флотилий арабов-соперников с Персидского побережья Залива. Завладев же Бахрейном, развиваясь и активно наращивая торговые связи с землями Индии, Южной Аравии и бассейна Красного моря, они, год за годом, целеустремленно увеличивали свой торговый флот, для охраны которого держали специальные отряды военных кораблей. Состав такого отряда в Кувейте, к примеру, увеличивался пропорционально росту его коммерческого флота.

Овладение Бахрейном (при участии соплеменников из Кувейта и рода Аль Джалахима) помогло зубарскому колену племени бану ‘утуб решить несколько острых для него вопросов, связанных в первую очередь с резким увеличением численности населения Зубары, бывшей уже не в состоянии принять у себя всех желавших в ней поселиться. В Зубару мигрировали, желая в ней укрыться, и бежавшие от ваххабитов семейно-родовые кланы из Неджда, и жители временно перешедшей в руки персов Басры (1775–1779). Поставив под свою власть Бахрейн, семейство Аль Халифа не только существенно расширило территорию своего удела, но и заметно обезопасило «центр власти», перенеся его подальше от «ваххабитской угрозы» — из прибрежной Зубары, на которую заинтересованно уже поглядывали ваххабиты, на лежащий неподалеку от нее островной Бахрейн.

Завладев Бахрейном, зубарское колено бану ‘утуб получило еще несколько дивидендов, а именно: потеснило с Бахрейна, из крупного центра морской торговли края, одного из главных своих коммерческих соперников-недоброжелателей — арабов Абу- Шахра; прибрало к рукам торговые порты Бахрейна и обширные складские помещения, равно как и его доходный жемчужный промысел, не говоря уже о богатых водных ресурсах Бахрейна и его земельных угодьях по выращиванию овощей и фруктов.

Подпадание Бахрейна под власть одной из ветвей племени бану ‘утуб во главе с родом Аль Халифа вызвало злобу и зависть у многих других ключевых участников морской торговли края. Сразу же оскалили зубы, давно ощетинившиеся против него шейхи арабских племенных уделов на Персидском побережье Залива. Нахмурились и косо стали поглядывать в его сторону вожди племенного союза ал-кавсим, конкуренты бану ‘утуб в «морском извозе» товаров из Индии. Зачесались руки в отношении Бахрейна и у претендовавшего на него, и даже некогда владевшего им Маската.

Султан Ахмад ибн Са’ид, правивший в то время Маскатом, пребывал в преклонном возрасте. Смерть султана (15 декабря 1783 г.) повлекла за собой схватку за власть между тремя его сыновьями. Иными словами, как отмечал в своем увлекательном сочинении, посвященном землям и племенам Персидского залива, полковник Майлс, английский резидент в этом районе, Маскат, хотя и облизывался, поглядывая на Бахрейн, был тогда не в том состоянии, чтобы затевать с ним драку (56).

Морской набег на уделы племени бану ‘утуб в Кувейте и на Бахрейне, — дабы «отобрать» Бахрейн и помешать дальнейшему «возвышению ‘утубов» в системе торговли края, — решили предпринять арабы Персидского побережья при участии племен ал-ка-васим из Ра’с-эль-Хаймы.

12 февраля 1785 г. эмир Абу-Шахра, шейх Наср, проследовал по суше с отрядом в Кунган, место сбора участников набега. 21 февраля туда подтянулись флотилии из Абу-Шахра и Бендер-Рига. Через несколько дней к ним присоединились еще две морских эскадры во главе с шейхами Ормуза и Ра’с-эль-Хаймы, а также небольшой конный отряд, отправленный им в помощь из Персии шахом Али. И надо же было так случиться, что когда все участники так долго готовившейся экспедиции собрались, наконец, вместе, к ним прискакал гонец с известием о кончине Али Мурада-хана, владыки Персии (правил 1781–1785), и экспедицию свернули (57).

Итак, отодвинувшись из Кувейта в Зубару (1766), забрав затем в свои руки Бахрейн (1782), отразив набеги неприятелей, безоговорочно утвердившись на Бахрейне и подчинив себе все его племена, род Аль Халифа в течение 1783–1796 гг. основал там правящую династию, властвующую и поныне. Столица нового удела, заложенного родом Аль Халифа на островах Бахрейнского архипелага, располагалась вначале на острове Мухаррак, и была перенесена в Манаму, что на острове Бахрейн, только в 1796 г.

В заключение данной темы представляется обоснованным упомянуть о тех арабских племенах, что обитали на Бахрейне до прихода туда семейно-родового клана Аль Халифа, но вследствие разногласий с ним покинули острова архипелага. Так, многие семейно-родовые кланы племени ал-‘али, занимавшиеся торговлей и жемчужной ловлей, оставив Бахрейн (после 1895 г.), перебрались в Катар. Ушло в Катар и племя бану сулата (1869), но в 1893 г. несколько семейств этого племени возвратились на Бахрейн. Племя ал-сада, покинувшее Бахрейн в 1883 г., переселилось в Эль-Катиф. В Кувейт мигрировала большая часть племени ал-джана’ат. Конфликтовало с родом Аль Халифа и племя ал-давасир, вынашивавшее планы создания на Бахрейне независимого поселения. А вот племя ал-давада, тесно связанное с некогда могущественным племенем бану халид, напротив, нашло понимание с родом Аль Халифа, шейхи и старшины которого стали набирать из него своих телохранителей (58).

Часть VII

Бахрейн в XIX столетии

Швы истории

XIX столетие в истории Бахрейна ознаменовалось военными кампаниями, которые предпринимали против него Маскат, ваххабиты, турки-османы и персы, а также острыми разногласиями внутри правящего семейства по вопросу о власти. Эти разногласия рельефно проявились и крайне негативно отразились на обстановке внутри Бахрейна после ухода из жизни шейха Сальмана (1825), властвовавшего в шейхстве после смерти шейха Ахмада (1796) вместе со своим братом ‘Абд Аллахом (1769–1843).

Оманцы пытались прибрать к рукам Бахрейн после воцарения там семейно-родового клана Аль Халифа трижды: в 1800, 1816 и 1828 годах (1).

Поводом для кампании 1800 г. послужил отказ семейства Алъ Халифа (1799) платить специальный сбор Оману за проход торговых судов Бахрейна через Ормузский пролив и вдоль оманского побережья во время торговых экспедиций в Африку и в бассейн Красного моря (в размере 1,5 % со стоимости перевозимого ими товара). Таким путем Оман хотел не допустить дальнейшего роста торговли на Бахрейне, а значит — и усиления места и роли семейно-родового клана Аль Халифа в системе межплеменных отношений Прибрежной Аравии.

Бахрейн оманцы «пленили». Разместили на острове военный гарнизон. В качестве заложников вывезли в Маскат представителей 26 крупных семейно-родовых кланов бахрейнского крыла племени бану ‘утуб (2).

Овладев Бахрейном, намеревались напасть на Зубару. Но поскольку она уже перешла к ваххабитам, то сунуться туда не решились. Ваххабиты к тому времени довольно прочно укрепились на побережье Северо-Восточной Аравии. Поставили под свой контроль Эль-Хасу с портом Эль-Катиф и Катарский полуостров.

Тогда оманцы задались мыслью проследовать в удел племени бану ‘утуб в Кувейте и «собрать долги» с укрывшихся там бахрейнских владельцев судов, не заплативших Маскату за проход Ормузского пролива, а заодно «приструнить» и сам Кувейт. Обвинили семейство Аль Сабах в неуплате судами торгового флота Кувейта сборов оманскому сторожевому посту на полуострове Мусандам (3).

Удалось ли правителю Маската, Султану ибн Ахмаду (правил 1793–1804), «взыскать» хоть что-то с Кувейта во время этого похода, точно неизвестно. Сохранились лишь сведения о том, что после короткого пребывания у побережья Кувейта оманские корабли возвратились на Бахрейн, откуда вскоре ушли в Маскат. Исследователи истории Кувейта рассматривают данную акцию султана Маската как неудавшуюся попытку демонстрации силы Кувейту, имевшую целью заставить шейха Кувейта и кувейтское крыло племени бану ‘утуб признать верховенство ‘Умана (Омана) над бахрейнским уделом племени бану ‘утуб.

Захватив Бахрейн, оманцы были уверены в том, что останутся на острове надолго, но просчитались. Не прошло и двух лет, как Бахрейн они потеряли. С помощью ваххабитов, к которым род Аль Халифа обратился за помощью, оманцев с острова изгнали (1802).

Султан Маската попытался, было, «вернуться на Бахрейн». Оманский флот вновь осадил Манаму, но практически сразу же вынужден был свернуть военные действия, снять блокаду с острова и срочно возвратиться в Маскат. Причиной тому — набег ваххабитов на северные уделы Омана в ответ на действия султана в отношении Бахрейна (4). Во время этого набега ваххабиты заняли довольно обширные земли во владениях султана, в том числе и часть важной в торговом отношении провинции Ас-Сир (сегодня она принадлежит ОАЭ), «обратив ее население в свою веру».

То же самое намеревались сделать и на подпавшем под их власть Бахрейне. Установили на острове военно-сторожевой пост. Взяли заложников из именитых семейно-родовых кланов всех бахрейнских племен. Надзирать над Бахрейном эмир ‘Абд ал-Азиз ибн Мухаммад, вождь ваххабитов, назначил ‘Абдаллу ибн ‘Уфайса-на, брата Ибрахима ибн ‘Уфайсана, своего наместника в Эль-Хасе, отважного генерала, выигравшего схватку за Эль-Хасу у племени бану халид и отобравшего у рода Аль Халифа сначала Зубару (1795), а потом занявшего и Бахрейн.

После убийства эмира ‘Абд ал-‘Азиза ибн Мухаммада (1803) его сын, шейх Са’уд, сменивший отца у руля власти (правил 1803–1814), кратно усилил хватку ваххабитов над Эль-Хасой. Контроль над Бахрейном ваххабиты осуществляли из Эль-Катифа и Эль-‘Укайра. Зубара сделалась главным перевалочным центром для индийских товаров, ввозимых в города и провинции Неджда. В 1803 г. эмир Са’уд расторгнул мир с тарифом Мекки и вошел в Священный город. По пути туда, в Та’ифе, «летней столице Хиджаза», устроил массовое избиение населения, а в Мекке «стер с лица земли» могилу ‘Аббаса, дяди Пророка Мухаммада. Предания гласят, что именно тогда он распорядился снять с Ка’абы черное покрывало (кисву) и набросить на нее красное (цвет рода Са’удов). В 1804 г. «пленил» Медину и подверг ее тотальному грабежу. Ваххабиты растащили сокровищницу Мечети Пророка и разрушили позолоченный купол над Усыпальницей Посланника Аллаха. Мусульманский мир, писал известный российский востоковед Михаил Александрович Боголепов, содрогнулся. Мекка и Медина были поруганы; хаджж, один из столпов ислама, практически приостановлен.

«Очистив, — по выражению эмира Са’уда, — Мекку и Медину от скверны», он бросил свои полчища на Месопотамию, Сирию и Южную Аравию. Набегам ваххабитов подверглись Басра и Багдад. Была взята дань с Маската и получен выкуп с Алеппо; разорены и разграблены 35 поселений в окрестностях Дамаска (1808).

В 1808–1815 гг. объединенные силы ваххабитов и союзных им племен ал-кавасим представляли собой доминирующую силу Восточной Аравии. Перечить им в тех краях не осмеливался никто. Когда орды ваххабитов выплывали из своих песчаных просторов, сообщают хронисты, и как тучи саранчи надвигались на города, будь то в самой Аравии, в Месопотамии или в Сирии, то сердца мирных жителей сжимались от страха. Видя растущую, день ото дня, силу ваххабитов, семейство Аль Халифа смиренно платило им закят.

Забрав в свои руки Мекку и Медину, эмир Са’уд бросил вызов султану Османской империи, халифу правоверных и «тени Аллаха на земле», как величали его турки. В Святых местах ислама происходило тогда то, что, в видении некоторых европейских историков, могло иметь место, случись, Ватикан захватил бы Кромвель.

Все происшедшее крайне отрицательно сказалось на авторитете и престиже султана Османской империи в мусульманском мире. И он приказал Мухаммаду ‘Али, своему деятельному наместнику в Египте, предпринять поход в Аравию и «высвободить Священные Мекку и Медину из ваххабитского плена». Обещал, что в случае успеха пожалует ему в управление пашалык Хиджаз, а одному из его сыновей — пашалык Дамаск. Притом сразу же, как только «отберет» он у ваххабитов и «вернет» ему Мекку и Медину.

В экспедиции, начатой против ваххабитов в 1811 г., участвовало 14 тысяч египетских солдат во главе с Туссуном-пашой, 18-летним сыном Мухаммада ‘Али. В октябре 1812 г. египтяне освободили от ваххабитов Медину, а 26 января 1813 г. вошли в Мекку. Встречал египтян (одну тысячу всадников и 500 человек пехоты) в окрестностях города сам тариф Мекки. Ваххабиты, теснимые египтянами, оставили Хиджаз, отодвинулись в Неджд и укрылись в Эль-Дир’иййе. Слава их потускнела, повествуют хронисты, и имя поблекло.

Используя ситуацию, складывавшуюся в Северной Аравии, когда вследствие сшибки египтян с ваххабитами хватка их над Бахрейном заметно ослабла, семейство Аль Халифа вступило в союз с бывшим своим противником, султаном Маската. Посредником в переговорах выступал шейх ‘Абд ал-Рахман ибн Рашид, один из заложников, взятых ваххабитами на Бахрейне. Во время их доставки в Дир’ий-йю он умудрился сбежать из-под стражи и укрылся в Маскате. Через него шейх Бахрейна из рода Аль Халифа заключил союз с султаном Маската, и к концу 1811 г. при поддержке оманцев изгнал ваххабитов с Бахрейна. Удерживаемых ими заложников освободил, а их наместника на острове, ‘Абдаллу ибн ‘Уфайсана, посадил в темницу (5).

В соответствии с договором о союзе и дружбе, заключенным с Оманом взамен обязательства об уплате ежегодной дани султану Маската, семейство Аль Халифа власть за собой на Бахрейне сохранило. Дань до 1813 г. выплачивало, в срок и сполна. Но как только узрело, что позиции Омана в районе Персидского залива в результате усиления турок в Аравии пошатнулись, тут же аннулировало все взятые на себя обязательства, и вступило в диалог с англичанами (1814), достаточно громко заявившими уже о себе и в Южной Аравии, и в бассейне Персидского залива.

Попытка Омана «образумить бахрейнского данника», предпринятая султаном Маската в 1816 г., успехом не увенчалась. Род Аль Халифа подготовился к схватке основательно — собрал и поставил под ружье 7 000 бойцов; и оманцы, угодившие в засаду, ушли, как говорится, не солоно хлебавши (6).

События развивались так. Утвердившись во мнении, что «наказать Бахрейн» надлежит непременно, правитель Маската предложил персам провести совместную с ним операцию, так как пройти через Ормузский пролив, плотно контролировавшийся племенами ал-кавасим, союзниками ваххабитов, одному ему было непросто. Затянувшееся молчание персов воспринял, как нежелание шаха вмешиваться в дела Омана с Бахрейном, и решил действовать самостоятельно, на свой страх и риск. Однако успех ему не сопутствовал. Имело место предательство. Бахрейнцам стали известны сроки начала готовившегося им похода, что и предрешило печальный исход затеянной им кампании. Высадившись на побережье, войско его попало в западню. Оказалась зажатой в гавани, как в клещах, и эскадра султана. Сам он спасся чудом. Просочился под покровом ночи с гвардейцами-телохранителями к побережью и, прорвавшись сквозь цепь кораблей неприятеля на быстром маневренном галиоте, едва-едва смог уйти от погони.

Возвратившись в Маскат посрамленным, потеряв в бесславной кампании брата, горел желанием отомстить арабам Бахрейна, чего бы это ему не стоило. Вступил даже в переговоры по этому вопросу с командиром эскадры английских боевых кораблей, которая находилась в то время у побережья Аш-Шамал (нынешних ОАЭ).

Род Аль Халифа, обеспокоенный новыми военными приготовлениями султана Маската и возможностью выступления на его стороне персов и англичан, пришел к мнению, что дешевле будет откупиться. В соответствии с решением, принятым на встрече шейхов бахрейнских племен и крупных семейно-родовых кланов, предложил султану заключить договор о мире — на условиях уплаты, как и прежде, ежегодной дани. Ответа из Маската не последовало.

Что касается персов, которых род Аль Халифа также раздосадовал, забрав у них переданный ему в управление Бахрейн в обмен на выплату дани, то шейх Бахрейна поступил следующим образом: направил в Шираз, наместником которого являлся персидский принц, наследник престола, послов с подношениями. И попросил его содействовать тому, чтобы персы не помогали оманцам, если султан Маската вздумает, вдруг, вновь напасть на Бахрейн. Заверил принца в том, что Бахрейн будет «почитать Персию, и сговоров, враждебных интересам Персии, сторониться».

Посланца принца, посетившего вскоре Бахрейн, принимали пышно. Положили к его ногам дань, в том же размере, что платили прежде. Одарили подарками богатыми: «корзинами с жемчугом, халатами, расшитыми золотыми и серебряными нитями, и лошадьми чистой арабской породы». Все дары эти, доставленные в Шираз, произвели на принца должное впечатление. И он, тронутый щедростью бахрейнцев и радушным гостеприимством, оказанным его посланцу, о котором тот ему в деталях поведал, сообщил шаху, что Персия, дескать, вновь обрела в лице Бахрейна «данника богатого и вассала покорного». Однако уже в следующем году стало ясно, что подчеркнуто подобострастное отношение к Персии, проявленное родом Аль Халифа, — это всего лишь игра. Опасность миновала — и все вернулось на круги своя, маска поклонения с лица спала. Когда на следующий год посланник принца прибыл на Бахрейн, дабы собрать дань за истекший год, то не удостоился вообще никакой встречи. Жил не во дворце правителя, как в предыдущий раз, а в снятом им самим же доме. Проведя на Бахрейне с неделю и не получив никакой дани, покинул шейхство. Иными словами, род Аль Халифа ясно дал понять персам, что впредь видеть их у себя в уделе без приглашения не хотел бы.

Новую попытку султана Маската овладеть Бахрейном, предпринятую им в 1828 г., также удалось отбить. Тогда же шейх ‘Абд Аллах задумал, было, убедить британцев выступить гарантом мира между Бахрейном и Оманом. Однако те заявили, что готовы взять на себя лишь роль посредника в деле достижения мира между ними, и только. В декабре 1829 г. при участии англичан и шейха Бендер-Бушира султан Маската договор о мире с Бахрейном все же заключил (7).

С ваххабитами дело обстояло несколько иначе. В отличие от Омана, «лежавшего за горизонтом» и связанного с Бахрейном договором о мире, ваххабиты располагались у него под боком, с чем роду Аль Халифа, особенно до захвата египтянами Эль-Дир’иййи (15.09.1817), столицы ваххабитов, хочешь, не хочешь, но приходилось считаться.

Продвигаясь из Неджда на восток, к побережью Персидского залива, ваххабиты имели целью получить доступ к портовым городам, и в первую очередь к Эль-Катифу, Зубаре и Бахрейну, а также к Кувейту, через которые индийские и европейские товары поступали в Неджд (8).

Выступив из захваченного им Эль-Катифа на Зубару (1795), взять этот город Ибрахим ибн ‘Уфайсан, предводитель войска ваххабитов, планировал, отрезав его от источников питьевой воды. Колодцы, снабжавшие Зубару водой, располагались в полутора фарсахах (11 км) от города. Были защищены фортами. Путь между колодцами и Зубарой охраняли несколько укрепленных дозорно-сторожевых постов. Жители Зубары, осажденной ваххабитами, полагали, что, не преуспев в неожиданном броске на город и будучи не в состоянии проникнуть в него, те устанут от безрезультативных действий и уйдут. Но осада продолжалась, и длилась несколько месяцев. В течение этого времени ваххабиты захватили многие другие города в Катаре: Фурайху, Эль-Хувайлу, Эль-Йусуфиййю и Эль-Рувайду. Овладели, в конце концов, и Зубарой. Но вот поживиться там им оказалось нечем. Военной добычи (гана’им), на которую они так рассчитывали, чтобы расплатиться ею и с участниками похода, и пополнить казну своего эмира в Эль-Дир’иййи, они там не захватили. Дело в том, что, оставив Зубару под покровом ночи перед ее решающим штурмом ваххабитами и уйдя морем во главе с шейхом Сальманом ибн Ахмадом Аль Халифой на Бахрейн, торговцы и другие жители города прихватили с собой и все накопленные ими богатства. Перебравшись из Зубары на Бахрейн, шейх Сальман поселился в выстроенной им, хорошо укрепленной цитадели в южной части острова, в Эль-Джаве, — специально для надзора за действиями ваххабитов на полуострове Катар.

На стороне ваххабитов выступили противники султана Маската, арабы племенного союза ал-кавасим с центром в Ра’с-эль-Хайме, что на Оманском побережье. Их пиратские действия в «нижних водах», как аравийцы называли южную часть Персидского залива, примыкающую к Ормузскому проливу, получили с принятием ими ваххабизма огромный размах, и, по сути, стреножили все дальнейшие действия морского флота султана Маската в том районе.

Убежищем для племен Восточной Аравии, уходивших из своих земель из-за насилий и поборов, чинимых ваххабитами, служили уделы племени бану ‘утуб в Кувейте и на Бахрейне. Эмиры Кувейта и Бахрейна вызывали раздражение у вождей ваххабитов, и не оставляли им никакого другого выбора, как «силой меча подвести оба крыла племени бану ‘утуб под свою власть».

Враждебную настроенность ваххабитов против колен племени бану ‘утуб в Кувейте и на Бахрейне определяло и само учение ваххабитов, призывавшее своих последователей вести бескомпромиссные войны со всеми теми, «в уделах которых бытовали ширк и бида’». Иными словами, с теми, в землях которых, помимо мусульман, проживали еще христиане, иудеи и огнепоклонники, «люди нечистые», в их понимании, признававшие других богов, кроме Аллаха, где имелась свобода вероисповеданий, где широко практиковались в повседневной жизни разного рода новшества и нововведения, не освященные Кораном, а значит — «недозволенные». Бахрейн ваххабиты вообще объявили «землей ширк» и «уделом рафидитов», как они называли шиитов.

Враждебность ваххабитов в отношении колен племени бану ‘утуб на Бахрейне и в Кувейте подпитывала и та озлобленность, которую они испытывали в отношении них в связи с постигшими их там неудачами. Речь идет об изгнании ваххабитов с Бахрейна в 1811 г., а также об их неоднократных, но так и не увенчавшихся успехом попытках овладеть Кувейтом. Влекли их, конечно же, и богатства Кувейта и Бахрейна, накопленные от морской и караванной торговли. Объявив членов племени бану ‘утуб муширкинами, приверженцами ширка, ваххабиты вывели их имущество из-под защиты закона и объявили «открытым для военной добычи». Богатства же влиятельных торговых семейных кланов племени бану ‘утуб, того же Ибн Ризка, к примеру, или Бакра Лу’лу, составлявших, по выражению ваххабитов, «основу процветания уделов ширка», — именовали добычей, подлежащей изъятию в первую очередь (9).

Опасность, угрожавшая Бахрейну со стороны ваххабитов, ослабла, и даже на некоторое время и вовсе исчезла, после захвата египтянами Эль-Дир’иййи, «логова ваххабитов». Произошло это в 1816 г, в ходе второй аравийской экспедиции египтян, на сей раз — во главе с 26-летним Ибрагимом-пашой, другим сыном Мухаммада ‘Али. В сентябре 1816 г. он выступил с войском из Египта, и 9 октября 1816 г. молился уже в Мечети Пророка в освобожденной им Медине. Снял с себя четки-обереги, повешенные ему шею матерью, возложил их на гробницу Пророка Мухаммада и поклялся расквитаться с ваххабитами, надругавшимися над Высокочтимой Мединой.

В 1817 г. Ибрагим-паша захватил такие хорошо укрепленные города ваххабитов, как Эль-Расса, Бурайда и ‘Унайза. В апреле 1818 г. подошел к Эль-Дир’иййе и осадил ее; 5 сентября начал штурм. Эмир ‘Абд Аллах, тогдашний вождь ваххабитов, заперся в соборной мечети Эль-Дир’иййи. Сын его, шейх Са’д, с группой знатных ваххабитов укрылись в старинном дворцовом замке Турайф. Горожане забаррикадировались в своих домах. И если бы не шквальный огонь артиллерии, то поставить Эль-Дир’иййю на колени, выдержавшую к тому времени 5-месячную осаду, было бы совсем не просто.

Следует отметить, что члены рода Аль Са’уд дрались мужественно и отважно. Погибли три брата эмира и 18 его родственников. 15 сентября цитадель ваххабитов пала. Город разграбили и разрушили до основания. Плененного эмира ‘Абд Аллаха Аль Са’уда, «сдавшегося на милость» Ибрагима-паши, отправили в Каир. Порта потребовала, чтобы его незамедлительно выслали в Константинополь. Там, в течение трех дней, эмира водили по улицам города и выставляли на площадях, напоказ жителям, как «дикое животное Аравийской пустыни», а потом обезглавили (публичная казнь состоялась 18.12.1818).

К членам семейства Аль Са’уд, плененным при взятии Эль-Дир’иййи, Ибрагим-паша отнесся, надо сказать, достойно. Гнев свой, по словам хронистов, обрушил на ваххабитскую элиту. Шейху Ахмаду, к примеру, главному кади (судье) ваххабитов, выбили во время допроса все зубы, а потом и засекли до смерти розгами.

Покончив с репрессиями, Ибрагим-паша собрал в Соборной мечети города 500 ваххабитских теологов и судей на встречу с приглашенными им из Каира богословами-суннитами. Диспут длился целых три дня. Ибрагим-паша, как рассказывают арабские историки, едва уже сдерживал себя от проявлений гнева. На четвертый день, взорвавшись, заявил, что наслушался речей ваххабитских ‘уламов (улемов, религиозных авторитетов) вдоволь, и приказал всех их казнить. Так, по велению судьбы, повествуют хронисты Дома Са’удов, Соборная мечеть Эль-Дир’иййи стала для ваххабитских теологов «кровавой могилой».

Ваххабиты — это последователи учения Мухаммада ибн ‘Абд ал-Ваххаба (1691–1787), основателя секты ортодоксального ислама, проповедовавшего возврат к «первоначальной чистоте ислама» времен Пророка Мухаммада и выступавшего за искоренение всех нововведений. Кодекс поведения мусульман, говорили ваххабиты, — это Аль-Кур’ан (Коран). Все, что не разрешено им, то запрещено. Всякий, кто не придерживался убеждений ваххабитов, являлся, по их мнению, «недругом Аллаха». Ограбить и даже убить такого человека, считали они, было не только можно, но и должно.

Родился Мухаммад ибн ‘Абд ал-Ваххаб в Неджде. Принадлежал, как сообщал в своих донесениях и информационно-справочных материалах известный русский дипломат-востоковед Александр Алексеевич Адамов, служивший консулом Российской империи в Басре и Багдаде, «к недждским бедуинам из племени бану тамим». Обучался в религиозных школах Басры, Багдада и Дамаска. «Искал поддержки своему учению» среди знатных и влиятельных лиц в Сирии и Ираке. «Непризнанный в Дамаске, изгнанный из Бассоры [Басры] и Багдада», он неожиданно обрел покровителя в лице шейха Мухаммада ибн Са’уда, «шейха племени массалик, одного из колен могущественного племени ал-‘аназа», эмира ‘Арида, одной из провинций Неджда со столицей в Эль-Дир’иййи, принявшего учение Мухаммада ‘Абд ал-Ваххаба и женившегося на его дочери. Актом официального признания ваххабизма семейно-родовым кланом Аль Са’уд стало вручение главой этого клана почетного меча ‘Абд ал-Ваххабу. В землях Неджда, довольно плотно изолированных в то время от внешнего мира, ваххабизм пророс необычайно быстро и повсеместно.

На ваххабитов, отмечал А. Адамов, «напоминавших своими внешними приемами карматов, многие смотрели как на продолжателей вероучения последних». Но такой взгляд представляется ошибочным, так как «ваххабиты, в противоположность карматам, были строго правоверными мусульманами и опирались на Коран и сунну» (сунна — это поступки и высказывания Пророка Мухаммада, являющиеся для мусульманина образцом в решении всех жизненных проблем). Ваххабиты заявляли, что «Коран ниспослан на землю прямо с неба». Не допускали «никаких посредников между Богом и людьми». Считали идолопоклонством почитание мусульманами «многочисленных мусульманских святых, к могилам которых те совершали ежегодные паломничества». Воздание почестей, «подобающих одному Аллаху», кому бы то ни было еще, тем же мусульманским святым и пророкам, не исключая самого Пророка Мухаммада, нарушало, в их понимании, саму идею о Боге Едином, Всемогущем и Всемилостивом (10).

К концу XVIII столетия под властью ваххабитов, говорится в донесениях А. Адамова, оказалась огромная территория, протяженностью от Неджда до границ Алеппо и Дамаска, и от Красного моря до Персидского залива. Поход турок на Эль-Дир’иййю, предпринятый ими в 1796 г., успехом не увенчался. Провал этой экспедиции, писал А. Адамов, лишь усилил «славу непобедимости» и авторитет среди арабов Аравии тогдашнего ваххабитского эмира ‘Абд ал-‘Азиза (наследовал власть в 1765 г.). Поражение, нанесенное им туркам, подвигло к союзу с ним целый ряд новых влиятельных племен Аравии. Подтолкнуло «примкнуть к нему даже арабов с побережья Персидского залива, которые упорно дотоле отказывались признавать над собой власть ваххабитов» (11).

Эмир Са’уд ибн ‘Абд ал-‘Азиз, правивший уделом ваххабитов с 1803 по 1814 гг., «распространил господство ваххабитов по всему побережью Персидского залива от Эль-Катара до Ра’с-эль-Хаймы… Жившие там арабы-моряки под влиянием новой религии превратились в самых отчаянных пиратов. С течением времени они настолько усилились, и дерзость их возросла до таких размеров, что они сделались бичом для торгового судоходства, и почти совершенно перекрыли…торговое движение между Индией и портами Персидского залива, нападая на суда всех наций» (12).

Дерзость эмира Са’уда и масштабы его «наскоков» на турок ширились и росли день ото дня. Он смог объединить под своим знаменем много крупных племен Аравии, придав, таким образом, действиям ваххабитов, как докладывали российские дипломаты, «характер пробуждения арабской нации». Справиться с ваххабитами, рассказывает в своем очерке о них известный российский востоковед Агафангел Ефимович Крымский (1871–1942), были уже не в силах ни паша Дамасский, ни паша Багдадский (13).

В 1809 г. ваххабиты получили первую крупную пощечину. Корабли Английской Ост-Индской компании совместно с эскадрой султана Маската разгромили базу союзников ваххабитов в Ра’с-эль-Хайме. Поводом к проведению этой операции послужило требование племенного объединения ал-кавасим, владевшего в то время крупнейшим на Оманском побережье флотом, состоявшим из «63 больших и 813 малых судов», об уплате им британскими колониальными властями в Индии «ежегодной дани за беспрепятственный проход английских судов по Персидскому заливу». Получив отказ, племена бану кавасим принялись нещадно грабить все попадавшиеся им под руку суда Английской Ост-Индской компании «с удвоенным рвением» (14).

Цепь последующих событий привела, по выражению арабских историков, к «низложению ваххабитов в Аравии». Дело было так. Утвердив в 1806 г. легендарного Мухаммада ‘Али-пашу правителем Египта, султан Османской империи решил сделать именно его, вместо паши Багдада, «главным орудием Порты» борьбе с ваххабитами. И не ошибся. Два «аравийских похода» египтян, о которых уже говорилось выше, оказались успешными. К концу 1817 г. «империя ваххабитов» в Аравии пала, и они даже стали платить дань Египту.

Однако продолжалось это недолго. В 1821 г., с приходом к власти в уделе ваххабитов шейха Турки Аль Са’уда (правил эмиратом в 1820–1834 гг.), ваххабиты поднялись, расправили плечи и взялись за оружие. Вновь сплотившись, почувствовали себя настолько оправившимися от нанесенного им удара, что сочли возможным «показать туркам силу». Что и сделали, в 1822 г., когда, как сообщают хронисты Дома Са’удов, «произвели избиение египетского гарнизона в Эр-Рийаде [Эр-Рияде], заменившим им собою их прежнюю столицу, Эль-Дир’иййю, разрушенную до основания египтянами» (15).

Получив «второе дыхание», повествует С. Цвемер, один из именитых исследователей-портретистов Аравии, ваххабиты стали быстро набирать силу, и в 1824 г. их протестные выступления против египтян и турок-османов вылились в «настоящее восстание». Завершилось оно переходом в их руки Центральной Аравии и провозглашением шейха Турки султаном Неджда (16).

Новый правитель ваххабитов, как следует из справочных материалов А. Адамова, вел себя по отношению к Каиру расчетливо и осторожно. Демонстрировал покорность. Объявил себя вассалом Египта. Выплачивал какое-то время — в подтверждение «подданнических чувств» — дань Каиру, но в то же самое время, «не покладая рук», восстанавливал влияние ваххабитов «во владениях своих предков». Активно занимался «подведением под свою власть бедуинских племен, отпавших, было, от ваххабитов в виду постигших их неудач. И вскоре весь Неджд снова покорился Саудам». Он вновь подчинил себе всю Центральную Аравию, а также Эль-Хасу. Распространил свое влияние, а в ряде мест — и власть, на территории от Ра’с-эль-Хадда, что в Омане, до Кувейта (17). В конце 1830 г. навязал свой сюзеренитет Бахрейну, который контролировал в то время и большую часть Катара. Потребовал от семейства Аль Халифа возобновления выплаты закята, а также возмещения убытков за лошадей, оставленных ваххабитами на острове в 1811 г., - в размере 40 тысяч талеров Марии Терезии. Шейх Бахрейна обратился за защитой к англичанам, но те заявили, что их цель в Персидском заливе — это борьба с пиратством, и в разборки между шейхства-ми Аравии они не вмешиваются (18). Действуя гибко, эмир Турки удерживал за собой власть до 1831 года.

Правили на Бахрейне в то время шейхи ‘Абд Аллах ибн Ахмад Аль Халифа (1769–1843) и Сальман ибн Ахмад Аль Халифа (17691825). После смерти шейха Сальмана (1825) к управлению островным шейхством присоединился его сын, шейх Халифа ибн Сальман.

Численность населения Бахрейна составляла тогда (1829 г.) около 60 тыс. человек; доминировали шииты, на них приходилось до 45 тысяч человек. Среди иностранных коммун выделялись: индусская, представленная торговцами-банйаналш из Гуджарата и Катча; персидская, состоявшая из владельцев небольших лавок на рынках Бахрейна и Махаррака; и еврейская, занимавшаяся ювелирным ремеслом и ростовщичеством. Имелись также общины арабов-хувалов и африканцев-маеала. Хувалами аравийцы называли тех арабов, которые много веков тому назад перебрались из Омана и Неджда на побережье Персии и основали там уделы; считали их «арабами нечистыми», смешавшимися с персами, и утратившими дарованную им Богом индивидуальность — принадлежность к арабской расе. Мавали в речи аравийцев — это африканские рабы, которых на Бахрейне использовали в качестве ныряльщиков при ловле жемчуга.

Главными статьями дохода правителя Бахрейна являлись тогда таможенные пошлины, собираемые в портах; платежи за сдаваемые в аренду землю, магазины, лавки на рынках и постоялые дворы (ханы). Доходы шейха были довольно внушительными, но и расходы немалыми. Он содержал диван (администрацию); многочисленных членов семейства Аль Халифа и их домочадцев; гвардейцев-телохранителей, численностью в несколько сот человек. Немало денег уходило у правителя на прием иностранных гостей и проведение традиционных у арабов Аравии маджалисов, то есть встреч-посиделок с шейхами племен, старейшинами семейно-родовых и родоплеменных кланов, и с главами торговых семейств. Кроме этого, требовались деньги и для того, чтобы ублажать племена, добиваясь их лояльности «подвигами щедрости», как говорили арабы Аравии, и задабривать дорогими подарками и обильным гостеприимством наиболее непредсказуемых вождей этих племен. Когда правители нуждались в деньгах, то пополняли казну за счет всякого рода налоговых сборов, и в первую очередь с торговых общин евреев, индусов, персов и бахрейнцев-шиитов (только они, к слову, платили тараз, то есть налог за право на жемчужную ловлю).

Урегулированием «жемчужных дел», то есть споров и разногласий, возникавших во время «жемчужной охоты», занимались суды ныряльщиков (салифат ал-гавс), состоявшие из самых именитых и уважаемых в своей профессии лиц. Разбор жалоб и претензий друг к другу торговцев вершили так называемые коммерческие суды (ал-маджлис ал-‘урфи или ал-маджлис ат-тиджара).

Стремление эмира Турки подчинить себе султана Маската, подпавшего уже под протекторат Англии, отмечал в одном из своих справочных материалов, посвященных истории Неджда, А. Адамов, «привели ваххабитов к столкновению с Великобританией, которая зорко охраняла целостность владений султана от всяких поползновений ваххабитских имамов». Но как бы там ни было, султан Маската, дабы обезопасить себя с севера и со стороны Берега пиратов, «принужден был все же выплачивать дань эмиру Турки» (19).

В 1831 г. эмира Турки не стало. Он пал от руки убийцы, подосланного к нему его племянником Машари, которого, в свою очередь, устранили вскоре сторонники шейха Файсала, сына эмира Турки, забравшего в 1834 г. власть в свои руки.

В те смутные времена, воцарившиеся в Неджде, род Аль Халифа, как гласят сказания, отказался от выплаты дани Са’удам (1833), сбросил с себя путы вассальной зависимости, и между Недждом и Бахрейном разразилась многолетняя война. В 1834 г. Бахрейн даже блокировал на какое-то время порты Эль-Катиф и Эль-‘Укайр.

Острые разногласия наблюдались и в семействе Аль Халифа. Шейх ‘Абд Аллах ибн Ахмад возымел желание властвовать единолично, и потеснил от управления островным уделом шейха Мухаммада, сына шейха Халифы ибн Сальмана, своего умершего брата-соправителя. Это спровоцировало затяжной конфликт внутри семейства Аль Халифа.

В 1835 г. племена ал-бу-‘али и ал-бу-‘айнайн не захотели оставаться под властью шейха ‘Абд Аллаха, отложились от него, и во главе со своим вождем, шейхом ‘Исой ибн Тарафой, ушли в АбуДаби. Когда же шейх ‘Абд Аллах заключил договор о мире с правителем Абу-Даби, то оба эти племени, руководимые все тем же шейхом ‘Исой ибн Тарафой, перебрались на остров Кайе, что у побережья Персии.

Вследствие всего произошедшего и непредсказуемости дальнейшего развития событий усилилась миграция с Бахрейна торговцев, рассказывает о ситуации, складывавшейся на Бахрейне в 18361838 годах, Лоример. Они стали переселяться в Кувейт и Линге. Города пришли в упадок, торговля увяла. Плата за арендуемые дома и лавки на рынках упала, и составляла лишь одну восьмую от той, что была прежде. Шесть сыновей шейха, претендовавших на власть, никак не могли договориться. Их соперничество, равно как безудержное выкачивание денег с торговцев, разоряло и расшатывало страну (20).

На Бахрейн с вожделением стал взирать находившийся в то время у власти в Неджде эмир Файсал ибн Турки. Однако «забрать Бахрейн в свои руки» так и не смог.

Правление эмира Файсала ознаменовалось еще и борьбой с эмиром Кувейта, тоже не увенчавшейся успехом. Управляя Недж-дом, эмир Файсал не последовал мудрой политике своего отца в отношении Египта, за что и поплатился. В 1838 г. египетская армия вновь вторглась в Неджд, наголову разбила войско Файсала близ Эр-Рияда. Затем захватила Эль-Хасу. Эмир Файсал бежал в Эль-Ка-тиф, где его и схватили, и сослали в Каир. Наместник эмира Файсала в Эль-Хасе укрылся на Бахрейне. Египтяне потребовали его незамедлительной выдачи, а также уплаты им той дани, что род Аль Халифа платил ваххабитам, и передачи в заложники одного из сыновей шейха (21).

Мероприятия, развернутые египтянами в рамках подготовки к захвату Бахрейна, подвигли к действиям персов, считавших острова Бахрейнского архипелага своими землями. Они также стали готовиться к военной кампании против Бахрейна.

В складывавшихся обстоятельствах правитель Бахрейна, тогда еще шейх ‘Абд Аллах ибн Мухаммад Аль Халифа, решил не осложнять свои отношения с египтянами. В мае 1839 г. признал сюзеренитет Египта над Бахрейном и обязался выплачивать египтянам дань — в размере 3 000 талеров Марии Терезии в год.

В 1840 г. под нажимом Англии, египетская армия, установившая полный контроль над Недждом и Эль-Хасой, вывела оттуда свои войска. Управление краем было вверено шейху Халиду, двоюродному брату шейха Файсала.

Шейх Халид надзирал за Недждом (с титулом турецкого вали, то есть губернатора) до 1842 г., когда был смещен и выслан из Эр-Рияда своим кузеном ‘Абдаллой.

В 1842 г. до англичан дошли сведения о готовившемся вторжении персов на Бахрейн. И британскому политическому резиденту в Персидском заливе поступило распоряжение внимательно следить за всеми действиями персов в Заливе. В случае обнаружения какой-либо угрозы в таких действиях как в отношении удела рода Аль Халифа на Бахрейне, так и любого другого из дружественных Англии арабских княжеств, незамедлительно их опротестовывать. В случае же разворачивания персами военных кампаний против шейхов Прибрежной Аравии — пресекать таковые, используя в этих целях корабли английского флота, находящиеся на дежурстве в Персидском заливе.

В это время распря между двумя кланами в правящем семействе Аль Халифа настолько отрицательно уже отразилась на положении дел на Бахрейне, вызвала такой рост недовольства населения политикой шейха ‘Абд Аллаха, что в 1843 г. он был отстранен от власти и покинул Бахрейн. Руководство страной перешло в руки шейха Мухаммада ибн Халифы, его племянника. На стороне оппозиции во главе с ним выступили известный уже читателю шейх ‘Иса ибн Тарафа, вождь двух ушедших с Бахрейна племен, и Башир ибн Рахма, сын знаменитого флибустьера из рода ал-Джалахима, тогдашний глава этого рода. Поддержали шейха Мухаммада и ваххабиты, и англичане.

Шейх Мухаммад, отмечают арабские историки, стал правителем не только в силу его принадлежности к правящему семейству, но еще и потому, что за него высказались и вожди многих племен, и главы знатных семейно-родовых кланов Бахрейна.

Шейх ‘Абд Аллах, покинувший Бахрейн, обратился за помощью к персам (1843). В обмен за поддержку в «возврате власти» обещал им встать под сюзеренитет Персии. Намерения шейха ‘Абд Аллаха «вернуть власть» поддержали и его близкие родственники на Бахрейне, и, что интересно, бывшие противники, племена ал-бу-‘али и ал-бу-‘айнайн, оставшиеся недовольными «актами благодарности» шейха Мухаммада.

Британцы, узнав о готовившемся заговоре, предупредили персов, о «жестком противодействии» любым их актам агрессии в отношении Бахрейна, и те ретировались.

Тогда шейх ‘Абд Аллах при поддержке шейха ‘Исы инб Тарафы и руководимых им племен организовал набег на владения рода Аль Халифа и подвластные ему племена в Катаре (1847). Шейх ‘Иса во время этого газу погиб. Племена возвратились с добычей на остров Кайе, заверив шейха ‘Абд Аллаха в том, что всегда и во всем он может рассчитывать на них в его схватке с шейхом Мухаммадом.

В 1849 г. шейх ‘Абд Аллах решил попытать счастья в Маскате, куда отправился, чтобы договориться с султаном Саййидом Са’идом об организации набега на Бахрейн. Затея не удалась. Там, к слову, шейх ‘Абд Аллах и умер; и та угроза, которую он представлял собой для шейха Мухаммада, наконец, исчезла (22).

Тогда же, в 1843 г., власть в Неджде опять оказалась в руках шейха Файсала, бежавшего из египетского плена. За время его второго правления он восстановил власть рода Аль Са’уд над всей территорией, «принадлежавшей его отцу». Спустя какое-то время, повествует об этой страничке в истории арабов Аравии А. Крымский, «даже тени египетских претензий на Неджд не осталось» (23).

Учитывая растущую силу ваххабитов и препятствия, чинимые ими бахрейнским торговцам, правитель Бахрейна, шейх Мухаммад ибн Халифа (правил 1843–1867), согласился платить дань Эр-Рияду (1846) — в размере 4 тысяч талеров Марии Терезии в год.

В 1850 г. войска эмира Файсала захватили Катар, а в 1852 г. вынудили платить дань султана Маската (в размере 12 000 крон в год) (24).

«Тень эмира Файсала» нависла над Бахрейном. Англичане притязания эмира Файсала на Бахрейн отрицали, находили их никак и ничем не подтвержденными. Подчеркивали, что рассматривают Бахрейн как независимое шейхство. Выплату же шейхом Мухаммадом дани ваххабитам, что в понимании эмира Фейсала являлось проявлением вассальной зависимости Бахрейна от эмирата ваххабитов, считали ничем иным, как платежом за сохранность той недвижимой собственности, которой род Аль Халифа располагал в Катаре, на территории, подконтрольной ваххабитам.

Как бы то ни было, но набег на Бахрейн эмир Файсал решил предпринять. Парусники для газу ему обязались предоставить племена ал-бу-‘али и ал-бу-са’ид. Намерения его всецело поддержал Мухаммад ибн ‘Абд Аллах, тогдашний глава членов ветви ‘Абд Аллаха, которым эмир Файсал после их ухода с Бахрейна дозволил укрыться в Даммаме.

Дабы предотвратить возможность морского набега ваххабитов на Бахрейн, англичане разместили несколько своих боевых кораблей напротив Эль-Катифа и у побережья Бахрейна. Они оставались там до тех пор, пока эмир Файсал и шейх Мохаммад не заключили в 1855 г. договор о мире.

Однако в 1859 г. их отношения вновь осложнились. Эмир Файсал решил поддержать претензии на власть опального шейха ‘Абд Аллаха, проживавшего в Эль-Хасе, и организовал набег на Бахрейн. Окончился он бесславно. Англичане отбросили его от побережья, а затем, совместно с шейхом Мухаммадом, захватили порт Даммам.

В конце января 1861 г. шейх Мухаммад, признанный англичанами в качестве независимого правителя, подписал в Манаме с британским политическим резидентом в Персидском заливе конвенцию о «вечном мире и дружбе» с Британской империей. В ней он подтверждал все ранее заключенные Бахрейном договоры и соглашения с Англией, в том числе от 1820 г. (Генеральный договор о мире), 1835 г. (Первое морское соглашение), 1847 и 1856 гг. (о борьбе с работорговлей). В соответствии с этой конвенцией шейх Бахрейна обязался также не принимать участия в междоусобных конфликтах. Конвенция 1861 г. провозглашала приоритет Англии во внешней торговле Бахрейна; декларировала право Англии на самостоятельную эксплуатацию жемчужных отмелей. Взамен всего этого шейх Мухаммад получил обязательство британцев о предоставлении ими Бахрейну защиты от любой «внешней угрозы». Иными словами, в 1861 г. Бахрейн подпал под протекторат Британской империи де-факто.

В 1863 г. возник бахрейнско-катарский конфликт по вопросу о первенстве родов Аль Халифа и Аль Тани среди катарских племен и выплаты ими дани. В 1867 г. этот конфликт перерос в вооруженное противостояние. В ходе набега на Катар (октябрь 1867 г.), предпринятого шейхом Мухаммадом совместно с правителем Абу-Даби, поселения Эль-Бида’а и Эль-Вакра были разграблены и порушены, а стоявшие там суда катарских племен — сожжены.

Британский резидент в Персидском заливе, полковник Льюис Пелли, который не был уведомлен правителями Бахрейна и Абу-Даби об этом набеге, настаивал на проведении показательной «силовой акции». В рапорте на имя английских колониальных властей в Индии писал, что сделать это следовало бы непременно, ибо в противном случае престиж Британской империи как полицейского Персидского залива среди шейхов Прибрежной Аравии мог быть скомпрометирован, а система по поддержанию мира на море, столь долго выстраиваемая англичанами, — демонтирована. Он обвинил правителя Абу-Даби в нарушении договора о морском мире, а правителя Бахрейна — в попрании конвенции от 1861 года, и потребовал от них объяснений.

Шло время. Никакой помощи от англичан племена, подвергшиеся набегу и ограблению в Эль-Бида’а и Эль-Вакре, в плане получения возмещения за похищенную у них собственность и «пролитую кровь», так и не дождались. И тогда сами организовали налет на бахрейнский флот у Манамы. Все случившееся показало, что Залив — на грани выпадения из-под контроля Англии.

В начале сентября 1868 г. Л. Пелли получил разрешение на проведение карательной акции, а также необходимый для этого отряд кораблей. 6 сентября 1868 г. он с этим отрядом бомбардировал форт ‘Арад, тогдашнюю резиденцию шейха Мухаммада.

За сутки до этого шейх Мухаммад перебрался на материк. Укрылся в Эль-Катифе. Управлять делами оставил своего брата, шейха ‘Али. Намеревался возвратиться на Бахрейн сразу же после отбытия оттуда английского политического резидента. Тот в отношения с шейхом ‘Али вошел, но вот игрушкой в руках шейха Мухаммада не стал. Еще до прибытия на Бахрейн Л. Пелли получил от своих агентов-осведомителей информацию о том, что таким путем шейх Мухаммад намеревался избежать репрессивных в отношении себя акций. Донесли ему и о том, что уважением и любовью на Бахрейне из-за той тирании, что шейх установил в последние годы, он не пользовался. Притом не только среди обиравшихся им иностранных торговцев, но и у коренного населения. И тогда Л. Пелли решил воспользоваться представившейся ему возможностью — и шейха Мухаммада от власти подвинуть.

Новым правителем Бахрейна при активном участи англичан стал шейх ‘Али ибн Халифа (правил 1868–1869). Данной акцией англичане продемонстрировали серьезную настроенность на свое активное участие в делах Бахрейна. Шейх ‘Али в присутствии семи шейхов и группы старшин знатных торговых семейств обязался передать в руки Л. Пелли шейха Мухаммада, если тот вернется на Бахрейн, и заплатить штраф за причиненный ущерб.

После Бахрейна Л. Пелли, имея в виду положить конец раздору между семействами Аль Тани и Аль Халифа, отправился в Катар. Заключил там соглашение (12 сентября) с шейхом семейства Аль Тани, согласно которому тот обязался не чинить беспорядков на море, признать шейха ‘Али законным правителем Бахрейна и подписать с ним договор о мире, что и было сделано (13 сентября 1868 г.). Кроме того, обещал передать англичанам шейха Мухаммада ибн Халифу, если тот «попадет ему в руки», а также в случае возникновения в будущем конфликтов и разногласий с шейхами соседних уделов обращаться за посредничеством к английскому политическому резиденту. Аналогичные обязательства Л. Пелли взял, к слову, с вождей всех катарских племен, подписав с ними еще одно соглашение.

Затем Л. Пелли проследовал в Абу-Даби. Переговоры, длившиеся в течение двух дней, не дали никаких результатов. И только после того, как Л. Пелли пригрозил шейху Заиду бомбардировкой Абу-Даби, тот пошел на попятную. Согласился отпустить уведенных из Катара пленных, уплатить компенсацию за причиненный ущерб и жить с Катаром в мире.

Персы на акцию англичан в отношении Бахрейна отреагировали негативно, резко и с раздражением. В беседе с послом Англии министр иностранных дел Ирана заявил, что Иран, будучи, дескать, сюзереном Бахрейна, должен был быть заблаговременно проинформирован Л. Пелли о планировавшихся англичанами действиях против Бахрейна. Высказал опасения, что «и другие персидские острова» в Заливе могут быть подвергнуты вмешательству со стороны англичан. Демарш персов посол воспринял спокойно. Подчеркнул, что британцы рассматривают Бахрейн как независимое шейхство, находящееся под протекторатом Англии (25).

Шейх Мухаммад, потесненный от власти, так просто не сдался. С разрешения эмира ‘Абд Аллаха ибн Файсала обосновался в Эль-Катифе, где с его же молчаливого согласия стал собирать сторонников для набега на Бахрейн. Ядро сил, с которыми он в 1869 г. напал на Бахрейн, составили: частью его родственники из семейства Аль Халифа во главе с шейхом Насиром ибн Мубараком; а частью — бедуины племени бану хаджир, с которыми шейха Насира связывали родственные узы через его жену и мать. Решающая схватка состоялась 23 сентября 1869 г. Шейх ‘Али ибн Халифа и его сын Ибрахим во время той сшибки погибли. Бахрейн и Мухаррак перешли в руки шейха Мухаммада. Племя бану хаджир учинило тотальный грабеж населения Манамы и окрестных сел.

Л. Пелли представил на рассмотрение английской колониальной администрации в Индии конкретный план действий. Для наведения порядка на островах предложил предпринять военную экспедицию; шейха Мухаммада и других лидеров мятежа арестовать; собственность участников мятежа, которой они владели на Бахрейне, изъять и раздать населению; племя бану хаджир в их поселениях на побережье Эль-Хасы осадить и заставить вернуть все награбленное и вывезенное ими с Бахрейна. Новым правителем Бахрейна рекомендовал поставить шейха ‘Ису, старшего сына шейха ‘Али, являвшегося наместником правителя Бахрейна в землях, подвластных роду Аль Халифа на полуострове Катар. Отметил, что шейх ‘Иса пользовался уважением и среди населения Бахрейна, и во многих племенах Катара, в том числе в племени бану на ’им.

В целом план Л. Пелли английская администрация в Индии одобрила. Не согласилась только с его предложениями о конфискации собственности мятежников, ибо это вызвало бы раздражение среди их родственников, что было не в интересах нового правителя; и о блокаде побережья Эль-Хасы, так как для проведения такой операции достаточным количеством военных судов англичане в то время в Персидском заливе не располагали.

В ноябре 1869 г. английская военная эскадра во главе с Л. Пелли подошла к берегам Бахрейна. Блокада острова продолжалась недолго. Перевес англичан в силе заставил мятежников сложить оружие. Главарей путчистов, в том числе шейха Мухаммада ибн ‘Абд Аллаха и его родственника шейха Мухаммада ибн Халифу, арестовали и сослали в ссылку, в Индию. Заточили в одной из крепостей в Бомбее. Удалось ускользнуть и скрыться только шейху Насиру ибн Мубараку. Новым правителем Бахрейна стал, в ноябре 1869 г., шейх ‘Иса ибн ‘Али Аль Халифа, сын шейха ‘Али.

Из пятерых членов семейства Аль Халифа, вывезенных в Индию, двое (Мухаммад ибн ‘Абд Аллах и Насир ибн Ахмад) скончались в тюрьме (1877). Остальных переместили на поселение в Аден. В 1880 г. двоих из них, Джасима ибн Мухаммада и ‘Али ибн Насира, освободили. Шейх Мухаммад ибн Халифа Аль Халифа обрел свободу только в 1887 г. Ему дозволили перебраться в Святые земли ислама, где он и умер (в Мекке, в 1890 г.).

Шейх Насир ибн Мубарак, ускользнувший из рук англичан и укрывшийся в Эль-Хасе, в течение двух последующих десятилетий являлся угрозой для шейха ‘Исы. Возглавляя клан ал-‘Абд Аллаха в семействе Аль Халифа и будучи связанным тесными родственными узами с племенем бану хаджир, он до самой смерти отстаивал законное, по его утверждению, право этого клана на власть на Бахрейне. Шейх Насир несколько раз пытался отобрать власть у шейха ‘Исы, и всякий раз племя бану хаджир оказывало ему в этом помощь — предоставляло в его распоряжение своих воинов (26).

В 1871 г. у клана ал-Абд Аллаха появился еще один источник помощи и поддержки в лице турок-османов. Дело было так. После смерти эмира Файсала ибн Турки (1865) бразды правления в Неджде перешли в руки его старшего сына ‘Абдаллы. Ноу него тут же начались раздоры с братом Саудом, «вылившиеся в острое противостояние за власть», как указывал в своих информационно-справочных материалах управляющий консульством Российской империи в Багдаде, титулярный советник Алексей Федорович Круглов. Воспользовавшись этим, некоторые племена, подвластные Эр-Рияду, особенно в Прибрежной Аравии, «стали отказываться от уплаты дани, а потом и вовсе отмежевываться и отпадать от ваххабитов». Шейх ‘Абдалла, побежденный в борьбе за власть братом Са’удом, бежал в Джабаль Шаммар и обратился за помощью к туркам. Багдадский вали (генерал-губернатор), Мидхат-паша, с соизволения султана назначил шейха ‘Абдаллу каймакамом (каиммакамом, вице-губернатором) Неджда, и морем направил ему в поддержку 5-тысячный военный отряд под началом Нафиза-паши. Высадившись у мыса Ра’с Таннура, турки заняли (май 1871 г.) Эль-Катиф и всю провинцию Эль-Хаса. Дать отпор туркам шейх Са’уд оказался не в силах (27).

Как только турки закрепились в Эль-Хасе, говорится в донесениях российских дипломатов, то род Аль Халифа платить закят Са’удам перестал. А шейх катарского города Эль-Бида’а, которым управлял род Аль Тани, давний соперник рода Аль Халифа за первенство в Катаре, и вовсе обратился к османам «с изъявлением желания встать под эгиду Порты». В ответ на это обращение «два булюка (200 человек) регулярных войск турок во главе с Мидхадом-пашой» высадились на побережье Катара и заняли Эль-Бида’а. С тех пор (1871) «Эль-Хаса и Эль-Катар стали считаться вошедшими в сферу турецкого влияния в Аравии» (28).

Выход турок на Аравийское побережье Персидского залива вызвал серьезную обеспокоенность у британцев насчет дальнейших намерений Порты в отношении договорных с Англией аравийских шейхств, и особенно Бахрейна, находящегося в непосредственной близости от перешедших в руки турок Эль-Хасы и Катара. Британский генеральный консул в Багдаде полагал, докладывали российские дипломаты, что Мидхат-паша непременно использует успех турецкой кампании в Эль-Хасе для распространения влияния Османской империи и на Бахрейн.

Несмотря на официальное заявление Порты английскому послу в Константинополе о том, что никаких планов по обретению Бахрейна турки не вынашивают, верили им британцы с трудом. Опасения их на этот счет заметно усилились в июле 1871 г., когда Мидхат-паша, ведя речь о Бахрейне, назвал его одним из вассалов Неджда, принадлежавшего в то время туркам.

К английскому политическому резиденту в Бушире стали поступать сведения о том, что кое-где в Прибрежной Аравии начали, дескать, гулять слухи о том, что турки, «показавшие силу в Эль-Ха-се», намереваются занять достойное Порты место и в бассейне Персидского залива.

Агенты Л. Пелли доносили, что с учетом покачнувшегося среди арабов Прибрежной Аравии мнения о неоспоримом могуществе Британской империи в Заливе генерал-губернатор Багдада стал помышлять о том, чтобы инициировать подачу ему петиции ведущими торговцами Бахрейна с просьбой о постановке Бахрейна под сюзеренитет Османской империи. В ответ на такое обращение намеревался предпринять соответствующие действия. Реализации этих его намерений помешало присутствие в водах Бахрейна английских канонерок.

Бесспорным сторонником турок в Эль-Хасе выступал клан ал-‘Абд Аллаха во главе с Насиром ибн Мубараком, который, как отмечал в своих донесениях Л. Пелли, с готовностью отдал бы себя в руки любому, кто мог бы предоставить ему реальный шанс предпринять набег на Бахрейн. Турки, по сведениям англичан, войдя в Эль-Хасу, сразу же установили с ним контакты, и использовали его в качестве своего агента во взаимоотношениях с проживавшими в том районе племенами.

Представлял тогда угрозу шейху ‘Исе и «неспокойный шейх» Касим ибн Мухаммад Алъ Тани, правитель Эль-Бида’а в Катаре. Дело в том, что шейхи из рода Аль Тани находились во вражде с родом Аль Халифа, шейхи которого заявляли о своем сюзеренитете и даже суверенитете над Катаром. Следует сказать, что шейх Мухаммад, отец шейха Касима, во времена его правления в Эль-Бида’а регулярно, начиная с 1854 г., платил дань роду Аль Халифа.

Несмотря на то, что в 1868 г., во время известных уже читателю событий на Бахрейне, род Аль Тани заключил договоры о мире и с британцами, и с родом Аль Халифа, шейх Касим, сменивший у руля власти своего отца, уступать притязаниям рода Аль Халифа на Катар не хотел и не собирался. Был он человеком твердым и властным. Хорошо помнил, как с ним обошлись на Бахрейне в том же 1868 г., когда он, прибыв туда по поручению отца в качестве посланника мира, подвергся аресту и оказался в тюрьме (29).

Руководствуясь соображениями «полного и окончательного высвобождения из рук правителей Бахрейна», он вошел в отношения с Насиром ибн Мубараком. В 1880 г. тот даже взял в жены одну из дочерей шейха Касима. В 1871 г., когда турки захватили Эль-Хасу и Насир ибн Мубарак вступил с ними в союз, то его примеру последовал и шейх Касим. Неожиданностью для англичан это не стало. Ко времени вторжения турок в Эль-Хасу шейх Мухаммад Аль Тани был уже стар и немощен. Делами всецело, можно сказать, управлял шейх Касим. Его влияние в Эль-Бида’а сами англичане признавали доминирующим.

Майор Смит, помощник английского политического резидента в Персидском заливе, посещавший Катар накануне вторжения турок в Эль-Хасу, докладывал, что во время пребывания в Эль-Бида’а он обнаружил, что шейх Касим вывесил над своей резиденцией турецкий флаг. Шейх Мухаммад в то же самое время, не разделяя, похоже, энтузиазм сына в отношении турок и его настроений насчет подпадания Эль-Бида’а под сюзеренитет Османской империи, поднимал над своей резиденцией флаг рода Аль Тани.

Из встреч и бесед с шейхом Касимом, доносил майор Смит, он вынес убеждение, что тот «помышлял встать под турецкий сюзеренитет». У англичан нет соперников на море, говорил шейх. Но мы — люди Прибрежной Аравии, ее материковой части, той, где сильны турки.

Что касается шейха Мухаммада, то и Л. Пелли, и майор Смит считали его человеком миролюбивым. Несмотря на всю его неприязнь к туркам, сообщали они, он вполне обоснованно опасался того, что если род Аль Тани воспротивится османам и не захочет поднять турецкий флаг над Эль-Бида’а, то, вполне вероятно, принужден будет ими к тому силой.

В те неспокойные времена род Аль Тани находился в состоянии войны с вождем могущественного племени бану йас, что в АбуДаби, с шейхом Заидом ибн Тахнуном ибн Халифой, писал в своих увлекательных «Заметках о местности Эль-Катр», хранящихся в Архиве внешней политики Российской империи, А. Круглов. В одной из стычек с этим племенем погиб любимый сын правителя Эль-Бида’а, что еще больше разожгло его ненависть к племени бану йас, и привело к тому, что раздоры, то и дело, возникавшие между ними, вылились в острое и масштабное противостояние (30). «Встав на тропу войны» с шейхом Заидом, правитель Эль-Бида’а столкнулся с необходимостью поддержки извне. Попробовал, было, поискать ее у турок.

Прохладная реакция Константинополя на его обращение о помощи в схватке с племенем бану йас показала, что ждать ее от турок не приходится. И это неудивительно, ибо племя бану йас уже находилось под эгидой англичан. Тогда шейх Эль-Бида’а в союзе с другими катарскими племенами «поднял против турок оружие». Восстание приобрело серьезный размах. Для подавления «бунта катарских племен» османом потребовалось даже перебросить дополнительные войска из Багдада.

Все происходившее в Катаре играло на руку роду Аль Халифа, так как их противник, род Аль Тани, не располагал тогда ни временем, ни возможностями для межплеменных разборок с Бахрейном. Причастность англичан к восстанию племен в Катаре, отмечал А. Круглов, «не подлежала сомнению уже по одному тому, что границы Эль-Катара были совершенно не определены». Следовательно, давали возможность «широко толковать вопрос» о территории, входившей в сферу влияния англичан. И в подобном случае, принимая во внимание их нацеленность на обладание всем Арабским побережьем Персидского залива, резюмировал А. Круглов, они вряд ли бы остались «безучастными зрителями» (31).

В 1871 г. произошел один инцидент, крайне обостривший и без того уже натянутые отношения рода Аль Халифа с турками. Дело было так. Для доставки писем шейху Касиму в Катар Насир ибн Мубарак прибегал к помощи шейха племени бану хаджир, один из членов которого, по распоряжению шейха, и исполнял такие поручения. Так вот, в очередной раз гонец с письмом, отправившись в Катар на паруснике, зашел по пути на Бахрейн, и бросил якорь у небольшого села на побережье. Об этом тут же стало известно находившемуся неподалеку от того села одному из родственников шейха ‘Али, бывшего правителя Бахрейна, погибшего, как уже рассказывалось выше, в 1869 году. Более того, выяснилось, что посланник этот участвовал в том самом сражении, в котором погиб шейх ‘Али, и даже был причастен к его гибели — нанес ему несколько сабельных ударов. В соответствии с законом кровной мести родственники шейха ‘Али гонца того, отдыхавшего в хижине одного из рыбаков, схватили и «поставили на мечи». Обыскав его, обнаружили на теле сумку с несколькими письмами, адресованными шейху Касиму, в том числе от Насира ибн Мухаммада, а также от Фарика-паши, турецкого коменданта Эль-Хасы. Письмо турецкого чиновника не вскрыли, и с ближайшей же оказией возвратили Фарику-паше.

Когда об этом инциденте стало известно в Багдаде, то генерал-губернатор Мидхат-паша на встрече с английским генеральным консулом сказал, что намеревается лично побывать на Бахрейне, повстречаться с шейхом ‘Исой и потребовать выплаты репарации за убийство подданного Османской империи. Такое заявление турецкого чиновника, хорошо осведомленного о том, что Бахрейн находился под протекторатом Англии, таило в себе риск осложнения отношений Порты с Британской империей, а в случае выполнения сказанного — и риск вооруженного конфликта.

Л. Пелли получил указание незамедлительно проследовать на Бахрейн и силами находящихся в его распоряжении двух английских канонерок не допустить занятия острова турками.

Параллельно с этим Л. Пелли должен был попытаться склонить Мидхата-пашу к тому, чтобы передать вопрос о репарациях за случившееся на Бахрейне убийство на рассмотрение в Константинополь. Задумка английских колониальных властей в Индии состояла в том, чтобы таким путем, используя английского посла и его связи при дворе султана, решить дело дипломатическим путем, и избежать очередной конфронтации с турками, а заодно и продемонстрировать шейху ‘Исе приверженность Англии своим обязательствам по защите Бахрейна от внешней угрозы.

Л. Пелли прибыл на Бахрейн 11 ноября 1871 г., то есть до получения указанной выше инструкции из Бомбея. 22 ноября в гавань Манамы вошли две турецких канонерки под командованием командора Ариф-бея, дабы потребовать от шейха ‘Исы выплаты репарации за убийство турецкого подданного.

Л. Пелли попытался урегулировать ситуацию, оставаясь в тени, то есть через шейха ‘Ису, которого Англия в соответствии с заключенной с ним конвенцией от 1861 г. признавала независимым правителем.

По совету Л. Пелли шейх ‘Иса вручил прибывшим к нему представителям Ариф-бея письмо, датированное 25.11.1871 г. и адресованное Мидхату-паше. В целом было оно примирительным. Но в то же самое время в нем высказывалось сожаление в связи с тем, что в одном из тех писем, что турецкий подданный должен был доставить в Катар шейху Касиму от Насира ибн Мухаммада, содержался довольно ясный намек на желание османского правительства забрать в свои руки Бахрейн. И это при том, что Бахрейн, будучи признанным Англией независимым шейхством, состоит, как известно, в договорных с ней отношениях.

Письмо Мидхат-паша получил. Находился он в то время в Эль-Хасе, на побережье. Отвечая на послание шейха ‘Исы (04.12.1871), решительно настаивал на выплате им репарации за пролитую кровь. Недвусмысленно давал понять, что если требование его шейх ‘Иса отклонит, то он наделен властью применить силу.

Угрозы Мидхата-паши не дали никаких результатов. К этому времени к Бахрейну подошла еще одна английская канонерки, доставившая Л. Пелли известное уже читателю распоряжение. 16 декабря Мидхат-паша покинул Эль-Хасу и отправился в Басру.

После этого Л. Пелли, в соответствии с полученным им новым указанием, информировал турок, что инцидент с убийством может быть урегулирован только дипломатическим путем, а если потребуется — и через международный арбитраж.

В свете четко обозначившейся турецкой угрозы Бахрейну шейх ‘Иса заключил с Англией новый договор (1871), знаменовавший собой установление английского протектората над Бахрейном деюре. Бахрейн вошел в состав крупнейшей тогда в мире колониальной империи — британской. Подпадание Бахрейна под власть Англии продолжалось в течение 50 лет — с 1820 по 1871 гг.

В дополнение к этому, в конце января 1872 г., английский политический резидент инициировал обращение шейха ‘Исы с предложением к Мидхату-паше насчет того, чтобы передать это дело на рассмотрение британского и турецкого правительств, совместное решение которых он примет к исполнению. Тот так и поступил. Турки в ответ заявили, что данный вопрос должен решаться в формате отношений Порты с Бахрейном. Поскольку урегулировать кризис никак не удавалось, англичане готовы были согласиться с требованием турок, но при условии отсутствия с их стороны каких бы то ни было угроз применения силы в отношении Бахрейна. Такие подвижки в позиции англичан объяснялись, как потом выяснилось, опасениями относительно того, что ухудшение их отношений с турками подвигнет Порту к улучшению отношений с Российской империей, деятельности которой в Персидском заливе Англия опасалась и стремилась не допустить.

В феврале 1873 г. капитан Чарльз Грант, помощник английского политического резидента в Персидском заливе, доносил с Бахрейна, что Ахмад ибн Насир ибн ‘Абд Аллах, представитель клана ал-‘Абд Аллаха из семейства Аль Халифа, проживавшего в изгнании в Эль-Катифе, обращался к туркам с просьбой выдать ему документ, удостоверяющий принятие им турецкого подданства. Получив такой документ, намеревался отправиться на Бахрейн и попытаться вернуть унаследованную им недвижимую собственность, изъятую у клана ‘Абд Аллаха. Таким путем, докладывал Ч. Грант, поддерживая требования Ахмада насчет обретения унаследованной им недвижимой собственности на Бахрейне, турки намеревались оказать давление на шейха ‘Ису.

Однако после поднятия турецкого флага в Катаре (1871) и у правителя Бахрейна появились претензии к туркам относительно той недвижимой собственности, которой располагал род Аль Халифа на Катарском полуострове, в частности в Зубаре. Согласно конвенциям от 1861 и 1871 гг. англичане обязались защищать владения шейха Бахрейна, в том числе и в Катаре, от любых посягательств извне.

16 августа 1873 г. Чарльз Грант сообщал с Бахрейна полковнику Россу, преемнику полковника Пелли, о прибытии в Зубару из Эль-Катифа турецкого чиновника Хусейна-эфенди, в сопровождении военного отряда, численностью в 100 человек. Клан Аль Халифа считал Зубару своим родовым имением, и очень чувствительно реагировал на все действия турок в отношении этого поселения. Зубара располагалась в четырех часах пути по морю от южной оконечности Бахрейна и являлась, помимо всего прочего, самым удобным местом для организации набегов на Бахрейн. Поэтому новость о появлении военного отряда турок в Зубаре, подогретая слухами о готовившемся ими вторжении на Бахрейн, не могла не обеспокоить шейха ‘Ису. В разговоре с Грантом шейх ‘Иса подчеркивал, что Зубара — это владение Бахрейна, а арабы племени бану на'им, проживающее там, — его подданные. И потому англичане, согласно тем договоренностям, что связывают их с Бахрейном, должны реагировать на действия турок в соответствии с взятыми на себя обязательствами — жестко и незамедлительно. Ко всему прочему стало известно, что Хусейн-эфенди во время пребывания в Зубаре пытался склонить шейха племени бану на’им признать власть Османской империи.

Угроза возникновения конфликта между Турцией и Бахрейном заставила британцев досконально разобраться в том, какие территориальные права, если таковые имелись, Англия должна признать за шейхом ‘Исой на материковой части Аравии. В контексте намерений англичан по расширению своего влияния в землях Верхней Аравии данный вопрос приобретал для них особую актуальность.

В донесении по данному вопросу полковнику Россу от 11.09.1873 г. Грант отмечал, что та власть, которую правители Бахрейна имели в Катаре, напрямую зависела от их силы и влияния среди племен Прибрежной Аравии. Если шейхом Бахрейна был человек воинственный, удачливый в набегах и щедрый, то племена Катара признавали его верховенство, а если слабым, негостеприимным и зажимистым, то отрицали. В последние годы, сообщал Грант, для Бахрейна весьма неспокойные, переполненные междоусобицами и распрями внутри правящего семейства, власть рода Аль Халифа над племенами Катара вообще, можно сказать, сошла на нет. Даже в племени бану на’им она стала чисто номинальной, если вообще сохранилась.

С учетом мнения Гранта и других своих представителей в Персидском заливе английские колониальные власти в Индии отдали Россу распоряжение (17.12.1873), чтобы он настоятельно посоветовал шейху ‘Исе «держаться в стороне от проблем материковой части Аравии». Рекомендовал ему, не вступать ни в какие дискуссии, ни по каким вопросам, ни с ваххабитами, ни с турками, и воздерживаться, насколько можно, от вовлеченности в какие бы то ни было перепалки, а тем более в разногласия между шейхами племен Прибрежной Аравии.

Летом 1874 г. шейху ‘Исе стало известно о готовившемся его противниками набеге на Бахрейн. Агенты шейха донесли из Катара, что в августе этого года в Бида’а прибыл Насир ибн Мубарак с отрядом бедуинов из племени бану хаджир, численностью до 400 человек, и что сразу же активно занялся поисками парусников для осуществления задуманной им акции. Информировали шейха ‘Ису, что намерениям Насира предпринять газу всячески потворствовал муташарриф Эль-Хасы Баррак ибн ‘Араир, и что к тому же подстрекал его и шейх Касим.

Полковник Росс, будучи извещенным обо всем этом, отправил к берегам Катара находившуюся в его распоряжении канонерку. Узнав, что английское военное судно курсирует вдоль побережья Катара, и что если он выдвинется на парусниках в направлении Бахрейна, то британцы могут встретить его огнем, Насир ибн Мубарак решил напасть на Зубару. Он полагал, что в сезон «жемчужной охоты», когда мужчины проживавшего в Зубаре племени бану на’им находились в море, взять город можно было легко и просто. Но ему не повезло. Когда его воины готовы были уже броситься на Зубару, напротив нее встала та самая канонерка, и огнем палубной артиллерии заставила их отступить. Когда же, спустя несколько дней, мужчины племени бану на’им возвратились в Зубару с жемчужной ловли, то, сформировав ополчение, потеснили отряд Насира из племени бану хаджир и из окрестностей Зубары. Дабы удерживать племя бану на’им в дружбе с родом Аль Халифа, шейх ‘Иса ежегодно посылал в то племя богатые подарки.

Каждый житель Бахрейна опасался повторения набега, имевшего место в 1869 г. и сопровождавшегося тотальным грабежом населения. Не исключая возможность повторения такого набега, особенно в сезон жемчужной ловли, когда практически все мужское население выходило на парусниках в море, и защитить Бахрейн было, по сути, некому, англичане приняли решение о постановке на постоянное дежурство у побережья Бахрейна своих канонерок. Однако в 1874 г. сочли, что было бы более рациональным направлять канонерки в воды Бахрейна время от времени, и таким путем поставить шейха Бахрейна перед необходимостью выстраивания должной системы управления в своем уделе, а также гибкого и осмотрительного поведения в отношениях с соседями.

С учетом сказанного, когда уверенности в том, что английское военное судно вовремя подойдет к Бахрейну, чтобы отразить внешнюю угрозу, не стало, то поддержание дружественных отношений с племенем бану на’им в Зубаре сделалось для рода Аль Халифа делом чрезвычайно важным. Попытка Насира ибн Мубарак захватить Зубару и превратить ее в базу для своих действий против рода Аль Халифа воочию продемонстрировала англичанам важность Зубары в деле защиты Бахрейна от внешней угрозы. И потому на вопрос шейха ‘Исы, не возражали бы англичане против того, если бы он усилил проживающее в Зубаре племя бану на’им, английский политический резидент ответил согласием. В тех же целях, как говорилось выше, он рекомендовал ему избегать каких бы то ни было осложнений с турками.

Обстрел английской канонеркой отряда из племени бану хаджир, с которым Насир ибн Мубарак пытался захватить Зубару, вызвал дипломатический демарш со стороны турок. В октябре 1874 г. турецкий посол в Лондоне выразил протест Порты в связи со случившимся. Заявил, что если у капитана канонерки имелись жалобы на поведение подвластным туркам недждийцев из племени бану хаджир, то ему следовало адресовать их турецким властям в Эль-Хасе. Данный демарш, по словам арабских историков, стал первым открытым выражением притязаний Порты на ее сюзеренитет над Аравийским побережьем Персидского залива ниже Эль-Хасы (32).

Те претензии, что шейх ‘Иса высказывал в отношении владений его рода в Катаре, ставили англичан перед дилеммой: принятие ими этих претензий было чревато для них осложнением отношений с турками, а отклонение — неудовольствием шейха ‘Исы в связи неисполнением ими взятых на себя обязательств по защите прав и интересов рода Аль Халифа.

Несмотря на советы англичан насчет невмешательства шейха ‘Исы в дела материковой Аравии, он продолжал поддерживать тесные отношения с племенем бану на’им. Шейх ‘Иса, доносил Грант (1877), оказывает племени бану на’им всяческую помощь, в том числе деньгами. Разрешает членам этого племени беспрепятственно наведываться на Бахрейн. Более того, нанял 100 неплохо подготовленных в военном отношении бедуинов из этого племени, и использует их всякий раз, когда возникает угроза набега на Зубару со стороны соседних племен. На замечания по этому поводу в его адрес отвечает, что состоящие у него на службе 100 воинов из племени бану на’им сами принимают решение насчет того, как им надлежит поступать, когда возникает угроза их соплеменникам в Зубаре; и он не вправе не считаться с их мнением.

Шейх ‘Иса, покровительствовавший племени бану на’им, оказался в 1878 г. в весьма не простом положении, когда племя это предприняло несколько морских набегов на соседние прибрежные поселения; более того, сразу же после посещения Бахрейна шейхом бану на’им. Это дало противникам шейха ‘Исы повод обвинить его в причастности к происшедшему.

1 ноября 1878 г. командиру английской канонерки, несшей дежурство у побережья Бахрейна, сообщили, что одна тысяча воинов из племени бану хаджир и нескольких других племен, поселения которых подверглись набегу со стороны племени бану на’им, осадили Зубару. Подойдя на следующий день к побережью Катара, он обнаружил, что там все спокойно, и возвратился на Бахрейн.

Однако через несколько дней поступили сведения о том, что сразу же после ухода английской канонерки Насир ибн Мубарак и шейх Касим, правитель Вида’а, взяли Зубару в клещи. Шейх ‘Иса обратился за помощью к капитану канонерки. Тот на его просьбу о помощи не откликнулся. Сказал, что ему приказано защищать только Бахрейн в случае возникновения угрозы острову извне. Не увидев у побережья Зубары английских военных судов, две тысячи воинов из племени бану хаджир в союзе с правителем Бида’а напали на Зубару, учинили тотальный грабеж, а покидая поселение, вдобавок ко всему еще и разрушили его (33).

Получив это известие, полковник Росс сразу же прибыл на Бахрейн (17.11.1878). Шейх ‘Иса обратился к нему с просьбой об оказании помощи племени бану на’им. Имея в виду досконально разобраться во всем случившемся, резидент на следующий же день проследовал на канонерке в Зубару. Обнаружил поселение полностью разрушенным. Узнал, что примерно 500 членов этого племени укрылись в располагавшемся неподалеку от Зубары небольшом форте, осажденном воинами племени бану хаджир и их союзниками из Бида’а. В соответствии с указанием своего руководства относительно невмешательства в дела Зубары полковник Росс никаких действий не предпринял. Вместе с тем предупредил шейха Касима, правителя Бида’а, что нападение на Бахрейн, будь то самостоятельно, либо совместно с Насиром ибн Мубараком или с кем-либо еще, встретит решительный отпор со стороны английских военно-морских сил в Персидском заливе.

После этого Росс возвратился на Бахрейн, где получил телеграмму от турецкого губернатора Басры, с которым общался по поводу Зубары. Он просил его разыскать находившуюся в том районе турецкую канонерку «Искандарийа», и передать командиру судна распоряжение, чтобы тот проследовал в Зубару для восстановления там мира и недопущения никаких враждебных акций со стороны шейха Касима в отношении Бахрейна. Росс просьбу губернатора Басры выполнил. Турецкая канонерка стояла на рейде у мыса Ра’с Таннура. Получив указание генерал-губернатора Басры, командир канонерки тотчас же отбыл в Зубару, и добился установления перемирия между племенем бану на’им и его противниками. После всего происшедшего большая часть семейно-родовых кланов племени бану на’им решила уйти в Бида’а, и встать под защиту шейха Касима; другие перебрались на Бахрейн. Все происшедшее негативно отразилось на имидже и авторитете шейха ‘Исы среди племен Катара.

1878–1879 годы хронисты Бахрейна называют трудными и беспокойными. Бахрейнские торговцы страдали от пиратских действий на море племени бану хаджир. Имело место не менее десяти случаев нападений на бахрейнские суда, сопровождавшиеся их захватами и грабежами перевозимых на них товаров.

11 февраля 1879 г. разбойничья шайка из племени бану хаджир высадилась на побережье Бахрейна и разграбила небольшое село в 10 милях от Манамы — увела у жителей 200 овец. Один селянин во время стычки погиб.

Лорд Кренбрук, государственный секретарь английских колониальных властей в Индии, вынужден был признать, что усилия британцев по поддержанию «мира и тишины» в водах Персидского залива провалились, также как и попытки турок по сохранению мира на побережье Верхней Аравии.

Вскоре после морского газу пиратов из племени бану хаджир на Бахрейн шейх ‘Иса известил английского политического резидента о том, что он и сам мог бы ответить этому племени за учиненный набег, если, конечно, у англичан нет на то возражений. Резидент настоятельно рекомендовал ему не делать этого. Заявил, что Британская империя будет «зорко присматривать» за его интересами, и подобного рода пиратских акций в отношении Бахрейна впредь не допустит.

Надо сказать, что турки, несмотря на объявленную ими юрисдикцию Османской империи в водах Эль-Хасы и у побережья Катара, никаких действий по недопущению там актов пиратства не предпринимали. Английский политический резидент в Персидском заливе полковник Росс и британский генеральный консул в Багдаде полковник Майлс считали, что бездействие турок объяснялось их заинтересованностью в пиратстве в тамошних водах, ибо это отрицательно сказывалось на имидже Англии как защитнице безопасности морского судоходства в Персидском заливе и гаранте безопасности Бахрейна.

Накалу напряженности в той части Персидского залива способствовал и разразившийся тогда конфликт между Абу-Даби и Катаром по вопросу о принадлежности ‘Удайда, что на Восточном побережье Катарского полуострова.

Ко всему прочему, в апреле 1879 г. П. Робертсону, помощнику политического агента в Басре, стало известно о намерениях турецкого генерал-губернатора открыть на Бахрейне угольное депо и назначить туда представителя пароходной компании, который на самом деле вплотную занялся бы вопросом по склонению населения Бахрейна к обращению к Порте за протекторатом. В июне полковник Росс заручился обещанием шейха ‘Исы насчет того, что без консультаций с ним никаких решений по данному вопросу он принимать не будет, и действовать самостоятельно, без учета его рекомендаций не станет.

Бывая в 1879 г. по служебным делам на Бахрейне, встречаясь и беседуя с шейхом ‘Исой и его братом шейхом Ахмадом, полковник Росс уловил с трудом скрываемое ими раздражение. Вызвано оно было тем, что англичане как сами не смогли договориться с турками насчет того, чтобы пираты из подвластного им племени бану хаджир выплатили роду Аль Халифа репарацию за грабеж, учиненный во время набега на одно из сел Бахрейна, и пролитую там кровь, так и не дозволили сделать это бахрейнцам.

В марте 1880 г. турки еще раз обратились к шейху ‘Исе с запросом (через капитана их судна, направленного со специальным заданием в Манаму) насчет передачи в их распоряжение складского помещения в порту для хранения угля. Несмотря на заявление шейха ‘Исы о том, что он придерживается взятого на себя в июне 1879 г. обязательства не дозволять туркам учреждать на островах архипелага угольного депо, англичан не покидали подозрения о его тайных контактах с турками. Подозрения эти еще больше усилились, когда 5 ноября 1880 г. их тайный агент на Бахрейне донес о переговорах, ведущихся турками по данному вопросу с шейхом ‘Исой через его брата шейха Ахмада. Агент сообщал, что посредником в них со стороны турок выступал некто Муджибил аз-Зухайр, турецкий подданный, проживавший на Бахрейне под видом торговца. Отмечал, что и шейх Ахмад, и сам шейх ‘Иса относились к нему с подчеркнутым уважением, и что тот часто бывал в доме шейха Ахмада.

Беспокоили британцев и сведения, поступавшие от их агентов в Катаре, о приготовлениях к набегу на Бахрейн (ориентировочно в декабре 1880 г.) Насира ибн Мубарака. Агенты докладывали, что прибыл он в этих целях в Катар еще в июне 1880 г., и поселился на Восточном его побережье, в Хор Шакике. Аналогичные сведения получал от своих лазутчиков из племени бану на’им и шейх ‘Иса. Планы Насира ибн Мубарака расстроили, что интересно, сами катарцы. Когда в начале декабря 1880 г. он посетил приморские поселения Рувайс и Абу Дулуф, дабы обзавестись там парусниками, а если потребуется, то и людьми для набега, то обнаружил, что парусники затоплены. Дело в том, что жители тамошних мест состояли в дружественных отношениях с правителем Бахрейна, получили от него чрезвычайно важную для них финансовую помощь, и ссориться с шейхом ‘Исой никак не хотели. Так, не реализовав задуманного, Насир со своими сторонниками вынужден был отодвинуться вглубь Катарского полуострова. Немалое значение в принятии им такого решения сыграло и появление у побережья Катара британской канонерки, отправленной туда политическим резидентом 4 декабря 1880 г.

Угроза набега миновала. 21 декабря на Бахрейн прибыл полковник Росс. Принимая во внимание деятельность турок в Северо-Восточной Аравии, их нескрываемые планы по обретению Бахрейна и Кувейта, равно как и активизировавшиеся действия Франции и Российской империи в зоне Персидского залива, Англия, дабы установить свой абсолютный контроль над Бахрейном, заключила с ним еще одно соглашение (22 декабря 1880 г.). В соответствии с этим документом, правитель Бахрейна связывал себя и своих преемников-наследников обязательством не вступать, не обсудив прежде с английским политическим резидентом, ни в какие переговоры с третьей державой; не допускать к себе, без согласования данного вопроса с Англией, торговых и иных представителей европейских держав; не давать разрешений на учреждение на своей территории дипломатических и торговых представительств (за исключением английских) и на открытие угольных станций для снабжения топливом иностранных (неанглийских) судов. По всем сколько-нибудь важным вопросам внутренней и внешней политики правитель Бахрейна обязался впредь непременно консультироваться с британским правительством через его официальных представителей в Персидском заливе.

С учетом демонстрации «неугомонным Насиром», как его называли англичане, враждебной настроенности против рода Аль Халифа, полковник Росс призвал шейха Касима к тому, чтобы тот «сторонился участвовать» в организуемых Насиром акциях против Бахрейна. Предупредил, что в случае, если Насир еще хоть раз использует для набега на Бахрейн территорию его, шейха Касима, удела и «покачнет мир», то ответственность за это понесет и он, правитель Бида’а.

26 февраля 1881 г. Росс выступил с конкретной инициативой. Предложил английским колониальным властям в Индии поручить ему, информировать шейха Касима от имени британского правительства о том, что в случае его участия, в какой бы то ни было форме, в акциях против Бахрейна, организуемых будь то Насиром, либо кем-то другим, отвечать за все ими содеянное будет и он.

Предложение Росса сочли своевременным, и дали соответствующее указание. Одновременно с этим англо-индийское правительство предписало Т. Плоудену, английскому генеральному консулу в Багдаде, предпринять дипломатический демарш. Поручило уведомить турецкие власти в Багдаде о том, что они оказались не в состоянии ни предотвратить враждебные акции в отношении Бахрейна, находящегося под протекторатом Англии, ни наказать организаторов набегов на Бахрейн с территории, которую, согласно заявлению Константинополя, считают принадлежащей Османской империи. Поэтому британскому правительству не остается ничего другого, как взять это дело в свои руки.

Несмотря на заявление Асима-паши (февраль 1881 г.), министра иностранных дел Турции, о том, что пиратства в водах у побережья Эль-Хасы нет, и что за обстановкой в том районе наблюдает турецкая канонерка, англичане все же приняли меры по защите Бахрейна от действий пиратов. Адмиралтейство получило указание (11.07.1881), гласившее, что командирам английских военных судов может быть предоставлена «свобода рук» в действиях против пиратов вдоль всего Аравийского побережья Персидского залива. При этом столкновений с турецкими кораблями они должны старательно избегать.

В ходе состоявшихся тогда же контактов с шейхом Касимом у англичан обозначилась перспектива нормализации отношений с правителем Бида’а, главным на тот момент «центром силы» на полуострове Катар. Несмотря на то, что он поднял турецкий флаг и именовался османами каиммакамом (вице-губернатором), доносил полковник Росс, своим вассальным положением в отношениях с турками этот свободолюбивый шейх явно тяготился. Подумывал о том, чтобы встать под британский протекторат. Возможно, путем возобновления договора от 1868 г., заключенного с Британской империей его отцом, шейхом Мухаммадом.

Разворот шейха Касима в сторону Англии, безусловно, отвечал бы интересам и британцев, и правителя Бахрейна. Но в конце 1881 г. раздраженность шейха Касима деятельностью индийской торговой коммуны в Бида’а, перспективы улучшения его отношений с Англией вновь затуманила. Вызвана эта раздраженность была тем, что когда индусы-торговцы (баийаны) впервые появились в Бида’а, то покупали жемчуг только у правителя Бида’а. Затем стали приобретать его напрямую, у ловцов, минуя правителя. Поскольку платили они за жемчуг больше и рассчитывались за товар наличными, а не брали на реализацию, как шейх Касим и его отец, то превратились в серьезного конкурента семейства Аль Тани в жемчужной торговле.

Имея в виду избавиться от банйанов, заметно урезавших его доходы, шейх Касим замыслил потеснить их с местного рынка. Распорядился позакрывать их лавки. Постоянно повышал налоги, установленные к тому же специально для них, дабы сделать торговлю в Бида’а для индусов непривлекательной. Позволил и даже рекомендовал своим подданным затягивать, притом как можно дольше, с выплатой их долгов банйанам, если таковые у них образовывались.

Убытки от конкуренции с банйанами несли и торговцы Бахрейна. Единственное, что их сдерживало, чтобы не выпроводить индусов с острова, доносил Россу его агент с Бахрейна (11.09.1882), так это опасение жестких ответных мер со стороны Англии, подданными которой те индусы тогда являлись.

Рост недовольства и неприязни по отношению к банйанам в шейхствах Прибрежной Аравии, как среди местных торговцев жемчугом (таввашеи), так и правящих семейств, был чреват для британско-индийских коммерческих интересов в Персидском заливе неприятными последствиями. Дело в том, что большая часть тогдашнего объема торговли в том районе мира, составлявшего 52 млн. рупий в год, находилась в руках подданных Англии, представленных главным образом индусами. Эта цифра включала в себя суммарную стоимость ввоза и вывоза в порты Персидского залива, за исключением Маската; примерно половина данной суммы приходилась на Индию.

В январе 1882 г. полковник Росс направил капитана Нешема, командира канонерки «Вудларк», посетить со специальной миссией Бида’а, повстречаться с шейхом Касимом и выяснить, считает ли он договор его отца с англичанами от 1868 г. действующим или утратившим силу. Шейх Касим, как отмечал в рапорте о встрече и беседе с ним капитан Нешем, счел этот документ не только остающимся в силе, но и решительно высказался в пользу укрепления отношений с Англией. Заявил о желании избавиться от турок, которым некогда позволил «войти в Бида’а», и о чем горько теперь, по его словам, сожалеет.

С учетом таких настроений шейха Касима полковник Росс предложил английским колониальным властям в Индии официально объявить о возобновлении отношений с шейхом Касимом в рамках договора от 1868 г. Однако реакция на это предложение последовала отрицательная. В ответе, полученном Россом из Индии, говорилось, что британское правительство не хотело бы возникновения осложнений с турками, а они определенно появятся, если англичане войдут в отношения с шейхом Касимом. Подчеркивалось, что ситуация в Бида’а, по сравнению с 1868 г., коренным образом поменялась, и что турки де-факто подвели Бида’а под юрисдикцию Османской империи.

Видя, что англичане в отношениях с ним и с турками явно лавируют, и подтверждением тому — их реакция на его действия в отношении банианов, ограничившаяся простым замечанием, шейх Касим еще больше стал притеснять индусов-торговцев. И они вынуждены были покинуть Бида’а (22.07.1882). Вместе с ними оставил Бида’а и Мирза Абу ал-Касим, агент Росса, которого шейх Касим всячески третировал и постоянно ему угрожал.

Такие действия шейха Касима, ударившие по престижу британцев не только среди индусов, но и арабов Прибрежной Аравии, немало удивили Росса, учитывая высказывания шейха Касима в пользу укрепления отношений с англичанами. Россу не оставалось ничего другого, как рекомендовать английским колониальным властям в Индии «остепенить шейха Касима» — принять в отношении него решительные действия. И путем демонстрации силы, направив к побережью Катара английские канонерки, потребовать от шейха Касима принесения извинений за действия в отношении банйанов и Мирзы Абу ал-Касима. Кроме этого, получить с шейха Касима компенсацию за изъятое у банйанов имущество, а также добиться от него обязательства насчет свободного в будущем доступа в Бида’а индусов-торговцев (34).

Следует отметить, что время для демонстрации жесткости в отношении Бида’а было не совсем подходящим. Дело в том, что и без осложнения отношений англичан с турками по «катарскому вопросу», что определенно последовало бы в случае принятия британцами мер, предлагавшихся Россом, отношения эти переживали очередной и весьма непростой в их истории период. Накал в их отношениях вызвали действия англичан в Египте (июль 1882 г.) — бомбардировка Александрии и высадка войск (35). Тем не менее, предложение Росса внимательно рассмотрели, и английское внешнеполитическое ведомство информировало (06.11.1882) британские колониальные власти в Индии, что поддерживает «катарскую инициативу» Росса.

В ходе последовавших затем контактов шейх Касим изъявил готовность принести извинения индусам-бйнййнйм и дозволить им возвратиться в Бида’а, но вот выплатить репарацию за причиненный ущерб решительно отказался.

1 декабря 1882 г. полковник Росс лично прибыл в Бида’а, на канонерке «Вудларк», в сопровождении еще одного военного судна, канонерки «Араб». Как только британские корабли бросили якорь у побережья Бида’а, шейх Касим тут же поднял над своей резиденцией турецкий флаг. Взметнулся он и над размещенным в Бида’а турецким сторожевым постом. Однако демонстрация шейхом Касимом присутствия в его уделе турецкого флага не возымела успеха. Под угрозой обстрела Бида’а шейх Касим все требования британцев удовлетворил, и компенсацию за ущерб, нанесенный банианам, выплатил — в размере 8 000 рупий. Возвратились в Бида’а после демонстрации англичанами силы и торговцы-индусы, правда, не все, а только некоторые из них.

Реакция османов на акцию англичан не заставила себя долго ждать. Британского поверенного в делах в Константинополе, г-на Вайндхема вызвали в МИД Турции и вручили ноту с выражением протеста против действий английского политического резидента полковника Росса в отношении правителя Бида’а и требованием возмещения потерь, понесенных от этих действий шейхом Касимом.

На этот и последующие дипломатические демарши турок по данному вопросу англичане реагировали спокойно, но жестко. Британский министр иностранных дел лорд Гренвилл все обвинения турок отклонил. Заявил, что их претензии на так называемые суверенные права Османской империи на побережье Катара британским правительством признаны не были.

Меры, предпринятые англичанами в отношении шейха Касима в декабре 1882 г., наглядно продемонстрировали их решительную настроенность на сохранение своего доминирующего положения в зоне Персидского залива.

Отношения между родами Аль Тани в Бида’а и Аль Халифа на Бахрейне все это время оставались натянутыми. Шейх Касим опасался, что в противостоянии с ним шейх ‘Иса для оказания на него давления мог использовать дружественные ему семейно-родовые кланы племени бану на’им в Зубаре и Фувайрите. Снять напряженность в их отношениях, притом им самим же, удалось в декабре 1881 г., во время встречи шейха Касима и шейха Ахмада ибн ‘Али, брата шейха ‘Исы. Дело было так. Шейх Ахмад с двумястами соплеменниками отправился в Катар на охоту — на газелей. Высадился на западной части побережья. Передал через гонца, посланного к шейху Касиму в Бида’а, что хотел бы с ним повидаться. Тот приглашение шейха Ахмада принял. Явившись к нему на встречу, принят был тепло и учтиво. В ходе состоявшейся беседы заверил шейха Ахмада в том, что помогать Насиру ибн Мубараку, никак и ничем, больше не будет.

Казалось, что отношения между родами, соперничавшими за верховенство в Катаре, пошли на поправку. И действительно, несколько лет кряду они не омрачались. По случаю исламских праздников шейхи Касим и ‘Иса стали даже обмениваться подарками и поздравлениями. Но в 1886 г. опять поссорились. Шейх Касим отправил английскому политическому резиденту в Бушире письмо, жалуясь, что шейх ‘Иса с несколькими племенами Катара, состоящими с ним в союзе, создает ему всякого рода трудности. Под таковыми он подразумевал, как следовало из его письма, «подзуживание и подбивание» шейха Мухаммада ибн ‘Абд ал-Вахаба, человека родовитого и тавваша (торговца жемчугом) в Катаре влиятельного, на соперничество с шейхом Касимом за власть в Бида’а. Дело это урегулировать удалось. Но оно наглядно продемонстрировало англичанам, что коренных изменений в отношениях двух именитых семейств не произошло. Понятно стало британцам и то, что их настоятельную рекомендацию насчет невмешательства в дела Катарского полуострова шейх ‘Иса манкировал, и, действуя скрытно, не собирался отказываться от схватки с родом Аль Тани за первенство в Катаре.

Дела у шейха Касима складывались тогда непросто. Он хотел избавиться от турок. Агенты англичан в Катаре доносили, что шейх настроен на то, чтобы полностью разорвать отношения с османами и встать под защиту Британской империи, принять ее протекторат. Побуждали к тому шейха Касима и намерения турок установить в Бида’а свой таможенный пост, то есть поживиться за счет его доходов от таможенных сборов, а то и вовсе отжать у него таможню.

Чтобы «поубавить слюну турок» в отношении Бида’а, сообщают хронисты Катара, шейх Касим решил принизить торговое и финансовое значение этого города в их глазах. И сделал вот что: перебрался в местечко За’айини, вглубь Катарского полуострова, и заявил, что в Бида’а больше не вернется. Рассчитывал на то, что его отъезд из Бида’а повлечет за собой и отток торговцев, которые лишатся его защиты. И, как следствие, произойдет сокращение торговой активности в Бида’а, уменьшится численность населения города, что и вынудит турок убраться оттуда восвояси. Дабы ускорить процесс выпроваживания торговцев из Бида’а, в том числе и индусов-банйанов, он инициировал набег на Бида’а одного из проживавших в окрестностях города бедуинских племен (август 1878 г.). Двое торговцев-индусов получили увечья. И исход торговцев из Бида’а, действительно, начался.

Активизировались — с попустительства шейха Касима — и притихшие, было, пираты, «хищные люди моря» в речи аравийцев. Возобновились их налеты на торговые суда у побережья Катара. Жертвами действий пробудившихся флибустьеров стали и несколько бахрейнских судов. Тогда-то шейх ‘Иса, дабы остепенить пиратов, решил применить в отношении их «гнезд» на Катарском полуострове силу, а заодно и поправить там свое положение.

Англичане к задумке шейха отнеслись прохладно. Им удалось решить этот вопрос с шейхом Касимом не прибегая к силовым методам воздействия. Поступили они следующим образом. Будучи осведомленными о том, что на складах Бахрейна хранятся товары, принадлежащие шейху Касиму, на сумму в 20 000 рупий, англичане настоятельно потребовали от шейха ‘Исы, чтобы он запретил их вывоз из страны. Узнав об этом, шейх Касим тут же довел до сведения пиратов, что дело свое они сделали, и чтобы в прибрежных водах Катара больше не шалили, а собственность, награбленную ими у торговцев Бахрейна, вернули. Кое-что пираты, действительно, возвратили, зная крутой характер шейха. Да и сам он еще заплатил торговцам-индусам с Бахрейна, пострадавшим от действий пиратов. Говорят, что не менее 6000 рупий. Дело урегулировали, и товары шейха Касима из-под наложенного на них запрета на вывоз освободили.

Несмотря на то, что англичанам удалось решить все миром, без применения силы, муташарриф Эль-Хасы не преминул выступить с протестом по поводу происшедшего. Классифицировал действия англичан в отношении шейха Касима, находившегося под сюзеренитетом Турции, как незаконные. Повторил, к слову, и претензии Порты на острова Бахрейнского архипелага. Заявил также о намерении турецкой администрации в Эль-Хасе назначить на Бахрейн своего агента. Внешнеполитическое ведомство Англии протест турок, равно как и их претензии в отношении Бахрейна, отклонило.

Во время всех этих событий заметно активизировалась в регионе деятельность Персии — с акцентом на укреплении влияния в портах Юго-Восточной Аравии, в частности в Дубае и АбуДаби. Генерал Хадджи Ахмед-хан, представитель Амина ал-Султана, «управляющего портами Персидского залива», как официально называлась должность этого чиновника, в августе 1887 г. посетил Абу-Даби и Дубай. Находясь в Дубае, предложил тамошнему шейху из правящего семейства Аль Мактум принять у себя персидского агента. Об этом сразу же стало известно англичанам. Следует сказать, что, упреждая подобного рода намерения-попытки персов, они добились (декабрь 1886 г.) от шести шейхов Договорного побережья (нынешних ОАЭ) взятия ими на себя нескольких важных для англичан обязательств. В том числе о не вхождении в соглашения, ни в какие и ни с кем, кроме Британской империи, а также о не дозволении присутствовать в их уделах — без согласия на то Англии — каких бы то ни было агентов иностранных государств.

В феврале 1888 г. Хадджи Ахмед-хан еще раз побывал в шейхствах Договорного побережья. На сей раз — с губернатором острова Кишм и в сопровождении военно-морского эскорта. Цель миссии состояла в том, как сообщали о ней англичане, чтобы изыскать место для учреждения русской военной станции. И в случае успеха договориться с русскими, взамен за такую услугу, о предоставлении помощи Персии в отстаивании своих позиций в Персидском заливе в схватке с англичанами.

Поползли слухи, и, думается, не без участия англичан, что в одном из персидских портов доверенное лицо шаха, некто Малик ат-Туджжар, формирует специальный отряд, с которым на турецком судне «Персеполис» намеревается напасть на Бахрейн.

Как бы там ни было на самом деле, но ничего из сказанного выше не произошло. Персы все эти планы-намерения, приписываемые им англичанами, отрицали.

Вместе с тем, испытывая опасения в отношении дальнейших действий турок и персов в Персидском заливе, англичане к январю 1888 г. сочли необходимым подкрепить, если потребуется, свои политико-дипломатические демарши демонстрацией военной силы.

Протестные заявления Англии в адрес Османской империи по поводу усиления пиратства в водах у побережий Катара и Эль-Хасы, находящихся, по утверждению турок, под юрисдикцией Порты, дали, как ни странно, нежелательный для британцев результат. Османы, докладывали дипломаты Российской империи, сочли эти заявлениях бриттов ничем иным, как оправданием развернутых ими действий по усилению своего присутствия и в водах Персидского залива, и на Арабском его побережье, в шейхствах Юго-Восточной Аравии, с последующим целенаправленным продвижением оттуда в земли Северо-Восточной Аравии.

Англичане, в свою очередь, инкриминировали туркам экспансионистские намерения в отношении находившегося под их протекторатом Бахрейна, что, дескать, и объясняло присутствие их военных судов у побережья этого княжества. Указывали на неоднократные высказывания муташаррифа Эль-Хасы о Бахрейне, как о турецком владении в Персидском заливе.

Под таким углом зрения англичане рассматривали и поездку Нафиза-паши, генерал-губернатора Басры, в феврале 1888 г., в Эль-Хасу. Английский консул в Басре, г-н Робертсон, загодя информировавший о ней английские власти в Бомбее, не исключал, что одной из целей той поездки могло стать демонстративное посещение Нафизом-пашой Бахрейна, со свитой и эскортом.

Информацию эту английская колониальная администрация в Индии восприняла очень серьезно. Реакция последовала незамедлительно — к берегам Бахрейна сразу же выдвинулись две канонерки. Приказ, полученный капитанами военных судов, гласил: высадке турок на Бахрейне воспрепятствовать; если потребуется, — то и силой.

19 февраля 1888 г. турецкая канонерка «Зохаф» с поднятым на флагштоке штандартом генерал-губернатора Басры, действительно, появилась у берегов Бахрейна. К ней тут же подошло английское военное судно «Рейнджер», командир которого, напомнив турецкому коллеге о том, что Бахрейн находится под протекторатом Англии, недвусмысленно дал понять, что действовать, если придется, он будет решительно и жестко. На следующий же день турецкий корвет ушел в Бида’а.

Вместе с тем, с учетом всего происшедшего, Нафиз-паша, возвратившись в Басру, распорядился усилить турецкий военный гарнизон, расквартированный на побережье Эль-Хасы, пополнить углем склад в Ра’с Таннуре и открыть угольную станцию в Бида’а.

Где-то в промежутке между февралем и июнем 1888 г., повествует арабский историк Талал Тауфик Фарах, к англичанам поступили сведения о намерении турецких властей в Эль-Хасе «поправить» форт в Зубаре и разместить в нем военно-сторожевой пост. Из донесений агентов следовало, что возложить работы по восстановлению форта в Зубаре турки намеревались на Насира ибн Мубарака и шейха Касима, что, естественно, не могло не насторожить англичан и не вызвать с их стороны ответных действий по недопущению претворения в жизнь этой задумки турок.

В октябре 1888 г. ушел из жизни «деятельный и энергичный», по отзывам самих англичан, шейх Ахмад ибн ‘Али Аль Халифа, брат шейха ‘Исы, правителя Бахрейна, на которого тот опирался в управлении шейхством. Отвечая на вопрос английского политического резидента в Персидском заливе о том, как смерть шейха Ахмада может повлиять на положение дел на Бахрейне, его агент на острове писал, что власть шейха ‘Исы определенно ослабнет. Шейх Ахмад, отмечал агент, являлся мощной опорой шейха ‘Исы в управлении уделом рода Аль Халифа. Выступал его мечом, когда того требовали обстоятельства, и советником, дававшим шейху ‘Исе дельные рекомендации по всем интересовавшим брата-правителя вопросам внутренней жизни шейхства и отношениям с внешним миром. Оба брата, подчеркивал агент, были лояльны и искренни по отношению друг к другу. Шейха Ахмада уважали и побаивались и другие его братья, и родственники, и главы крупных семейно-родовых кланов, и старейшины суннитских и шиитских общин. Со смертью шейха Ахмада, резюмировал агент, правитель Бахрейна лишился, можно сказать, одной руки, помогавшей ему удерживать бразды правления на Бахрейне. Нет никого другого, кто мог бы занять место шейха Ахмада. Шейх ‘Иса в делах нерасторопен. Он осознает, что понес тяжелую утрату, и потому мысли его, как можно понять из встреч и бесед с ним, — неспокойны.

В период с 1888 по 1890 гг. все внимание шейха ‘Исы было сосредоточено на том, что происходило на юге, то есть на разногласиях шейха Абу-Даби с шейхом Бида’а из-за ‘Удайда. Разногласия эти не раз уже выливались в кровопролитные стычки. Напрямую шейх Бахрейна в раздоры те вовлечен не был. Но дал убежище нескольким семейно-родовым кланам, перебравшимся в его удел из Бида’а. Поступили они так, не желая быть втянутыми в конфликт влиятельных в прибрежной Аравии семейств Аль Нахайан и Аль Тани. Англичане опасались, как бы победителем из острой межплеменной междоусобицы той не вышли катарцы, ибо это таило в себе, как они полагали, угрозу проникновения через этот шлюз влияния турок на юго-восток Аравийского полуострова, в «зону ответственности» британцев.

Немалую обеспокоенность вызывала у шейха ‘Исы, равно как и у англичан, бурная деятельность Акифа-паши, нового турецкого муташаррифа Эль-Хасы. Согласно сведениям, полученным ими (май 1890 г.), Акиф-паша вынашивал планы насчет того, чтобы, подняв из руин (руками шейха Касима) Зубару и ‘Удайд, назначить в оба те места турецких мудиров, то есть глав городов. Помышлял он и о том, как доносили агенты, чтобы приставить к шейху Касиму 4-х турок в качестве помощников по управлению его уделом, но главное — для надзора за положением дел, как на самом Катарском полуострове, так и в отношениях шейха Касима с правителями Абу-Даби и Бахрейна. Намеревался ввести, как сам об этом заявил торговцам, верблюжий патруль на побережье Эль-Хасы, дабы положить конец контрабандному ввозу товаров и оружия — в эту провинцию и через нее — в племена Неджда. Имел в виду также попытаться договориться с шейхом ‘Исой об открытии на Бахрейне угольного депо для турецких судов.

Предложение стать мудиром Зубары муташарриф Эль-Хасы сделал шейху Мухаммаду ибн ал-Вахабу, именитому торговцу жемчугом. Но тот его отклонил, ибо ссориться ни с шейхом ‘Исой, правителем «жемчужных островов» Залива, ни с всесильными англичанами не хотел.

В сентябре 1890 г. шейху ‘Исе стало известно, что на должность мудира Зубары номинирован некто Асиф-бей, турецкий чиновник из Басры. К счастью шейха Касима и к облегчению англичан, план по укреплению власти турок в Катаре, задуманный муташаррифом Эль-Хасы, так и не был реализован. В конце 1890 г. болезнь заставила муташаррифа оставить Эль-Хасу, и вскоре он умер. С учетом прохладной реакции Константинополя на его «дорогостоящие аравийские задумки» новый муташарриф ни желания, ни готовности к тому, чтобы продвигать их в жизнь не проявил. И, как следствие, Асиф-бей так в Зубаре и не появился, и решение об учреждении поста турецкого мудира в Зубаре так и осталось решением на бумаге.

В сентябре 1891 г. агент английского политического резидента в Персидском заливе сообщил из Линге, что один из двух действовавших в то время в шейхствах Договорного побережья (нынешние ОАЭ) французских агентов получил в аренду от шейха Умм-эль-Кайвайна участок земли. Предназначался он якобы для обустройства на нем то ли угольного депо, то ли станции по ремонту и обслуживанию французских судов. Английский политический резидент, подполковник А. Телбот, счел, что договоренности полковника Росса, его предшественника, с шейхами тамошних княжеств от 1887 г. недостаточно хорошо защищают там права англичан, что и побуждает французов к интригам. Предложил английским колониальным властям в Индии заключить с правителями тех шейхств еще один договор — о «недопустимости отчуждения» ими, какой бы то ни было части их земель, кому бы то ни было, без согласования данного вопроса с Англией. Отметил, что аналогичный договор, подписанный годом ранее (1886) с Маскатом, уже показал свою эффективность. Так, 6 марта 1892 г., в Абу-Даби, и состоялось заключение Англией Исключительного соглашения с шейхствами Договорного побережья. В нем они подтвердили ранее взятые на себя обязательства насчет того, чтобы не входить в договоры ни с одной из иностранных держав, кроме Англии, и не разрешать агентам иностранных правительств действовать на их территориях без согласия на то британцев. В соответствии с еще одной статьей данного соглашения шейхи обязались «не допускать отчуждения», в какой бы то ни было форме, ни части их земель никому, кроме Англии.

Британский политический резидент в Персидском заливе, подполковник А. Телбот, принимая во внимание то, что и соглашение с Бахрейном от 1880 г. также не содержало положения о «недопустимости отчуждения» земель на архипелаге иностранным державам, за исключением Англии, отправился из Абу-Даби в Манаму. И 13 марта 1892 г. заключил с шейхом ‘Исой аналогичное соглашение. Первые две его статьи повторяли главные положения документа от 1880 года. Но вот третья формулировала обязательство правителя Бахрейна и его преемников-наследников насчет того, чтобы ни при каких условиях не уступать — не продавать, не закладывать, не передавать во временное пользование и не отчуждать никаким иным способом — кому бы то ни было, кроме английского правительства, ни пяди своей земли. Арабские историки обращают внимание на появление в данном соглашении еще одного, весьма значимого для британцев, положения. Отмечают, что по соглашению от 1880 г., правитель Бахрейна и его преемники обязались не входить ни в какие переговоры и договоры ни с кем, кроме Англии. Вместе с тем им не воспрещалось вести с ними переписку по вопросам «второстепенной важности». Соглашение от 1892 г. запрещало им состоять в любой переписке со всеми иностранными державами, кроме Англии, по каким бы то ни было вопросам. Судя по всему, именно это соглашение самими англичанами рассматривалось как официальное декларирование Лондоном установления британского протектората над Бахрейном. Именно после заключения данного соглашения англичане официально уведомили Порту (нотой, 11.11.1892) о том, что туркам следует воздерживаться от вмешательства в дела Бахрейна, который перешел под протекторат Британской империи (36).

Следует отметить, что, не смотря на заявления Англии насчет ее обязательств по защите Бахрейна от внешней угрозы и предупреждения, сделанные туркам и шейху Касиму, чтобы они от враждебных действий против Бахрейна воздерживались, те от своих заговоров и интриг в отношении шейха ‘Исы отказываться не хотели.

Так, в августе 1892 г., спустя всего несколько месяцев после заключения Бахрейном Исключительного соглашения с Англией, в Манаму от агентов шейха ‘Исы в Катаре стали поступать сообщения о том, что шейх Касим и Насир ибн Мубарак вербуют на севере Катара бедуинов для задуманного ими набега на Бахрейн. Новость эта вызвала серьезную, надо сказать, обеспокоенность среди местного населения. Торговцы-индусы, к примеру, арендовали парусники и погрузили на них все принадлежавшие им товары и другую собственность на случай, если придется все же срочно оставить Бахрейн и бежать.

Англичане жестко уведомили шейха Касима и Насира ибн Мубарака о печальных для них последствиях, случись, те решатся напасть на Бахрейн. Известили турецкие власти в Басре о готовившейся акции против Бахрейна, и получили ответ, что турецкая администрация в Эль-Хасе сделает все, что в ее силах, чтобы этого не допустить.

На самом же деле ничего подобного в мыслях у турок и в помине не было. И подтверждением тому — бурная деятельность нового градоначальника Эль-Катифа (прежний был арестован в октябре 1892 г., во время поездки в Эль-Катиф, генерал-губернатор Басры). Как только он приступил к исполнению своих обязанностей, то сразу же начал настойчиво добиваться от турецких центральных властей принятия жестких мер в отношении «распоясавшегося Бахрейна». Будучи обеспокоенным возможностью организации турками, руками подвластных им арабов, враждебной акции против Бахрейна, Телбот срочно отправил на Бахрейн канонерку «Сфинкс». Приказ, отданный командиру судна, гласил: любой попытке турок высадиться на Бахрейн воспрепятствовать.

В очередной раз «турецкая угроза» Бахрейну дала о себе знать в январе 1893 г., когда турецкий градоначальник Эль-Катифа на одной из встреч с торговцами заявил, что Бахрейн, как был, так и продолжает оставаться под сюзеренитетом Османской империи. Вслед за этим отдал распоряжение, чтобы бахрейнские суда, стоявшие в порту Эль-Катифа, подняли турецкий флаг. Но и на этом не успокоился, и через какое-то время приказал расклеить на городском рынке объявления с соответствующим содержанием насчет «прав» Османской империи на Бахрейн.

Вторая половина XIX века ознаменовалась в истории Верхней Аравии острой схваткой за власть в Неджде между кланами Аль Са’уд, со столицей в Эр-Рияде, и Аль Рашид, владетелями Хаиля, что в Джабаль Шаммаре, «сравнявшимися тогда по силе», как отмечали российские дипломаты, с Са’удами. Ударила она рикошетом и по Бахрейну.

Основателем династии Рашидитов считается ‘Абдалла ибн ‘Али Аль Рашид, уроженец Хаиля. Известно, что он состоял на службе у эмира Турки из рода Аль Са’уд. Проявил мужество и отвагу. Обратил на себя внимание шейха Турки, что и помогло ему, по выражению А. Адамова, «подняться из неизвестности» (37). Когда эмир Турки пал от руки убийцы (в мечети, в 1834 г.), то Ибн Рашид принял сторону шейха Файсала, сына эмира Турки, и помог ему вернуть отнятую у него власть. В благодарность за помощь в возвращении трона эмир Файсал назначил ‘Абдаллу ибн Рашида надзирать за Джабаль Шаммаром (1835). Управлял тем краем ‘Абдалла ибн Рашид достойно, и сделался столь же могущественным в Хайле, как и эмир Файсал в Эр-Рияде (38). Шло время, и род Рашидитов окреп настолько, что, являясь династией правителей одной из областей Северной Аравии, подвластной Са’удам, стал претендовать на весь Неджд.

В 1886 г., воспользовавшись представившейся благоприятной возможностью, появившейся вследствие разгоревшейся борьбы за власть внутри рода Аль Са’уд, глава Рашидитов, Мухаммад ибн Рашид, подчинил себе Эр-Рияд, цитадель Са’удов, и «наложил руку на Неджд». Правил мудро. Поощрял торговлю, что положительно сказалось на ее росте и на Бахрейне, главном торговом партнере Неджда.

Потерпев поражение в схватке с Рашидитами за власть в Неджде, шейх Абд ал-Рахман ибн Файсал Аль Са’уд, вынужден был скрываться, вместе с семейством. Вначале — в Эль-Касиме, в землях племени ал-‘аджман. Зная, что за голову его назначена крупная награда, шейх ‘Абд ал-Рахман, понимал, что кто-либо из бедуинов, посещая рынок, мог прослышать об этом, и польститься на объявленную награду. Поэтому и предпринял кое-какие меры. Членов своего семейства переправил на Бахрейн, под личную опеку и защиту рода Аль Халифа. Сам же укрылся в пустыне Руб-эль-Хали, в племени ал-мурра (39).

Во время пребывания на Бахрейне сильно заболел ‘Абд ал-‘Азиз, младший сын шейха ‘Абд ал-Рахмана, — подхватил лихорадку. Лечили его там врачи Датской реформаторской церкви Америки. Оправившись от болезни, ‘Абд ал-‘Азиз тут же попросился к своему отцу, в племя ал-мурра, и пробыл с ним среди кочевников два года. Племя это, отгороженное от внешнего мира песками, вело патриархальный образ жизни. Слыло свободолюбивым и воинственным. Имело репутацию лучших воинов пустыни. Славилось знанием троп в аравийских песках и дерзкими набегами на караваны. Проживая в том племени, ‘Абд ал-‘Азиз приобрел знания об обычаях, традициях и нравах бедуинов. Обучился мастерству следопыта, искусству верховой езды и владению оружием.

В 1893 г., встав под защиту (‘аман) эмира Кувейта, шейх ‘Абд ал-Рахман, равно как и другие члены семейства Аль Са’уд, укрывавшиеся на Бахрейне, перебрались в Кувейт. Там, наконец, и объединились, прожив много лет врозь.

Если в пустыне ‘Абд ал-Азиз, будущий основатель Королевства Саудовская Аравия, познакомился с жизнью и бытом бедуинов, то на Бахрейне, и особенно в Кувейте, где он провел 10 лет, вплотную соприкоснулся с жизнью портовых городов — с экзотической для него смесью культур и красочной палитрой торговой деятельности крупных мегаполисов Прибрежной Аравии. О гостеприимстве, оказанном их роду семействами Аль Халифа и Аль Сабах, помнил всегда.

В 1892–1894 гг. на Бахрейне имели место протестные выступления местных племен против шейха ‘Исы. Для наведения там порядка англичане использовали силу. На протест Порты о недопустимости подобных действий со стороны Англии в отношении арабов Северо-Восточного побережья, находившегося под сюзеренитетом Османской империи, лорд Керзон ответил, что правитель Бахрейна признал английский протекторат, и потому британское правительство не потерпит вмешательства, кого бы то ни было, во внутренние дела Бахрейна, «территории, подопечной Англии».

В начале 1895 г. традиционно натянутые отношения между родами Аль Тани и Аль Халифа резко обострились. Возникла реальная угроза набега на Бахрейн со стороны Эль-Бида’а. Инициатором начавшихся мероприятий по подготовке к нападению на Бахрейн выступил вождь бахрейнского племени бану ибн ‘или, шейх Султан ибн Салама. Из-за ссоры с шейхом ‘Исой он со своим племенем перебрался с Бахрейна в Рувайс, что на севере Катара. Вошел в отношения с правителем Бида’а и заключил с ним союз, нацеленный на силовое отстранение от власти шейха ‘Исы и изгнание с Бахрейна англичан. Руководитель турецкой администрации в Эль-Хасе поддержал намерения шейхов по захвату Бахрейна, и выразил готовность оказать им помощь оружием. Причиной ссоры, подтолкнувшей шейха Султана к отпаданию от Бахрейна, арабские историки называют акт насилия над его соплеменником, совершенным братом шейха ‘Исы, и последовавшая затем массовая драка, жертвой которой стали четыре человека из племени ибн ‘али.

Шейх Касим, имея в виду скрыть развернутую им совместно с шейхом Султаном подготовку к морскому набегу на Бахрейн, начал создавать видимость желания примирить шейхов ‘Ису и Султана ибн Салама. Предложил себя правителю Бахрейна в качестве посредника в этом деле. Но так как сколько-нибудь серьезными такие намерения не были, то и успеха они не возымели. Более того, шейху ‘Исе стало известно, что шейх Касим разрешил шейху Султану и его племени поселиться в Зубаре, где тот и стал собирать парусники для задуманной ими враждебной акции в отношении Бахрейна.

Новый английский политический резидент в Персидском заливе Ф. Вилсон разделял обеспокоенность шейха ‘Исы в связи с поселением племени бану ибн ‘али в Зубаре. Насчитывало оно 1 500 человек, включая женщин и детей. Пользовалось авторитетом среди племен Прибрежной Аравии. Существовала опасность, что под влиянием этого племени, которое поддержали и влиятельный среди катарских племен род Аль Тани, и турки, от лояльности клану Аль Халифа могли отойти и даже встать на сторону племени бану ибн ‘али и обитавшие в районе Зубары племена бану на’им, ал-чабан и бану давасир.

Не остались незамеченными у англичан и поездка муташаррифа Эль-Хасы, Ибрагима Фавзи-паши, в Катар (май 1895 г.), и его встреча с шейхами Касимом и Султаном в Зубаре. Не могли не обратить они внимания и на последовавший затем приезд в Зубару мудира ‘Укайра с солдатами и каменщиками, а также на распоряжение, отданное муташаррифом Насиру ибн Мубараку и племени бану хаджир встать лагерем у Зубары.

Все указывало на то, доносил Ф. Вилсон, что приготовления к нападению на Бахрейн шли полным ходом. С учетом всего происходившего, притом под боком у Бахрейна, английские колониальные власти в Индии санкционировали предложение политического резидента об аресте парусников племени бану ибн ‘али, если оно откажется покинуть Зубару. О принятом ими решении англичане информировали Константинополь.

Поскольку никакой реакции ни со стороны Порты, ни со стороны шейхов Касима и Султана не последовало, англичане направили к побережью Зубары канонерку «Сфинкс». Действуя жестко и решительно, командир английского военного судна в период с 8 по 15 июля захватил 16 парусников племени бану ибн ‘али и отвел их на Бахрейн.

Турки ответили задержанием нескольких бахрейнских парусников. Прибыли они в Зубару, чтобы вывезти оттуда семью и родственников старейшины одного из родоплеменных кланов племени бану ибн ‘али, арестованного англичанами и доставленного в Манаму в ходе операции по захвату парусников этого племени в водах у Зубары. Во время встречи и беседы с шейхом ‘Исой они примирились, и старейшина решил остаться на Бахрейне.

В конце июля в Зубару пришла турецкая канонерка «Зохаф». В Манаму от агентов шейха ‘Исы в Катаре стали поступать сведения о том, что шейх Касим активно «собирает племена», готовясь к набегу на Бахрейн, и распорядился отозвать с «жемчужной охоты» необходимые ему для этого парусники.

Посыпались угрозы в адрес Бахрейна и со стороны турецких властей в Эль-Хасе. Османы стали открыто угрожать роду Аль Халифа, что «покончат с их правлением». Муташарриф Эль-Хасы заявил (19 августа), что не в состоянии больше сдерживать племена Катара, которые выказывают неудовольствие «самовольными действиями британских захватчиков» в Персидском заливе и на побережье Аравии. И что если в течение последующих 17 дней удерживаемые англичанами парусники племени бану ибн ‘али не будут возвращены, то все это может закончиться набегом этого племени на Бахрейн с целью их возвращения силой.

Английский политический резидент сразу же информировал британскую колониальную администрацию в Индии о том, что появилась четко обозначившаяся уже угроза военной акции против Бахрейна, и затребовал подкрепления. Отметил, что набег на Бахрейн, подготавливаемый шейхами Касимом и Султаном с согласия турок, определенно спровоцирует бунт среди местных племен и шиитов, недовольных правлением шейха ‘Исы. И если не принять срочных и решительных мер, с применением силы, если потребуется, то последствия такого развития событий едва ли предсказуемы. Поинтересовался, могут ли английские военные суда, находящиеся в водах у побережья Бахрейна, открыть огонь по судам с турецким флагом в случае их враждебных действий против Бахрейна?!

22 августа Ф. Вилсон получил четкое указание, как ему надлежало действовать в случае возникновения угрозы безопасности Бахрейну. В распоряжении, отданном ему, говорилось, что «любая демонстрация враждебности в отношении Бахрейна» должна быть решительно пресечена. Если суда флотилии, идущей на Бахрейн, будут под турецким флагом, то преградить им путь и потребовать объяснений. Если таковые окажутся неудовлетворительными, то предупредить командира флотилии, что дальнейшее продвижение судов в воды Бахрейна, на расстояние менее трех милей от побережья, будет пресечено силой.

В день истечения срока действия турецкого ультиматума, командир английской эскадры получил от британских агентов в Катаре сведения, что атаки на Бахрейн не избежать. Подойдя 6 сентября к Зубаре, он обнаружил в тамошней гавани флотилию парусников, готовую к выходу в море. Под свою ответственность отдал двум состоявшим под его командованием английским военным судам приказ бомбардировать ее. В ходе проведенной операции было уничтожено 44 и захвачено еще около 120 парусников (свыше 80 из них англичане сожгли, а остальные возвратили их владельцам, после уплаты, конечно, наложенного на них штрафа). Шейх Касим принес извинения за причастность к готовившемуся вторжению на Бахрейн. Англичане ответили, что прежде, чем его извинения будут приняты, он должен уведомить племя бану ибн ‘али, что ему надлежит оставить Зубару, покинуть Катар, возвратиться на Бахрейн и встать под власть и защиту шейха ‘Исы, к чему тот готов, притом на тех же условиях, что и до ухода племени с Бахрейна. После совета со старейшинами родоплеменных кланов своего племени шейх Султан ибн Салама так и поступил.

Представители турецких властей в Катаре вынуждены были оставить Зубару и перебраться в подвластный османам порт Эль-Катиф.

По завершении операции англичане потребовали от шейха Касима выплаты штрафа за высвобождение удерживаемых ими на Бахрейне катарских парусников, в размере 30 000 рупий. Сделать это он отказался — и 80 парусников сожгли (06.04.1896), у побережья Бахрейна; оставшиеся 40 возвратили их владельцам после уплаты, но уже самими ими, штрафа, наложенного на эти суда.

Турки, напомним читателю, собственными силами пытались захватить Бахрейн трижды — в 1800, 1816 и 1825 годах. В обоснование своих «прав» на «жемчужное шейхство», ссылались на то обстоятельство, что с 1783 г. Бахренский архипелаг находился во власти рода Аль Халифа из племени бану ‘утуб, ушедшего из Кувейта, который являлся, дескать, «бесспорным владением Османской империи». Подобное утверждение иначе как ошибочным назвать нельзя.

Арабы Кувейта, отмечал в своих донесениях Алексей Федорович Круглов, генеральный консул Российской империи в Багдаде, хотя и «считались находившимися в сфере влияния турецких пашей», вместе с тем, подчинены туркам никогда не были. В том, что касалось их внутренних дел, «оставались независимыми». Так, Реджеб-паша, бывший командующий VI турецким корпусом, расквартированным в Месопотамии, «откровенно, — со слов А. Круглова, — признавался» ему в том, что власть турок в уделе Сабахов «решительно ничем не проявлялась, кроме запросов насчет денег, денег и денег, беспрестанно требуемых с шейхов» (39).

17 мая 1896 г. к власти в Кувейте путем дворцового переворота пришел шейх Мубарак Аль Сабах (правил 1896–1915). Визирь бывшего кувейтского правителя, Йусуф ал-Ибрагим, которого с семейством Аль Сабах связывали родственные отношения, организовал против шейха Мубарака несколько кампаний, имея в виду отстранить его от власти (40). После второго неудавшегося набега на Кувейт (30.06.1897) — «на 11 судах с 1100 вооруженными винтовками наемниками на борту» — укрылся на Бахрейне (41). Надеялся убедить шейха ‘Ису ибн ‘Али Аль Халифу (правил 1869–1923), тогдашнего тамошнего владыку, принять участие в его действиях против Кувейта, но тот отказался. Как, впрочем, и от предложения шейха Мубарака выступить посредником в урегулировании его разногласий с сыновьями убитых в ходе дворцового переворота в Кувейте шейхов Мухаммада и Джарры.

Не преуспев в поисках союзника на Бахрейне, Йусуф перебрался оттуда в Катар, где вступил в переговоры с правителем Бида’а из рода Аль Тани на предмет проведения совместных действий против шейха Мубарака, с которым тот, как и с шейхом ‘Исой, находился в натянутых отношениях. Имеются документы, свидетельствующие, что правитель Бида’а обещал выделить для военного похода против Кувейта матросов и отряд верблюжьей кавалерии. Согласно информации, полученной от политического резидента в Персидском заливе, говорится в депеше Департамента по внешним делам английской колониальной администрации в Индии от 27октября 1897 г., Йусуф ал-Ибрагим и правитель Бида’а собирались напасть на Кувейт 6 ноября 1897 г. (42). Йусуф ал-Ибрагим пытался привлечь к задуманной им вылазке против Кувейта и род Рашидитов. С этой целью посещал Хаиль, столицу Джабаль Шаммара; сопровождали его в поездке сыновья убитых шейхов Мухаммада и Джарры (43).

В начале ноября 1897 г. в Эль-Бида’а (Катар) состоялась встреча открытых противников шейха Мубарака — Йусуфа ал-Ибрагима, правителя Бида’а из рода Аль Тани и тогдашнего эмира из династии Рашидитов. Обсуждали план предстоящего похода. Нападение на Кувейт планировали предпринять с моря и с суши, со стороны Неджда и Катара. Под давлением турок триумвират распался. В случае успеха с набегом на Кувейт род Аль Тани намеревался использовать военные силы Рашидитов и финансовые ресурсы Йусуфа в противостоянии с родом Аль Халифа за первенство среди катарских племен.

Постоянную угрозу род Аль Халифа ощущал на себе со стороны Персии, утверждавшей, что Бахрейн — это неотъемлемая часть Персии, начиная с 1602 г., и что отдан был Бахрейн роду Аль Халифа лишь в управление и при условии выплаты дани шаху Персии (44).

Часть VIII

Британская империя, Аравия и Персидский залив

Краткая история подпадания зоны Персидского залива под власть Британской империи

Аравийская сага англичан

Для правильного понимания мотивов становления арабов Прибрежной Аравии под протекторат Англии следует познакомить читателя с древним обычаем аравийцев обращаться за защитой к одному из «центров силы». Вначале таковыми считались либо самое крупное и могучее в том или ином крае Аравии племя, либо самое авторитетное и сильное в военном отношении в той или иной части Аравии шейхство (княжество). Впоследствии список этот пополнился еще и государствами, доминирование которых в зоне Персидского залива в разные периоды его истории являлось для всех аравийцев бесспорным.

Оман подпал под британский протекторат в 1829 г., шейхства Аш-Шамал (Оманского побережья, нынешних ОАЭ) — в 1835 г., Бахрейн — в 1861 г., Кувейт — в 1899 г., Катар — в 1916 г.

Правители Бахрейна, Кувейта, Катара и шейхств Аш-Шамал, вовлеченные в морскую и караванную торговлю, если сталкивались с сильным противником, то на протяжении столетий, до прихода в Аравию и в бассейн Персидского залива турок и англичан, обращались за защитой к ведущим региональным «центрам силы». Ими выступали персы, оманцы, ваххабиты и племенные союзы: бану халид — в Северо-Восточной Аравии и ал-кавасим — на юго-востоке полуострова. «Защитник» брал с «подзащитного» дань. Того, кто платил ее (в данном случае добровольно), «защитник» рассматривал как часть своего племени, а дайру (место обитания) либо удел (шейхство) данника — как часть своей территории. Всеми делами на местах по-прежнему заправляли шейхи-данники (1).

Заключая договор о защите, стороны согласовывали размер дани. Если, случалось, в цене не сходились, то для урегулирования данного вопроса выбирали арбитра. Им выступал шейх нейтрального племени, уважаемого обеими сторонами. Дань выплачивалась ежегодно. Формы ее были разными: фиксированная сумма золотых или серебряных монет; доля от ежегодных таможенных сборов; часть от сезонного сбора фиников; обговоренное количество голов верховых животных, лошадей и верблюдов. Некоторые «защитники» брали дань «живой силой»: по требованию своего «защитника» данник выделял ему установленное договором количество мужчин, с оружием, для участия в организуемых им набегах на несоюзные племена или в походах в «чужие земли».

Дань называлась словом «хува», смысл которого — «братский/ добровольный платеж слабого сильному в обмен на его защиту» (2). «Защитник» после заключения договора о защите становился, в понимании арабов Аравии, «старшим братом» своего подзащитного.

Для сравнения скажем, что когда одни племена силой накладывали дань на другие, то «поставленные на колени», делались вассалами; права и свободы таких данников серьезно ущемлялись.

Дань, к слову, сильные племена и межплеменные союзы собирали также и с оседлого населения, с жителей городов и сел, располагавшихся в местах их обитания, равно как и с верблюжьих караванов на торговых путях, пролегавших через их земли. Если правитель города, староста села, начальник (раис) каравана отказывались платить дань, то это оборачивалось для них риском быть подвергнутыми набегу (газу) и захвату (3).

Предоставление защиты лицу, роду и племени, просящему о ней, считалось делом чести, повышало авторитет «защитника» в межплеменной структуре края. Если же тому, кто обращался за защитой, в ней отказывали, то для того, кто так поступал, это оборачивалось «потерей лица», то есть отрицательно сказывалось на его авторитете. Встав под защиту более сильного племени, подзащитный оказывался, как тогда говорили, под «сенью чести» своего «защитника».

Обычай «предоставления защиты», известный среди племен Аравийского побережья как «дахала» и «забана» (смысл обоих слов — защита ищущего убежища), — это священный обычай племен Аравии прошлого. Ели у кого-либо возникали претензии к подзащитному, то он должен был предъявлять таковые его «защитнику» (4).

Выстраиванием отношений Англии с шейхствами Прибрежной Аравии — со времени установления британцами связей с султаном Маската (1763) и до их ухода из Персидского залива (1971) — занимались: Английская Ост-Индская компания (17631858), администрация английских колониальных властей в Индии (1858–1947), и Форин-офис (1947–1971).

Дольше всего в течение того времени, когда Англия хозяйничала в Прибрежной Аравии и в зоне Персидского залива, надзор за землями, подпавшими под ее протекторат, осуществлялся из Индии. Сэр Чарльз Белгрейв, советник правителей Бахрейна в период с 1926 по 1957 гг., писал в своих воспоминаниях, что у арабов Залива отношения с Индией были намного теснее, чем с арабскими странами Ближнего Востока. Объяснением тому — их давние и широкие коммерческие связи с Индией и ее доминирование в их торговле (5).

Княжества Прибрежной Аравии англичане называли «индийской Аравией» или «верблюжьими кантонами Индии». Денежной единицей в них долгое время выступала индийская рупия. Почтовые марки использовались индийские, и изготавливались в Индии. Первое почтовое отделение в Прибрежной Аравии, опять-таки индийское, открытое на Бахрейне в 1884 г., начало печатать почтовые марки на месте только в 1933 г., но все те же — индийские, правда, с надписью Бахрейн (6). Первое почтовое отделение в Дубае появилось в 1909 г., но до 1961 г. в самом Дубае не вышло ни одной дубайской почтовой марки. На все письма, отправлявшиеся из Кувейта в Бомбей до 1942 г., наклеивалась 6-пенсовая марка с изображением английского короля Георга V. Работа всех почтовых отделений в подконтрольных Англии княжествах (шейхствах) Прибрежной Аравии находилась в сфере компетенции английской почтовой службы. Располагалась она в Бомбее (7). Оттуда же контролировалась англичанами и деятельность тамошних телеграфных станций, и морских ботов по доставке почты в порты Аравии. Из Индии в основном поступали в княжества Прибрежной Аравии продовольствие и одежда, а также распространявшиеся в тех землях до 1960-х годов газеты и журналы. На Индию приходилась большая часть вывоза Прибрежной Аравии. Гвардия политического резидента Англии в Персидском заливе, включая горниста, состояла из индусов. Высшей наградой тех лет в княжествах Прибрежной Аравии являлась Звезда Индии. Самые крупные торговые колонии аравийцев в Индии проживали в Гоа и в Раджистане (8).

Первая контора Английской Ост-Индской компании, представлявшей интересы Британской империи в Персидском заливе с 1763 по 1858 гг., открылась в Бушире (1763). В 1812 г. она стала называться политическим агентством. В 1822 г. служащие компании в Персидском заливе начали именоваться резидентами и морскими агентами. Вскоре после этого все полномочия по управлению деятельностью англичан в Заливе сосредоточились в руках резидента в Бушире, который в 1862 г. получил статус политического резидента (значился также генеральным консулом в Фарсе и Хузистане). Для обеспечения товарооборота компании с этим районом мира ей в то время хватало одного торгового судна. В 1902 г. Бушир посетило уже 136 пароходов, из них 133 — английских (9).

Из 66 английских политических резидентов и агентов, проработавших в Персидском заливе с 1858 по 1947 гг., отцы, как минимум, у 24 из них, в том числе у Диксона, Нокса, Мида, Майлса и Шекспира, служили в Индии, а у двадцати других долгие годы там трудились их близкие родственники, братья и дядья.

Когда англичане появились в Персидском заливе, пишет в своей книге «Кувейт был моим домом» Захра Фрис, дочь полковника Диксона, британского политического агента в уделе Сабахов, то столкнулись с необходимостью составления более точных карт и самого побережья Аравии, и вод Персидского залива. Первое исследование побережья они провели в 1722 г. После заключения в 1820 г. договоров о мире с шейхами Дубая, Абу-Даби, Шарджи, Ра’с-эль-Хаймы и Бахрейна работа топографов возобновилась, и продолжалась под руководством капитанов Шоргана и Гая в течение целых девяти лет, с 1821 по 1830 гг.

Порты в Прибрежной Аравии, отмечает Захра Фрис, англичане рассматривали как аванпосты на морских путях в Индию. Обретение этих портов и удержание их — в целях обеспечения безопасности британских владений в Индии — ставили во главу угла своей деятельности в том районе мира, политико-дипломатической, торговой, морской и военной (10).

Интересы Британской империи в Персидском заливе в период до открытия там нефти заключались в сохранении за собой контроля над морскими коммуникациями между Бомбеем и Басрой, служившими ей, равно как тесно связанный с Басрой сирийский Алеппо, мостами в поставках товаров из Индии в Англию (11). Двумя другими важными задачами ее деятельности там в то время являлись: сохранение доминирования Англии в торговле с Ираном, Месопотамией и Южной Аравией — с акцентом на Маскате (до 1797 г.), Йемене и шейхствах Аш-Шамал (нынешних ОАЭ); и борьба с конкурентами в «морском извозе», с тем же флотом племен ал-кавасим. Противостояние с племенным союзом ал-кавасим англичане называли мерой вынужденной, продиктованной необходимостью защиты британских судов от пиратских набегов прибрежных арабов. Карательные экспедиции англичан против уделов арабских мореходов в Ра’с-эль-Хайме, Шардже и Линге (1806, 1809, 1819 гг.) отличались крайней жестокостью. В 1809 г. британцы захватили Ра’с-эль-Хай-му и сожгли значительную часть флота ал-кавасим, владевшего в то время девятьюстами судами. И если акция 1809 г. только подкосила морское могущество ал-кавасим, то экспедиция 1819 г. поставила на нем крест. Поражение племен ал-кавасим в схватке с Британией расстелило, если так можно сказать, ковровую дорожку для дальнейших действий англичан по установлению их абсолютного влияния в зоне Персидского залива. Захват англичанами Ра’с-эль-Хаймы стал знаковым событием в истории их присутствия в Прибрежной Аравии. Ра’с-эль-Хайма являлась самым укрепленным на тот момент городом-портом на всем Аравийском побережье Залива, моделью фортификационного мегаполиса для всех прибрежных арабов. Город защищали три оборонительных стены и 7 тысяч воинов.

Подведя под свой контроль Маскат и шейхства Аш-Шамал (нынешние ОАЭ), английские колониальные власти в Индии в целях надзора над этими землями учредили пост политического агента для Нижнего Залива, то есть для южной части Персидского залива, с резиденцией на острове Кешм в Ормузском проливе. В 1822 г. резиденцию политического агента переместили в Бушир, а сам он стал именоваться политическим резидентом Англии в Персидском заливе. В Бушире резидент оставался до 1946 г., когда новым местом резидентуры сделался Бахрейн (12).

Для повседневной работы с правителями княжеств и шейхами племен Прибрежной Аравии англичане создали сеть постов политических агентов: в Маскате (1758–1971), Манаме (1816–1971), Шардже (1823–1953), Эль-Кувейте (1899–1961), Дохе (1949–1971), Дубае (1953–1971), Абу-Даби (1957–1971) и в Оманском анклаве Гейдар (на территории нынешнего Пакистана, 1863–1958). Задача агентов состояла в защите там британских интересов; в мониторинге текущей ситуации; в сборе сведений о расстановке сил в правивших семействах, племенах, ключевых родоплеменных и торговых кланах; а главное — в склонении арабов Аравии к заключению всевозможных договоров и соглашений, ставивших их в зависимость от Англии.

В 1821 г. англичане сформировали и ввели в выстраиваемую ими систему контроля над районом Персидского залива специальную военно-морскую эскадру — для патрулирования вод Персидского залива. Во времена парусного флота она состояла из 5–7 кораблей, а начиная с 1860-х, с появлением пароходов, — из 2–4 отменно оснащенных военных судов (13). Штаб-квартира эскадры размещалась вначале на острове Кешм (1823–1911). Затем — на острове Хенгам (1911–1935), в том же Ормузском проливе, а потом — на Бахрейне, в Ра’с-эль-Джуфайре (1935–1971).

Практически сразу же с появлением этой эскадры в водах Персидского залива оптовые торговцы жемчугом (тавваши) в ряде шейхств Прибрежной Аравии поставили перед англичанами вопрос об использовании военно-морского потенциала британцев в целях обеспечения безопасности жемчужного лова. Выразили готовность платить им хуву (добровольную дань) — в размере 20 луидоров Марии Терезии (40 рупий) с судна. Взамен этого англичане в сезон «жемчужной охоты» должны были держать, на постоянной основе, один корабль своей эскадры у жемчужных банок — для защиты парусников и ныряльщиков от набегов пиратов (14).

В период с 1805 по 1861 гг. английский политический резидент в Персидском заливе получил, согласно британским источникам, не менее 98 обращений о задействовании английской эскадры в Персидском заливе в целях защиты портовых городов, морских торговых караванов и жемчужных флотилий от набегов пиратов. В том числе 64 — от шейхств Аш-Шамал, 21 — от Бахрейна и одно — от Кувейта (15). В целом ряде случаев такие обращения были удовлетворены, что позитивно отразилось на престиже британской эскадры и имидже англичан в Персидском заливе.

В 1820 г. англичане разместили в этом районе военный гарнизон. Просуществовал он недолго — до 1823 г. Высокая смертность среди его личного состава вследствие болезней, вызванных экстремальными погодными условиями, влажностью и жарой, привели к тому, что Англия приняла решение свои военные силы в Заливе на постоянной основе не держать. И решение это довольно долго оставалось в силе (16).

Суть британской политики в Персидском заливе в концеXIX — начале XX столетий состояла в том, чтобы не допустить создания там военной базы кем-либо из противников и соперников Англии из числа крупных европейских держав. Четко и недвусмысленно ее сформулировал в 1903 г. лорд Лэнсдаун, британский министр по иностранным делам. Мы, заявил он, «будем рассматривать создание военной базы или укрепленного порта в Персидском заливе любой другой державой, как очень серьезную угрозу британским интересам; и будем противиться этому всеми имеющимися у нас средствами» (17).

В период с 1880-х по 1930-е годы усилия британцев в зоне Персидского залива фокусировались на том, чтобы не допустить доминирования в этой части мира ни одной другой державы, кроме Англии; не позволить никому приобрести там какие бы то ни было привилегии, будь то военно-политические, либо торгово-экономические (18).

После обнаружения нефти в Иране (1908), на Бахрейне (1932), в Кувейте (1938), Катаре (1939), Абу-Даби (1958) и Омане (1963), и с учетом опоры британской экономики на эту нефть внимание англичан в зоне Персидского залива сосредоточилось на удержании в своих руках полученных там нефтяных концессий. Это — во-первых. И во-вторых, — на сохранении в «концессионных землях», и как можно дольше, британского протектората.

Англичане добились от правителей целого ряда аравийских княжеств — Кувейта (1913), Бахрейна (1914), Катара (1916), Договорных шейхств (1922) и Омана (1923) — заключения договоров, в соответствии с которыми те взяли на себя обязательство предоставлять нефтяные концессии только с одобрения британского правительства.

Нефтепоисковыми работами в Кувейте (1934), Катаре (1935), Договорных шейхствах (нынешние ОАЭ, 1935) и Омане (1937) занялись первыми англичане. А вот на Бахрейне и в Саудовской Аравии верх взяли американцы.

После обнаружения нефти на Бахрейне (1932), в Кувейте (1938), в Катаре (1939), Договорных шейхствах (1958) и Омане (1963) британское правительство подвигло аравийских шейхов к вложению их доходов от нефти в Англию. Наибольшие инвестиции в британскую экономику сделал Кувейт. В 1953 г. в Лондоне был учрежден даже Кувейтский инвестиционный совет (сейчас это — офис Кувейтского инвестиционного фонда). И поныне Кувейт — ведущий инвестор в экономику Англии. До 1967 г. он оставался крупнейшим иностранным держателем английского фунта стерлинга.

В последующем, с учетом роста роли и места Аравии в поставках нефти в Европу, англичане усилили свое военное присутствие в зоне Персидского залива. Открыли базы королевских ВМС в Адене и на Бахрейне. Получили право на пользование взлетно-посадочными полосами для королевских авиалиний в Кувейте, на Бахрейне, в Катаре, Дубае, Шардже и Омане.

Важный в прошлом инструмент Англии по удержанию шейхств Аравии в орбите британского влияния — это аппарат английских советников при тамошних правителях. Самыми яркими из них исследователи истории Аравии называют Чарльза Белгрейва на Бахрейне, проработавшего в этой стране с 1926 по 1957 гг., и Харальда Диксона в Кувейте, автора интереснейших сочинений об истории Кувейта и арабах Аравии, их обычаях и нравах.

До ухода Англии из Индии (1947) ее повышенный интерес к Персидскому заливу определи: во-первых, функционировавшая там судоходная артерия, связывавшая Британскую Индию с Британской Прибрежной Аравией и с перешедшей в ее ведение на какое-то время Месопотамией. Во-вторых, пролегавшая в тех краях чрезвычайно важная для Англии индоевропейская телеграфная линия (проложена в 1865–1869 гг.; проходила по территории Ирана; имела отделения на Бахрейне и в Кувейте.). И, в третьих, построенные в шейхствах Аравии в 1930-х годах взлетно-посадочные полосы, которые использовались судами гражданской и военной авиации Англии при полетах в Юго-Восточную Азию.

После Второй мировой войны повышенную обеспокоенность для Англии в зоне Персидского залива представляли активизировавшаяся там деятельность американцев и рост арабского национализма, поддерживаемого Москвой и Пекином. Вовлеченность американцев в дела Залива ограничивалась в те годы работой госпиталей и учебных заведений, открытых в шейхствах Аравии реформаторской церковью Америки, и американских компаний, занятых в сфере поиска и добычи нефти и газа. Британцы противились — всеми силами и сколько могли — открытию в шейхствах Прибрежной Аравии американских консульств, а также офисов нефтяных и других компаний.

Движение арабского национализма возникло и начало набирать силу в шейхствах Прибрежной Аравии под воздействием событий, происшедших в Египте. Громко арабский национализм в Прибрежной Аравии заявил о себе в Дубае (в деятельности Национального фронта Дубая, в 1953–1960 гг.), в Омане (в акциях Армии освобождения Омана, в 1957–1961 гг.; и в Дофаре — в борьбе Фронта освобождения Омана, в 1965–1967 гг.). Стремительный рост национального движения в Кувейте подвиг англичан к предоставлению Кувейту независимости (1961). При этом протекторат Англии над Кувейтом сохранялся еще в течение 10 последующих лет, до 1971 г. (19).

Первым из шейхств Аравии, кто обрел независимость от Британской империи, был Кувейт (1961). Следует сказать, что Кувейт плотно опекался Англией, экономика которой после вытеснения британцев из Персии серьезно зависела от кувейтской нефти и кувейтских инвестиций, в том числе в фунт стерлинг. Из истории их двусторонних отношений известно, что Англия трижды приходила на помощь Кувейту в защите его от нападок Османской империи (в 1899, 1901 и 1914 гг.) и дважды от поползновений на него Са’удов (в 1920 и 1928 гг.).

В 1958 г. Кувейт потребовал от англичан перехода в его руки прав на управление внешними делами. К 1960 г. располагал уже солидными доходами от нефти, что давало возможность развиваться и двигаться вперед. Английских войск на территории Кувейта не имелось. В случае возникновения необходимости в защите от внешней угрозы — со стороны того же Ирака — Англия могла использовать свой военный контингент, расквартированный тогда в Адене и на Бахрейне. Получив независимость, но сохранив английский протекторат для защиты от внешней угрозы, Кувейт обещал Англии по-прежнему инвестировать деньги в британскую экономику и поддерживать британский фунт стерлинг. 19 июня 1961 г. Кувейт и Англия заключили новый Договор о дружбе, предоставивший Кувейту независимость. Месяцем позже Кувейт стал членом ЛАГ, а в 1963 г. — вступил в ООН.

Практически сразу после объявления независимости Кувейта свои права на него предъявил Ирак. Премьер-министр Ирака, полковник Абдель Керим Касем (‘Абд ал-Карим Касим), заявил, что Кувейт — это неотъемлемая часть Ирака, и что он намерен аннексировать Кувейт. Эмир Кувейта обратился за помощью к Англии — и 1 июля 1961 г. в Кувейт прибыли первые 600 английских военнослужащих. В течение последующих двух недель их численность увеличилась до 7 000 человек. К октябрю 1961 г. английский военный контингент в Кувейте был замещен арабскими силами по поддержанию мира (20). Происшедшие события показали, что система, выстроенная Кувейтом для защиты от внешней угрозы после обретения независимости, работает.

За обстановкой, складывавшейся вокруг Кувейта, внимательно наблюдали Иран и правители аравийских княжеств, все еще состоявших под протекторатом Англии. У всех у них имелись тогда довольно острые территориальные разногласия. Иран претендовал на острова Бахрейнского архипелага, Саудовская Аравия — на части территорий Катара, Абу-Даби и Омана; Катар — на несколько островов, которые Бахрейн считал исконно своими; Бахрейн — на восточные земли на Катарском полуострове. Оспаривали границы друг с другом и шейхства Оманского побережья. Жители района Джабаль Ахдар в Омане при поддержке со стороны Саудовской Аравии выступили (1957–1959) даже за отделение от Маската. Сепаратисты в Дофаре, что в Южном Омане, развязали в 1962 г. 15-летнюю войну за независимость и создание собственного государства.

В январе 1968 г. лейбористское правительство устами премьер-министра Гарольда Вильсона заявило, что в условиях той экономической ситуации, что складывалась тогда в Англии, оно не могло позволить себе ежегодные траты в размере 12 млн. фунтов стерлингов на поддержание британских сил в Заливе, расквартированных на Бахрейне, в Шардже и Омане. И объявило, что к концу 1971 г. намеревается вывести их оттуда. На принятие такого решения оказало, конечно же, влияние и мнение международной общественности в поддержку требования арабов о деколонизации. Правители княжеств Прибрежной Аравии, находившихся под протекторатом Англии, реагировали на данное заявление неоднозначно. Шейхи Абу-Даби, Дубая и Катара, к примеру, обещали взять на себя расходы по содержанию английских войск в Заливе (21). О готовности принять участие в их финансировании заявил и эмир Кувейта. Как бы то ни было, но 1 декабря 1971 г. английские войска Бахрейн и Оман покинули.

Начало целенаправленного и планомерного продвижения Англии в бассейн Персидского залива можно датировать 1622 г., временем изгнания португальцев с Ормуза. Реализовывая в том районе мира план Pax Britanica, Англия постепенно сосредоточила в своих руках все полномочия по обеспечению и поддержанию там порядка, а с 1864 г. — санитарного контроля и карантинной службы. До появления в водах Персидского залива коммерческих судов других иностранных государств, в том числе русских, Англия сохраняла за собой монополию на пароходное сообщение с этим краем.

История проникновения Англии собственно в Аравию открывается октябрем 1798 года, когда британцам удалось заключить выгодный для них договор с султаном Маската. В соответствии с достигнутыми договоренностями Маскат обязался: «французов у себя не привечать» и во всех межгосударственных спорах и конфликтах, которые уже имели место либо могли возникнуть в зоне Персидского залива, «держать сторону Англии». Более того, согласился с требованием англичан насчет того, чтобы ни льгот, ни преференций в торговле, ни участков земли для обустройства угольных станций в целях обеспечения топливом торговых и военных судов ни голландцам, ни французам, никому другому, кроме Англии, не предоставлять. Разрешений на открытие их агентств, будь то консульских, торговых или пароходных, не давать. Пользоваться портами, подконтрольными Маскату на Оманском побережье, в случае ведения военных действий между Англией и Францией, не позволять.

Для Англии данный договор имел большое значение. Особенно в свете англо-французского соперничества за верховенство в «восточных водах» и вторжения Наполеона в Египет (лето 1798 г.), откуда он намеревался предпринять поход в Индию. Имея в виду создать в Южной Аравии плацдарма для броска на Индию, он пытался войти в отношения с султаном Маската и с правителем княжества Умм-эль-Кайвайн (ОАЭ).

Автором плана колонизации Великобританией зоны Персидского залива можно считать офицера английских колониальных войск в Индии Джона Малькольма (1769–1833), ставшего впоследствии губернатором Бомбея (1827–1830). Этот человек справедливо рассматривается исследователями Аравии как одна из наиболее заметных, после португальца д’Албукерки, фигур, когда-либо появлявшихся на авансцене истории колониализма в данном районе мира. Основные положения «Плана Малькольма» обсуждались на военно-политическом совете при генерал-губернаторе Индии, и получили одобрение центрального британского правительства. Суть их состояла в том, чтобы, добившись абсолютного контроля Англии над районом Персидского залива, превратить его в рынок сбыта исключительно для английских товаров, и, закрепившись в Южной Аравии, сделать ее плацдармом для экспансии Англии в глубь полуострова для его колонизации и установления контроля Британской империи над всей Аравией (22). Практические дела этого человека не оставляют ни малейших сомнений в том, что на своем месте он делал все от него зависевшее, чтобы максимально, насколько можно, укрепить влияния Британской империи и в Аравии, и зоне Персидского залива в целом. Под стать целям «Плана Малькольма» были и предлагавшиеся им тактика действий, и средства для достижения сформулированных им целей; конкретно в Аравии — с упором на разжигание вражды и межплеменной розни среди арабов, на превращение шейхов арабских племен в вассалов Англии.

Информируя Министерство иностранных дел Российской империи о положении дел в Персидском заливе, российские дипломаты отмечали, что «доминирующую роль» там играли англичане. Что касается конкретно Бахрейнского архипелага, то он, по их мнению, был «фактически подконтролен Англии», и находился в сфере компетенции британского политического резидента в Персидском заливе со штаб-квартирой в Бушире (23).

В Лондоне опасались, что «проникновение в Персидский залив Франции, Германии и России» торпедирует далеко идущие планы Англии в Аравии. «Независимость Аравии, — говорил в одном из своих выступлений депутат парламента Дэвид Ллойд Джордж (1863–1945), — всегда являлась основным принципом нашей восточной политики; но для нас это означало, что, будучи независимой, Аравия должна была находиться вне сферы европейских политических интриг и оставаться в орбите английского влияния» (24).

Многое для укрепления престижа и влияния Англии в бассейне Персидского залива и на его Аравийском побережье сделал, по мнению дипломатов Российской империи, полковник Росс, политический резидент Британской империи в данном районе мира. Занимая этот пост более 15 лет (1876–1891), докладывал из Багдада А. Круглов, полковник Росс добился «полного контроля» Англии над Бахрейном и обширными владениями оманского султана в Юго-Восточной Аравии. «Успел до некоторой степени распространить влияние Англии и на центральную часть Аравийского полуострова», и даже смог продвинуть его в Неджд. Установил тесные и доверительные отношения с шейхами арабских племен Аравийского побережья Персидского залива. Насколько значимы были роль и место этого человека в деятельности Англии в зоне Персидского залива можно судить хотя бы по тому, что сами англичане называли его «некоронованным королем Персидского залива» (25).

Есть основания полагать, что именно полковнику Россу принадлежала успешно реализованная Англией на практике идея «договорного захвата» Британией Аравийского побережья Персидского залива. Стремясь подчинить арабов Прибрежной Аравии своему исключительному влиянию, писал в 1899 г. русский консул в Багдаде Алексей Федорович Круглов, англичане в их практических действиях делали акцент на заключение с правителями тамошних княжеств разного рода соглашений и договоров — с упором на трактаты о вечном мире. Шейхи племен, дорожа признанием их Англией как самостоятельных и независимых ни от кого правителей, а также обещанием помощи и поддержки в защите их владений от внешней угрозы, шли взамен этого на принятие обязательств, дававших Англии право вмешиваться в их дела — под предлогом, скажем, борьбы с пиратством и работорговлей. Договоры и соглашения эти, сообщал А. Круглов, как бы обосновывали «законность» патрулирования английской флотилией вод вдоль Аравийского побережья Персидского залива. Предоставляли английским политическим агентам (консулам) возможность посещать, по их усмотрению, любой из пунктов в шейхствах Прибрежной Аравии. Британский политический резидент с резидентурой в Бушире «выступал в глазах шейхов… высшей судебной инстанцией» в разбирательствах их разногласий и споров (26). Такие договоры Англия заключила с шейхами «Пиратского берега» (нынешние ОАЭ) и Катара. В подчиненном Англии положении находились Маскат, Бахрейн и Кувейт. Так Англии удалось создать в Прибрежной Аравии плацдарм для наступления на Центральную и Северную Аравию. Со всем основанием можно констатировать, резюмировал А. Круглов, начавшийся переход Англии в ее деятельности в Персидском заливе от так называемой дипломатии тихого поглощения арабов Аравии к силовому противоборству за удержание их в орбите своего влияния, притом не только с Османской империей, но и с Францией, Германией и Россией.

Полковник Росс оставил свой пост (в виду преклонного возраста), говорится в одном из донесений А. Круглова, во второй половине 1891 г. «Был замещен майором Бенгальского Генерального штаба Тальботом, управлявшим в 1888–1889 гг. английским генеральным консульством в Багдаде».

Уход полковника Росса со своего поста, стал, по мнению А. Круглова, «большой потерей для английского правительства, обязанного сему резиденту упрочением своего влияния и престижа на обоих побережьях Персидского залива и на юге Персии».

Для реализации своих целей в зоне Персидского залива Англия использовала широко разветвленную сеть агентов. «Только штатных представительств, — согласно документам Архива внешней политики Российской империи, — у нее насчитывалось там около двадцати» (27).

В зоне Персидского залива, докладывал (05.04.1899) консул Российской империи в Багдаде надворный советник Алексей Федорович Круглов, — «целый кокон английских политических агентств, гласных и негласных. В Бушире — генеральный консул, он же политический резидент, с обширным штатом помощников; в Маскате — консул; в Шардже и Дубае, на Бахрейне и в Бендер-Аббасе, в Линге и Джаске — официальные агенты; в Мохаммере [Мухаммаре] — вице-консул; в Фао и Катифе, Кувейте и Катаре — негласные агенты». Та же картина — и в Месопотамии. Англичане, по выражению А. Круглова, держали политическую жизнь в Персидском заливе в «стальных британских клещах» и смотрели «на этот край, как на свою собственность, подготавливаясь к его занятию, когда наступит благоприятный момент раздела, считая подобный раздел как бы решенным вопросом» (28).

Безраздельно хозяйничая в регионе, Англия болезненно реагировала на любые проявления активности в нем других государств. Особенно — на сокращение ее дивидендов от торговли и морских перевозок (грузовых и пассажирских) в связи с активизировавшейся деятельностью в зоне Персидского залива в конце XIX — начале XX столетий России, Франции и Германии. Статистические данные внешнеполитического ведомства Англии по данному вопросу наглядно демонстрируют доминирующую тогда роль Британской империи в морских перевозках и морской торговле в зоне Персидского залива. Так, Манама (Бахрейн) в 1911–1912 финансовом году приняла 52 иностранных торговых судна с суммарным тоннажем грузов в 82 561 тонн; 47 из них были английскими (с грузом в 79 181 т.) (29).

«Разворачивая наступление на Турецкую Аравию», Англия, сообщали российские дипломаты, в то же самое время стремилась не допустить дальнейшего усиления в этом крае влияния Российской империи. «Политико-дипломатические и торговые акции Санкт-Петербурга, — отмечали они, — являлись предметом пристального внимания Лондона, Калькутты и Бомбея» (30). Англичане, «создав себе прочное положение на побережье Аравийского полуострова, довольно ревниво оберегали шейхов арабских племен от возможности воздействия на них других держав». Сношениями с этими шейхами, информировал Санкт-Петербург посол Российской империи в Константинополе Иван Алексеевич Зиновьев (1857–1917), ведал английский резидент в Бушире. Опираясь на британские военные силы в Персидском заливе, он держал их в полном повиновении (31). Английские негоцианты, говорится в донесениях русских дипломатов, делали все, что от них зависело, чтобы «помешать успеху наших коммерческих предприятий» (32). Через своих представителей в Персидском заливе они проводили «соответствующую обработку шейхов племен» и торговцев, всячески настраивали их против русских купцов.

России удавалось парировать действия Англии. Русский торгово-промышленный капитал уверенно завоевывал позиции на новых для него рынках в Аравии и в бассейне Персидского залива в целом. Повышенным спросом в шейхствах Договорного Омана, к примеру, пользовался русский ситец. Некоторые его виды, доносили российские дипломаты, приобрели такую популярность, что в английских колониальных владениях в Индии их стали даже «подделывать и сбывать в Аравии под именем русских» (33). Лучшей мукой на рынках Хиджаза считалась тогда русская. Поэтому муку, поступавшую в Аравию из других стран, часто продавали там под русской маркой — «Москобия» в речи арабов Аравии. Лучшим огнестрельным оружием бедуины Северо-Восточной Аравии, в том числе Кувейта, Катара и Бахрейна, называли винтовку Мосина. Торговали «ружьями московитов» на рынках Прибрежной Аравии охотно, как следует из отчетов российских дипломатических постов в Аравии (Джидда) и Месопотамии (Басра, Багдад), поскольку торговля эта приносила хорошую прибыль.

Архивные документы и факты истории свидетельствуют, что главная цель российской политики в зоне Персидского залива, «политики дела», состояла в обеспечении торгово-коммерческих интересов России.

Британская империя и Бахрейн

Первый документально подтвержденный контакт британского официального лица с правителем Бахрейна состоялся в 1816 г., когда капитан Уильям Брюс, английский резидент в Бушире, посетил Бахрейн. Согласно народной молве, британцы собирались, дескать, оказать тогда помощь Маскату в захвате Бахрейна. Однако визит У. Брюса на Бахрейн и его встреча с правителем Бахрейна, увенчавшаяся заключением Договора о дружбе, развеяли все эти слухи.

В конце 1819 г. англичане активно зондировали вопрос о расширении отношений с Бахрейном. Ясно давали понять, что готовы были бы выступить в роли защитника Бахрейна от внешней угрозы, и оставаться таковым до тех пор, пока правители Бахрейна придерживались бы линии мира и сотрудничества с Англией.

Следующим шагом Британской империи по водворению своего влияния на Бахрейне стало присоединение Бахрейна к Генеральному договору о мире, заключенному англичанами с шейхствами Договорного Омана (Шарджа, 05.02.1920 г.) после карательной экспедиции 1819–1820 годов во главе с генерал-майором сэром Уильямом Кейром (аналогичные экспедиции предпринимались британцами в 1805–1806,1809-1819 гг.). Согласно этому договору, шейхи обязались «навсегда прекратить пиратство на море и грабежи на суше». Англичане, в свою очередь, зафиксировали готовность к принятию мер по поддержанию в Персидском заливе «мира и тишины», а также по пресечению работорговли. Решение о присоединении Бахрейна к Генеральному договору о мире шейхи бахрейнских племен приняли на совете (маджлисе), состоявшемся 23.02.1820 г.

Хотя род Аль Халифа пиратством и не занимался, но подвластный ему Бахрейн являлся одним из рынков по сбыту всех тех грузов и товаров, что племена ал-кавасим, проживавшие на Оманском побережье, в Шардже и Ра’с-эль-Хайме, захватывали во время набегов на торговые суда. Известно, что пиратам дозволялся также доступ в бахрейнские порты для пополнения запасов воды и продовольствия.

Интересно, что как только Бахрейн объявил о присоединении к данному договору, имам Маската заявил о намерении «вернуть Бахрейн». Генерал-майор Уильям Кейр, руководитель английской карательной экспедиции и он же лицо, подписавшее Генеральное соглашение о мире, который находился в то время у побережья Аравии, — что не менее интересно, — не смог (или не захотел?!) четко и ясно изложить позицию Англии в отношении такого рода намерений. И это в свете только что принятого правителями шейхств Прибрежной Аравии Генерального договора о мире. Заявил, что имам Маската — независимый правитель, и вправе поступать так, как сочтет нужным. Правителю же Бахрейна рекомендовал договориться с султаном Маската, что тот, не имея возможности для маневра, и сделал. Военную кампанию, задуманную Маскатом, удалось предотвратить — в обмен на согласие правителя Бахрейна на выплату Маскату ежегодной дани в размере 30 тысяч талеров Марии Терезии. Все это свидетельствует о том большом внимании, что, по сравнению с Бахрейном, англичане уделяли тогда Маскату (34).

В 1822 г. случилось нечто, из ряда вон выходящее. Английский резидент в Бушире Уильям Брюс, совершенно неожиданно для английской колониальной администрации в Индии, во время встречи с губернатором Шираза, высказался в пользу сюзеренитета Персии над островами Бахрейнского архипелага. Более того, будто бы обещал даже содействие персам в достижении понимания по данному вопросу с родом Аль Халифа. Как только об этом стало известно английским властям в Бомбее, они тут же дезавуировали заявление Уильяма Брюса, целиком и полностью, как противоречащее официальной точке зрения британского правительства по данному вопросу, и сняли Брюса с его поста.

Преемник У. Брюса, лейтенант МакЛеод, посетил Бахрейн в 1823 г., и заверил шейхов Сальмана и ‘Абд Аллаха, что мнение Брюса было сугубо частным, что никаких изменений в политике английского правительства в отношении Бахрейна не произошло, и что она остается прежней (34*).

В 1835 г. шейх ‘Абд Аллах ибн Ахмад Алъ Халифа (правил 18341843) не согласился поставить свою подпись под Первым морским соглашением (иногда его еще называют Договором о мире на море). Этот документ фиксировал «исключительные права» Британской империи в Персидском заливе, в том числе право надзора за морскими промыслами и право на «поддержание тишины» на жемчужных отмелях во время сезона жемчужной ловли.

Дело в том, что, арабы Аравии, несмотря на взятые ими обязательства, продолжали совершать морские набеги на жемчужные флотилии друг друга во время «жемчужной охоты». И тогда капитан Хэннел, английский резидент в Персидском заливе, инициировал введение в договорную систему Англии с арабскими шейхствами Персидского залива еще одного договора — о мире на море. Согласно этому документу шейхи обязались воздерживаться от любых враждебных действий в отношении друг друга на море в течение шестимесячного сезона ловли жемчуга. Он перезаключался каждый год, а в 1943 г. был пролонгирован сроком на 10 лет.

Правитель Бахрейна от присоединения к этому договору, дававшему англичанам право вмешиваться в жемчужную ловлю арабов, старался, как мог, уклоняться. В целях самозащиты стал балансировать в отношениях с персами и ваххабитами, за что и поплатился. Англичане содействовали его отстранению от власти и возведению на престол шейха Мухаммада ибн Халифы Аль Халифы (правил 1843–1867). Взяв бразды правления в свои руки, он присоединился к договорам от 1835 и от 1847 гг. (о борьбе с пиратством и работорговлей). Для Бахрейна год этот, говорится в одном из информационно-справочных материалов, подготовленных консулом Российской империи в Басре надворным советником А. Адамовым, был очень тревожным, связанным с посягательствами на него со стороны Турции. Нацеленность османов на обладание Бахрейном, отмечает А. Адамов, объяснялась тем, что, «помимо… богатейших жемчужных ловель, Бахрейнский архипелаг являлся по своему географическому положению, ключом к Эль-Хасе и Эль-Катару» со стороны Персидского залива, который плотно, можно сказать, контролировался уже к тому времени Англией, а значит — создавал угрозу турецкому присутствию в Восточной Аравии.

В 1847 г., рассказывает А. Адамов, турецкие власти в Басре «вошли в отношения с шейхами Бахрейна», притом не только с родом Аль Халифа, но и с вождями нескольких племен, «относительно принятия ими турецкого протектората». Англия, узнав об этом, заявила Порте протест. Подчеркнула, что, «заключив договоры с бахрейнскими шейхами, как с независимыми владетелями, она не может согласиться на то, чтобы они подпали под покровительство Турции». Османы вынуждены были ретироваться (35).

Воспользовавшись складывавшейся тогда непростой для Бахрейна ситуацией, англичане предложили правителю Бахрейна принять протекторат Британской империи. Но шейх Мухаммад ибн Халифа от «британской опеки» тогда уклонился.

Договор о вечном мире, подписанный Англией с шейхами Оманского побережья в мае 1853 г., который давал британцам право карать нарушителей мира в Персидском заливе, шейх Мухаммад ибн Халифа тоже вначале отклонил. Однако по причине отсутствия у него в то время сильных союзников, на которых можно было бы опереться в случае возникновения каких-либо экстремальных ситуаций, в середине мая 1856 г. предложенный ими договор все же заключил. Хотя и назывался он по-другому (Договором об эффективных мерах борьбы с работорговлей), но по содержанию оставался практически тем же. Более того, предусматривал даже право Англии на самостоятельную эксплуатацию жемчужных отмелей.

Действительно, опереться тогда Бахрейну было не на кого. Главными приоритетами для Ирана являлись в то время борьба с бабидским движением (1848–1852) и конфликт с Англией из-за Герата (1856–1857). Османская империя основательно увязла в Крымской войне (1835–1857), а некогда влиятельный Маскат находился уже под британским протекторатом.

В 1859 г. Са’уды, как упоминалось в предыдущей части этой книги, нацелились на Бахрейн, поддержав претензии на власть находившегося в изгнании в Эль-Хасе бывшего эмира Бахрейна шейха ‘Абд Аллаха ибн Ахмада. Задумка не удалась. Бахрейн, будучи втянутым англичанами в проведение ответной совместной военной акции (по захвату Даммама), оказался в крайне тяжелой ситуации, обернувшейся для него обострением отношений и с Портой, считавшей Даммам «наследственным владением» султана, и с Ираном, рассматривавшим Бахрейн частью своей территории и порицавшим в силу этого любые самостоятельные действия семейства Аль Халифа.

С учетом того, что подавляющую часть населения Бахрейна составляли шииты и недовольство их деятельностью правящего семейства Аль Халифа, все больше и больше подпадавшего под влияние и диктат Англии, день ото дня росло, правитель Бахрейна попытался, было, путем дипломатической игры с Ираном снять обозначившуюся в их отношениях напряженность. А заодно — утихомирить и шиитов Бахрейна.

В 1860 г. шейх Мухаммад ибн Халифа направил в Иран двух посланцев с секретными письмами губернатору Фарса и шаху Персии (8 и 11 апреля соответственно) — с изъявлением желания войти в отношения дружбы и мира. Указал на готовность признать над собой — в случае предоставления помощи в избавлении Бахрейна от «опеки бриттов» — сюзеренитет Ирана и платить персам дань. Одновременно с этим в начатой им многоходовой партии политико-дипломатических шахмат послал с нарочным аналогичного содержания письмо и туркам. Позитивно отреагировали и те, и другие. Но вот незадача — о закулисной игре его стало известно англичанам. И «британские клещи» сжали Бахрейн еще сильнее. Англичане тут же, под сурдинку всего произошедшего, навязали Бахрейну конвенцию о британской защите (конец января 1861 г.). Она запрещала правителю Бахрейна «нарушать мир и спокойствие» в зоне Персидского залива; заниматься работорговлей и пиратством; участвовать в междоусобицах. Все споры, разногласия и конфликты с правителями соседних земель и княжеств он обязан был впредь передавать на рассмотрение английского политического резидента в Персидском заливе. Английские подданные, в том числе индийские купцы, получали право на свободное проживание на Бахрейне и занятие торговлей. Конвенция устанавливала приоритет Англии в торговле Бахрейна. Иными словами, Бахрейн, повторимся, подпал под протекторат Британской империи де-факто.

В 1867 г., в ходе дворцового переворота, инициированного Англией, у руля власти на Бахрейне встал шейх Али ибн Халифа Алъ Халифа (правил два года), племянник свергнутого шейха Мухаммада. Поводом для отстранения шейха Мухаммада от управления Бахрейном явились территориальные разногласия, резко обострившиеся в 1863 г. между ним и правителем Эль-Бида’а из рода Аль Тани; в 1867 г. они переросли вооруженный конфликт.

Англичане обвинили шейха Мухаммада в «поощрении пиратства» и в нарушении конвенции от 1861 г., и пригрозили, что в случае продолжения военных действий на полуострове Катар, чреватых накалом напряженности в их отношениях с турками, они могут использовать против Бахрейна силу. В ответ на это шейх Бахрейна поднял над своей резиденцией флаг Персии, и заявил о переходе под сюзеренитет персов. Для встречи и переговоров с шахом по данному вопросу направил своего внука. Об этом тотчас же стало известно британскому политическому резиденту в Бушире. Такой разворот событий никак не устраивал англичан, давно положивших глаз на Бахрейн и упорно добивавшихся его абсолютного подпадания под их власть.

19 ноября 1867 г. английская эскадра во главе с Льюисом Пелли, политическим резидентом в Персидском заливе, бомбардировала Манаму, и в соответствии с указанием, полученным от колониальных властей в Бомбее, «навела порядок в Восточной Аравии» (36). Бахрейн англичане «усмирили», правителя сменили. Более того, склонили к «союзническим отношениям» с Британской империей и шейха г. Эль-Бида’а в Катаре из рода Аль Тани, от чего тот уклонялся все предыдущие годы.

Шейх Мухаммад укрылся в Эль-Катифе, и вошел в отношения с Османской империей, которая намеревалась использовать его в схватке с Британией за Катар и Бахрейн.

Персия и Турция заявили протест. Турецкая администрация в Ираке Арабском, отмечал в своих информационно-справочных материалах консул Российской империи в Басре надворный советник А. Адамов, попыталась даже вмешаться тогда в дела Бахрейна, «воспользовавшись смутой», охватившей островное княжество в 1869 г. вследствие набега на него свергнутого шейха Мухаммада с целью возвращения власти (37).

Не зевала и Англия. «Паузу безвластия» после решающего сражения между отрядами шейхов Мухаммада и ‘Али, произошедшего на острове Мухаррак, во время которого шейх ‘Али погиб, англичане сочли моментом вполне подходящим для принятия в рамках их соглашений с Бахрейном контрдействий — и направили к берегам Бахрейна эскадру. Шейха Мухаммада, напомним читателю, и четырех его ближайших сподвижников арестовали и вывезли в Бомбей, где заточили в крепость.

Властвовать на Бахрейне с их подачи стал шейх ‘Иса ибн Али Аль Халифа (правил 1869–1923), племянник шейха Мухаммада; и было ему в ту пору, сообщают хронисты, 21 год отроду (38). Шейх ‘Иса, вспоминали посещавшие Бахрейн русские путешественники и дипломаты, был «типичным арабом». Большую часть времени проводил на соколиной охоте; увлекался игрой в шахматы. Законом, в соответствии с которым он вершил суд над людьми, служили ему Коран, обычаи и традиции предков. Правил долго, 54 года. Передал власть (1923) своему сыну, шейху Хамаду ибн ‘Исе Аль Халифа.

При нем распри внутри семейств Аль Халифа практически сошли на нет. Соперников и сколько-нибудь влиятельных оппонентов из страны выпроводили. Вместе с тем стычки между племенами, как на самом Бахрейне, так и с теми, которые обитали в землях Восточной Аравии, прежде всего в Эль-Катаре и в Эль-Хасе, продолжались. Неоднократно возникали острые конфликтные ситуации между шиитами и суннитами Бахрейна. Провоцировали их, при участии персов и турок, пытаясь тем самым расшатать обстановку внутри страны и подвинуть от власти шейха ‘Ису, сыновья и внуки сосланных в ссылку шейха Мухаммада и его сторонников, а также потомки покинувших Бахрейн вследствие разногласий с родом Аль Халифа влиятельных торговых семейств.

На акцию англичан в отношении Бахрейна османы ответили занятием Эль-Хасы (1870) и полуострова Катар (1871). Англия, как водится, не преминула воспользоваться происшедшим — и установила над Бахрейном британский протекторат де-юре (1871).

Практически сразу же вслед за этим на Бахрейне зародилось и дало о себе знать «движение неповиновения», активно поддержанное Османской империей и Ираном. В 1874 г. оно инициировало восстание, решительно подавленное властями.

Когда в 1875 г. восстание вспыхнуло вновь, то Британская империя в целях его погашения направила к берегам Бахрейна военную эскадру, и тогда же приняла решение насчет постоянного пребывания в водах Бахрейна английских военных судов.

В 1891 г., говорится в одном из документов русского консула в Басре, надворного советника А. Адамова, имея в виду «окончательно пресечь Турции возможность какого бы то ни было влияния на внутренние дела Бахрейна, Англия заставила Порту… отказаться от намерения строить военные укрепления на Катарском полуострове» (в Зубаре) (39).

Британия зорко, по выражению русских дипломатов, оберегала свои интересы на Бахрейне. О том, как она поступала с теми, кто создавал угрозу этим интересам и противился ее воле, рассказывают документы Архива внешней политики Российской империи.

Так, в столкновении Бахрейна с Катаром в 1896 г., докладывал консул Российской империи в Багдаде Алексей Федорович Круглов, британцы «выказали озлобленную жестокость». Причиной столкновения стал уход с Бахрейна в Катар племени ал-‘али. Вождь этого племени, шейх Султан ибн Салама, заключил союз с правителем Бида’а из рода Аль Тани и получил разрешение турок на обустройство поселения на побережье Катарского полуострова. Англичане, не желая допустить такого развития событий и образования подконтрольного туркам поселения в местности у Зубары, что напротив Бахрейна, «направили туда свои военные суда». Приказ, отданный командиру эскадры, гласил: «Лодки и баржи племени ал-‘али, не поладившего с семейством Аль Халифа и переселившегося с Бахрейна в Катар, захватить! Образования ими поселения в районе Зубары не допустить!». Когда же шейх этого племени, несмотря на предъявленный ему ультиматум, не пожелал покинуть Зубару, то английские канонерки открыли огонь по стоявшей у Зубары флотилии племени ал-‘али. «Более 40 парусников потопили; 120 других арестовали» и увели. «Треть владельцев захваченных судов участи, их постигшей, покорилась, и уплатила дорогую пеню за возврат своих парусников». Те же, кто оказался не в состоянии оплатить «наложенный англичанами штраф, лишились своих барж» — их затопили (40).

Помимо важного для Британской империи в плане контроля над обстановкой в Северо-Восточной Аравии географического местоположения Бахрейна, он представлял для британцев и значимый торгово-коммерческий интерес. Так, в 1895 г. доля Англии в бахрейнском ввозе составляла более 66 % (при суммарном внешнеторговом обороте Бахрейна в 776,3 тыс. фунтов стерлингов). Почти весь улов жемчуга, стоимостью в 309 тыс. фунтов стерлингов в 1896 г., оказался в руках подданных Британии — ушел с Бахрейна в английские колониальные владения в Индии, а оттуда — в Англию (41).

Информируя о деятельности Англии в Персидском заливе, стремившейся к колонизации всего Арабского побережья, дипломаты Российской империи указывали в своих донесениях на настоятельную необходимость усиления Санкт-Петербургом внимания к событиям, разворачивавшимся в том районе мира. «Мы совершенно лишены сведений из обширного района Персидского залива и Аравийского моря, — отмечал в депеше (22.02.1896) русскому послу в Константинополе Александру Ивановичу Нелидову (1835–1910) Виктор Федорович Машков (1858–1932), служивший в 1896 г. секретарем российского генерального консульства в Багдаде, — где, похоже, мы должны… ожидать крупных и неприятных сюрпризов со стороны англичан. Являясь уже издавна полноправными там хозяевами de facto, они не преминут, вероятно, воспользоваться первым удобным случаем, чтобы сделаться ими de jure». Есть уже «настоятельная необходимость иметь более или менее правильно организованный близкий надзор за этими краями» (42).

В обоснование своей бурной деятельности в Персидском заливе англичане, сами себя наделившие полномочиями по обеспечению его безопасности, в том числе по защите судоходства на тамошних морских коммуникациях, активно распространяли слухи о некой «русской угрозе» Заливу. Всячески стращали правителей княжеств Прибрежной Аравии готовившимся, дескать, Россией «прыжком к теплым морям», ее нацеленностью на обретение морского порта в Персидском заливе.

Повышенное внимание в Персидском заливе в конце XIX столетия англичане уделяли Бахрейну. Называли его «ключом к Эль-Хасе», равно как к Кувейту и Мохаммере, которые именовали «дверями» в Южную Месопотамию.

Княжество Мохаммера (Мухаммара), отошедшее к Персии по Эрзерумскому соглашению в 1847 г., располагалось на канале Хаффар, соединявшем Карун с Шатт-эль-Арабом, и играло очень важную роль в торговле Персидского залива. Шейх Мохаммеры, как следует из донесения В. Машкова от 03.06.1897 г., «признавался персидским правительством лишь простым губернатором Мохаммеры, но на самом деле был ее полным владетелем». В 1896 г. у власти там находился шейх Миз’ал. Он располагал «тремя пароходами на реке Карун и большими личными средствами; его ежегодные доходы превышали 40 тыс. турецких лир». Имелись у него и собственные регулярные войска. Помимо всадников, которых выставляли по требованию шейха подвластные ему арабские племена, численность его регулярных войск доходила до 1 000 человек. Англичане, по словам В. Машкова, «всячески обхаживали» шейха Мохаммеры; «даже коммерческие их пароходы приветствовали шейха несколькими пушечными выстрелами, как независимого правителя, проходя мимо его резиденции на Шатт-эль-Арабе».

Свою деятельность на кувейтском и мохаммерском направлениях англичане заметно активизировали после прихода там к власти вследствие дворцовых переворотов шейхов Мубарака и Хаз’ала (в 1896 и 1897 гг. соответственно).

Великобритания, говорится в донесении консула Российской империи в Басре А. Адамова (20.03.1902), после подпадания Кувейта под английский протекторат «держит в Кувейтской бухте до четырех и даже иногда до шести военных судов. Английские офицеры деятельно обучают арабов различным военным приемам и стрельбе из шести орудий, доставленных в Кувейт на крейсере “Fox”» (43).

Шейх Хаз’ал, правитель Мохаммеры, близкий друг шейха Мубарака, эмира Кувейта, докладывал русский посол в Константинополе Иван Алексеевич Зиновьев (14.11.1906), также, похоже, намерен «встать под крыло Британской империи». В Константинополь все чаще и чаще поступают сведения относительно настроений мохаммерского шейха «порвать связь с Персией и объявить себя независимым правителем» под протекторатом Англии. «Бассорский генерал-губернатор телеграфирует, что все окружные племена вооружаются». Не без участия Англии «идет активный подвоз оружия. Только в течение одной последней недели на побережье, лежащем между Хор Абдалла и Фао, турками зафиксированы два случая выгрузки оружия, помешать чему они не смогли». Со слов генерал-губернатора, «часть доставленного оружия предназначалась для Мохаммеры», а другая — для арабских племен, населяющих земли в турецких владениях в Месопотамии и в Аравии (44).

В 1900 г. Манама стала местом постоянного пребывания британского политического агента. На острове появилась военно-морская база, и были расквартированы солдаты Британской Индии.

Первым вопрос об учреждении поста английского политического агента на Бахрейне поставил британский политический резидент в Персидском заливе майор М. Мид, сменивший на этом посту полковника Ф. Вилсона (июнь 1897 г.).

Долгое время надзор за Бахрейном англичане осуществляли посредством инспекционных посещений. До 1879 г. первый помощник английского политического резидента в Персидском заливе, исполняя эти надзорные функции, часть года проводил на Бахрейне. После того как штат резидентуры со штаб-квартирой в Бушире сократили, резидент и его единственный оставшийся в штате помощник наведывались на Бахрейн время от времени, по мере необходимости. В 1897 г., англичане, обеспокоенные ростом внимания к Персидскому заливу со стороны Российской империи, Франции и Германии, назначили своим агентом на Бахрейне местного жителя, перса по происхождению, торговца Агу Мухаммада Рахима Саффара. Из его донесений М. Мид понял, что отношения агента с правителем Бахрейна, равно как авторитет и влияние Саффара на Бахрейне едва ли можно считать удовлетворительными. Да и сам Саффар не единожды признавал во время бесед с Мидом, что не в состоянии обеспечить защиту прав британских подданных в спорах с местными жителями. Кроме того, авторитетом и уважением среди торговцев, особенно индусов-бйнййное, подданных Британской империи, он не пользовался. В сентябре 1897 г. представители индийской торговой общины на Бахрейне посетили резидента в Бушире с жалобой на Саффара. Обвинили его в том, что, будучи крупным торговцем, он использовал свое служебное положение в целях продвижения и защиты личных интересов. Рассказали, что компания индусских торговцев, управлявшая от имени шейха ‘Исы, в соответствии с заключенным с ним контрактом, бахрейнской таможней, могла показать под присягой, что Саффар платил таможенную пошлину в размере только 3 % со стоимости ввозимых им товаров, тогда как остальные торговцы — четыре процента. Более того, пользуясь своим статусом политического агента Англии, добился у местных властей распространения такой привилегии еще на несколько местных и иностранных фирм, с которыми состоял в отношениях и был заинтересован в них лично, и от чего таможня несла потери. На соответствующий запрос резидента Саффар ответил, что шейх ‘Иса лично установил для него, на ввозимые им товары, таможенную пошлину в 3 %, и наделил правом распространять эту привилегию на того, кого он сочтет нужным. Расследование показало, что Саффар, действительно, сполна использовал свою должность в личных целях. И это приносило ему доход в разы больший, чем назначенная англичанами зарплата в 100 рупий в месяц.

Для учреждения на Бахрейне должности штатного агента с достойным окладом требовались деньги. Взять их было неоткуда. И резидент предложил британским колониальным властям в Индии ходатайствовать перед шейхом ‘Исой о передаче таможни в управление англичанам, что обеспечило бы им содержание штатного агента за чет Бахрейна.

Суммарный объем торговли Бахрейна в то время оценивался британцами в 8 млн. рупий в год; 4 % от таможенных сборов с этой суммы, отмечал Мид, дали бы шейху доход не менее чем в 300 000 рупий, то есть сумму, значительно превышающую ту, что он получал от сдачи таможни в аренду индусам.

Мид знал, что 01.10.1897 г. шейх ‘Иса перезаключил договор о сдаче бахрейнской таможни в аренду с одной индусской компанией, сроком на 2 года. Индусы обязались выплачивать ему 4 800 рупий в месяц, что составило бы 115 200 рупий за два года. С учетом премиальных в размере 36 000 рупий поступления в казну шейха из этого источника не превысили бы 151 200 рупий, то есть составили бы только половину той суммы, которую готовы были предложить ему англичане.

Для продвижения идеи о передаче таможни в управление англичанам Мид предлагал сыграть также на заинтересованности шейха ‘Исы в признании британцами его сына преемником власти на Бахрейне.

Однако на деле вопрос о таможне оказался не таким простым, как представлялось Миду. Дело в том, что после мер, принятых англичанами по сокращению контрабанды оружия через порты Персидского и Аравийского побережий в Афганистан, в том числе через Маскат, фирма «Fracis Times and Со», специализировавшаяся на торговле оружием, стала подумывать об открытии «оружейного депо» на Бахрейне. Ее владельцы, перс и англичанин, обратилась (1896) к помощнику английского политического резидента в Бушире за рекомендательным письмом на имя шейха ‘Исы, в целях, как заявили, занятия на острове коммерцией. Резидентура потребовала от них письменного обязательства, что торговлей оружием там они заниматься не будут. Дать оное они, естественно, не могли. Но нашли способ обойти возникшие на их пути трудности — через того же Саффара, пообещав ему хороший процент со сделок с оружием.

Дело было так. В начале 1896 г. шейх ‘Иса запретил ввоз оружия на острова Бахрейнского архипелага, опасаясь, что оно могло быть использовано и против него самого. Вместе с тем выдал разрешение на ввоз оружия — в целях его дальнейшей реализации за пределами Бахрейна — своему визирю, взяв с него обязательство, что жителям Бахрейна оно продаваться не будет. Визирь, в свою очередь, переуступил это разрешение Саффару, а тот перепродал его той самой оружейной фирме. Она назначила Саффара своим агентом и через него, используя его широкие связи с торговцами и чиновниками в портах Персидского залива, занялась оптовой продажей оружия с его складов на Бахрейне. Мало того, Саффар даже умудрился включить эту фирму в список привилегированных компаний с оплатой сниженной таможенной пошлины (в 3 %). Заработал на этом, как выяснилось впоследствии, немало.

Когда же о махинациях его стало известно английскому резиденту от тех же индусов-банйанов, и тот учинил расследование, то Саффар, прознавший об этом, попытался через визиря отозвать у оружейной фирмы приобретенное у него означенное выше разрешение. Фирма сделать это отказалась. Прошло еще какое-то время, и в январе 1898 г. шейх ‘Иса арестовал все принадлежавшее этой фирме оружие, хранившееся на складах Саффара.

В то самое время имели место разногласия и неурядицы в самом семействе Аль Халифа. Резидент хотел знать обо всем происходившем как можно больше. Но это оказалось не в силах Саффара, серьезно скомпрометировавшего себя в глазах правящего семейства. Он даже о поездке шейха Хамада, старшего сына шейха ‘Исы, в Бушир, в ноябре 1897 г., проведал только несколько дней спустя после его отъезда из Манамы. Все указывало на то, что Саффара надо было менять, и как можно скоро.

Прибыл же шейх Хамад в Бушир, чтобы повстречаться с английским резидентом и заручиться официальной поддержкой британских властей его статуса как наследника-преемника своего отца в качестве правителя Бахрейна. Дело в том, что амбиции на власть имелись тогда и у шейха ‘Али ибн Ахмада, племянника шейха ‘Исы. Его отец, брат шейха ‘Исы, играл ключевую, можно сказать, роль в управлении Бахрейном до своей смерти (1888). Шейх ‘Али пошел в отца — был деятельным, энергичным и более компетентным в делах, чем шейх Хамад. Пользовался большим, чем тот, уважением и авторитетом среди бахрейнских племен и торговцев. Зная обо всем этом, шейх ‘Иса хотел добиться от англичан признания ими в качестве престолонаследника его сына Хамада, и чтобы они открыто заявили об этом. Шейх ‘Иса официально провозгласил его своим преемником в октябре 1897 г.

Видя, что мнение о нем политического резидента стало резко меняться, и не в лучшую сторону, а в глазах правящего семейства и вовсе основательно пошатнулось, Саффар, дабы удержаться на своем месте, весьма доходном для него, пошел, как говорится, во банк — направил в адрес резидента несколько крайне нелицеприятных для шейха ‘Исы донесений. В одном из них (от 02.07.1898) привел перечень репрессивных, как он их назвал, мер шейха ‘Исы в отношении своих подданных в целях получения личной выгоды, что, по мнению Саффара, усилило их недовольство своим правителем и вызвало раздражение в правящем семействе. Отметил, что некоторые члены семейства Аль Халифа, как ему стало известно, недовольные действиями шейха ‘Исы, и, опасаясь гонений и притеснений с его стороны, намеревались даже бежать с Бахрейна, и укрыться в соседних уделах, в частности в Кувейте.

В том же самом послании Саффар признал, что влиять на мнение шейха ‘Исы и принимаемые им решения он не в состоянии. Указал, что когда давал шейху ‘Исе советы, то он, похоже, пропускал их мимо ушей, ибо поступал всякий раз по-своему.

Надо сказать, что шейху ‘Исе было совсем непросто. Ведь чтобы бахрейнские племена признали шейха Хамада его безальтернативным преемником у руля власти, он должен был платить им, регулярно и щедро. Такие платежи с течением времени становились для него довольно тяжелым финансовым бременем, которое он, в свою очередь, перекладывал на плечи торговцев, со всем вытекающим из этого последствиями — их раздражением и недовольством.

Британцы готовы были признать шейха Хамада преемником власти на Бахрейне, но только взамен, как у них водится, чего-то конкретного и очень для них важного. В данном случае — в обмен на передачу им в управление таможни. Шейх ‘Иса этого старательно избегал, хитрил, как мог, и изворачивался. Подбивали его к «неповиновению», как доносили англичанам их агенты, не только некоторые влиятельные семейно-торговые кланы, но и старейшины религиозных общин. Убеждали шейха в том, что опасаться ему нечего, что никаких прав у бриттов на вмешательство во внутренние дела Бахрейна нет, и допускать этого не стоит. Отмечали, что шейх ‘Иса — правитель независимый, и вправе поступать так, как считает нужным. Однако не принимать во внимание требований англичан шейх ‘Иса, учитывая все заключенные Бахрейном договоры с Британской империей, конечно же, не мог.

10.01.1899 г. лорд Керзон, вице-король Индии, отдал распоряжение М. Миду, политическому резиденту в Персидском заливе, чтобы тот сообщил шейху ‘Исе, что Англия — не против того, чтобы признать шейха Хамада, сына шейха ‘Исы, его преемником. Но одновременно с этим резиденту надлежало попытаться убедить шейха ‘Ису в необходимости реформирования таможни, и подвигнуть его к тому, чтобы он обратился к англичанам с просьбой предоставить ему для надзора за ней квалифицированного офицера английской таможенной службы.

В конце февраля — начале марта 1899 г. резидент побывал на Бахрейне. Повстречался и переговорил с шейхом ‘Исой. Обсуждая вопрос о таможне, шейх сказал, что ему нужно посоветоваться с членами совета старейшин своего рода, никак не обмолвившись при этом, что за шесть месяцев до встречи с М. Мидом он уже перезаключил с индусами-банйанами договор на управление таможней еще на два года. Находясь на Бахрейне и узнав об этом, резидент пожурил шейха за то, что тот принял столь важное решение, не посоветовавшись с ним, как тот должен был сделать согласно заключенному между ними договору от 1892 года. Происшедшее в очередной раз и со всей очевидностью продемонстрировало резиденту, что Саффар, их нештатный агент на Бахрейне, никаким влиянием на острове не пользуется.

В 1899 г. произошел один инцидент, малоизвестный, кстати, даже среди российских историков-арабистов, связанный с деятельностью на Бахрейне американского миссионера С. Цвемера, одного из самых известных исследователей-портретистов Аравии, истории, обычаев и традиций ее народов.

До Бахрейна, где С. Цвемер открыл начальную школу и написал интереснейшую книгу об «Острове арабов» («Аравия: колыбель ислама», 1900), он работал в Басре и Маскате.

Ссылаясь на жалобы, поступавшие, якобы, от шейха ‘Исы, обвинявшего С. Цвемера во «вмешательстве в религиозные дела» жителей Манамы, англичане «рекомендовали» С. Цвемеру, «в целях его же безопасности», покинуть остров, и как можно скоро. Донесли это мнение и до сведения американского консула в Багдаде.

Намерения англичан заключались в том, чтобы прикрыть миссионерскую деятельность американцев на Бахрейне. Они опасались, что вслед за американскими миссионерами на Бахрейн могут потянуться и французские, и немецкие, и, не приведи Господи, русские миссионеры. То внимание, что Российская империя, Германия и Франция стали проявлять к Персидскому заливу, настораживали и даже пугали Англию. Ведь до этого им приходилось иметь дело только с одним соперником-претендентом на лидерство в Персидском заливе — с Османской империей, а тут, вдруг, обозначилась еще и настоятельная необходимость противостоять активизировавшейся деятельности в том районе мира трех крупных мировых держав. Особенно беспокоили британцев русские, цель выхода которых к «теплым водам», то есть к Персидскому заливу, состояла, как они считали, не иначе как в том, чтобы «забрать у них Индию».

Не осталось незамеченным у англичан — с учетом их настороженного отношения к появлению в Персидском заливе «чужаков» в лице Германии, Франции и России — и посещение Бахрейна, в мае 1895 г., французом Гогуйером, знаменитым торговцем оружием, проживавшим в Маскате. Узнав, что принимал его у себя влиятельный на Бахрейне торговец жемчугом, Мухаммад ибн ‘Абд ал-Вахаб, организовавший ему встречу с шейхом ‘Исой, англичане всполошились уже не на шутку. Особенно встревожили их слухи о том, что во время встречи с бахрейнскими торговцами Гогуйер призывал их встать под защиту Франции. Обещал им выдачу сертификатов о французском гражданстве, что, как он подчеркивал, надежно оградило бы их от «назойливых вмешательств» англичан в их коммерческие дела.

Цель поездки Гогуйера на Бахрейн, доносил английский политический резидент Малкольм Джон Мид, состояла в том, чтобы попытаться «обзавестись там подданными Франции», и сделать их проводниками французской политики на Бахрейне. Резидент не исключал, что за спиной Гогуйра могло стоять французское правительство, заинтересованное в расшатывании позиций Англии в шейхствах Прибрежной Аравии, в том числе путем поставок оружия тамошним племенам, используя для этого возможности и связи Гогуйера (44*).

Для плотного надзора за активизировавшейся деятельностью в зоне Персидского залива русских, французов и немцев Малкольм Джон Мид находил актуальным и своевременным учреждение английских консульских постов (политических агентств) на Бахрейне и в Бендер-Аббасе. Если на Бахрейне появится штатный политический агент, писал он, то уже ничто не ускользнет там из вида Англии, и ее соперникам будет непросто открыть туда двери.

В качестве еще одной меры «по защите Бахрейна от нашествия иностранных держав» М. Мид предлагал учредить там пост карантинного доктора. Для того чтобы убедить шейха ‘Ису принять у себя такого доктора, англичанина, конечно же, направил для встречи с правителем Бахрейна своего заместителя, капитана Придо.

Шейх ‘Иса к инициативе резидента отнесся прохладно. Позже, в июне 1899 г., лейтенанту Ламберту, командиру английского военного судна «Lapwing», стало известно, что шейх ‘Иса к тому времени уже утвердил план мероприятий «по недопущению распространения чумы на Бахрейне», как эти санитарные меры именовались в изданном им указе. На деле же они обернулись для торговцев довольно серьезными трудностями, осознанно к тому же созданными для них с помощью «карантинных мер». Ведь для преодоления их они вынуждены были раскошеливаться. «Санитарные меры» приносили шейху ‘Исе от 400 до 500 рупий ежемесячно. Назначение на остров английского карантинного доктора лишило бы его этих доходов. Поэтому и отреагировал он на предложение англичан, мягко говоря, сдержанно, без энтузиазма.

В своих рапортах лейтенант Ламберт докладывал, что большое влияние на шейха ‘Ису оказывали его визирь и торговец жемчугом Мухаммад ибн ‘Абд ал-Вахаб, к мнению которых он прислушивался. Отмечал, что оба эти человека чуть ли не ежедневно встречались с Гогуйером, который находился тогда на Бахрейне, и подолгу беседовали с ним. В то же самое время, сообщал лейтенант, агент Гогуйера, араб, прибывший с ним из Маската, открыто убеждал торговцев и горожан в разговорах на рынке в том, что английский доктор им ни к чему. Во-первых, он будет «прикасаться к их женщинам». И, во-вторых, всячески потворствовать английским торговцам, создавая в то же самое время трудности с разгрузкой и погрузкой товаров в порту судам арабов.

Ссылаясь на информацию, полученную им от нештатного английского политического агента, Аги Мухаммада Рахима, сменившего на этом посту Саффара, лейтенант Ламберт информировал резидента о том, что прибыл Гогуйер на Бахрейн с позволения, если не по приглашению, самого шейха ‘Исы. Не преминул, заметить, что после встреч и бесед шейха с «пронырливым французом» получить от правителя Бахрейна ответ на тот или иной запрос, стало заметно труднее.

На основании анализа поступившей к нему информации английский политический резидент внес предложение о «срочной замене» Аги Мухаммада Рахима, нештатного английского политического агента на Бахрейне, опытным штатным служащим-англичанином. Указал, что Рахим, которому к тому времени исполнилось уже 55 лет, был не в лучшем здравии, да и отношения его с шейхом ‘Исой оставляли желать лучшего.

В июле 1899 г. английские колониальные власти в Индии сочли, что их надзор за Бахрейном едва ли можно считать удовлетворительным. Из донесений М. Мида, писал лорд Керзон, следует, что шейх ‘Иса, подпавший под влияние Гогуйера и Мухаммада ибн ал-Вахаба, не ровен час, может выскользнуть из рук Англии. И потому не лишне было бы направить на Бахрейн, на должность штатного английского политического агента, опытного офицера-администратора. Поработав там и вплотную познакомившись с «заливной тематикой», он мог бы, когда потребуется, сменить на посту резидента, полковника М. Мида.

В сентябре 1899 г. английские колониальные власти в Индии серьезно заговорили о четко обозначившихся, на их взгляд, угрозах политическим и экономическим интересам Англии в Персидском заливе со стороны России, Франции и Германии. Пришли к мнению о необходимости усиления контроля Англии над подвластными ей землями арабов в Прибрежной Аравии, в том числе над Бахрейном. Должного «политического присутствия» Англии на Бахрейне требовал, как они считали, и «коммерческий потенциал» удела рода Аль Халифа, роль и место Бахрейна в торговле края. Из справочных материалов, поступавших от резидента, следовало, что ввоз Бахрейна увеличился с 2 229 177 рупий в 1878 г. до 8 827 650 рупий в 1899 г., а вывоз — с 2 181 995 рупий до 7 940 880 рупий соответственно.

Под должным политическим присутствием Англии на Бахрейне имелось в виду назначение туда штатного политического агента-англичанина — для оказания шейху консультативных, как подчеркивалось, услуг и воспрепятствования проникновению на Бахрейн других держав. В помощь агенту-англичанину планировалось придать, на основании соответствующего предложения резидента, секретаря со знанием арабского языка.

Первым штатным английским политическим агентом на Бахрейне стал капитан Джон Калькотт Гаскин, служивший помощником английского политического резидента в Персидском заливе (45). Надо сказать, что сам резидент (М. Мид) отрицательно отнесся к намерению английских колониальных властей в Индии назначить политическим агентом на Бахрейн его помощника; отзывался о нем как о человеке, «предрасположенном к интригам», и, что не менее важно, «недолюбливаемом шейхом».

Однако 18 января 1900 г. в Бушир неожиданно прибыл нештатный агент, Ага Мухаммад Рахим. Он был сильно болен, и нуждался в длительной госпитализации. В складывавшихся обстоятельствах единственным подготовленным сотрудником, находившимся под рукой у резидента, который смог бы заменить тяжелобольного Агу, являлся Гаскин. Так и состоялось его назначение на должность штатного политического агента на Бахрейн, но с оговоркой — на время, до приискания другой кандидатуры.

Медлить с решением данного вопроса англичанам не позволяла и складывавшаяся в том районе обстановка. Начиная с 1897 г., они с повышенным вниманием и настороженностью наблюдали за деятельностью в Персидском заливе новоявленных конкурентов — России, Франции и Германии. Что касается конкретно России, доносили наши дипломаты, то настоящим шоком для бриттов стало появление в водах Персидского залива первого русского боевого корабля — канонерской лодки «Гиляк» (1900). Цель похода «Гиляка» сводилась к тому, как ее сформулировал управляющий Внешнеполитическим ведомством России Владимир Николаевич Ламздорф в письме на имя управляющего Морским ведомством Павла Петровича Тыртова (23.10.1899), чтобы «появлением русского флага в Персидском заливе указать англичанам… что мы считаем воды этого залива вполне доступными плаванию судов всех наций». Миссия военной дипломатии «Гиляка», наделавшая много шума в Лондоне, состояла в том, как явствует из документов Архива внешней политики Российской империи (АВПРИ), чтобы показать, что Россия не приемлет стремления британского правительства к тому, чтобы обратить Персидский залив в «закрытое море, входящее в сферу исключительных интересов Англии». Заходом «Гиляка» в Персидский залив имелось также в виду «произвести известное нравственное впечатление на население обоих побережий» — продемонстрировать арабам и персам отсутствие у России каких-либо агрессивных замыслов и помыслов насчет территориальных приобретений (45*).

Кроме Бахрейна, в зоне пристального внимания г-на Гаскина находились также Катар и Эль-Хаса. «По сведениям бассорского вали [генерал-губернатора Басры], - докладывал А. Адамов, — английский консул на Бахрейне, г-н Гаскин, посылает своих эмиссаров к племенам Неджда с целью — через подкуп — возбудить среди них смуты. Порта требует от английского правительства смещения этого консула» (46).

Сам британский политический резидент, сообщал (01.03.1902) управляющий русским генеральным консульством в Бендер-Бушире Гавриил Владимирович Овсеенко (1870–1916), ежегодно «совершал объезд портов Персидского залива», встречался и беседовал с правителями шейхств Прибрежной Аравии и губернаторами приморских городов Персии. В очередной такой объезд, информировал Г. Овсеенко, резидент Кэмбелл, отправился 5 января 1902 г., ночью, «прихватив с собой достаточную сумму индийских рупий и немалое количество различных подарков». Поездку предпринял на находившейся в его распоряжении канонерке «Лоуренс». Сопровождали его два переводчик (арабского и персидского языков) и вновь назначенный в Бендер-Аббас английский вице- консул, капитан Боксер. На Арабском берегу залива он посетил Ра’с-эль-Хайму, Шарджу, Дубай, Абу-Даби и другие «мелкие полунезависимые арабские шейхлики [шейхства], правителям которых розданы были отчасти деньги, отчасти… подарки, в том числе в виде огнестрельного оружия». Затем он побывал на Бахрейнских островах и в Кувейте, и в начале февраля вернулся в Бендер-Бушир. «Подобные объезды разных уголков Персидского залива, совершаемые английским генеральным консулом [политическим резидентом], в Бушире в начале каждого года, — резюмировал Г. Овсеенко, — имеют целью поддержать в глазах местного населения и аравийских шейхов престиж Англии… и приобрести их симпатии». И все это — с помощью щедрых подарков, «количество которых в текущем году было даже удвоено специальным приказом англо-индийского правительства» (47).

«Можно определенно утверждать, — говорится в сообщении русского консула из Басры от 08.01.1902 г., - что присутствие английских канонерок на бассорском рейде стало почти обычным явлением». Такое «бесцеремонное хозяйничанье англичан на Шатт-эль-Арабе» отражает их стремление к тому, чтобы «установить и в здешних водах тот же порядок вещей, какой им удалось создать на Персидском заливе». В период с июня по октябрь 1902 г., доносили русские дипломаты, английские канонерки, базировавшиеся тогда в Персидском заливе, посетили Басру 14 раз, и «каждое судно стояло в порту в среднем не менее недели» (48).

Ключевыми «опорными пунктами» Англии на Аравийском полуострове, как следует из донесения А. Адамова от 04.05.1902 г., выступали Аден, Маскат и Кувейт. В их руках находились также острова Перим и Курия-Мурия. Арабские племена на «сопредельном с Маскатом ’’Пиратском берегу”[нынешние ОАЭ]» связывал с Англией договор о «вечном мире». Бахрейнский архипелаг, «на который претендовала Турция, фактически был подчинен британскому резиденту в Бушире» (49).

Успехи российской дипломатии и торговли в зоне Персидского залива, ставшие результатом проводимой там Санкт-Петербургом «политики дела», не на шутку встревожили английскую политическую элиту и ее истеблишмент в целом. Особенно пугал британцев, по словам российских дипломатов, «вид русских боевых кораблей в Персидском заливе», равно как и энергичная деятельность там российских консульств» (50).

Проекты России в Персии, помноженные на эффективность акций военной дипломатии ее Военно-морского флота и результативность работы на рынках бассейна Персидского залива «пронырливых», по оценке британцев, русских купцов, не могли не повлечь за собой контрдействий со стороны Англии.

Донесения на этот счет неоднократно направлял в Лондон (21.09.1899, 06.09.1900, 07.11.1901) лорд Керзон, вице-король британских владений в Индии, главный идеолог и проводник английской колониальной политики в этом районе мира. Призывал официальный Лондон дать решительный отпор «русским устремлениям в Персидском заливе», не упустить там «первенства Англии».

Англичане, сообщал (08.04.1901) консул Российской империи в Багдаде статский советник Алексей Федорович Круглов (18641948), никак не могли допустить мысли, что учреждение новых русских консульских постов в Бомбее, Бушире и Басре диктовалось «простыми и естественными соображениями о развитии и охране русских торговых и политических интересов» в краях тамошних. Им казалось, что за всем этим крылась «какая-то задняя мысль, некий тайный план», имевший целью захват Индии и «прочие угрозы английской нации» (51).

В январе 1902 г., докладывал российский посол в Англии барон Георгий Александрович Гревениц, в «Палате общин проходили довольно бурные дебаты по вопросу о русском и английском влияниях в Персии под углом зрения английских интересов в бассейне Персидского залива». Подытоживая прения, министр иностранных дел Великобритании виконт Крансборн заявил, что «ни при каких обстоятельствах Англия не может упустить своего первенства в Персидском заливе», и что «охранять там британские интересы английское правительство будет зорко» (52).

Судя по всему, информировал МИД Российской империи А. Круглов, англичане решительно настроены на сохранение «своей гегемонии в Персидском заливе», роль которого в мировой политике резко возросла (53). «Нам нельзя игнорировать того факта, что за последнее время южная часть Месопотамии и оба берега Персидского залива начинают более рельефно, чем раньше, выступать в сфере международных отношений» (54). Для европейских государств «здешние края перестают уже быть простым объектом наблюдений, становясь источником, из которого они стремятся, во что бы то ни стало, извлечь наибольшее количество богатств и выгод соответственно государственным интересам каждого из них». Англичане, к примеру, «подобрав под себя» Кувейт и Бахрейн, хотят проложить через них путь в центральные и северные земли Аравии, и взять весь этот район в «британские клещи» (55).

Новый политический резидент в Персидском заливе, майор Чарльз Арнольд Кэмбелл, сменивший в августе 1900 г. на этом посту полковника Малкольма Джона Мида, выступил с рядом инициатив. Предложил английским колониальным властям в Индии (декабрь 1900 г.) «отказаться от стратегии Мида» относительно официального, на уровне центрального правительства в Лондоне, признания шейха Хамада преемником власти на Бахрейне только после того, как правитель Бахрейна, шейх ‘Иса, изменит свою позицию по вопросу о передачи управления таможней в руки англичан. Он полагал, что при жизни шейха ‘Исы какие-либо подвижки в данном вопросе едва ли возможны. И оказался прав. В 1902 г., 10 марта, шейх ‘Иса продлил с индусами-банйанамн договор о сдачи им в аренду управление таможней еще на два года; и получил от них за это еще и беспроцентный заем, чего англичане ему не предлагали.

Английские центральные власти согласились с мнением Кэмбелла; и 12 февраля 1901 г. Джон Гаскин уведомил шейха ‘Ису, что английское правительство официально признало шейха Хамада преемником власти на Бахрейне.

Подтолкнули англичан к такому решению и события, имевшие место в конце 1900 г., которые, чуть было, негативно не сказались на их отношениях с родом Аль Халифа. Дело было так. 3 декабря 1900 г. шейх Сальман ибн Ду’аджж, кузен шейха ‘Исы, влиятельная на Бахрейне персона, отправившись на охоту, на материк, подвергся там нападению и погиб. Вместе с ним в стычке той «нашли смерть» его сын, племянник и 23 сопровождавших их бедуина-охотника. Произошло это в Эль-Хасе, на территории, подвластной туркам. Напали на них арабы из племени ал-мурра. Основанием для убийства стало то, что род Аль Халифа предоставил убежище одному бедуину, у которого имелся кровный счет с племенем ал-мурра. Происшедшее породило брожение в племенах Бахрейна. По древнему обычаю арабов Аравии, шейху ‘Исе надлежало от имени своих родственников потребовать плату за пролитую кровь.

В июне 1901 г. шейх ‘Иса уведомил англичан, что собирается организовать набег на материк и наказать колено бахай из племени ал-мурра за убийство шейха Сальмана. Англичане тому воспротивились. Настоятельно рекомендовали шейху не учинять межплеменные разборки на территории, подвластной туркам. Те же, со своей стороны, не делали ничего, чтобы привлечь убийц шейха Сальмана и сопровождавших его лиц к ответственности, хотя виновники инцидента находились в поле их досягаемости.

С учетом того, что дело это широко обсуждалось в племенах Прибрежной Аравии и затрагивало честь и достоинство рода Аль Халифа, англичане предприняли политический демарш. Британский консул в Басре А. Вратислав обратился к генерал-губернатору Басры, в сферу ответственности которого входила и Эль-Хаса, за сатисфакцией. Прямым текстом сказал, что английское правительство не оставит без ответа массовое убийство на турецкой, как утверждает Порта, территории лиц, находившихся под защитой Англии. Подчеркнул, что в случае бездействия турецких властей у Порты не будет никаких оснований, чтобы опротестовать то, что вынуждены будут сделать другие, дабы исполнить то, что надлежит предпринять Порте.

В соответствии с предписанием рассматривать Бахрейн турецким владением в Аравии и отказывать английским дипломатам в их попытках защищать перед турецкими властями права и интересы жителей Бахрейна генерал-губернатор Басры на демарш английского консула никак не отреагировал. Не возымела результата и соответствующее обращение англичан к центральным турецким властям в Константинополе.

С учетом того, что со стороны Порты никакой реакции на их официальные обращения не последовало, англичане сочли уместным принять предложение Кэмбелла и направить английскую канонерку в Эль-Катиф, дабы выяснить, были ли приняты турками хоть какие-то меры для расследования происшедшего. Кэмбелл полагал, что уже сам заход английской канонерки в порт Эль-Катиф, где английские военные суда не появлялись несколько лет кряду, произведет должный эффект и заставит турок зашевелиться.

Однако расчеты англичан не оправдались; акция демонстрации силы успеха не возымела. Турки попросту вытерли о них ноги. Тамошние турецкие чиновники обошлись с капитаном канонерки «Сфинкс» и находившимся на ее борту г-ном Гаскиным, английским политическим агентом на Бахрейне, неучтиво, даже подчеркнуто пренебрежительно — на обращение о встрече не отреагировали. Более того, дали понять, что присутствие английского военного судна в порту Эль-Катиф, куда оно пожаловало не с миссией мира, а с предъявлением каких-то непонятных им требований, не желательно. Не получил никаких сатисфакций от турок и род Аль Халифа.

Опережая ход повествования, скажем, что в марте 1906 г. англичане решили реализовать предложение британского агента на Бахрейне, в то время уже капитана Фрэнсиса Придо, с которым он выступил еще в августе 1905 года. Суть его состояла в том, чтобы посоветовать шейху ‘Исе не допускать к себе в удел представителей тех племен на материке, и в частности в Эль-Хасе, которые могли бы оказать давление на колено бахай и побудить его к урегулированию конфликта с родом Аль Халифа. Англичане знали, что каждый год представители многих бедуинских племен наведывались на Бахрейн, дабы получить от шейха ‘Исы плату за безопасный проход караванов его торговцев через их земли, либо подарки за лояльность. Британцы полагали, что, перекрыв, сославшись на давление с их стороны, доступ на Бахрейн падким на деньги бедуинам, притом до тех пор, пока конфликт между родом Аль Халифа и коленом бахай из племени ал-мурра не будет урегулирован, шейх ‘Иса сдвинет, наконец, это дело с мертвой точки. Противники англичан, в свою очередь, и на Бахрейне, и на материке, которым стало известно о предложении британцев, не преминули обратить внимание шейха ‘Исы на то, что его «защитники-dpummbz» наглядно продемонстрировали, что они — не в состоянии защитить интересы бахрейнцев, оказывающихся на территориях, подвластных туркам, если у тех на то нет желания.

Англичан в то время очень беспокоил вопрос, связанный с тем, как не допустить приобретения иностранцами недвижимости на Бахрейнских островах, с последующей, не дай Бог, перепродажей ее тем же русским, французам или немцам. Впервые с этой проблемой они столкнулись в январе 1899 г., когда известный уже читателю американский миссионер С. Цвемер попытался, было, приобрести подходящее место для постройки домов, или уже готовые дома, как указывал в своем обращении к властям Бахрейна, для проживания миссионеров и членов их семей. Инкриминировав ему, ни мало ни много, а «попрание ислама», англичане приобрести недвижимость С. Цвемеру помешали.

Однако в 1901 г. он предпринял еще одну попытку. Предложив бахрейнцам хорошие деньги, поинтересовался у англичан, есть ли в договорах, заключенных ими с правителями Бахрейна, статьи запрещающие продажу земли миссионерам для открытия госпиталя. В такой формулировке вопрос этот приобретал, как считал Кэмбелл, деликатный характер. И он предложил английским колониальным властям в Индии «соблюсти нейтральность» — передать его на рассмотрение шейха ‘Исы.

Руководство Кэмбелла, как следует из работ арабских историков, удивилось столь «нерешительному поведению» и «неправильному в корне предложению» своего резидента. Указало ему на то, что, согласно договору от 1892 г., правитель Бахрейна не вправе отчуждать, ни в какой форме, ни части своей территории никому, кроме Англии. Подчеркнуло, что даже в случае положительного решения шейха ‘Исы насчет продажи участка земли американским миссионерам под постройку госпиталя, то и в таком случае оно категорически возражало бы против этого.

Во избежание, каких бы то ни было, нареканий со стороны центральных властей дело это передали на рассмотрение в Лондон. И последовало указание, что под действие договора от 1892 г. подпадают все, без исключения, случаи, связанные с приобретением недвижимости на Бахрейне; что непременно и всегда должна быть на то санкция английских властей. И создавать прецедент, которым могли бы воспользоваться другие державы, та же Россия, к примеру, Франция или Германия, дабы обрести «точку опоры» на Бахрейне путем приобретения недвижимости их миссионерами даже для таких целей, как открытие школ и лечебных пунктов, не следует.

При принятии данного решения англичане учитывали, как видно из ответа, поступившего из Лондона, то внимание, которое стали проявлять к Бахрейну немцы и русские. Громко заявила о себе немецкая фирма Роберта Вонкхауса, сделавшаяся проводником интересов Германии в Персидском заливе. Обозначило свой интерес крынкам Залива и русское купечество. В декабре 1900 г. Кэмбелл информировал английскую колониальную администрацию в Индии о намерении немецкого предпринимателя Роберта Вонкхауса открыть отделение своей компании на Бахрейне.

Опережая хронологию повествования, скажем, что в 1902 г., несмотря на все препоны англичан, Вонкхаус умудрился все же заключить договор об аренде дома для отделения своей компании на Бахрейне. Более того, включил в него статью, согласно которой, если владелец этого дома захотел бы продать его в конце срока аренды, то преимущественное право на то имел бы арендатор, то есть Вонкхаус. Английский политический агент, г-н Гаскин, полагал, что Вонкхаус уже договорился о совершении такой сделки и даже проплатил ее, и имел целью передать дом в собственность немецкого правительства. Когда же это случится, отмечал он, то недвижимая собственность эта окажется вне юрисдикции шейха ‘Исы, и будет использоваться немцами в качестве помещения для резидентуры на Бахрейне.

В августе 1901 г. английский политический агент на Бахрейне сообщил о неожиданном посещении Манамы бельгийским экспертом персидских таможен, монсеньером Симэ, занимавшимся реформой таможенной службы Персии. Цель поездки — получить согласие шейха ‘Исы на присутствие в Манаме двух персидских правительственных чиновников, которые будут назначены туда для осмотра целости печатей на грузах, идущих из персидских портов, транзитом через Бахрейн, на рынки Верхней Аравии и Месопотамии, и повторного их опечатывания при выходе судов с этими грузами из Манамы. Англичане, которые при оценке деятельности бельгийца исходили из того, что бельгийский менеджмент персидских таможен облегчит русским продвижение их коммерческих интересов в Персидском заливе, возможности претворения в жизнь намерения монсеньера Симэ воспрепятствовали.

Встревожило англичан и появление на Бахрейне (в мае 1902 г.) первого россиянина, профессора Николая Васильевича Богоявленского, гостеприимно принятого к тому же влиятельным при дворе правителя Бахрейна торговцем, Мухаммадом ибн ‘Абд ал-Вахабом, организовавшим ему, как мы уже рассказывали читателю, встречу с шейхом ‘Исой. Судя по всему, доносил агент, русский профессор пришелся по душе шейху, так как перед его отъездом с острова один из членов рода Аль Халифа подарил ему лошадь чистой арабской породы, что, согласно этикету арабов Аравии, является выражением желания и готовности к продолжению отношений. Не осталось незамеченным у английского политического агента и письмо управляющего русским генеральным консульством в Бушире Гавриила Владимировича Овсеенко шейху ‘Исе — с благодарностью за гостеприимство, оказанное русскому профессору на Бахрейне. Ничтоже сумняшеся, агент предположил, что цель, преследуемая Овсеенко, состоит в том, чтобы, войдя в дружескую переписку с шейхом и установив с ним доверительные отношения, использовать его в качестве инструмента российского правительства в его деятельности в Персидском заливе (55*).

Пугало англичан и намерение торгового дома «Хотц и Компания» открыть отделение на Бахрейне. Согласно их сведениям, помощник управляющего этой компанией в Бушире, г-н С. Доде, пользовался широкой протекцией русских в Персии. И британцы полагали, что русские взамен такой протекции могут использовать отделение этой компании на Бахрейне в качестве одного из инструментов по реализации там своих планов. Как бы то ни было, но Кэмбелл, английский политический резидент, получил указание незамедлительно докладывать британским колониальным властям в Индии о любой попытке данной компании открыть отделение на Бахрейне.

Англия, сообщал консул Российской империи в Багдаде надворный советник Алексей Федорович Круглов, внимательно наблюдала за всем происходившим в районе Персидского залива. Поход британского военного судна «Эклипс» с адмиралом Дугласом к побережью Аравии имел целью напомнить арабам Залива о силе королевского флота Англии. Судя по всему, отмечал А. Круглов, англичан очень тревожил факт проникновения в Персидский залив русского капитала. Политическому резиденту, взятому на борт «Эклипса» в Бушире, приказано было «тщательно исследовать дело о пребывании в Куэйте [Кувейте] русских купцов, о приезде коих англичанам то час же донес их секретный агент, г-н Бэкли, телеграфист в Фао».

«Прибывающие сюда чиновники англо-индийской службы, — писал А. Круглов, — все, без исключения, русофобы». Напуганные действиями русских, особенно со стороны сухопутной границы Индии, «они во все глаза глядят за каждым шагом иностранца, а тем более русского, видя за каждым из них полки русской армии», готовые вторгнуться в их колониальные владения в Индии и в Персидском заливе (55**).

Имея в виду продемонстрировать и иностранным державам, активизировавшим свою деятельность в Персидском заливе (Франции, Германии и России), и персам, и арабам Аравии, «кто в этом доме хозяин», зону Персидского залива в 1903 г. (16 ноября — 7 декабря) посетил со специальной миссией лорд Керзон, вице-король Британской Индии.

Его вояж в Персидский залив, явившийся практической реакцией на действия там России, имел целью провести политическую рекогносцировку и внести в региональную политику Англии соответствующие коррективы.

Передвигался он на крейсере «Хардинг», в сопровождении боевых кораблей «Аргонавт», «Персей», «Фокс» и «Помона», а также нескольких судов поддержки (руководил эскадрой адмирал Аткинсон). Побывал в Маскате, Шардже, Бендер-Аббасе, Бендер-Бушире, Кувейте и на Бахрейне. Посещение лордом Керзоном зоны Персидского залива, его встречи с персидскими чиновниками и с шейхами аравийских княжеств, как следует из донесений российских дипломатов, со всей очевидностью указывали на то, что «Англия спешила, пока не поздно», осуществить в том районе мира ряд важных для нее задач. Состояли они в том, чтобы «одной ей утвердится в Персидском заливе» (56).

По результатам своей поездки лорд Керзон отдал секретное распоряжение английским колониальным властям в Индии сфокусировать внимание на Кувейте и Бахрейне, как каналах по проникновению Англии в Северо-Восточную Аравию, в Эль-Хасу и Неджд, и в Южную Месопотамию, а также вплотную заняться вопросом обустройства в Персидском заливе мест для стоянок английской эскадры.

Во время пребывания на Бахрейне лорд Керзон обсуждал с шейхом ‘Исой вопрос о реформировании системы управления, в том числе о передаче таможен под надзор англичан (57). Надо сказать, что в то время главным и единственным органом власти на Бахрейне был правитель. Закон и порядок в городах и селах вершили поставленные им наместники, в распоряжении которых имелись небольшие отряды гвардейцев. Судопроизводством занимались утверждавшиеся им религиозные судьи (кадии), выносившие решения в соответствии с нормами исламского права, обычаями и традициями предков. Споры между торговцами и дела, связанные с жемчужной ловлей, разбирали специальные суды — маджлис ал-‘урф и сулфа соответственно. Членов обоих этих судов, которых избирали из числа авторитетных и высококомпетентных в своих профессиональных сообществах лиц, утверждал правитель.

Шейх ‘Иса прохладно реагировал на затронутую лордом Керзоном тему о том, чтобы вплотную и не откладывая заняться под управлением англичан реформированием таможни. Даже в шутку спросил у лорда, можно ли было бы вообще не касаться этого вопроса при его жизни? На что тот заметил, что шейху — всего лишь 57 лет, и что его предшественник прожил на свете больше 80 лет. Дабы покончить с этой неудобной для него темой, шейх ‘Иса сказал, что ему надо посоветоваться с сыновьями и братом. Лорд согласился. Но, пристально глядя в глаза шейха, добавил, что для того, чтобы пользоваться всеми теми преимуществами в плане обеспечения безопасности Бахрейна, коими, находясь под протекторатом Британской империи, располагает шейх ‘Иса, обеим сторонам, состоящим в договорных отношениях, надлежит придерживаться взятых на себя обязательств, и со вниманием относиться к обращениям друг друга.

После встречи и беседы с шейхом ‘Исой лорд Керзон пришел к мнению, что и г-на Гаскина, английского политического агента на Бахрейне, и полковника Кэмбелла, британского резидента в Персидском заливе, следовало бы заменить.

Первым потерял свою должность полковник Чарльз Арнольд Кэмбелл. В апреле 1904 г. новым резидентом стал майор Перси Захария Кокс, служивший до этого политическим агентом в Маскате, куда его в 1900 г. назначил лично лорд Керзон (57*).

В феврале 1904 г., накануне отставки, Кэмбелл докладывал, что едва ли стоит рассчитывать на то, что шейх ‘Иса изменит свое мнение по вопросу о переходе таможни под управление англичан. Такая уступка, отмечал он, рассматривалась бы и его подданными, и правителями соседних княжеств как утрата шейхом Бахрейна статуса независимого правителя. Помимо этого, шейх ‘Иса должен был бы выплатить неустойку индусам-бйнййнйм за разрыв с ними договора на управление таможней, в размере 212 000 рупий. И это без учета суммы кредита, который ему также пришлось бы возвратить. Такими деньгами он не располагал. И в случае невыполнения взятых на себя обязательств «очернил бы свое лицо», как по такому случаю говорят аравийцы, среди торговцев Бахрейна и всего торгового сообщества Залива. Понятно, что допустить этого он никак не мог.

В целях решения вопроса о таможне в пользу англичан Кэмбелл счел более целесообразным нажать на банйанов, подданных Британской империи. Предупредил их о нежелательности возобновления ими договора на управление таможней после истечения срока его действия. Настоятельно рекомендовал им также не выдавать больше шейху никаких кредитов.

Для плотного надзора за всем происходящим на Бахрейне предлагал направить в помощь английскому политическому агенту, работавшему там, секретаря. Находил целесообразным в целях охраны агентства и оказания помощи шейху в деле наведения порядка, если и когда в том возникнет необходимость, придать агентству сторожевой отряд в составе 25 сипаев.

Судя по всему, соображения, высказанные Кэмбеллом, несмотря на его отстранение от должности, не остались не замеченными. Информируя Лондон о положении дел на Бахрейне и мерах, которые следовало бы принять по усилению там британского влияния, английские колониальные власти в Индии рекомендовали, основываясь на предложениях, внесенных Кэмбеллом, кроме замены политического агента, учредить должность помощника-секретаря агента и придать агентству военно-сторожевой отряд.

В 1904 г. политическим агентом на Бахрейн стал капитан Фрэнсис Бевилъ Придо. Начало его деятельности ознаменовалось вспыхнувшими там (в конце 1904 г.) волнениями. Причина — недовольство населения резким падением уровня жизни и состоянием подчиненности Англии. Протестные выступления на Бахрейне проходили, к слову, на фоне впечатляющих побед шейха Абд ал-Азиза Аль Са’уда в развернутой им кампании по освобождению от турок Неджда. Путем принятия жестких мер обстановку на Бахрейне удалось на какое-то время нормализовать. Однако в 1905 г. волнения вспыхнули вновь, и приобрели еще больший размах.

Вызвали беспорядки, по мнению англичан, действия сторонников шейха ‘Али ибн Ахмада, племянника шейха ‘Исы, человека деятельного и энергичного. Будучи губернатором Манамы и пользуясь авторитетом и уважением среди местного населения, он, как опасался шейх ‘Иса, мог претендовать на власть и составить конкуренцию его сыну, шейху Хамаду. В силу этого шейх ‘Иса недолюбливал его и относился к нему с подозрением. Хотя с признанием англичанами преемником престола на Бахрейне шейха Хамада опасения шейха ‘Исы насчет притязаний шейха Ахмада на власть и были сняты, тем не менее, его подозрительное отношение к нему не изменилось. Шейх ‘Али был человеком состоятельным. Наследовал от отца немалые интересы в торговле и значительную земельную собственность. Имел много влиятельных сторонников, в том числе двух именитых суннитских мулл из Манамы.

В мае 1899 г. натянутость в отношениях шейха Ахмада с его дядей, правителем Бахрейна, удалось на какое-то время снять — при участии совета старейшин правящего на Бахрейне семейства Аль Халифа. Но в 1904 г., после официального признания англичанами шейха Хамада преемником власти на Бахрейне, их отношения вновь обострились. Политический агент, в то время еще Джон Гаскин, был в курсе этого. И предложил резиденту (май 1904 г.) организовать в Манаме дурбар, то есть его, Перси Кокса, встречу с членами семейства Аль Халифа, главами влиятельных семейно-родовых кланов и вождей племен, и решительно поддержать на ней шейха Хамада. Майор Перси Кокс идею Джона Гаскина одобрил, а вот английские колониальные власти в Индии отнеслись к ней прохладно.

Спустя три месяца после этого произошел инцидент, связанный с немецкой торговой коммуной на Бахрейне. Ключевой ее фигурой являлся известный уже читателю Роберт Вонкхаус. Он наотрез отказался выплачивать насильственные, по его определению, поборы, которыми, как заявил английскому политическому агенту на Бахрейне, время от времени обкладывало иностранных торговцев семейство Аль Халифа. Поскольку занимался этим шейх ‘Али, то Вонкхаус сделался его личным врагом. Вонкхаус располагал собственным грузовым флотом, расчеты с торговцами Бахрейна производил наличными и в срок, за защитой, когда требовалось, обращался к англичанам. Правила торговли соблюдал. Придраться к чему-либо в том, что касалось его дел, было не к чему.

Неоднократно Вонкхаус жаловался английскому политическому агенту на Бахрейне на трудности, что создавал в работе иностранным фирмам действовавший там обычай сухра. Смысл его состоял в наложении семейством Аль Халифа принудительной и неоплачиваемой никак трудовой повинности на своих подданных из низших слоев. Распространялся он и на нанимаемых Вонкхаусом чернорабочих. На этой почве 29 сентября 1904 г. и произошел конфликт между Вонкхаусом и шейхом ‘Али, когда кули (носильщик), нанятый фирмой Вонкхауса, отказался выполнять сухру в интересах семейства Аль Халифа, и укрылся в помещении фирмы. ‘Абд Аллах, местный житель, служивший клерком на фирме Вонкхауса, повстречавшись на рынке со слугой шейха ‘Али, рассказал ему, где прячется кули. И добавил, посмеиваясь, что если шейху ‘Али понадобится помощь в этом деле, то он может обратиться за ней к г-ну Вонкхаусу. Перебранка, завязавшаяся между ними, вылилась в драку. Разнял их помощник Вонкхауса, г-н Бахнсон.

Узнав о случившемся, шейх ‘Али явился в помещение фирмы Вонкхауса с группой своих людей. Заявив, что клерк фирмы избил его слугу, отдал своим людям распоряжение отхлестать ‘Абд Аллаха. Когда г-н Бахнсон попытался, было, защитить бедолагу, то и сам пострадал — получил ранение.

Роберта Вонкхауса в помещении фирмы не было. Когда ему донесли о том, что произошло, он тут же отправился на место происшествия. Обнаружив там шейха ‘Али, послал за английским политическим агентом, а шейха ‘Али попросил не покидать помещение фирмы до прибытия г-на Гаскина, дабы тот в точности засвидетельствовал все происшедшее. Шейх ‘Али в ответ сказал, что если он понадобится г-ну Гаскину, то тот знает, где его найти, и покинул здание фирмы.

Вонкхаус потребовал от британских властей заверений в недопущении в будущем подобных акций со стороны бахрейнцев, состоящих под их протекторатом, в отношении подданных Германии. Что касается лиц, напавших на Бахнсона, то настаивал на их наказании — проведении публичной порки, непременно в присутствии Бахнсона, как пострадавшего, и выплате Бахнсону компенсации в размере 1 000 рупий. Заявил, что будет ходатайствовать перед немецкими консулами в Бушире и Басре насчет постановки перед представителями английских властей в зоне Персидского залива вопроса о введении запрета на сухру в отношении бахрейнцев, нанимаемых на службу европейцами.

Дело могло обернуться неприятностями и даже осложнениями в отношениях Англии с Германией. И Джон Гаскин потребовал от шейха ‘Исы наказать виновных в избиении и ранении немецкого подданного — выселить их из города и обязать выплатить штраф в 1 000 рупий; и информировал об этом Роберта Вонкхауса.

Поступать так шейх ‘Иса не хотел. Опасался вызвать такими действиями не только озлобленность у шейха ‘Али, но и неприятную реакцию со стороны членов семейства Аль Халифа, а также протесты родных и близких наказанных им лиц, что, в свою очередь, могло вылиться в акцию неповиновения с непредсказуемыми последствиями.

Вынесение решения по данному вопросу шейх ‘Иса решил переложить на плечи англичан — передать на рассмотрение политического резидента, в Бушир, хотя до этого разбором всех внутренних происшествий занимался только сам, и от участия в них англичан, как мог, сторонился. Направил майору Перси Коксу послание касательно случившегося. Приложил к нему петицию шейха ‘Али, с изложением его версии происшедшего.

Капитан Артур Прескотт Тревор, помощник сэра Перси Кокса, исполнявший тогда обязанности резидента, поручил Фрэнсису Придо, новому политическому агенту, следовавшему на Бахрейн, чтобы сменить Джона Гаскина, внимательно во всем разобраться, и постараться решить вопрос на месте. Проведя расследование, Ф. Придо пришел к заключению, о чем и сообщил в Бушир, что «предосудительные действия» имели место с обеих сторон. Встретившись с Вонкхаусом, объяснил ему, что сухра — это один из атрибутов повседневной жизни Бахрейна, да и других соседних арабских уделов; и отменить его за ночь, одним росчерком пера в приказе, не получится. Для этого потребуется время. Предложил довольствоваться извинением шейха ‘Али и месячным заключением в тюрьму тех, кто оказался причастен к инциденту и ранению г-на Бахнсона.

Роберт Вонкхаус с доводами Ф. Придо не согласился, и предложение его насчет условий урегулирования инцидента отклонил. Заявил, что иностранным коммерсантам, занимающимся торговлей на Бахрейне, находящемся под протекторатом Англии, должна быть обеспечена защита, и что если шейх ‘Али не будет наказан, то жертвами его произвола могут стать и другие европейцы. Поставил Ф. Придо в известность, что передаст это дело на рассмотрение немецкого консула в Бушире. Фрэнсис Придо, в свою очередь, поступил также — детально информировал о принятых им мерах английского политического резидента.

Только страсти, вызванные эти делом, поулеглись, и споры замешанных в нем сторон поутихли, как произошел еще один инцидент. На сей раз — связанный с нападением людей шейха ‘Али на иностранцев-резидентов Бахрейна из числа торговцев-персов. Коммуна их на Бахрейне насчитывала в то время 1 500 человек. Некоторые из них держали лавки и ремесленные мастерские. Главой общины являлся Хаджжи ‘Абд ал-Наби Казаруни, исполнявший полномочия хамалъ басчи, то есть доверенного лица шейха ‘Исы за погрузочно-разгрузочные работы в порту и сохранность товаров на складах таможни. В июле 1904 г. он задержал 8 человек, связанных с шейхом ‘Али, уличенных во взломе ящиков с грузами, находившимися под его присмотром. Всех их обвинили в воровстве и посадили в тюрьму. Люди шейха ‘Али этого, конечно же, не забыли. Вечером 14 ноября, в Рамадан, перс, работавший на Хаджжи ‘Абд ал-Наби, повздорил на рынке в Манаме с Марзуком, слугой-негром шейха ‘Али. В драке, последовавшей за этим спором, Марзук ранил нескольких принявших в ней участие персов. В потасовку ввязались и несколько выскочивших из ближайшей мечети прихожан-суннитов. Подогретые нелестными речами своих мулл, братьев Касима и Ахмада, по адресу шиитов, они вступились за Марзука. Все на Бахрейне знали, что братья-муллы выступали активными сторонниками шейха ‘Али, недолюбливали шейха ‘Ису и отрицательно, как и шейх ‘Али, относились к усиливавшемуся, день ото дня, влиянию англичан на Бахрейне. Шейх ‘Али, дом которого находился неподалеку от места бучи, стал ее очевидцем, но участия в ней не принимал. А вот шейх Ду’айдж ибн Сальман Аль Халифа, кузен шейха ‘Али, находившийся в то время в его доме, с горячностью, присущей ему, в мордобой ввязался.

Правитель Бахрейна, шейх ‘Иса, был заинтересован в присутствии в его уделе иноземных рабочих, выполнявших все тяжелые работы, в том числе разгрузку и погрузку судов в порту. Он посчитал случившееся хорошим поводом, чтобы лишить своего своенравного племянника его полномочий губернатора Манамы. И передал дело, связанное с происшедшим инцидентом, на рассмотрение шариатского суда во главе с кади Касимом, суннитом, который и сам был причастен к инциденту с шиитами. Все это происходило в полном соответствии с действовавшим в то время на Бахрейне законом, гласившим, что в случае возникновения каких-либо разногласий между суннитом и шиитом их дело подпадает под юрисдикцию суннитского шариатского суда.

Ф. Придо посчитал, что разбирательство в суде может затянуться, а это обернется тем, что напряженность в отношениях суннитской и шиитской умы (общин) Бахрейна только обострится. Попросил шейха ‘Ису самому рассмотреть дело, но тот, по указанной уже выше причине, умыл руки.

Дабы не допустить возникновения беспорядков, вызванных рельефно уже проявившимся противостоянием двух религиозных общин, Ф. Придо обратился к английскому резиденту в Персидском заливе с просьбой незамедлительно направить в Манаму военное судно. Предложил отстранить от дел шейха ‘Али, сроком на 10 лет, а его людей, замешанных в инциденте, осудить и даже депортировать. Порекомендовал добиться от шейха ‘Исы согласия на то, чтобы впредь, все инциденты, возникающие между суннитами и шиитами, рассматривал английский политический агент на Бахрейне, лицо, дескать, нейтральное и заинтересованное в нахождении верного решения. Иными словами, поступать впредь на Бахрейне так же, как и в Индии в случае возникновения там разногласий между индусами-буддистами и индусами-мусульманами.

Англичане отреагировали молниеносно. Британский политический резидент, сэр Перси Кокс, прибывший на Бахрейн (30.11.1904) в сопровождении двух военных судов, «Редбрест» и «Лоуренс», действовал решительно. По первому делу, связанному с фирмой Роберта Вонкхауса, настоял на аресте лиц, нанесших ранение немецкому служащему, их публичной порке, выплате компенсации в 1 000 рупий и высылке из Манамы. Шейх ‘Иса обязался издать указ, запрещающий сухру в отношении кулей и других рабочих на время найма их европейцами.

4 декабря 1904 г. шейх ‘Иса ознакомил П. Кокса с заключением высшего суннитского судьи (кади) по второму делу, связанному с дракой между шиитами-персами и суннитами-бахрейнцами. К немалому удивлению П. Кокса в нем говорилось, что биты были не персы, а арабы, подданные шейха’ Исы. Заметив, что с таким решением не согласится ни один британский суд, он заявил, что лично намерен провести перекрестный допрос всех вовлеченных в инцидент лиц.

5 декабря П. Кокс опросил персов, которые обращались к шейху ‘Исе с жалобой об избиении их арабами. Раны на телах опрошенных указывали на то, что их, действительно, избили.

7 декабря П. Кокс опросил арабов, участвовавших в инциденте. По их словам, драку учинили персы. Кто на самом деле затеял потасовку, П. Кокс так для себя и не решил. Вместе с тем, отметил в рапорте, что двоих персов чуть, было, не убили, а семерых других тяжело ранили. Он понимал, что проживавшая в Манаме коммуна персов-шиитов едва бы решилась напасть на арабов-суннитов в их городе с многотысячным суннитским населением. И призвал шейха ‘Ису позабыть на время о религиозных разногласиях между суннитами и шиитами, и реагировать на происшедшее по совести, поступить справедливо, как подобает правителю, — арабов, избивших персов, наказать, а шейха ‘Али из страны выслать.

Однако сделать это шейх ‘Иса не захотел. Твердо и решительно заявил, что если англичане задумают захватить Бахрейн, то силы для этого у них, конечно же, найдутся. Но что бы ни произошло, и это они должны знать, он никогда не пойдет на то, чтобы персов, проживающих и работающих на Бахрейне, судил какой-то другой суд, а не бахрейнский. Дело зашло в тупик.

6 января 1905 г. английские колониальные власти в Индии информировали П. Кокса о том, что его решение по «немецкому делу» найдено правильным. Что же касается «персидского дела», то они разделяют мнение П. Кокса о необходимости наказания арабов, виновных в избиении персов. Сообщили П. Коксу о том, что к 2 февраля к берегам Бахрейна должны подойти английские военные суда. Поинтересовались, считает ли он уместным воспользоваться данной ситуацией и для решения вопроса о таможне. Иными словами, находит ли целесообразным пригрозить шейху ‘Исе постановкой бахрейнской таможни под контроль англичан, если и перед лицом демонстрации военной силы тот по-прежнему будет уклоняться от наказания виновных арабов. Смещать шейха ‘Ису англичане не собирались. Полагали, что такой шаг мог спровоцировать всплеск разногласий внутри правящего семейства Аль Халифа со всеми вытекающими из этого непредсказуемыми последствиями.

П. Кокс ответил, что для того, чтобы заставить шейха прислушаться к их мнению насчет наказания арабов, причастных к избиению персов, пригрозить ему постановкой таможни под управление англичан было бы совсем не лишне. Если и это не поможет, то можно было бы прибегнуть и к бомбардировке Мухаррака.

В феврале 1905 г. П. Кокс прибыл на Бахрейн на крейсере «Редбрест». Канонерки «Сфинкс» и «Фокс» уже стояли там. Под рукой у шейха ‘Исы на Мухарраке находилось 450 гвардейцев, вооруженных ружьями Мартини. Силы, собранные шейхом ‘Али и его дядей, губернатором Рифа’, насчитывали 500 человек. Многие жители бахрейнских городов и вожди племен изъявили готовность выступить, если потребуется, с оружием в руках на стороне семейства Аль Халифа для защиты Бахрейна от инглизов.

Судя по всему, шейх ‘Иса и не думал ввязываться в схватку с англичанами, хорошо понимая, что силы у них неравные, и что ничего хорошего из такой затеи не выйдет. Но он определенно хотел использовать появление английской военной силы у берегов Бахрейна для того, чтобы ослабить, насколько можно, влияние на Бахрейне шейха ‘Али и его именитых сторонников, избежав при этом открытой вражды с ними.

Во время встречи с шейхом ‘Исой, проходившей в английском политическом агентстве в Манаме, П. Кокс недвусмысленно дал понять ему, что шейху ‘Али лучше было бы покинуть Бахрейн.

25 февраля сэр Перси Кокс потребовал от шейха ‘Исы, в ультимативной, можно даже сказать, форме, безотлагательного выполнения целого ряда требований. Во-первых, чтобы все, без исключения, зачинщики обоих инцидентов (сентябрьского и ноябрьского 1904 г.) были высланы с Бахрейна; и, во-вторых, чтобы жертвы второго инцидента, персы, получили в качестве компенсации по 2 000 рупий. Для поддержания порядка в Манаме настоятельно рекомендовал шейху ‘Исе сформировать полицию. Решительно высказался за высылку с Бахрейна шейха ‘Али, сроком на пять лет. Повторил уже озвученное им ранее мнение о необходимости установления запрета на сухру в отношении лиц, нанимаемых на работы европейцами. Шейх ‘Иса понял, что противиться бесполезно, что англичане на своем настоят, и даже, если потребуется, силой.

В складывавшейся весьма не простой для него ситуации, имея в виду не допустить ни конфронтации с англичанами, ни ареста шейха ‘Али, шейх ‘Иса поступил так. Послал своего младшего сына ‘Абд Аллаха сообщить шейху ‘Али, что он, шейх ‘Иса, реагируя на требование англичан, вынужден будет отдать распоряжение о его аресте. После этого ‘Абд Аллах в соответствии с поручением отца отправился к английскому политическому агенту Фрэнсису Придо и информировал его о том, что во время посещения дома шейха ‘Али у него возникли подозрения, что шейх ‘Али намерен скрыться, и уже ближайшей ночью.

П. Кокс, как и предполагал шейх ‘Иса, попросил его сына передать ему, что следующим утром он хотел бы видеть у себя шейха ‘Али, и чтобы шейх ‘Иса позаботился об этом. По получении такого сообщения шейх ‘Иса снова отправил своего сына ‘Абд Аллаха к шейху ‘Али с поручением произвести его задержание и препроводить в английское политическое агентство. Причем сделать это велел совместно с англичанами, дабы не появилось потом у них никаких к нему вопросов. Придо, извещенный обо всем сыном шейха ‘Исы и проконсультировавшись в Перси Коксом, выделил в распоряжение шейха ‘Абд Аллаха несколько человек из числа сипаев-охранников агентства для участия в аресте шейха ‘Али. Но того дома не оказалось. Будучи заблаговременно извещенным о готовящемся задержании, он, как уже говорилось выше, скрылся.

26 февраля шейх ‘Иса явился в английское политическое агентство. Заплатил выставленный англичанами штраф за избиение персов. Информировал П. Кокса, что полиция для поддержания порядка в Манаме сформирована и готова к осмотру. Вручил политическому резиденту копию распоряжения о запрете сухры в отношении лиц, нанимаемых на работы европейцами. Что касается шейха ‘Али, то сказал, что о его местонахождении, так же как и зачинщиков обоих инцидентов, ему ровным счетом ничего не известно. П. Кокс понял, что его обыграли, и шейху ‘Али удалось бежать. Дабы не стать посмешищем в глазах арабов, он решил предпринять ряд репрессивных мер. Дом шейха ‘Али, его парусники и домашний скот распорядился конфисковать. В качестве жеста доброй воли потребовал передать ему в заложники — до поимки шейха ‘Али — одного из сыновей шейха ‘Исы. Настоял на том, чтобы до его отъезда с Бахрейна шейх ‘Иса находился в Манаме, а не на Мухарраке, где в то время располагалась резиденция правителя.

Шейх ‘Иса принял только первое требование П. Кокса, рассказывает арабский историк Т. Фарах, — о конфискации имущества шейха ‘Али. Два других отклонил. Тогда П. Кокс заявил, что настаивает на удовлетворении всех своих требований. И пригрозил, что если в течение последующего часа сын шейх ‘Исы не явится к нему, как заложник, добровольно, то он прикажет капитанам английских военных судов обстрелять три форта на Бахрейне.

Перед лицом такой угрозы сын шейха ‘Исы прибыл в английское политическое агентство (26 февраля, в полдень), и был доставлен на борт «Сфинкса».

Затем П. Кокс распорядился занять дом шейха ‘Али, конфисковать все имущество, и расквартировать в нем охранников-сипаев, состоявших при политическом агентстве. Шейх ‘Иса обратил внимание резидента на то, что дом, отобранный у шейха ‘Али, — это собственность правящего семейства. Но Перси Кокс на это никак не отреагировал. Заметив, что шейх ‘Иса стал вести себя покладистее, пошел, как говорится, во банк: потребовал доставить ему двух суннитских мулл, зачинщиков беспорядков. Шейх ‘Иса, желая избавиться от влиятельных сторонников шейха ‘Али, требование Перси Кокса исполнил. Мулле Ахмаду удалось бежать, а мулла Касим, дабы уберечь их с братом дома и имущество от конфискации, изъявил готовность стать заложником. Узнав об этом, мулла Ахмад, укрывшийся в Катаре, возвратился на Бахрейн и сдался англичанам.

Посчитав, что миссию, возложенную на него, он выполнил, Перси Кокс возвратился в Бушир (2 марта 1905 г.). Перед тем, как покинуть Бахрейн, освободил сына шейха ‘Исы. При расставании с Перси Коксом, демонстрируя лояльность британской короне, шейх ‘Иса вручил резиденту документ, подтверждающий право британского правительства на владение участком земли в Манаме, который он выделил на нужды агентства. Прощаясь с шейхом ‘Исой, Перси Кокс выразил надежду, что к новому английскому политическому агенту правитель Бахрейна будет относиться как к верному своему помощнику и советнику.

В рапорте по результатам поездки на Бахрейн сэр Перси Захария Кокс указал, что задержать шейха ‘Али ему не удалось. Вместе с тем заметил, что считает побег шейха ‘Али на материк лучшим, чем его арест, решением для англичан столь деликатного для них вопроса, как задержание члена правящего семейства, влиятельного к тому же и авторитетного на Бахрейне. Особо отметил, что в ходе проведенной операции удалось не допустить массовых беспорядков и избежать человеческих жертв.

Лорд Керзон результатами работы, проделанной сэром Перси Коксом по «обузданию» шейха ‘Исы, остался доволен.

Что касается шейха ‘Али, сообщает историк Талал Фарах, то после возвращения на Бахрейн (июль 1905 г.) его задержали и отправили в ссылку в Бомбей (сентябрь 1905 г.) (57**).

Интересные сведения о репрессивных действиях англичан на Бахрейне в 1905 г., содержатся в донесениях русских дипломатов, хранящихся в Архиве внешней политики Российской империи. Схватить шейха ‘Али ибн Ахмада, племянника шейха ‘Исы, докладывали И. Зиновьев из Константинополя и Н. Пассек из Бушира (30.05.1905), «этого популярного в народе человека из правящего семейства», англичанам не удалось. Он неоднократно высказывался против вмешательства британцев во внутренние дела Бахрейна, то и дело «вызывал смуты», и являлся, по их мнению, «угрозой английскому влиянию на Бахрейне». Англичане опасались, что он «мог попытаться узурпировать власть», и решили «отделаться от него», воспользовавшись двумя, так или иначе связанными с ним, инцидентами, произошедшими на Бахрейне.

Сэр Перси Кокс направил к шейху ‘Али посланца, дабы тот оповестил «смутьяна» о решении англо-индийского правительства «сослать его, по примеру дяди, шейха Мухаммада ибн Халифы, в Аден. На устройство частных дел дал 48 часов». Но шейх ‘Али воспротивился такому распоряжению, и скрылся. Бежал в Катар. Вместе с популярным в народе, придерживавшимся тех же взглядов, что и сам он, и также преследуемом англичанами кади (религиозным судьей) Ахмадом. Укрылся в племени бану на’им, у родственника своего, шейха Насифа ибн Мубарака, вождя племени ал-на’им (58).

Узнав об этом, англичане арестовали несколько человек из свиты шейха ‘Али. Но, не добившись от них никаких сведений о беглецах, отпустили, «взыскав, однако, шесть тысяч рупий штрафа». Затем сэр Перси Кокс распорядился конфисковать имущество шейха ‘Али, и потребовал от шейха ‘Исы «поимки племянника». Когда же правитель Бахрейна заявил, что это едва ли возможно, то, по приказу своего резидента, англичане «силой взяли в заложники» одного из сыновей шейха ‘Исы, а также муллу Касима, брата бежавшего кади Бахрейна. Объявили, что «будут удерживать их на крейсере… до исполнения требования о выдаче им шейха ‘Али».

Конфискация имущества шейха ‘Али, как следует из донесений русских дипломатов, проходила следующим образом. Английские солдаты и индусы-сипаи окружили его дом. «Бесцеремонно выгнали из него женщин», в том числе дочь шейха ‘Исы, бывшую замужем за шейхом ‘Али. «Имущество, сколько-нибудь ценное, изъяли, а все остальное сожгли», в двух принадлежавших шейху ‘Али парусниках.

Конфискованный скот и изъятое имущество, погрузив на суда, «развезли по нескольким портам и продали с аукционов, устроенных в английских консульствах». Лошадей, быков и овец — в Бушире; ковры и финики — в Маскате. Кое-что из этого имущества, а также верблюдов отправили в Кувейт — «в подарок» шейху Мубараку. Принять такой, с позволения сказать, «подарок», он отказался, сразу и наотрез. И тогда имущество, доставленное в Кувейт, реализовали на местном рынке. От продажи домашних животных, выставленных на аукцион в Бушире (список их, к слову, был составлен на официальном бланке английской дипломатической миссии), британцы заработали «1200 туманов». В торгах участвовали «исключительно англичане и армяне, — информировал статский советник Н. Пассек. — Я же сделал все возможное, чтобы другие европейцы и персияне [персы] выказали англичанам хотя бы пассивный протест своим отсутствием на торгах» (59).

В доме шейха ‘Али расквартировали часть конвоя, состоявшего при английском политическом агентстве на Бахрейне, и насчитывавшего тогда «50 сипаев-индусов».

«За поимку и доставку» шейха ‘Али, как официально объявил об этом британский политический резидент в Персидском заливе, английские власти в Индии назначили «вознаграждение в 10 000 рупий» (60).

Воспользовавшись ситуацией, английский политический агент на Бахрейне издал распоряжение (май 1905 г.) «о необходимости для бахрейнцев — в силу трактата шейха ‘Исы с королевой Викторией от 1892 г. — испрашивать у него разрешение в случае продажи или залога ими своих земель чужестранцам». Потребовал незамедлительно предоставить ему для проверки «все купчие и закладные по земельным делам, начиная с 1892 г.».

Напомним читателю, что, согласно упомянутому выше трактату, ни сам шейх ‘Иса, ни его потомки и наследники не имели права разрешать своим подданным ни продажу, ни залог их земель чужестранцам без соответствующего предварительного уведомления о заключении таких сделок английского политического агента (61).

Толчком к появлению данного распоряжения послужила, что интересно, опять-таки, повсюду мерещившаяся англичанам «русская угроза». Дело в том, что практически вплотную к английскому политическому агентству примыкал «большой участок земли», принадлежавший известному уже читателю торговцу жемчугом, шейху Дарина, что на острове Тарут, Мухаммаду ибн ‘Абд ал-Вахабу. Все бы ничего, но вопреки воле английского политического агента на Бахрейне, он продемонстрировал, ярко и недвусмысленно, свое доброе отношение к нашему Отечеству во время посещения Бахрейна русским ученым Николаем Васильевичем Богоявленским: купил ему дом для проживания, сказав, что передает его в распоряжение русских. Более того, организовал встречу с правителем Бахрейна. Британцы опасались, как бы этот участок земли не перешел в руки русского правительства, начавшего присматриваться к Бахрейну, как к крупному рынку Залива. И поэтому, ссылаясь на трактат от 1892 г., «своевольно овладели им», пустив слух, что земля эта куплена была, дескать, шейхом, для «русского правительства» в нарушение действовавших правил, то есть без консультаций с ними (62).

Одновременно с этим политический агент «поручил образованным индусам» из числа состоявших при агентстве 50 сипаев «снять план острова и населенных пунктов, провести перепись населения и его имущества» (63).

Докладывая о грубом вмешательстве англичан во внутренние дела Бахрейна и их «репрессивных действиях», затронувших правящее семейство Аль Халифа, посол России в Константинополе сообщал, что все действия эти бритты мотивировали необходимостью защиты иностранцев на Бахрейне и потребностью в стабилизации обстановки на подопечной им территории. «Поводом, вернее сказать предлогом, к вмешательству, — отмечал посол, — послужило оскорбление, нанесенное… немецкому подданному, христианину», сотруднику фирмы, которой владел предприниматель Роберт Бонкхаус. Виновником оскорбления, сопровождавшегося избиением этого сотрудника, равно как и последовавшего затем (в ноябре) аналогичного инцидента с двумя персами, что, собственно, и привело к волнениям, вспыхнувшим на Бахрейне, был шейх ‘Али ибн Ахмад, племянник шейха ‘Исы. Сотрудник немецкой фирмы пожаловался своему консулу в Бушире, а персы — шаху; и в результате и немцы, и персы потребовали выплаты компенсаций. Оскорбления и избиения иностранцев отрицательно сказались на имидже Англии, претендовавшей на роль «полицейского Персидского залива». Все это и послужило для англичан «желанным предлогом» для осуществления их главного замысла, а именно: подведения Бахрейна под свой абсолютный контроль. Поскольку Бахрейн состоял под протекторатом Англии, то королевское британское правительство, как оно полагало, имело «полное право» принимать те меры, которые считало необходимыми «в видах возмездия за совершенные там насилия, либо для охраны от покушений на него», извне или изнутри (64).

Население Бахрейна, согласно донесению Н. Пассека (30.05.1905), отреагировало на действия англичан негативно. Главы некоторых семейно-родовых кланов заявили, что едва ли смогут жить на Бахрейне при таком открытом вмешательстве во внутренние дела их страны англичан, что «покинут свои дома и земли, и переселятся на Аравийское побережье». Услышав такие слова из уст старейшин влиятельных кланов, англичане ретировались. Тут же отпустили на свободу и сына правителя Бахрейна, и шейха Касима, и брата его, кади Ахмада, вернувшегося на Бахрейн, прослышав об аресте брата (65).

Шейх ‘Али, этот «субъект обеспокоенности англичан», устав, по выражению Н. Пассека, от скитаний по чужим землям, «тайно возвратился в Манаму», имея в виду отправиться оттуда, повидавшись с родными, в Мекку. Но был схвачен англичанами и доставлен в Бушир, а оттуда — «сослан в Бомбей», куда его привезли на судне вице-короля Индии. «Будучи принужден к изгнанию, проживал в Бомбее, в доме одного купца-перса; получал от английского правительства по 500 рупий в месяц» (66).

Располагаю сведениями, докладывал статский советник Н. Пас-сек из Бушира, что, воспользовавшись инцидентами, происшедшими на Бахрейне, англичане в очередной раз попытались «отжать» у бахрейнского шейха таможню. В ответ на это он «запретил своим подданным… разгружать английские пароходы в порту». Простояв там 2–3 дня, они уходили в Бушир неразгруженными (67).

Действия англичан на Бахрейне арабы Прибрежной Аравии восприняли, как можно понять из документов АВПРИ, крайне отрицательно. В последнее время, говорится в донесении Н. Пассека от 29.11.1905 г., в отношениях англичан с шейхами арабских уделов, разбросанных по всему Аравийскому побережью Персидского залива, «начиная от Кувейта и Бахрейна, и дальше вдоль “Невольничьего берега” вплоть до Маската», отмечается некое охлаждение. Причиной тому — репрессивная акция англичан, предпринятая ими в конце прошлого года в отношении представителя правящего на Бахрейне семейства. Речь идет об изъятии и распродаже имущества шейха ‘Али, его поимке и высылке в Бомбей. Шейх Мубарак, правитель Кувейта, не принявший «конфискационный подарок» англичан, повелел, чтобы «всякий иностранец, прибывающий в Кувейт, останавливался — во избежание каких-либо недоразумений с англичанами — в его доме, дабы состоять под его личным наблюдением до отъезда из Кувейта» (68).

Вследствие «неудовольствия, выраженного кувейтским шейхом Мубараком Аль Сабахом тамошнему английскому агенту по поводу насильственных действий Англии на Бахрейне, — сообщал из Константинополя (27.04.1905) действительный тайный советник И. А. Зиновьев, — в Кувейтский залив вошли четыре английских военных судна» — в целях недопущения каких-либо эксцессов (69).

Можно сказать, что правитель Бахрейна, шейх ‘Иса, уведомлял МИД России Иван Алексеевич Зиновьев (17.02.1905), «находится теперь у Англии в полном подчинении». Без санкции английского политического агента он не может принимать самостоятельные решения и проводить их в жизнь. Насколько Бахрейн важен для англичан, писал И. Зиновьев, можно судить по тому, что он «намечен ими как будущая станция для военных судов Британской империи в Персидском заливе». Англичане уже приступили к «углублению тамошнего рейда в видах улучшения якорной стоянки» (70).

В целях «плотного надзора над Бахрейном» в помощь политическому агенту (после событий 1905 г.) был придан целый штат британских чиновников, которые возглавили практически все ведомства тогдашнего бахрейнского государственного аппарата.

Опережая хронологию повествования, скажем, что в июле 1909 г. под давлением англичан и во избежание инцидентов с ними по вопросу о безопасности пребывающих на острове иностранцев, шейх ‘Иса направил письмо политическому агенту на Бахрейне. Отметил, что был бы рад, если бы ответственность за обеспечение безопасности и защиту прав иностранцев на Бахрейне они переложили на себя. А вот дела, в которых будут фигурировать иностранцы и его подданные, можно было бы рассматривать вместе.

В оппозиции шейху ‘Исе после всего происшедшего во время беспорядков 1904–1905 гг., оказалось не только шиитское население Бахрейна, но и сложившаяся тогда политическая группировка «Освобождение Бахрейна» во главе с популярным среди местных суннитов бахрейнцем ‘Абд ал-Вахабом аз-Заййани.

По поводу акций англичан на Бахрейне, докладывал И. Зиновьев, посол Османской империи в Лондоне получил указание заявить протест, ибо действия эти, «нарушают, — по мнению турок, — принцип территориальной неприкосновенности Османской империи, коей принадлежит, как они утверждают, и Бахрейн». В Лондоне на заявление это не обратили «никакого внимания» (71).

«Прождав какое-то время ответа Лондонского кабинета министров на жалобы, предъявленные ему по поводу вмешательства англичан в дела Бахрейна и Кувейта, а равно и происки английских агентов в Басре и Багдаде, — писал И. Зиновьев (01.06.1905), — султан возымел мысль предложить британскому правительству передать существующие между ними споры на рассмотрение третейского суда».

Ответ английского статс-секретаря на данное предложение последовал незамедлительно. «Англия, — говорилось в нем, — совершенно чужда, каким бы то ни было, своекорыстным видам на… турецкие владения в Персидском заливе, и заботится лишь о поддержании статус-кво в этих краях. Меры, принимавшиеся ею в последнее время, имели исключительно целью охранение коммерческих интересов Англии, и ту же цель преследовали и ее частные соглашения с шейхами». Что же касается обвинений насчет «водружения английских флагов» на границах турецких владений, того же Басрийского вилайета, то они вообще «лишены всякого основания». Англичане «заняты исключительно пополнением географической карты Персидского залива; и в виду этого ими и были поставлены в некоторых тамошних местностях сигнальные флаги» (72).

«Султан, будучи встревожен бесцеремонным хозяйничаньем англичан в Персидском заливе», в том же Кувейте и на Бахрейне, и «в особенности известием о высадке английского десанта на побережье Неджского санджака», информировал внешнеполитическое ведомство России И. Зиновьев (04.12.1905), поручил послу своему в Берлине обратить на это внимание германского правительства. «Действия англичан, — отмечал султан, — становятся все более и более дерзкими, вследствие чего нарушаются наши права и подрывается наше влияние». Султан полагает, докладывал И. Зиновьев, что «туркам в Персидском заливе следовало бы принять кое-какие меры против происков англичан». Цель эта, по его мнению, «могла бы быть достигнута, если бы в Персидском заливе появились 2–3 немецких военных судна, которые, обойдя главные турецкие порты, стали бы крейсировать в Персидском заливе» на постоянной основе. Положение турок в Северо-Восточной Аравии, действительно, тяжелое, резюмировал И. Зиновьев. «Большинство должностных лиц Неджского санджака уже перебрались в Басру». В самом санджаке — смуты. Край тот, по признанию генерал-губернатора Басры, «уходит из-под владычества турок» (73).

«В виду смут, возникших в пределах вилайета Басра, а также в прилегающих к нему краях Аравийского полуострова, — говорится в депеше (01.10.1904) действительного тайного советника И. Зиновьева, — оттоманское правительство признало необходимым позаботиться об улучшении состояния войск VI корпуса — снабдить их огнестрельным оружием новейшей системы и горными артиллерийскими орудиями» (74).

Англичане, со своей стороны, согласно донесениям российских дипломатов, вооружали аравийские племена. Для поставок оружия в турецкие владения в Аравии, особенно в Эль-Хасу, Неджд и Катар, «активно использовали свой протекторат на Бахрейне». Снабжение племен Аравийского побережья Персидского залива «скорострельным оружием продолжается», доносил из Багдада коллежский советник Алексей Федорович Круглов. Оружие на Бахрейн «поступает на английских пароходах». Перегружается на местные парусники и переправляется в Эль-Катар — для передачи шейху Джасиму Аль Тани. Недавно турки изъяли там «20 ящиков ружей Генри Мартини и 50 ящиков патронов». Однако большую часть этой оружейной партии укрыть от турок арабы все же успели. Шейх Джасим, замечает А. Круглов, «питает недружелюбные чувства к туркам; и не раз уже имел с ними кровавые столкновения» (75).

На северо-востоке Аравии крайне неспокойно, сообщал управляющий русским консульством в Басре, титулярный советник Михаил Михайлович Попов (15.02.1905). Недавно генерал-губернатор Басры послал в Константинополь донесение, в котором указал на «срочную необходимость» для Турции «положить предел волнениям и междоусобицам в Неджде». Отметил, что оружие туда попадает с Бахрейна и из Кувейта; и что шейх Мубарак, правитель Кувейта, «за спиной которого прячется Англия», играет в тех волнениях «значительную роль, всячески поддерживая Ибн Са’уда и побуждая его к неповиновению турецкому правительству». Шейх Мубарак, писал М. Попов, «как всякий свободолюбивый араб, питает в душе неприязнь к турецкому правительству и не доверяет ему». Англичане, «прочно утвердившись» в Кувейте и на Бахрейне, проявляют «усиленную деятельность» на севере Аравийского побережья Персидского залива. Смуты и волнения, происходящие там, им на руку, так как создают благоприятные условия для реализации их стратегической цели по подчинению себе всего Аравийского побережья Персидского залива и выдавливанию Турции из Аравии. Ходят слухи, что «Ибн Са’уд получил от англичан значительную денежную субсидию» (76).

Популярность Ибн Са’уда в племенах Неджда уже настолько велика, докладывал М. Попов (27.04.1906), что, по поступающим в Басру сведениям, «почти все арабы Неджда отложились от Рашидитов и присоединились к нему. Города и селения сдаются Ибн Са’уду без боя». Турки в силу того, что престиж их в Неджде «совершенно подорван» воздействовать на складывающуюся там печальную для них ситуацию никак не могут.

Недавно, в кровопролитной схватке у небольшого местечка близ Бурайды, извещал М. Попов, «длившейся… более шести часов», Ибн Са’уд нанес «решительное поражение» Ибн Рашиду. Сам Ибн Рашид убит. В сражении пало до 500 его воинов. Оставшиеся в живых «частью бежали, а частью были взяты в плен». Голову Ибн Рашида отправили в Касим, где располагалась ставка Ибн Са’уда, дабы выставить там на всеобщее обозрение на центральной площади, а «его перстень — в Кувейт, вместе с письмом победителя шейху Мубараку». И тот тотчас же известил о случившемся генерал-губернатора Басры (77).

Выступления арабов в Неджде перекинулись на Северо-Западное побережье Аравии. «В Хиджазе, — говорится в депеше И. Зиновьева из Константинополя от 06.07.1905 г., - царствует полное безначалие; средства воздействия турецкого правительства на население Хиджаза — ничтожны». Хиджазский вилайет, равно как и другие турецкие области на Аравийском полуострове, «весьма слабо связан с Турцией». Население его «состоит из бедуинов, которые, как и все вообще арабы, ненавидят турок». Власть Порты в том крае проявляется разве только в том, что в городах Мекка, Медина, Таиф и Джидда «имеются небольшие турецкие гарнизоны». Турецкий вали (генерал-губернатор) в Хиджазе «не имеет в том крае никакого значения… и вся его деятельность направлена исключительно к личному обогащению» (78).

В 1904–1905 гг. заметно усилилось внимание к Бахрейну со стороны Франции. В сентябре 1904 г., доносил английский политический агент Ф. Придо, на Бахрейне побывал и дважды встречался с шейхом ‘Исой некто монсеньер Жуане (Jouanin). В ходе состоявшихся бесед зондировал реакцию шейха на желание французов открыть на Бахрейне отделение одного из своих банков. Сопровождал этого француза, что интересно, отмечал Ф. Придо, г-н Гогуйер, известный торговец оружием и проводник французской политики в Маскате и шейхствах Юго-Восточной Аравии, представившийся нотариусом.

Спустя какое-то время, в том же 1904 г., Париж информировал Лондон о том, что намерен включить Бахрейн в сферу ответственности французского консульства в Бушире — для защиты интересов и прав прибывающих на Бахрейн французских купцов и ювелиров, занимающихся закупками жемчуга.

Обратил Придо внимание в своем донесении и на активную деятельность на Бахрейне некого г-на Перонна, выдававшего себя за торговца жемчугом, а на деле занимавшегося налаживанием — при посредничестве Мухаммада ибн ал-Вахаба — связей с членами правящего семейства и старейшинами крупных и влиятельных семейно-родовых кланов. Отметил, что всякий раз после его появления на острове тональность бесед с ним, политическим агентом, шейха ‘Исы становилась заметно жестче. Подчеркнул, что после встречи Перонна с правителем Бахрейна, имевшей место в мая 1905 г., тот направил ему письмо с выражением надежды на то, что английские власти сделают максимум возможного, чтобы устранить тот урон его престижу, который они нанесли демонстрацией военной силы и произведенными на острове задержаниями и арестами. Попросил англичан поучаствовать, по-дружески, как говорится, без предъявления каких-либо требований, в погашении накопившихся у него долгов перед индусами-банианами.

Перси Кокс предложил английским колониальным властям в Индии (25.02.1906) использовать сложное финансовое положение шейха ‘Исы для того, чтобы в очередной раз попытаться забрать управление таможней в свои руки (за сумму в 350 000 рупий в год, с предоплатой в 150 000 рупий). Реакция из Бомбея последовала тотчас же и была позитивной. Однако предложение, сделанное ему П. Коксом, шейх ‘Иса, принимая во внимание то, как поступили в аналогичных случаях правители Кувейта и Мохаммеры, шейхи Мубарак и Хаз’ал, отклонил (78*).

В январе 1908 г., по истечении срока договора с банйанами (по управлению таможней), шейх ‘Иса назначил надзирать за таможней одного из своих доверенных лиц. И случилось так, что поступления от таможни увеличились, а значит и пересмотр этого вопроса в пользу англичан отодвинулся на неопределенное время.

Продолжала беспокоить англичан и деятельность Германии в Персидском заливе, заметно усилившийся интерес Берлина к Бахрейну. Немцы установили регулярные пароходные рейсы между Европой и Персидским заливом, с обязательным заходом судов на Бахрейн. Агентом компании, обслуживавшей эту линию, выступала торговая фирма Вонкхауса.

В октябре 1905 г. немецкий консул в Бушире, доктор Листе-манн, направил английскому политическому резиденту, сэру Перси Коксу, официальный запрос, интересуясь, не будет ли возражений со стороны британцев, если немцы станут напрямую обращаться к шейху ‘Исе по вопросам, касающимся пребывающих на Бахрейне немецких подданных.

Ответ П. Кокса последовал незамедлительно. Согласно договорам Англии с Бахрейном от 1880 и 1892 гг., говорилось в нем, это невозможно, так как внешние сношения Бахрейна есть сфера компетенции Англии, под протекторатом которой находится Бахрейн.

Тогда немецкий консул в Бушире попросил официально уведомить его о том, как британцы намерены защищать немецких подданных на Бахрейне. Указал, что особо его интересует вопрос о том, как будут решаться коммерческие разногласия, одной из сторон которых будут выступать немецкие торговцы. Согласно информации, поступившей к консулу Германии в Бушире от Роберта Вонкхауса, открывшего свой бизнес на Бахрейне в 1901 г., рассмотрением споров между торговцами занимался специальный совет, представленный авторитетными и именитыми местными торговцами. В его работе принимал участие и английский политический агент на Бахрейне.

По получении вышеуказанного запроса от немцев, Перси Кокс договорился с шейхом ‘Исой, что если европеец останется неудовлетворенным решением, принятым по его делу советом торговцев, то дело его может быть передано на рассмотрение английского политического агента на Бахрейне, который будет принимать решение по нему на основании консультаций с правителем Бахрейна.

Внимание консула Германии в Бушире к вопросу о защите прав и интересов немецких предпринимателей на Бахрейне объяснялось увеличением немецкого ввоза на рынки Персидского залива. И хотя был он намного ниже английского, но динамика его роста не могла не беспокоить англичан. Так, в период с 1895 по 1906 гг. объем товаров, ввезенных в Персидский залив из Германии, поднялся с 66 000 до 179 000 фунтов стерлингов. Тоннаж немецких судов, посетивших порты Залива, подскочил за это время с 6 497 до 83 767 тонн (тоннаж британских судов, для сравнения, увеличился с 702 158 до 1 684 785 тонн) (78**).

В апреле 1906 г. вопрос о защите прав и интересов иностранных коммун на Бахрейне вновь оказался в центре внимания всех европейских консульств в Персидском заливе в связи с так называемым еврейским делом. Шейх ‘Иса, как докладывал своему руководству П. Кокс, вознамерился выселить с острова проживавшую на Бахрейне небольшую еврейскую общину. Объяснил, что причиной тому — отказ евреев платить наложенные на них налоги под тем предлогом, что они считают себя, о чем официально уведомили шейха, подданными других стран. Тогда шейх инкриминировал им нарушение местных законов, запрещавших изготовление, питие и продажу хмельных напитков. «Еврейское дело» поставило в повестку дня деятельности англичан на Бахрейне вопрос о регулировании налогообложения тамошних иностранных коммун, о чем не преминули тотчас же поинтересоваться у британцев действовавшие в зоне Персидского залива европейские консулы.

В марте 1909 г., сообщал консул Российской империи в Басре Сергей Владимирович Тухолка (1874–1954), между Англией и Турцией возник конфликт из-за небольшого островка Захнуниййа, лежащего в десяти милях от портового городка ‘Укайр. Турки, учитывая близость этого острова к их владениям в Северо-Восточной Аравии, «намеревались восстановить на нем старые земляные укрепления» и небольшой форт, возведенный еще отцом шейха ‘Исы. Послали туда нескольких жандармов во главе с мудиром (градона-чальником)‘Укайра. Высадившись на острове, мудир водрузил над ним турецкий флаг. Убеждал обитавших там арабов из бахрейнского крыла племени ал-давасир принять турецкое подданство.

Вслед за ним побывал там и муташарриф Неджда. «Произвел с офицерами съемку острова». Уезжая, оставил двух жандармов. В рапорте муташаррифа, копия которого оказалась в руках русского консула, говорилось, что Захнуниййа лежит вблизи побережья Аравийского полуострова; «господствует над входом в ‘Укайр, служащий портом для Эль-Хуфуфа, столицы Эль-Хасы, и потому имеет большое стратегическое значение».

Действия турок вызвали протест со стороны англичан. Надо сказать, доносил С. Тухолка, что недоразумения у англичан с турками из-за этого островка случались и раньше. Так, лет пять тому назад «англичане водрузили на нем свой флаг. По словам английского консула в Басре, г-на Кроу, — якобы для ориентировки лодок с английской канонерки “Сфинкс”, производившей там промеры глубины». Тогда действия британцев опротестовали османы.

Из истории этого островка известно, информировал С. Тухолка, что поселившиеся на нем арабы из племени ал-давасир, «зимой занимаются рыбной ловлей, а с апреля по август… выходят в море для ловли жемчуга. При этом флаг на своих лодках поднимают бахрейнский — чисто красного цвета».

В связи с этим, писал С. Тухолка, муташарриф Неджда задается вопросом, «не подосланы ли они британцами, с целью подведения Захнуниййи под английский протекторат?!». Предлагает «потребовать от них признания турецкого подданства», а в случае отказа — немедленно выпроводить их оттуда.

25 февраля 1910 г. на островок неожиданно прибыл английский политический агент на Бахрейне, капитан Чарльз Фрейзер Макккензи, на стационере. Шейх Хамис, старейшина тамошних арабов, находился тогда, якобы, в ‘Укайре. Господин Маккензи «долго беседовал с арабами»; интересовался, где конкретно на островке поднимался по пятницам турецкий флаг. Говорил, что «оттоманское подданство принесет им только налоги и стеснения».

Судя по всему, писал С. Тухолка, «вопрос этот будет разрешен в пользу англичан», и турки с островка уйдут. Так, на днях здешний вали уведомил английского консула Кроу, что, согласно депеше, полученной им из Высокой Порты, турецких жандармов оставили на острове только на зиму, и только «ради защиты арабских рыболовов на время сезона рыбной ловли»; и что по его окончании, то есть к апрелю, жандармов оттуда уберут; и больше они туда не возвратятся (79).

Кроме полицейского поста на Захнуниййи, турки разместили свои военно-сторожевые посты на Катарском полуострове, в Вахре и Зубаре, а также на острове Бубийан и в Умм-Касре, что возле Кувейта. Английский посол в Константинополе сэр Джеральд Лоузер выразил решительный протест. Действия турок квалифицировал как нарушение Портой статус-кво в Персидском заливе. Помимо дипломатического демарша, национальный комитет по обороне, как стало известно османам из донесений их посла в Лондоне, принял решение быть готовым к тому, чтобы реагировать на подобные действия турок, если потребуется, жестко и решительно, не исключая проведения военно-морских акций (79*).

В марте 1911 г. турецко-английские отношения вновь обострились, На сей раз, как сообщал С. Тухолка (18.03.1911), из-за ареста в Басре, «по судебному делу, трех арабов с Бахрейна». Английский консул арест этот тут же опротестовал. Встретившись с генерал-губернатором Басры, заявил, что «бахрейнцы находятся под протекторатом Англии». На что тот ответил, что Турция таковой не признавала, и не признает.

О разразившемся новом конфликте, как следует из донесения С. Тухолки, «обе стороны сообщили в Константинополь», где усилиями тамошнего английского посла его и удалось решить. Трех арестованных бахрейнцев освободили (в апреле 1911 г.) (80)

В 1911–1912 гг. англичане приняли еще несколько документов, утвердивших и без того существовавшую тогда, по выражению исследователей истории Бахрейна, «монополию британцев на Бахрейнский архипелаг». К тому времени шейх ‘Иса окончательно уже «утратил юрисдикцию над иностранцами», проживавшими на Бахрейне. Она перешла в руки тамошнего английского политического агента. Кроме этого, шейх ‘Иса обязался, как уже упоминалось выше, не принимать самостоятельных решений относительно учреждения на Бахрейне иностранных представительств, и не отвечать на запросы иностранных компаний насчет условий получения концессий на лов жемчуга и губок в водах архипелага, а также не открывать у себя иностранные почтовые отделения. Все эти права принадлежали только англичанам. В 1912 г. их «бахрейнский саквояж монополий», по выражению российских дипломатов, пополнился еще одной — на обеспечение на Бахрейне телеграфной связи.

Тесня Турцию в Аравии и с юга, и с северо-востока, англичане целеустремленно подтачивали ее позиции и в Месопотамии. Активно использовали в этих целях свои плацдармы в Кувейте и на Бахрейне. Аналогичный опорный пункт ставили целью создать и в Мохаммере(Мухаммаре).

Судя по всему, доносил из Басры С. Тухолка (октябрь 1910 г.), англичане обратят на Мохаммеру еще большее внимание. «Она очень для них важна. Особенно с тех пор, как они получили нефтяные концессии в Ахвазском округе». На днях английский политический резидент в Бушире, майор Перси Кокс, «лично привез шейху Хаз’алю орден Индийской звезды».

Не остался незамеченным у иностранных консулов в Басре, докладывал С. Тухолка, и последовавший затем приход в Мохаммеру английской канонерки «Redbreast» — на случай, думается, защиты Мохаммеры от акций со стороны турок. Судно доставило ружья и патроны. Ночью их перегрузили на паровой катер тамошнего английского консула, г-на Вилсона. Вероятно, что и оружие, и боеприпасы он уже передал шейху Хаз’алю (81).

«Влияние англичан в Мохаммере, — говорится в депеше С. Ту-холки от 30.12. 1911 г., - значительно усилилось ввиду активизировавшейся деятельности “Англо-Персидской нефтяной компании” (располагает конторой в Мохаммере; разрабатывает нефтяные поля близ Шустера; владеет пристанью на берегу Шатт-эль-Араба)». В последние месяцы в Мохаммере «почти постоянно стоят 2–3 английских небольших военных судна. И есть все основания думать, что шейх Хаз’аль, если не письменно, то устно условился с англичанами об оказании ему в случае нужды покровительства и защиты» (82).

Отношения между генерал-губернатором Басры и шейхом Хаз’алем «наружно — хорошие, но на деле — натянутые», информировал С. Тухолка. В Мохаммере «постоянно пребывает турецкий чиновник (каргузар), никакой властью там, впрочем, не располагающий».

«Англичане намерены держать и саму Мохаммеру, и владения шейха Хаз’аля вверх по Каруну под своим контролем или покровительством (смотря по обстоятельствам)». Турки это понимают, и вали Басры «добился от Константинополя приказа», запрещающего впредь «переводить на имя шейха Хаз’аля земельную собственность в Басорском вилайте». В целях оказания давления на шейха Хаз’аля османы «стали травить Мирзу Хамзу, доверенного шейха Хаз’аля в Басре, управляющего его имениями и домами в Басорском вилайете. Возбудили против него уголовное преследование по делу об избиении одного араба». В прежние времена, человек этот, «подкупая турецких чиновников… и имея в своем распоряжении целые арабские племена, признающие власть шейха Хаз’аля, а также большой контингент разбойников и убийц», промышлявших налетами на суда в устье в Шатт-эль-Араба, «пользовался в Басре влиянием большим, чем даже тамошние валии».

После истории в Кут-эль-Зайне (речь идет о разрушении турецкой канонеркой «Мармарис» домов шейха Хаз’аля), сообщал С. Тухолка, и возбуждения уголовного преследования против него Мирза Хамза выехал в Мохаммеру. «Если он не явится в суд, то лишен будет турецкого подданства и гражданских прав, что повлечет за собой и аннулирование оформленных на него владений шейха Хаз’аля».

Повышенный интерес Англии к Мохаммере, указывал С. Тухолка, определялся целым рядом факторов. Во-первых, тем, что княжество это могло стать для англичан «прекрасным опорным пунктом в их деятельности против Турции» как в бассейне Персидского Залива, так и в Южной Месопотамии. Во-вторых, в силу того, что у англичан имелись «большие коммерческие и денежные интересы на реке Карун», и особенно с тех пор, как «Англо-Персидская нефтяная компания» начала работы «на нефтеносных полях близ Шустера и Ахваза».

Персидское правительство, отмечал С. Тухолка, видя обострение англо-турецкого соперничества за Мохаммеру, стремилось, судя по всему, к тому, чтобы максимально, насколько можно, «ограничить самостоятельность шейха Хаз’аля». Доказательством тому — приказ, отданный ему из Тегерана, «сноситься с басорским валием не непосредственно, как прежде, а только через здешнего персидского консула». Напомнили ему персы и о том, что любые юридические акты, подписываемые им без согласия Тегерана, рассматриваются ими — в силу их прав на Мохаммеру — недействительными (83).

К 1910 г. Бахрейнские острова, как писал в своих донесениях из Басры консул Российской империи С. Тухолка, «фактически уже находились почти в вассальных к Англии отношениях». Бахрейнский шейх ‘Иса «во всем» слушался тамошнего английского консула, который «часто» брал на себя «преследование преступлений и разбор тяжб между бахрейнцами», и «выдавал им — в случае их отъезда с острова — особые английские паспорта».

Возможностью приобретения английских паспортов пользовались и жители некоторых соседних с Бахрейном арабских уделов, в том числе и Мохаммеры. Бывая по торговым делам на Бахрейне, они «без особого труда» получали их у английского политического агента, и возвращались домой. Англичане, в свою очередь, приобретали таким путем в Мохаммере дополнительную «точку опоры» (84).

В июне 1910 г., докладывал С. Тухолка, «английское правительство заключило контракт с фирмой “Strick” на поставку 30 000 тонн угля для обеспечения топливом английских военных судов» с угольных станций в портах Персидского залива, а именно: в Маскате, Бендер-Аббасе, Линге, Дубае, Бушире, Кувейте и на Бахрейне. Подписание этого контракта дает основания предполагать, что «англичане намерены держать в Персидском заливе значительные военные силы, дабы укрепить их и без того там уже преимущественное положение». В фокусе внимания англичан в их деятельности в Верхней Аравии, как можно понять из депеш С. Тухолки, находились в то время Бахрейн, Кувейт, Катар и Неджд, а также Мохамме-ра (85).

Турецкие чиновники в Басре, судя по донесениям С. Тухолки, сталкиваясь с необходимостью принятия решений по тем или иным вопросам, связанным с Бахрейном, как им быть, не знали. Ибо, несмотря на остававшиеся в силе претензии турок на Бахрейн, он де-юре уже находился под протекторатом Англии. Генерал-губернатор Басры, сообщал С. Тухолка (13.04.1910), направил даже запрос в Министерство внутренних дел Турции с просьбой дать четкое указание насчет того, «как ему относится к Бахрейну». Англичане, писал он, — и подтверждением тому очередная нота, полученная им от английского консула в Басре, г-на Кроу, — считают Бахрейн «находящимся под их протекторатом», а бахрейнцев — под их защитой. Недавно, сообщал генерал-губернатор, «турецкий купец из Басры, некто Шауль Барох, обратился в хукумат [администрацию] с просьбой о взыскании долга с некоторых жителей Бахрейна, а он, вали, не знает, как ему поступить» (86).

Непросто складывались отношения у турок, докладывал С. Тухолка (20.12.1910), «и с Мубараком кувейтским, и с Хаз’алем мохаммерским», которые подпав, кто де-юре, а кто де-факто, под протекторат Британии, «еще больше сблизились с англичанами» (87).

В целях проникновения в Месопотамию англичане, как информировали Санкт-Петербург наши дипломы из Багдада и Басры, пытались использовать тамошнюю крупную еврейскую общину. В 1911 г. в Басре, по сведениям российского консульства, проживало «свыше 4 000 евреев; в Багдаде — 45 000; в Хилле — 1 200; в Мосуле — 3 500». Небольшие еврейские коммуны имелись и в других городах Месопотамии. Занимались евреи «денежными операциями, торговлей и ремеслами». Крепко держали руку на пульсе местной торговли, и потому представляли особый интерес для британцев, планировавших с их помощью, когда потребуется, дезорганизовать торговую и финансовую жизнь края.

Месопотамию британцы считали краем «очень богатым», и богатствами теми ставили своей целью овладеть непременно. Достаточно сказать, что и без учета обнаруженных там уже к тому времени нескольких месторождений нефти, ежегодный вывоз фиников и зерна давал хороший доход; в 1911 г. он оценивался русскими дипломатами в «четыре и восемь миллионов рублей» соответственно. Приличную прибыль приносила и торговля лошадьми (88).

Оценивая роль и место Англии в жизни Бахрейна в 1912 г., С. Тухолка писал (12.05.1912), что шейха ‘Ису, своего «ставленника», британцы держали под «полным и неусыпным контролем». Того из бахрейнцев, кто противился их воле, кем бы он ни был, подвергали репрессиям. Так, у шейха Хамада, двоюродного брата шейха ‘Исы, высказавшего неудовольствие их действиями, конфисковали все имения. Шейх Хамад неоднократно, по словам С. Тухолки, обращался к туркам за защитой, но Порта долго «не давала ход его жалобам». Затем в игре политических шахмат с Англией, решила все же использовать и эту фигуру. На днях, доносил С. Тухолка, генерал-губернатор Басры «получил предписание Порты обратиться непосредственно к шейху ‘Исе и потребовать от него охраны имущественных прав шейха Хамада». Все действия Порты, резюмировал консул, указывают на то, что она решила, наконец, хотя и поздно, обратить «деятельное внимание на Внутреннюю Аравию и Аравийское побережье». Предъявляет «претензии на сюзеренитет в Катаре и на Бахрейне» (89).

Обстановку, складывавшуюся в 1912 г. в Верхней Аравии, хорошо описал побывавший там датчанин Барклай Раункиер. По поручению Датского Королевского Географического Общества он посетил Кувейт, где встречался и беседовал с шейхом Мубараком.

Пробыв в Кувейте 25 дней, отправился с караваном в Бурайду, «относившуюся к владениям эмира Неджда Ибн Са’уда». Из Бурайды проследовал в Эр-Рияд, «столицу Ибн Са’уда», где виделся с его отцом, «имамом ваххабитов ‘Абд ар-Рахманом», передавшим «всю светскую власть» в эмирате в руки сына, и занимавшимся «исключительно религиозными делами».

Из Эр-Рияда, говорится в донесении С. Тухолки, проследовав через Эль-Хуфуф, «главный город турецкого санджака Эль-Хаса» (на этом пути его сопровождали «50 турецких солдат»), и портовый город ‘Укайр, Раункиер добрался до Бахрейнских островов. По пути «сделал съемку местности — для составления карты».

На Бахрейне, отмечал С. Тухолка, в городе Манама, его принимал английский политический агент, «при котором правитель Бахрейна, шейх ‘Иса, играл, можно сказать, второстепенную роль»; агент «даже разбирал тяжбы и ссоры» между бахрейнцами.

Арабы в том крае, по словам Раункиера, были «весьма фанатичны». Ибн Са’уд пользовался среди них влиянием и авторитетом. «Турецкая власть в санджаке Эль-Хаса проявлялась только в Эль-Хуфуфе с окрестностями». Во всех других местах края, чуть подальше от Эль-Хуфуфа, арабы занимались грабежами караванов, «воевали между собой, и, вообще, делали, что хотели» (90).

«За минувший 1913 год, — докладывал русский консул в Басре В. Голенищев-Кутузов (14.11.1914), — дела Турции в Месопотамии и Персидском заливе значительно ухудшились. Арабы в союзе с Великобританией постепенно… суживают круг влияния Оттоманской империи» (91).

Относительно деятельности англичан в Персидском заливе, писал он, считаю должным обратить внимание на посещение английским политическим агентом на Бахрейне эмира ‘Абд ал-‘Азиза в его «новой резиденции в Эль-Хуфуфе», столице Эль-Хасы. Визит был «очень продолжительным, и, несомненно, там в то время велись переговоры».

Англии, по-видимому, «удалось добиться подтверждения договора, заключенного в 1860 г. между англо-индийским правительством и шейхом Файсалом, дедом ‘Абд ал-‘Азиза, нынешнего эмира Неджда, по которому неджские Са’уды отказывались от своих претензий на Маскат» (92). Думается, отмечал консул, что англичане в обмен на обещание о поддержке Ибн Са’уда (деньгами и оружием) хотели бы получить от него заверения насчет невмешательства в дела их протекторатов в Персидском заливе, того же Бахрейна и Кувейта.

Следует сказать, что первым из англичан, кто по достоинству оценил шейха Ибн Са’уда, назвав его одной из ключевых фигур на тогдашней политической авансцене Аравийского полуострова, был сэр Перси Кокс. Информируя центральные британские власти об успехах Ибн Са’уда по расширению своей власти в Неджде, он высказывался в том плане, что для Англии настало время «обратить серьезное внимание на Ибн Са’уда». Не войдя в отношения с новым лидером Неджда, отмечал он, мы рискуем не только «упустить» его, но и обратить в своего врага, умного и расчетливого. Сблизившись же с Ибн Са’удом и заключив с ним договор, мы приобретем союзника, сильного и деятельного, и создадим таким путем дополнительный щит безопасности для находящихся под протекторатом Британии шейхов Договорного побережья, султана Маската, а также правителей Бахрейна и Кувейта от любых враждебных поползновений со стороны Неджда (93).

Эмир Ибн Са’уд понимал, что для того чтобы поднять свой престиж в глазах англичан и заставить их с заинтересованностью взглянуть на себя, ему необходимо стать весомым в их глазах игроком в делах Аравийского побережья. Для этого же надлежит получить прямой выход к Персидскому заливу, которого у Неджда тогда не было. Обрести такой выход, помимо политических соображений, в целях наведения мостов с Англией, требовалось еще и потому, чтобы обеспечить Неджд гарантированными поставками товаров, в том числе оружием и продовольствием. Притом никем и никак не контролируемыми, и, что не менее важно, — не облагаемыми никакими таможенными и иными сборами со стороны шейхов, ни в портах соседних уделов, ни на идущих в Неджд с побережья сухопутных караванных путях (94).

Так и родилась идея насчет броска на Эль-Хасу, прибрежную и пограничную с Недждом область. 9 мая 1913 г. эмир Ибн Са’уд с 1 500 всадниками на быстроходных верблюдах предпринял, в свойственном ему стиле, дерзкий предрассветный набег на Эль-Хуфуф, столицу Эль-Хасы. Тамошний турецкий гарнизон захватил врасплох. Жители города, говорится в донесении М. Попова из Багдада (08.06.1913), помогли воинам Ибн Са’уда, перебравшимся по веревочным лестницам через оборонительные стены города, перебить часовых у въездных ворот, коих было не менее 25 человек, отворить их и впустить в город отряд Ибн Са’уда.

Овладев Эль-Хуфуфом, эмир Ибн Са’уд за короткое время поставил под свой контроль всю провинцию Эль-Хаса с портовыми городами ‘Укайр и Эль-Катиф. Семистам туркам, сдавшимся под гарантию безопасного ухода из Эль-Хуфуфа и Эль-Катифа, дозволили проследовать морем в Басру (95).

Именно захват Ибн Са’удом Эль-Хасы и подвиг англичан к выстраиванию с ним диалога. Их позиции в Северо-Восточной Аравии в результате этого укрепились еще больше, а вот влияние турок в том крае и вовсе сошло на нет.

Ослабло, как следует из «Путевых дневников» генерального консула в Багдаде статского советника Аркадия Александровича Орлова, предпринявшего летом 1913 г. объезд турецко-персидской границы, и влияние османов в Месопотамии (96).

С учетом всего происшедшего Порта сигнализировала Англии о готовности к заключению договора о мире. В феврале 1913 г. в Лондон прибыл великий визирь Османской империи Хакки-па-ша с поручением султана прийти к соглашению с британцами по всему комплексу спорных вопросов, касающихся Персидского залива, включая вопрос о статусе Бахрейна. Начались длительные и непростые переговоры. Британский министр иностранных дел Э. Грей специальным меморандумом уведомил султана Турции, что «длительный мир между двумя странами» возможен только при условии отказа Порты от претензий на Бахрейнские острова и полуостров Катар.

7 апреля 1913 г. Порта информировала Лондон, что турки готовы уйти из Катара, полностью и окончательно, но при условии, что Катар сохранит независимость и не будет аннексирован Бахрейном. От своих претензий на Эль-Хасу и остров Захнуниййа, как следовало из уведомления турок, Порта отказываться не собиралась.

Англичане в ходе переговоров настаивали на том, чтобы бахрейнские рыбаки могли свободно посещать остров Захнуниййа зимой, во время сезона рыбной ловли, без уплаты каких бы то ни было пошлин и сборов.

3 мая 1913 г., в ходе очередного раунда переговоров с Хакки-пашой, англичане заявили, что если турки откажутся от своих претензий на Катар и Бахрейн, то и они, со своей стороны, признают за ними некоторые территории. В том числе остров Захнуниййа и береговую полосу на материке, от того места, что напротив этого острова, и до ‘Укайра. Но при условии письменного обязательства турок о предоставлении свободного доступа бахрейнским рыбакам на остров Захнуниййа в зимний период времени для занятия рыбной ловлей и выплаты шейху ‘Исе компенсации за утерю этого острова в размере 1 000 фунтов стерлингов.

По сути это был ультиматум. Но не принять его Турция в складывавшихся тогда непростых для нее условиях не могла. Настояла только на том, чтобы Англия обязалась не аннексировать Бахрейн и удерживать шейха ‘Ису от посягательств на Катар.

На этих условиях и состоялось заключение англо-турецкого соглашения от 29 июля 1913 года. Османская империя официально отказалась от притязаний на Катар, Бахрейн и Кувейт. Статья 11 данного соглашения гласила, что Катарский полуостров переходит под управление шейха Касима из рода Аль Тани и его потомков; и что британское правительство обязуется препятствовать вмешательству правителя Бахрейна во внутренние дела Катара, угрожать независимости этого шейхства и предпринимать попытки по его захвату и аннексии. Согласно 15-ой статье соглашения, подданные правителя Бахрейна на территории Османской империи, включая ее владения в Аравии и Месопотамии, должны были рассматриваться как состоящие под протекцией Англии, и защищаться ее консулами (96*).

Следует сказать, что в мае 1913 г., получив сведения о том, что турки собираются вывести их гарнизон из Бида’а, шейх ‘Иса поинтересовался у англичан, как будет обстоять дело с выплатой катарцами дани Бахрейну в соответствии с соглашением от 1868 года. По этому соглашению шейх Мухаммад, правитель Бида’а из рода Аль Тани, обязался поддерживать традиционные отношения с шейхами из рода Аль Халифа на Бахрейне, в том числе, выплачивать им дань.

В ответе английских колониальных властей в Индии говорилось, что род Аль Тани, действительно, связал себя в 1868 г. обязательством платить дань правителям Бахрейна из рода Аль Халифа, и поступал так в течение двух последующих лет. Однако потом ситуация изменилась. Османская империя объявила Катарский полуостров входящим в сферу ее влияния в Верхней Аравии, и разместила в Бида’а турецкий военный гарнизон. Имея в виду уберечь Бахрейн от акций со стороны Турции, английское правительство рекомендовало правителю Бахрейне не вмешиваться в дела на материке, ни в какой форме и ни под каким предлогом. Согласно же англо-турецкому соглашению от 29.07.1913, о содержании которого английский политический резидент в Персидском заливе обстоятельно информировал шейха ‘Ису (31.07.1913 г.), англичане обязались препятствовать любой попытке Бахрейна по вмешательству во внутренние дела Катара. А это значит, что роду Аль Халифа о намерениях своих относительно того, чтобы востребовать у рода Аль Тани возобновление выплаты дани надлежит забыть. Англо-турецкое соглашение, к слову, из-за начавшейся Первой мировой войны ратифицировано так и не было.

Годы Первой мировой войны ознаменовались дальнейшим усилением английского присутствия, в том числе военного, на Бахрейне, который сделался форпостом британцев в Персидском заливе. Это позволило англичанам плотно контролировать ситуацию в том районе мира, и надежно обеспечивать тыл британской армии, действовавшей в Месопотамии.

22 октября английский политический агент на Бахрейне информировал шейха ‘Ису о том, что на следующий день, 23 октября, ожидается прибытие на остров английского экспедиционного корпуса, который развернет действия в Месопотамии. Встречать британский военный контингент шейх направил своего сына, шейха Хамада. Для размещения английских военных распорядился выделить участок земли. Пять транспортов в сопровождении двух боевых кораблей доставили на Бахрейн 16-ю пехотную бригаду, 1-ю артиллерийскую бригаду и несколько других подразделений англо-индийских войск, всего до 5 000 человек, под командованием генерала Деламена. В соответствии с приказом войска на берег не высаживались, и 2 ноября выдвинулись в сторону Шатт-эль-Араба. На Бахрейне англичане разместили небольшой гарнизон — в качестве дозорно-сторожевого поста (97).

Для дезорганизации обстановки в Месопотамии англичане инициировали там, в нескольких местностях, выступления арабских племен. Особенно болезненным для турок стал мятеж, вспыхнувший в Зубайре, что в 25 километрах от Басры. Дело в том, что в силу своего географического положения Зубайр являлся важным военно-сторожевым постом турок на пути из Кувейта, протектората британцев, в Басру. Располагаясь на древнем караванном пути из Басры в Мунтафик и Кувейт, он, к тому же, играл и заметную роль в торговле края.

Жители Зубайра, доносил В. Голенищев-Кутузов из Басры (19.06.1914), «оказали вооруженное сопротивление турецким войскам, но после усиленной бомбардировки города артиллерией принуждены были уступить силе». Порядок в городе турки восстановили, но для этого им «пришлось двинуть в Зубайр весь свой гарнизон из Басры, с артиллерией и пулеметами».

Сразу же после подавления мятежа «начал действовать полевой суд; шестерых главных зачинщиков беспорядков повесили; остальных частью выслали из пределов вилайета, а частью заключили в тюрьму». Правитель Зубайра, шейх Мухсин-паша, «благодаря заступничеству видных нотаблей Басры, казни избежал». Его взяли под стражу и доставили в Басру. Жителей Зубайра, которые до мятежа «пользовались большими привилегиями (не платили многих налогов, освобождены были от постоя солдат)», всех этих привилегий лишили. Турки расквартировали в городе «два батальона пехоты с пулеметами», и принялись активно собирать недоимки.

Большую головную боль для турок представляли в то время действия «антитурецкой оси», как ее называет В. Голенищев-Кутузов, в лице шейхов Кувейта, Мохаммеры и эмира Неджда. «На прошлой неделе, — докладывал он (08.02.1914), — в Кувейте, у шейха Мубарака, состоялась встреча». На ней присутствовали шейх Мохаммеры Хаз’аль и эмир Неджда Ибн Са’уд. Участвовал в той встрече и английский политический агент в Кувейте капитан Шекспир. По слухам, цель их совещания состояла в том, чтобы обсудить вопрос о мерах, которые следовало бы предпринять в случае организации турками похода в Эль-Хасу (98).

С учетом всего происшедшего и рельефно обозначившейся нацеленности Англии на Месопотамию турки предприняли меры по усилению военного гарнизона в Басре — «перебросили туда 800 человек (2 батальона 26-го пехотного полка)»; и довели численность гарнизона до «1 500 человек при 3 полевых орудиях и 12 пулеметах». Произвели замену генерал-губернатора. Новым главой вилайета Басра стал Сулейман-паша, «опытный, — по оценке русских дипломатов, — администратор, пробывший довольно долго на посту вали в Асире», в Йемене (99).

Имея в виду расшатать сложившийся тройственный союз в лице шейхов Мубарака, Хаз’аля и эмира Ибн Са’уда, турки сделали политико-дипломатические реверансы в сторону правителя Мохаммеры и эмира Неджда.

17 марта, сообщал В. Голенищев-Кутузов (10.04.1914), генерал-губернатор Басры «в весьма торжественной обстановке вручил мохаммерскому шейху Хаз’алю знаки ордена Османие Кой степени, пожалованные ему турецким правительством». Официально — за те пожертвования, что он сделал для турецкого флота. Дело в том, что, имея в виду сохранить независимость своего небольшого шейхства в схватке за него персов, турок и англичан, он искусно лавировал в этом треугольнике крупнейших тогда сил в районе Персидского залива, оказывая всем им те или иные «знаки внимания».

Что касается отношений турок с Ибн Са’удом, информировал В. Голенищев-Кутузов, то османы вынуждены были прогибать перед ним спину. Прошло уже около года со времени перехода Эль-Хасы в руки Ибн Са’уда, отмечал он, «но до сих пор турецкое правительство не предприняло ничего серьезного для возвращения под свою власть утерянной провинции». Посылка же экспедиционного корпуса в Эль-Хасу «для турок в настоящее время не представляется возможной. Ни в Багдаде, ни в Басре у турок нет для этого достаточного количества войск… На такую затею туркам потребовалось бы 8-10 тысяч человек, не меньше, ибо за год владения этим санджаком Ибн Са’уд успел там сильно укрепиться и собрать значительные силы из подвластных ему арабских племен».

Похоже, писал В. Голенищев-Кутузов, что в складывающихся условиях «турецкое правительство склонно вступить с Ибн Са’удом в переговоры» и предложить ему «независимость во внутренних делах санджака и титул муташаррифа, лишь бы он признал суверенитет Турции и согласился на присутствие в городах санджака небольших турецких гарнизонов».

На переговоры с Ибн Са’удом, извещал В. Голенищев-Кутузов, Порта отправила «нотабля Басры Талиб-бея со свитой, в состав которой вошли: Сами-бей, губернатор Эль-Хасы, больше года пребывающий в бездействии в Басре; Баха ад-Дин-бей, начальник штаба Багдадского военного округа, и несколько офицеров и чиновников». Встреча Талиббея с Ибн Са’удом состоялась в местечке Субахиййа, неподалеку от Кувейта.

Миссия эта, отмечал В. Голенищев-Кутузов, «была обставлена большой секретностью». Даже местный английский консул, который «очень хорошо осведомлен» о положении дел в крае и «поддерживает дружеские отношения с Талиб-беем», и тот, «как я мог заключить из его расспросов, не знал ничего определенного об этой миссии».

В последних числах апреля Талиб-бей вернулся из своей поездки; «результаты ее хранятся в тайне». Но насколько мне удалось узнать, докладывал консул, «двухнедельные переговоры его с Ибн Са’удом не увенчались благоприятным для турок результатом. Ибн Са’уд отказался от звания муташаррифа Эль-Хасы, заявив, что он — наследственный эмир Неджда, и не может быть турецким губернатором; о пребывании же турецких гарнизонов в Эль-Хасе и вовсе слышать не захотел. Единственную уступку, которую он готов был бы сделать в этом вопросе Турции, так это согласиться на пребывание кади [религиозного судьи], назначенного турецким правительством, и ежегодно платить османам небольшую дань» (100).

Влияние и престиж Порты среди населения Месопотамии и Турецкой Аравии, информировал В. Голенищев-Кутузов, «заметно падает. Отдельные эмиры и князья, находящиеся даже в зависимости от Турции, уже совершенно не считаются с ней;… заключают между собой союзы и соглашения и выживают турок из насиженных ими мест» (101).

Принимая во внимание рост авторитета и влияния Ибн Са’уда в племенах Северной Аравии, говорится в депеше В. Голенищева-Кутузова от 19.06.1014 г., турки не оставляют попыток поставить его под свою власть. «Недавно местный генерал-губернатор получил из Константинополя султанский фирман, назначающий Ибн Са’уда валием Неджда и Эль-Хасы. Фирман этот был отправлен Ибн Са’уду через посредство его представителя в Басре». Это есть ничто иное, как очередное свидетельство того, что зависимость Неджда и Эль-Хасы от турок — чисто номинальная; и во внутренних и внешних делах там Ибн Са’уд самостоятелен. Думается, что, по примеру «Кувейта, Бахрейна и других эмиратов на Персидском заливе, Англия постарается подчинить его своему политическому влиянию», и даже подвести его под свой протекторат (102).

Опережая ход повествования, скажем, что в 26 декабря 1915 г. англичане заключили с Ибн Са’удом ряд договоренностей, согласно которым он обязался от агрессивных действий в отношении Бахрейна и Кувейта и от вмешательства в их внутренние дела воздерживаться (в обмен на ежегодную финансовую субсидию в размере 60 тыс. фунтов стерлингов; выплачивалась до 31 марта 1924 г.).

Напомним, что османы отказались от своих претензий на Бахрейн в 1913 году (103). В 1916 г. англичане установили протекторат над Катаром.

14 мая 1914 г. шейх ‘Иса заключил с британским политическим агентом майором Артуром Прескоттом Тревором еще одно, чрезвычайно важное для англичан, соглашение. По нему правитель Бахрейна обязался в случае обнаружения на Бахрейне месторождений нефти разработкой их самостоятельно не заниматься. Более того, не вести переговоры о предоставлении концессий на разведку и добычу нефти в его землях ни с кем из иностранных компаний без предварительных консультаций с английским политическим агентом на Бахрейне и последующего получения на то согласия британского правительства. Устная договоренность на этот счет была достигнута между сторонами 20 февраля 1914 года. Первое месторождение нефти на Бахрейне геологоразведочная партия обнаружила в конце ноября 1913 г., в местечке Айн ал-Гхар.

26 декабря 1915 г. британский политический резидент в Персидском заливе П. Кокс и эмир Эр-Рияда ‘Абд ал-‘Азиз заключили так называемый Даринский договор (подписание его проходило на острове Дарин, что напротив Эль-Катиф, отсюда — и это название). В соответствии с данным договором эмир ‘Абд ал-‘Азиз обязался не вмешиваться в дела земель шейхов Кувейта и Бахрейна, Катара и Оманского побережья. Взамен англичане изъявили готовность предоставлять ему, начиная с 1916 г., ежемесячную субсидию, в размере 5 тысяч фунтов стерлингов, а также оказывать помощь оружием. Накануне подписания договора, британцы в качестве жеста доброй воли подарили эмиру ‘Абд ал-‘Азизу тысячу винтовок и 20 тыс. фунтов стерлингов; и разрешили закупать оружие на Бахрейне (103*).

13 мая 1919 г. английский Верховный комиссар в Багдаде подполковник А. Вильсон информировал шейх ‘Ису о приглашении английского правительства его младшему сыну ‘Абд Аллаху отправиться на учебу в Англию. Аналогичное приглашение для своего сына Файсала получил и эмир Ибн Са’уд. Выехали они в Англию вместе, в сопровождении капитана Н. Брэя (политического агента на Бахрейне с ноября 1918 г.); и в сентябре 1919 г. были уже на месте.

В ноябре 1919 г. на Бахрейн прибыл новый английский политический агент, майор Харальд Диксон. До этого он служил в Ираке, хорошо знал обычаи и язык арабов. Заняв должность агента, выполнял также полномочия офицера по связи между английским

Верховным комиссаром в Багдаде и эмиром Ибн Са’удом. Именно X. Диксона добился того, что английский политический агент на Бахрейне, помимо юрисдикции над иностранцами, приобрел еще и право совместно с шейхом Бахрейна утверждать состав судебных комитетов по торговым и жемчужным делам (маджлис ал-‘урф и сулфа). В том же году при его участии был учрежден и Суд высшей инстанции, то есть Верховный суд, который он, к слову, и возглавил. Докладывая в одном из своих первых донесений о политической обстановке в стране, X. Диксон отмечал наличие среди населения, особенно среди шиитов, сильных антианглийских настроений. Подчеркивал, что престиж Англии на Бахрейне, да и в других шейхствах Прибрежной Аравии, зиждется больше не на уважении, а на страхе. С учетом таких настроений он и составил, как их назвал, «черный» и «белый» списки членов Дома Аль Халифа, крупных родоплеменных кланов и торговых семейств. Четко указал, на кого можно было бы положиться, а на кого нет. Главными политическими фигурами тогдашнего бахрейнского истеблишмента, если так можно сказать, он считал: шейха ‘Ису и его жену, шейху Сабику бинт Ибрахим Аль Халифа, а также шейха Хамада, старшего сына шейха ‘Исы. Причислял к ним и шейха ‘Абд Аллаха, другого сына шейха ‘Исы, которого, кстати, считал более деятельным в сравнении с шейхом Хамадом. Замыкал пятерку «ключевых фигур» Джасим ал-Ширави, секретарь шейха ‘Исы и друг шейха ‘Абд Аллаха.

По подсчетам X. Диксона, о чем он уведомил (20.05.1920)свое руководство в администрации английских колониальных властей в Индии, ежемесячные доходы шейха ‘Исы составляли не менее 20 000 рупий. От таможенных поступлений он ежегодно удерживал в свою пользу не менее 80 000 рупий; остальные распределял между членами семейства Аль-Халифа (104).

В конце 1920 г. X. Диксон передал полномочия политического агента на Бахрейне майору Клайву Дэли (Clive Daly), переведенному из Ирака. Среди жителей Бахрейна майор заслужил репутацию человека жесткого, не терпящего никаких пререканий и неповиновений. И сегодня бахрейнцы используют в речи выражение «хутат Дэли», под которым подразумевают решения, не подлежащее обсуждению, а обязательные для исполнения. Неугодных, либо перечивших ему людей, будь то иностранцев или местных жителей, с Бахрейна, как правило, депортировали. И было их немало. Так, 19 ноября 1921 г. по его настоянию с Бахрейна выслали Джасима ал-Ширави, а несколькими неделями позже — Хафиза Вахбу, первого директора первой бахрейнской начальной школы.

После Первой мировой войны, особенно в 1920-х годах, на Бахрейне под воздействием идей арабского национализма, пришедших на архипелаг из Египта, Сирии и Ирака, начали создаваться первые национал-патриотические клубы, инициировавшие анти-английские выступления населения. Во весь голос заявила о себе радикальная группировка «Освобождение Бахрейна».

В 1920 г. представители крупных семейно-родовых торговых кланов обратились к шейху ‘Исе с петицией, требуя создать Консультативный совет и ограничить власть англичан. Призвали шейха избавиться от посягательств инглизов на компетенцию шариатских судов и от вмешательства в дела местной администрации. Петицию эту, учитывая резко негативную реакцию на нее английского политического агента, шейх ‘Иса отклонил.

Обстановка накалилась еще больше. В 1921 г. произошли столкновения между суннитами и шиитами. К слову, арабы Прибрежной Аравии называют шиитов Бахрейна «сынами 12-ти», то есть мусульманами шиитского толка, признающими 12 шиитских имамов, начиная с «праведного» халифа ‘Али и заканчивая 12-м имамом, Мухаммадом ал-Махди. Последний, как они считают, обязательно вернется к ним как их духовный лидер (105). Шииты Бахрейна неизменно следуют правилу-наставлению, завещанному им предками, а именно: жить и работать с суннитами отдельно друг от друга, и не заключать между собой браков.

Шииты и сунниты Бахрейна проживают бок о бок только в Манаме, и то в разных кварталах и на разных улицах. Что касается сельской местности, то жительствуют они там отдельными деревнями.

21 декабря 1921 г. Бахрейн посетил английский политический резидент в Бушире подполковник Артур Прескотт Тревор. Шииты Бахрейна вручили ему петицию с жалобой на их тяжелое положение — на всякого рода притеснения и произвол со стороны властей. Петиция эта возымела действие. 7 марта 1922 г. А. Тревор в соответствии с указанием английских колониальных властей в Индии вновь побывал на Бахрейне. Прибыл на военном корабле «Цикламен». За притеснения шиитов оштрафовал шейха ‘Абд Аллаха и его сына Мухаммада. Когда же они отказались выплачивать штраф, то распорядился конфисковать несколько принадлежавшим им лавок в Манаме и продать в уплату штрафа. В ходе следствия, проведенного им, выяснилось, что шейх Халид ибн ‘Али, брат шейха ‘Исы, собирал в свою пользу подушный налог с жителей нескольких шиитских сел, в частности на Ситре. Помимо налогов на финиковые сады, с шиитов взимали, и только с них, еще и налоги за рыбную ловлю. Все эти налоги собирались в пользу правящего семейства. Сунниты, к слову, платили только один налог — на жемчужную ловлю.

В январе 1923 г. и политический агент на Бахрейне, и политический резидент в Персидском заливе информировали английскую колониальную администрацию в Индии о том, что наблюдавшийся рост благосостояния правящего семейства происходил за счет повышения таможенных сборов, а также насильственного захвата имущества шиитов. Подчеркнули, что это чревато эксцессами. И предположения их подтвердились.

10-13 апреля 1923 г. по стране прошли протестные марши-манифестации шиитов, при разгоне которых было убито пять человек. Следствие показало, что за ними стояли Мухаммад Шариф Кутб ад-Дин, начальник местной полиции, и ‘Абдалла ал-Касиби, агент Ибн Са’уда на Бахрейне, обвиненный властями Бахрейна в подбивании местного населения к мятежу.

Англичане, обеспокоенные ростом протестных выступлений на Бахрейне, направили туда — для наведения порядка — два военных судна («Triad» и «Crocus») во главе с политическим резидентом в Персидском заливе. Прибыв на Бахрейн (15.05.1923), он сразу же депортировал из страны ал-Касиби и уволил со службы Мухаммада Шарифа.

И надо же так случиться, что в это самое время (19.05.1923) племя бану давасир совершило набег на поселение шиитов в местечке А’али; во время газу погибли два жителя. Происшедшее еще больше накалило и без того крайне напряженную обстановку в стране. Ответственность за случившееся англичане возложили на вождя этого племени, шейха Ахмада ал-Дусари. И хотя самого его на острове тогда не было (находился в море, с ловцами жемчуга), шейха все же — за поведение его племени — наказали: оштрафовали на несколько тысяч ружей. Суть задумки англичан состояла в том, чтобы таким путем разоружить «неспокойное племя».

С учетом обстановки, складывавшейся тогда на Бахрейне, английский политический резидент встретился с шейхами Хамадом и ‘Абд Аллахом. Переговорил с ними насчет того, чтобы они донесли своему отцу, шейху ‘Исе, что в целях снятия накала внутренней напряженности и сохранения власти в руках семейства Аль Халифа англичане полагали бы рациональным, чтобы он отошел от дел. Добровольно сделать это и документально засвидетельствовать передачу своих полномочий сыну Хамаду, в письме на имя английского правительства, на чем настаивал резидент, шейх ‘Иса не захотел. Предложил провести встречу (маджлис) с шейхами бахрейнских племен, и выяснить, хотят ли они, чтобы он отошел от дел, либо же высказываются за то, чтобы продолжал править.

26 мая 1923 г. такая встреча состоялась. В ней приняли участие около 300 человек — вожди племен, старейшины родоплеменных и семейно-родовых кланов, и главы крупнейших торговых семейств. По завершению встречи английский политический резидент объявил ее участникам о переходе управления повседневными делами в стране в руки шейха Хамада, старшего сына и помощника состарившегося правителя. Надо сказать, что шейх ‘Иса принимал деятельное участие в управлении страной до конца своей жизни (1932). Шейх Хамад во всем и всегда с ним консультировался; и был объявлен новым правителем только после смерти отца.

Ту «реформаторскую деятельность», которую вслед за этим англичане развернули на Бахрейне, население страны встретило прохладно.

26 октября 1923 г. состоялось заседание Бахрейнского национального конгресса. Требования к руководству страны, выдвинутые им, содержались в обращении, переданном шейху Хамаду двенадцатью избранными представителями. Главное из требований состояло в том, чтобы положить конец вмешательству англичан во внутренние дела Бахрейна. Конгресс высказался также за формирование Консультативного совета из суннитов и шиитов. Лидеры конгресса, ‘Абд ал-Вахаб ал-Заййани и Ахмад ибн Лахидж, пытались получить поддержку своим требованиям и со стороны лидера шиитов ‘Абд Али ибн Мнсура ал-Раджаба. Но он от предложения о встрече в целях наведения мостов между суннитами и шиитами отказался.

Англичане на демарш Бахрейнского национального конгресса отреагировали жестко — обоих лидеров конгресса из страны депортировали, отправили на поселение в Индию. Столь же сурово обошлись и с племенем бану давасир, отказавшимся от уплаты наложенного на него штрафа. Дали племени 10 дней на то, чтобы оно покинуло свое поселение в Эль-Будаййи, и ушло с Бахрейна. Отметили, что в случае неисполнения данного предписания их поселение будет подвергнуто бомбардировке.

Бахрейн племя бану давасир оставило. Хотело поселиться в Кувейте, но английский политический резидент направил правителю Кувейта, шейху Ахмаду, телеграмму (06.07. 1923), настоятельно требуя «бану давасир у себя не привечать». И оно перебралось в Даммам. В конце 1920-х годов, к слову, несколько колен племени бану давасир возвратились на Бахрейн. Но осознав, что прожить там не смогут, вернулись в Даммам.

Известно, что, будучи в изгнании, в Индии, ‘Абд ал-Вахаб ал-Зиййани обращался по вопросу его высылке с Бахрейна и в индийские суды, и даже к самому вице-королю британских владений в Индии. Однако добиться разрешения на возвращение на родину не смог. Скончался в Бомбее, в 1925 г.

Открыто против действий английских властей в отношении шейха ‘Исы высказался тариф Мекки Хусейн. Он даже обратился по этому вопросу к Сэмюэлю Герберту, английскому Верховному комиссару, пытаясь убедить его в том, чтобы он инициировал пересмотр решения, принятого британскими колониальными властями в Индии. Обращение тарифа англичане проигнорировали.

Симпатизировал шейху ‘Исе и эмир Ибн Са’уд. Сохранились сведения о том, что он тайно встречался с ним на острове Мухаррак (06.07.1930).

В обстановке, складывавшейся в то время на Бахрейне, англичане решили, наконец, и то, чего так долго добивались — участия в управлении таможнями. В начале 1924 г. на остров прибыл английский чиновник таможенной службы, г-н Клод де Греньер (Claude de Grenier), — для надзора за поступлениями от уплаты таможенных сборов (сроком на три года, начиная с 14.01.1924 г.) (105*).

В 1925 г. политический агент на Бахрейне майор К. Дэли стал личным советником шейха Хамада. В 1926 г. на Бахрейн прибыл сэр Чарльз Белгрейв, бывший офицер, а потом и чиновник английского Министерства колоний, сменивший К. Дэли на посту советника. Он реорганизовал государственный аппарат и выстроил, по сути, новую систему управления страной. Укрепил силы полиции; усилил британский гарнизон на Бахрейне и установил жесткий контроль над доходами шейхства. Создал специальный фонд по совершенствованию администрирования государства (за счет поступлений от нефти и таможенных сборов), и обеспечил таким путем, за счет местных средств, финансирование в полном, заметим, объеме деятельности всей английской администрации на Бахрейне. Влияние его среди членов правящего семейства было абсолютным и непререкаемым, а формат полномочий — неограниченным. Бахрейн при нем арабы Прибрежной Аравии даже стали называть «Белгревией». Прослужил он на Бахрейне около 30 лет (1926–1957). Проживал в районе Эль-Джуфайр, в пригороде Манамы. Имел загородный дом на острове Джида. Является автором герба и флага Бахрейна (1930-е годы), а также дизайна знаменитых Ворот Бахрейна (Баб-эль-Бахрейн, 1945 г.), возведенных у входа на манамский рынок (Сук Манама), считающийся «сердцем» деловой жизни столицы. Перу Чарльза Белгрейва принадлежит интересная книга под названием «Добро пожаловать на Бахрейн» (1955). В ней он рассказал об обычаях и традициях бахрейнцев, их ремеслах и промыслах. Отметил, в частности, «способности арабов Бахрейна к торговле» и ткачеству (мастера-бахрейнцы прославились изготовлением популярной в Аравии тонкой шерстяной ткани ‘аббас, а также полотен для парусов).

1926 год ознаменовался острым англо-персидским конфликтом из-за Бахрейна. Стал он отражением той национальной политики, которую начал проводить пришедший к власти новый шах Ирана, Реза Пехлеви (правил 1925–1941), — с акцентом на защите национальных интересов, в том числе нефтяных и территориальных.

Позиция Ирана в отношении островов Бахрейнского архипелага, которые Тегеран считал «своими землями», при Пехлеви заметно ужесточилась. Требования иранцев о «возврате» Бахрейна резко усилились после подписания 20 мая 1927 г., в Джидде, между Англией и Ибн Са’удом, «Договора о дружбе и добрых намерениях». В этом документе Англия признала независимость перешедших к Ибн Са’уду Неджда и Хиджаза, а Ибн Са’уд, в свою очередь, — независимость Бахрейна и особые интересы Великобритании в Персидском заливе, в том числе — на Бахрейне.

Иран выразил протест, и обратился в Лигу наций. В жалобе, поданной им, говорилось, что Бахрейн является, дескать, «частью персидских владений», и что Джиддский договор от 1927 г. Тегеран рассматривает, как «ущемляющий суверенитет Ирана». Англия, со своей стороны, вручила персидскому послу в Лондоне ноту. В ней отмечалось, что «Великобритании не ведом ни один документ, свидетельствующий о том, что Бахрейн признал свою вассальную зависимость от Ирана, либо о том, что, с географической точки зрения, Бахрейн относится к Ирану» и изначально был заселен персами. Напротив, всем хорошо известно, что издревле Бахрейн населяли арабы Аравии, а вот захватывался он, и не раз, персами. И с тех пор, как в 1873 г. их потеснили оттуда арабы племени бану ‘утуб, Бахрейн ни разу не подпадал больше под власть Ирана, и властвует там, с тех пор и поныне, род Аль Халифа.

Англо-иранские конфликты из-за Бахрейна вспыхивали впоследствии еще несколько раз (в 1930 и 1934 гг.). Дабы положить тому конец, Палата общин английского парламента приняла документ (18.04.1934) о статусе Бахрейна. Архипелаг объявлялся территорией, не входящей в состав Британской империи; шейх Бахрейна признавался «независимым правителем», связанным с Англией союзным договором.

В 1932 г. новым правителем Бахрейна стал шейх Хамад ибн ‘Иса Аль Халифа, властвовавший в течение десяти лет (до 1942 г.). Время его правления ознаменовалось: протестными выступлениями шиитов (1934–1935); крупной забастовкой рабочих-нефтяников (1938), поддержанной жителями Бахрейна и Мухаррака; протестными демонстрациями населения (ноябрь 1939 г.) с требованием принятия конституции; и налетом на Бахрейн итало-германской авиации (октябрь 1940 г.), подвергшей бомбардировке английскую военную базу на острове Бахрейн.

Начиная со второй половины 1920 — х годов достаточно много шиитов перебралось в Манаму. Некоторые из них открыли магазины и сделались преуспевающими торговцами. Со временем они сложились во влиятельную торговую гильдию, начавшую активно отстаивать интересы шиитской общины Бахрейна и громко заявившую о себе на политической авансцене страны. До этого политическую активность шиитов инициировали их религиозные авторитеты.

20 декабря 1934 г. депутация из восьми знатных шиитов, представленных жителями Манамы и окрестных поселений, вручила шейху Хамаду и Белгрейву петицию от имени всего шиитского населения Бахрейна. В ней содержались требования шиитов к властям страны. Поскольку шииты составляют большинство населения, говорилось в петиции, то справедливо было бы видеть и их должное представительство в муниципальных советах и центральных органах власти, в том числе и в Совете по образованию, где шииты и вовсе не представлены.

Шейх Хамад ответил на петицию 29 января 1935 г. Известил, что требования шиитов будут рассмотрены специально сформированным комитетом, который внимательно изучит, как все те вопросы, что затронуты в петиции, решаются в других мусульманских странах.

В феврале состоялись встречи шейха Хамада (1 февраля), а затем и английского политического агента с шиитской знатью. Смысл высказываний и заявлений шиитов сводился к тому, что к мнению большинства населения властям следовало бы прислушиваться, дабы править страной достойно.

Комитет для рассмотрения требований шиитов, о котором говорил шейх Хамад, создали. Возглавил его шейх Сальман Аль Халифа. В него вошли: Йусуф ибн Ахмад Кану (суннит) и Мансур ал-Араййид (шиит). На заседании комитета, проходившего 18.01.1936 г., присутствовала группа английских высокопоставленных чиновников, в том числе политический агент на Бахрейне и политический резидент в Персидском заливе. Решение, принятое на нем, указывало на необходимость введения в стране законов, единых для всех жителей страны, и суннитов, и шиитов. Подчеркивалось, что речь в первую очередь идет о законах, затрагивающих сферы жемчужной ловли, ирригации земель и их использования, а также расстановки сетей для рыбной ловли в прибрежных водах, и нескольких других.

Во второй половине 1930-х годов отмечался рост доходов Бахрейна от операций с нефтью. В 1935 г. в страну ввезли и установили первый печатный станок для издания книг и брошюр. В 1937 г. открылся первый, притом не только на Бахрейне, но и в шейхствах Аравийского побережья Персидского залива, кинотеатр.

В 1938 г. на Бахрейне произошло несколько событий, обернувшихся ростом внутриполитической напряженности в стране. Так, суннитские и шиитские шейхи подали правителю Бахрейна совместную петицию с протестом против декрета шейха ‘Исы насчет предварительного и обязательного согласования всех надлежащих к принятию законов, равно как и вообще всех решений и распоряжений властей, с Ч. Белгрейвом (к тому времени он проработал на Бахрейне уже 12 лет).

Не способствовали снятию напряженности в стране и интриги внутри правящего семейства по вопросу о законном преемнике власти. Шейх Сальман, старший сын шейха Хамада опасался, что затягивание с официальным объявлением имени преемника может привести к тому, что после смерти отца, шейха Хамада, семья могла избрать новым правителем не его, а шейха ‘Абд Аллаха, другого сына шейха Хамада. Шейх Хамад назначил своим преемником шейха Сальмана в 1940 г., специальным письменным распоряжением, опечатанным его личной печатью, но известно об этом стало только в 1942 г. Аналогичная ситуация в 1938 г. наблюдалась, к слову, и в правящем в Дубае семействе Аль Мактум.

В поддержку шейха Сальмана выступила группа влиятельных бахрейнских торговцев. Ее ядром стали Йусуф Факру (суннит), Мухсин и Мухаммад ал-Таджиры (сунниты), и Сейид Ахмад ал-Алави (шиит). Первая их встреча с шейхом Сальманом состоялась в саду его резиденции. Затем к этой группе присоединились еще два знатных суннита: Мухаммад ибн Йусуф ибн Наср и ‘Абд ал-Латиф ибн Машари.

Активно выступая в поддержку шейха Сальмана, как следующего правителя Бахрейна, участники этой группы рассчитывали на проведение в стране после его прихода к власти крайне необходимых и важных, на их взгляд, преобразований. Выступали, в частности, за учреждение конституционного комитета, реформирование судов и полиции, смену инспектора по вопросам образования; указывали на настоятельную необходимость унифицировать законодательство страны.

Требования свои данная группа сформулировала на встрече в шиитском поселении Санабис, в доме шиита Ахмада ибн Камиса. Позже перечень их требований пополнился еще двумя: о преимущественном праве бахрейнцев при приеме на работу в бахрейнскую нефтяную компанию (ВАРСО); и о том, чтобы Консультативный совет во главе с шейхом Сальманом представляли три суннита и три шиита.

Имея в виду заручиться поддержкой своих требований со стороны судей (кадий), активисты группы из числа суннитов предложили включить в список сформулированных ими требований еще два. Во-первых, чтобы запрет на продажу алкоголя на Бахрейне оставался в силе (в стране в связи с началом добычи нефти произошло резкое увеличение численности иностранной рабочей силы); и, во-вторых, чтобы не было никакой эмансипации женщин.

Требование о реформировании судопроизводства объяснялось тем, что в подавляющем большинстве своем судьями выступали представители правящего семейства — шейхи Мубарак и Дуайдж (сыновья шейха Хамада), ‘Али ибн Ахмад, Мухаммад ибн ‘Али и ‘Али ибн Мухаммад (в работе им помогал индус, помощник политического агента) — со всеми вытекающими из этого последствиями.

Что касается полиции, то в этой структуре, по словам арабских историков, вообще «царил хаос». Людей арестовывали без вынесения судебных обвинений. В работу полицейских часто вмешивались влиятельные на Бахрейне представители индусской общины — Нараян, секретарь Белгрейва, и Джаллауддин советник Паспортного департамента.

Хозяйничали индусы, по выражению хронистов Бахрейна, и в Земельном департаменте, главой которого являлся индус Мухаммад Халиль, и в Таможенном департаменте, чем торговцы-индусы, конечно же, пользовались.

В январе 1938 г. прошла всеобщая забастовка рабочих-нефтяников, поддержанная жителями городов и сел. Спровоцировал забастовку арест (05.11.1938) двух активистов протестных требований нефтяников — Са’ада ал-Шамлана и Ахмада ал-Ширави.

В ответ на это, 6 ноября, группа горожан, представленная учащимися и рабочими нефтяной компании, собравшись в Большой пятничной мечети, потребовала встречи с английским политическим агентом. Когда тот отказался повстречаться с ними, заявив, что они — подданные правителя Бахрейна, то митингующие организовали протестное шествие по улицам города. Проследовали на рынок и закрыли его. До проведения манифестации имела место стычка протестантов с шейхом ‘Абд Аллахом ибн ‘Исой и его телохранителями. Притом прямо в мечети, что не допустимо. Нескольких протестантов серьезно избили. И это еще больше обострило и без того уже накалившуюся обстановку.

Вечером того же дня (6 ноября) полиция арестовала лидера демонстрантов — ‘Али ибн Халифу ал-Фазла, бывшего секретаря муниципального совета. Задержания манифестантов прошли и на следующий день.

8 ноября на улицах Манамы появились листовки «Общества свободной молодежи» с призывами к сплочению и всеобщей забастовке, и продолжению протестной акции до тех пор, пока всех арестованных не отпустят на свободу.

Полиции стало известно, что к протестным выступлениям суннитов могут присоединиться и шииты. Дабы не допустить этого, с лидерами шиитов повстречался Ч. Белгрейв. Ему удалось договориться с ними о неприсоединении к забастовщикам.

Вслед за этим с заявлением, обращенным к протестантам, выступила администрация нефтяной компании ВАРСО. В нем говорилось, что те рабочие, которые не вернуться на работу до 9 ноября, будут уволены. После 10 ноября забастовка начала угасать — наступил Рамадан.

Следствием забастовки стало создание Национального комитета, цель которого состояла в том, чтобы добиться от властей выполнения пяти сформулированных им (12 ноября) требований. Одно из них касалось области образования и сводилось к тому, чтобы надзор за школами осуществлял специальный комитет, представленный восемью членами, четырьмя суннитами и четырьмя шиитами. Суть второго из этих требований заключалась в проведении незамедлительной реформы судопроизводства, а третьего — в замене иностранных служащих в муниципалитетах Бахрейна на местных. Четвертое требование призывало власти к созданию комитета по труду, и пятое — к учреждению авторитетной посреднической комиссии для сношений властей с народом.

Правительство на требования забастовщиков отреагировало дипломатично: несколько из них были удовлетворены. А вот руководство нефтяной компании ответило на забастовку жестко: 18 ее организаторов лишились своих рабочих мест.

Доходы от нефти помогали правительству в реализации программ в областях образования и медицинского обеспечения населения. В марте 1939 г. стала издаваться первая в стране газета — «Эль-Бахрейн». В ней публиковались статьи таких известных среди арабов Прибрежной Аравии интеллектуалов-просветителей как ‘Абд ал-Раззак ал-Басира из Кувейта и Мухаммад Али Лукман из Саудовской Аравии. 4 ноября 1940 г. начало работу радиовещание. Появились первые спортивные и культурные клубы, сделавшиеся местами политических дискуссий. Среди них следовало бы назвать: футбольный клубы «Аш-Шабиба» (1937) и «Нади Эль-Бахрейн»; и культурные клубы «Аль-Агли» в Манаме (1938) и «Нади Аль-‘Уруба» (105**).

Годы Второй мировой войны ознаменовались на Бахрейне, как уже упоминалось выше, бомбардировкой немецко-итальянской авиацией располагавшейся на острове английской военной базы. Дело в том, что, согласно секретной директиве верховного командования Вермахта от 11.07.1941 г., корпус Эрвина Роммеля должен был захватить, помимо Египта, Сирии и Палестины, Турции, Ирака и Ирана, еще и район Персидского залива. Отсюда — и налет на английскую военную базу на Бахрейне.

Англия в ответ на эту акцию Оси усилила свой военный гарнизон на Бахрейне, начала сооружение военной базы в окрестностях Эль-Кувейта и ввела военное положение в шейхствах Договорного Омана.

Иран, будучи во Второй мировой войне государством нейтральным, заявил протест в связи с имевшей место «вооруженной агрессией» (так он классифицировал данную акцию) против «одной из частей ее территории».

В конце 1941 г., сразу же после объявления о вступлении в войну США, американцы перебросили на Бахрейн несколько своих воинских подразделений во главе с генералом Коннолли. В то время американцы внимательно уже присматривались к зоне Персидского залива как к одному из крупных источников нефти.

В 1942 г. к власти на Бахрейне пришел шейх Сальман ибн Хамад Аль Халифа (правил 1942–1961). По словам арабских историков, он отличался выдержкой, холодным и расчетливым умом, что, собственно, и помогло ему удержать власть в стране в неспокойные 1950-е годы, ознаменовавшиеся 28 забастовками.

При нем Манама сделалась местом расположения штаб-квартиры английского политического резидента в Персидском заливе (1946); до этого находилась в Бушире. По задумке англичан, Бахрейн должен был стать «образцовым государством». В русле такой установки на Бахрейне построили современные портовые сооружения, а на Мухарраке — аэропорт. Проложили автомагистрали; соорудили мосты-дамбы, соединившие остров Бахрейн с островами Мухаррак и Ситра. Расширили и модернизировали сеть почтовой, телефонной и телеграфной связи. Открыли начальные школы и правительственные лечебные заведения.

С получением независимости Индией (1947) управление делами Англии в зоне Персидского залива перешло в руки Форин-офиса (внешнеполитического ведомства Англии).

В 1947–1948 гг. на Бахрейне отмечался очередной период турбулентности. Бахрейнцев на улицы городов вывели события, происходившие в то время в Палестине (имеются в виду план ООН по разделу Палестины в соответствии с резолюцией № 181 Генеральной Ассамблеи ООН от 29.11.1947 г. и последовавший затем затяжной арабо-израильский конфликт 1947–1949 гг.). Принимал участие в тех событиях и отряд с Бахрейна; создание его профинансировало местное отделение «Братьев-мусульман».

События в Иране, связанные с принятием иранским меджлисом (парламентом, 15.03.1951) решения о национализации Англо-Иранской нефтяной компании, а затем и сама национализация (02.05.1951) отозвались забастовками нефтяников на Бахрейне, митингами и демонстрациями в Манаме и на Мухарраке. Протестанты и политическая оппозиция требовали национализации Бахрейнской нефтяной компании (БАПКО), ликвидации британских баз на Бахрейне, высвобождения из-под английского протектората и обретения национальной независимости.

По совету Ч. Белгрейва шейх Сальман, воспользовавшись очередным заявлением Ирана насчет принадлежности ему Бахрейнских островов, спровоцировал столкновения между шиитами Бахрейна, сторонниками присоединения страны к Ирану, и арабами-суннитами, поборниками независимого, арабского пути развития. Ход удался. Требования национал патриотов насчет «отпадания от Англии» удалось на какое-то время приглушить.

Однако июльская революция 1952 г. в Египте (23.07.1952), свергнувшая монархию и провозгласившая республику, а также рост панисламских настроений в Ливане вызвали новую волну протестных выступлений на Бахрейне. И если в 1930-х годах барометром патриотических настроений в арабском мире служил для бахрейнцев Багдад, то в 1950-х годах таковым стал Каир.

Следует сказать, что финансовое состояние Бахрейна после Второй мировой войны заметно улучшилось. Доходы от нефти покрывали все расходы государства, в размере 41 млн. рупий в год (правительство создало даже Бахрейнский резервный фонд, размер которого в 1953 г. составлял 46,45 млн. рупий). Однако преодолеть межрелигиозные разногласия, то и дело сотрясавшие страну, властям так и не удалось.

В 1953 г. народные волнения вновь прокатились по всей стране. Спровоцировали их стычки между суннитами и шиитами, произошедшие во время празднования Мухаррама, первого месяца мусульманского лунного календаря. В доисламские времена Мухаррам — это один из четырех священных месяцев, а в исламе — месяц раздачи милостыни. Первые десять дней Мухаррама считаются благословенными. 9-10 Мухаррама шииты отмечают ашуру, то есть поминают третьего шиитского имама Хусейна ибн ‘Али, второго сына четвертого «праведного» халифа, имама ‘Али, и его жены Фатимы, дочери Пророка Мухаммада (имам Хусейн был убит 10 Мухаррама 61 г. хиджры, то есть 10 октября 680 г).

В июне 1954 г. произошла еще одна стычка между суннитами и шиитами; на сей раз — на Ситре. В ответ на убийство в ней одного суннита власти арестовали нескольких шиитов. Те, со своей стороны, провели марш протеста, требуя освобождения арестованных. Полиция открыла огонь — четверо шиитов погибли. Следствием всего этого стало то, что лавки и магазины свои повсюду в стране шииты позакрывали, и бастовали в течение недели.

Ситуацию усугубило протестное выступление жителей Манамы, поддержанное портовыми рабочими и даже крестьянами окрестных сел. Бастующие требовали прекратить вмешательство англичан во внутренние дела Бахрейна и незамедлительно удалить из страны Чарльза Белгрейва. В Манаме была создана (13.10.1954) Генеральная ассамблея в составе 120 человек, чтобы представлять в диалоге с властями мнение всех слоев общества и религиозных общин, а также сформирован Высший исполнительный комитет, представленный четырьмя суннитами и четырьмя шиитами, во главе с журналистом ал-Бакром. Спустя несколько дней (17 ноября 1954 г.), во время празднеств по случаю дня рождения Пророка Мухаммада, комитет превратил празднества в политическую манифестацию. Второго декабря комитет выступил с заявлением, в котором призвал бахрейнцев — в случае игнорирования властями их требований — выйти на всеобщую мирную забастовку. Требования эти содержались в петиции, которую от имени населения Бахрейна комитет направил шейху Сальману. Суть их состояла в призыве к проведению широких демократических реформ (избранию Законодательного собрания, введению трудового законодательства, снятию запрета на профсоюзы и другие). Шейх петицию принял и обещал рассмотреть.

Спустя несколько дней (11.12.1954) шейх Сальман выступил с заявлением о формировании специального комитета по надзору за деятельностью в сферах образования и здравоохранения, а также за работой полиции. Был назначен один английский юридический советник в судебные органы, два британских офицера в полицию и квалифицированный врач-англичанин в комитет по здравоохранению. Никаких других действий со стороны властей по исполнению требований, изложенных в петиции, не последовало. Митинги и демонстрации возобновились. Развернулась кампания гражданского неповиновения. Сохранить единство оппозиции не удалось. Высший исполнительный комитет вследствие возникших в нем острых разногласий распался. Ал-Бакр и его сторонники создали «Комитет национального единства», а их противники объединились во «Фронт национального освобождения Бахрейна».

Шейх Сальман (при участии Белгрейва) начал новый раунд переговоров с оппозицией; продолжались они до середины 1955 г. Шейх согласился удовлетворить ряд требования оппозиции, а именно: провести свободные выборы в советы общин; реформировать судопроизводство и разработать трудовое законодательство; создать представительные комитеты по делам здравоохранения и образования. Все остальные отклонил. Поскольку оппозиция настаивала на своем, и на «частичные уступки» властей не пошла, переговоры продолжились.

2 марта 1956 г. Бахрейн посетил (по пути в Индию) министр иностранных дел Англии С. Ллойд. Жители Манамы встретили его протестными манифестациями с лозунгами о национальной независимости. Полиция применила силу. Были проведены массовые аресты. Волнения охватили и другие города. Там тоже имели место столкновения населения с полицией. Все это привело к всеобщей забастовке.

Антианглийские протестные выступления на Бахрейне подпитывали национально-патриотические выступления арабов в Сирии, Ливане и Ираке, и особенно события в Египте — принятие закона о национализации Суэцкого канала (26.07.1956) и последовавшая затем тройственная агрессия. Отражались на внутриполитической обстановке на Бахрейне, и раздававшиеся, то и дело, соответствующие заявления из Ирана. Так, в апреле 1956 г., накануне совещания Багдадского пакта в Карачи, доктор Али Эрдалан, министр иностранных дел Ирана, в очередной раз объявил, что Бахрейн является, дескать, неотъемлемой частью Ирана, и потребовал незамедлительного вывода английских войск с Бахрейна.

С учетом взрывоопасной ситуации, складывавшейся на Бахрейне, британские власти объявили о введении на островах архипелага чрезвычайного положения и перебросили на Бахрейн дополнительные военные силы (03.11.1956). Шейх Сальман ввел запрет на деятельность в стране «Комитета национального единства». Распорядился арестовать членов комитета и конфисковать принадлежавшую комитету типографию, издававшую единственную в стране неправительственную газету (до 1966 г. свободной прессы на Бахрейне не существовало). Служба безопасности получила указание провести также аресты и активистов «Фронта национального освобождения Бахрейна». Некоторых лидеров оппозиции приговорили к 14 годам каторжных работ на острове Святой Елены, а нескольких других — к 10 годам заключения на острове Джида. Многие из оппозиционеров Бахрейн тогда оставили и эмигрировали в соседние страны.

К концу 1956 г. порядок на островах Бахрейнского архипелага удалось восстановить, но вот Чарльзу Белгрейву пришлось подать в отставку и Бахрейн покинуть («надзор» за правительством Бахрейна англичане все же сохранили; он перешел в руки Дж. Смиса). Шейх Сальман систему власти реструктуризировал: издал указ об учреждении Высшего административного совета, 16 департаментов и специализированных комитетов.

В ноябре 1957 г. ситуация вокруг Бахрейна вновь обострилась и политическая атмосфера внутри страны накалилась. Причина — все те же претензии Ирана на Бахрейн.

11.11.1957 иранское правительство рассмотрело законопроект об образовании четырех новых астанов (провинций) Ирана: Курдистана, Луристана, Систана и Бахрейна. Меджлис (парламент) поддержал намерения правительства.

12 ноября иранское правительство объявило, что оно включило Бахрейнские острова в состав Ирана, придало им статус 14-ой провинции Ирана, назначило туда иранского губернатора и зарезервировало для депутатов этой провинции два места в иранском парламенте. В дополнение ко всему Иран заявил о непризнании им паспортов, выдаваемых жителям Бахрейна их местными властями (106).

13 ноября Совет ЛАГ вторично, четко и однозначно, отрицательно отреагировал на притязания Ирана на Бахрейн. Впервые с заявлением о том, что Бахрейн — это арабское государство, а не территория Персии, ЛАГ выступила еще 11 декабря 1954 г.

16 ноября 1957 г. английское правительство подтвердило свою готовность относительно выполнения взятого на себя обязательства по защите Бахрейна от любой внешней угрозы.

26 декабря 1957 г. в Каире открылась Конференция народов Азии и Африки, на которой присутствовали представители 45 стран, в том числе Бахрейна. Конференция признала право народов Аравийского и Персидского заливов, и населения Бахрейнских островов конкретно, на независимость и самоопределение; и выступила с требованием вывода оттуда британских войск (107).

В 1958 г. на Бахрейне вступил в силу первый в истории страны трудовой кодекс; был образован новый правительственный институт — Федерация труда.

Начало 1960-х годов ознаменовалось на Бахрейне ростом национально-патриотического движения. Стали возникать политические группировки.

В 1961 г. к власти в стране пришел шейх ‘Иса ибн Сальман Аль Халифа, десятый правитель Бахрейна из династии Аль Халифа. Родился 03.07.1933 г., управлял страной 38 лет (умер в 1999 г.). Государственную деятельность начинал с поста председателя Муниципального совета г. Манама; состоял членом Административного совета Бахрейна. Вел довольно уединенный образ жизни. Увлекался разведением лошадей.

В 1964–1965 гг. по Бахрейну прокатилась новая волна протестных выступлений и манифестаций, которые были жестко подавлены.

В 1966 г. шейх ‘Иса пересмотрел с англичанами договор об использовании земель Бахрейна под британские военные базы. Настаивал на сумме арендного платежа в 4 млн. фунтов стерлингов в год (до этого англичане, к слову, платили символические 250 фунтов). Вопрос этот обсуждался во время визита в Лондон (11–23.05.1966) шейха Халифы ибн Сальмана, директора Финансового департамента правительства Бахрейна. Была достигнута договоренность о выплате британцами, единовременно, 1 млн. фунтов стерлингов, и последующих ежегодных платежах в размере 500 000 фунтов стерлингов.

В самой Англии дела тогда обстояли, прямо скажем, непросто. Подвергаясь жесткой критике со стороны парламентской оппозиции за высокие расходы на военно-оборонные нужды, связанные с содержанием баз в Юго-Восточной Азии и в зоне Персидского залива, лейбористы, находившиеся в то время у власти, вынуждены были кардинально сократить бюджетные ассигнования на эти цели. Конкретные соображения по данной теме изложили в специальном докладе по вопросам обороны, получившем название «Белой книги». Проект доклада поступил на рассмотрение парламента 16 февраля 1967 г.

К началу 1967 г. численность английских войск к «востоку от Суэца» (зона Персидского залива, Сингапур, Малайзия, Гонконг) составляла 85 тыс. человек, то есть 20 % от общей численности вооруженных сил Великобритании (418 тыс. чел.). На содержание заморских контингентов» правительство ежегодно расходовало порядка 120 млн. фунтов стерлингов, в том числе на финансирование военных баз на Бахрейне — 10 млн. фунтов. К началу 1972 г. численность этих контингентов планировалось сократить до 15 тыс. человек, а ассигнования на их содержание — до 51 млн. фунтов (108).

Экономическая ситуация в стране оставалась сложной. К декабрю 1967 г. резко увеличился дефицит внешней торговли, упал курс фунта стерлинга. Остро встал вопрос о займе. Предоставить его готов был Международный валютный фонд, но при условии сокращения Англией бюджетных ассигнований на оборону. Правительству Г. Вильсона не оставалось ничего другого, как принять это условие (109).

Уход Англии из Персидского залива

По мере обострения внутриэкономической, а следовательно и внутриполитической обстановки в «туманном Альбионе», менялись тональность и содержание заявлений ключевых фигур в кабинете министров Англии относительно ее политики в зоне Персидского залива. Если в апреле-декабре 1967 г. они и мысли не допускалось об уходе оттуда Англии, то уже в январе 1968 г. рассуждали об этом открыто и во всеуслышание.

Так, выступая в апреле 1967 г. в Палате представителей и делясь своими соображениями относительно места Персидского залива на шкале внешнеполитических приоритетов Великобритании, министр обороны высказывался в том плане, что район этот является для Англии крайне важным. Притом как с точки зрения экономических интересов Англии, да и Западной Европы в целом, так и в плане поддержания мира и порядка на пролегающих там международных водных коммуникациях, и что уход оттуда Англии стал бы шагом безответственным.

Английские военные силы, вторил ему в июле 1967 г. министр по иностранным делам Джордж Браун, находятся в Персидском заливе не только для того, чтобы защитить нефтяные и другие интересы Великобритании, но и для того, чтобы поддерживать там стабильность и порядок в интересах всего мира (ПО).

До конца, сколько мог, не сдавался и сам Г. Вильсон. Никаких изменений принципиального порядка в политике Англии в Персидском заливе, заявлял он 7 декабря 1967 г., не предвидится. Однако уже 16 января 1968 г., выступая в парламенте, говорил совершенно в ином ключе, назвал даже сроки вывода английских войск — к концу 1971 г.

Реакция правителей аравийских шейхств на намерения Англии уйти из Персидского залива, была, к слову, неоднозначной. Пугал их Тегеран: региональные амбиции шаха и крупный военный потенциал Ирана. Оставаться с Тегераном один на один в зоне Персидского залива арабы Аравии опасались. Правитель Абу-Даби, шейх Заид, к примеру, уведомил спецпредставителя английского правительства Г. Робертса (январь 1968 г.) о готовности участвовать в финансировании английского военного контингента в Персидском заливе, содержание которого обходилось Лондону в 20 млн. фунтов стерлингов ежегодно (111). Аналогичной точки зрения придерживался и правитель Дубая шейх Рашид. С их слов, четыре нефтедобывающих шейхства Прибрежной Аравии, Дубай, Абу-Даби, Бахрейн и Катар, могли бы взять на себя все расходы по пребыванию в Заливе английского военного контингента (112).

В Лондоне на такую позицию шейхов реагировали прохладно, в стиле для англичан абсолютно не характерном. Дело в том, что тяжелое финансово-экономическое состояние Англии, помноженное на невероятно сложную для нее политическую ситуацию на Ближнем Востоке, складывавшуюся в контексте провала тройственной (англо-французско-израильской) агрессии против Египта (1956) и роста национально-патриотических выступлений в Адене и Омане, все же заставили ее уйти из Персидского залива.

16 января 1968 г. Г. Вильсон объявил в парламенте о выводе английских войск из зоны Персидского залива и закрытии там, к концу 1971 г., военных баз Великобритании (113).

Уходя из Персидского залива, сворачивая там свое военное присутствие, Англия, вместе с тем, делала все возможное, чтобы сохранить в том районе мира свои экономические интересы. Достаточно сказать, что район Персидского залива обеспечивал в то время около 49 % потребностей Англии в нефти (114). Защитить эти интересы Англия намеревалась путем создания федерации тесно связанных с ней шейхств Прибрежной Аравии. Иными словами, англичане имели в виду осуществить на практике ту политику, которую У. Черчилль называл «трудным искусством вовремя уходить, чтобы как можно дольше оставаться». Цель проекта по формированию «федерации девяти шейхств» состояла в том, чтобы путем образования такой федерации выстроить новую по форме структуру сотрудничества с бывшими протекторатами. И не допустить их «политико-экономического высвобождения» из-под опеки Англии.

К идее англичан о федерации сами арабы отнеслись в целом позитивно. Активным сторонником образования федерации выступал правитель Бахрейна шейх ‘Иса ибн Сальман Аль Халифа. Объяснялось это как характером его отношений с Англией, так и расчетами на то, что в рамках такой федерации, находящейся под эгидой Лондона, Манаме легче будет обеспечивать «внешний компонент» системы безопасности перед лицом «иранской угрозы».

В свете заявления Вильсона об уходе Англии из Персидского залива территориальные претензии Ирана в отношении Бахрейна зазвучали еще громче. Надо сказать, что в самом Иране имелось тогда несколько точек зрения по данному вопросу, отражавших подход к нему трех главных в стране политических течений. Орган иранской контрразведки (САВАК) и крайне правые в стране организации высказывались за жесткую политику — за суверенитет Ирана над Бахрейном. Именно по их настоянию в меджлисе (парламенте) Ирана сохранялось два места для «представителей иранского народа Бахрейна». Второе течение представляли в основном правительственные круги Ирана. Придерживаясь точки зрения, что Бахрейн — это часть Ирана, они, вместе с тем, считали, что благоразумным было бы к применению военной силы при решении «бахрейнского вопроса» не прибегать. Третье политическое течение составляли либеральные круги: часть сенаторов и депутатов меджлиса, и интеллигенция. Суть их позиции — это отказ Ирана от претензий на Бахрейн. Реальное положение дел в регионе и в мире таково, заявляли они, что Иран не сможет попытаться получить Бахрейн иначе, как путем применения военной силы, что чревато для него крайне негативными последствиями — широкой обструкцией на международной арене и санкциями.

В ходе сложных переговоров с Англией, в том числе во время миссий в Иран спецпредставителей английского правительства Гронви Робертса и Уильяма Льюса, а главное — в результате подключения ООН к решению данной проблемы, была достигнута договоренность о проведении на Бахрейне, под наблюдением специальной миссии ООН, плебисцита по вопросу о статусе Бахрейна. Официальное заявление на этот счет сделал генеральный секретарь ООН, 28 марта 1970 г. (115).

30 марта 1970 г. специальная миссия ООН во главе с личным представителем У Тана г-ном Гуиччиарди (Guicciardi) прибыла в Манаму. В Тегеране приезд этой миссии подавали в прессе как «победу Ирана над британским колониализмом в Заливе».

Следует отметить, что с декабря 1969 г., то есть со времени назначения генсеком ООН г-на Гуиччиарди своим спецпредставителем, и до начала работы миссии ООН на Бахрейне, британские и иранские дипломаты в ООН вели интенсивные переговоры насчет точных формулировок целей и задач миссии ООН. Проходили они на двустороннем уровне, так как Иран не признавал тогда существовавшее на Бахрейне правительство, и общался в ООН по «бахрейнской проблематике» только с представителями Англии.

Британский политический резидент в Персидском заливе Стюарт Кроуфорд обстоятельно информировал шейха ‘Ису и правительство Бахрейна о ходе переговоров, знакомил с текстами проектов формулировок и предложений иранцев. Представитель шейха ‘Исы, министр иностранных дел Бахрейна шейх Мухаммад ибн Мубарак, дважды встречался в Нью-Йорке с г-ном Гуиччиарди и с г-ном Ральфом Бунчем, заместителем генсека ООН (в декабре 1969 и в марте 1970 гг.). По мнению арабских историков, он сыграл исключительно важную роль в мобилизации арабского мнения в пользу желания народа Бахрейна обрести полную свободу и независимость.

Ведя переговоры с иранцами, англичане, ставившие своей целью сохранить в Персидском заливе британские стратегические и коммерческие интересы и после ухода оттуда в конце 1971 г., действовали хитро. Делали все, что в их силах, как явствует из Документов Аравийского департамента МИД Англии, переименованного впоследствии в Ближневосточный департамент, чтобы вокруг этого их решения велось как можно больше споров и дебатов, ибо это давало им возможность принимать в них участие и иметь возможность влиять на происходившие события (116).

Миссия ООН, прибывшая на Бахрейн, провела широкий опрос мнений среди населения — шейхов местных племен, глав родоплеменных кланов и торговых семейств, лидеров политических и общественных организаций, горожан и жителей сел (находилась на Бахрейне до 20 апреля). Имея в виду составить максимально полное представление о настроениях бахрейнцев относительно будущего статуса их страны, спецпредставитель генсека ООН открыл в Манаме офис «для неформальных встреч и бесед с местным населением». Суть выводов, содержавшихся в докладе комиссии, представленных генеральному секретарю ООН (24.04.1979), сводилась к следующему. Девяносто процентов население Бахрейна, опрошенного членами миссии, отмечалось в нем, сунниты и шииты, единодушно высказалось за обретение Бахрейном полной независимости и государственного суверенитета, дающих бахрейнцам право самим решать вопросы их взаимоотношений с другими странами и народами. Население Бахрейна видит свою страну независимой, но никак не частью Ирана (117).

Отчет специальной комиссии ООН был одобрен Советом Безопасности ООН 11 мая 1970 г., а 14 и 18 мая свое согласие с решением Совета Безопасности высказали обе палаты иранского меджлиса (парламента, 186 голосами «за» и 4 «против»). Таким образом, Иран официально отказался от притязаний на Бахрейн.

19-24 декабря шейх ‘Иса, правитель Бахрейна, нанес первый официальный визит в Тегеран (118).

Все это время англичане неустанно трудились над созданием федерации девяти шейхств Прибрежной Аравии. Функции «главного пропагандиста и агитатора» их планов по формированию такой федерации англичане возложили на Бахрейн. И это неслучайно. Именно там в то время располагались центр по управлению деятельностью английских колониальных властей в зоне Персидского залива, а также британские морская и воздушная базы. В подчинении у резидента, Стюарта Кроуфорда, сменившего на этом посту Чарльза Белгрейва, находились четыре политических агента. Резидент возглавлял и функционировавший в регионе координационный военный комитет. Представительство политического резидента имело политический и экономический отделы. Политический отдел состоял из нескольких секций, в том числе политической, информационной и консульской.

Важным шагом на пути формирования федерации стало решение правителей Абу-Даби и Дубая (18.02.1968) об образовании федерации в составе этих двух шейхств («под единым флагом и коллективным управлением деятельностью в областях обороны, безопасности, иммиграции и внешних сношений»). Федерация в составе Абу-Даби и Дубая — и это ее участниками подчеркивалось особо — была открыта для присоединения к ней других арабских шейхств Прибрежной Аравии. Шейхи Заид Аль Нахайан и Рашид Аль Мактум официально обратились к правителям Катара, Бахрейна и пяти шейхств Договорного Омана (Шарджи, Аджмана, Умм-эль-Кайвайна, Ра’с-эль-Хаймы и Фуджайры) с предложением встретиться и обсудить вопросы, связанные с «будущим их земель» после ухода из Персидского залива Англии. Более того, призвали их присоединиться к «федерации двух» и создать на ее основе «союз девяти».

Такая встреча, получившая название учредительной конференции, открылась в Дубае 25.02.1968 г.; и спустя несколько дней девять ее участников достигли договоренности о создании Федерации Арабских Эмиратов (начиная с 30 марта 1968 г.) (119).

Приглашение правителю Катара на учредительную конференцию направил правитель Дубая шейх Рашид, а правителю Бахрейна — правитель Абу-Даби шейх Заид. Объяснялось это, с одной стороны, родственными отношениями между правящими семействами Аль Мактум в Дубае и Аль Тани в Катаре, а с другой — традиционно тесными коммерческими связями Абу-Даби с Бахрейном, двумя главными в прошлом центрами жемчужного промысла Прибрежной Аравии.

До обретения шейхствами Прибрежной Аравии независимости Бахрейн являлся центром их финансово-коммерческой деятельности и «кузницей грамотности». Отсюда — и расчеты Бахрейна на соответствующие его интеллектуальному и торгово-финансовому потенциалу роль и место в структуре будущей федерации.

Путем формирования «федерации девяти» Англия имела целью не только не упустить шейхства Прибрежной Аравии из своих рук, но и не допустить изменения их политико-экономической ориентации в пользу громко уже заявивших о себе в Персидском заливе США, а значит — и баланса сил в Аравии в пользу Вашингтона (120).

По итогам работы учредительной конференции (25 февраля -1 марта 1968 г.) ее участники приняли совместное коммюнике. В нем формулировалась установка на определение и декларирование конечных целей и задач федерации и налаживание структуры ее органов управления. Особое внимание акцентировалось на необходимости установления круга полномочий, подлежащих к передаче шейхствами в ведение формируемых ими коллективных органов. Высказывалось мнение о целесообразности проведения членами федерации единой внешней политики; обеспечения совместными усилиями обороны и внутренней безопасности, равно как и разработки стратегии экономического развития. Вопросы внутренней политики оставались исключительной прерогативой правителей шейхств-членов федерации (121).

Намерений обсуждать на учредительной конференции какие-либо конкретные вопросы, касающиеся полномочий планируемых к формированию федеральных органов власти — Высшего совета (в составе правителей 9 шейхств, поочередно занимающих пост председателя совета, сроком на один год) и Федерального совета (исполнительный орган) — у правителей шейхств не было. Они исходили из того, что работа учредительной конференция должна закончиться принятием декларации об «укреплении братских уз» и заявлением о готовности к совместной работе в рамках созданной ими федерации. Разработкой конкретного формата деятельности должна была заняться специальная техническая комиссия. Поэтому предложение Катара незамедлительно приступить к «практической стороне дела» явилось для всех участников конференции в Дубае неожиданным. Предложение это Катар сопроводил и представленными им конкретными соображениями относительно круга полномочий коллективных органов федерации (122).

Движение шейхств в направлении создания федерации приветствовал обретший уже к тому времени независимость Кувейт, обещавший предоставить ей финансово-экономическую помощь.

Накануне второй встречи правителей девяти шейхств состоялось совещание их личных советников (Абу-Даби, 18–19 мая 1968 г.). Оно продемонстрировало наличие довольно серьезных расхождений во взглядах участников федерации, притом как в отношении приоритетных направлений ее деятельности, так и в плане подхода к вопросу о полномочиях ее органов.

По итогам совещания советники рекомендовали правителям девяти шейхств сформировать четыре федеральных комитета. Первого — по надзору за исполнением решений Высшего совета (со штаб-квартирой на Бахрейне). Второго — по финансам (с резиденцией в Катаре). Третьего — по поддержанию связей и координации действий в сферах внешней политики и обороны (с центром в Абу-Даби). Четвертого — по вопросам связи, почтовой, телефонной и телеграфной (с офисом в Дубае).

Вторая встреча правителей девяти шейхств состоялась 2526 мая 1968 г. Обсуждение на ней главных вопросов повестки дня — о конституции федерации и полномочии ее органов — не дало никаких практических результатов (123). Становление федерации застопорилось. Англия приложила немало усилий к тому, чтобы выправить создавшуюся ситуацию и снять остроту разногласий между двумя блоками участников федерации — бахрейнским и катарским.

При содействии и прямом участии Лондона на третьей встрече правителей «аравийской девятки» (июль 1968 г.) было достигнуто согласие относительно того, чтобы председатель каждой очередной сессии Высшего совета контролировал в течение срока действия своих полномочий и исполнение решений, принимаемых сессиями Высшего совета. Для подготовки проекта конституции решено было пригласить крупного египетского юриста, автора кувейтской конституции, доктора ‘Абд ал-Раззака Санхури. Участники встречи договорились также насчет создания нескольких специализированных комиссий, в том числе по вопросам символики и гимна новой федерации. Главным результатом третьей встречи стало согласие правителей шейхств на формирование Временного федерального совета, ответственного за проведение в жизнь принятых решений и координацию действий между членами федерации в период между сессиями Высшего совета. Возглавил его шейх Халифа ибн Хамад Аль Тани.

Повышенное внимание в ходе формирования федерации Англия уделяла вопросу налаживания ее участниками коллективной системы безопасности — с упором на Лондон. Разработка соответствующей программы велась при непосредственном участии начальника английского Генерального штаба сэра Джеффри Бейкера. Особое место в схеме коллективной безопасности федерации отводилось Бахрейну, Шардже и Абу-Даби. Объяснением тому — наличие должных военных структур на Бахрейне и в Шардже, где располагались воздушная и морская базы английских сил в Персидском заливе (Бахрейн) и хорошо подготовленный уже в военном отношении отряд скаутов Договорного Омана (Шарджа), а также необходимые для создания такой системы финансовые ресурсы, которыми располагал Абу-Даби. Следует отметить, что все регулярные военизированные формирования в шейхствах Прибрежной Аравии находились под непосредственным управлением англичан. Отряд скаутов Договорного Омана (численностью в 2 тыс. человек), к примеру, возглавлял полковник Патрик Иве; военизированные формирования в Абу-Даби — полковник Вильсон; мобильное подразделение в Ра’с-эль-Хайме — майор Дэвид Нил.

Вопросы военно-оборонной деятельности федерации рассматривались на четвертой встрече правителей «девятки», проходившей в Дохе (Катар) 20–22 октября 1968 года. В ходе этой встречи удалось устранить разногласия по вопросу о гербе и флаге федерации и достичь согласия относительно создания еще нескольких федеральных комитетов, в том числе по вопросам внутренней безопасности и иммиграции, образования и здравоохранения.

Вслед за саммитом в Дохе, на заседании Временного федерального совета в Шардже (26–28 ноября 1968 г.) было принято два важных решения. Во-первых, обратиться в Международный банк развития и реконструкции с запросом о проведении специалистами банка экспертной оценки экономического состояния федерации, и на основе сделанных ими выводов и данных рекомендаций определить краткосрочные и долгосрочные ориентиры совместной деятельности членов федерации в социально-экономической сфере. Во-вторых, ходатайствовать перед Великобританией об оказании федерации «экспертной помощи» в деле обеспечения обороны и безопасности «девятки».

Пятая встреча правителей «аравийской девятки» состоялась в Дохе (Катар, 10–14 мая 1969 г.). Решить на ней то, что планировалось (вопросы о президенте федерации, ее столице и центральном военном командовании), не удалось. Встреча показала, что, приняв идею развития и модернизации в рамках федерации, шейхи, вместе с тем, неохотно шли на предоставление федеральным органам исполнительной власти реальных прав и полномочий. Такие настроения и блокировали принятие на этой встрече важных для федерации решений.

Весьма не простую ситуацию внутри федерации серьезно обостряла позиция Бахрейна по вопросу об учреждении Федеральной ассамблеи (парламента). Бахрейн настаивал на том, чтобы состав парламента (45–50 членов) был представлен шейхствами пропорционально численности их населения. Такой подход не устраивал многих из членов федерации. И вот почему. Бахрейн, на долю которого в то время приходилось более 45 % суммарной численности населения «девятки», имел бы тогда практически такое же количество мест в ассамблее, как все другие участники федерации, вместе взятые, а Ра’с-эль-Хайма, ‘Аджман и Умм-эль-Кайвайн — только одно место на троих. Бахрейнский проект не прошел. Надо сказать, что поведение Бахрейна, откровенно претенциозное, раздражало многих участников федерации. Бахрейн открыто кичился своим превосходством над другими шейхствами в областях культуры, образования и государственного устройства, чем он, действительно, обладал в то время. Позиционируя себя в качестве «интеллектуального резервуара» арабов Прибрежной Аравии, делал это не деликатно, задевая амбиции партнеров по федерации.

На пятой встрече в верхах правители шейхств-членов «девятки» поручили конституционному комитету вплотную заняться подготовкой проекта конституции, а военному комитету — рассмотреть доклад, подготовленный английскими специалистами по вопросу об оборонных потребностях федерации, и наметить план конкретных действий по выстраиванию предложенной ими оборонной структуры федерации.

Пытаясь ускорить процесс формирования федерации, шейхства посетили заместитель министра иностранных дел Великобритании П. Хеймен (май 1969 г.), а вслед за ним и сам руководитель английского внешнеполитического ведомства Майкл Стюарт. Во время встреч с шейхами английские высокопоставленные дипломаты проводили мысль о том, что образование федерации и создание зонтика коллективной безопасности «девятки» в тесном сотрудничестве с Англией обеспечит защиту стран-участниц федерации от внешней угрозы после ухода Англии из Персидского залива.

Параллельно с этим англичане обсуждали — на специальных встречах в Лондоне с правителями Абу-Даби и Дубая — и так называемые запасные варианты по формированию федерации, которые можно было бы инициировать в случае провала «союза девяти».

В ходе подготовки к шестой встрече Высшего совета правителей «аравийской девятки» англичане пытались урегулировать целый ряд острых территориальных разногласий между шейхствами, которые до этого, напротив, сохраняли в целях удержания своей власти в Прибрежной Аравии. В феврале 1969 г. были установлены границы между Абу-Даби и Дубаем; в марте — подписано соглашение о континентальном шельфе между Абу-Даби и Катаром (7 апреля 1969 г. удалось урегулировать, к слову, и вопрос о континентальном шельфе между Катаром и Ираном).

На шестой встрече Высшего совета, открывшейся в Абу-Даби 21 октября 1969 г., президентом федерации правители шейхств-участниц «девятки» избрали правителя Абу-Даби шейха Заида; вице-президентом — правителя Дубая шейха Рашида; главой кабинета министров — заместителя правителя Катара шейха Халифу ибн Хамада. Временной столицей федерации стал город Абу-Даби (постоянную столицу предполагалось построить на границе АбуДаби с Дубаем). Проект конституции федерации, представленный на рассмотрение правителей федерации, не прошел; и был передан на доработку в соответствующий комитет. Жесткую позицию в отношении ряда высших постов в федерации заняла Ра’с-эль-Хайма (претендовала на портфели министров обороны и внутренних дел).

25 октября на встречу правителей неожиданно прибыл английский политический агент в Абу-Даби Джеймс Тредвелл, с посланием от политического резидента Великобритании в зоне Персидского залива Стюарта Кроуфорда. Выражая обеспокоенность в связи с возникшими на встрече новыми разногласиями, резидент отмечал, что правительство Великобритании будет «чрезвычайно разочаровано», если преодолеть разногласия не удастся. «Я решительно настаиваю на том, — писал Кроуфорд, — чтобы правители сделали все от них зависящее, и нашли путь к решению возникших трудностей» (124). На послание это, резкое по форме и грубое по содержанию, правители отреагировали негативно. Шейхи Катара и Ра’с-эль-Хай-мы сразу же покинули зал заседаний. Встреча дала сбой, и была приостановлена (отложена до ноября 1969 г.). С тех пор Высший совет правителей «аравийской девятки» больше не собирался. Англичане пытались возобновить работу совета, но не смогли. Процесс формирования «союза девяти» зашел в тупик.

10 июля 1971 г. в Дубае по инициативе правителя Абу-Даби состоялась встреча глав семи шейхств бывшего Договорного Омана, договорившихся об образовании Объединенных Арабских Эмиратов.

Сразу же после этого правящее на Бахрейне семейство Аль Халифа заявило, что дальнейший свой путь Бахрейн продолжит без федерации. 14 августа 1971 г. шейх ‘Иса официально объявил о независимости Бахрейна, и был провозглашен эмиром.

3 сентября 1971 г. примеру Бахрейна последовал Катар — и «союз девяти» почил в бозе.

К распаду так и не успевшей должным образом оформиться федерации девяти шейхств Прибрежной Аравии привели острые разногласия между ее участниками относительно места каждого из них в структуре федеральных органов власти, а главное — по вопросу о лидерстве. Определенную роль в срыве проекта Англии по созданию «федерации девяти» сыграли Тегеран и Эр-Рияд. Образование такой федерации было не в интересах ни Ирана, ни Саудовской Аравии, претендовавших на лидерство в зоне Персидского залива после ухода из него Англии. Образование федерации сужало их возможности в плане оказания воздействия на шейхства Прибрежной Аравии в нужном для них направлении.

15 августа 1971 г., то есть на следующий же день после объявления о независимости Бахрейна (14.08.1971), состоялось подписание 6ахрейнско-английского договора о дружбе (сроком на 10 лет), заменившего собой все ранее заключенные между ними договоры и соглашения.

В 2016 г. исполнилось двести лет англо-бахрейнским отношениям. По этому случаю Бахрейн посетил (21.02.2016) — в рамках турне по странам Персидского залива (17–21.02.2016, после визита в Саудовскую Аравию, Катар и ОАЭ) принц Чарльз.

В настоящее время интересы Англии в зоне Персидского залива определяются следующей суммой факторов: ролью данного района мира в финансово-энергетической структуре современных мирохозяйственных связей; его местом в системе международных воздушных и морских коммуникаций; объемами потребительского рынка; масштабами военных закупок и финансово обеспеченными планами экономической модернизации.

Часть IX

Независимый Бахрейн

Отражение времени в зеркале истории

В июне-июле 1972 г. был подготовлен проект конституции и обнародован декрет о выборах в Конституционную Ассамблею Бахрейна. Состав Ассамблеи (22 избранных и 22 назначенных депутата) эмир ‘Иса утвердил 1 декабря 1972 г.

7 декабря 1973 г. состоялись выборы в Национальную ассамблею (парламент, состоявший 30 избранных депутатов и 14 назначенных). В число 30 избранных депутатов вошли 8 представителей Народного блока, учрежденного Фронтом национального освобождения Бахрейна. Проработал парламент недолго, до 26 августа 1975 г., и был распущен (указом эмира Бахрейна, шейха ‘Исы, в ответ на отказ утвердить предложенный им закон о безопасности).

Заметное влияние на внутриполитическую жизнь Бахрейна оказала исламская революция в Иране (07.01.1078-11.02.1979), упразднившая монархию. Она привела к эмиграции шаха Мохаммеда Реза Пехлеви и установлению в стране новой администрации, которую возглавил аятолла Хомейни. «Исламский фронт освобождения Бахрейна», учрежденный в 1979 г., выступил с идеей провозглашения на островах Бахрейнского архипелага «исламской республики». Вновь зазвучали призывы о присоединении Бахрейна к Ирану.

В целях парализовать деятельность «Исламского фронта освобождения Бахрейна» и подавить выступления сторонников объединения Бахрейна с Ираном бахрейнские власти организовали (вторая половина 1979 г.) антишиитскую кампанию. Многие шиитские активисты подверглись задержаниям и арестам.

14 декабря 1981 г. власти Бахрейна объявили о раскрытии заговора имевшего целью осуществление государственного переворота в стране. В организации заговора обвинили бахрейнских шиитов, членов «Исламского фронта освобождения», поддержку которым оказали, дескать, «хомейнисты» из Кувейта, Саудовской Аравии и Омана. Вслед за этим Бахрейн разорвал отношения с Ираном (1981).

13 марта 1982 г. в Манаме начался судебный процесс над 73 лицами, обвиненными в попытке государственного переворота. В середине мая огласили постановление суда, приговорившего 3 человек к смертной казни; 60 человек — к 15 годам и десятерых — к 7 годам тюремного заключения. 22 мая 1982 г. Верховный кассационный суд заменил главным обвиняемым смертельный приговор на пожизненное заключение.

Данный судебный процесс и последовавшая за ним кампания борьбы с религиозным экстремизмом (1983–1984) крайне негативно отразились на отношениях Бахрейна с Ираном. Опережая ход повествования, отметим, что выправить их удалось только в 1985 г. Восстановление дипломатических отношений с Ираном произошло в 1990 г., после окончания ирако-иранской войны (1980–1988), а в 1992 г. стороны дополнили их протоколом о торгово-экономическом сотрудничестве.

Вместе с тем, отношения между суннитским правящим семейством Аль Халифа и шиитской частью населения Бахрейна оставались натянутыми. В 1994–1999 гг. отмечалось даже открытое противостояние, сопровождавшееся арестами, ограничением гражданских прав и свобод шиитов, и усилением репрессивного аппарата Бахрейна. Шииты требовали реформирования государственных органов власти, а главное — учреждения в стране всенародно избранного парламента.

В 1996 г. власти арестовали 50 членов оппозиции, участвовавших, как объявили, в поддержанной Ираном попытке государственного переворота на Бахрейне.

1980–1990-е годы ознаменовались ростом напряженности в отношениях Бахрейна с Катаром. Причина — территориальные разногласия из-за архипелага Хавар, морского месторождения природного газа и Зубары. Род Аль Халифа отстаивал свои права на заложенное им в Катаре поселение Зубара, откуда он переселился на Бахрейн. Род Аль Тани, в свою очередь, претендовал на три из 16 островов архипелага Хавар, крайние из которых лежат всего лишь в 1 километре от западного побережья Катара, а также на рифы, расположенные между Катаром и Бахрейном, крупнейшим из которых является риф Дибаль.

Территориальные претензии сторон вылились в конфликт (1986). Дело было так. Эмир Бахрейна подписал контракт с одной европейской фирмой на засыпку грунтом части одного из рифов для возведения охранно-сторожевого поста. Катар в ответ на это направил туда на вертолетах военный десант, который разрушил все возведенные там к тому времени сооружения. Бахрейн и Катар привели свои войска в состояние боевой готовности. Столкновения удалось избежать благодаря вмешательству Совету сотрудничества арабских государств Персидского залива (ССАГПЗ), региональной организации многоплановой направленности, созданной семью странами Аравии, включая Бахрейн и Катар, в 1981 г.

В 1991 г. Доха обратилась в Международный суд в Гааге с просьбой определить принадлежность островов Хавар и провести демаркацию морских границ между Катаром и Бахрейном.

В 1995 г. ситуация вновь обострилась — Бахрейн решил начать строительство на островах Хавар туристического курорта. Манама продолжала настаивать на принадлежности островов Хавар Бахрейну, и даже бойкотировала встречу ССАГПЗ в верхах, проходившую в декабре 1996 г. в Дохе. В соответствии с решением саммита ССАГПЗ был создан специальный комитет, организовавший две бахрейнско-катарских встречи (в феврале 1997 г. в Англии и в марте того же года на Бахрейне). Результатом их стала договоренность Манамы и Дохи об установлении дипломатических отношений и обмене посольствами. Однако в течение трех лет решение это оставалось только на бумаге. И лишь в 1999 г. в катарско-бахрейнских отношениях произошли позитивные сдвиги — состоялся первый в их истории визит правителя Катара в Манаму, в ходе которого стороны договорились сформировать совместный комитет во главе с наследными принцами обеих стран. В январе 2000 г. Катар посетил эмир Бахрейна шейх Хамад ибн ‘Иса Аль Халифа.

1980-е годы — это время становления, бурного развития и стремительного выхода на авансцену мировой политики политического феномена современного Арабского Востока — Совета сотрудничества арабских государств Персидского залива (ССАГПЗ). Созданный в 1981 г., Совет сотрудничества в составе шести монархий Аравии (Бахрейна, Катара, Кувейта, ОАЭ, Омана и Саудовской Аравии) превратился во влиятельную региональную организацию. В силу специфической обстановки в зоне Персидского залива в фокусе деятельности Совета сотрудничества по-прежнему остаются вопросы, связанные с обеспечением обороны и безопасности стран-членов ССАГПЗ. Вместе с тем, в последние годы заметно активизировались усилия «аравийской шестерки» по реализации планов финансово-экономической интеграции.

Активным сторонником создания ССАГПЗ выступил Бахрейн. Инициировал налаживание механизма взаимодействия и сотрудничества в рамках шести монархий Аравии Кувейт. Толчком к образованию «союза шести» стала цепь событий, обостривших военно-политическую обстановку в Персидском заливе. Речь идет о приходе к власти в Иране аятоллы Хомейни (1979), вводе советских войск в Афганистан (декабрь 1979 г.) и о начале ирако-иранской войны (сентябрь 1980 г.). Объявление об образовании Совета сотрудничества состоялось на встрече глав государств шести монархий Аравии в Абу-Даби (ОАЭ, 25–26.05.1981).

Создание ССАГПЗ явилось отражением на практике объективной потребности монархических стран Аравии в сотрудничестве и координации действий в целях противостояния вызовам времени. Сформировав Совет сотрудничества, его участники укрепили их роль и место в системе международных отношений, нашли действенную форму общения с внешним миром. Взаимодействие и совместное — в рамках ССАГПЗ — развитие дает каждой из стран-членов «аравийской шестерки» те или иные дивиденды, либо политического (для Саудовской Аравии, Катара, Кувейта, ОАЭ), либо финансово-экономического (для Бахрейна и Омана) характера. Взаимодействие «шестерки» в рамках этой организации не является, таким образом, как справедливо отмечал бывший посол США на Бахрейне Джозеф Райт Твинем, игрой с нулевым результатом — для одних, и выигрышем — для других (1).

Совет сотрудничества — это организация, действительно, обладающая сегодня достаточно весомым влиянием в ЛАГ, ОИК и ОПЕК. Она способна заставить прислушаться к своему мнению по тем или иным актуальным для зоны Персидского залива вопросам ЛАГ и ОИК, США и Великобританию, ЕЭС и БРИК, равно как и другие промышленно-развитые государства мира, политико-экономические блоки и международные организации (2).

С экономической точки зрения «аравийская шестерка» представляет собой один из значимых компонентов энергетического, финансового и торгово-коммерческого потенциалов мирового сообщества. На долю шести государств-участников Совета сотрудничества приходится 43 % общемировых подтвержденных запасов нефти, 23 % общемировых запасов газа и свыше 50 % мировой торговли нефтью. Суммарные активы за рубежом оцениваются примерно в 2, 5 триллионов долл. США (2014 г. — 2,13, 2012 — 1,9 триллионов); более половины из них (1,3 трлн, долл.) приходится на США. Накопления государственных сберегательных фондов или фондов будущих поколений оцениваются в 4 трлн. долл. США, а зарубежные активы банков (по состоянию на 2015 г.) — более чем в 400 млрд. долл. США. Если участь, что 50 % активов суверенных сберегательных фондов мира тоже приходится на сберегательные фонды участников Совета сотрудничества, то вполне обоснованно можно утверждать, что страны-члены ССАГПЗ играют сегодня заметную роль в поддержании рабочего ритма мировой экономики, торговли и финансов.

Бахрейн, где на Аравийском полуострове была обнаружена первая нефть, по иронии судьбы, обладает сегодня самыми незначительными ее запасами, которые, к тому же, могут быть исчерпаны, по оценке специалистов, уже в ближайшие три-четыре года.

Во время иракской агрессии и оккупации Кувейта (август 1990 — февраль 1991 гг.), и в ходе операции «Буря в пустыне» по освобождению Кувейта (17 января 27 февраля 1991 г.) силы международной коалиции использовали, в том числе, и военные базы на Бахрейне.

Шейх Хамад, старший из трех сыновей шейха ‘Исы от шейхи Сабики бинт Ибрахим Аль Халифа, пришел к власти 6 марта 1999 г., после кончины своего отца (умер в возрасте 66 лет). Наследным принцем был объявлен шейх Сальман ибн Хамад, старший сын шейха Хамада.

Шейх Хамад родился 28 января 1950 г. Окончил среднюю школу в Манаме и колледж в Кембридже. Затем обучался в военном училище в Англии и в командно-штабном колледже в Форт-Ливенуорте (США, штат Канзас). По праву считается основателем вооруженных сил Бахрейна. Увлекается древней историей своей страны и Аравии. Благодаря его усилиям, на Бахрейне создан Центр исторических документов (1976). Любит охоту с ловчими птицами, скачки на лошадях и верблюдах, рыбную ловлю, стрельбу, футбол, теннис и гольф.

В декабре 2000 г. шейх Хамад заявил, что намерен восстановить демократически избираемый парламент, и инициировал формирование национального комитета для подготовки новой Национальной хартии. В начале февраля 2001 г. амнистировал 400 политзаключенных-шиитов и разрешил вернуться на родину еще 100 бахрейнцам-оппозиционерам, проживавшим в изгнании (3). Затем посетил шиитскую Ситру.

14 февраля 2001 г. на Бахрейне прошел референдум в связи с принятием Хартии национального действия, документально зафиксировавшей готовность правящего семейства Аль Халифа к проведению целого ряда преобразований и реформы политического устройства страны. Хартию одобрило 98,4 % населения Бахрейна.

14 февраля 2002 г. шейх Хамад подписал закон о поправках к конституции страны. В соответствии с этими поправками эмират Бахрейн был преобразован в конституционное королевство, эмир провозглашен королем, а Консультативный совет (Маджлис аш-шура) распущен. Было объявлено также о проведении муниципальных выборов (09.05.2002) и выборов в парламент (Национальную ассамблею) страны (24.10.2002).

На муниципальных выборах в 23 местах победили шииты, а в 27-ми — сунниты. 24 октября, как и планировалось, прошли прямые и свободные выборы в парламент. Бахрейн стал первым государством Персидского залива, в котором женщины получили право избирать и избираться, притом как в местные органы самоуправления, так и в парламент. Поскольку членов верхней палаты парламента назначил король Хамад, что хартией 2001 г. не предусматривалось, то несколько общественных организаций, представлявших интересы тех или иных социальных групп бахрейнского общества, призывали парламентские выборы бойкотировать. В силу этого явка на них составила 53 %; большинство избранных депутатов оказались суннитами. На парламентских выборах 2006 г. также победили сунниты (22 места досталось суннитам и 18 мест — шиитам).

В 2009 г. отношения между властями и шиитским населением Бахрейна обострились; были проведены аресты шиитских активистов. Протестные выступления шиитов имели место и в 2010 г. На очередных парламентских выборах в том же году (октябрь 2010 г.) большинство мест сохранили за собой сунниты.

В феврале-марте 2011 г. в Манаме прошли протестные выступления. Обстановка в стране накалилась. По просьбе правительства на Бахрейн были введены контингенты военных сил ССАГПЗ, представленные подразделениями вооруженных сил Саудовской Аравии и ОАЭ, — для подавления, как отмечалось в заявлении Манамы, инспирированной Ираном попытки «шиитской революции». Прошли задержания и аресты лидеров оппозиции.

Парламентские выборы 2014 г. выявили новый рост оппозиционных настроений среди шиитов; их партия «Аль-Вифак» эти выборы вообще бойкотировала. Лидер партии ‘Али Сальман попал в тюрьму. Вместе с тем, 13 независимых кандидатов-шиитов в парламент, представленный 40 депутатами, все же прошли. В июле 2016 г. партия «Аль-Вифак», которую обвинили в разжигании межрелигиозной вражды, бала распущена, а вслед за ней, в мае 2017 г., под запретом оказалась и старейшая оппозиционная партия шиитов «Ваад». Шиитский религиозный лидер ‘Иса Касем лишился бахрейнского подданства (июнь 2016 г.)

В 2017 г. произошло новое обострение в отношениях Бахрейна с Катаром. Манама обвинила Доху в поддержании исламского экстремизма и террористических организаций, включая «Аль-Каиду», и в дестабилизации обстановки в районе Персидского залива. Разорвала с Катаром дипломатические отношения (05.06.2017) и заморозила экономические связи. Бахрейн поддержали, поступив также, еще шесть стран, в том числе два участника ССАГПЗ — Саудовская Аравия и ОАЭ. В октябре 2017 г. Бахрейн призвал страны-члены Совета сотрудничества заморозить членство Катара в ССАГПЗ.

Часть Х

Персидский залив в политике России, Франции и Германии

Голограмма памяти

Персидский залив и Российская империя

Главной целью политики Санкт-Петербурга в зоне Персидского залива, как явствует из докладных записок отечественного внешнеполитического ведомства, являлась «забота о защите и продвижении коммерческих интересов России и оказание содействия мусульманам, отправляющимся на паломничество из России в Святые земли ислама». «Развитие нашей… промышленности, — отмечал русский посол в Константинополе Иван Алексеевич Зиновьев в инструкции консулу в Басре Александру Алексеевичу Адамову (31.08.1901), — обязывает нас, так же как и другие государства, заботиться о приискании новых рынков для сбыта наших товаров, в том числе в Месопотамии и на Аравийском побережье Персидского залива» (1).

Архивные документы свидетельствуют, что акцент в своих практических делах на обоих побережьях Залива Россия ставила на конкуренции с иностранными державами в торгово-коммерческой деятельности, и, заметим, мирными средствами. От акций военно-силового характера, «чреватых воспламенением региональных конфликтов», дистанцировалась.

Сохраняя за собой доминирующее положение в бассейне Персидского залива, Англия стремилась не допустить расширения там влияния Российской империи. Политико-дипломатические и торга-вые акции Санкт-Петербурга в этом районе мира были предметом пристального внимания Лондона. Крайне болезненно англичане воспринимали успехи России в Персии. Авторитетом и влиянием в Персии в тот период времени Россия пользовалась высоким. Ярким свидетельством тому — содержание донесения русского посланника в Тегеране гофмейстера Николая Генриховича Гартвига (21.09.1906) о его встрече и беседе с шахом (12 сентября). Во время аудиенции, докладывал Н. Гартвиг, шах просил его телеграфировать в Петербург, что если правительство Российской империи «найдет возможным» поручиться за безопасность Персидского залива, то «он не только от своего имени, но и от лица всех наследников-преемников шахского престола… обязуется делать все в интересах одной России» (2). Из другой депеши Н. Гартвига (от 24.12.1906 г.) следует, что Султан Ахмад Мирза, один из сыновей шаха, претендент на престолонаследие, «обучался русскому языку под руководством русского воспитателя» (3).

Российская дипломатия и русский капитал в Персии действовали инициативно и результативно. Судите сами. В 1889 г. русский подданный Я. С. Поляков основал в Персии Учетно-судный банк. В том же году российское правительство получило от шаха исключительное право (сроком на 5 лет) на разработку проектов строительства в Персии железных дорог и выбор подрядных компаний. Тогда же русский купец Лианозов приобрел концессию на рыбные промыслы на Персидском побережье Каспия, а российские предприниматели Хомяков, Третьяков и Корф начали переговоры с персидским правительством о предоставлении им концессии на строительство Трансперсидской железной дороги.

Впечатляющими можно назвать и результаты торговой деятельности России в Персии. Так, если в 1883 г. торговый оборот между Англией и Персией составлял 75 млн. франков, то в 1889 г. сократился до 50 миллионов, в то время как с Россией, напротив, увеличился до 125 миллионов франков. В 1913–1914 гг. на долю поставок из России приходилось 62,2 % суммарного ввоза Персии, а на долю английских товаров — 12,5 %. Ловко и напористо, по словам самих же англичан, действовали на рынках Персии и Прибрежной Аравии представители мануфактур Морозова и Людвига Ребека. Некоторые города в Персии, сообщали английские дипломаты, можно было бы даже назвать русскими, настолько русские товары «получили в них перевес над другими» (4).

Нельзя не сказать несколько слов и о знаменитой Шахской казачьей бригаде, численностью в 1 750 человек, под командованием русских офицеров во главе с полковником Владимиром Ляховым (в 1908 г. шах назначил его губернатором Тегерана). Бригада считалась главной опорой власти в стране: охраняла шаха, министерства, дипломатические миссии и банки, и даже взимала налоги с населения.

С началом XX столетия, говорится в аналитических записках МИД Российской империи, «Императорское Правительство признало необходимым начать новую политику в Персидском заливе — политику дела» (5). Реализовывая ее на практике, оно установило с рынками этого района прямые торговые связи. Учредило русскую пароходную линию, связавшую Залив с Россией. Открыло банк в Бендер-Бушире. Осуществило акции военной дипломатии, направив в воды Персидского залива (1900–1903) корабли Военно-морского флота Российской империи («Гиляк», «Варяг», «Аскольд» и «Боярин»). И, наконец, учредило там сеть русских консульских постов, которые, как подчеркивается в документах того времени, «с божьей помощью», и должны были стать «активными проводниками» политики России в Персидском заливе.

В Лондоне активность русских в Персидском заливе восприняли как серьезную угрозу английским интересам. Активизация торгово-промышленного капитала России в Персидском заливе, успехи там русской дипломатии были настолько для англичан ощутимыми, что данный вопрос рассматривался в Палате общин английского парламента (январь 1902 г.). Дискуссии велись под углом зрения «недопущения дальнейшего упрочения позиций России в Персидском заливе» и усиления ее «обаяния среди местного населения».

В контексте такой политической установки Лондон стал предпринимать в отношении России в зоне Персидского залива демарши политико-дипломатического и коммерческого характера. «Английские негоцианты, — докладывал посол Российской империи в Константинополе Иван Алексеевич Зиновьев, — твердо решили сделать все, что от них зависит, чтобы помешать успеху наших коммерческих предприятий; и, действуя в данном направлении через своих представителей в Персидском заливе, «проводят соответствующую обработку шейхов арабских племен» в Прибрежной Аравии (6).

Приняв на вооружение тактику гибкого реагирования, России удавалось парировать направленные против нее действия Англии. Русский торгово-промышленный капитал уверенно завоевывал позиции на новых для него рынках зоны Персидского залива. Повышенным спросом у тамошних торговцев пользовались русский керосин и ткани (ситец и атлас), а также мука, сахар и свечи (одну треть свечей, поступавших в те годы на рынки Аравии, составляли поставки из России). Некоторые виды ситца, по донесениям российских дипломатов, приобрели такую популярность, что английские коммерсанты стали даже подделывать их в Индии и сбывать на рынках Аравии «под именем русских» (7). Лучшей мукой на рынках Хиджаза считалась тогда русская. Поэтому муку, поступавшую в Аравию из других стран, часто продавали под русской маркой — «Московия».

Цель политико-дипломатических акций России в зоне Персидского залива состояла в том, чтобы, с одной стороны, «мирными средствами парализовать дальнейшие своекорыстные действия англичан» в том крае, а с другой — «укрепить русское влияние среди местного населения». Попытаться выстроить максимально широкое, насколько получится, торгово-коммерческое общение России с Южной Персией и шейхствами Прибрежной Аравии (8).

Преследуя, параллельно с коммерческими целями и политические интересы в зоне Персидского залива, писал министр иностранных дел России Владимир Николаевич Ламздорф послу в Константинополе Ивану Алексеевичу Зиновьеву (21.01.1904), «мы силою вещей должны будем войти в… общение с арабскими шейхами». Почва для этого «отчасти уже подготовлена». Свидетельством тому — «проявление ими симпатий к России вплоть до… ходатайств о принятии в русское подданство». Факт преобладания Англии в Персидском заливе, подчеркивал В. Н. Ламздорф, «отнюдь не может считаться достаточным основанием для… полного там бездействия с нашей стороны». Опыт показывает, что «именно деятельность России на Персидском побережье Залива в сравнительно короткое время существенно изменила к худшему положение там англичан, считавшееся тоже, якобы, всецело преобладающим» (9).

За последние годы, констатировал В. Н. Ламздорф, России удалось, благодаря совместным усилиям министерств иностранных дел и финансов, а также русского торгово-промышленного капитала, «установить достаточно прочные торговые сношения» с обоими побережьями Персидского залива и с Месопотамией. Суда «Русского Общества Пароходства и Торговли» (РОПиТ) совершают «шесть ежегодных срочных рейсов в местные порты. Заходят туда суда и других российских компаний». Учреждены торговые агентства в двух портах. «Русские товары проникают далеко в глубь Аравии». Словом, русская торговля приобретает в Персидском заливе позиции, «отвечающие ее весу и влиянию в мире», и «обещает с каждым годом и дальше развиваться».

Заметную лепту в «усиление обаяния России среди народов Персидского залива» внесло, по мнению В. Н. Ламздорфа, Морское ведомство, которое неоднократно посылало в порты Персидского залива русские боевые корабли с миссией военной дипломатии. Цель походов состояла в том, чтобы «дать прибрежному населению понятие о мощи России и подорвать укоренившееся в нем преувеличенное представление о могуществе Англии» (10).

С уверенностью можно сказать, сообщали российские дипломаты, что походы в Персидский залив русских боевых кораблей рельефно обозначили силуэт Державы Российской в сердцах и умах населения Прибрежной Персии и Побережной Аравии. В то же самое время они высветили и возросшее значение Персидского залива в системе мирового морского судоходства, равно как и в структуре внешнеполитических координат России.

Пытаясь не допустить укрепления позиций России в Персидском заливе, Англия, по выражению российских дипломатов, «не гнушалась ничем»; распространяла «заведомо неверную информацию» о намерениях Санкт-Петербурга в этом районе мира. «С некоторых пор, — докладывал консул Российской империи в Багдаде Александр Федорович Круглов (12.08.1897), — здесь стали, более чем когда-либо, распространяться слухи о том, что по Персидскому заливу, то и дело, снуют русские шпионы; что русское правительство посылает туда целый флот; назначило консула в Маскат и намерено захватить Бендер-Аббас и Куэйт [Кувейт]. Слухи эти усиленно подогреваются английской прессой и английскими агентами, имеющими, очевидно, целью, во что бы то ни стало, навязать общественному мнению мысль об опасности, грозящей Персидскому заливу со стороны стремящейся туда России» (11).

В том, что касалось деятельности России в Персидском заливе, то, по словам, А. Ф. Круглова, англичане «всячески сгущали краски». Так, английское политическое агентство в Басре «запустило слух», что русский консул в Исфахане, князь Аристид Михайлович Дабижа, отправившийся в служебную поездку по своему консульскому округу, включая Бушир и Мохаммеру, выполнял, дескать, очередную разведывательную миссию в целях реализации планов России по обретению Бендер-Аббаса (12).

Еще до моего отъезда в служебную командировку из Исфага-на на юг Персии, информировал внешнеполитическое ведомство России князь А. М. Дабижа (14.08.1899), «здесь стали распространяться самые невероятные слухи о целях моего путешествия». По мнению англичан, организаторов этих слухов, моя поездка, оказывается, «имела прямое отношение к проектам России утвердиться на берегах Персидского залива», и забрать в этих целях в свои руки Бендер-Аббас. Распуская «самые невероятные слухи о злостных намерениях русских», писал А. М. Дабижа, англичане намеревались «преувеличением опасности», грозящей, якобы, интересам Англии в Персидском заливе со стороны России, «разжечь политические страсти». Цель всего этого заключалась в том, чтобы «обосновать» необходимость незамедлительных действий по «увеличению своих морских сил в Персидском заливе», а также по «занятию островов Кишм и Ормуз» — для усиления контроля над Ормузским проливом. Страстное желание англичан состоит в том, чтобы «закрыть Персидский залив для иностранных судов», сделать его «британским озером», открытым только для британской торговли.

В Бушире, доносил А. М. Дабижа, и в других местах на обоих побережьях Персидского залива «с его островами до Бахрейна включительно, англичане пустили глубокие корни». Земли эти они считают «своим достоянием и как бы естественным продолжением Индии». Воды Персидского залива, который, как опасаются британцы, может стать тем ключом, с помощью которого их соперники в лице крупных мировых держав, и в первую очередь России, попытаются «открыть с моря вход в Индию», они «ревниво охраняют». Всячески препятствуют деятельности в Персидском заливе, равно как и на его островах и в прилегающих к нему прибрежных местностях, других держав. Хотят, во что бы то ни стало, удержать Персидский залив в своих руках.

Энергичным, по выражению А. М. Дабижа, проводником британской политики в Персидском заливе выступал английский политический резидент в Бушире, полковник Малколм Джон Мид в то время. Он «с замечательной твердостью» следовал намеченным им целям, «не отступая ни перед чем и не брезгуя никакими способами и средствами» (13).

«Англо-индийские агенты на юге Персии и в Багдадском пашалыке, — писал в одном из своих донесений за август 1899 г. русский консул в Багдаде Алексей Федорович Круглов, — усиленно распространяют… слухи о неких агрессивных замыслах русских в отношении Персидского залива», всячески стараются очернить Россию. Так, они пытались внушить коренному населению, что беспорядки, происходившие в Бендер-Бушире вследствие принятых там властями карантинных мер против чумы, «стеснительных для края», были инициированы, дескать, все теми же русскими, конкретно — консулом России в Исфахане. Цель всех этих акций — «возбудить недоверие к политике России» (14).

Особенно раздражала англичан инициативная деятельность в зоне Персидского залива русского купечества, выход на рынки Южной Персии, Аравии и Месопотамии русского торгово-промышленного капитала. И это понятно. Терять доминирующее положение в торговле края Англия никак не хотела. К 1910 г. на долю англо-индийских коммерсантов в товарообороте стран Персидского залива приходилось не менее 83 %. На багдадском рынке англичане удерживали за собой 55,7 % ввоза и 35,3 % вывоза (15). Практически все финансовые операции и оптовые торговые сделки в Южной Месопотамии, отмечал в рапорте титулярный советник Александр Алексеевич Адамов, посещавший порты Персидского залива в 1897 г. со специальной миссией русского правительства, находились «в прямой или косвенной зависимости от английского кармана» (16).

Особое место в торговле края занимала Басра. Будучи административным центром Басрского вилайета, говорится в одном из информационно-справочных материалов, подготовленным российским консульством в Бендер-Бушире (от 18.04.1913 г.), Басра выступала его «первостепенным торговым центром», и «являлась важным товарным передаточным пунктом для всего Ирака Арабского, Курдистана и соседних с ним областей Персии». Торговый оборот Басры за 1912 г. оценивался консульством в 47 млн. рублей, в том числе ввоз — в 25 млн. и вывоз — в 22 млн. рублей (17).

Из России в Басру поступали: керосин, лес в досках и бревнах, сахар, мука, цемент, стеклянная посуда и спички; в 1909 и 1910 гг. суммарным объемом в 3110,66 и 4157,5 тонн соответственно (18). Товары доставлялись судами «Русского Общества Пароходства и Торговли» (РОПиТ). Пароходы «Тигр» и «Евфрат», обслуживавшие линию Одесса — порты Персидского залива, совершали четыре рейса в год. Приходили в Басру в первых числах марта, мая, сентября и ноября, и, простояв в порту 13 дней, отправлялись в обратный путь. Доходы только Басрского агентства РОПиТ за перевозку грузов и пассажиров составили (в тыс. руб.): 1907 г. — 113; 1909 г. — 126; 1910 г. — 148,5. Агентом РОПиТ в Басре являлся в то время русско-подданный Ерванг Дервишьян; он же выступал поверенным в делах одесской фирмы «Братья Зензиновы» (поставляла на рынки Южной Персии и Месопотамии цемент, сахарный песок, свечи и керосиновые лампы; имела агентства в Басре, Мохаммере и Бушире) (19).

Торгово-пассажирская линия Одесса — порты Персидского залива стала важным инструментом Российской империи по реализации коммерческих планов в бассейне Персидского залива, Аравии и Месопотамии. Успешно функционировала 14 лет (1901–1914), несмотря на «козни бриттов» и непростую политическую обстановку в крае. «Появление торгового флага России в водах Персидского залива», указывали в своих донесениях французские дипломаты, следовало приветствовать уже только потому, что «русские подорвали дьявольскую монополию англичан на морские перевозки в бассейне Персидского залива». Неудивительно поэтому, докладывал в Париж французский консул в Бомбее, г-н Восьон, что «рождение линии Одесса — порты Персидского залива вызвало такой переполох в стане британцев». Англия, информировали Париж французские дипломаты, делала все возможное, чтобы «покончить с российским Посейдоном в водах Залива» (20)

Англичане в Бушире, да и в других портах Персидского залива, сообщал из Багдада Алексей Федорович Круглов, ссылаясь на его беседу с французским вице-консулом в Мосуле г-ном Д’Орвилем, невероятно «озлоблены установлением русской пароходной линии в порты Персидского залива… Всюду твердят, что линия эта недолговечна, и что попытка русских закончится неудачей. Видят в ней не торговое, а политическое предприятие, направленное в ущерб их интересам и престижу» (21).

Г-н Д’Орвиль, служивший до Мосула в консульстве в Джидде, а затем во французском посольстве в Константинополе, добирался до Багдада, к новому месту работы, через Бомбей и Персидский залив. Не раз потом, со слов А. Круглова, вспоминал, что англичане, с которыми он встречался и беседовал по пути следования, никак не хотели понять того, что все начинания русских в Персидском заливе имели целью «развитие русской торговли». Полагали, что за всем этим кроется «некий тайный план России по приближению к Индии и тому подобные угрозы английской нации» (22).

Торговый район Персидского залива, извещал внешнеполитическое ведомство России управляющий генеральным консульством в Бушире Гавриил Владимирович Овсеенко, включал в себя, «помимо обоих побережий, еще и многие рынки сопредельных с ним областей», торгово-коммерческая жизнь которых «находилась в прямой зависимости от состояния дел в упомянутом районе». Морскую торговлю в зоне Персидского залива поддерживали следующие порты: Басра, Мохаммера (Мухаммара), Кувейт, Манама, Бендер-Бушир, Бендер-Аббас, Линге, Маскат и приморские города-порты Оманского побережья. «Наиважнейшими» из них он называл «Шарджу, Расуль-Химэ [Ра’с-эль-Хайму], Абу-Зуби [Абу-Даби] и Дебай [Дубай]», «вполне доступные для судоходства» и обслуживавшие «береговую полосу от мыса Мусандам до Катарского полуострова». Все порты Персидского залива, отмечал Г. В. Овсеенко, «состояли между собой в постоянных торговых сношениях». Бушир снабжал «Фаристан и даже отчасти округ Исфаханский». Линге «служил складом европейских товаров для провинции Ларистан, мелких островов и отчасти Оманского побережья Персидского залива». Из Бендер-Аббаса «заграничные товары поступали во многие провинции Ирана». Маскат «обслуживал рынки восточной части Омана»; Манама — «группу Бахрейнских островов, соседний с ними Катар и береговую полосу Эль-Хаса», которую контролировали турки; Кувейт — Внутреннюю Аравию и отчасти Ирак Арабский (23).

Повышенное внимание в деятельности российской дипломатии на Аравийском побережье Персидского залива отводилось Маскату и Кувейту. В документах Министерства иностранных дел говорилось, что Маскат, как «передовой и важнейший пункт Оманского залива», обладал «прекрасной якорной стоянкой»; и служил в то время «одним из главных сборных мест мореплавателей всего Индийского океана». Проводилась мысль о том, что, «будучи столицей Маскатского имамата и крупным торговым центром, город Маскат притягивал к себе арабское население многочисленных оазисов юго-восточной оконечности Аравийского полуострова». «Со стороны моря» находился в динамичных торговых сношениях не только с обоими побережьями Персидского залива, с Индией и Белуджистаном, Аденом, Джиддой и другими портами Красного моря, но и с более отдаленными от него портами Египта, Восточного побережья Африки, Западной Европы, Америки и Юго-Восточной Азии. «Со стороны суши» поддерживал оживленные связи с племенами Центральной и Северной Аравии, земли которых были связаны с Маскатом многовековыми караванными путями. В силу всего сказанного выше имел чрезвычайно важное политическое, торговое и военно-стратегическое значение в масштабах Аравийского полуострова и зоны Персидского залива в целом. «Мог служить для русского представителя отличнейшим пунктом для наблюдения за текущими событиями как в смысле политическом, так и в отношении торговом» (24).

Пристальное внимание российской дипломатии к Маскату объяснялось еще и тем, что «с открытием русской торговой навигации в Персидский залив» Маскат становился «неизбежным этапным пунктом» для русских торговых судов. Представлял интерес Маскат и для кораблей Военно-морского флота России — как место для загрузки углем по пути следования на Дальний Восток и в Персидский залив. «Командиры наших военных судов, — писал министр иностранных дел России граф Владимир Николаевич Ламздорф в депеше Ивану Алексеевичу Зиновьеву, послу в Константинополе (21.01.1904), — неоднократно указывали на Маскат, как на пункт во всех отношениях наиболее удобный», по сравнению с другими портами района Персидского залива, «для устройства в нем склада каменного угля». Необходимость в нем испытывают все идущие в Персидский залив русские суда, как военные, так и торговые.

«Русское дипломатическое представительство, учрежденное в Маскате, — считали в МИД Российской империи, — правильно осведомленное на месте о событиях в крае, несомненно, могло бы… своевременно предвидеть и предупреждать нежелательные там, с точки зрения отечественных интересов, явления… и служить проводником политики России на всем Юго-Восточном побережье Аравийского полуострова» (25).

Соображения графа В. Н. Ламздорфа насчет целесообразности учреждения консульского поста Государства Российского в Маскате И. А. Зиновьев, курировавший в то время работу российских дипломатических миссий в Персидском заливе, разделял. Для того чтобы закрепиться в Маскате, находил целесообразным, учитывая настороженное, мягко говоря, отношение англичан ко всем шагам России в Аравии и в Персидском заливе, начать действовать через Францию — «поручить защиту интересов России в Маскате, на первых порах, французскому консулу» (26).

В Санкт-Петербурге соображения, высказанные И. А. Зиновьевым, сочли обоснованными и заслуживающими внимания. Однако в практическом плане вопрос этот, активно обсуждавшийся во внешнеполитическом, торговом, морском и военном ведомствах Российской империи, решен так и не был.

Ознакомление с копиями документов МИД Франции, хранящимися в отделе исторических документов Культурного фонда Абу-Даби (ОАЭ), дает основания полагать, что впервые вопрос о возможности политико-дипломатического утверждения себя Россией в Маскате, если так можно сказать, зондировался Санкт-Петербургом в 1901 году. Занимался этим В. Леонтьев, брат представителя России в Абиссинии. В марте 1901 г. он посетил Маскат по пути из Европы в Джибути. Французский консул в Маскате доносил в Париж, что В. Леонтьев «проявлял повышенный интерес к персоне султана»; старался понять, «насколько реальны возможности России в плане налаживания с ним политического диалога». Неоднократно встречался и подолгу разговаривал с ним, «с глазу на глаз» (интересное замечание, указывающее на то, В. Леонтьев, похоже, знал арабский язык). При прощании с владыкой Омана В. Леонтьев подарил султану «богатый револьвер» — в знак благодарности за оказанное ему гостеприимство (27).

Неплохие перспективы у Российской империи в ее деятельности в Персидском заливе имелись на кувейтском направлении. С обеих сторон здесь отмечались взаимная симпатия и настроенность на конструктивное взаимодействие. Русские купцы называли Кувейт «крупным рынком» Прибрежной Аравии, путешественники — «обителью гостеприимства», а дипломаты и офицеры Военно-морского флота — «землей людей мужества, достоинства и чести».

Правил Кувейтом во времена «политики дела» Российской империи в Персидском заливе шейх Мубарак Аль Сабах, человек, по отзывам отечественных дипломатов, «умный и предельно осторожный, фантастически предусмотрительный и невероятно изворотливый». Поэтому, думается, предания арабов Кувейта и нарекли его Мубараком Мудрым, а история — Мубараком Великим. Документы, хранящиеся в Архиве внешней политики Российской империи (АВПРИ), рассказывают, что он мастерски выходил, и не раз, из ситуаций, «чреватых для него потерей независимости». В совершенстве владел «искусством дипломатического лавирования», которое и помогало ему «на протяжении многих лет ускользать от прямого подчинения Турции».

Авторитетом среди кочевых племен шейх Мубарак пользовался высоким. Бедуины признавали наличие у него «чутья опасности» и таланта организатора набегов (газу), приносящих добычу. И охотно участвовали в проводимых им военных походах.

Русским людям, встречавшимся с шейхом Мубараком, правитель Кувейта был глубоко симпатичен. Свидетельством тому — их отзывы о нем. Российские дипломаты восхищались его «политическим чутьем», а офицеры Военно-морского флота — мужеством и «военной смекалкой», или, как они еще говорили, «военной сметкой генерала-шейха». Российские боевые корабли, посещавшие Кувейт, салютовали шейху Мубараку Аль Сабаху как независимому правителю.

Той же монетой платил России и шейх Мубарак. Русские дипломаты, купцы и экипажи российских судов, прибывавшие в Кувейт, находили в «уделе Сабахов» радушный прием. Командиров боевых кораблей и консулов Российской империи доставляли до резиденции шейха на породистых, «нарядно убранных» лошадях, в сопровождении почетного караула верблюжьей кавалерии, что на языке протокола аравийской пустыни означало проявление к гостям высшей степени уважения и внимания. Русские купцы подарили шейху Мубараку великолепную меховую шубу. В зимнее время, довольно прохладное, заметим, в Кувейте, шейх, облачившись в нее, принимал у себя, на открытой веранде дворца у моря, представителей турецких властей в Месопотамии. Говорил им, указывая на шубу, что он «дружен с Россией», с могучей «Белой страной, самой большой на лице земли».

Документы АВПРИ сообщают, что шейх Мубарак «взирал на Государя Российского», как на друга-союзника в деле отстаивания независимости Кувейта, и даже помышлял одно время встать под русское покровительство (28).

Англичане знали о контактах русских с шейхом Мубараком, но вот о конкретном их содержании, судя по всему, правитель Кувейта извещал британцев избирательно, и в нужном для себя свете. Разыгрывая «русскую карту», шейх Мубарак довольно удачно, по выражению российских дипломатов, «лавировал между турецкой Сциллой и английской Харибдой». План его, судя по всему, состоял в том, чтобы заигрыванием с турками сдерживать усиливавшийся аппетит бриттов в отношении Кувейта, а политико-дипломатическими реверансами в сторону Лондона и Санкт-Петербурга оказывать соответствующее воздействие на Константинополь. Искусство выстраивания тонких политических комбинаций, которым шейх Мубарак владел блестяще, помогало ему выдерживать пресс притязаний со стороны Турции и Англии, и даже в какой-то мере Германии, и сохранять свободу и независимость.

Шейх Мубарак, к слову, — это седьмой правитель из династии Аль Сабах. Интересный факт: цифра семь у арабов Аравии считается счастливой; даже имя ребенку аравийцы дают на седьмой день после рождения.

Среди соображений и предложений наших дипломатов времен российской «политики дела» в зоне Персидского залива, касавшихся вопросов противостояния гегемонистским устремлениям Англии и оказания помощи арабам Аравии в их борьбе за национальную независимость, обращает на себя внимание «План Машкова». Автором этого плана, представленного в августе 1896 г. на рассмотрение российскому послу в Константинополе Александру Ивановичу Нелидову, был статский советник Виктор Федорович Машков (18581932), генеральный консул в Багдаде. Из биографии его известно, что, состоя поручиком русской армии, он инициировал установление официальных отношений России с Абиссинией (Эфиопией). Затем, будучи зачисленным в штат МИД и командированным в Багдад (конец 1894 г.), достойно отстаивал интересы Отечества в Месопотамии. В. Машков предлагал — с помощью России и под руководством влиятельного среди арабов Аравии лица — объединить арабские племена. Считал, что, такой племенной союз, вооруженный и сплоченный, представлял бы собой «внушительную силу», с которой Англии, определенно, пришлось бы считаться.

Для осуществления этого плана, писал В. Машков, требовалась «сильная личность», человек, который мог бы «собрать племена под свое знамя», «подогреть их ненависть к англичанам и, взяв на себя инициативу, направить их удары». Таким человеком, по мнению В. Машкова, мог бы стать бывший офицер «инородческого эскадрона Его Величества конвоя, бывший ординарец Его Величества» Магомет-паша Дагестани, племянник легендарного Шамиля. «Перейдя в турецкую службу», он дослужился до чина бригадного генерала. Состоял «дворцовым комендантом и командиром расформированного впоследствии черкесского конвоя султана». Турецкие царедворцы, докладывал В. Машков, «завидовавшие близости Дагестани к султану и тем доверием, которым он пользовался у него», сумели — «с помощью интриг и наветов» — удалить его из дворца, а потом и вовсе отправить в «почетную ссылку», в Багдад. Служа там, он в течение 14 лет оставался все в том же чине генерал-майора. И это, «несмотря на неоднократные представления к повышению» за те услуги, что он оказал турецкому правительству в деле «умиротворения арабов». Всем этим представлениям попросту не давали хода.

«Отличаясь, равно присущим черкесам и арабам, гостеприимством, щедростью, твердостью слова, удалью и храбростью, — отмечал В. Машков, — Дагестани снискал себе необычайную популярность в крае. Не к турецким властям, а к нему лично часто обращались курды и арабы из отдаленных мест за разрешением споров». Довольно было одних только слухов, что Магомет-паша назначается начальником экспедиции, чтобы волнение, где-либо вспыхнувшее, тут же улеглось. Его уважали и боялись. Магомет-паша, утверждал В. Машков, обладал, «подобно своему знаменитому родственнику, нашему искусному противнику Шамилю, большими природными военными дарованиями» (29).

«План Машкова» примечателен тем, что задолго до прославленного Лоуренса Аравийского действия, аналогичные, по сути, предпринятым с его подачи и при его прямом участии англичанами, предлагал осуществить, прибегнув к помощи Дагистани, русский консул Владимир Федорович Машков.

Надо сказать, что Александр Иванович Нелидов поддержал «План Машкова». Он и сам, что интересно, разработал и представил на рассмотрение русского правительства смелый и довольно болезненный для Османской империи (в случае его успеха) план — «Проект захвата Босфора силами русской армии и флота». Операция должна была быть проведена Черноморской эскадрой, и начаться по получении командующим эскадрой шифр телеграммы от А. Нелидова. Проект этот Николай II одобрил, на совещании с членами кабинета министров (05.12.1896). Однако через какое-то время от реализации его отказался.

Не менее оригинальный, и даже дерзкий, в стиле Суворова и Бонапарта, план силовых действий «по обузданию экспансионистских устремлений Англии» на Востоке, в том числе в Средней Азии, предлагал генерал-лейтенант Евгений Андреевич Егоров. Суть его плана состояла в том, чтобы «забрать у англичан Индию». Из архивных документов следует, что «проект сей был читан автором Михаилу Дмитриевичу Скобелеву», и что тот «остался от него в восторге».

Политика ведущих европейских держав, указывал в своем «проекте» под названием «Поход русской армии в Индию» (1855) генерал-лейтенант Е. Егоров, имеет целью «уничтожить или, по крайней мере, ослабить Россию… Главный двигатель всех этих замыслов — Англия. Она чутьем бульдога ощущает, что владычество ее в… Индии никем не может быть так сильно… потрясено, как Россией». По мнению генерала, 1850-е годы давали России возможность нанести Англии такой «чувствительный удар», после которого ей «пришлось бы значительно понизить тон и умерить, навсегда, свои нескончаемые требования по вопросу урегулирования границ наших в Азии». Генерал предлагал, ни много ни мало, «совершить поход русской армии в Индию». Для этого «великого мероприятия», писал он, «потребуется 61 тысяча русского войска». С ним, как он считал, в то время можно было «пройти Индостан без… особых препятствий и затруднений». Английское правительство в Британской Индии, говорил он, «на всем ее пространстве, не оставило себе ни одной подпоры»; и «едва-едва удерживало там равновесие» на волне всенародной к нему ненависти. Главной целью похода должен был стать, по мнению генерала, Бомбей. Занятие Бомбея, отмечал Е. Егоров, «точки опоры» англичан в их владениях в Индии, нанесло бы «смертельный удар британскому владычеству во всем Индостане». Отобрать у англичан Бомбей, резюмировал он, — значит «отрезать сообщение» с их постами и в Южной Персии, и в зоне Персидского залива в целом, и лишить сил Ост-Индскую компанию. Иными словами, это то же самое, что «отрубить голову у змеи» (30).

Авторитет и влияние Российской империи в Месопотамии и в Аравии были для иностранных государств настолько видимыми и значимыми, что когда у них возникала в том необходимость, то с просьбой о «временном охранении» их интересов они, как правило, обращались именно к России. Приведем несколько примеров. Так, в январе 1912 г. «в 1-ый Департамент МИД Российской империи поступило указание министра (от 02.01.1912) касательно поручения Императорскому российскому консулу в Бассоре [Басре] насчет временного охранения американских интересов в означенном городе» (31). В сентябре того же года 1-ый Департамент МИД России уведомил русского посла в Константинополе о «назначении русского подданного Кононова», согласно «словесной ноты» американского посольства в Санкт-Петербурге (от 28.09.1912), «американским консульским агентом в Бассоре» (32). Владимир Владимирович фон Циммерман, консул Российской империи в Джидде, получил предписание (14.05.1907) «принять на себя — по просьбе австрийского правительства — заведование австро-венгерским вице-консульством в Джидде на время отсутствия вице-консула, доктора Душана Тончича». Временным управлением делами французского вице-консульства в Багдаде занимался, по просьбе тамошнего французского вице-консула Руэ, когда тот в 1900 г. выезжал в командировки по консульскому округу или в отпуск, русский консул в Багдаде Алексей Федорович Круглов (33).

Исключение из общего правила составляла, пожалуй, только Англия. Она пыталась, где только можно и как можно, «заслать в русские консульские посты» в зоне Персидского залива своих агентов. Проживающий в Басре английский подданный, доктор Франсис, сообщал из Басры русский консул В. Голенищев-Кутузов (29.06.1914), служивший «в течение долгого времени доктором мо-хаммерского шейха Хазаля» и являвшийся «бдительным оком британцев» в этом шейхстве, обратился с просьбой «назначить его почетным доктором Императорского консульства в Басре» (34).

Англия, всячески противостоявшая политике Российской империи в зоне Персидского залива, прибегала, как свидетельствуют документы и факты истории, к использованию, по выражению российских дипломатов, «русского имени» в своих интересах, когда того требовали обстоятельства, в том числе для решения тех или иных важных и актуальных для нее вопросов коммерческой деятельности в регионе.

В период новой политики Санкт-Петербурга в зоне Персидского залива, «политики дела», много разного рода слухов было связано с проектом русского графа Владимира Ивановича Капниста, приобретшего, как писала европейская пресса, у турецкого правительства концессию на строительство железной дороги Триполи (Сирийский) — Хомс — Багддад — Басра — Кувейт (35). На самом деле ни российское правительство, ни частный российский капитал не имели к этому проекту никакого отношения. За спиной графа Капниста, проживавшего в Гейдельберге, кузена посла России в Вене, стояли англичане в лице компании, образованной весной 1898 г. при активном участии известного венгерского финансиста Ретчизнера (Retchizner). Барон Капнист выступал лишь номинальной фигурой, служил ширмой для английского капитала. Его специально поставили во главе компании, чтобы дезориентировать правительство России и предотвратить тем самым возможность выступления Санкт-Петербурга против данного проекта.

«И кампания Капниста, и ее капиталы, — докладывал русский посол в Лондоне (30.07.1898), — в действительности — английские». Русские, якобы, учредители компании, в том числе граф Капнист, «лишь номинально могут считаться стоящими во главе дела». Таким путем Англия намеревается «не только устранить сопротивление России, но и заручиться… поддержкой в Константинополе». Чтобы «еще больше скрыть английский характер этого предприятия, предварительные меры по реализации проекта будут приниматься из Парижа. Там даже образован синдикат… с капиталом в 150 000 франков. Деньги эти — также английские». В руководстве синдиката — один русский, проживающий в Париже (36).

В августе 1898 г. министр иностранных дел России, граф Михаил Николаевич Муравьев, информировал русского посла в Константинополе (телеграммой от 04.08.1898), о том, что «группа Капниста» представляла собой «замаскированное предприятие английского капитала». Отметил, что граф Владимир Капнист действовал в интересах британской компании, и что строительство указанной железной дороги должно было стать «исполнением давнишнего желания англичан соединить Средиземное море с Евфратом». Дорога эта, резюмировал М. Н. Муравьев, — не в интересах России. «Она направлена против нас как в экономическом, так в особенности и в военном отношении». И ввиду всего сказанного выше «графу Капнисту следует отказать во всяком содействии» (37).

В развернутой депеше по данному вопросу 1-го Департамента МИД Российской империи послу в Константинополе Ивану Алексеевичу Зиновьеву (от 06.08.1898) прямо говорится, что «роль графа Капниста во всем этом деле» состояла «исключительно в том, чтобы служить прикрытием чисто английскому предприятию». Новая железная дорога, подчеркивалось в депеше, «обещает быть весьма выгодной для Англии во всех отношениях». Так, она, определенно усилила бы влияние Англии в Персии, и увеличила бы, в случае ее реализации, «шансы торговой конкуренции» Англии с Россией, «открыв ей доступ в эту страну со стороны Средиземного моря». Помимо всего прочего, дорога эта служила бы «запасным путем для сношений Англии с Востоком на случай закрытия Суэцкого канала» (38).

В 1906 г. Министерство иностранных дел России возглавил Александр Петрович Извольский. Акцент в предложенной им новой программе российской внешней политики на Востоке ставился на урегулировании англо-русских противоречий и, как следствие, — на ликвидации «наследия графа Ламздорфа в Азии». В русле такой политики Россия отошла от ее активной деятельности в зоне Персидского залива вообще и на Аравийском полуострове в частности. Позиции, приобретенные там, утратила; и «русский след» надолго затерялся в песках Аравии.

В контексте событий русско-японской войны Российская империя оказалась перед необходимостью нахождения политических компромиссов с Англией, в том числе в «персидско-аравийском регионе». Лондон настойчиво ставил тогда перед Санкт-Петербургом вопрос о «размежевании сфер влияния в Азии» — с акцентом на сворачивании действий России в Персидском заливе.

Подписание 31 августа 1907 г. англо-российского соглашения знаменовало собой окончание многолетней игры политико-дипломатических шахмат между Лондоном и Санкт-Петербургом в бассейне Персидского залива. России в силу складывавшихся тогда обстоятельств и в соответствии с данным соглашением уйти из Персидского залива все же пришлось. Вместе с тем, дипломатии английской добиться того, чего она так страстно желала, то есть включения в соглашение специального положения о Персидском заливе, как о зоне английского влияния, не удалось. Признав за Англией в качестве таковой юг Персии, Санкт-Петербург притязания Британской империи на монополию в Персидском заливе отклонил (39).

Отправной точкой восстановления российско-аравийских отношений — с упором на Хиджаз и Йемен — можно считать Лозаннскую конференцию (ноябрь 1922 — июль 1923 гг.). Эти две страны в тот период внешней политики Советской России, во времена маниакальной увлеченности большевиков идеей «всемирной революции», рассматривались Москвой в качестве «опорных пунктов» и «действенных инструментов» по «противостоянию в мусульманском мире» наступательной политике Англии и Франции на Востоке.

Что касается конкретно Бахрейна, то дипломатические отношения между нашими странами (Королевством Бахрейн и Советским Союзом в то время) были установлены 29 сентября 1990 г.; официально Российскую Федерацию Бахрейн признал 28 декабря 1991 года. Посольство России в Манаме действует с 1 января 1993 г. В декабре 2008 г. состоялся первый в истории двусторонних отношений официальный визит в Россию короля Бахрейна, шейха Хамада ибн ‘Исы Аль Халифы. В октябре 2014 г. он еще раз побывал в России; встречался с президентом В. В. Путиным в Сочи. В конце апреля 2014 г. Россию посетил наследный принц Бахрейна, шейх Сальман ибн Хамад ибн ‘Иса Аль Халифа.

Действует межправительственное соглашение о торговле, экономическом и техническом сотрудничестве (с апреля 1999 г.), а также соглашение о поощрении и защите капиталовложений. Российский фонд прямых инвестиций подписал меморандум об инвестиционной деятельности с Бахрейнским суверенным фондом «Мумталакат». Имеется соглашение о поставках российского газа.

Товарооборот между Россией и Бахрейном невысокий. В период 2002–2005 гг. он не превышал 2 млн. долл. США (ежегодно). В 2010 г. составил 2,4 млн. долл., а в 2011 г. — 13, 5 млн. долл. США. В 2014 г. перевалил за 20 млн., а в 2016 г. достиг 61,3 млн. долл. США.

На Бахрейне работает несколько компаний с российским участием: СП «НОП» (производство удобрений); «Рэд Сквеар Индастриз» (строительные подряды) и «Галф Оверсиз Компани» (разведка нефти и газа) (40).

Персидско-аравийская одиссея Франции

Внимание Парижа к зоне Персидского залива стало проявляться в XVII веке, когда для разворачивания деятельности в «восточных морях» была основана знаменитая Французская Ост-Индская компания (1664). В фокусе ее внимания находились Индия, Персия и Маскат.

В 1696 г., стремясь укрепить свои торговые позиции в Персии, французы предложили шаху помощь в захвате Маската — в обмен на обещание выгнать из Бендер-Аббаса, где располагалась их фактория, Датскую Ост-Индскую компанию, деятельного и ловкого, как они сами ее называли, соперника-конкурента в Персии. Представляется, что выполнить такое обещание французы едва ли смогли бы, так как достаточными военно-морскими силами в регионе тогда не располагали. Вместе с тем, демонстрация готовности помочь шаху позитивно отразилась на их с ним отношениях.

Другим важным шагом Франции по активизации деятельности в зоне Персидского залива явилось разрешение, полученное ею от Османской империи на присутствие в Месопотамии, увенчавшееся открытием консульств в Багдаде (1740) и в Басре (1769). Первым дипломатическим представителем Франции в Месопотамии и прилегающих к ней областях Аравии стал епископ Балейя. Как и первый консул в Басре, он был из французских монахов. Появились они в Месопотамии в 1623 г., рассказывает в своем увлекательном сочинении «Ирак Арабский» первый русский консул в Басре Александр Алексеевич Адамов. Прибыли из Исфахана, где располагалась их духовная миссия. Назначение французских консулов в Басре из числа монахов, «проводников латинианства в Месопотамии», пишет А. Адамов, продолжалось до 1869 г., а в Багдаде — до 1781 г. (41).

Долгое время в морской навигации Персидского залива главенствовала Датская Ост-Индская компания. Ее опорной базой там выступал остров Харк. После того, как в 1766 г. их с этого острова изгнал пират Мир Муханна, на него обратили внимание французы. Начиная с 1769 г. они стали активно «осваивать» Харк. Заложили на нем торговую факторию и установили военно-сторожевой пост, имея в виду поставить под свой контроль морской трафик в Персидском заливе. Иными словами, всеми этими акциями ясно дали понять Лондону, что Персидский залив занимает далеко не последнее место на шкале внешнеполитических приоритетов Парижа.

В 1783 г. барон Валднер (Waldner), полковник швейцарского пехотного полка во французской армии, представил на рассмотрение французского правительства проект, суть которого состояла в том, чтобы «забрать в руки Франции» торговлю Европы с Азией. В то время Франция доминировала в Средиземноморье, а французский адмирал Сюффран (Suffren) успешно противостоял англичанам в Азии. Полковник предлагал превратить остров Маврикий в базу для французского военного флота, и использовать ее в целях установления контроля над морскими путями в Персидском заливе и Красном море, которые и должны были стать двумя главными торговыми артериями европейской торговли с Азией.

По мнению полковника, младшими партнерами Франции в этом проекте могли бы выступить Венеция и Дания. Первая из них, отмечал он, обладала опытом прокладки каналов, который можно было бы использовать, чтобы связать Средиземное море с Красным. Вторая, располагая крупным судостроительным потенциалом, могла бы построить 15 мощных боевых кораблей — для патрулирования вод Красного моря.

План предусматривал также проведение двух наземных операций двумя французскими армиями. Одной — в Египте, в целях создания непреступного ни для кого бастиона между Газой и Суэцем; и другой — в Прибрежной Аравии, для овладения участками, с которых можно было бы контролировать входы в Красное море и Персидский залив.

В 1791 г. в небольшом княжестве Умм-эль-Кайвайн, входящем сегодня в состав ОАЭ, побывали агенты французского правительства. Цель поездки — склонить тамошнего правителя к заключению альянса с Францией и согласию на обустройство в его гавани станции для обслуживания французских судов (42).

Эхом политико-дипломатических и торговых акций Франции в зоне Персидского залива отозвалась англо-французская война 1793–1802 гг. Она заметно активизировала действия Парижа на «восточном направлении». Арабский Восток посетило несколько специальных миссий, имевших целью прозондировать возможность расширения и упрочения в регионе политических и торговых позиций Франции.

Большое значение, с точки зрения определения на долгосрочную перспективу ключевых направлений французской политики конкретно в зоне Персидского залива, имела «восточная миссия» политических агентов Оливье и Брюгьера (1793–1796). Решая поставленную перед ними задачу, связанную с выявлением наиболее безопасных для Франции путей торговли с Востоком, они внимательно ознакомились с положением дел в Персидском заливе. Соображения и рекомендации, высказанные ими в докладной записке на имя правительства, сводились к необходимости внесения Парижем, и как можно скоро, корректив в «рисунок деятельности» Франции в этом районе мире. Так, в целях должного обеспечения политико-дипломатических и торгово-коммерческих интересов Франции в зоне Персидского залива они находили обоснованным и своевременным укрупнение штата французского консульского поста в Басре. Предлагали сделать это, экономя время и финансовые средства, путем перемещения в Басру нескольких сотрудников из штата дипмиссии в Багдаде. Полагали, что именно в Басре, в одном из центров деловой активности региона, французская дипломатическая миссия, «должным образом укомплектованная», могла бы взять под наблюдение все, без исключения, вопросы, связанные с деятельностью иностранных держав в Персидском заливе. Анализируя полученные ею сведения, дипломатическая миссия в Басре, была бы способна, по мнению агентов, оперативно и полно информировать официальный Париж и деловое сообщество Франции о положении дел в регионе и на рынках Персии, Аравии и Месопотамии. Более того, своевременно корректировать номенклатуру поставок в регион французских товаров, график захода в порты Персидского залива французских торгово-пассажирских судов, равно как и рисунок политико-дипломатических акций Франции. «Удержание» за собой острова Харк — на условиях прежней, дорогостоящей аренды — Оливье и Брюгьер находили для казны обременительным, и предлагали от такой формы владения им отказаться (43).

Соображения и предложения, сформулированные ими, французское правительство нашло обоснованными; и вскоре в той или иной форме претворило их в жизнь.

«Восточное турне» этого блестящего, по оценке российских дипломатов, дуэта, побывавшего в Турции (1793), Египте (1794–1795) и Персии (1796), довольно рельефно высветило, как считали в МИД Российской империи, и антирусские акценты в политике Франции (44). Выявило нацеленность Парижа на то, чтобы попытаться максимально, насколько можно, расширить на Востоке круг недружественных России стран и народов, и даже добиться, если удастся, конечно, военного союза Персии с Османской империей, направленного против России.

Что касается конкретно Аравийского полуострова, то внимание французской дипломатии фокусировалось на Омане, торговом партнере французских факторий в Индийском океане. Первое, к слову, политико-дипломатическое соприкосновение Парижа с Маскатом оказалось неудачным. Переговоры, проведенные в 1793 г. месье Лушамом с правителем Маската, закончились ничем. Талантливому французскому переговорщику, просто-напросто не повезло. Англичане, вовремя оповещенные своими агентами о готовившемся французами «дипломатическом десанте» в Маскат, с самого начала посадили М. Лушама, как говорится, «под колпак», и прокатили его «дипломатический дилижанс» в Маскате по ими же проложенной переговорной колее.

Потерпев поражение от Англии в первой их партии политико-дипломатических шахмат в Аравии, французы вновь появились там, на Оманском побережье, в 1797 году. Главная задача «аравийской команды» Парижа на этот раз состояла в том, чтобы обстоятельно изучить вопрос о возможности использования французскими судами одного из портов в Южной Аравии, будь то в Омане или в землях Аш-Шамал (нынешних ОАЭ).

Следующий, 1798 год, знаменовал собой открытие «наполеоновской страницы» в истории Арабского Востока (45). Время Наполеона примечательно для зоны Персидского залива тем, что он рассматривал этот район в качестве одного из путей для проникновения в «индийскую сокровищницу» Британской империи. Во время «египетского похода» (1798–1801) Бонапарт вынашивал планы насчет того, чтобы, покорив Египет, продвинуться оттуда в Индию — через Красное море, с заходом по пути следования в Моху (Йемен) и Маскат. Наполеон, рассказывает в своем сочинении «Расширение Англии» Дж. Р. Силли, мечтал «восстановить Великую Францию», павшую в войнах XVIII столетия, и уничтожить возникшую на ее развалинах «Великую Британию» (46).

В целях создания в Южной Аравии плацдарма для «прыжка в Индию» он пытался «навести мосты взаимопонимания» с султаном Маската. В письме, адресованном «владыке Маската», предлагал ему дружбу, сотрудничество и широкие льготы для оманских торговых судов в Суэце. «Пишу Вам это письмо, — говорилось в послании Наполеона, — дабы лично уведомить Вас о том, что Вам, думается, уже и так известно, а именно то, что французские войска заняли Египет. Считая Вас нашим другом, хотел бы заверить Вас в искреннем желании взять под защиту суда Вашего государства, а также сообщить, что Вы, не боясь, можете посылать их в Суэц, где негоцианты Ваши могут теперь беспрепятственно вести торговлю» (47).

Внимание Бонапарта к Маскату объяснялось тем, что Оман располагал тогда довольно мощным для своего времени военно-морским флотом. Он состоял из 30 фрегатов, некоторые из которых имели на вооружении до 50 пушек. Во владениях Омана в Прибрежной Аравии и в Восточной Африке находились удобные бухты.

О содержании обращения Наполеона к султану Маската, равно как и о его попытках наладить связи с «мятежным магараджей Майсура» и тарифом Мекки, стало известно англичанам.

Угроза захвата французами Баб-эль-Мандебского пролива (декабрь 1798 г.) и «тень Наполеона», нависшая над Индией, сообщали в своих донесениях российские дипломаты, подтолкнула англичан к решительным контрдействиям в Средиземном и Красном морях. Разгром адмиралом Нельсоном французского флота в Абукирской бухте близ Александрии и захват английским экспедиционным корпусом важного в стратегическом отношении острова Перим в Баб-эль-Мандебском проливе поставили крест на планах Наполеона о прорыве в Индию через «двери» Красного моря. Их англичане заколотили, наглухо и надолго. И «французскую грозовую тучу», начавшую, было, формироваться над английскими владениями в Индии, удалось разогнать.

Вторично к замыслу по захвату Индии, «жемчужины британской короны», но уже через Месопотамию и Персидский залив, Бонапарт возвратился, будучи императором Франции. Новый его план состоял в том, чтобы по Евфрату и Шатт-эль-Арабу выйти к Персидскому заливу, и, превратив Басру в главное сборочное место французской армии, предпринять оттуда, либо по суше, при содействии и с согласия персов, либо по морю, с помощью арабов Аравии, поход в Индию (48).

Центром по сбору информации для разработки столь грандиозного предприятия выступило французское генеральное консульство в Багдаде, «око Наполеона» в Месопотамии, Аравии и Персидском заливе. Именно оттуда тайные агенты Наполеона пытались установить отношения с ваххабитами Неджда и курдами Мосульского вилайета, а также с некоторыми крупными племенами в шейхствах Аш-Шамал (ОАЭ) и Омана.

По личному поручению Наполеона генеральный консул Франции в Багдаде предпринял попытку наладить переписку императора с эмиром Неджда. Задумка не удалась. Удача французам в этом деле не сопутствовала. Дальше обмена любезностями и подарками (консул направил эмиру ружье с прикладом, богато инкрустированным драгоценными камнями) дело не пошло. Диалог Наполеона с ваххабитами не состоялся (49).

Безрезультатными оказались и попытки Наполеона реанимировать (через своего консула в Басре) «добрые чувства» к Франции у некоторых влиятельных индийских раджей, благоволивших некогда Парижу, и обрести в их лице опору и союзников в задуманной им схватке с Англией за Индию (50).

История распорядилась так, что дерзким планам Наполеона захватить Индию не суждено было сбыться.

Вместе с тем, зона Персидского залива продолжала оставаться в поле зрения Франции, которая внимательно наблюдала за развитием обстановки в этом районе мира. Когда в 1840-х годах в Европе с подачи Лондона заговорили о возможности выхода России к Персидскому заливу, то французы незамедлительно отправил туда небольшой военный корабль. Цель похода состояла в том, чтобы досконально разобраться в складывавшейся там в то время обстановке, собрать максимально полную информацию о деятельности России и Англии в Персии, а также прощупать возможность открытия французской торговой фактории на Бахрейне.

В мае 1850 г. порт Линге на клипере Французской Ост-Индской компании посетил капитан Тежу (Hyacinthe Gaignox). В то время и сам порт Линге, и прилегающее к нему побережье контролировало семейство Аль Касими, правившее также в шейхствах Шарджа и Ра’с-эль-Хайма (входят сегодня в состав ОАЭ). Шейх Линге, отмечал в рапорте капитан, хотя и платил дань шаху Персии, в уделе своем был самостоятелен и независим. Благодаря «таможенным свободам» и приветливому обхождению с прибывавшими в Линге торговцами, шейх этого портового города, который и сам занимался торговлей, превратил Линге в бойкий рынок коммерции. Среди товаров, ввозимых в Линге из Европы, капитан назвал оружие, бумагу, легкие шерстяные одежды и шерстяные одеяла. Указал, что из Линге, который служил для торговцев из Аравии, Персии, Индии и Китая крупным складочным местом, купцы-европейцы вывозили жемчуг, перец, шелк, йеменский кофе, шафран, опиум и бензойную смолу. Будучи впечатленным торговой активностью Линге, состоявшим к тому же в динамичных сношениях с Шарджой и Ра’с-эль-Хаймой, крупными рынками на Аравийском побережье, капитан заключил с шейхом Линге соглашение о торговле его удела с Францией. В 1851 г. соглашение это утвердил король Франции.

В 1853 г. в Басре и Кувейте, через которые шел вывоз в Индию, Турцию и Европу лошадей чистой арабской породы, побывал французский офицер Птино (Petiniaud), управляющей французской коневодческой фермой в Алжире. В отчете о командировке в порты Персидского залива он характеризовал их как заслуживающие внимания в плане налаживания с ними Францией прямых торговых связей. Отчет офицера, поступивший в Париж, широко обсуждался французским торговым сообществом и способствовал усилению внимания французского торгового капитала к зоне Персидского залива.

В 1853 г. император Франции Наполеон III, племянник Наполеона I, женился на испанской графине Евгении де Монтихо, внучатой племяннице Фердинанда де Лессепса, французского дипломата, в течение многих лет вынашивавшего планы по сооружению Суэцкого канала для получения Францией выхода к Индийскому океану из Средиземного моря. Таким путем Лессепс намеревался сделать морское сообщение Европы с Индией и Юго-Восточной Азией более удобным и, что не менее важно, выведенным из-под контроля Англии. В 1854 г. Лессепс получил от правителя Египта, Са’ида-паши, разрешение на начало работ по сооружению Суэцкого канала. Проект Лессепса всецело поддержала императорская чета Франции.

При финансовой поддержке Наполеона III проходила экспедиция в Аравию (1862–1863) Уильяма Джиффорда Пэлгрева (1826–1888). По возвращении оттуда он представил своему монарху доклад о разведении в Неджде одной из лучших пород чистокровной арабской лошади (неджеди). Изучив этот доклад, Наполеон III отправил в Аравию (1864) — с целью закупок лошадей для королевских конюшен Франции и Сардинии — итальянского предпринимателя Карло Гуармани, который установил теплые отношения с правителем Джабаль Шаммара из рода Рашидитов.

В увлекательном «Рассказе об одном годе путешествия в Центральную Аравию» Пэлгрев описал свое пребывание в Хайле и Эр-Рияде, Эль-Хуфуфе и Эль-Катифе. Нарисовал яркий портрет повседневной жизни в оазисах Неджда. Рассказал о посещении им Катара и Бахрейна, шейхства Шарджа, что на «Побережье пиратов», а также легендарного Ормуза и портов Сохар (Сухар) и Маскат.

Описывая недждскую «империю ваххабитов» с их цитаделью в Эр-Рияде, Пэлгрев замечает, что она представляла собой хорошо отлаженную структуру управления, со строго регламентированной и жестко централизованной системой власти, главными опорами которой являлись военная сила и религиозный фанатизм. Эта «империя», по наблюдениям Пэлгрева, была готова и способна к расширению своих границ, и потому представляла собой угрозу для соседствовавших с ней шейхств и племен. В землях, подконтрольных ваххабитам, Пэлгрев насчитал 316 крупных поселений, где проживало 1,219 млн. человек. Общая численность дозорно-сторожевых постов, расквартированных в них, составляла 47 300 человек.

О Бахрейне, где Пэлгрев побывал в январе 1863 г., он отзывался как о центре жемчужной ловли Персидского залива. Славился своим жемчужным промыслом, замечает он, и Катар. Жизнь Эль-Би-да’а, столицы удела семейства Аль Тани, во многом зависела тогда от торговли жемчугом.

Есть основания полагать, что в ходе своей аравийской экспедиции, так встревожившей английских политических агентов в Персидском заливе во главе с их резидентом, полковником Л. Пелли в то время, Пэлгрев выполнял специальное задание Наполеона III. Интерес Франции к Аравии и к зоне Персидского залива в целом в связи со строительством Суэцкого канала заметно усилился. Думается, что, финансируя поездку Пэлгрева, император Франции имел целью из первых рук получить информацию о ситуации в Неджде и Хиджазе, равно как и в шейхствах Прибрежной Аравии. Интересовали его также данные о тамошних портах и рынках, о военных силах турок и влиянии ваххабитов. Хотел он, судя по всему, располагать свежими сведениями о кланах Рашидитов (Джабаль Шам-мар) и Са’удов (Эр-Рияд) в Неджде. Привлекали внимание Парижа семейства Аль Халифа на Бахрейне, Аль Тани в Катаре и Аль Сабах в Кувейте, Аль Нахайан в Абу-Даби, Аль Мактум в Дубае и Аль Ка-сими в Шардже (51).

Судя по донесениям французских дипломатов из Багдада и Басры, внимание Парижа в том, что касалось Прибрежной Аравии, фокусировалось на Маскате и в какой-то мере на Бахрейне. После смерти в 1866 г. шейха Тувайни бен Са’ида, правителя Омана (властвовал 1856–1866), докладывал французский консул в Багдаде, британцы предприняли все возможное, чтобы связать его преемника «английскими путами» по рукам и ногам. Невероятную активность, сообщал консул, проявлял в то время английский резидент Л. Пелли, постоянно разъезжавший между Маскатом, Бахрейном и Кувейтом в целях недопущения утверждения там никого, кроме Британской империи.

В феврале 1867 г. в Бомбей прибыло небольшое французское посыльное судно «Диамант» под командованием лейтенанта Боска. На основании распоряжения, полученного им от французского консула в Багдаде, месье Пелисье (Pellissier), лейтенант обошел несколько портов в Персидском заливе. Особое внимание, в соответствии с указанием консула, обратил на Кувейт и Бахрейн. Посетил также Линге, Бендер-Аббас, Бендер-Бушир, Басру и Дубай (фигурирует в его рапорте как Диббей). В Эль-Катиф из-за непогоды не попал.

Сохранились два письма лейтенанта Боска. Одно из них, датированное 18.02.1868 г., отправлено из Басры. В нем Боек пишет, что повстречался в Басре с находившимися там по торговым делам несколькими шейхами из земель северной части Аравийского побережья Персидского залива. Динамично развивающимся портом на Персидском побережье лейтенант называет Линге, который, как он указывает, находился под управлением независимого арабского шейха, и куда регулярно ходили почтовые шлюпы из Индии. Высоко отзывается о правителе Кувейта, шейхе ‘Абд Аллахе ибн Сабахе ибн Джабире Аль Сабахе. Характеризует его как человека наделенного житейской мудростью и смекалкой. Отмечает, что правитель Кувейта всячески противился тому, чтобы торговлю в его уделе забрали в свои руки англичане, используя в этих целях торговцев-индусов, как это имело уже место на Бахрейне.

Делясь впечатлениями, вынесенными им от посещения Дубая, лейтенант рассказывает, что «Диббей [Дубай] — это портовый город» и «один из центров торговли» на побережье Юго-Восточной Аравии, что «управляет им молодой и гордый бедуин», «большой друг» Саййида Турки, брата умершего султана Тувайни. Подчеркивает, что дубайский шейх оказывает Саййиду Турки «горячее гостеприимство». Выказывает готовность предоставить ему военную помощь — «выставить 10 000 воинов», чтобы подсобить захватить Маскат и забрать трон, по праву принадлежащий ему, у своего дяди, султана Салима.

Шейх Дубая, пишет Боек, англичан не жалует, считает, что поступают они зачастую несправедливо. И примером тому — захват и затопление ими арабских парусников, принадлежавших ни в чем не повинным людям.

Упомянул Боек и о «большом городе Шарджа», находящемся рядом с Дубаем. Указал, что управлял им в то время «миролюбивый и гостеприимный шейх», чтивший верховного шейха ваххабитов. Отметил, что англичане, часто посещавшие Шарджу, «держали там морского агента, дабы быть в курсе всего, что происходило на Оманском побережье» (52).

Первым нештатным консульским агентом Франции в Маскате стал месье Шаней (М. Chapuy, 1862). Никаких сведений о его работе в Омане не сохранилось. Известно только, что в 1891 г. он в паре с другим французом, месье Трамье (Tramier), посещал правителя шейхства Умм-эль-Кайвайн (входит сегодня в состав ОАЭ), о чем мы расскажем чуть ниже, а в 1892 г. учредил в Марселе пароходную компанию, которая специализировалась на поставках товаров в порты Персидского залива.

Решение о назначении французского вице-консула в Маскат было принято в 1874 г., но он туда так и не прибыл. Вместе с тем, французские консулы в африканских портах Красного моря выдавали подданным султана Маската из числа владельцев судов из Сура и доминионов Омана в Восточной Африке документы на пользование французским флагом, что огораживало их от досмотров английских морских патрулей в водах Индийского океана, Красного моря и Персидского залива.

В 1891 г. на «побережье шейхов», как именовали земли современных ОАЭ русские дипломаты, появились два деятельных, по выражению англичан, француза. Поскольку одним из них был месье Шапей (М. Chapuy), служивший в свое время французским консульским агентом в Маскате, которого Лоример характеризовал «наполовину авантюристом, наполовину торговцем и блистательным интриганом», то англичане сразу же предположили, что цель миссии «французского дуэта» — чисто политическая. Подозрения их на этот счет еще больше усилились, когда французы трижды посетили шейха Умм-эль-Кайвайна. «Богато одарив его подарками», они убедили шейха, как стало известно бриттам, «поднять в его землях французский флаг и встать под защиту Франции», подобно тому, как поступили уже арабы оманского Сура. Донесли англичанам и о том, что шейх обещал «посланцам Парижа» написать письмо на имя французского правительства с выражением готовности оказывать гражданам Франции теплый и радушный прием в его уделе, а французским купцам предоставлять свободу торговли. Архивные документы свидетельствуют, что шейх хотел избавиться от диктата англичан, и поэтому решил установить полнокровные, как сказал, дружественные отношения с французами. Как бы то ни было, но французам все же удалось, хотя и ненадолго, «пробить брешь в аравийской стене английских договоров», с помощью которых британцы оберегали их интересы в шейхствах на Оманском побережье (53).

Реакция Англии на активизацию Францией политико-дипломатической деятельности в Южной Аравии последовала незамедлительно. В марте 1892 г. майор Тэлбот, который сменил на посту английского политического резидента в Персидском заливе полковника Росса, используя весь имевшийся в распоряжении англичан арсенал сил и средств, инструменты подкупов и давления, принудил шейхов Договорного Омана подписать так называемое Исключительное соглашение. Этот документ обязывал правителей шейхств в землях Аш-Шамал и их наследников-преемников строго придерживаться всех ранее взятых на себя договоренностей. Но главное — предписывал им не входить, ни в какие контакты, ни с кем из иностранных государств, кроме Британской империи, и «не привечать у себя» никаких иностранных представителей без согласия на то английских властей в Британской Индии.

Узнали французы об этом соглашении, ставшим базовым юридическим документом для заключения впоследствии Англией аналогичных договоров с шейхами Бахрейна, Катара и Кувейта, случайно. Дело было так. Судно пароходной компании Шапейи (М. Chapuy), отправившееся в 1892 г. с грузами в Персидский залив, планировало войти в гавань Умм-эль-Кайвайна, с шейхом которого у Шапейя (М. Chapuy) имелась договоренность о налаживании торговых сношений с Францией. Но правитель этого шейхства, Ахмад ибн ‘Абд Аллах Аль Муалла, отказался принять у себя французское судно, сославшись на недавно навязанный ему англичанами договор, запрещавший привечать у себя и вести, какие бы то ни было, дела, ни с кем, кроме англичан. Поведал он капитану судна, что подписал этот договор под угрозой бомбардировки его удела военными судами британцев.

В 1892 г. во время дискуссий в Палате депутатов французского парламента депутат Деленкл (М. F. Deloncle) заявил, что считает делом чести для Франции иметь штатного консульского агента в Маскате, дабы вел он реестр «субъектов, находящихся под французской защитой», отстаивал и их права, и интересы Франции в том районе мира. Указал в этой связи на «успехи русских» в плане продвижения их товаров на рынки Персидского залива. Обратил внимание депутатов на донесения французских дипломатов из Басры, Багдада и Джидды об усилении «обаяния России» в шейхствах Аравии, в том числе путем выполнения кораблями ее Военно-морского флота миссий военной дипломатии. Предложил провести с Россией, назвав ее «великой нацией и союзницей Франции», совместную, с участием кораблей обоих флотов, акцию в Персидском заливе (54).

В июле 1894 г. французское правительство приняло решение открыть консульство в Маскате и назначить управлять им месье Поля Оттави (Paul Ottavi), бывшего драгомана (переводчика) французского консульства в Могадоре (нынешняя Эс-Сувайра, Марокко). Он стал первым дипломатическим представителем Франции в Маскате. Прибыл к месту службы 08.11.1894 г., на почтовом пароходе из Карачи. Бегло говорил по-арабски. Был хорошо знаком с положением дел в Омане, так как до Марокко служил консулом на Занзибаре, принадлежавшем султану Маската. Англичане отзывались о нем не иначе, как об «интригане высшей пробы». И все потому, что он смог установить доверительные отношения с султаном Маската, Саййидом Файсалом ибн Турки, настроить его против британцев и покачнуть их доминирующее положение в Омане. Ослабление англо-маскатских отношений в период 1895–1899 гг. явилось результатом активной деятельности П. Оттави.

Надо сказать, что сближение Маската с Францией негативно отразилось на позициях Англии и в землях Аш-Шамал (Договорного Омана, нынешних ОАЭ). Авторитет Франции на «побережье шейхов» заметно вырос. Симпатии к Франции стал проявлять правитель Абу-Даби, шейх Заид ибн Халифа Аль Нахайан, вождь крупного племенного союза бану йас. Он, как и некоторые другие шейхи племенных уделов в землях Аш-Шамал, разделял недовольство тогдашнего правителя Маската, султана Файсала, деятельностью Англии в зоне Персидского залива, ее грубым вмешательством во внутренние дела шейхств Прибрежной Аравии и жесткими мерами подавления всякого рода инакомыслия (55).

П. Оттави несколько раз встречался и беседовал с шейхом Заидом, когда тот посещал Маскат. Чувствовал, как сообщал в Париж, неприязнь шейха к английскому агенту в землях Аш-Шамал с резиденцией в Шардже. Известно, что агент этот предлагал британскому политическому резиденту в Персидском заливе «наказать шейха Заида за неповиновение» — за отказ удовлетворить несправедливые, как считал правитель Абу-Даби, требования агента по оплате наложенных им на Абу-Даби штрафов. Оттави не исключал, что шейх Заид мог обратиться к нему с просьбой о предоставлении помощи, и ставил перед Парижем вопрос о своевременном инструктаже на этот счет. Ответ внешнеполитического ведомства Франции на соответствующий запрос Оттави гласил, что в случае поступления такого обращения от шейха Заида, изложенного в письме на имя французского правительства, ему надлежит переслать его для рассмотрения в Париж (56).

В 1900 г., как стало известно англичанам, П. Оттави принимал в Маскате четырех арабов из уделов в землях Аш-Шамал. На встрече с ним они заявили, что выступают в качестве представителей четырех независимых шейхов, Шарджи, ‘Аджмана, Умм-эль-Кай-вайна и Ра’с-эль-Хаймы. Во время беседы посланцы зондировали вопрос о том, как отреагируют французы на обращение к ним правителей этих шейхств в случае, если те решат сменить протекторат, отказаться от защиты Англии и встать под эгиду Франции. С тем же вопросом выходил на Оттави и его агент в Линге, состоявший в родственных связях с одним из этих шейхов.

Во время службы П. Оттави в Маскате (1894–1901) пост министра иностранных дел Франции занимали Габриэль Аното (1894–1898) и Теофиль Делькассе (1898–1905). Оба они являлись сторонниками активной политики Франции в зоне Персидского залива. Консульство Франции в Маскате в это время (до 1896 г.) возглавляли, после П. Оттави, Роже Ляронс (Roger Laronce), Бежуа Биекок (Beguin Billecocq), Шарль-Морис Леконтор (Charles-Maurice Lecontor).

Интересные заметки о французско-английском соперничестве в Маскате содержатся в «Отчете временно командированного в 1897 г. в порты Персидского залива титулярного советника А. Адамова» (31.10.1897), известного русского дипломата-востоковеда, ставшего впоследствии первым консулом Российской империи в Басре.

В 1868 г. рассказывает А. Адамов, Англия и Франция договорились «уважать независимость не только владений занзибарского султана, но и области султана маскатского». В 1886 г. они подтвердили заключенное ими соглашение еще раз. Однако в 1888 г. англичане, воспользовавшись смертью султана Маската и Омана Сайй-ида Турки бен Са’ида (правил 1871–1888), «открыто вмешались в дела этого султаната; и при помощи интриг, подкупов и тому подобных средств возвели на престол — вместо Саййида Фахада, старшего сына умершего султана, человека энергичного и умного, — его среднего брата, Саййида Файсала бен Турки [правил 1888–1913], человека безграмотного и весьма ограниченного». С воцарением последнего «негласное английское влияние в Маскате перешло в открытый протекторат».

Саййид Фахад, старший брат маскатского султана, «являвшийся в глазах англичан, в силу присущих ему ума и энергии, опасностью для их ставленника, погиб, насильственной смертью» (57).

Франция, тогдашний соперник Англии в Персидском заливе, ответила на действия англичан открытием консульства в Басре и назначением на этот пост г-на Оттави, ставшего впоследствии первым французским консулом в Маскаете. В настоящее время, отмечал А. Адамов, в Маскате, «кроме английского политического агента, капитана Берилла, и г-на Оттави, находится еще и исполняющий обязанности американского консула г-н МакКерди» (58).

Французы ведут себя деятельно и инициативно. В порту Сур «большая часть судовладельцев состоит под французским покровительством». Занимаются они перевозкой «занзибарских невольников» и контрабандой оружия (59).

Интерес англо-индийских властей к Маскату, говорится в информационно-справочном материале русского генерального консула в Багдаде А. Ф. Круглова, определялся долгосрочными интересами Британской империи в данном районе мира. Цель Англии, указывал А. Круглов, состояла в том, чтобы, «подчинив себе Маскат, использовать обширные владения правителя Омана на Аравийском побережье для установления полного контроля Британской империи над морскими коммуникациями на подступах к Персидскому заливу, а также для проникновения в другие земли Прибрежной Аравии, а оттуда — в Центральную Аравию» (60).

С назначением в Маскат в 1894 г. французского консула, писал А. Круглов, англичане всполошились, опасаясь, как бы французы, или кто-либо другой, «не отняли у них их добычу» в лице Маската. Приняли стойку кулачного бойца, и, закусив удила, пошли напролом, демонстрируя «озлобленную жестокость» (61).

Одним из самых активных и результативных проводников французских интересов в зоне Персидского залива, наряду с г-ном Оттави, англичане считали французского торговца оружием Антуана Гогуйера. Он свободно говорил по-арабски, одевался как араб и выдавал себя за магрибинского торговца ‘Абд Аллаха ал-Магриби. Одно время работал переводчиком в судах Туниса. Там же начал издавать газету на арабском языке. Выступал с критическими статьями о деятельности французского правительства в Африке. Вынужден был покинуть Тунис. Можно сказать, что тамошняя французская колониальная администрация просто-напросто выпроводила его оттуда. Перебрался в Абиссинию, где угодил в тюрьму. Когда освободился, то отправился на Бахрейн — в качестве торгового представителя фирмы Эттингхаузена, известного в Европе торговца жемчугом. Там, кстати, познакомился с представителями семейства Са’удов. Более того, рекомендовал французскому правительству взять эмира ‘Абд ал-Рахмана ибн Файсала, укрывавшегося в то время в Кувейте, под свою эгиду, и сделать его «союзником-проводником» политики Франции в Аравии. Однако инициатива эта понимания тогда в Париже не нашла.

В сентябре 1899 г., после того, как Гогуйер перебрался с Бахрейна в Оман, он направил главе своей фирмы «План коммерческого и финансового освоения северо-западной части Омана» (копию документа передал г-ну Оттави). Предлагал также, чтобы Франция выкупила у правителя Омана небольшой торговый порт Гвадур, что на побережье Белуджистана, а еще обустроила военную базу в Прибрежной Аравии, в одном из шейхств Договорного Омана. Обсудил, якобы, даже с шейхом Шарджи вопрос о передаче им Франции, в долгосрочную аренду, гавани в Хор Факкане — в обмен на строительство железной дороги от Хор Факкана до Шарджи.

В целях упрочения позиций Франции на Аравийском побережье рекомендовал приобрести у шейха Ра’с-эль-Хаймы порт Диббу, опять-таки в обмен на прокладку железной дороги — из Диббы в Ра’с-эль-Хайму. Выступал с идеей связать железной дорогой Оман со всеми шейхствами Оманского побережья (нынешние ОАЭ). Мыслил, в общем, масштабно и неординарно.

Познакомившись поближе с султаном Маската, эмирами шейхств Юго-Восточной Аравии, Кувейта, Катара и Бахрейна, оставил жемчужную коммерцию, и занялся торговлей оружием. Бывал по «оружейным делам» в Кувейте и на Бахрейне. Договоренности свои с шейхами выполнял. Слово свое держал твердо.

Жительствуя в Маскате, писал статьи для египетской прессы. Выступал в них с осуждением «посягательств Англии на исламские страны».

Оружейным бизнесом в Маскате занимался деятельно. Поставлял оружие во все шейхства Прибрежной Аравии, находившиеся в договорных отношениях с Англией, что, конечно, же, не могло не тревожить английскую колониальную администрацию в Британской Индии. Англия пыталась даже надавить на Францию, чтобы она остановила оружейный бизнес своего «магрибинца». Но его деятельность в Маскате, в отличие от Туниса, была на руку Парижу, вступившему в 1890-х годах в схватку с Англией за сферы влияния в зоне Персидского залива. Полностью вписывалась в политико-дипломатическую установку Парижа на «создание дискомфорта британцам в Заливе». Французская пресса и влиятельные политики-сторонники так называемой колониальной партии Франции поддерживали деятельность Гогуйера (62).

В английском правительстве рассматривался даже вопрос о выплате Гогуйеру солидной денежной компенсации в обмен на прекращение оружейных сделок с шейхами, находившимися в сфере влияния Англии, в том числе с эмирами Кувейта и Бахрейна, земли которых выступали значимыми пунктами «оружейного трафика Гогуйера» из Маската в бассейн Персидского залива. Но из этого у англичан, судя по всему, ничего не вышло.

Умер «ловкий оружейный барон Залива», как его называли между собой английские дипломаты, в Маскате, в 1909 г. (63).

Главным покровителем оружейной торговли в зоне Персидского залива и Красного моря выступало в то время французское консульство в Маскате (закрылось в 1920 г.). Сама эта торговля была одним из проявлений в данном конкретном районе мира глобального соперничества Англии с Францией. Цель «аравийской оружейной кампании французов» состояла в том, чтобы вооружить племена Аравии и спровоцировать их на широкое выступление против англичан, дабы подорвать влияние британцев в Прибрежной Аравии и укрепить собственное.

В своей деятельности в зоне Персидского залива французы придерживались той же тактики, что и англичане в Северной Африке, в том же Марокко, к примеру, поставляя туда оружие и настраивая местные племена против французов.

В 1908 г. через Маскат прошло 80 тыс. ружей. Доля французов в этих поставках составляла не менее 49 % (оманцев не превышала 27 %, англичан — 24 %). Более 60 % оружия, завезенного французами в Маскат, пришлось на фирму Гогуйера (64).

Крупными центрами торговли оружием, наряду с Маскатом, Суром и Вудамом в Южной Аравии, Дубаем, Кувейтом и Бахрейном в Персидском заливе, считался также Джибути, порт в бассейне Красного моря, в тогдашних французских владениях в Сомали. Из Джибути оружие шло в Хиджаз и Йемен; из Маската и Сура — в Персию и шейхства Договорного Омана; с Бахрейна — в Катар и Неджд; из Кувейта — в Эль-Хасу, Месопотамию и Неджд. Подвизались на оружейной торговле Аден, Джидда и Бендер-Бушир.

Французы внимательно наблюдали за действиями России в зоне Персидского залива, и во многом копировали их. Анализируя поведение Франции в Персидском заливе, ее акции политико-дипломатического и торгового характера, докладывал в Санкт-Петербург консул Российской империи в Багдаде А. Ф. Круглов, «невольно является мысль, что французы идут за нами по пятам, особенно в деле торговых начинаний в этом районе» (65).

Серьезное внимание сбору информации о деятельности России в Южной Аравии и в бассейне Персидского залива, анализу результатов походов в Персидский залив кораблей Военно-морского флота России, равно как и изучению «путей и методов выхода российских товаров» на тамошние рынки, уделял уже упоминавшийся нами французский консул в Маскате Оттави. С учетом его выводов и соображений относительно посещения портов Персидского залива с миссией военной дипломатии русской канонерской лодкой «Гиляк» (февраль-март 1900 г.) французское правительство направило из Тулона в Персидский залив и Аравийское море свое военное судно «La Drome». 17 августа 1900 г. оно прибыло в Маскатскую бухту. Этот небольшой, как следует из донесения А. Ф. Круглова (11.10.1900), военный транспорт, предназначавшийся для перевозки военных грузов и «вооруженный всего лишь двумя пушками», никакого эффекта на арабов, по сравнению с «Гиляком», не произвел. Он ничем практически не отличался от коммерческих европейских пароходов, и потому внимания к себе местного населения не привлек.

По прибытии в Маскат, докладывал А. Ф. Круглов, командир судна, лейтенант Мартель, «потребовал у султана возвращения отобранных им французских флагов и патентов на плавание у лиц, коим последние были выданы местным французским вице-консулом. Поначалу султан, лишивший под давлением англичан местных судовладельцев патентов на плавание под французским флагом, никак не отреагировал на требование капитана». И только «через полтора месяца и под угрозой вызова к берегам Омана французского флота» лейтенанту Мартелю «удалось убедить владетеля Маската удовлетворить его требование». Выгрузив на месте, отведенном французам, 250 тонн угля и реализовав, таким образом, право, предоставленное Франции султаном, «основать угольную станцию в Маскате», «La Drome» продолжил свой поход по портам Персидского залива, в точности повторив маршрут «Гиляка» (посетил Линге, Бушир, Басру и Кувейт) (66).

Желая исправить ошибку, допущенную с посылкой в Персидский залив транспортного судна, появление которого в портах означенного залива не произвело на местное население никакого впечатления, французское правительство, сообщал А. Ф. Круглов, решило направить туда другое военное судно. «На этот раз — более воинственного вида, крейсер “Инфернэ”» (совершил поход в Персидский залив, под командованием капитана Деспеля, в паре с русским бронепалубным крейсером 2-го ранга «Боярин» в феврале 1903 г.) (67).

Обратили внимание российские дипломаты и на то, что и «буквально вслед и по следам» другого русского боевого корабля, крейсера «Варяг», предпринявшего поход в порты Персидского залива с миссией военной дипломатии в ноябре-декабре 1901 г., «прошел французский крейсер 2-го ранга «Catinat» под командованием капитана Кизеля. В период с 2 по 16 февраля 1902 г. этот корабль посетил порты Маскат, Бендер-Аббас, Бендер-Бушир, Линге и Кувейт. Был он, к слову, самым большим из четырех крейсеров (“Catinat”, “Infernet”, “Rance”, “Scoppion”) тогдашней французской морской эскадры Индийского океана. На вооружении его состояли «24 орудия крупного калибра и четыре малого, с двумя торпедными аппаратами».

Французских морских офицеров, доносил управляющий российским консульством в Бушире титулярный советник Гавриил Владимирович Овсеенко, явно задело то, что повторить успех русских боевых кораблей они так и не смогли. Во время встреч с правителем Кувейта, шейхом Мубараком, и проживавшим у него в то время шейхом ‘Абд ал-Рахманом Файсалом Аль Са’удом «большую часть своих бесед с французами они посвящали воспоминаниям о заходе в Кувейт русского крейсера “Варяг”» (68).

Самой яркой акцией военной дипломатии, предпринятой в Персидском заливе боевыми кораблями Франции, стал упоминавшийся выше совместный поход русского и французского крейсеров «Боярин» и «Инферне» (февраль 1903 г.). «Совместный обход портов Персидского залива русским и французским крейсерами, — отмечал в донесении Г. В. Овсеенко, — засвидетельствовал… факт дружбы и союза двух могущественных держав, и этим, без всякого сомнения, еще более умалил в глазах местного населения обаяние имени англичан». Если посещение Персидского залива русскими военными судами «не пришлось по сердцу англичанам», то о совместном появлении в здешних водах французского и русского крейсеров и говорить не приходится — оно «удручило их еще более». Этот поход продемонстрировал местному населению, «притом в разных уголках Залива, морское могущество двух дружественных держав» и явился своего рода противовесом «пресловутому английскому господству в водах Персидского залива» (69).

Следует сказать, что успех «русских начинаний» в Персидском заливе, как о действиях Российской империи в этом районе мира отзывались французские дипломаты, вызывал у них зависть и связанную с ней негативную реакцию на некоторые обращения Санкт-Петербурга к Парижу. Ярким подтверждением тому — попытки военно-морского ведомства России получить разрешение французских властей на пользование кораблями российского военного флота, направлявшимися в Персидский залив, французским угольным складом в Маскате (1902). Вице-консул Франции в Маскате противился тому, сколько мог. Мотивировал свою позицию и «без того уже, — по его оценке, — чрезмерно усилившимся авторитетом России» в зоне Персидского залива. На неоднократные обращения Санкт-Петербурга по этому вопросу Париж долго никак не реагировал. Только в сентябре 1903 г. посол Российской империи во Франции, князь Лев Павлович Урусов, нотой МИД Франции был уведомлен о том, что русским военным судам уголь, «в случае надобности», будет отпускаться со склада в Маскате, «но не более одной трети имеющегося в наличии». При этом, указывалось в ноте, «французское морское ведомство не может связать себя обязательством отпускать уголь во всякое по требованию России время, имея в виду надобности по снабжению им своих судов» (70).

Как бы то ни было, но Париж, судя по архивным документам, видел в Санкт-Петербурге «сторонника своих мыслей и действий» по недопущению превращения «Персидского залива и его окрестностей» в сферу исключительных интересов Британской империи. Тот же дипломатический представитель Франции в Маскате считал, что «координация в этом крае некоторых действий Парижа с Санкт-Петербургом была бы в интересах Франции» (71).

Так же рассматривала Францию и Россия. Не располагая тогда «достаточной сетью» торговых агентов и дипломатических постов в зоне Персидского залива, особенно в Прибрежной Аравии, Россия была заинтересована во Франции — в накопленных ею сведениях о шейхствах Аравии и в установленных с ними связях. Следует отметить, что русские купцы, разворачивавшие деятельность на рынках зоны Персидского залива, наделяли полномочиями представлять там их интересы раньше них пришедших туда французских коммерсантов. И, надо сказать, что на первых порах французы неплохо, по мнению российских дипломатов, «отстаивали там интересы русской торговли», в частности в Маскате.

Намерения Санкт-Петербурга и Парижа действовать в зоне Персидского залива «антианглийским дуэтом в строго очерченном формате» на практике, к сожалению, реализованы не были. Не успев, как следует, окрепнуть и набрать силу, дуэт этот попал под колеса исторических событий, и распался. В обстановке, складывавшейся тогда в мире, Англии удалось не допустить проведения планировавшихся совместных русско-французских акций в зоне Персидского залива со всеми вытекающими из этого возможными негативными последствиями для британских интересов, и торговых, и политических. Вначале Англии удалось вывести из игры Париж (1904) и, таким образом, сузить возможности России для противодействия Англии. Затем, подписав в 1907 г. соглашение с Россией о разделе сфер влияния в Персии, стреножить деятельность в бассейне Персидского залива и самой России.

В настоящее время Франция, наряду с США и Великобританией, ведет себя в зоне Персидского залива деятельно и энергично. Акцент в своей практической деятельности там ставит на двух аспектах — военно-оборонном и торгово-экономическом. На первом из них — с прицелом на подписание, и с возможно большим числом стран-участников Совета сотрудничества (ССАГПЗ), соглашений в области обороны и безопасности, открывающих двери для поставок им оружия и военной техники. На втором — на наращивании французского экспорта в Аравию и зону Персидского залива в целом. Особое место на шкале государственных интересов Франции на Аравийском полуострове занимают Кувейт, ОАЭ и Катар, государства, имеющие с Парижем широкие договоренности в плане обеспечения защиты их национального суверенитета и располагающие к тому же крупными финансовыми ресурсами.

Полномочия по оказанию оперативной военной помощи странам Арабского побережья Персидского залива, заключившим с Францией соглашения в области обороны и безопасности, возложены на французские ВМС, базирующиеся в Индийском океане, а также на специальную тактическую группу ВМС Франции в бассейнах Персидского залива и Красного моря (72).

Наиболее насыщенные связи у Франции с ОАЭ, ее «коммерческим форпостом» в Аравии. Там действует не менее 600 французских фирм, в том числе восемь совместных предприятий с компанией «Total», вовлеченных в нефтедобычу, нефтепереработку и нефтехимию. «Total» в ОАЭ принадлежит 9,5 % акций нефтяной компании Adco (Абу-Даби) и 13,3 % компании ADMO-OPCO, занимающейся морскими месторождениями нефти. Суммарный объем ежегодного экспорта в ОАЭ и реэкспорта (через Дубай) французских товаров категории «luxery» составляет не менее 700 млн. евро.

«Остров арабов» и Германия: путешествие по лабиринтам времени

Все указывает на то, докладывал русский консул в Багдаде А. Ф. Круглов, что вслед за французами в «экономическую борьбу» в зоне Персидского залива намереваются вступить, «и, может быть, скорее, чем мы думаем, и более грозные конкуренты — немцы». И в схватке за рынки тамошние они «своего противника не пощадят, к какой бы национальности он не принадлежал» (73).

Мнение российского дипломата насчет появления в лице Германии деятельного претендента на «жемчужную корону» Персидского залива полностью подтвердилось. Начиная с 1884 г., то есть со времени учреждения в Багдаде немецкого консульства, «демонстрация кайзеровского флага в бассейне Персидского залива становится, — по выражению А. Ф. Круглова, — явлением периодическим, основанном на расчете напомнить англичанам о том, что воды названного залива находятся еще не в исключительном их владении» (74).

Когда Карл Ричард открыл немецкое консульство в Багдаде, там проживало всего лишь 50 европейцев; пост британского генерального консула занимал деятельный Эдвард Моклер.

Немцы, надо признать, внесли существенный вклад в исследование Аравии. Немецкий след в истории открытия «Острова арабов» — один из самых заметных.

Яркий портрет «колыбели арабов» XVIII столетия, особенно «Аравии кофейной», представил в своем интереснейшем «Описании Аравии» Карстен Нибур (1723–1815). Он прославился как путешественник и картограф, как автор первого географического описания Йемена, карты Красного моря и Аравийского полуострова с обозначением на ней и Бахрейна, и «Коуэйта [Кувейта], что в трех днях пути от Зубайры» (75).

Богатые воспоминания об аравитянах, о Мекке и Медине, «Мохе кофейной», «Ходейде корабельной», «Адене торговом» и «Сана’а’ дворцовой», оставил всемирно известный путешественник-ориенталист Гаспар Ульрих Зеетцен (1767–1811), упомянувший о британских торговых постах в Южной Аравии, в Кувейте и на Бахрейне.

Видное место в списке описателей Аравии занимают также немецкий географ Карл Риттер и путешественник Карл Буркхардт (76).

Заинтересованность Берлина в Персидском заливе объяснялась целым рядом факторов торгово-коммерческого и военно-политического характера. Во-первых, задачами по укреплению позиций Германии в торговле Восточной Африки (там у нее к 1884 г. появились колонии) с Персией и Аравией, двумя давнишними, по выражению немцев, деловыми партнерами восточноафриканцев. Во-вторых, обеспокоенностью в связи с «антитурецкой активностью» англичан в Персидском заливе, их давлением на Порту, главного союзника Германии на Востоке, всей тяжестью «аравийского пресса».

У немцев не было колоний на Ближнем Востоке. Для проникновения в тот район мира она использовала «турецкие шлюзы», планомерно наращивая свое присутствие, торговое и политическое, во владениях Османской империи на Арабском Востоке, в Аравии и Месопотамии. В отношениях и с турками, и с арабами строго при этом придерживалась так называемого нейтрального союза интересов. И в то же время демонстрировала готовность поддержать и тех, и других в действиях, направленных против Англии.

О попытках Германии «урезать влияние Англии в Персидском заливе» докладывал в Париж г-н Оттави, французский консул в Маскате. В 1899 г., сообщал Оттави, немец, назвавшийся Мустафой, посетил Линге и ключевые порты Прибрежной Аравии. С некоторыми из правителей аравийских шейхств установил контакты. Подарил им ружья. Султану Маската обещал отпечатать в Берлине почтовые марки. Мустафой этим был немецкий торговец Барт Толппен, принявший ислам и взявший имя Хаджжи Мустафа. Являясь представителем немецкого предпринимателя Верзера в Маскате, он регулярно наведывался в шейхства Оманского побережья, где чаще всего встречался с неким Султаном ибн Насиром ал-Сувайди, подданным шейха ‘Аджмана. Дело в том, что шейх Рашид, глава правящего и ныне в ‘Аджмане семейства Аль Нуэйми, подарил Султану ал-Сувайди небольшой полуостров Зора в своем уделе. Затем он повздорил с шейхом Рашидом и вынужден был перебраться в Шарджу, где и поселился, в деревушке Эль-Хан. Права на владение полуостровом на какое-то время утратил. После смерти шейха Рашида (1893) полуостров Зора опять перешел в его руки, и он заявил немцу Мустафе о готовности сдать его в аренду немецкому правительству — за 2 000 фунтов стерлингов в год (77).

Наиболее яркими страницами в дневнике событий Персидского залива конца XIX — начала XX столетий, связанных с деятельностью там Германии, можно считать те из них, что посвящены планам по прокладке Багдадской железной дороги к побережью Персидского залива. Не менее интересны и те из них, в которых рассказывается о коммерческих начинаниях Роберта Вонкхауса, а также об усилиях руководства пароходной компании «Гамбург-Америка» по налаживанию регулярного морского сообщения с портами Персидского залива.

Надо сказать, что «политико-дипломатическое каприччио Германии» в этом районе мира отличалось блестящей дипломатической аранжировкой. Информация российских дипломатов о деятельности там Германии дает основания полагать, что одним из самых эффективных инструментов внешней политики кайзеровской Германии в зоне Персидского залива являлся Торговый дом Роберта Вонкхауса. Этот прозорливый и предприимчивый человек, по оценку российских дипломатов, выступал «удачным прикрытием» стоявших за его спиной мощных государственных структур Германии и «надежным проводником в жизнь» их планов.

Впервые Роберт Вонкхаус громко заявил о себе в районе Персидского залива в 1897 г. — открытием в Линге отделения своей фирмы по торговле жемчугом и совершением нескольких очень крупных сделок (78). По мнению российских дипломатов, фирма Роберта Вонкхауса была не только серьезным коммерческим конкурентом британских купцов, но и «достойным соперником» самой Английской Ост-Индской компании, «ловким проводником» интересов германского империализма. Англичанам пришлось приложить немало усилий, чтобы «обуздать строптивого Вонкхауса». Достаточно упомянуть о той «головной боли», что он доставил бриттам ловко разыгранным им в собственных интересах инцидентом с нападением на представителя своей фирмы на Бахрейне, чтобы представить себе, как люто ненавидели англичане этого человека и опасались его. Дело в том, что инцидент тот чуть, было, не стал предлогом для развязывания Германией военной акции против Бахрейна, «недружественного Германии», по заявлению немцев, протектората Англии в Персидском заливе (79).

Деятельность Р. Вонкхауса, отмечали в своих донесениях российские дипломаты, изобиловала неожиданными и, как правило, неординарными ходами в той партии политических шахмат, которую разыгрывала тогда в регионе Германия. Примером тому — приобретение концессии на поисковые работы и добычу природных ресурсов на острове Абу-Муса, что в Персидском заливе, важном в военно-стратегическом отношении. Такими ходами-акциями, усиливавшими авторитет Германии и «маравшими престиж» Британской империи в зоне Персидского залива, Р. Вонкхаус наносил, как сообщали наши дипломаты, «болезненные удары» англичанам.

Об истории с островом Абу-Муса, наделавшей в свое время столько шума и среди чиновников английской колониальной администрации в Индии, и в самом Лондоне, стоит, пожалуй, рассказать поподробнее. Случилась она в 1898 году. Шейх Сакр ибн Халид, правитель Шарджи, аравийского шейхства, которому принадлежал тогда этот остров, совершал паломничество в Мекку. Во время отсутствия шейха за делами в Шардже надзирал его дядя, шейх Салим ибн Султан. Он-то и заключил эту неплохую, как считал, сделку — предоставил концессию на практически незаселенном острове и за хорошие деньги. Иными словами, как полагал, приобрел новый, притом весьма солидный по тем временам, источник доходов для казны шейха. Вроде бы ничто не предвещало беды. Концессию получили соплеменники — Хасан Сумайа, проживавший в Линге, и его компаньон, ‘Абд ал-Латиф, уроженец Шарджи, временно исполнявший к тому же обязанности английского агента в землях Аш-Шамал. Многим позже выяснилось, что за спиной этой сделки, хорошо просчитанной, ловко обставленной и мастерски проведенной, стоял Роберт Вонкхаус. Только в июне 1906 г. он вышел из тени. И оказалось, что настоящим концессионером является все тот же, ненавистный англичанам, «изворотливый немец». Для бриттов, докладывали российские дипломаты, «трубивших на всех перекрестках мира» об «исключительных правах Великобритании в Персидском заливе», это был «дипломатический нокдаун». Исполнявший обязанности английского политического резидента в Персидском заливе майор Перси Кокс получил указание (27.08.1907) незамедлительно встретиться с шейхами Договорного Омана. Ему предписывалось напомнить шейхам, притом в максимально жесткой и даже в ультимативной форме, что предоставление таких концессий есть нарушение ими третьей статьи договора от 1892 года. В соответствии с этим договором, которым Англия «зацементировала», по выражению российских дипломатов, свой протекторат над шейхствами Юго-Восточной Аравии (нынешними ОАЭ), правители оных обязались, в том числе, не сдавать в аренду третьим странам ни пяди своей земли без согласия на то Англии.

Политико-дипломатические страсти вокруг этой сделки разгорелись нешуточные. Конец долголетней тяжбы, возникшей из-за острова Абу-Муса между Робертом Вонкхаусом и Управлением торговли английских колониальных властей в Индии, а, по сути, между Берлином и Лондоном, смогла положить только 1-я мировая война (80).

Инцидент с островом Абу-Муса послужил для майора Перси Кокса, талантливого, кстати, колониального администратора (бедуины Аравии называли его Коккусом), основанием для того, чтобы поставить перед своим руководством вопрос об учреждении английского консульства в Линге. Одновременно с этим П. Кокс инициировал назначение на должность британского политического агента в землях Аш-Шамал англичанина — для эффективного, как указывал в своем рапорте, противодействия опасным для интересов Англии комбинациям немцев, подобным той, что виртуозно уже исполнил изворотливый Р. Вонкхаус (81).

Информируя Санкт-Петербург о «громких триумфах» Р. Вонкхауса над англичанами в зоне Персидского залива, российские дипломаты особо указывали в своих донесениях на налаженную им широкую сеть агентов. «В декабре 1910 г., - сообщал русский консул в Басре Сергей Владимирович Тухолка, — Германия открыла в Басре консульство с нештатным консулом Р. Вонкхаусом, занимающимся здесь торговлей и представляющим интересы Пароходного общества “Гамбург-Америка”». Торговый дом Р. Вонкхауса располагал, судя по донесению С. Тухолки, «широкой сетью торговых агентов», в том числе в Басре, Мохаммере, Бендер-Бушире, Бендер-Аббасе, Линге и на Бахрейне; «хлопотал о допуске агентов в Кувейт». Иными словами, действовал энергично и напористо. «Успешно, — по оценке С. Тухолки, — конкурировал с английскими торговыми фирмами», и знал обо всем, что происходило во владениях Англии в этом районе мира (82).

Не проходящей головной болью для англичан на протяжении многих лет была деятельность в Персидском заливе пароходного общества «Гамбург-Америка». У немцев, судя по всему, докладывал из Берлина в Санкт-Петербург граф Николай Дмитриевич Остен-Сакен, «возникает желание последовать нашему примеру, и, не теряя времени, захватить в свои руки часть торговли в Персидском заливе, составляющей, по их оценке, в одном только Бушире 30 млн. марок ежегодно» (82*).

10 августа 1906 г., сообщал коллежский асессор Гавриил Васильевич Овсеенко (04.09.1906), в Бендер-Аббас пришел первый немецкий пароход (“Canadia”) трансатлантической компании «Гамбург-Америка» с товарами. Он посетил также Линге, Бушир, Бахрейнские острова, Мохаммеру и Басру. Для обслуживания линии Гамбург — порты Персидского залива немецкое пароходное общество назначило четыре судна — «Канада», «Сицилия», «Венгрия» и «Испания». Планируется, отмечал Г. Овсеенко, что «они будут совершать ежемесячные рейсы, поочередно». Новая линия именуется немцами «регулярной, прямой, ежемесячной Арабо-Персидской линией». Предприятие это немцы «сразу же поставили на широкую ногу». Установили 12 рейсов в год — с точно определенными сроками захода пароходов в порты, «с равными между рейсами промежутками и независимым от накопления грузов в портах расписанием движения».

Случилось так, докладывал Г. Овсеенко, что «в Бушире одновременно встали на рейд пароход РОПиТ “Веста” и немецкий “Канада”». Тридцать два буширских еврейских торговца «сочли выгодным ехать из Бушира до Порт-Саида на немецком пароходе за 37 рупий с человека, чем на русском “Веста”, назначившим сначала 57 рупий с человека, а затем… понизившим тариф до 50 рупий от Бушира до Яффы».

Установлением этой линии, резюмировал Г. Овсеенко, «германское правительство преследует не только и не столько коммерческие цели, сколько политические».

В то время (1906), как следует из донесения Г. Овсеенко, в Персидском заливе уже действовали «4 английских, 1 англо-персидская и 1 русская пароходные компании; появлялись — отдельными рейсами — американские пароходы» (82**)

Коммерческие операции и деятельное присутствие в регионе пароходного общества «Гамбург-Америка», начиная с 1906 г., представляли собой, как считали российские дипломаты, «серьезный вызов морской монополии и торговым интересам Англии». Официальным представителем этого общества в зоне Персидского залива являлся, как уже говорилось выше, Торговый дом Роберта Вонкхауса. В лице обеих этих компаний англичане совершенно обоснованно видели чрезвычайно опасный для них инструмент немецкой политики. Называли их деятельный дуэт «восточным локомотивом Германии».

Несмотря на «частую убыточность рейсов», подчеркивал в своих депешах С. Тухолка, пароходное общество «Гамбург-Америка», «цепко держалось за регион, ежегодно совершая в порты Персидского залива не менее 12 заходов» (83).

Крайнюю обеспокоенность вызвал у англичан план по прокладке Багдадской железной дороги, предусматривавший ее выход на побережье Персидского залива. Сооружение этой магистрали являлось, по меткому замечанию английских дипломатов, ничем иным, как «крупнокалиберным орудием немецкого экспансионизма», прицельно наведенным на грудь Британской империи в ее владениях в Персидском заливе.

Принципиальное согласие Османской империи на сооружение этой дороги немцы получили в ходе официального визита в Турцию (1898) императора Вильгельма. Замысел немцев состоял в том, чтобы посредством ее строительства освоить в торговом отношении Сирийское побережье, Левант и Ирак, и получить выход к Персидскому заливу.

Сам визит проходил с большой помпой. «Император с супругой, — сообщал из Константинополя глава русской дипломатической миссии, действительный тайный советник Иван Алексеевич Зиновьев (09.10.1898), — прибыл 6 октября в 10 часов утра, на яхте, в сопровождении крейсера и минного броненосца». Султан встречал императора и императрицу на пристани у дворца, в котором «специально для высоких гостей построили новое помещение». Для приема высокого гостя султан ассигновал 100 000 франков.

Цель визита, докладывал И. Зиновьев, — «упрочить влияние Германии в Турции». Судя по всему, «германцы намерены добиться концессии на продление Анатолийской железной дороги до Багдада» (84).

После визита в Константинополь император с супругой и со свитой в 100 человек совершили путешествие в Палестину. Прибыли на яхте «Гогенцоллерн» в Кайфу. Оттуда в экипаже проследовали в Яффу. Затем состоялся торжественный въезд в Иерусалим (29.10.1898) и посещение Храма Гроба Господня. Императорская чета побывала также в Вифлееме и Назарете, у Мертвого моря и у места крещения Спасителя на реке Иордан. Из Палестины император Вильгельм с супругой предприняли поездку в Дамаск, Баальбек и Бейрут (85).

Фирман султана с одобрением немецкого плана о прокладке железной дороги датирован 25 ноября 1899 года. В декабре 1899 — январе 1890 г., после заключения соответствующего немецко-турецкого соглашения (подписали его представитель «Дойче Банка» Георг фон Сименс и османский министр Зихни-паша), Багдад, Басру и Кувейт посетила официальная немецкая миссия. В ее состав входили г-н Штемрих, немецкий генеральный консул в Константинополе, и г-н фон Капп, главный инженер Анатолийской железной дороги.

Что касается конкретно Кувейта, то немцы намеревались приобрести или взять в аренду под строительство железнодорожного терминала участок прибрежной полосы в районе Казима. Решение всех вопросов, связанных с прокладкой железной дороги в Кувейт, должно было быть найдено, по мнению немцев, турецкими властями.

Из воспоминаний членов этой миссии следует, что в городе Эль-Кувейт проживало в то время 25 тысяч жителей. Многие из них занимались рыбной ловлей, были вовлечены в жемчужный промысел и в морскую торговлю. В Кувейтской бухте немцы насчитали около 2 тысяч парусных лодок.

С шейхом Кувейта члены миссии встречались дважды. Во время первого «свидания», на котором с кувейтской стороны присутствовало несколько знатных и влиятельных лиц, немцы делали акцент на тех торговых преимуществах, что мог бы получить Кувейт от прокладки железной дороги и сооружения железнодорожного терминала. Подчеркивали, что строительство железной дороги привлечет к Кувейту еще большее внимание пароходных компаний, которые будут заинтересованы принять участие в обслуживании потока грузов и пассажиров; что место Кувейта в торговле края кратно усилится, и Кувейт станет «вторым Бомбеем».

На следующий день, во время конфиденциальной встречи с шейхом Мубараком, немцы информировали его о наличии у них соответствующей концессии, полученной от султана Турции. Сказали, что хотели бы заручиться также и его поддержкой их проекта. Более того, использовать влияние шейха Мубарака среди вождей соседних кочевых племен, через земли которых будет пролегать планируемая ими железная дорога, дабы подвигнуть и их к сотрудничеству. Иными словами, к тому, чтобы не чинили они строителям преград. Известили шейха о том, что приобретение или аренда ими участка земли в Кувейте под железнодорожный терминал, равно как и услуги самого шейха Мубарака и вождей других племен по обеспечению безопасности функционирования дороги, будут ими щедро оплачены.

К предложениям немцев шейх Мубарак отнесся резко отрицательно. Заявил, что султана Турции он, конечно же, почитает и повинуется ему. Но только как главе мусульманской уммы (общины). В качестве же субъекта Турции свой удел не рассматривает.

По окончании переговоров немцы поднесли шейху Мубараку в подарок шесть пистолетов Маузер, один пистолет с двумя стволами, одно охотничье ружье, несколько часов, два седла и три плаща. Для раздачи слугам, обслуживавших их, выделили 15 лир. Но от подарков ему и денег слугам шейх Мубарак вежливо отказался. Жестом этим он еще раз дал понять немцам, что искать им в Кувейте нечего.

Объезд Месопотамии и Кувейта немецкой миссией во главе с г-ном Штемрихом, тогдашним генеральным консулом Германии в Константинополе, рассказывает в своем сочинении «Ирак Арабский» русский дипломат-востоковед Александр Алексеевич Адамов, «вызвал большой переполох в Англии». И все из-за «намерений Германии довести Багдадскую железную дорогу до Кувейта», и «обратить Кувейтскую бухту в конечную станцию Багдадской железной дороги». Надо сказать, замечает А. Адамов, что проект немцев «ни оригинальностью, ни новизной мысли не отличался». Немецкие инженеры «пошли по следам» английских железнодорожных экспертов, Ф. Чеснея и сэра Эндрю. Еще в 1872 г. они, по словам лорда Керзона, «наметили этот арабский порт» в качестве конечного пункта «задуманной ими, но не проложенной железнодорожной линии» от сирийского города Александретта — через Алеппо и Багдад — до Персидского залива.

Великобритания, пишет А. Адамов, «давно и по достоинству оценила все выгоды обладания Кувейтской бухтой, «морскими торговыми воротами» Центральной Аравии. Но что не мене важно, делится своими соображениями дипломат, так это то, что Кувейтская бухта лежит в непосредственной близости от входа в Шатт-эль-Араб (86).

Суть позиции Лондона по вопросу о прокладке Багдадской железной дороги, продолжает А. Адамов, четко и ясно сформулировал министр иностранных дел Англии лорд Лэнсдаун. Англия, заявил он, не будет препятствовать осуществлению этого проекта, если британский капитал получит в нем долю, равную, по крайней мере, той, которой будет владеть держава-разработчик проекта. Притом не только в самих работах по прокладке железной дороги и в заказах на поставки строительных материалов, но и в управлении ею (87).

В 1907 г. Британия ясно дала понять Германии, что готова была бы принять участие в сооружении Багдадской железной дороги при условии, что английский капитал получит право, гарантированное правительством Германии, на строительство и обслуживание одного конкретного участка этой дороги — от Багдада до побережья Персидского залива (88).

Анализируя имеющуюся в наличии информацию о деятельности Германии в Персидском заливе, докладывал русский консул в Басре С. Тухолка, есть основания полагать, что в Берлине «намереваются, видимо, перейти к более активной политике». В этих целях имеют в виду, с одной стороны, с помощью сооружения Багдадской железной дороги обеспечить себе выход к водам Персидского залива и на его Аравийское побережье, а с другой — использовать в своих интересах острое соперничество в регионе Турции с Англией (89).

Архивные документы свидетельствуют, что определенные планы в связи с этим проектом имелись у Германии и в отношении Бахрейна. «Здешний германский консул г-н Рейнгарт, — сообщал управляющий русским генеральным консульством в Бендер-Бушире Гавриил Владимирович Овсеенко (25.05.1902), — только что вернулся с Бахрейнских островов, где прожил около недели. Тщательно скрываемая им от всех цель поездки на означенные острова заключалась, как мне доносят о том непосредственно с Бахрейна, помимо ознакомления с… той местностью, главным образом в оказании содействия германскому коммерсанту Вонкхаусу в приобретении участка земли в Манаме, главном городе острова Бахрейн». Судя по всему, отмечал Г. Овсеенко, «в виду ожидаемого сооружения Багдадской железной дороги и могущего последовать наплыва германских предпринимателей в Персидский залив, упомянутый немецкий представитель желает заблаговременно подготовить почву для деятельности на Бахрейне своих соотечественников». Суть замысла состоит в том, чтобы обзавестись на Бахрейне участком земли и сделать его бахрейнским анклавом немецкого предпринимательства в Персидском заливе.

Что касается самого Роберта Вонкхауса, замечает Г. Овсеенко, то «прибыл он впервые в Персидский залив лет семь тому назад [то есть году где-то 1895-м]. Поселился в г. Линге, где совершает и ныне — за счет гамбургского торгового дома “Prins und Sturke” — операции по закупке и вывозу в Европу… перламутровых раковин». Года полтора тому назад (то есть в середине 1900 г.) «г-н Вонк-хаус расширил свои операции, перенеся их на Бахрейнские острова, возле которых производится, как известно, главный лов жемчуга».

«В настоящее время [1902], - пишет Г. Овсеенко, — названный германский коммерсант вместе с помощником своим, Томасом Бравном, ведут… торговые дела свои и в г. Линге, и часто появляются на Бахрейне», который рассматривают как «удобный пункт для основания на нем фабрики перламутровых изделий».

Немецкий консул, как следует из донесения Г. Овсеенко, прибыл на Бахрейн вместе с Р. Вонхаусом. «После некоторых затруднений» ему удалось все же посетить проживавшего на острове Мухаррак и находившегося под сильным, как подчеркивает русский дипломат, английским влиянием, «арабского правителя Бахрейнских островов», шейха ‘Ису ибн ‘Али, от которого он «долго, но безуспешно добивался уступки, за деньги… участка земли…». На замечание «германского консула, — докладывал Г. Овсеенко, — о том, что некоторые англо-индийские купцы уже владеют недвижимой собственностью на острове Бахрейн», шейх ‘Иса отвечал, что «владельцы эти приобрели таковую… не через его, шейха, прямое посредство, а при помощи подставных лиц. И, следовательно, подобный прием одинаково доступен и для германского консула, стоит ему лишь найти на острове охотников заключить с ним подобную сделку».

«Дальнейшие настаивания… г-на Рейнгарта касательно продажи желаемого участка земли непосредственно самим шейхом кончились, — по словам Г. Овсеенко, — полнейшей неудачей». Более того, «породили личное нерасположение к нему как шейха Исы, так и главного кади [судьи] о. Бахрейн… Несмотря на просьбу консула, означенные лица отказались даже расписаться в его путевом альбоме, а тем более поместить в нем несколько строк в воспоминание об их с ним свидании».

И хотя г-н Рейнгарт, заключает Г. Овсеенко, уверял всех в том, что «покупка участка земли мыслится им исключительно для целей германской торговли», на Бахрейнских островах пошли разговоры о том, что землю консул хотел приобрести «по приказу его правительства — … для учреждения на означенных островах немецкого представительства»(89*).

Политико-дипломатические и торгово-коммерческие акции немцев в зоне Персидского залива сопровождались демонстрацией ее военно-морского потенциала.

Первый поход немецкого боевого корабля в Персидский залив, судя по документам, хранящимся в Архиве внешней политики Российской империи, состоялся в 1896 г., то есть четырьмя годами ранее, чем там побывало первое русское военное судно, канонерка «Гиляк». «Для встречи немецкого военного судна, — говорится в одном из донесений русского консула в Багдаде, надворного советника Алексея Федоровича Круглова, — в Басру вызван был германский консул Ричардс, который оставался там с прибывшим туда немецким вице-консулом из Бушира во все время стоянки этого судна». Буширский лоцман, замечает А. Круглов, находившийся «почти исключительно на довольствии агентов англо-индийских компаний» и занимавшийся обслуживанием их судов, коммерческих и военных, «провести немецкое судно в Басру отказался» (90).

Во второй половине марта 1899 г. Бендер-Бушир посетил немецкий крейсер «Агсопа», возвращавшийся из плавания в Индийский океан. «Это уже не первый и не последний, надо полагать, случай захода немецких военных судов в Персидский залив», — писал А. Круглов, на который, как кажется, германское правительство так же, как и российское, обратило внимание (91).

«Приходится только сожалеть, — докладывал российский посланник в Тегеране, — что ни одно из мелкосидящих судов Балтийского флота, отправляющихся на Дальний Восток, никогда не показывало в водах Персидского залива своего флага, вовсе там неизвестного» (92).

Судя по всему, именно на основании этих донесений министр иностранных дел Российской империи, граф Михаил Николаевич Муравьев, и поставил перед управляющим Морским министерством, вице-адмиралом Павлом Петровичем Тыртовым, в 1899 г., вопрос о «демонстрации русского военного флага» в Персидском заливе.

Позитивно реагируя на предложение МИД относительно захода русских кораблей в Персидский залив, П. П. Тыртов информировал министра иностранных дел о том, что он «не преминет при первой возможности направить какое-либо из мелкосидящих судов в Персидский залив для посещения некоторых из его портов» (93). И таким кораблем стала, как уже говорилось в этой книге, канонерская лодка «Гиляк».

Осуществляли немцы и разведывательные миссии в бассейн Персидского залива, как правило, под прикрытием той или иной научной экспедиции. «В видах исследования в географическом и этнографическом отношениях Месопотамии и Южной Персии, — сообщал из Берлина граф Остен-Сакен (22.04.1905), — готовится экспедиция под началом известного в Германии географа и путешественника, доктора Г. Гроте. Он уже несколько раз совершал в научных целях странствования по турецким владениям». В состав экспедиции, как стало известно, «должны войти и несколько военных лиц». Следует отметить, резюмировал граф, что «с немецкими так называемыми научными экспедициями сочетаются нередко и политические цели» (93*).

К активизации деятельности немцев в Персидском заливе Османская империя относилась благосклонно. Порта рассматривала Германию в качестве противовеса влиянию Англии в этом районе мира. Султан даже обращался к правительству Германии с просьбой «о деятельном участии в деле прекращения посягательств английского правительства на права Турции в бассейне Персидского залива» (94).

«Султан предложил германскому правительству, — говорится в депеше российского посла в Константинополе, действительного тайного советника Ивана Алексеевича Зиновьева (28.01.1904), — войти с ним в соглашение в видах принять сообща меры для противодействия проискам англичан среди арабских населений, обитающих по берегам Персидского залива, в том числе в Кувейте». Правительство Германии, по сведениям И. Зиновьева, «отнеслось к предложению этому сочувственно». Барон Рихтгофен, писал И. Зиновьев, обещал турецкому послу в Берлине довести данное предложение до сведения императора Вильгельма (95).

Барон Рихтгофен, докладывал И. Зиновьев (11.02.1904), информировал турецкого посла, об «искреннем желании императора Вильгельма» оградить султана «от всякого посягательства на его неоспоримые права» в Турецкой Аравии. Сообщил, что германскому консулу в Багдаде, «хорошо знакомому с положением дел в том крае и отличавшемуся политическим тактом», предписано было «тщательно собрать сведения о происках англичан». Ему надлежало «разузнать, кто именно из местных шейхов состоял в открытых или тайных сношениях с великобританскими агентами». По получении этой информации, как уведомил турецкого посла барон Рихтгофен, немецким агентам в Месопотамии имелось в виду дать указание насчет того, чтобы они «вошли в сношения с означенными шейхами» и попытались «внушить им», что не следовало бы так слепо слушаться англичан, заботящихся исключительно о собственных интересах.

Барон Рихтгофен заверил турецкого посла в том, доносил И. Зиновьев, что император Вильгельм намеревался отправить в те края «специальных агентов», задача которых состояла бы в том, чтобы «совместно с турецкими властями на местах собирать сведения об английских агентах, интригующих среди арабских племен, и изыскивать средства для противодействия их проискам». Особое внимание, со слов барона, немецкое правительство намеревалось уделить Кувейту, где, в соответствии с указанием императора, «следовало бы позаботиться об учреждении германского консульства». В соответствии с этим распоряжением, отмечал барон Рихтгофен, германскому послу в Лондоне поручено было «выведать взгляд на этот предмет британского правительства» (96).

Турецкое правительство, извещал МИД Российской империи И. Зиновьев, всячески старалось заинтересовать Германию в необходимости совместных акций в Персидском заливе, дабы защитить там интересы Турции; «султан даже просил Вильгельма II направить в Персидский залив немецкие броненосцы» (97).

Германское правительство, указывалось в одной из депеш турецкому послу в Берлине (декабрь 1903 г.), «не раз обращало внимание наше на тайные происки Англии», цель которых — «отвратить от нас население Арабского побережья Персидского залива и подорвать авторитет и обаяние Порты в этих краях». По мнению правительства Германии, «означенные происки усилились после разрешения вопроса о Багдадской железной дороге». В Берлине прямо говорят о том, что «интересы Германии вследствие затруднений, создаваемых Англией прокладке означенной дороги, пострадают». Принимая все это во внимание, подчеркивалось в депеше, «Его Величество Султан находит необходимым, как в интересах Турции, так и Германии, чтобы оба правительства вошли в соглашение в видах противодействия проискам Англии теми средствами, которых потребуют обстоятельства. Такое соглашение представляется лучшим способом достигнуть цели. Мы надеемся, что германский статс-секретарь не откажется снабдить германского посла в Константинополе инструкциями, коими ему разрешалось бы вступать в непосредственные переговоры по данному вопросу с Дворцом Его Величества Султана» (98).

Одной из крупных совместных акций немцев и турок в Персидском заливе должен был стать обход тамошних портов их боевыми кораблями. «Германская военная эскадра, — сообщал И. Зиновьев (11.02.1908), — должна прибыть в Персидский залив в первой половине… апреля. Состоять она будет из 3 крейсеров, выделенных из эскадры, находящейся в водах Дальнего Востока». Берлин, поставив Порту в известность об этом, высказал пожелание, чтобы «к тому времени выслано было в Персидский залив и несколько турецких военных судов».

На днях, докладывал И. Зиновьев, турецкому послу в Берлине поручено было уведомить немцев, что «султаном отдано уже турецкому адмиралтейству распоряжение, как можно скорее отправить в Залив 3 канонерские лодки, предназначенные для береговой обороны, и один транспорт» (98*). Каких-либо других документов об этой акции в АВПРИ обнаружить не удалось.

В начале XX столетия Германия заметно укрепила свои позиции на рынках Османской империи. Так, если доля России в турецком импорте, говорится в статье, опубликованной в «Московских ведомостях» 04.12.1908, сократилась с 8,7 % в 1900 г. до 3,1 % в 1906 г., то доля Германии и Австро-Венгрии выросла до 25 %.

Анализ донесений русских дипломатов, хранящихся в Архиве внешней политики Российской империи, свидетельствует, что немцы собирались обосноваться в Персидском заливе надолго. Намеревались получить от турок кое-какие льготы, связанные с обслуживанием их судов в тамошних турецких портах, и даже вынашивали планы насчет обустройства там «германской морской станции».

«Немецкий посол, — информировал из Константинополя И. А. Зиновьев (19.09.1906), — обратился на днях к Великому Визирю и министру иностранных дел со следующими конфиденциальными запросами:

— не встречается ли со стороны Порты препятствий к назначению в Басру германского консула с распространением его юрисдикции на Кувейт;

— будет ли предоставлена означенному лицу возможность пользоваться по временам судами, принадлежащими турецкому правительству, для переездов в пределах консульского округа;

— могут ли быть сделаны германским торговым пароходам, посещающим Персидский залив, облегчения по снабжению их углем».

Порта, согласно донесению И. Зиновьева, дала на эти вопросы следующие ответы:

«1) Турецкое правительство не усматривает препятствий к учреждению в Басре германского консульства, но оно не может войти в объяснения с кувейтским шейхом по предмету распространения юрисдикции германского консула на Кувейт до окончания с ним переговоров, в которые басрские власти имеют вступить по приказу Его Величества Султана;

2) Турецкое правительство не встречает равным образом препятствий к разрешению германскому консулу пользоваться по временам для переездов турецкими правительственными судами;

3) Что касается снабжения германских коммерческих судов каменным углем, то никакие облегчения в этом отношении не могут быть предоставлены, дабы не дать другим державам повода потребовать таковых же облегчений для своих судов» (99).

«Вследствие обращений германского правительства, — говорится в депеше действительного тайного советника И. Зиновьева от 12.01.1907 г., - султан обещал, что ходатайство о разрешении на устройство германской морской станции в Персидском заливе будет рассмотрено Портой в дружественном духе, как только строящаяся железная дорога будет доведена до Багдада» (100).

Параллельно с выходом на рынки Месопотамии и Прибрежной Аравии, с упором на Кувейт и Бахрейн, немецкий торгово-промышленный капитал прикладывал усилия к тому, чтобы проникнуть и на рынки Персии.

«Почитаю долгом обратить внимание, — докладывал гофмейстер Николай Генрихович Гартвиг, российский посланник в Тегеране (20.09.1907), — на систематически-наступательное завоевание германскими агентами торговых рынков в Арабистане» (101).

«В поисках новых рынков для сбыта своих произведений, — сообщал граф Остен-Сакен из Берлина (02.11.1907), — германские торговые круги давно уже обратили внимание на Иран…. При поддержке императора Вильгельма Германия не прекращает попытки открыть своим товарам доступ в Персию, куда до сего времени проникали почти исключительно товары русские и английские». Среди последних действий немцев на данном направлении, отмечал граф, можно было бы назвать «увенчавшиеся успехом их старания о предоставлении концессии в Персии Немецкому Восточному Банку и устройство правильных рейсов пароходной компании “Гамбург-Америка” в Персидский залив» (102).

Перед 1-ой мировой войной Великобритания в Персидском заливе имела очень серьезного, по мнению российских дипломатов, соперника в лице Германии, нацелившейся на расширение своего влияния на Востоке в целом. Деятельность Германии конкретно в Персидском заливе Англия воспринимала болезненно и настороженно. Примечательно в этом плане заявление представителя английского правительства в Палате лордов, сделанное им в ходе одного из обсуждений вопроса о положении дел на Арабском Востоке. «Англии, — сказал он, — лучше видеть Россию в Константинополе, чем германский арсенал в Персидском заливе» (103).

Буквально накануне войны барон Макс фон Оппенгейм (18601946) представил кайзеру план по организации «восстаний арабов в доминионах Англии». Суть замысла состояла в том, чтобы «поднять и направить против Англии» население мусульманских провинций в Британской Индии, а также во владениях англичан в Египте, Афганистане и в некоторых шейхствах Прибрежной Аравии, в частности в Омане, на Бахрейне и в Кувейте.

Летом 1914 г. в Палестину, Персию и Афганистан выехали специально подготовленные группы немецких специалистов — для создания там «очагов беспорядков». В начале ноября 1914 г. начал действовать «Разведывательный центр Востока», руководимый Оппенгеймом (его противником выступал Томас Эдвард Лоуренс, больше известный как Лоуренс Аравийский, с которым Оппенгейм был знаком лично). Во время войны немецкие агенты вели работу в Багдаде, Неджефе, Кербеле, Тегеране и Бушире. Задача их состояла в том, чтобы поднять шиитов на выступления против англичан. В Южном Иране, к примеру, этим занимался Вильгельм Вассмус. История сохранила имена и трех других агентов, предпринявших экспедицию через Ирак и Иран в Афганистан, дабы организовать сначала антианглийские вступления населения в самом Афганистане, а затем, перебравшись оттуда в Индию, и в тамошних владениях британцев. Этими тремя «разжигателями антианглийских настроений» документы АВПРИ называют Оскара Риттера фон Нидермайера, Вернера Отто фон Хентига и Фредерика Клейна. Сам Макс фон Оппенгейм призывал арабов к джихаду (Священной войне) против англичан в Бейруте и Дамаске.

При прямом участии Оппенгейма в землях Османской империи было открыто 75 так называемых читательских центров, занимавших пропагандистской деятельностью среди местного населения.

Весной 1915 г. Оппенгейм встречался в Стамбуле с сыном тарифа Мекки, а летом того же года посещал Аравийский полуостров. Действовал на Арабском Востоке по личному заданию кайзера Германии.

Макс фон Оппенгейм — известный немецкий востоковед и археолог. Долгое время прожил в Каире. Поселился в арабском квартале, выучил арабский язык и даже завел, как говорят, собственный гарем. Одевался как бедуин, и поддерживал широкие связи с местными национал-патриотами. С 1896 по 1910 гг., жительствуя в Каире и состоя на дипломатической службе (сначала атташе при консульстве, а потом — министром-резидентом), являлся «имперским наблюдателем за исламским миром». Рассказывают, что был он наполовину евреем. Пережил 2-ю мировую войну. Консультировал гитлеровских ближневосточных экспертов. Советовал им использовать в антибританских акциях немцев на Арабском Востоке такое «чудо оружие», как джихад. Умер в возрасте 86 лет, в Ландсхуте (Бавария).

После прихода к власти Гитлера (1933) г. центром по сбору информации о положении дел в Месопотамии и Аравии становится немецкое посольство в Багдаде, которым руководил Фриц Гробба, возглавивший затем немецкую дипломатическую миссию в Эр-Рияде. Договор о дружбе с ‘Абд ал-‘Азизом Аль Са’удом немцы заключили в 1929 г., а в 1939 г. установили полноценные дипломатические отношения с Королевством Саудовская Аравия (стало так называться с 18 сентября 1932 г.).

В период между двумя мировыми войнами ситуация для англичан в Персидском заливе складывалась непросто. Британская империя, «хозяйка Персидского залива», как ее тогда называли, получила в своей «вотчине» две «звонкие пощечины»: от шаха Пехлеви в Персии и от Ибн Са’уда в Аравии. В первом случае — денонсированием Тегераном (1921) англо-персидского договора от 1919 г., во втором — налаживанием Саудами доверительных отношений и делового партнерства с США, Германией и Советской Россией.

Острыми и болезненными для Англии моментами в ее колониальной деятельности в данном районе мира на этом отрезке времени стали: на персидском направлении — 1936 г. (принятие решения о закрытии в Бендер-Бушире штаб-квартиры политического резидента Великобритании в Персидском заливе и переносе ее на Бахрейн); и на аравийском — 1933 г. (получение американцами от Ибн Са’уда первой в истории Саудовской Аравии нефтяной концессии); а также 1923 г. (установление дипломатических отношений Советской Россией с Королевством Хиджаз); 1925–1926 гг. (налаживание отношений между СССР и Ибн Са’удом и признание его Москвой королем Хиджаза, султаном Неджда и присоединенных областей); и 1939 г. — время установления дипломатических отношений между Саудовской Аравией и Германией.

Значение Аравии как нового крупного источника нефти рельефно обозначившиеся уже в 1930-х годах, резко усилились в годы 2-ой мировой войны, когда нефтяной вопрос повсюду в мире приобрел повышенное политико-экономическое звучание. Запах нефти, ставший распространяться по миру с Аравийского полуострова, заставил оборачиваться в его сторону и пристально присматриваться к нему все крупные европейские державы, в том числе и Третий рейх. Стратегическими ориентирами устремлений Берлина на Ближнем Востоке выступали в то время тамошние крупные нефтеносные районы. Архивные документы свидетельствуют, что военная машина фашистской Германии была заведена и нацелена на бросок через Ливийскую пустыню и дельту Нила, и в Месопотамию, а оттуда — в Аравию и Иран. И неизвестно, как бы развивались события на «Острове арабов», случись, немцам удалось бы продвинуться в Аравию. Судя по всему, такого развития событий в Верхней Аравии, конкретно в Королевстве Саудовская Аравия, не исключали.

Установив в 1939 г. дипломатические отношения с Третьим рейхом, Ибн Са’уд направил Гитлеру телеграмму с выражением готовности к выстраиванию отношений дружбы и сотрудничества между его королевством и Германией. Заметную роль в инициировании шагов короля Саудовской Аравии навстречу гитлеровской Германии, а также Италии, сыграл Йусуф Йасин, личный секретарь ‘Абд ал-‘Азиза Аль Са’уда. Именно с его подачи саудовский король заключил сделку с Муссолини — на поставку Италией легкого стрелкового оружия, а потом и контракт с Гитлером (июль 1939 г.) — на приобретение у Германии 4 тысяч винтовок и сооружение с помощью Берлина военного завода в окрестностях Эр-Рийада (Эр-Рияда).

В том же 1939 г. Гитлер принял в Берлине саудовского посланника Халида Абу Валида ал-Худа. В беседе с эмиссаром Ибн Са’уда говорил о своих «симпатиях к арабам», и о наличии у Германии общего с ними врага — евреев, с которыми надлежит бороться сообща. Подчеркивал, что не остановится в гонениях на народ этот до тех пор, пока «не очистит свою страну» от последнего еврея. Халид, в свою очередь, рассказал Гитлеру о том, как изгонял евреев из Аравии Пророк Мухаммад. Беседа проходила в особняке Гитлера в Бергхофе (Бавария). В заключение беседы с посланником короля Саудовской Аравии Гитлер обещал предоставить арабам помощь в их борьбе как с евреями, так с теми, кто взял их под свою опеку, то есть с англичанами.

Следует отметить, что религиозная нетерпимость арабов к евреям, издревле существовавшая на Ближнем Востоке, оказалась созвучной с гитлеровским расовым антисемитизмом. Идеи Гитлера подхватили и муфтий Иерусалима Хаджжи Амин ал-Хусайни (1895–1974), и иракский премьер-министр Рашид ‘Али ал-Кайлани (в российской научно-исследовательской литературе именуется как ал-Гайлани).

Захватив власть в Ираке, кайланисты намеревались открыть двери Гитлеру не только в Месопотамию, но и в Аравию. В этих целях навели мосты с оппозиционными силами в Кувейте.

Используя «аравийский ресурс» кайланистов и обширные связи Ф. Гробба, немецкого посла в Багдаде, возглавившего впоследствии немецкую миссию во владениях Ибн Са’уда, гитлеровской разведке удалось создать в Кувейте «Партию свободной молодежи» (Ал-Шабиба). Задача ее состояла в том, чтобы поднять население Кувейта против семейства Сабахов, отстранить от власти шейха Ахмада, денонсировать англо-кувейтское соглашение от 1899 г. о протекторате, добиться вхождения Кувейта в состав Мусульманского государства Ирак и сделать его оплотом гитлеровской Германии на Арабском Востоке.

Сигналом для выступления «Ал-Шабибы» в Кувейте послужил налет итальянской авиации на нефтяные скважины Бахрейна (104). Мятежникам удалось захватить арсенал и удерживать его в своих руках в течение нескольких дней. Однако попытка государственного переворота в Кувейте, предпринятая ими, успехом не увенчалась (105).

После того как британцы подавили (май 1941 г.) поддержанный Гитлером антианглийский переворот в Багдаде (апрель 1941 г.) во главе с ал-Кайлани, фюрер пригласил его, а также муфтия Иерусалима, в Берлин. Принял их с почетом.

В 1937 г. доктор Са’ид ‘Абд ал-Фаттах, лидер «Арабского клуба» в Дамаске (деньги на его создание выделил фон Ширах, руководитель «Гитлерюгенда»), предложил нацистам услуги по организации немецкого радиовещания на страны Ближнего востока. И двумя годами позже такое радиовещание, на арабском языке и с использованием шести радиопередатчиков, было установлено. Известно также, что он вносил на рассмотрение немцев план насчет организации совместных пропагандистских центров в регионе, наподобие «агитационной сети Оппенгейма» по пропаганде джихада против англичан в ходе Кой мировой войны.

Со своей стороны и Хаджжи Амин ал-Хусайни, и Са’ид ‘Абд ал-Фаттах рассчитывали на признание Гитлером национально-освободительного движения арабов и оказание им поддержки, и политической, и материальной, в том числе оружием, в их борьбе с евреями и англичанами в Палестине.

В ноябре 1941 г. Гитлер обещал Хаджжи Амину ал-Хусайни, что лично обратиться к каждому из европейских народов с призывом «решить у себя еврейский вопрос, раз и навсегда». Заверил его в том, что будет преследовать евреев во всех освобожденных им от бриттов землях на Ближнем Востоке.

Надо сказать, что гитлеровский нацизм нашел отклик и среди многих арабских национал патриотов, стоявших у зарождения баасистского движения. В Дамаске, к примеру, — среди лидеров-основателей партии Баас («Возрождение», 1947 г.), Заки ал-Арсузи, Мишеля Афляка и Салаха ад-Дина ал-Битара. Их соратник, Сами ал-Джунди, вспоминал, что они даже предлагали перевести «Майн Камф» на арабский язык (106).

Многие египетские офицеры, в том числе Анвар Садат, и даже сам король Фарук считали возможным принять сторону фашистской Германии и использовать немецкий нацизм в целях освобождения от британцев.

Когда немцы подходили к Суэцкому каналу, Хаджжи Амин ал-Хусайни, проживавший в то время в Берлине, призывал арабов Египта к джихаду против англичан и евреев. В своих радиообращениях к арабам говорил о религиозной нетерпимости мусульман к евреям. Высказывался в том плане, что арабы-мусульмане — это естественные союзники немцев, «борцов с мировым еврейством», заклятым врагом ислама, и противников Англии, Франции и Советской России, за чьими спинами, по его выражению, и «укрывались жидомасоны» (107).

Известно, что, предложив Гитлеру сформировать Арабский легион в немецко-фашистской армии, Амин ал-Хусайни лично вербовал мусульман для этого легиона (по некоторым сведениям, на службе у нацистов находилось около полумиллиона мусульман). Выступал с планами организации антианглийских восстаний в Сирии и Ливане. Пытался, как мог, блокировать переезд евреев из Европы в Палестину. Начиная с 1942 г., призывал мусульман к активным действиям и против американцев. Называл англичан и американцев «марионетками евреев», «заклятыми врагами» арабов-мусульман и «противниками» арабов в деле обретения ими свободы.

Имеются сведения о том, что Хаджжи Амин ал-Хусайни встречался с «отцом нацистского холокоста» и «архитектором геноцида» Адольфом Эйхманом (Adolf Eichmann) — специально для обсуждения методов нацистов по «окончательному решению еврейского вопроса» в Европе. Рассказывают, что беседой с ним он был впечатлен настолько, что обратился к Эйхману с просьбой предоставить советника, который помогал бы ему в решении аналогичного вопроса в Палестине после занятия ее силами «Оси».

Генерал-фельдмаршал Эрвин Роммель, командующий войсками «Оси» в Северной Африке, подойдя к Египту (1942), дал знать Амину ал-Хусайни и ал-Кайлани о готовности к совместным с ними действиям по «решению еврейского вопроса» в Каире и в других городах на пути продвижения немецких войск в Месопотамию.

Сохранились сведения о том, что Рашид ‘Али ал-Кайлани обращался к фюреру с просьбой разрешить его людям посетить один из концентрационных лагерей, дабы предметно ознакомиться с тем, как методы гитлеровцев можно было бы применить против евреев в Ираке, освобожденном немцами от англичан. И такое разрешение было получено. В середине 1942 г. четверо арабов из ближайшего окружения ал-Кайлани и Амина ал-Хусайни познакомились с одним из концентрационных лагерей, и наблюдали, как там использовали газовую камеру.

Небезынтересным представляется и тот факт, что, готовясь к «нефтяному походу» на Восток, главари Рейха планировали провозгласить Гитлера, ни много ни мало, «защитником ислама». И сделать это в Иерусалиме. В немецкой прессе довольно часто упоминался в то время исторический эпизод, связанный с поездкой кайзера Германии в Палестину, когда он въехал в Иерусалим на чистокровной арабской лошади (108). Что хотели сказать этим немцы, догадаться не трудно.

Следует отметить, что немцы располагали довольно обширными сведениями обо всех обнаруженных уже к тому времени нефтяных полях в Месопотамии и Аравии. Собирали их долго и кропотливо, в том числе и путем направления в регион специальных геолого-разведывательных миссий. Так, в депешах А.Ф. Круглова из Багдада сообщается о «геологоразведочных работах в Багдадском и Мосульском вилайетах (1902) немецкого инженера Гросскопфа». Говорится, в частности, о том, что он «пришел к самым благоприятным заключениям», и пророчил новому делу блестящий успех» (109).

Не остались незамеченными у немецких дипломатов, равно как и у русских, и «нефтяные начинания» в Месопотамии графа Д’Арси, ассигновавшего в 1902 г. около 1 млн. фунтов стерлингов на эксплуатацию нефтяных источников, открытых в том крае (ПО).

Овладеть Месопотамией, Ираном и отдельными частями Аравийского полуострова, «персидско-арабским нефтяным колодцем» в речи немцев, Гитлер намеревался после «пленения» Советской России. Захватить этот арабо-персидский регион, взяв его в клещи, планировал путем проведения двух операций. Цель одной из них состояла в том, чтобы прибрать к рукам Месопотамию — посредством проникновения туда броском из Ливии через «египетский шлюз». Мишенью второй операции были Иран и Кавказ. В самом Иране действовала широкая сеть немецких агентов. В южных провинциях Ирана, с центром в Исфагане, ими руководил Шюнеман, а на севере — Вольф, представитель одной транспортной конторы в Энзели.

В марте 1940 г. пост консула в Тебризе занял сотрудник Абвера, опытный немецкий разведчик Пауль Леверкон. Задача его состояла в том, чтобы выявить наиболее удобные места для развертывания на территории Ирана немецких экспедиционных войск для акций на Кавказе и зоне Персидского залива. В сентябре 1940 г. с аналогичной миссией в Иран прибыл агент военной разведки Губерт фон Раданович-Гартман (подготовил около 20 топографических карт областей Ирана, граничивших с Советским Союзом, обозначив все имевшиеся там военные укрепления и коммуникации).

Иран, и это надо отметить, занимал важное место в планах Гитлера по покорению Востока. Влиянием в этой стране накануне Второй мировой войны немцы пользовались весомым. Судите сами. Посты в 50-ти государственных учреждениях Ирана занимали профашистские элементы и агентура гитлеровских спецслужб. Немцы работали во всех стратегически важных отраслях экономики, в транспортной системе и в сети связи. Иранские учебные заведения, как рассказывает в своих увлекательных исследованиях А. Б. Оришев, к концу 1930-х годов вообще подпали под полный, можно сказать, контроль немецких инструкторов и педагогов. Немцы «руководили учебным процессом в профессионально-технических училищах Тебриза, Мешхеда, Исфахана и Шираза. Читали лекции в сельскохозяйственном и ветеринарном институтах». Особое внимание уделяли при этом преподаванию немецкого языка — с акцентом на укреплении в сознании студентов образа Германии, как государства процветающего и дружественного Ирану.

После посещения Ирана Бальдуром фон Ширахом, руководителем «Гитлерюгенда», его встреч с иранским бойскаутами и шахом Ирана (декабрь 1937), отряды бойскаутов, созданные по образу и подобию немецких, стали непременным атрибутом всех иранских школ. Верховным руководителем иранских бойскаутов являлся, к слову, наследный принц, Мухаммед Реза.

К началу 2-ой мировой войны отряды иранских бойскаутов, отмечает А. Б. Оришев, представляли собой хорошо организованные «военизированные группы иранской молодежи, примером для которых служил Третий рейх» (111).

Устранить немецкую угрозу со стороны территории Ирана и Советскому Союзу, и интересам Англии в Персидском заливе удалось в ходе иранской операции «Согласие», проведенной силами Антигитлеровской коалиции в августе-сентябре 1941 года. Эта операция поставила крест на планах Гитлера по подключению Ирана к блоку государств фашистской «Оси» и превращению его в инструмент силовых акций Берлина против Англии в зоне Персидского залива. Еще одним следствием этой операции стало отречение от престола шаха Пехлеви (16.09.1941) в пользу своего старшего сына Мухаммеда Реза (112).

После захвата Месопотамии и перехода Ирака в управление Рашида ал-Кайлани, последний в качестве жеста доброй воли собирался передать Германии в вечное пользование «нефтеносный Мосул». Планировалось также, что ал-Кайлани выступит с заявлением о том, что территория Кувейта — это, дескать, земля Ирака, силой поставленная англичанами под свой протекторат. После чего при его деятельном участии и при поддержке вставших на его сторону кочевых племен должна была последовать акция вторжения в Кувейт экспедиционного корпуса Б. Муссолини. Предполагалось, что Кувейт станет опорной базой для стран «Оси» по вытеснению англичан с Бахрейна, а потом и из других их протекторатов в Прибрежной Аравии.

Немцы помышляли о том, чтобы полностью отрезать британцев от нефтяных поставок из Киркука, перекрыть для их нефтяных транспортов Суэцкий канал, а также лишить англичан возможности завозить нефть из отобранного у них Кувейта и дружественной Германии Саудовской Аравии.

Документы свидетельствуют, что король Саудовской Аравии ‘Абд ал-‘Азиз Аль Са’уд еще в 1939 г. обещал нацистским эмиссарам наладить поставки аравийской нефти для нужд фашистской Германии через Испанию (сразу же после победы там Франко). О контактах Третьего рейха с королем Саудовской Аравии Москва узнала, к слову, от Кима Филби (известного впоследствии советского разведчика), сына Джона Филби, легенды британской разведки в Аравии. Будучи командированным в 1917 г. к ‘Абд ал-‘Азизу с задачей добиться прекращения военных действий против тарифа Мекки, Джон Филби установил с ним доверительные отношения. Впоследствии, покинув службу (1925), вернулся в Аравию, открыл торговую компанию в Джидде, принял ислам и стал доверенным лицом ‘Абд ал-‘Азиза Аль Са’уда. В силу сложившихся обстоятельств оказался в центре интриг, связанных с переговорами Берлина с Эр-Риядом насчет поставок саудовской нефти Германии. Некоторые исследователи полагают, что Джон Филби был причастен и к тайной операции немцев по переброске оружия из Германии (при участии ‘Абд ал-‘Азиза Аль Са’уда) в Палестину, чтобы вооружить арабов и воспрепятствовать созданию там еврейского государства.

План фашистской Германии на Ближнем Востоке состоял в том, чтобы создать там целиком и полностью сориентированный на Берлин некий Союз арабских государств, который включал бы в себя Ирак, Сирию, Палестину, Ливан, Трансиорданию и Кувейт. Союз этот в координации его действий с Эр-Риядом рассматривался Берлином как инструмент по дальнейшему выдавливанию Англии из «нефтяной Аравии».

Планам немцев не суждено было осуществиться. Причиной тому — цепь событий, а именно: устранение британцами в мае 1941 г. переворота Рашида ал-Кайлани в Ираке; высадка во второй половине 1942 г. союзных войск в Северной Африке и победа, одержанная Советским Союзом под Сталинградом и на Кавказе. Ели бы этого не произошло, то немцы, определенно, вошли бы в Ирак и оккупировали Кувейт.

Интересный факт: после поражения Германии во 2-ой мировой войне Рашид Али ал-Кайлани проживал какое-то время в Саудовской Аравии.

Часть XI

Роль и место Персидского залива в жизни бахрейнцев

Сказания, легенды и факты истории

Бахрейн мореходный

Особое место в списке вечных ценностей арабов Аравии вообще и Бахрейна в частности занимал и занимает Персидский залив, издревле именуемый ими просто Заливом. Древние народы Месопотамии, шумеры, ассирийцы и вавилоняне, называли его Морем восходящего солнца, Горьким озером и Рукавом Великого моря (Индийского океана), а легендарные финикийцы — Нижним морем (Верхним у них было Средиземное). У древних греков он фигурировал как Залив персов и арабов, а у конкистадоров-португальцев — как Залив Ормуза или Море Ормуза. На картах турок-мореходов он обозначался Заливом Басры, Заливом Эль-Катифа, Заливом Аравии и даже Заливом Индийского океана, а в лоциях мореходов-китайцев — Морем персов. Русские купцы, хаживавшие в тот край за жемчугом, величали его Заливом Жемчужным (1).

Столь же почтительно народы Древней Аравии и Древней Месопотамии относились и к Индийскому океану. Называли его Великим морем и Морем Индии, Зеленым морем (по цвету вод) и Морем зинджей (черных людей, африканцев), а также Краем большой воды.

Если пальма и верблюд — это извечные символы бедуинов-кочевников, племен и земель Внутренней Аравии, то море и парусное судно — это эмблемы «людей моря», арабов Прибрежной Аравии. Своды аравийской старины сохранили и донесли до наших дней сказания и предания о мореходах-аравийцах, ловцах жемчуга и «жемчужном острове» Залива — нынешнем Бахрейне, легендарном Дильмуне и прославленном Авале в прошлом.

«Корабль — это символика странствий человека по водным просторам Земли в целях торговли и познания мира», говорят на судоверфях Аравии мастера-корабелы. В их понимании спуск корабля на воду — это такое же чудо, как и рождение ребенка. Строить корабль надо, согласно бытующему среди них поверью, в течение девяти месяцев. За это время судно, сооружаемое на верфи, как и ребенок, вынашиваемый в утробе матери, «обретает свое лицо».

На верфях Бахрейна сооружали быстроходные парусники (самбуки), предназначавшиеся для «жемчужной охоты»; прибрежные шуши — для рыбной ловли; а также грузовые баркасы (бумы) — для морских торговых экспедиций. На них ходили за пряностями в Индию; за благовониями и кофе — в Южную Аравию; за «черной и белой костью», то есть за рабами и слоновой костью, — в Восточную Африку; и за шелком — в Китай. Для прибрежной торговли и охраны гаваней использовали батилы.

Военные корабли мореходы-аравийцы называли словом «гураб», что в переводе с арабского языка значит «ворон» (у арабов Аравии ворон — это символ войны и связанных с ней несчастий). Гражданские суда, занимавшиеся перевозками товаров, именовали словом «хамами», то есть «голубь» (у аравийцев голубь — это символ добрых деяний и побуждений, к которым они относили и торговлю). Быстроходные и маневренные парусники-сймбуки величали словом «таира», то есть «птицами» (в данном случае — «птицами морей»).

Суда для торговых экспедиций в дальние страны относили к классу «саффар» (океанских); для «жемчужной охоты» — к разряду «гаввас» (судов-домов ныряльщиков), а для рыбной ловли — к категории «саммак», то есть рыболовецких.

Капитан корабля, или «шейх судна» в речи арабов Аравии, происходил, как правило, из известного семейно-родового клана потомственных мореходов. Приказам его матросы повиновались безропотно. В широком употреблении у них была пословица, гласившая: «Десять старшин-шейхов на одном корабле — сегодня же судну быть на дне».

Парусники аравийцев, как следует из воспоминаний Марко Поло о его путешествии на одном из таких судов из Китая до Ормуза, были из тикового дерева, «сшиты веревками из коры индийских орехов», «не осмолены», но «густо покрыты специальной смазкой на китовом жиру».

С течением времени, рассказывает средневековый арабский историк Ибн ал-Муджавир (ум. 1291), «жители стен», то есть горожане, стали окликать моряков на улицах и на рынках словом «бах-хар» («человек моря»), сохранившимся в словаре арабов Прибрежной Аравии и по сей день.

Женщин и детей к судоверфям не подпускали. Дело в том, что, согласно древнему поверью, бытовавшему среди судостроителей, если женщина перешагивала через лежавший на песке киль для строившегося корабля, то судно после спуска на воду ожидала беда, и один из членов экипажа при первом же выходе в море должен был непременно погибнуть. Женщина же, перешагнувшая через киль, могла забеременеть и родить, что, собственно, и влекло замужних, но бездетных женщин на судоверфи.

Отправляясь в дальнее плавание, мореходы Бахрейна и Кувейта, Катара и земель Аш-Шамал (ОАЭ) непременно совершали в прошлом обряд жертвоприношения у «Камня спасения» или «Камня доброго приема». Возвышался он над упирающимся в Ормузский пролив мысом Мусандом. Существовало поверье, что над местом этим, денно и нощно, парят ангелы-хранители мореплавателей; и что жертвоприношение, исполненное там, — это залог того, что ангелы обратят на них внимание и уберегут от невзгод и напастей в море.

Ритуальные обряды у полуострова Мусандам, сообщает в своей знаменитой работе «Земля и Люди» Э. Реклю, исполняли и моряки-индусы, возвращавшиеся из портов Персидского залива (2). Когда судно оказывалось напротив полуострова, они опускали на воду — в дар богам-покровителям мореплавателей — вырезанную из дерева миниатюрную ладью с «разноцветными парусами» и несколькими горсточками риса, а вслед за ней — прихваченные с собой из Индии, специально для этой цели, кокосовые орехи и цветочки в горшочках. После чего, как полагали, смело можно было идти дальше, не страшась ничего, ни штормов, ни пиратов.

Моряка, умиравшего во время плавания, мореходы-аравийцы за борт тут же не выбрасывали, а довозили до ближайшего порта, но только если было до него «не больше двух дней пути». И с почетом погребали там. Ставили над могилой специальный отличительный знак морехода-аравийца. После обряда похорон пускали в море маленькое резное суденышко, — дабы бороздило оно просторы Океана, и заплывало, хоть иногда, по водным маршрутам, шедшим, как они считали, и в потусторонний мир, в гости к перебравшемуся туда моряку. Если же переход до ближайшего порта составлял больше двух дней, то тело умершего члена команды не просто выбрасывали за борт, а опускали в море с почетом. Обязательно в плетеной корзине, чтобы как можно дольше отсрочить тот печальный момент, когда становилось оно добычей акул. И как это не покажется странным, рассказывают бахрейнцы, слышавшие истории о таких похоронах от своих предков, но всякий раз, когда тело умершего матроса погружали в воды моря, — оно затихало, как бы выражая тем самым чувства скорби и печали по ушедшему из жизни «сыну моря».

«С берега Океан не поймешь, — говорят моряки-бахрейнцы; — познать характер и душу Океана можно только ступив в него на своем судне». «Море шутить не любит, и перед морем все равны», — часто повторяют в семьях потомственных «морских извозчиков», будь то на Бахрейне или в Кувейте, в Ра’с-эль-Хайме (легендарном Джульфаре в прошлом) или в Маскате, слова прославленного аравийского морехода Ахмада ибн Маджида. И добавляют: «Море, как король или падишах, — не повинуется никому».

Бахрейн торговый и мастеровой

В конце XIX — начале XX столетий, когда отмечалось острое соперничество за влияние в Персидском заливе Англии, Франции, Германии, России и Турции, Бахрейн играл важную роль в деловой жизни края. На долю этого островного шейхства приходилось тогда 45,7 % суммарного объема торговли всех портов Залива. Английская Ост-Индская компания избрала Бахрейн в качестве главного дистрибьюторского центра по продвижению товаров, вывозимых из Индии, в Северную и Восточную Аравию, и в Месопотамию (переняла, по сути, схему, действовавшую здесь во времена Древнего мира).

Характеризуя деятельность портов Персидского залива за 1895 г., русский дипломат-востоковед А. А. Адамов, служивший в то время драгоманом генерального консульства Российской империи в Тевризе, привел кое-какие данные и по Бахрейну, что в «24-х часах пути от Бушира». Указал, в частности, что весь вылавливаемый там жемчуг, равно как и тот, что поступал в Линге, вывозился в Англию через Бомбей, где персидские коммерсанты, дабы они не составляли конкуренцию торговцам-индусам, облагались властями Британской Индии «значительной пошлиной».

Согласно данным, собранным А. Адамовым, ввоз товаров на Бахрейн в 1895 г. оценивался в 387 010 фунтов стерлингов, из которых 255 869 фунтов приходилось на Индию. Вывоз исчислялся в 385 259 фунтов, в том числе вывоз жемчуга — в 214 167 фунтов стерлингов. Численность жителей тогдашней Манамы не превышала 8 тыс. человек (3).

Доминировали в морской торговле в те годы, отмечает А. Адамов, англичане. «Из 404 паровых судов», посетивших в 1895 г. воды Южной Персии, «385 пришли под британским флагом». Парусных судов под английским флагом в том же году там побывало порядка 282 (4).

Согласно донесениям А. Адамова, но уже из Басры, где он открыл и возглавил российское консульство, Бахрейн обеспечивал товарами многие населенные пункты провинции Эль-Хаса, что в Северо-Восточной Аравии, включая столицу этой провинции, г. Эль-Хуфуф. «Индийский рис, английская мануфактура, французский сахар и другие товары», докладывал А. Адамов (16.05.1902), перевозились в Эль-Хуфуф из приморских портов, куда они поступали с Бахрейна. «Притом не только для местного потребления, но и для последующего вывоза в Южный Неджд» (5).

Со слов Лоримера, тремя ключевыми портами Аравийского побережья Персидского залива выступали в его время Кувейт, Манама и Дубай. Там проживали, пишет он, влиятельные коммуны торговцев. Ежегодно в эти порты заходило, согласно собранным им сведениям, по 65, 50 и 30 пароходов соответственно (6).

В 1904 г. шейх ‘Иса ибн ‘Али построил на Бахрейне новую пристань, и установил специальную плату за пользование ею (7). В период с 1903 по 1914 гг. Бахрейн являлся бесспорным лидером морской торговли в бассейне Персидского залива (с суммарным объемом в 1,07 млн. фунтов стерлингов в 1903–1904 г.; в 1907 г. он составил более 2 млн. фунтов, а в 1911 г. — 4, 349 млн.). Примерно 45 % объема торговли приходилось на жемчуг (в 1911 г. на сумму в 1,928 млн. фунтов стерлингов) (8). Самой ходкой монетой на Бахрейне была тогда индийская рупия; за ней шел Талер Марии Терезии. Имелась и собственная мелкая монета — бахрейнская крона.

Превращению Бахрейна в 1920-х годах в «коммерческие ворота Персидского залива» способствовало наличие там средств связи и банковских услуг. Уже в 1864 г. через Бахрейн проходил подводный телеграфный кабель, соединявший Индию и Англию. А сто лет спустя (1969) именно на Бахрейне заработала одна из первых наземных станций спутниковой связи в этом районе мира.

Отменно была поставлена почтовая служба. Из донесения русского консула в Басре С. Тухолки (27.03.1911) следует, что доставка почты между Бахрейном и Басрой осуществлялась «английскими пароходами», а между Бахрейном и Эль-Хасой — парусными судами. Почтовая служба в Басре, «сданная на откуп» некому басрийцу ‘Абд ар-Рахману, работала в тесной координации с почтовой службой на Бахрейне, где тем же делом занимался брат ‘Абд ар-Рахмана. В санджаке Неджд, для сравнения, не имелось тогда «ни телеграфа, ни правильной почты»; не наличествовало, по выражению С. Тухолки, почтовых чиновников и в Эль-Хуфуфе, турецком административном центре провинции Эль-Хаса (9).

В 1920 г. на Бахрейне открылся первый банк (Eastern Bank Limited); он же и единственный на всем Аравийском побережье Персидского залива до 1941 г., когда в Кувейте заработал Британский Ближневосточный банк (British Middle East Bank).

В 1930 г. доходы от таможенных сборов давали 97 % поступлений в казну Бахрейна. Торговые споры разбирал арбитражный суд (маджлис ал-‘урф), утверждавшийся правителем и выносивший решения на основе обычаев, традиций и норм исламского права (10).

В 1939 г. торговое сообщество Бахрейна учредило Торговую палату — для общения с властями, выражения коллективной точки зрения и отстаивания своих интересов. Бахрейнское правительство, к слову, признало ее только в 1951 г.; в 1968 г. она стала называться Торгово-промышленной палатой (11).

В 1957 г., наряду со строительством нового порта на Бахрейне, создавалась там и первая в Прибрежной Аравии зона свободной торговли. С вводом ее в действие суммарный импорт увеличился в разы. Так, если в 1919 г. он составил 1 350 000 фунтов стерлингов, то к 1959 г. вырос до 22 841 506 фунтов, а в 1970 г. достиг 70 163 748 фунтов стерлингов (12).

Процветали ремесла. Некоторые из них востребованы и сегодня, в том числе изделия бахрейнских гончаров и медников. «Хочешь познать гончарное ремесло, — говорят бахрейнцы, — отправляйся в г. Хамад, на рынок Сук Йатама». В селах и в племенах Бахрейна используют три типа глиняных кувшинов, а именно: хиб — для питьевой воды, бурма — для молока и чирр — для фиников и сушеной рыбы (ее в прибрежных водах около 400 видов).

Другим традиционным ремеслом жителей Бахрейна является изготовление из листьев пальмовых деревьев незамысловатой домашней утвари: корзин, к примеру, вееров и циновок. Ремесло это арабы называют словом «хус», что в переводе с арабского языка значит «плетение из пальмовых листьев».

Популярны по-прежнему ремесла по изготовлению кружев из цветных нитей (телли) и вышивки золотой нитью (курар).

Издревле славятся в Аравии бахрейнские мастера-ткачи, изготавливающие изделия из шерсти. Ремесло их арабы Аравии именуют словом «саду», что значит — «шерсть», просто и ясно. При изготовлении шерстяных тканей женщины в кочевых племенах и сегодня используют «инструмент предков» — ручное веретено, а в качестве красителей — хну и индиго. В былые времена применение ручного веретена позволяло им заниматься этим делом, не слезая с верблюдов, во время многодневных переходов по пустыне.

В особом фаворе в прошлом были у жителей Бахрейна, да и Аравии в целом, кожевенники. И если прежде они мастерили из кож много разных атрибутов повседневной жизни горожан и бедуинов, в том числе сандалии, сумки, уздечки и бурдюки для воды, то в наши дни — только уздечки для лошадей и верблюдов.

Бедуин Аравии постоянно имел при себе оружие. Лучшими изготовителями кинжалов (джамбий, ханджаров и сиккинов) считались йеменские мастера, а вот отделкой оружия славились бахрейнцы и оманцы.

Все ремесла в Аравии, за исключением ювелирного, арабы называют словом «ремесло» («сйнй’й»); ювелирное дело величают словом «искусство» («спкйфй»), и никак иначе. Золотых дел мастера в Аравии пользуются почетом и уважением.

С началом нефтяной эпохи процветавшее прежде на Бахрейне кораблестроение стало потихоньку увядать; и в наши дни сооружаются только парусные лодки для прибрежного лова рыбы. В старину широко использовалась в этих целях финиковая пальма. Из листьев этого дерева плели рыболовецкие сети. Из коры вили веревки и канаты. Сок пальмы (дает до 500 литров в год) доводили до брожения и получали хмельной напиток, который продавали морякам заходивших на Бахрейн судов.

«Глиняные архивы», обнаруженные археологами при раскопках древних храмовых комплексов в Месопотамии, на Файлаке и на Бахрейне (Дильмуне и Авале в прошлом), постройка которых датируется 2000 г. до н. э., свидетельствуют, что храмы Древней Аравии и Месопотамии играли важную роль в торговле. При храмах имелись склады и амбары, а на храмовых территориях устраивались ярмарки. Копии «контрактов» с грузоотправителями и грузополучателями, с которыми храмы поддерживали коммерческие отношения, жрецы хранили бережно. Вели даже «глиняные картотеки» с информацией о торговцах. С товаров, ввозившихся на территории храмов для продажи во время ярмарок, взимали десятину.

Бахрейнский жемчуг

На протяжении столетий главным источником жизни арабов Бахрейна и всего Аравийского побережья Персидского залива являлась жемчужная ловля — «жемчужная охота» в речи аравийцев (за ней шли сельское хозяйство, рыбный промысел, торговля и судостроение). «Все мы, арабы Залива, от вельмож до простых людей, рабы одного господина — жемчуга», — так отзывался о месте жемчуга в жизни прибрежных аравийцев в беседе со знаменитым исследователем-портретистом Аравии Дж. Пэлгревом (1862) шейх Мухаммад ибн Аль Тани, правитель Эль-Бида’а в Катаре (13).

О красоте «рыбьего глаза из Горького озера», то есть жемчуга из Персидского залива, поступавшего с Дильмуна, нынешнего Бахрейна, в царства Древней Месопотамии, упоминают «глиняные архивы» шумеров и ассирийцев. На Дильмун, за «жемчугом дивным», посылала своих торговцев страстная любительница жемчуга царица Савская, женщина, согласно преданиям, «красотой яркая», и владычица, «умом сильная», пленившая сердце царя Соломона. Правила она в царстве своем «как мужчина». Врагов, ходивших на нее с мечом, — «опрокидывала», и «тишину» в землях своих — восстанавливала.

Обожала дильмунский жемчуг и легендарная царица Зенобия, правительница блистательной Пальмиры, оспаривавшая в III веке пальму первенства на Ближнем Востоке с самой Римской империей. Император Аврелиан, сокрушивший Пальмиру (270), называл ее «женщиной непреклонной воли». Плененная Аврелианом и доставленная в Рим, она предстала перед глазами жителей Вечного города в таком виде, как никто до нее. На ногах у Зенобии были золотые оковы, на руках и шее — золотые цепи. Под тяжестью этих золотых кандалов и ювелирных изделий с драгоценными камнями, среди которых обращало на себя внимание богатое ожерелье с «камнями Дильмуна», то есть с жемчугом, она едва могла передвигаться. И часто останавливалась, когда ее вели по улицам города. Зенобия, мечтавшая въехать в Рим победительницей-триумфатором (приказала даже изготовить для этого золотую колесницу), вошла в Рим побежденной, «в чужом триумфе», как тогда говорили, и вслед за той самой колесницей. Аврелиан жизнь Зенобии сохранил. Жила она достойно. Нужды ни в чем не знала.

В магическую силу жемчуга, «цветка бессмертия» в речи шумеров, наделенного свойствами продления молодости, верила Клеопатра. Согласно одной из легенд об этой царице, она регулярно употребляла жемчуг (растолченный и растворенный в вине) в целях «удержания красоты».

С помощью жемчуга Клеопатра выиграла вошедший в анналы истории спор с Марком Антонием. Сказала однажды в разговоре с ним, что может устроить самый дорогой из обедов, когда-либо дававшихся в его честь. Когда же он усмехнулся, то тут же, не сходя с места, вынула из жемчужного ожерелья оду из уникальных, величиной с орех, белоснежно ярких жемчужин, и приказала слуге здесь же, за обеденным столом, растолочь ее. Затем, высыпав жемчужный порошок в чашу с вином, поднесла ее Марку Антонию. Он отказался пригубить «жемчужный напиток», и она выпила его сама. И спор, по признанию Марка Антония, выиграла. Из «Естественной истории» Плиния известно, что жемчужное ожерелье царицы, из которого она извлекла жемчужину, стоило 60 миллионов сестерций (деньги по тем временам — огромные).

Почитали жемчуг и древние греки. В греческой мифологии Афродита (Венера), богиня красоты и любви, дочь Зевса и Дианы, явила себя людям, выйдя из раковины, словно жемчужина; другими словами, — как творение уникальное. Смысл слова «жемчужина», звучащего на латыни как «перл», — «уникальный», «неповторимый». И, действительно, двух совершенно одинаковых жемчужин в природе не бывает.

Моду на жемчуг в Древнем Риме ввел Помпей Великий (106— 48 до н. э.). Историк Плиний (23–79) сообщает, что, «обласканный Помпеем», жемчуг стал знаком богатства и высокого статуса в обществе, и занимал первое место в списке «дорогих вещей» у жителей Рима.

Связана с жемчугом и одна из эпатажных выходок, которыми прославился император Калигула. Он украсил дорогим жемчужным ожерельем шею своей… любимой лошади — по случаю произведения ее в…консулы.

Жемчуг из Персидского залива ввозили и в княжества Древней Руси. Купцы именовали его «зернами гурмызскими» (Гурмыз — это русское название острова-государства Ормуз, что у входа в Персидский залив, где шла бойкая торговля жемчугом). Отборный, то есть крупный и белоснежный жемчуг правильной формы известен на Руси под именем «скатный». Таким жемчугом украшали праздничные кокошники боярынь, оплечья выходных халатов бояр и собольи шапки царских послов. Спрос на «скатный жемчуг», особенно «гурмызский», был настолько велик, что купцы-русичи с риском для жизни ходили за ним на рынок «пристанища Гурмызского» (на Ормуз). Везли «гурмызские зерна» на Русь в основном через Астрахань. Жемчуг считался в то время одним из самых дорогих «кызылбашских [иранских] товаров», и обкладывался на таможне солидной «тамгой» (пошлиной).

Самое древнее из сохранившихся до наших дней ювелирных изделий с жемчугом — это ожерелье, обнаруженное археологами в саркофаге персидской принцессы (датируется 520 г. до н. э.; хранится в Лувре).

Самой «пожилой» жемчужиной ученые называют ту, что в 2012 г. обнаружили французские археологи при раскопках захоронений вблизи стоянки людей времен неолита в эмирате Умм-эль-Кайвайн (ОАЭ). Возраст «жемчужины-старицы» — 7500 лет. На основании находок, сделанных на Бахрейне и в Умм-эль-Кайвайне, ученые и высказали гипотезу, что жемчужный промысел на нашей планете зародился именно в Персидском заливе.

Впервые жемчуг в бассейне Персидского залива люди обнаружили у берегов Дильмуна (Бахрейна), занимаясь ловлей рыбы. Из-за белизны и яркого свечения на солнце жемчуг сделался у дильмунцев, а потом и у других народов Прибрежной Аравии, атрибутом культовых обрядов и талисманом-оберегом любви и счастья. Древние аравийцы верили в то, что жемчуг облегчает женщинам роды, оберегает семьи и сохраняет любовь мужчины к женщине. У народов Древней Аравии жемчуг считался символом добрых помыслов и намерений. Его приносили в дар богам.

В клинописных табличках шумеров, датируемых 2300 г. до н. э., жемчуг, поступавший с Дильмуна в Шумер, фигурирует под именем «рыбьего глаза» или «камня счастья».

Легенда арабов Аравии гласит, что у Маймуны, крылатой лошади, сотворенной Господом из белого мускуса, которая спустила на землю Адама, одно крыло было из жемчуга, а другое — из кораллов.

Древние персы, равно как и арабы Древней Аравии, верили в то, что жемчуг приносит удачу, оберегает от болезней и искушений дьявола. «Жемчуг, — говорят аравийцы, — это одно из сокровищ природы, символ немеркнущей женской красоты и элегантности». Жемчуг, считают арабы Прибрежной Аравии, дарует счастье в браке. Именно поэтому он и является у них талисманом прочных супружеских отношений. Жемчуг — традиционный в Аравии подарок жениха невесте на свадьбу. Ожерелья из жемчуга принято дарить в Аравии на третью и тридцатую годовщины свадьбы.

Жемчуг, рассказывают арабы Аравии, любит свои первых хозяев. И, «расставаясь с ними», попадая в другие руки, «горюет, стареет и умирает», то есть теряет блеск и темнеет. Среди жителей Прибрежной Аравии до сих пор бытует поверье, что жемчуг обладает свойствами «наделять человека, носящего его на себе, терпением и способностью отвращать разум его от злых помыслов и дурных поступков».

Жемчуг в Древней Аравии использовали не только для изготовления ювелирных изделий, но для расчетов при совершении торговых сделок, а также в ритуально-погребальных обрядах. Исследование могильников в Умм-эль-Кайвайне и на Бахрейне, сообщают археологи, показало, что, согласно обычаю, существовавшему в Древней Прибрежной Аравии, при захоронениях на лица умерших людей, над верхней губой, помещали жемчужину; иногда клали жемчужины и на глаза покойника.

Воины-аравийцы инкрустировали жемчугом рукоятки мечей и кинжалов, вшивали их в игалы (обручи для удержания головных платков) и кожаные шлемы, веруя в то, что жемчужины уберегут их от ранений и «даруют радость победы».

Доминировал в торговле жемчугом рынок Бахрейна (легендарного Дильмуна и прославленного Авала в прошлом). На остров съезжались именитые купцы и ювелиры из Лондона и Парижа, Санкт-Петербурга и Бомбея. Торговые коммуны индусов-бйнйанов, проживавшие на Бахрейне и в шейхствах Оманского побережья, скупали жемчуг (лу’лу) у капитанов судов прямо в море, на жемчужных отмелях (фаштах). Рассчитывались наличными, и платить за крупные жемчужины готовы были больше, чем арабы-торговцы.

Помимо Бахрейна и Ормуза, иноземные купцы хаживали в прошлом за жемчугом в Сираф, Гомберун (нынешний Бендер-Аббас) и Линге, на остров Дальма (принадлежит эмирату Абу-Даби, ОАЭ) и в Джульфар (в нынешний эмират Ра’с-эль-Хайму, что в ОАЭ).

С. Цвемер, известный американский миссионер и исследователь Аравии, именовал остров Дальма, где, как он вспоминал, собирались тавваши (торговцы жемчугом) из Прибрежной Аравии и Персии, знатным жемчужным рынком Персидского залива.

Известным местом жемчужной торговли в Нижней (Южной) Аравии знаменитый арабский историк ал-Идриси (1100–1165) называл Джульфар. Дуарте Барбоса (1480–1521), прославленный португальский мореплаватель и хронист португальских владений в Индии, отмечал, что за жемчугом в Джульфар ездили торговцы с Ормуза. Закупали его там и везли в Индию и Персию. С восхищением отзывался о жемчужном рынке Джульфара и венецианский ювелир Гаспаро Бальби, посещавший этот легендарный город в 1580 г.

Сделки купли-продажи на этих рынках вели «языком пальцев». Обычай «немого торга» арабы Прибрежной Аравии переняли у торговцев Ормуза. Касанием того или иного пальца на руках продавца, каждый из которых означал ту или иную конкретную сумму, покупатель «называл» свою цену за предлагавшийся торговцем товар. Руки продавца и покупателя скрывал от глаз других участников аукциона по-аравийски кусок материи. Если оба участника торгов были местными жителями, то они просто просовывали руки в широкие рукава длиннополых рубах друг друга, и делали то же самое. Сжимание, к примеру, двух пальцев на руке продавца означало, что покупатель предлагал за выставленный на продажу товар, одну жемчужину или целый лот (в зависимости от сорта), 200, 2000 или 20 000 индийских рупий. Мелкий жемчуг продавался на вес.

Устраивались на аравийских рынках, в местах торговли жемчугом, на том же Бахрейне и в Кувейте, и своего рода жемчужные лотереи. Покупатель приобретал в ювелирной лавке нераскрытую жемчужную раковину. Платил за нее 1–5 индийских рупий. Брал с прилавка специальный нож, и тут же, на месте, вскрывал раковину. Если обнаруживал в ней жемчужину, то становился ее законным обладателем. Зачастую сразу же продавал ее владельцу лавки. Если раковина оказывалась пустой, то уходил ни с чем.

О «жемчужных лотереях» арабов Прибрежной Аравии упоминают в своих воспоминаниях английские капитаны Гамильтон и Вайтлок. Арабы со встречавшихся на нашем пути судов, занимавшихся ловлей жемчуга, пишет капитан Вайтлок, предлагали купить у них нераскрытые жемчужные раковины — 100 штук за 2 фунта. Вскрыв их, можно было, хотя и редко, но все же обнаружить внутри жемчужины, мелкие и недорогие. Профессиональные ловцы обладали феноменальным чутьем на жемчуг, и поэтому раковины эти, оказывались, как правило, пустыми. Но азарт брал верх над разумом, и раковины у них покупали.

В 1790 г. годичный вывоз жемчуга с Бахрейна оценивался Английской Ост-Индской компанией в 5 лакхсов рупий (1 лакхс -100 000 рупий) или примерно в 50 000 фунтов стерлингов (14).

Из отчета лейтенанта X. Вайтлока, подготовившего в 1820 г. справку о жемчужном промысле Персидского залива, следует, что суммарный сезонный улов жемчуга составил тогда 40 лакхсов или 400 000 фунтов стерлингов; число участвовавших в ловле судов -3 230, из которых 2 430 базировались на Бахрейне (15).

В 1833 г. объем жемчужной торговли на Бахрейне, по подсчетам Д. Уилсона, составил 200 000–240 000 фунтов стерлингов. В 1896 г. американский миссионер С. Цвемер оценивал суммарные продажи жемчуга на Бахрейне в 303 941 фунтов. В 1901 г. жемчуга на Бахрейн было продано на 400 000 фунтов стерлингов, а в 1913 г., со слов проживавшего на Бахрейне американского доктора Харрисона, — на 9 млн. долл. США. В период 1910–1914 гг., когда спрос на жемчуг в мире увеличился в разы, его вывоз с Бахрейна с 1909 по 1913 гг. подскочил в пять раз. В годы, предшествовавшие Пой мировой войне, в пик спроса на жемчуг, примерно 80 % жемчуга, поступавшего в Европу, завозилось из Персидского залива (16).

По оценке английской резидентуры в Персидском заливе, объем торговли жемчугом на Бахрейне в 1913 г. составил 1 850 000 фунтов, в 1922 г. — 2 000 000 фунтов, в 1926–1931 гг. удерживался на уровне 1 500 000 фунтов, а в 1954 г. упал до 27 400 фунтов стерлингов. Суммарный объем торговли жемчугом в Персидском заливе в целом, по информации Министерства иностранных дел Англии, увеличился с 2 млн. фунтов стерлингов в 1907 г. до 4,439 млн. фунтов в 1911 г.; и в период 1911–1914 гг. составлял в среднем 4,168 млн. фунтов стерлингов (17).

В начале XX столетия в сезонной ловле жемчуга в Персидском заливе (15 мая — 15 сентября), вспоминал английский политический агент в Кувейте X. Диксон, автор интереснейших книг об обычаях, традициях и нравах арабов Аравии, их промыслах и ремеслах, принимали участие примерно пять тысяч парусников (18). Главные «жемчужные флотилии» формировались в портах Бахрейна, Кувейта, Катара и шейхств Договорного Омана (нынешние ОАЭ). У Бахрейна, в частности, насчитывалось 917 парусников. В 1905 г. в «жемчужной охоте» участвовало 3 411 парусников из всех шейхств Прибрежной Аравии, с суммарной численностью экипажей в 64 390 человек.

В 1908 г. жемчужный флот арабов Персидского залива включал в себя 3500 парусных судов: 1200 из них владел Бахрейн; 700 — арабы побережья Эль-Хасы; 750–800 — Кувейт; остальными — арабы Оманского побережья (нынешние ОАЭ). В жемчужном промысле, сообщал российский дипломат-востоковед А. Адамов, участвовали почти все жители прибрежных деревень. И потому в сезон лова воды Персидского залива в местах жемчужных отмелей, в первую очередь у Бахрейнских островов, просто кишмя кишели ныряльщиками.

По сведениям Дж. Лоримера, в 1906 г. ловлей жемчуга на побережье Договорного Омана занималось 22 тыс. чел.; в Катаре — примерно 13 тыс.; на Бахрейне — около 18 тыс.; в Кувейте — 9 200; а в оазисе Эль-Катиф — 3 400 человек (19).

В депеше консула Российской империи в Басре, коллежского советника С. Тухолки, от 27.03.1911 г. говорится, что в 1911 г. в ловлю жемчуга на Бахрейне было вовлечено «до 1 000 лодок и до 5 000 человек».

Из воспоминаний С. Цвемера и сэра Белгрейва следует, что если в 1835 г. в жемчужной ловле участвовало 1 500 бахрейнских парусников, то в 1926–1929 гг. — только пятьсот, а в 1929–1933 гг. — не более 300 (и 10–12 тыс. ловцов). Во второй половине 1930-х годов с Бахрейна на жемчужный лов выходило уже только 200 парусников, а число занятых в нем людей не превышало 7,5 тыс. человек. В 1940 г. число судов, принимавших участие в «жемчужной охоте», сократилось до 190, а ловцов — до 6,5 тыс. человек. В 1948 г. эти цифры составили 83 судна и 2 тысячи ловцов, а в 1954 г. — всего лишь 11 судов с пятьюстами ловцами (20).

Руперт Хэй, чиновник английской колониальной администрации в шейхствах Договорного Омана, на заметки которого ссылается Виктория Хайтауэр в своем увлекательном сочинении, посвященном жемчужной ловле, писал, что жемчужный промысел арабов Прибрежной Аравии, процветавший в течение столетий, к 1959 г. практически угас. На «жемчужную охоту» выходило уже из всех шейхств не более двух сотен лодок. В основном — из шейхств Договорного Омана. Объяснялось это тем, что иностранные нефтяные компании, потеснившие к тому времени жемчужный промысел на Бахрейне и в Кувейте, в шейхствах Договорного Омана еще не работали (21)

Покупатели жемчуга, рассказывает А. Адамов, съезжались на Бахрейн «по большей части из Бомбея и Багдада»; и проживали на острове, время от времени наведываясь на места ловли, в течение всего сезона. Бомбейские купцы закупали жемчуг для Лондона, а багдадские — для Турции и Сирии (22).

Первыми жемчуг из «Горького озера» (Персидского залива) стали поставлять на рынки Средиземноморья финикийцы. В I в. до н. э. финикийцев в мировой торговле жемчугом потеснили арабы Аравии и персы.

Экипаж парусника во главе с капитаном (нахудой) состоял из 10–30 ныряльщиков (гаввасов), работавших в паре с «тягачами» (саибами), помогавшими им подниматься из воды на борт судна. Каждое действие на жемчужном судне (подъем паруса, к примеру) сопровождалось коллективным исполнением тех или иных, закрепленных именно за этим действием, напевов. Главным их исполнителем и запевалой выступал «певец» (нахам), тот, кто, по мнению членов экипажа, обладал лучшим среди них голосом. На крупных парусниках, принадлежавших таввашам, состоятельным купцам-оптовикам, специализировавшимся на торговле жемчугом, имелись еще и профессиональный чтец Корана, ирави, то есть рассказчик легенд и преданий племен, и знаток касид (од и поэм) прославленных аравийских поэтов, а также и несколько резервных или запасных «тягачей» (радифов). Обязательно на каждом паруснике во время сезона лова жемчуга проходил обучение мастерству ныряльщика один ученик (табаб), мальчуган в возрасте от 12 лет. Он убирал судно, подносил ловцам воду, раскладывал на просушку жемчужные раковины на палубе, а главное — набирался опыта и привыкал к нелегкой жизни в море. Надо сказать, что приучать детей к труду и обучать их ремеслу в Прибрежной Аравии начинали рано, в возрасте 7-10 лет.

На каждом судне имелся Коран, завернутый в чистый холст материи, зеленого, как правило, цвета. Хранился он в рубке капитана, либо же, будучи пристегнутым, — на специальной распорке, которую устанавливали на корме, под навесом. По вечерам айаты («стихи») из Корана зачитывал собиравшимся на палубе членам экипажа капитан судна.

Во время пребывания в море действовало завещанное предками правило: выяснением отношений заниматься после окончания сезона лова.

Жемчужная ловля в речи бахрейнцев фигурирует под словом «гйвс», что значит «погружение в воду», а сообщество ловцов-ныряльщиков — под словом «гававис». Маститые ныряльщики (гаввасы), равно как и опытные капитаны-наставники, и лоцманы, имевшие точное представление обо всех жемчужных отмелях Персидского залива и гаванях на его обоих побережьях, были среди таввашей нарасхват. Тавваши нередко затевали между собой споры из-за именитых лоцманов и капитанов, тех, кто «постиг науку чтения неба, вод и ветров». Соперничали они друг с другом и из-за ныряльщиков, которым из сезона в сезон сопутствовала удача, которые непременно поднимали со дна крупные, дорогостоящие лу’лу’ (жемчужины).

Перед выходом на «жемчужную охоту» команда парусника занималась его подготовкой для длительного пребывания в море. Судно густо смазывали акульим жиром, а нижнюю часть покрывали еще и специальным раствором, предотвращавшим его обрастание ракушками, которые могли поранить ныряльщиков. Затем, спустив судно на воду, непременно под песни и бой барабанов, приступали к завозу на него продуктов: риса, фиников, кофе (из расчета по 2 мешка риса и 8 килограммов кофе на ныряльщика). Устанавливали специальные деревянные ящики для хранения емкостей с водой — фунтасы.

В день выхода в море в местах стоянки судов вывешивали, по традиции, черные флаги (нуф), дабы «разогнать страхи, связанные с неизвестностью предстоящей охоты», как выражались ловцы жемчуга. Время снятия парусников с якоря и дату возвращения флотилии домой определял «адмирал» (сирдал), коим выступал самый авторитетный капитан (нахуда) в сообществе мореходов того или иного шейхства. Он представлял в море интересы всей флотилии, в том числе в сношениях с другими флотами и правителями шейхств, наведывавшихся на места лова. На каждом из судов, отправлявшихся на «жемчужную охоту», обязательно поднимали флаг шейхства, знак-символ (васм) территориальной принадлежности судна.

Жемчужные флотилии Бахрейна и Кувейта, Катара, Абу-Даби и других шейхств Прибрежной Аравии «охотились» на жемчуг буквально бок о бок. Исстари повелось так, что жемчужные отмели в прибрежных водах Аравии, коих насчитывалось порядка 217-ти, считались общим достоянием всех племен и народов «Острова арабов». Полковник Льюис Пелли, английский резидент в Персидском заливе, в своих заметках о портах этого залива (1864) писал, что жемчужные отмели вдоль Аравийского побережья являлись собственностью всех арабов Аравии. Никто другой, кроме аравийцев, прав на жемчужный промысел в их водах до начала XX столетия не имел. Вторжение «чужаков» в «жемчужный удел» арабов Аравии вызывал у них серьезное недовольство, чреватое для тех, кто решался на такой поступок, весьма печальными последствиями.

Две первых карты жемчужных отмелей Персидского залива появились только в XX столетии. Первую из них составил в 1935 г. Хамид ал-Буста, известный среди арабов Прибрежной Аравии капитан и лоцман. Другая карта появилась в 1940 году. Подготовил ее шейх Мани ибн Рашид Аль Мактум, двоюродный брат тогдашнего правителя Дубая.

По окончании лова суда каждой «жемчужной флотилии» собирались в заранее обозначенных «адмиралами» местах, и по их сигналу вступали в состязание в «скорости бега». Капитан судна, приходивший в родной порт первым, подносил в подарок шейху, в присутствии всех горожан, несколько дорогих жемчужин. Правитель, в свою очередь, удостаивал победителей «знаками внимания» — дарил им верховых верблюдов; случалось, что освобождал и от уплаты налогов. Возвращение с лова домой (ал-каффал) венчало собой окончание сезона «жемчужной охоты».

Жители прибрежных городов встречали экипажи судов песнями и танцами. В знак выражения радости по случаю возвращения мужчин с промысла женщины вывешивали на шестах, установленных на крышах домов, свои лучшие платья.

Основной или «большой лов» в речи арабов Прибрежной Аравии (ал-гавс ал-кабир) длился с июня по сентябрь. День его начала определял лично правитель — после обсуждения данного вопроса с советом старейшин. Население об этой дате оповещали посредством глашатаев и вывешивания на рынках объявлений-указов шейха. Помимо «большого лова» практиковались еще «малый» или «холодный лов» (ал-гавс ал-барид, с апреля по май), и «сумасшедший лов» (ал-гавс ал-муджаин, с октября по март), на который в прохладное время года решались немногие. Отсюда — и такое название. Он, к слову, никакими налогами не облагался.

Успех «жемчужной охоты» во многом зависел от того, насколько удачным было «место охоты», то есть выбранная для ловли жемчужная отмель. Решение по данному вопросу принимал капитан, непременно посоветовавшись с одним — двумя опытными ныряльщиками, которые погружались на дно и обследовали отмель. Если находили ее «урожайной», то есть с достаточным количеством раковин, то капитан давал команду снять парус, встать на якорь и начать «охоту».

Знаменитый арабский географ ‘Абд ар-Рашид ал-Бакуви отмечал в своей «Книге о памятниках и чудесах царя могучего», что «места ловли жемчуга самых лучших сортов» находились у группы Бахрейнских островов; и что «столь богатого источника дохода» не было тогда «ни у одного из других царей».

Рабочий день длился «с восхода до захода солнца». Ныряльщики проводили в воде по 6–8 часов в день. Вставали до рассвета, молились. С восходом солнца вскрывали высыхавшие за ночь разложенные на палубе раковины, выловленные за предыдущий день, и сортировали обнаруженные в них жемчужины. Лов продолжался «до полудня плюс один час». Затем — дневная молитва, кофе, отдых и опять работа, «до захода солнца плюс один час». После вечерней молитвы и ужина (рыба, рис, финики, кофе) наступало время отдыха. Спали на палубе. В течение рабочего дня ныряльщик пил кофе с финиками.

При каждом погружении опытный ловец оставался под водой до 2–2,5 минут. После 10 погружений ныряльщик поднимался на борт и отдыхал. За одно погружение ловец собирал от 8 до 12 раковин, а самые именитые и маститые из них — от 15 и более. Ныряльщики делились на две группы, сменявшие друг друга через каждые двадцать погружений.

Оснащение ловца оставалось неизменным на протяжении столетий. Сэр Чарльз Белгрейв, проработавший на Бахрейне более 30 лет, вспоминал, что когда в 1926 г. он впервые оказался в Персидском заливе, то местный жемчужный промысел мало чем отличался от того, каким его наблюдал знаменитый арабский историк, географ и путешественник ал-Мас’уди (ок. 896–956). Нос ныряльщика зажимал все тот же костяной или деревянный прищеп (фатим; самыми надежными и дорогими из них считались те, что изготавливались мастерами из рогов газелей). Уши его предохраняли восковые пробки. Пальцы от порезов защищали кожаные напальчники, а ноги — кожаные сандалии. Тело покрывало тонкое хлопчатобумажное белье. На шее или на поясе висела корзинка, сплетенная из пальмовых листьев (Эиййин), для хранения собранных раковин. Для быстрого погружения под воду к ноге ныряльщика привязывали камень (хаджар). «Охотились», согласно традиции, только дедовским способом. Никаких инноваций не признавали. Более того, бытовало поверье, что любые новшества в «жемчужной охоте» могут накликать беду — «забрать у людей кормилицу-лу’лу’».

Чтобы предотвратить образование язв на теле, ныряльщиков загодя, обычно перед сном, натирали специальными мазями с использованием кокосового масла, толченого тростника и других ингредиентов.

Главную опасность для ныряльщиков представляли акулы, скаты с ядовитыми шипами и рыбы-пилы, разрезавшие, случалось, ловцов пополам.

В воспоминаниях таких известных в Аравии торговцев как ‘Абдалла Румейси и ‘Али ибн Фардан встречается имя легендарной женщины-ловца жемчуга — Умм ‘Абдалла (полное ее имя — Шамса бинт Султан ал-Мура’и). Принимать участие в «жемчужной охоте» она начала в конце 1940-х годов. Выходила в море вместе с отцом и братом. Дело в том, что мать ее умерла, когда она была еще девчушкой. И отец, он же капитан и владелец судна, стал брать ее с собой на жемчужный промысел. Прошло какое-то время, Шамса освоила профессию подъемщика и стала работать в паре с братом-ныряльщиком. Однажды, когда он почувствовал недомогание, она заменила его. И при первом же погружении выловила раковину с первосортной, большой и белоснежной, жемчужиной. Минимальная стоимость такой жемчужины составляла, к слову, не мене 4 000 фунтов стерлингов. Приобрел ее Ахмад ибн Халаф ал-‘Утайба, знаменитый в Абу-Даби торговец жемчугом (23).

Жемчужный промысел в Аравии во все времена являлся занятием исключительно мужским, так как отдельными помещениями для проживания женщин суда, использовавшиеся для ловли жемчуга, не располагали. Да и погружаться в воду в одеждах, скрывающих лицо и тело, женщине, согласитесь, было, мягко говоря, неудобно. В силу сложившихся обстоятельств Шамса стала единственной в Аравии женщиной-ловцом.

Следует отметить, что женщины-аравитянки, не занятые в жемчужной ловле, вместе с тем, принимали активное участие в подготовке судов к выходу в море. Подвизались на поставках на суда продовольствия и воды. Среди артелей водовозов в Абу-Даби имелась и одна женская. За работу по наполнению питьевой водой емкостей на четырех судах артель получала… одну рупию.

Беседуя с журналистами на эту тему, одна из пожилых эмираток заметила как-то, что о женщинах Аравии прошлого едва ли справедливо было бы говорить как о «слабом поле». Действительно, когда наступал сезон «жемчужной охоты» и мужчины уходили в море, то все дела по дому и хозяйству ложились на плечи женщин. Они покидали свои барасти (жилища в прибрежной полосе, сплетенные из ветвей пальмы) и отправлялись в оазисы, где занимались сбором фиников и их заготовкой на зиму (свежие финики аравийцы обозначали словом «ратаб», а сушеные — словом «тамр»). Затем обрабатывали деревья и удобряли землю на грядках (сушеной, истолченной в порошок рыбой), располагавшихся между теми же финиковыми пальмами. После чего, возвратившись из оазисов на побережье, всматривались по ночам в небо — в ожидании появления звезды Сухайл, означавшей окончание сезона «жемчужной охоты» и возвращение мужей.

Выловленные за день раковины раскладывали для просушки на ночь на палубе. Вскрывали их специальными ножами (мафлака), на рассвете следующего дня, в присутствии всей команды. С этого, собственно, и начинался рабочий день. Ловцы усаживались двумя рядами, лицами друг к другу. Слева и справа от них, вдоль бортов парусника, располагались по два ныряльщика, пользовавшиеся особым доверием у капитана. Они внимательно наблюдали за всем происходившим на палубе, и исключали любую возможность утаивания или утери жемчужины. Раковины выбрасывали за борт.

Случалось, и довольно часто, как повествуют в своих записках об Аравии ее лучшие исследователи-портретисты, ныряльщики вскрывали большие раковины под водой. Если находили в них большие жемчужины (даны), то проглатывали, утаивая от капитанов. Так же иногда поступали и при вскрытии раковин на палубе. Но капитан за ловцами присматривал зорко. Поводки и характер каждого из них знал отменно. И с помощью «известного набора средств по расстройству желудка», рассказывает Чарльз Белгрейв, их у жуликоватого ловца извлекали.

Жемчужины, что доставали из раковин, держали какое-то время в небольших емкостях с пресной водой. Делали это для того, чтобы снять с жемчужин, как выражались ловцы, тонкую пленку-пеленку, в которую их «пеленали» в своих утробах матери-раковины.

Мелкие жемчужины называли «жемчужной пылью» или «жемчужной перхотью» (ал-кишр, ал-бадла, ал-гат). Стоили они недорого, и сбывали их оптом. Поштучно продавали большие жемчужины. Такие перлы, неправильной формы, но большие размеру, именовали словом «дана», «хусса» и «гумаша», а крупные и правильной формы — словом «хасба» («уникальная»).

После сортировки по размеру (с помощью семи специальных сит) жемчужины разбивали еще на группы — по весу, цвету и даже «блеску на солнце». Жемчужины черного цвета в речи ловцов фигурировали как «мертвые», так как с течением времени многие из них рассыпались. О жемчужинах желтого цвета говорили, что они «больные», ибо некоторые из них, прожив с их владельцами годы, меняли цвет — становились черными.

Специалисты утверждают, что жемчуг Персидского залива насчитывает 28 цветовых оттенков, в том числе золотой, розовый, серый, лазурный, голубой и зеленый.

Самые большие по величине жемчужины попадали под высшую размерно-ценовую категорию, которую ловцы между собой называли словом «ра’с» («голова»). Вторую группу именовали словом «батн» («живот»); и третью — «дхайл», что значит «хвост».

Выловленный жемчуг капитан заворачивал в кусок шерстяной или фланелевой материи, непременно красного цвета, и хранил в специальном резном деревянном сундучке (биштакта), вставленном в капитанское кресло в рубке судна. Ценные жемчужины держал всегда при себе, в специальных кармашках на широком кожаном поясе, «под присмотром собственных глаз».

Выловленный жемчуг капитаны частично сбывали таввашам (оптовым торговцам) прямо в море. Переговоры с ними капитан судна вел непременно в присутствии двух ныряльщиков. В течение первых 10 дней после возвращения в порт прописки жемчуг, по традиции, все желавшие его купить могли приобрести напрямую у капитанов, прямо на судах, стоявших у причалов, бортом к борту. Потом — только у таввашей и маклеров-посредников. В приморских городах, где базировались жемчужные флотилии, существовали целые кварталы таких маклеров.

Если тавваш, находясь в море, приобретал большую жемчужину, то незамедлительно давал знать об этом всем другим таввашам — поднятием флага над своим судном. На языке торговцев это означало, что у хозяина судна, над которым развивался флаг, имелась ценная жемчужина, и он готов был ее продать.

Прежде чем предъявить товар покупателю, жемчужины промывали в мыльном растворе (ракта), и протирали чистой полотняной тряпочкой.

После покрытия долгов и расчетов с кредиторами, в лице тех же таввашей, доход, полученный от продажи жемчуга, делился между капитаном и ловцами. «Тягачи» получали заранее оговоренные с ними суммы, вне зависимости от стоимости улова. За сезон ныряльщик зарабатывал 30–40 рупий; максимум — 50–60. Отличившиеся ловцы получали еще и бонус в виде дополнительных 10 рупий.

Большая часть заработка от продажи сезонного улова жемчуга доставалась тав вашим, владевшим, как правило, и судами для жемчужной ловли. Вторую по размеру долю получали капитаны судов; третью, составлявшую примерно 30 %, - ныряльщики (гаввасы). Из отчетов английских политических агентов на Бахрейне и в Кувейте следует, что около 30 % с заработка от продажи жемчуга шло на покрытие расходов на воду, продукты питания и авансы, что выплачивали членам экипажей перед выходом в море на содержание их семей. Ссуды на эти цели выдавали капитанам тавваши. Покрывались они за счет улова, и возвращались таввашам либо деньгами, либо выловленным жемчугом.

Жемчуг, приобретавшийся таввашами, они перепродавали потом индусам-торговцам, либо на Бахрейне, либо в Индии. Большие жемчужины, что интересно, предлагали, как правило, купцам-европейцам, и чаще всего на Бахрейне. Главным среди них считался парижский дом Rosenthal Freres, основанный предприимчивым выходцем из России, евреем по национальности, Виктором Розенталем. Известно, что в середине 1930-х годов именно он приобрел — за 550 000 рупий — легендарную жемчужину «Джабир ал-Муслим», принадлежавшую Джабиру Ибрагиму Матару, партнеру Фардана, одного из «жемчужных королей» Персидского залива (хороший каменный дом в Прибрежной Аравии стоил в то время 300 рупий).

Среди других крупных покупателей первоклассного бахрейнского жемчуга хроники Бахрейна упоминают Торговый дом ‘Али Зайнала (имел отделения в Египте и Индии), фирму монсеньера Пэка (располагал филиалами в Париже и Бомбее) и компанию месье Хабиба, французского коммерсанта, тунисца по происхождению. Крупнейшими местными покупателями жемчуга выступали торговцы ‘Абд ар-Рахман Кусайба с Бахрейна, Хилал ал-Мутайри из Кувейта (вышел, что интересно, из кочевого племени бану мутайр), Халаф ал-‘Утайба из Абу-Даби, Мухаммад Дальмук из Дубая и Хуссайн ал-Фардан из Катара (Ювелирный дом «Фардан» — один из ведущих сегодня а Аравийском полуострове). Семейство ал-Фардан вовлечено в торговлю жемчугом уже более 300 лет. Далекие предки этого клана проживали на Бахрейне. Один из патриархов клана ал-Фар-дан — Хаджжи Ибрагим ал-Фардан — и стал родоначальником этой прославленной династии потомственных таввашей. Его авторитет среди торговцев жемчугом в Заливе был непререкаемым. Ловцы величали его «искусным врачевателем перлов». Кропотливо, в течение нескольких недель кряду, он мог заниматься удалением внешних наслоений с той или иной жемчужины, придавая ей блеск и чистоту. Умер в 1981 г., в возрасте 111 лет. Семейство ал-Фардан, и автор этой книги тому свидетель, — владеет уникальной коллекцией жемчуга.

Халаф ал-‘Утайба и его сын Ахмад располагали 400 парусниками и финансировали участие в сезонных промыслах еще ста. Весь жемчуг, который вылавливали в то время в Абу-Даби, попадал в руки семейства ал-‘Утайба. О жемчужных сделках Халафа ходили легенды. Рассказывают, что однажды он продал дельцу из Линге партию жемчуга на сумму в 1,8 млн. рупий. Деньги для тех лет — огромные. Уместились они в 900 мешках. Капиталы свои Халаф хранил в собственном доме, в специальной «денежной комнате»; там же выдавал субсидии капитанам судов и артелям ловцов. По сути, это был первый банк Абу-Даби.

Мастерством выгодно сбывать жемчуг славился среди дилеров-посредников Прибрежной Аравии торговец ‘Абдалла ал-Сай-их. За помощью в продаже жемчуга к нему обращались капитаны из многих шейхств. С каждой сделки он брал тикку, то есть один процент (слово «тикка», широко употребляемое торговцами-аравийцами и поныне, происходит от индийского слова «тике», то есть «процент»).

Раз в два года тавваши посещали Бомбей, «жемчужную столицу мира», куда поступал жемчуг из Персидского залива, Красного моря и с Цейлона. Вояж совершали в сопровождении домочадцев и многочисленной прислуги. Там таввашей встречали именитые коммерсанты-аравийцы, постоянно проживавшие в Индии, представлявшие их интересы и являвшиеся зачастую старшинами тамошних торговых общин из Аравии. Сказания арабов Аравии сохранили имена двух из них — ‘Али Наумана и ‘Абд ар-Рахмана ал-Мидфа (прожил в Индии 70 лет).

Семейства знатных торговцев жемчугом роднились — путем заключения брачных союзов — только с родами, равными им по знатности и богатству. Предпочтительно — из числа тех же таввашей, дабы удержать накопленные богатства внутри своих кланов.

Редко, но случались, «неурожайные жемчужные годы». Пожилые торговцы-ювелиры на золотом рынке Дубая рассказывали автору этой книги, что самым «голодным годом» для семей ловцов жемчуга был 1935-й. Так, если в предыдущие годы одна ценная жемчужина приходилась на одну тысячу понятых со дна раковин, то в 1935 г. такая жемчужина-королева выпадала на четыре тысячи раковин (24).

Во времена, когда в Арабском Халифате правила династии Аббасидов (750-1258), говорится в преданиях арабов Аравии, жила в Багдаде прекрасная принцесса, дочь халифа. Была у нее уникальная по величине черная жемчужина, подаренная отцом. И она решила подобрать ей пару. Отправилась к знатному торговцу, поставлявшему ювелирные изделия женщинам из семейства халифа. Хотя лицо девушки скрывала паранджа, торговец, увидев в ее руке эту жемчужину, тот час же догадался, кто к нему пожаловал. На заданный ею вопрос, можно ли найти пару такой жемчужине, прямо ответил, что едва ли, так как двух совершенно одинаковых жемчужин в природе не существует, а такой редкой величины, да еще черного цвета, — и подавно. Вместе с тем обещал принять во внимание просьбу принцессы.

Неоднократно потом наведывалась она к торговцу, но всякий раз безрезультатно. Однажды, когда девушка появилась у него в очередной раз, торговец радостно известил ее о том, что в город прибыл известный ловец жемчуга с Бахрейна, сын прославленного в Прибрежной Аравии «охотника за перлами». И, быть может, онто и подскажет, наконец, где можно было бы найти пару для жемчужины принцессы. Произнеся эти слова, указал глазами на молодого человека, сидевшего с чашкой кофе у входа в лавку торговца.

Принцесса попросила представить его ей. Звали «охотника за жемчугом» ‘Анадом ибн Фараджом. Был он идеально сложен и хорош собой. Так гласит сказание. «’Анад, — обратился к нему торговец, — у этой женщины есть черная жемчужина, необыкновенной величины. Можешь ли ты припомнить, взглянув на нее, попадалась ли тебе такая, и можно ли подобрать ей пару?». Внимательно осмотрев жемчужину, ‘Анад ответил, что «знает эту лу’лу’». Выловил ее его покойный отец — достал из «мрачной пещеры на дне моря», южнее острова Бахрейн, в месте, где обитает страшный «морской паук» (гигантских размеров краб в речи аравийцев). Оказавшись в той пещере, сказал молодой человек, отец его обнаружил в ней собранные «пауком» и хранимые там самые большие и красивые жемчужные раковины, какие можно только найти на дне залива. И в каждой из тех, что он вскрыл, красовалась огромной величины жемчужина. Большинство из них были черными, самыми, судя по всему, обожаемыми «пауком». Задавшись мыслью непременно достать одну из них в подарок халифу, отец ‘Анада еще раз спустился на дно. Проследовал в пещеру, где и напоролся на разгневанного «паука», и вступил с ним в схватку. Закончилась она для него печально. «Страж жемчужной сокровищницы», молвил ‘Анад, задушил отца. И когда тело его всплыло на поверхность, то в корзинке за поясом красовалась невероятно огромная раковина. Вскрыв ее, товарищи отца обнаружили в ней ту саму великолепную черную жемчужину, показанную ‘Анаду принцессой.

Девушка поблагодарила молодого человека за увлекательный рассказ, и попросила поделиться с ней другими, известными ему историями о «сокровищах моря». Пригласила в гости. Ловец откликнулся на приглашение с радостью. И на следующий же день явился во дворец. Стражники незамедлительно препроводили его к принцессе. Приняла она его по всем правилам арабского гостеприимства. Угостила фруктами, прохладительными напитками и кофе с финиками. Затем, усевшись на кресло напротив него, стала задавать интересовавшие ее вопросы о сказочной подводной пещере с редчайшими по величине жемчужинами и о «морском пауке-гиганте». Полюбопытствовала, можно ли проникнуть в эту таинственную, сокрытую от «мира людей» пещеру-сокровищницу?

Если кому-либо и удастся пробраться в нее, сказал ‘Анад, то вынести оттуда раковину он едва ли сможет, ибо это — смерти подобно. «Паук» такого смельчака настигнет и убьет. Как не пыталась принцесса убедить молодого человека сделать это, добиться своего так и не смогла. И тогда пошла на хитрость. Во время их следующей, третьей встречи, приоткрыла часть лица, показала ‘Анаду свои очаровательные глаза и спросила лукаво: мог бы он, по просьбе этих глаз, бросить вызов чудищу морскому, стражнику пещеры? Увидев струящиеся светом яркие глаза принцессы-прелестницы, молодой человек пообещал, что черную жемчужину, в пару той, что у нее уже имеется, он непременно добудет, чего бы это ему не стоило, даже жизни. Она же, услышав слова его, молвила в ответ, что, если это ему удастся, если достанет он ей жемчужину-пару из сокровищницы «паука морского» и принесет во дворец, то клянется честью, что исполнит любое его желание.

Распрощавшись с принцессой, ‘Анад вернулся на Бахрейн. Вскоре с пятью ловцами оказался в том самом месте, где погиб его отец. Воды залива были спокойными. С парусника хорошо просматривалась на дне «пасть пещеры паука». У входа в нее густо росли «коралловые деревья». Перед спуском под воду ‘Анад распорядился, чтобы ловцы, «услышав» поданный им сигнал, подергиванием за веревку, тут же вытаскивали его на поверхность, и так быстро, как только смогут. После чего, привязав камень к ноге, стремительно опустился на дно. Сразу же проследовал в пещеру. В самом конце ее, на стенах, увидел несколько десятков огромных жемчужных раковин. Не мешкая, срезал одну из них. И тут вход в пещеру загородил гигантских размеров краб, тот самый «морской паук». ‘Анад не растерялся, и ударил ему в глаз кинжалом. Чудище морское, скрежеща от боли зубами, обхватило его своими лапами-клещами. ‘Анад, не переставая, разил и разил его своим кинжалом, удар за ударом. «Паук» разжал клещи и выпустил ‘Анада из своих смертельных объятий, и тот спасся. Товарищи, уловив поданный им сигнал, вытащили его на поверхность, вместе с желанной добычей — огромной раковиной. Оказавшись на паруснике и отойдя на безопасное расстояние от логова краба-великана, ‘Анад вскрыл раковину и обнаружил в ней черную жемчужину, такую же, какая имелась у принцессы.

Спустя месяц после этой «охоты», ‘Анад стоял перед входом во дворец халифа и просил стражу, чтобы о нем тотчас же доложили принцессе. И обязательно при этом известили о том, что у него есть именно то, о чем она грезит, днем и ночью. Не успел он все это сказать, как стражники, заранее предупрежденные принцессой о возможном появлении молодого человека с такого рода просьбой, тут же отворили ворота и препроводили его к принцессе. Встретила она ‘Анада, догадываясь о цели его прихода, с открытым лицом. ‘Анад приблизился к принцессе, встал на колени и преподнес в подарок жемчужину. В состоявшейся затем беседе за чашкой кофе поведал ей все, как было. Выслушав его, принцесса сказала, что, согласно их уговору, теперь и он должен открыть ей свое сокровенное желание. Ответ молодого человека, страстно влюбленного в принцессу, предугадать было нетрудно. Мое сокровенное желание, ответил он, глядя принцессе в глаза, — чтобы ты стала моей женой. Конечно же, я понимаю, что такая прекрасная белая жемчужина, как ты, совсем не пара такой черной, как я. Произнеся эти слова, он достал из-за пояса кинжал, которым сразил морского «паука», и вонзил его себе в сердце. Так, согласно преданию, ушел из жизни влюбленный в принцессу ‘Анад, потомок в третьем колене освобожденного из неволи чернокожего раба-африканца (25).

Сезон жемчужного лова продолжался несколько месяцев. Все то время, когда главы семейств находились в море, семьи их должны были на что-то жить. Поэтому перед выходом в море каждому из ловцов жемчуга, из числа ныряльщиков, капитан выплачивал предоплату (салафийа), вразмере 15-20 рупий.

После окончания «жемчужной охоты» ловец получал долю с улова-добычи — тисгам.

В зимний период времени, когда на «жемчужную охоту» не выходили и деньги, заработанные за предыдущий сезон, заканчивались, ловцы обращались к своим капитанам за субсидиями (фигурируют в речи аравийцев под словом «карджийа»').

Все выплаты ловцам капитаны заносили в специальные журналы. Образовывавшиеся долги ловцы обязаны были непременно возвращать. Их вычитали с причитавшейся ловцу доли улова. Непокрытые части долгов переносились на следующий год, но уже с установленным процентом. Долги, остававшиеся после смерти ловцов, переписывались на их братьев и сыновей. Случалось, что капитаны списывали долги ловцам, если те, по их настоянию, брали в жены вдов своих погибавших товарищей. Ныряльщик, основательно задолжавший капитану, становился его собственностью. Капитан мог расплачиваться им за свои долги. Если долги умиравших ловцов переходили на их несовершеннолетних детей, то те отрабатывали долги, выполняя разные работы в домах капитанов, состоя табабами (учениками) на судах, а затем и ловцами, как их отцы.

Капитаны, в свою очередь, оказывались в долговой кабале у таввашей (торговцев-оптовиков), ибо им и принадлежали, как правило, суда, которые они брали у них в аренду.

Первым из правителей в шейхствах Прибрежной Аравии, кто решился внести изменения в эти многовековые и кабальные в целом для ловцов правила и нормы жемчужного лова, был владетель Бахрейна шейх Хамад Аль Халифа. Его примеру последовали и другие правители. Главные положения реформы сводились к тому, что доходы, получаемые капитанами судов от продажи жемчуга, подпадали под строгий контроль шейхов; долги ловцов их потомками не наследовались.

Если владельцем судна выступал сам капитан, то ему причиталось 50 % заработка от продажи выловленного жемчуга, другие 50 % — членам экипажа (2/3 — ловцам и 1/3 — на покрытие фиксированных окладов «тягачей», матросов и чтецов Корана; табабы не получали ничего).

Если капитан не являлся хозяином судна, то ему полагалась только 1/5 от половины дохода с продажи выловленного жемчуга; остаток этой первой половины шел владельцу судна в лице того же тавваша. Другие 50 % распределялись между ловцами, «тягачами» и матросами (по указанной выше схеме).

Тавваш, финансировавший «жемчужную охоту», имел право приобретать жемчуг у капитана своего судна на 20 % ниже его рыночной стоимости. Случалось, что капитаны влезали в такие долги, что вынуждены были распродавать свое имущество и становиться ловцами.

Разбором всякого рода «жемчужных дел» между капитанами и ловцами занимался так называемый жемчужный суд (мах кама ал-гавс или сулфа), состоявший из 2–3 самых именитых и авторитетных капитанов в том или другом шейхстве, назначаемых указом правителя.

Редко, но случались, протестные выступления ловцов. Так, 25 мая 1932 г. 1500 ловцов переправились с острова Мухаррак на остров Бахрейн, чтобы вызволить из темницы девять арестованных их товарищей. По пути к полицейскому участку, где те содержались, ограбили лавки нескольких непопулярных среди населения Бахрейна торговцев, завышавших цены на продукты, и бесстыдно, по мнению ловцов, обиравших людей. Чтобы разогнать протестантов, полиция открыла по ним огонь. Несколько человек было убито и ранено (26).

По окончании сезона лова в казну шейха выплачивалось несколько налогов: нуб — с каждого ныряльщика (их собирали не во всех шейхствах) и тараз — с каждой лодки (он варьировался от размера судна и численности его экипажа). Можно было платить либо деньгами, либо продуктами (в основном — рисом). Маленький парусник оценивался в один мешок риса, большой — в четыре. Такие налоги давали правителям немалые доходы.

Налог тараз, рассказывал автору этой книги Эдвард Хендерсон, бывший английский политический агент в Абу-Даби, использовался на цели сооружения городских крепостных стен, сторожевых башен, а также для оплаты наемных вооруженных отрядов бедуинов. Дело в том, что летом, во время сезона жемчужной ловли, когда практически все мужчины уходили в море, прибрежные населенные пункты от набегов разбойников охраняли эти самые нанимаемые бедуины. Зимой они сторожили вытащенные на берег и разбросанные вдоль побережья парусные суда. Специальные сторожевые отряды сопровождали и жемчужные флотилии в море. Взимался такой налог с каждой семьи, один раз в году, обычно весной. И платили его, надо сказать, безропотно. Особенно с учетом того, что морские набеги пиратов (газу) на жемчужные флотилии тех или иных шейхств в местах лова сильно, порой, подрывали их финансовое состояние.

Впервые тараз, к слову, ввели португальцы, еще в XVI веке. Тараз считался «жемчужным налогом» первой категории, и со времен португальцев название его не менялось.

В некоторых шейхствах взимался специальный налог с капитанов парусников. Выплачивали его владельцы судов, чаще всего — все те же тавваши (27).

Торговцев, подвизавшихся на коммерции в море, на подвозе воды и продуктов питания, называли маззаринами. Одна бочка воды стоила 1 рупию. Потребности в питьевой воде команды одного парусника в течение сезона лова составляли не менее 200 бочек. Питьевую воду в бочках хранили не на палубах и в трюмах, где она от жары быстро портилась, а тянули по воде на тросах, вслед за судном. Такой способ, хоть как-то, но освежал воду, а главное — «продлевал ей жизнь», как говорили ныряльщики, не давал ей испортиться (28).

История жемчужного промысла Прибрежной Аравии свидетельствует, что тавваши вели себя с ловцами честно. Отношения торговцев-владельцев судов с артелями ныряльщиков и «тягачей» строились исключительно на устных договоренностях. Слово, данное таввашем, никогда им не нарушалось, чего бы это ему не стоило. Непременный атрибут каждого торговца жемчугом в прошлом — небольшой деревянный сундучок, инкрустированный серебром. В нем находились весы, специальные медные сита для сортировки жемчуга и красный шерстяной платок для их хранения.

Людьми в Прибрежной Аравии тавваши были уважаемыми. Достаточно сказать, что они выступали свидетелями при заключении правителями княжеств разного рода договоров и соглашений, в том числе с иностранными государствами, а также в качестве посредников при урегулировании споров и разногласий между семейно-родовыми и родоплеменными кланами. Многие из них оплачивали строительство и работу школ и библиотек. Заметное место среди них занимал Мухаммад ‘Али Зайнал ‘Али Реза. Человек глубоко религиозный, получивший образование в знаменитом на Арабском Востоке высшем теологическом учебном заведении, Каирском университете Аль-Азхар, он основал начальные школы в Джидде и Мекке, на Бахрейне и в Дубае, а также начальную арабскую школу в Бомбее. Для их финансирования требовались деньги, и он занялся жемчужной торговлей. Преуспел. Стал первым торговцем из Персидского залива, открывшим в 1920-х годах контору в Париже.

Несколько раз в году в каждом из шейхств «Жемчужного пояса Аравии» в речи дипломатов Российской империи, проходили общие встречи таввашей. На них обсуждались все важнейшие вопросы жемчужного промысла. Устраивались такие встречи в домах самых знатных таввашей, в кофейных комнатах для мужских посиделок.

Особое место в истории аравийского жемчуга занимает жемчужина «Ал-Йасима» («Уникальная»). Названа она была так потому, повествует средневековый ученый-энциклопедист и мыслитель Абу Райхан ал-Бируни (973-1048), что подобной ей — по величине и красоте — в то время не существовало. Тавваши Залива именовали ее между собой «Сиротой», не имевшей ни «сестер», ни «родственниц».

Согласно обычаю, если вылавливали две редкие большие жемчужины, одинаковые по форме, цвету и величине, что случалось крайне редко, то цена на них сразу удваивалась. Так вот, пару «Ал-Йасиме» составила жемчужина «Ал-Фарида» («Единственная»), практически такая же, но чуть-чуть меньшая по размеру. Различие это могли усмотреть только опытные торговцы.

Исторические хроники свидетельствуют, что во времена правления Харуна ал-Рашида торговец ‘Абд Аллах ал-‘Ираки принес эти две уникальные жемчужины во дворец халифа и показал их своему владыке. «Ал-Йасиму» продал за 70 тысяч динаров, а ее «сестру» «Ал-Фариду», — за 30 тысяч динаров. Заработав большие деньги, перебрался в ‘Уман (Оман), где приобрел большой участок земли и построил роскошный дом, стены которого, по словам местных краеведов, сохранились и поныне.

«Ал-Йасима» сделалась знаком халифского отличия. Из сочинений ал-Сули (ум. 946), летописца-хрониста династии ‘Аббасидов, известно, что она красовалась в короне (тадже) халифа Му’тасима (правил 833–842). Затем, как сообщает историк Ибн Тиктака, ею владел халиф ал-Муктадир (правил 908–932) (30). После его смерти эта жемчужина оказалась в Мекке, в Сокровищнице Каабы. Вместе с другими богатствами Сокровищницы Дома Бога и священным для мусульман Черным камнем ее похитили оттуда карматы, захватившие и ограбившие Мекку в 930 г.

По одной из легенд, пришедшей на побережье Северо-Восточной Аравии с торговым караваном из Йемена, в течение тех 12 месяцев, что Ной провел в Ковчеге, он использовал в качестве лампады имевшийся у него «драгоценный камень моря» — невероятно крупную и ярко белоснежную жемчужину, «светившую по ночам подобно луне». После смерти Ноя эта «жемчужина-лампада», дарованная ему Богом, переходила из рук в руки его потомков.

Средневековый ученый ал-Са’алиби (961-1038) повествует, что в одном из храмов в Харране (древний город в Месопотамии, где жил Авраам) висели удивительной работы канделябры, инкрустированные большими жемчужинами. Так вот, канделябры эти светились, дескать, по ночам, не будучи зажженными. Свет излучали вставленные в них жемчужины.

Четками из «жемчужин необыкновенной величины, каких он прежде не видывал», владел, по словам знаменитого арабского путешественника XIV в. Ибн Баттуты, правитель Ормуза.

Известный французский купец-путешественник Жан Батист Тавернье (1605–1689), державший одно время в своих руках всю европейскую торговлю бриллиантами и жемчугом с Индией, совершивший туда пять поездок и умерший, к слову, в Москве, вспоминал, что уникальной жемчужиной в 1670-х годах владел имам Маската. За эту, самую красивую в мире, по мнению Тавернье, жемчужину властелин Персии будто бы предлагал имаму 2 000 туманов (7 000 фунтов стерлингов). Однако предложение это, как и другое, сделанное ему Великим Моголом, который готов был заплатить за нее 9 000 фунтов, имам отклонил, жемчужину не продал.

В 1520 г. Джабрид Мукрин ибн Аджвад (ум. 1524), один из тогдашних могущественных властелинов Аравии, чья власть простиралась от Бахрейна до внутренних районов Омана, поднес в дар Каабе во время паломничества в Мекку несколько редчайших жемчужин, сохранившихся якобы до наших дней.

Интересные странички из истории аравийского жемчуга связаны с деятельностью в зоне Персидского залива Датской Ост-Индской компании (образована в 1616 г.), штаб-квартира которой располагалась в Транкебаре, в Индии. Первого своего представителя для закупки жемчуга на Бахрейне компания направила в Залив в 1622 г. На обратном пути его ограбили пираты. Следующим представителем компании, посетившим Бахрейн в целях изучения тамошней торговли жемчугом, стал сотрудник представительства компании в Персии г-н Костерус. Прибыл он на Бахрейн по личному поручению Карела Константа, главы персидского филиала компании.

В 1690 г. на Бахрейне побывал еще один сотрудник этой компании — торговец Хугкамер, но уже не для закупок жемчуга и не для изучения бахрейнского рынка жемчуга, а для выяснения вопроса о возможности участия в жемчужной ловле. Столкнувшись с враждебным, как он отмечал в своем рапорте, отношением аравийцев к «чужакам» на жемчужных отмелях Залива и с «жутким», по его выражению, воровством ныряльщиков, счел обоснованным рекомендовать компании заниматься закупками жемчуга, нежели участвовать в его ловле.

В 1754 г. с предложением захватить Бахрейн и прибрать к рукам богатые жемчужные отмели у островов Бахрейнского архипелага обратился к руководству компании известный уже читателю по предыдущим главам этой книги барон Тодо Книпхаузен, основатель датской фактории на острове Харк. Он убедил директорию компании организовать собственную «жемчужную артель». По его расчетам, это могло увеличить доходы компании в данной сфере деятельности минимум на 50 %. Попросил прислать ему шесть «стеклянных водолазных футляров» — для облегчения погружений ныряльщиков на глубину. Их ему, что интересно, доставили (1758). Однако воспользоваться этими «футлярами» ловцы так и смогли — из-за отсутствия инструкции по их применению. Да и сами ныряльщики влезать в «банки шайтана», как они их прозвали, отказывались. Практического развития инициатива Книпхаузена не получила.

Удар по жемчужному промыслу Персидского залива нанесли японцы, начавшие в 1916 г. заниматься выведением жемчуга на фермах. К 1938 г. таких ферм у них насчитывалось уже 360. Они давали 10 млн. жемчужин в год (около 15 тонн). Улов жемчуга в Персидском заливе пошел на спад. В 1954 г. он на Бахрейне, по словам Ч. Белгрейва, составил всего лишь 27 000 фунтов стерлингов (31).

Работорговля

Имела место на Бахрейне, как и повсюду в Аравии, и работорговля. Экспедиции в Африку за «черной костью», как торговцы-аравийцы в отличие от слоновой (белой) кости, называли «живой товар», то есть невольников-африканцев, бахрейнские владельцы судов совершали редко. Завозили этот «товар» в основном из Маската, крупнейшего в Аравии рынка торговли рабами. Туда их доставляли с Занзибара, подвластного одно время Оману, где базировались отряды гуамов или «охотников на черную кость». Не реже одного раза в два месяца гуамы высаживались на побережье Восточной Африки, «большой страны черных людей» или «земли зинджей» (чернокожих) в речи мореходов и торговцев Аравии, и устраивали «охоту» на «черную кость» (рабов). Налеты на поселения совершали, как правило, на рассвете (32).

Прибывавшие на Занзибар купцы из Маската, случалось, что и из Кувейта, и с Бахрейна, отбирали невольников в местах их содержания. Приобретенный «товар» разбивали на «мужской» и «женский». Затем — «сортировали». «Рабы высшего сорта», к которым относили молодых, рослых и крепких мужчин, стоили от 1500 до 2000 франков. «Женским товаром высшего сорта» выступали девушки в возрасте от 11–13 лет; за каждую из них торговцы давали по 400–500 франков (33).

Доставляли рабов на Бахрейн, как из Маската, так и с Занзибара, в трюмах большегрузных парусников (бумах или доу), человек по 300. Выставляли на рынках, будь то на Бахрейне или Мухарраке, в специально отведенных местах. Раба и рабыню при покупке осматривали, как говорится, с пристрастием, с головы до ног, раздев и внимательно оглядев все части тела. Существовал даже своего рода «гарантийный срок», когда в течение трех дней после покупки раба или невольницы их можно было обменять.

Хаживали бахрейнские торговцы за рабами и на остров Фар-сан, что в Красном море, напротив побережья Йеменской Тихамы. Именно там, как гласят сказания аравийцев, торговали самым «ходким» в шейхствах Прибрежной Аравии «живым товаром» — невольниками-абиссинцами, «отличавшимися крепким здоровьем и трудолюбием» (34).

В тех местах на рынках, где велась торговля рабами, имелись «дома услад». Над ними вывешивали специальные флаги (райо) (35).

Надо сказать, что хозяину раба в Аравии — с утверждением там ислама — вменялось в обязанность кормить и одевать его, и содержать до самой смерти. Более того, подыскивать рабу жену-рабыню, и помогать растить потомство. Если невольница беременела от своего хозяина, то, согласно обычаю, обретала свободу, дабы ребенок рождался человеком свободным.

Согласно данным, содержащимся в отчетах английских политических агентов в Персидском заливе, в начале 1900-х годов через шейхства Прибрежной Аравии работорговцы ежегодно доставляли на полуостров до 12 тыс. невольников (36). Шейх племенного союза ал-кавасим, через владения которого — Шарджу и Ра’с-эль-Хай-му — пролегал морской путь торговцев рабами из Нижней Аравии в Верхнюю, ввел даже специальный сбор за перевозимых невольников, если таковые имелись на судах, которые заходили в порты удела ал-кавасим. За все вопросы, связанные с трафиком рабов через Шарджу и Рас-эль-Хайму отвечал не простой чиновник, а представитель правящего семейства Аль Касими, что говорит о том, что торговля рабами была поставлена на широкую ногу и приносила неплохой доход.

В 1950-х годах рабов в Аравии, что интересно, широко использовали и сами британцы, «борцы с работорговлей». Речь идет об английских нефтяных компаниях, действовавших тогда на Бахрейне и в Саудовской Аравии. Об этом рассказывает в своих увлекательных заметках об «Острове арабов» известный английский путешественник Уилфред Тезигер, он же Мубарак ибн Лондон, как его величали аравийцы (37).

В целях беспрепятственной доставки рабов из Африки в Маскат, а оттуда — в порты Персидского залива оманские торговцы невольниками, дабы избежать задержания и досмотра их судов английскими сторожевыми кораблями, довольно долго, до начала XX столетия, перевозили их на своих судах под французским флагом. «Французскую принадлежность» таких судов регистрировали, как уже упоминалось в этой книге, во французском консульстве в Омане, либо же в Джибути, которым владела тогда Франция (38). За пользование французским флагом аравийцы платили ежегодные сборы. Торговца, ходившего на своем судне, но под французским флагом, арабы Аравии именовали «держателем документа на право собственности» (сахиб ал-васира), но под «чужим флагом». Летом 1900 г., к примеру, в оманский портовый город Сур работорговцы завезли тысячу невольников-африканцев, в том числе 560 человек — на судах под французским флагом (39).

Рабский труд в землях Прибрежной Аравии широко использовался в жемчужном и финиковом промыслах. Спрос на эти товары аравийского вывоза на мировом рынке определял и спрос на рабов в шейхствах Аравии. Во второй половине XIX века доля рабов-африканцев среди населения Аравийского побережья — от Омана до Кувейта — составляла 17 % (40).

Капитан Войне, старший офицер патрульно-сторожевого отряда английских кораблей в Персидском заливе, в одном из своих отчетов за 1939 г. отмечал, что арабы Аравии с незапамятных времен использовали рабов для выполнения всякого рода «физических работ», и в первую очередь таких тяжелых, как жемчужная ловля и уход за финиковыми садами. И любая попытка принудить жителей Аравии на их тогдашней стадии развития отказаться от использования рабского труда была равносильна попытке заставить шотландцев отказаться от виски.

Несмотря на звонкую риторику британцев о борьбе с работорговлей в зоне Персидского залива, их практические меры по ее пресечению, которые и прежде едва ли можно было бы считать сколько-нибудь эффективными, после 1890 г. и вовсе сошли на нет.

Действовавшая там специальная, как громко заявляли в Лондоне, «эскадра» по борьбе с работорговлей редко когда насчитывала больше трех кораблей. Даже для простого патрулирования побережья, протяженностью в 4000 километров, этого явно недоставало (41). Под лозунгами борьбы с работорговлей англичане занимались, в первую очередь, реализацией своих экспансионистских планов в данном районе мира, навязывая шейхствам Прибрежной Аравии, силой и хитростью, разного рода кабальные для них договоры и соглашения.

Торговая оружием

Бахрейн в документах Архива внешней политики Российской империи (АВПРИ) фигурирует как главное «оружейное депо» бассейна Персидского залива. Свой протекторат на Бахрейне, говорится в них, англичане активно использовали для поставок оружия в племена, населявшие земли в турецких владениях в Аравии.

Снабжение племен Аравийского побережья Персидского залива «скорострельным огнестрельным оружием продолжается», доносил из Багдада коллежский советник Алексей Федорович Круглов (08.04.1901). «Англичане конфискуют оружие только там, где, как например, в Маскате, оно может быть обращено против них самих».

Что касается «прочих пунктов оружейной торговли» в бассейне Персидского залива — Мохаммеры, Линге, Катара и Кувейта — то, как и прежде, отмечал А. Круглов, Бахрейн продолжал служить для них «главным оружейным рынком», откуда оно к ним и завозилось. Можно с уверенностью констатировать, сообщал А. Круглов, что «существование этого рынка» не только не вызывает протестов со стороны английского политического агента на Бахрейне, но, «наоборот, даже поощряется им».

«Оружие поступает на Бахрейн на английских пароходах. Перегружается… на местные баржи и переправляется в Эль-Катар — для передачи шейху Джасиму ибн Тани». Недавно турки изъяли там «20 ящиков ружей Генри Мартини и 50 ящиков патронов». Однако большую часть этой оружейной партии арабы укрыть от турок все же успели. Шейх Джасим, замечает консул, «питает недружественные чувства к туркам; и не раз уже имел с ними кровавые столкновения» (42).

Главным рынком но торговле оружием в Персидском заливе в 1890-х годах называют Бахрейн и многие именитые английские исследователи Аравии. Оружие, по их словам, поступало из Европы на Бахрейн через Маскат. Во время событий 1894–1895 гг., рассказывают они, когда готовилось нападение на Бахрейн со стороны враждебных ему племен с материка (набег намеривались предпринять с территории Катара), то у гвардии шейха Бахрейна оказалось на вооружении только 100 ружей. Решение шейха о скором, как можно, увеличении своего арсенала и его конкретные распоряжения на этот счет послужили дополнительным толчком для роста оружейной торговли на Бахрейне. Главным из этих распоряжений стало введение льготной таможенной пошлины на ввоз оружия — в размере 1/4 его стоимости. Затем правитель Бахрейна, как мы уже информировали читателя, отдал торговлю оружием в руки своему визирю — на условиях ежегодного роялти в 30 ружей Мартини и 6000 патронов. Таможенная пошлина, установленная им для торговцев оружием, составляла 3 ружья с каждой ввезенной сотни, и 200 патронов к каждому из этих трех ружей (43).

Затем визирь передал торговлю оружием в концессию купцу Аге Мухаммаду Рахиму, нештатному политическому агенту Англии на Бахрейне, а тот, в свою очередь, переуступил ее компании «Francis, Times and Company».

По оценке Лоримера, объем торговли оружием на Бахрейне был «значительным». В 1896–1897 г. он составил 94 725 фунтов стерлингов, а в 1897–1898 г. — 311 386 фунтов. В течение четырех лет со времени начала реформы (1894–1895 г.) торговля оружием на Бахрейне увеличилась в 300 раз. Большая часть оружия с Бахрейна поступала в Неджд, Кувейт и Катар (44).

В апреле 1897 г. шейх ‘Иса, будучи обеспокоенным «наплывом оружия» на Бахрейн, отдал распоряжение о приостановке его ввоза, сроком на четыре месяца. В январе 1898 г., когда возникли острые разногласия между торговцем Рахимом и компанией «Francis, Times & Company» по вопросу о долях в доходах, шейх ‘Иса, реагируя на просьбу Аги Мухаммада Рахима, реквизировал весь оружейный сток этой компании на Бахрейне — изъял 2 667 ружей и 637 500 патронов. Удерживал это оружие до 1906 г., и только потом вернул его компании-владельцу (45).

Торговле оружием на Бахрейне, как следует из донесений английского политического резидента в Персидском заливе Перси Кокса, покровительствовали шейх ‘Иса и его сын, состоявшие в дружественных отношениях с Гогуйером, «англофобом» и «оружейным бароном» из Маската. Летом 1905 г. Гогуйер посещал Бахрейн (сопровождал представителей одного известного французского торгового семейства, заинтересованного в покупках бахрейнского жемчуга напрямую, минуя посредников-индусов) (46).

«Следствие, проведенное турецкими властями в Турецкой Аравии, — докладывал из Багдада А. Круглов, — показало, что скорострельные ружья для арабских племен подвозились из Англии и Индии капитанами английских пароходов». Оружие складировалось в портах Бахрейна, находившегося под протекторатом Британии, и оттуда на местных судах доставлялось в Кувейт и другие порты Залива. Через Бахрейн оружие напрямую поставлялось в племена Центральной Аравии и Неджда. А то, что завозилось с Бахрейна в Кувейт, шло оттуда в Зубайр, где «арабские скупщики открыли правильно организованное агентство». Из учетных книг этого агентства усматривается, отмечал А. Круглов, что ружья в Зубайре «сбывались на десятки тысяч кранов [иранская разменная денежная единица] единовременно», и расходились по кочевым племенам Бассорского вилайета (47).

Деятельными и изобретательными, по выражению А. Круглова, посредниками британских колониальных властей в торговле «скорострельными ружьями» в Верхней Аравии являлись агенты английского Торгового дома «Дерби и Эндрюс», арестованные турецкими властями. В Басре на этом поприще активно подвизался французский консульский агент Асфар, лишившийся своей должности «в связи с обвинениями, предъявленными ему турками». «Поплатился своим постом» за участие в сделках с английским оружием, как можно понять из донесений А. Круглова, и «муташар-риф [городской голова] Амры Рушди-паша» (48).

Англичане, сообщал из Багдада статский советник Петр Егорович Панафидин послу России в Константинополе Александру Ивановичу Нелидову, «зорко» оберегали свои протектораты в Прибрежной Аравии от ввоза огнестрельного оружия, даже охотничьего. В то же самое время «усердно» снабжали им «наиболее беспокойные и потому интересовавшие их провинции Турецкой Аравии» (49). «Главными складами такого рода товаров, завозимого на английских пароходах», указывал он, служили: «а) Маскат, Бахрейн и Кувейт — для Аравии и Месопотамии; б) Линге, Бендер-Аббас и Бушир — для Персии». Из этих «оружейных депо» Персидского залива ружья, с его слов, расходились «для продажи их в розницу» по всем рынкам Аравии, Месопотамии и Персии. Доставляли их как по суше — с верблюжьими торговыми караванами, так и по морю — на парусниках.

Попадало в Аравию, в том числе на Бахрейн и в Кувейт, и оружие из России — с паломниками, шиитами и суннитами. Везли его с собой пилигримы, доносили российские дипломаты, «в надежде выгодно сбыть по пути» и хотя бы частично покрыть расходы на паломничество. «На три с половиной, приблизительно, тысяч наших паломников в год, — говорится в одном из донесений российского консула в Багдаде, — по крайней мере, одна треть является сюда [в Неджеф и Кербелу] вооруженной винтовками и револьверами… казенных образцов». Ввозимое ими оружие «только в самой незначительной части вывозится отсюда обратно». Большая же часть этого оружия, «около 600 единиц», заввары (паломники) распродают. За револьвер арабы готовы платить 5–6 турецких лир (50 рублей), а за винтовку — 7-10 турецких лир (до 85 руб.). Повышенным спросом у бедуинов пользовалась винтовка Мосина; за нее предлагали до 170 рублей (50).

На нелегальных, как теперь бы сказали, поставках русского оружия в Месопотамию и Аравию подвизались чуаши, организаторы-проводники паломнических караванов из России к Святым местам шиитов и суннитов. «Целыми партиями» они закупали оружие на Кавказе, «похищенное со складов» расквартированных там войск, и на Нижегородской ярмарке, «главном рынке ворованного оружия» в Российской империи. Раздавали его участникам формировавшихся ими паломнических групп, и по прибытии в Святые места ислама изымали и «выгодно распродавали всю эту военную контрабанду, наживаясь на ней не меньше, чем на паломниках» (51).

В отчете консула Российской империи в Багдаде А. Круглова от 17.04.1900 г. о миссии военной дипломатии канонерской лодки «Гиляк» в порты Персидского залива содержится упоминание о посещении экипажем этого корабля базара в Кувейте. Внимание офицеров, отмечает А. Круглов, привлекли «дульные ружья 1875 г.». Продавались они почему-то под названием «Москови», хотя фабричная марка их была нерусской. Потом выяснилось, что русские ружья пришлись по вкусу бедуинам, и поэтому ружья, поступавшие в Аравию из других стран, торговцы зачастую сбывали под ходкой тогда русской оружейной маркой — «Москови» или «Москоби» (также, впрочем, как ситец и муку) (52).

Часть XII

«Черное золото» Аравии

История обнаружения нефти на «Острове арабов»

Нефть и «клуб аравийских монархий»

История обнаружения «нефтяного Эльдорадо», то есть открытия залежей нефти в Аравии, до краев переполнена захватывающими сюжетами. Перелистывая ее страницы, сталкиваешься с судьбами людей неординарных, с именами известных политиков и дипломатов, бизнесменов и инженеров, разведчиков, путешественников и авантюристов. Дышишь временем, в котором бок о бок соседствовали романтика и авантюризм, риск и отвага.

Начало масштабным работам по поиску нефти в Аравии и толчком к превращению «Острова арабов» в «нефтяной Клондайк» положили нефтяные залежи песчаного бахрейнского холма Джабаль Духан (Дымная гора). Именно там нашли первую в Аравии нефть, следы которой привели затем к сокровищнице, по богатству которой мир не знал со времен лидийского царя Креза, — к «нефтяным кладовым» Саудовской Аравии, Кувейта и Абу-Даби, и гигантским газовым месторождениям Катара.

По иронии судьбы, первые «нефтяные клады» Аравии, найденные на Бахрейне (1932), оказались самыми скромными. Примечательно, однако, другое, а именно то, что первую аравийскую нефть обнаружили на Бахрейне, на «острове благоденствия» в речи арабов Аравии. Бахрейн, он же легендарный Дильмун и прославленный Авал в прошлом, — это один из крупнейших торговых центров Древнего мира. Впоследствии — «мировой рынок жемчуга». А в 1930-е годы — «нефтяной родник Аравии», первый на «Острове арабов», утоливший «финансовую жажду» бахрейнцев. Вызвана она была, как уже говорилось в предыдущей части этой книги, появлением на рынках мира культивированного японского жемчуга. Он подорвал жемчужный промысел Бахрейна и других шейхств «Жемчужного пояса Аравии», то есть арабов Прибрежной Аравии, — основу основ их многовековой хозяйственной деятельности.

«Нефтяные роды» Бахрейна, как шутят специалисты-нефтяники, принимал американец, Фред Дэвис, старший геолог компании СОКАЛ. Человек этот в истории аравийской нефти не менее знаменит, чем новозеландец Фрэнк Холмс. Именно Ф. Дэвис обратил внимание на то, что силуэт возвышенности Джабаль Дахран, что на территории Саудовской Аравии, поразительно схож с бахрейнским холмом Джабаль Духан, где он и его коллеги (Берт Миллер и Грэг Генри) отыскали первую нефть в Аравии и обрели прижизненную славу.

Начало 1930-х годов ознаменовалось началом добычи нефти в Аравии, на Бахрейне (нашли ее в 1932 г., а добывать стали в 1933 г.). Тогда же были открыты богатые нефтяные залежи в Кувейте и подтверждены коммерческие запасы нефти в Саудовской Аравии. Внимание мирового бизнеса и особенно финансово-промышленных кругов США к Аравии резко усилилось.

Первым из шейхств Аравийского полуострова на практические договоренности с США по вопросам нефтяных концессий вышел Бахрейн, считавшийся центром деятельности в Аравии американских миссионеров. Из информации, содержащейся в справочном материале русского консула в Басре Сергея Владимировича Тухолки, посвященном обзору Басрского вилайета и турецких владений в Аравии, следует, что в начале XX века на Бахрейне действовали американский госпиталь и школа (1). «Медицинские и просветительские посты», аналогичные бахрейнским, имелись у американцев также в Амре, Басре, Кувейте и Маскате. До 1882 г. опорным пунктом «Американского библейского общества в Аравии», получившего название «Арабиан мишн» («Аравийская миссия»), являлось его йеменское отделение в Ходейде (Эль-Худайда, Йаман). Заметную роль в американской миссионерской деятельности на Аравийском полуострове и в создании там привлекательного имиджа США сыграл Сэмюель Цвемер.

Результативной работе США в Аравии в плане получения нефтяных концессий во многом способствовал и изрядно поднадоевший арабам диктат инглизов (2). Надо сказать, что стремительный выход американцев на авансцену нефтяной деятельности в Аравии стал для англичан событием достаточно неожиданным. Свои интересы в Прибрежной Аравии, в том числе нефтеконцессионные, Англия считала надежно защищенными, а позиции в нефтедобывающей сфере — монопольными. Так, оценивая в 1919 г. соотношение сил Англии и США в нефтяных делах, известный английский банкир Эдгар Паккей говорил: «Положение англичан неуязвимо. Все известные в мире, за пределами США, месторождения нефти — и разрабатываемые, и недавно открытые — находятся либо в руках англичан, либо под их управлением и контролем, либо финансируются британским капиталом» (3). Так оно в действительности и было. В 1920 г. англичане контролировали не менее 75 % разведанных в то время мировых ресурсов нефти (4).

Что касается конкретно Бахрейна, то 14 мая 1911 г. под давлением англичан шейх ‘Иса ибн ‘Али Алъ Халифа в письме на имя английского политического агента на Бахрейне, майора Артура Прескотта Тревора, взял на себя конкретные обязательства. Суть их состояла в том, что в случае обнаружения нефти на территории его удела, ни он сам, ни кто-либо другой не могли заниматься ее добычей, не проконсультировавшись предварительно по данному вопросу с политическим агентом Британской империи на Бахрейне и не получив на то одобрение британского правительства (5).

Надо сказать, что посещавшие Бахрейн британские специалисты, в том числе сотрудники «Англо-Персидской Нефтяной Компании», довольно скептически относились к возможности обнаружения на Бахрейнском архипелаге промышленных залежей нефти.

Дальше события развивались так. Два бахрейнских брата-торговца жемчугом, ‘Али и Мухаммад Йатим, связались с новозеландским предпринимателем Фрэнком Холмсом, который занимался бурением артезианских скважин в Неджде, и заключили с ним контракт (1924) на ввод в строй на Бахрейне 12–16 таких скважин. Выполняя такого рода работы, Ф. Холмс всегда ставил условием, что в случае обнаружения им источников воды ему будет предоставлена концессия на поиски нефти в землях того племени или шейхства в Аравии, где он бурил скважины. С работой на Бахрейне Ф. Холмс справился успешно. И, помимо заработанных денег, братья представили его шейху Хамаду, наследному принцу Бахрейна. Во время состоявшейся беседы они договорились, что после того, как он сдаст ему две артезианских скважины, то можно будет обсудить и вопрос о концессии на поиск нефти. Дело заладилось, все сложилось, и Ф. Холмс концессию получил.

В соответствии с соглашением от 2 декабря 1925 г., подписанным с шейхом ‘Исой, Ф. Холмс приобретал концессию на имя компании «Истерн энд Дженерал Синдикейт». Сроком на три года, за плату в 10 000 рупий (750 фунтов стерлингов) в год, и с разрешением вести работы на территории, площадью в 40 000 гектаров. Соглашением предусматривалось, что если в течение срока действия концессии поисковые работы результата не дадут, то владелец концессии вправе переуступить ее другому лицу. Если же нефть будет найдена, то плата за концессию увеличится. Англичане, принимая во внимание заключения нескольких их геологов об отсутствии на Бахрейне промышленных залежей нефти, выдачу концессии санкционировали.

Помощи и поддержки со стороны британского капитала Ф. Холмс не получил. Компания «Истерн энд Дженерал Синдикейт» никого в лондонском Сити не заинтересовала. Трезво мыслящих и, как правило, хорошо видящих перспективу англичан на сей раз их коммерческая интуиция подвела. Дело в том, что внимание воротил Сити было сосредоточено тогда на Персии и перспективах деятельности там «Англо-Персидской Нефтяной Компании». Сдержанное отношение английского капитала к нефтепоисковым проектам на Бахрейне объяснялось все тем же мнением английских специалистов, считавших Бахрейн «местом малоперспективным», с точки зрения развития там нефтяного промысла. Это и торпедировало «бахрейнские начинания» Ф. Холмса. Испытывая острую нехватку в финансовых средствах, и не найдя ни одной английской компании, которая проявила бы интерес к приобретению прав на концессию по поиску нефти на Бахрейне, Ф. Холмс уступил свои концессионные права (30 ноября 1927 г.) американской компании «Истерн Галф Ойл Компани», дочерней компании «Американ Ойл Корпо-рейшн» (6). Так было положено начало американской «нефтяной экспансии» в районе Персидского залива.

21 декабря 1928 г. она переуступила свои права (за 50 000 долл. США) «Стандарт Ойл Компани оф Калифорния» (SOCAL), предварительно продлив концессионный договор на очередной срок (предыдущий действовал до 2 декабря 1928 г.) (7).

Уловив обозначившийся интерес американцев к Бахрейну, в дело вмешался Департамент по делам колоний в Англии. Спор вышел на уровень Лондона и Вашингтона. В том, что касалось поиска и добычи нефти в Аравии и в Персидском заливе, американцы настаивали на соблюдении политики «открытых дверей» (8).

В 1929 г компромисс был найден. Право на нефтепоисковые работы на Бахрейне получила дочерняя компания СОКАЛ («Бахрейн Петролеум Компани Лтд», БАПКО), зарегистрированная в Канаде (11.01.1929), тогдашнем английском доминионе, как «английская национальная компания».

Согласно этому компромиссу, один из директоров компании-концессионера должен был быть англичанином, лицом для британского правительства персона грата (persona grata). Представитель компании на Бахрейне подлежал утверждению английским правительством, и все контакты с правителем Бахрейна, касавшимся дел компании, надлежало вести через тамошнего английского политического агента. Кроме этого часть рабочих компании должна была быть представлена английскими и/или бахрейнскими подданными (9).

12.06.1930 г. шейх ‘Иса и представитель компании БАПКО заключили концессионное соглашение на разведку и добычу нефти на Бахрейне, сроком на 55 лет, на площади в 40 000 гектаров. Роялти с тоны добытой нефти определили в 3 рупии и 8 ана (медная разменная индийская монета; 1 рупия равнялась 16 ана). При этом фиксировался гарантированный минимальный размер роялти — 5 625 фунтов стерлингов в год. Компании предоставлялись таможенные и налоговые льготы.

В 1940 г., уже во времена правления шейха Хамада ибн ‘Исы (1932–1942), площадь, подпадавшую под концессию, распространили на весь остров Бахрейн и окружающие его острова; а в 1952 г., при шейхе Сальмане ибн Хамаде, срок концессионного договора продлили до 2024 г. (10).

Буровые работы начались 16 октября 1931 г., и 1 мая 1932 г. на Бахрейне вступила в строй первая нефтяная скважина. Разработка этого месторождения нефти, первого в Аравии, сразу же привлекла к полуострову внимание мирового бизнеса.

Первый танкер с бахрейнской нефтью покинул Персидский залив в декабре 1934 г. По условиям соглашения от 1930 г. Бахрейн стал получить с каждой тонны добытой нефти 1,05 долл. США (3 рупии и 8 ана). Нефть сделалась основным источником поступлений в казну шейхства. Для Бахрейна они являлись жизненно важными, так как доходы от торговли жемчугом в годы великой депрессии резко сократились; даже пришлось урезать на 10 % заработную плату служащим госучреждений.

В 1936 г. «Бахрейн Петролеум Компани» (БАПКО) построила на острове Ситра первый нефтеперерабатывающий завод, мощностью в 10 000 баррелей нефти в день (11).

К 1937 г. на Бахрейне действовало уже 60 скважин. Добыча сырой нефти увеличилась с 4 000 тонн в 1933 г. до 971 000 тонн в 1940 г. В 1950 г. она достигла 1 512 000 тонн, в 1960 г. — 2 260 000 тонн, а в 1970 г. — 3 832 000 тонн (12).

Концессионные платежи «Бахрейн Петролеум» (БАПКО), составившие в 1933 г. всего лишь 8,8 тыс. долл. США, увеличились в 1938 г. до 305 тыс. долл. США.

Стабильно росли доходы Бахрейна от экспорта нефти: с 1 млн. долл, в 1940 г. до 2 млн. долл, в 1950 г.; в 1966 г. они превысили 20 млн. долл. США. О значимости этих доходов для жизнедеятельности страны говорит та доля, что они занимали в суммарных поступлениях в казну: 1934–1935 г. — 32,9 %; 1937-138 г. — 66,3 %; 19401941 г. — 57,4 %; 1950–1951 г. — 51 %; 1960 г. — 59,7 %; 1971 г. — 41,1 % (13).

1 января 1952 г. было достигнуто соглашение насчет раздела доходов от экспорта нефти поровну (по 50 % каждой из сторон соглашения, представленных компанией БАПКО и правительством Бахрейна).

В начале 1958 г. правитель Бахрейна, шейх Сальман ибн Хамад Аль Халифа, провел переговоры с королем Саудовской Аравии, и 22 февраля 1958 г. стороны подписали соглашение об установлении морских границ. Во второй статье этого соглашения говорилось, что в случае обнаружения нефти в водах, что к северу от Бахрейна, доля Манамы от добычи там нефти будет составлять пятьдесят процентов. Компания «Американ Ойл Компани», развернувшая в том районе нефтепоисковые работы (1963), нашла нефть в прибрежной полосе Абу-Сафа, в 43 километрах от Дахрана, и 19 января 1966 г. там началась добыча нефти.

Возвращаясь к рассказу о предпринимателе Фрэнке Холмсе, следует отметить, что человек этот, которого аравийцы именовали Абу Нафтой (Отцом нефти), обладал феноменальным профессиональным чутьем. Намного раньше других иностранных инженеров-ветеранов нефтепоисковых работ на Арабском Востоке он предсказал наличие залежей «черного золота» на Аравийском полуострове.

Во время Кой мировой войны горный инженер Ф. Холмс служил интендантом в британской армии, в Королевском морском дивизионе. Находясь в 1918 г. по служебным делам в Абиссинии, услышал в одном из местных «домов кофе» разговор двух торговцев о «черных лужах» в ряде мест прибрежной Аравии. Там же познакомился с Карлом Твитчером, инженером-геологом, работавшим до Абиссинии в Йемене. После Кой мировой войны, состоя в штате Адмиралтейства, изучал хранившиеся в его архивах карты Ближнего Востока, составленные геологоразведочными партиями. Внимательно читал воспоминания путешественников и географов прошлого о виденных ими в землях арабов Аравии и Двуречья местах «с воспламеняющейся от огня вязкой черной жидкостью», о том, что бедуины тамошние собирали ее с поверхности земли и использовали для розжига костров и обогрева шатров в холодное время года. Места сбора «черной жидкости», упомянутые в этих воспоминаниях и путевых заметках, наносил на карту. В 1920 г., в звании майора, оставил службу и решил заняться бизнесом — поисками нефти в Аравии. Стал работать на двух британских финансистов, которые в 1920 г. учредили небольшую компанию «Истерн

энд Дженерал Синдикаейт». Суть их задумки состояла в том, чтобы приобретать на имя этой компании нефтяные концессии на Ближнем Востоке и перепродавать их нефтяным корпорациям. Средства, требовавшиеся для раскрутки дела, Ф. Холмс, будучи акционером компании, планировал заработать бурением артезианских скважин, крайне тогда востребованных у арабов Аравии. Цену воде шейхи знали. Разрешения на ее поиск давали охотно, и при обнаружении пресной воды платили за работу исправно и щедро.

Отец Ф. Холмса эмигрировал в Новую Зеландию из Англии, подвизался на строительстве мостов. Сам Ф. Холмс до того как заняться нефтяным бизнесом успел побывать во многих странах. Начинал трудовую деятельность со своим дядей — на золотых приисках в Южной Африке. Куда только потом не бросала его судьба — в Австралию и Малайзию, Мексику и Уругвай (там умерла его жена), и даже в Россию. Однако прославился Ф. Холмс в Аравии, и навечно вписал свое имя в историю открытия аравийской нефти.

Полковник Харальд Диксон, английский политический агент на Бахрейне, а потом и в Кувейте, отзывался о Ф. Холмсе как об умном и проницательном человеке, «изумительном собеседнике», знавшем множество анекдотов и увлекательных историй. Занимаясь поисками нефти в Аравии, он, по словам X. Диксона, говорил всем, что прибыл, дескать, на полуостров, чтобы «поохотиться» с сачком на редких аравийских бабочек — «черных адмиралов», «обитателей Эль-Катифа». На что Вайолет Диксон, жена полковника X. Диксона, написавшая интересную книгу о флоре и фауне Аравии, иронически заметила в беседе с ним, что никакие «черные адмиралы», которых он так хотел бы изловить в Аравии, на полуостров никогда и ни с какими ветрами не наведывались. А вот нефтяные пятна в тех местах, которыми он интересуется, возможно, что и в форме бабочек, действительно, проступают. Шутку моей жены, пишет в своих воспоминаниях X. Диксон, инженер Ф. Холмс оценил, и они подружились (14).

Занимаясь бурением артезианских колодцев в Верхней Аравии, Ф. Холмс познакомился и установил доверительные связи с влиятельными советниками правителя Неджда, эмира ‘Абд ал-‘ Азиза Аль Са’уда, и правителя Кувейта, шейха Мубарака Аль Сабаха. Они-то и устроили ему встречу с эмиром ‘Абд ал-‘Азизом, в местечке Эль-‘Укайр (конец ноября-начало декабря 1922 г.), во время конференции по урегулированию пограничных разногласий между Недждом, Кувейтом и Ираком. Конференция эта вошла в историю Аравии принятым на ней решением о создании «нейтральных зон», в том числе между владениями эмира ‘Абд ал-‘Азиза и шейха Мубарака Аль Сабаха. Творец «нейтральных зон» или «территориально-зональных шедевров», как отзывались о них англичане, где предполагалось наличие нефти, — сэр Перси Кокс, верховный комиссар Англии в Месопотамии. Видя, что после пяти дней переговоров они не дали никаких результатов и даже чреваты срывом, сэр Перси Кокс развернул на столе карту, взял в руки красный карандаш и осторожно провел им линию от побережья Персидского залива до Джабаль ‘Анайза, что вблизи трансиорданской границы. Так, одним росчерком карандаша, большая часть территории, на которую претендовал эмир Ибн Са’уд, отошла Ираку. Затем, чтобы успокоить, думается, эмира Ибн Са’уда, он «отрезал» на карте около двух третей земель Кувейта, и отдал их Неджду. В дополнение ко всему вывел на карте еще две так называемых нейтральных зоны — кувейтскую и иракскую. Племена могли свободно наведываться туда, пасти там скот и поить его водой из тамошних колодцев (15).

Создавая нейтральные зоны, сэр Перси Кокс, по его словам, руководствовался благородными помыслами о защите интересов кочевых племен. Однако как человек прозорливый и дальновидный, хорошо сведущий в нравах, обычаях и традициях арабов Аравии, он имел в виду предотвратить образованием таких зон возможность получения какой-либо державой, в обход Англии, эксклюзивных прав на буровые работы в этих зонах в случае обнаружения там нефти. А она, как считали английские геологи, могла там быть. Полагал, что Британия сможет стать участницей любой концессионной сделки, касающейся той или иной зоны, через одну из зависимых от нее сторон.

Фрэнк Холмс, вспоминал X. Диксон, сразу же обратил на себя внимание прибывших на конференцию в Эль-‘Укайр англичан своим внешним видом: в руках держал, прикрываясь от солнца, огромный белый зонт, а на голове его красовался белый тропический шлем, такой же, какой носили французские солдаты в Африке.

Явился на встречу с Ибн Са’удом с массой подарков, упакованных в ящики, количеством не менее пятидесяти.

Перед встречей с Ибн Са’удом Ф. Холмс намеревался заручиться поддержкой сэра Перси Кокса относительно его просьбы насчет концессии. До окончания переговоров Фрэнка Холмса к сэру Перси Коксу не допускали. Принял он его только в день завершения конференции. И с порога, как говорится, заявил, что разговаривать с эмиром Ибн Са’удом насчет предоставления ему нефтяной концессии не будет. Ибо время для этого еще не настало. Да и гарантировать его безопасность в землях эмира он не в состоянии. Но сэр Перси Кокс лукавил. Он попросту не хотел подпускать к этому делу Ф. Холмса, человека для него совершенно постороннего.

Дело в том, что задолго до встречи с ним сэр П. Кокс отправил письмо своему бывшему сослуживцу, капитану Арнольду Вильсону, перешедшему на работу в «Англо-Персидскую Нефтяную Компанию». И настоятельно рекомендовал ему, не откладывая, обратиться от имени компании к эмиру Ибн Са’уду с запросом насчет концессии, что тот и сделал (16).

Крупнейшим владельцем акций «Англо-Персидской Нефтяной Компании» являлось британское правительство. Сэр Перси Кокс выступал против появления в этом районе мира потенциальных конкурентов компании, кем бы они ни были. Желая, во что бы то ни стало, выпроводить Ф. Холмса из Аравии, сэр Перси Кокс попросил эмира Ибн Са’уда сказать предпринимателю, что к разговору с ним о концессии можно было бы вернуться только по завершении переговоров по данному вопросу с официальными английскими властями, и никак не раньше. Подготовил даже для эмира проект письма-ответа на имя Ф. Холмса. И допустил тем самым ошибку — задел самолюбие эмира. За время конференции в ‘Укайре сэр Перси Кокс трижды позволил себе поступать подобным образом — указывать эмиру Ибн Са’уду, независимому правителю, как тому следовало бы поступить в том или другом случае.

Эмир Ибн Са’уд, несмотря на то, что поведение сэра Перси Кокса ему крайне не понравилось, передал все же Ф. Холмсу, слово в слово, то, о чем просил его сэр Перси Кокс. И вот почему. Ежегодно английское правительство выплачивало Ибн Са’уду финансовую субсидию, в размере 60 тыс. фунтов стерлингов, что поддерживало весьма скромный в то время бюджет эмира. Фрэнк Холмс предлагал за концессию (во время его беседы с советником эмира в Эль-Ху-фуфе) сумму в разы меньшую, что, естественно, не шло ни в какое сравнение с размером той помощи, что эмир получал от английского правительства(17).

После разговора с эмиром Ибн Са’удом Фрэнку Холмсу не оставалось ничего другого, как собрать вещи, свернуть походную палатку и, несолоно хлебавши, убраться из ‘Укайра. Покидая ‘Укайр, он умудрился еще раз переговорить с эмиром Ибн Са’удом, и условиться о продолжении контактов. Фрэнк Холмс, судя по всему, понравился эмиру Ибн Са’уду тем, что разговаривал с ним без обиняков, прямо и откровенно. И хотя получить концессию ему не удалось, он преуспел кое в чем другом, весьма важном в Аравии, — завоевал симпатии эмира ‘Абд ал-‘Азиза. Благодаря именно этому, в августе 1923 г., то есть еще до заключения концессионного соглашения с правителем Бахрейна, шейхом ‘Исой, Ф. Холмс все же приобрел концессию у эмира Ибн Са’уда. Более того, за ничтожно малую сумму — всего за две тысячи фунтов стерлингов в год. Удерживал ее за собой в течение четырех лет. Но поскольку взятое на себя обязательство по началу геологоразведочных работ не выполнил, то в 1927 г. соглашение с ним эмир Ибн Са’уд аннулировал (18).

Личностью Фрэнк Холмс был неординарной. Его инициативы опережали время. Отсюда, по-видимому, и неоднозначный подход к нему самих англичан. С одной стороны, трезвая оценка ими целеустремленности Ф. Холмса, а, с другой, — сдержанное, мягко говоря, отношение к его нефтепоисковым проектам. Способность Ф. Холмса находить общий язык и устанавливать доверительные отношения с шейхами вызывала зависть у многих работавших в Аравии английских чиновников. Чувство неприятия питал к нему и сэр Перси Кокс. Убедительных объяснений популярности Ф. Холмса, этого «нефтяника-самоучки», как он его называл, сэр Перси Кокс, человек образованный, изощренный дипломат и опытный административный чиновник, найти, как сам не раз признавался, не мог. Отношения между ними не сложились (19). Свое желание «выпроводить» Ф. Холмса их Аравии, сэр Перси Кокс мотивировал тем, что такой амбициозный и независимый ни от кого человек едва ли мог быть полезен английскому правительству в отстаивании коммерческих интересов Британии на Аравийском полуострове, скорее наоборот.

Весной 1923 г., после неудачи, постигшей его в Эль-‘Укайре, находясь в Багдаде, Фрэнк Холмс нанес визит леди Кокс. За чашечкой чая сообщил, что собирается покинуть Аравию. Об этом леди Кокс тут же известила письмом мужа, отправившегося по служебным делам на Бахрейн и в Кувейт. Новость, полученная от жены, сэра Перси Кокса обрадовала. И он успокоился. Раздражавший его человек, умный к тому же и неординарно мыслящий, как бы самоустранялся. Значит, снимался с повестки дня и мучивший сэра Перси Кокса вопрос о том, как приостановить несанкционированные Лондоном «аравийские рейды» Ф. Холмса.

Однако в схватке этой отставной интендант все же обыграл высококлассного администратора, гроссмейстера политических шахмат, как отзывались о Перси Коксе все работавшие с ним англичане. По пути в Бомбей, когда пароход, на котором он следовал, сделал остановку в Кувейте, Ф. Холмс неожиданно сошел на берег. Нанял проводника-бедуина, и, не сказав никому ни слова, стремительно исчез в бескрайних просторах Аравийской пустыни. Причиной, побудившей его к тому, явилась новость, которой поделился с ним за чашкой чая капитан судна. Речь шла об отмене британским правительством ежегодных субсидий, которые оно выплачивало эмиру Ибн Са’уду и тарифу Мекки. Фрэнк Холмс понял, что действовать надо незамедлительно, что острая нужда эмира в деньгах — это его шанс получить нефтяную концессию. Так и случилось. В августе 1923 г. Фрэнк Холмс стал первым в Северной Аравии нефтяным концессионером. Однако инвестиций под свой проект не нашел, и, как следствие, концессионные права, приобретенные с таким трудом, утратил.

Получив концессию в уделе Ибн Са’уда, всю свою кипучую энергию Ф. Холмс направил на Кувейт. И опять — на удивление всем — взял, как показало время, правильный «нефтяной след». То неприятие, что испытывали к нему влиятельные представители английских колониальных властей в зоне Персидского залива и в Месопотамии, отстаивавшие в Аравии интересы «Англо-Персидской Нефтяной Компании», Фрэнка Холмса нисколько не смущало. Напротив, подталкивало к действиям. В Кувейте заполучить концессию ему не удалось (эмир Кувейта был связан конкретными обязательствами с англичанами). И вот тогда-то на него и вышли предприниматели с Бахрейна, братья Йатим.

Фрэнка Холмса со всем основанием можно считать «крестным отцом» аравийской нефти. Деятельность этого «охотника за черным золотом в новом Эльдорадо», как называли его американцы, привлекла к Аравийскому полуострову внимание деловых кругов США. «Нефтяной следопыт Аравии» попал под прицел американских нефтяных компаний. И они сделали то, что не удалось предприимчивому, но невезучему Фрэнку Холмсу — сняли замки с «нефтяных кладовых Аравии». Старт, данный им аравийской нефтяной эстафете, обернулся победой для американцев. Неожиданно для англичан, они ловко перехватили эстафетную палочку из рук Фрэнка Холмса и успешно финишировали. Это подтверждают и нынешние их позиции в нефтяном бизнесе Аравии.

Основная причина неудач Холмса — безденежье. Человек, который первым получил право заниматься поисками и разработкой нефти во владениях ‘Абд ал-‘Азиза Аль Са’уда (1923), а потом и на Бахрейне (1925), финансовыми средствами для бурения скважин не располагал. И концессии терял, либо переуступал. Богатства из его рук уплывали, и лавры славы доставались другим.

Умер Фрэнк Холмс в Англии, в 1947 г., в возрасте 73 лет. Эмир Ибн Са’уд подарил ему в знак дружбы чистокровного арабского жеребца с богатой родословной. Такой подарок в Аравии и наши дни является выражением уважения и признания тех или иных неординарных качеств человека, в данном случае — упорства в достижении цели.

Человеком Фрэнк Холмс был щедрым и отзывчивым. Подружившись с богатым торговым кланом Йатим, поспособствовавшим его знакомству с правящим на Бахрейне семейством Аль Халифа, увенчавшемуся получением концессии на нефтепоисковые работы, как помнит читатель, он отправил за свой счет одного из членов этого семейства, мальчугана смышленого и склонного к наукам, учиться в Англию.

Заметный след в истории открытия нефти в Аравии оставили также американский бизнесмен Чарльз Крейн, инженер-геолог К. Твитчел и сотрудник «Англо-Персидской Нефтяной Компании» г-н Уильямсон, которого арабы Договорного Омана (нынешних ОАЭ) величали не иначе как Хаджжи Абд Аллахом Уильямсом. Но поскольку их деятельность связана с Бахрейном не была, то информируем мы о них читателя кратко, ибо судьба каждого из них — это захватывающая история.

Чарльз Крейн — американский миллионер, филантроп и дипломат. Состоял советником американского посольства в Санкт-Петербурге. Совершал поездку по России в составе американской гуманитарной миссии. Бывал в ставке Колчака. Поддерживал дружеские отношения с Рерихом, который хорошо знал его отца. Они познакомились в Петербурге, когда тот приезжал туда, получив подряд на поставку сантехники для Зимнего дворца.

В Аравии прославился вначале тем, что занимался поиском источников пресной воды (в Йемене и Хиджазе), и небезуспешно. Некоторые из артезианских колодцев, вырытые при его участии в Йемене, действуют до сих пор. С целью изучения вопроса об оказании США помощи шейхствам Аравии в развитии сельского хозяйства дважды в 1920-х годах посещал Хиджаз.

В 1929 г. едва не попал в руки ихванов, и чуть было не погиб. Спастись удалось благодаря оказавшемуся под рукой резвому арабскому коню. По возвращении из Аравии увлекся коневодством, разведением новой для Америки породы лошадей — арабской. Находясь в 1930 г. по делам в Каире, познакомился с шейхом Саби-кой, личным представителем ‘Абд ал-‘Азиза Аль Са’уда в Египте и крупным знатоком лошадей. Слава о его конюшнях гремела тогда по всему Арабскому Востоку. Убедившись, что «неараб и иноверец» знает толк в лошадях арабской породы, шейх подарил ему двух выбранных им красавцев.

Чарльз Крейн, тронутый гостеприимством и щедростью шейха, предложил ему, на безвозмездной, заметим, основе, услуги по исследованию земель Ибн Са’уда на предмет обнаружения природных ресурсов. Шейх направил соответствующий запрос на имя своего владыки, и получил положительный ответ. Ибн Са’уд остро нуждался тогда в деньгах. В условиях резкого ухудшения состояния мировой экономики сократилось число паломников (со 130 тысяч в 1929 г. до 40 тысяч в 1931 г.), упал вывоз фиников и, как следствие, ощутимо уменьшились денежные поступления в казну (с 5 млн. фунтов стерлингов до 2 млн. фунтов). Увеличился объем внешней задолженности — до 300 тыс. фунтов стерлингов. По мнению ‘Абд ал-‘Азиза ибн Са’уда, услуги Ч. Крейна могли бы сослужить ему неплохую службу — выявить наличие в его землях природных ресурсов, разработку которых можно было бы поставить на концессионную основу.

Чарльз Крейн посетил Эр-Рияд. Повстречался с ‘Абд ал-‘Азизом. Однако отношения между ними не заладились. Причиной тому — невнимательное отношение Ч. Крейна к обычаям бедуинов, в данном конкретном случае — к выбору подарков. Рассчитывая, по-видимому, приятно удивить Ибн Са’уда, наглядно продемонстрировать ему наличие в Америке того, чем славится Аравия, Ч. Крейн поднес ему в подарок ящик калифорнийских фиников. Явился в гости с гостинцем самым, что ни на есть, ординарным. Иными словами, «не выказал почтения и не проявил щедрости». И поэтому случилось то, что и должно было случиться — не последовало «знаков внимания» к гостю и со стороны Ибн Са’уда. И неудивительно, ибо реакция королевы Великобритании, как поговаривали проведавшие об этом британцы, была бы такой же, если бы гость, пожаловавший к ней во дворец, поднес бы ей в подарок ящик рыбы.

Вскоре из-за проблем со здоровьем Чарльз Крейн покинул Аравию. Перед отъездом навестил шейха Сабику и представил на его рассмотрение список 20 инженеров, которые могли бы профессионально заняться геологоразведочными работами в землях Ибн Са’уда. Поскольку список был на английском языке и шейх им не владел, он ткнул в него наугад пальцем… и «выбор» пал на инженера-геолога К. Твитчела, который по поручению Ч. Крейна уже выполнял аналогичную работу в Йемене и Абиссинии.

В апреле 1931 г. К. Твитчел прибыл в Хиджаз. Проверил состояние артезианских колодцев. Побывал на известных еще со времен царя Соломона золотых копях царицы Савской, что в местечке Джабаль Махд-эд-Джахаб (в сказания арабов Аравии оно фигурирует под названием Золотой колыбели). Исследования, проведенные им, подтвердили, что золото там, действительно добывали. Более того, извлекли его не полностью. И работу в тамошних местах К. Твитчел решил продолжить. Учредил «Компанию по освоению золотых копей царицы Савской», которая за 14 лет работы (19371951) добыла 60 тонн золота.

В конце 1931 — начале 1932 г. К. Твитчел провел геологоразведочные работы в провинции Эль-Хаса. Настоятельно рекомендовал заняться поисками нефти в Даммаме, где ее впоследствии и обнаружили.

Заметное место в истории аравийской нефти принадлежит Гарри Сент-Джону Бриджеру Филби, известному британскому востоковеду, отцу работавшего на Советский Союз знаменитого разведчика Кима Филби. Будучи плененным, по его выражению, Аравией, и перебравшись туда после окончания службы на постоянное место жительства, он принял ислам, взял имя ‘Абд Аллах, и сделался впоследствии советником короля Ибн Са’уда. Острые на язык арабы Аравии не поверили вначале в искренность чувств бритта к Аравии, и прозвали его ‘Абд ал-Киршом, что значит Раб шести пенсов (бывшая в то время в ходу мелкая разменная монета кирш равнялась шести пенсам). Они полагали, что «пронырливый инглиз» обратился в новую веру исключительно корысти ради, дабы получить льготы в торговле для фирм «Форд» и «Маркони», чьи интересы в Аравии он тогда представлял.

Весной 1932 г. Джон Филби познакомился в Лондоне с Ф. Лумисом, сотрудником нефтяной компании «Стандарт Ойл оф Калифорния» (СОКАЛ), и имел с ним обстоятельную беседу по вопросу о нефтяных концессиях в землях Ибн Са’уда. О встрече этой узнали, и, как выяснилось позже, и не без ведома самого Джона Филби, воротилы финансово-нефтяного бизнеса Англии. Результатом затеянной Филби игры стал нашумевший в свое время англо-американский нефтяной аукцион на получение концессии на поиск и добычу нефти в Саудовской Аравии. Со стороны СОКАЛ, то есть американцев, в нем принимали участие 40-летний юрист Ллойд Гамильтон в паре с известным уже читателю инженером К. Твитчелом, а со стороны британцев, в лице представителя «Иракской нефтяной компании», — С. Лонгрис.

Надо сказать, что прогнозы британских специалистов относительно наличия залежей нефти во владениях Ибн Са’уда были довольно скептическими. И поэтому их участие в нефтяном аукционе, устроенном Джоном Филби, определялось, скорее, целями политико-дипломатическими, нежели коммерческими. Задача англичан состояла в том, чтобы «оградить Аравию от американцев», не допустить их прихода на полуостров.

Нефтяной аукцион, мастерски проведенный Джоном Филби, показал, что американцы готовы были рискнуть, и даже заплатить за собственный риск. Ибн Са’уд на сделку пошел (май 1933 г.). И обладателем нефтяной концессии в его землях стала компания СОКАЛ. К концу 1936 г. ее геологоразведочная группа пробурила шесть скважин. И когда оптимизм американцев рассеялся, энтузиазм угас и все надежды на обнаружение нефти, казалось, были уже утрачены, седьмая скважина показала наличие промышленных запасов нефти. 16 марта 1937 г. скважина № 7 дала 2 209 баррелей нефти, а 21 марта — 3 372 барреля. Так, работа, начатая в 1920 — х годах первопроходцами-энтузиастами, увенчалась в 1930-х годах открытием «нефтяного Клондайка», «аравийского Эльдорадо черного золота».

Те разительные перемены, что происходили, благодаря открытию нефти, в жизни населения Бахрейна, Кувейта, Катара и Саудовской Аравии, рывок от бедности и нужды к достатку, побудили последовать их примеру и шейхства Договорного Омана, входящие сегодня в состав ОАЭ. Повышенный интерес к развертыванию нефтепоисковых работ в своих владениях стал проявлять правитель Абу-Даби шейх Шахбут ибн Султан Аль Нахайан. Его настроения разделяли и другие члены правящего семейства. Подпитывал их, как мог, и Фрэнк Холмс, «аравийский нефтяной маньяк», как о нем отзывались сами британцы.

Заметную роль в поисках нефти в землях нынешних ОАЭ сыграла еще одна легендарная личность — Хаджжи Абд Аллах Уильямсон. Этот человек довольно долго прожил с бедуинами в Месопотамии и в Аравии. Хорошо изучил их обычаи и нравы. Установил доверительные отношения с шейхами многих племен. Принял ислам. Совершил паломничество в Мекку и Медину (отсюда — и почетная приставка Хаджжи к взятому им арабскому имени ‘Абд Аллах). В 1924 г. поступил на службу в «Англо-Персидскую Нефтяную Компанию». Используя свои связи с шейхами, заключил от имени компании концессионные соглашения на поиск и добычу нефти в нескольких шейхствах, в том числе в Абу-Даби (20).

Выделялся этот неординарный человек, как пишет о нем Вайолет Диксон, супруга полковника Харальда Диксона, английского политического агента в Кувейте, и своим внешним видом: носил европейский костюм и бедуинский головной платок, прихваченный классическим аравийским обручем (игалом). Знаниями об арабах Аравии он, по ее словам, обладал большими, чем тот же сэр Джон Филби или Бертрам Томас. Но вот амбиций писателя, в отличие от них, не имел. Ни заметок, ни воспоминаний не оставил. И потому знают о нем в мире намного меньше, чем о Джоне Филбе и Бертраме Томасе.

Правитель Абу-Даби заключил вначале с «Англо-Персидской Нефтяной Компанией» контракт только на бурение в его землях артезианских скважин (1934), но параллельно с этим, по просьбе компании, подписал и соглашение насчет проведения геологоразведочных работ. Цель его задумки состояла в том, чтобы, во-первых, под прикрытием работ по поиску воды выяснить, есть ли в землях Абу-Даби нефть или нет, и скрыть за такой «ширмой» начало нефтепоисковых работ от правителей соседних уделов. Во-вторых, в случае обнаружения промышленных запасов нефти, подтверждением чему стали бы настойчивые, в стиле англичан, соответствующие обращения к нему компании на предмет получения концессии, быть во всеоружии, и вести переговоры жестко, запрашивая за концессии максимально высокие, насколько можно, цены. Работа, проделанная в Абу-Даби (1934–1935) «Англо-Персидской Нефтяной Компанией» дала обнадеживающие результаты, а концессия, сроком на три года, предоставленная фирме Д’Арси (январь 1936 г.), действовавшей под эгидой «Англо-Персидской Нефтяной Компании», — и финансовые поступления в казну, в размере 3 000 рупий ежемесячно.

В 1935 г. «Англо-Персидская Нефтяная Компания» стала называться «Англо-Иракской Компанией», а в 1954 г. была переименована в «Бритиш Петролеум».

В 1939 г. шейх Шахбут предоставил нефтяную концессию вновь созданной компании «Petroleum Development (Trucial States) Ltd» (PTDC), сроком на 75 лет. В соглашении, заключенном им с компанией (ст. 2), говорилось, что концессионные права распространялись на все земли, входившие в состав удела правителя Абу-Даби, все принадлежавшие ему доминионы и острова, а также воды у его земель.

В 1949 г. американская нефтяная компания (Aramco) развернула нефтепоисковые работы у острова Сафанийа, что в 200 километрах к северу от Дахрана.

2 декабря 1950 г. шейх Шахбут выдал концессию на разработку морских месторождений нефти американской компании «Superior Oil of California». Английская компания PTDC подала иск в арбитражный суд. На слушанья, которые проходили в Париже (21–28 августа 1951 г.) шейх Шахбут, представлявший на них Абу-Даби, выезжал вместе со своим братом, легендарным шейхом Заидом, основателем и первым президентом Объединенных Арабских Эмиратов. Британскую сторону представляли господа Лонгригг (Longrigg) и Базиль Лермитт (Basil Lermitte). Арбитраж вынес решение в пользу шейха Шахбута. На том основании, как говорилось в постановлении, что когда шейх предоставлял английской компании концессию (1939), то понятия континентальный шельф, появившегося позже, не существовало. Поэтому за англичанами оставались нефтяные разработки в море на расстоянии трех милей от побережья Абу-Даби, а дальше — переходили в руки американцев.

В мае 1952 г. американская компания «Superior Oil of California» по ряду соображений, в том числе финансового характера, ушла из Персидского залива, предоставив шейху Шахбуту свободу рук в передаче ее концессии любой другой компании. И шейх Шахбут выдал ее (09.03.1953), сроком на 65 лет, «D’Arcy Exploration Company», дочернему подразделению «Англо-Персидской Нефтяной Компании». Согласно договору концессионные выплаты составили: 2,7 млн. фунтов стерлингов в форме единовременного платежа и 60 000 рупий — ежегодного (21).

Правитель ‘Аджмана, последовавший примеру шейха Шахбу-та (1936) и выдавший компании Д’Арси концессию на поиск нефти, сроком на два года, стал получать от нее ежемесячно по 500 рупий. Заключили с Д’Арси сделки и другие шейхи. В результате «Англо-Персидская Нефтяная Компания», находившаяся с 1914 г. под контролем британского правительства, распространила сферу своей деятельности в Юго-Восточной Аравии, используя фирму Д’Арси, на Абу-Даби, ‘Аджман, Ра’с-эль-Хайму и Умм-эль-Кайвайн. Представителем этой фирмы в перечисленных выше шейхствах стал Хаджжи ‘Абд Аллах Уильямсон.

Что касается Дубая и Шарджи, то в силу достигнутых ранее договоренностей и последовавших вслед за тем распоряжений британского правительства работу по поиску и добыче нефти в этих шейхствах, а также в Катаре, «Англо-Персидская Нефтяная Компания» могла вести только совместно с другим английским нефтяным гигантом — «Ирак Петролеум Компани». Именно в этих целях ими и была создана новая компания — «Петролеум Консешнз Ли-митид» (октябрь 1935 г.). Ее представителем в Прибрежной Аравии стал Фрэнк Холмс. Территория шейхств в землях Аш-Шамал (ОАЭ) разделилась, таким образом, на «зоны влияния», если так можно сказать, двух авторитетных среди арабов Аравии и достойных друг друга соперников-конкурентов, Хаджжи ‘Абд Аллаха Уильямсона и Фрэнка Холмса.

Надо сказать, что освоение нефтяных богатств в землях Аш-Шамал (ОАЭ) проходило для англичан непросто. Правитель Ра’с-эль-Хаймы, не доверявший британцам, склонен был к сотрудничеству с французами. В феврале 1935 г. он обсуждал этот вопрос в беседе с командиром французского военного судна, заходившего в Ра’с-эль-Хайму; и тот пообещал шейху посодействовать в деле о направлении в земли его удела французской геологоразведочной экспедиции.

«Крепким орешком» оказался для англичан и правитель Абу-Даби шейх Шахбут. И хотя концессионное соглашение с ними он и подписал, но благоволил американцам. Его желание сотрудничать с ними объяснялось просто. Бритты действовали крайне осторожно и слишком расчетливо. А главное — проявляли, в сравнении с американцами, скупость. Торговались с арабами из-за каждого пенса и по любым мелочам. Если американцы за получаемую ими концессию платили сразу, наличными и золотом, то англичане предпочитали рассчитываться рупиями и обставлять любую сделку частоколом условий, нисколько не отвечавшим интересам арабов. Естественно, что там, где это было можно, в уделе Ибн Са’уда, к примеру, не состоявшим под протекторатом Британии, предпочтение при заключении сделок аравийцы отдавали американцам.

Шейх Шахбут правил эмиратом Абу-Даби с 1927 по 1966 гг. Неоднократно становился персонажем забавных, а порой и анекдотических историй. Деньги, к примеру, что получал за концессии, хранил в спальне, под кроватью, в картонных коробках. Обнаружив, что часть его накоплений погрызли мыши, ввел новшество — сдал держать деньги в жестяных банках.

Будучи, как рассказывают, человеком подозрительным, особенно в отношении «неарабов», шейх Шахбут в то же время целиком и полностью доверял тем из них, кто на деле демонстрировал свои профессиональные навыки и верность данному слову. В числе таковых, очень немногих, к слову, были и персонажи нашего рассказа — пионеры нефтепоисковых работ в Аравии, легендарные Хаджжи Уильямсон и Фрэнк Холмс. Кстати, прозвище Абу-Нафта (Отец нефти), подхваченное аравийцами, дал Фрэнку Холмсу сам Чарльз Белгрейв, звезда британской дипломатии в зоне Персидского залива, многолетний «всесильный» советник эмира Бахрейна, как о нем отзывались арабы Аравии.

Фрэнк Холмс пытался заполучить нефтяную концессию и в Кувейте. В ответе (от 02.07.1931) на его запрос эмир Кувейта, шейх Ахмад ал-Джабир Аль Сабах (правил 1921–1950), сообщал, что если Лондон согласиться пренебречь достигнутыми с ним ранее договоренностями относительно «английской национальности» любого предполагаемого нефтеконцессионера в Кувейте, то тогда переговоры с ним он продолжит (22).

Намерение «Англо-Персидской Нефтяной Компании» начать нефтеконцессионные переговоры с правителем Кувейта, шейхом Ахмадом, одобрил лично Уинстон Черчилль, занимавший в то время должность государственного секретаря по делам колоний (23).

Заинтересованность в получении нефтяной концессии в Кувейте эта компания проявила еще в 1911 г. Однако конкретные переговоры по данному вопросу прошли только в 1932 г. Провел их Арчибальд Чишолм, представитель компании в бассейне Персидского залива. Помогал ему в этом деле Хаджжи ‘Абд Аллах Уильямсон. Об Арчибальде Чишолме известно то, что во время Кой мировой войны он служил офицером разведки. Работая (под прикрытием) официантом в одном из самых популярных ресторанов Багдада, собрал ценные сведения о расквартированных в Месопотамии турецких войсках. Ими делились между собой обедавшие в том ресторане турецкие офицеры.

Первые геологоразведочные работы в Кувейте английские специалисты провели, к слову, еще в 1913 г. Возможность обнаружения нефти оценили как «умозрительную», не исключавшую, вместе с тем, дальнейшего, более тщательного исследования. Работы по бурению нефтяных скважин начались в мае 1936 г.; нефть обнаружили в 1938 г., в районе Бурган, в «битумных местах», как их называли бедуины. Шесть бутылок с первой кувейтской нефтью доставили во дворец и передали шейху Ахмаду (апрель 1938 г.) Харальд Диксон, английский политический агент в Кувейте, и первый управляющий делами кувейтских нефтяных скважин Л. Скотт.

В заключение рассказа об «аравийской нефтяной саге» приведем еще несколько интересных фактов. Одна из них связана с донесением (23 апреля 1904 г.) Джона Калькотта Гаскина, английского политического агента на Бахрейне. В нем он сообщал своему боссу об одной истории, слышаной им от местных рыбаков. В 1902 г., в конце сезона «жемчужной охоты», рассказывали они, их парусник проходил в 10–15 милях от острова Халул, что на северо-востоке от Катара. Там они обнаружили на поверхности воды большое черное пятно. Им оказалось какое-то вязкое черное вещество. Оно, по словам рыбаков, изрядно испачкало корпус их парусника, когда они, из любопытства, решили подойти к нему. Если все, что говорят рыбаки, — правда, писал Гаскин, то где-то в том месте может быть источник сырой нефти, изучением которого следовало бы заняться.

Донесение Гаскина не осталось без внимания. Вскоре остров Халул посетил (1904) геолог Гай Пилгрим, помощник суперинтенданта Геологоразведочной службы английской администрации в Индии. Признаков наличия нефти на острове он не обнаружил. И нефтепоисковыми работами там рекомендовал не заниматься до тех пор, пока геологоразведочные партии не подтвердят вероятность залежей нефти в Персидском заливе. Отметил, что пятно, о котором сообщал г-н Гаскин, это, возможно, — след вулканической активности. Вместе с тем заметил, что нефть собственно на Бахрейне могла быть, и оказался прав (24).

«Англо-Персидская Нефтяная Компания», главный и единственный на протяжении многих лет добытчик нефти в зоне Персидского залива, активно занималась разработкой богатых залежей нефти в Персии. Работой была обеспечена сполна, и нефтеразведкой в бассейне Персидского залива не занималась, дабы не привлекать к нему внимание конкурентов. В марте 1926 г. геолог Джордж Мартин Лис с небольшой геологоразведочной партией побывал на Бахрейне и в Катаре. По пути с Бахрейна в Катар, спасаясь от шторма, они укрылись на ночь в небольшом шалаше неподалеку от поселения Фувайрит на побережье Катарского полуострова. Прогуливаясь на рассвете по берегу Залива, Лис нашел вынесенный волнами кусок битума. Это, по его мнению, подтверждало ранее поступавшие сообщения о подводных выбросах нефти. Мартин Лис был знаком с отчетом Г. И. Пилгрима и с донесением Гаскина, и то, что он увидел собственными глазами, тот кусок битума, что он нашел, обострило его внимание к этому району бассейна Персидского залива. В 1930 г. он стал главным геологом «Англо-Персидской Нефтяной Компании», и занимал эту должность до ухода на пенсию (1953). Именно при нем развернулись геологоразведочные работы этой компании в шейхствах Прибрежной Аравии.

Небезынтересным представляется тот факт, что в поисках морских месторождений нефти в Персидском заливе, с акцентом на эмирате Абу-Даби, принимал участие знаменитый французский исследователь Мирового океана Жак-Ив Кусто со своим судном «Калипсо». Договоренность на этот счет была достигнута между Кусто и главным геологом «Бритиш Петролеум» Фрэнком Слингером 21 июля 1953 г. на борту «Калипсо» в Марселе. Помогал Кусто геолог А. Расселл. За 10 недель работы «Бритиш Петролеум» заплатила Кусто 45 000 фунтов стерлингов.

7 января 1954 г. «Калипсо» оставило Марсель, и, проследовав через Суэцкий канал, побывав в Джибути и Адене, 5 февраля 1954 г. вошло в Персидский залив. Из воспоминаний Кусто следует, что перед началом экспедиции его жена, Симона, интересовалась тем, где же находится этот неведомый никому Абу-Даби, к берегам которого они отправляются (26).

У полуострова Мусандам, у прибрежной деревушки Сиби, к «Калипсо» подошли на лодках рыбаки, и попросили дать им воды. При этом некоторые из них, обращаясь к экипажу судна Кусто, проводили рукой по горлу, то есть делали жесты, смысл которых в Европе — перерезать горло. Понятно, замечает Кусто, это вызвало обеспокоенность и у него, и у других членов экипажа. В ходе общения выяснилось, что жестом этим арабы никому не угрожали, а просили дать им лезвия для бритья. Нескольких детишек, которые находились вместе с рыбаками на лодках, Кусто угостил шоколадом. Попробовали они его, судя по всему, впервые в жизни, и он им не понравился, так как полетел за борт.

7 февраля «Калипсо» пришло на Бахрейн, загрузилось горючим и продуктами, и 10 февраля проследовало в южную часть Персидского залива. Побывало на острове Дас, который в те годы служил в непогоду убежищем для рыбаков и ловцов жемчуга.

11 апреля 1954 г. «Калипсо» посетил шейх Шахбут, правитель Абу-Даби, со свитой в 20 человек. Кусто с супругой, сопровождавшей его в экспедиции, угостили гостей кофе. Продемонстрировали работу имевшейся на борту аппаратуры. Затем перебрались на парусник шейха, и отменно отобедали, как вспоминал Кусто. Посетили Абу-Даби, где побывали на верблюжьих бегах, начало которых предваряли танцы мужчин с оружием.

Позже Кусто писал, что в ходе этой экспедиции они обнаружили морские залежи нефти (речь идет о месторождениях Умм Шаиф и Закум), которые, как он полагает, превратят со временем маленькое поселение Абу-Даби в цветущий современный город (27).

***

В наше время зона Персидского залива является важным энергетическим и финансовым центром планеты, крупным узлом морских и воздушных коммуникаций. Стержень международных отношений в зоне Персидского залива — колоссальные запасы углеводородов и накопленные огромные финансовые ресурсы. В целях получения доступа и к тем, и к другим активную деятельность в том районе ведут все, без исключения, государства мира.

Страны зоны Персидского залива, включая Иран и Ирак, обладают примерно 67 % разведанных мировых запасов нефти и 30 % мировых запасов газа. При этом на долю шести государств-участников «клуба аравийских монархий» приходится 43 % общемировых подтвержденных запасов нефти и 23 % общемировых запасов газа.

Аравийские монархии обеспечивают более 21 % объемов мировой добычи нефти. Доля стран-членов Совета сотрудничества арабских государств Персидского залива (ССАГПЗ) в мировой торговле нефтью составляет более 50 % (1985 г. — 38,7 %, 1991 г. — 46,5 %), а доля нефтеперерабатывающих мощностей — более 22 %.

За счет поставок из зоны Персидского залива США обеспечивают свои потребности в нефти на 30 %, Западная Европа — на 55 %, Япония — на 85 %.

С учетом финансового и энергетического потенциалов Аравии (включая солнечную энергию) роль Аравийского полуострова и зоны Персидского залива в целом в структуре глобальных экономических связей, а значит — и в системе современных международных отношений будет только усиливаться.

Часть ХIII

Жизнь и быт арабов Бахрейна

Обычаи, традиции и нравы

Одна из достопримечательностей Бахрейна — Дерево жизни (Шаджара-эль-Хайат). Говорят, что возраст этой одиноко стоящей акации на песчаном холме посреди абсолютно голой пустыни, — более 400 лет. Согласно легенде, передающейся на Бахрейне из поколения в поколение, Дерево жизни — это все, что осталось от некогда произраставших в тех местах густых и тенистых садов «земного Эдема».

Неизгладимое впечатление у туристов оставляет огромный некрополь, что у деревни А’али, самый большой, к слову, в мире. Он насчитывает 85 тысяч захоронений. Согласитесь, что для Бахрейна, численность населения которого в 1941 г. не превышала и 90 тыс. человек, это кладбище, воистину, гигантское. Каждое из захоронений на нем обозначено надгробной аравийской «стелой» — насыпным песчаным могильным холмом.

Оказавшись на Бахрейне, стоит посетить Дом Корана (Байт Аль-Кур’ан) — один из известнейших в Аравии музеев манускриптов. В его архиве хранятся рукописи, относящиеся к VII веку. Здесь можно познакомиться с искусством арабской каллиграфии и полюбоваться необыкновенно красивым большим стеклянным куполом тамошней мечети.

Обязательно нужно побывать в мечети Аль-Фатих в Манаме, одной из самых больших в мире, вмещающей до 7 тыс. верующих. Названа она в честь шейха Ахмада ал-Фатиха. Исламский центр при мечети хранит около 7 000 книг.

Практически напротив этой мечети стоит красивый королевский дворец Эль-Гудайбийа, где находится рабочий кабинет монарха. Другой королевский дворец, носящий имя шейха ‘Исы ибн ‘Али, располагается на острове Мухаррак; и еще один, дворец Ас-Сахир, — в пустынном районе Сахир.

Среди заслуживающих внимания достопримечательностей Манамы следовало бы назвать также Национальный музей, Музей жемчуга, крепость Кала’ат-эль-Бахрейн, дом ‘Абд Аллаха ал-Заида, основателя первой бахрейнской газеты (двухэтажное здание постройки 1905 г. с внутренним двором), Дом Курар (Дом вышивки золотой нитью; это — одно из традиционных ремесел бахрейнских женщин) и Королевскую верблюжью ферму.

На Мухарраке, помимо Старого города с множеством старинных домов на узких улочках, следует побродить по оборонительным стенам и заглянуть в сторожевые башни древних, овеянных легендами крепостей ‘Арад и Абу-Махир.

Попробовать настоящий арабский кофе с финиками и бахрейнской халвой лучше всего в одном из «домов кофе», как здесь называют кофейни, на Старом рынке Манамы (Сук Манама), пройдя туда через Ворота Бахрейна (Баб-эль-Бахрейн).

Прогуливаясь по улочкам Старых городов Манамы и Мухаррака, непременно надлежит заглянуть на тамошние Золотые рынки, поглазеть на ювелирные изделия с драгоценными камнями и с жемчугом, послушать интересные истории о местных семейных кланах ювелиров, а также торговцев золотом и жемчугом.

Расписные гончарные изделия в качестве сувениров надо приобретать на рынке Сук Йатама, что в г. Хамад.

Население Бахрейна и сегодня, как и в далекие, «седые» в речи арабов Аравии, времена, делится на два типа: оседлое («жителей стен») и кочевое («жителей шатров»). «Два типа арабов Аравии — кочевники и оседлые жители — настолько не похожи друг на друга, — писал в отчете консульства Российской империи в Басре за 1902 г. надворный советник Александр Алексеевич Адамов, — что для их обозначения в арабском языке существует два совершенно разных термина. Бедуинов называют «жителями шатров» (агль-эль-хийам), а оседлых арабов — «жителями стен» (агль-эль-хитан)».

Бедуины, отмечал А. Адамов, «сохранили почти в полной неприкосновенности характерные черты арабской нации». Отличаются и теперь, как и несколько веков тому назад, «духом свободы и независимости», страстью к набегам (газу) и разбоям, строгим соблюдением унаследованных от их далеких предков таких «законов пустыни, как кровная месть и гостеприимство».

«Оседлое же население под влиянием городской жизни и вследствие смешения с чужеземными элементами… утратило воинственные наклонности своих сородичей из пустыни, но зато и нравы их подверглись значительной порче» (1).

Арабам Аравии и в первую очередь бедуинам, сказывал в своем сочинении «Исламизм» известный российский востоковед, разведчик, капитан Генерального штаба Петр Павлович Цветков (18751919), присущи такие качества, как проницательность и сообразительность, находчивость и воображение, красноречие и «умение облекать мысли в поэтическую форму» (2).

Бедуины, указывал Петр Павлович Цветков, в отличие от оседлого населения, «не знали смешанных браков» (древней традиции этой кочевники следуют и в наше время). Поэтому, думается, и «сохранили первородную чистоту арабской расы», и уберегли нисколько не тронутые временем многие из обычаев их далеких предков. Особо бедуин гордится генеалогией его рода и племени, равно как и родословной своего «преданного друга» — лошади (3).

Петр Павлович Цветков — личность многогранная и интереснейшая. Он свободно владел арабским, персидским, турецким, французским, немецким, английским и итальянским языками. В 1900–1910 гг. служил резидентом российской разведки на Среднем Востоке. В январе 1919 г. попал под колесо истории: был арестован большевиками, как участник заговора по подготовке военного переворота в Туркестане, и расстрелян.

Бедуин, рассказывал другой именитый ориенталист, голландец Рейнхарт Дози (1820–1883), профессор истории и хранитель собрания восточных рукописей в Лейдене, считает, что «является совершенным образцом живых существ… Единственный хозяин бедуина — Владыка мироздания». Лучшие черты человека в понимании бедуина — это «щедрость, гостеприимство, смелость, поэтический талант и красноречие». Все бедуины одного племени — в понимании любого из них — братья (4).

Бедуин, повествует в своих увлекательных «Рассказах о земле Аравийской» (1898) П. Деполович, «хорошо сложен, силен, ловок и проворен». Он — «самый свободный человек в мире», беззаветно предан своему роду и племени. Честь племени для бедуина — его честь. «Где раскинет бедуин шатер, там и дом его». «Отчизна бедуина — пустыня», — вторит ему в своем сочинении «Культурная жизнь арабов в первые века хиджры» (1869) русский немец, историк Василий Карлович Надлер (1767–1811). «Постель бедуина — песок; кровля — небо над головой; а крепость — лошадь». Он с презрением взирает на горожан, которых называет «людьми стен» (5).

Бедуин, как характеризует этот тип жителя Аравийской пустыни в своей работе «История иудейства в Аравии» священник Андрей Светлаков, «дорожит независимостью и свободой», а на места проживания оседлого населения смотрит «как на темницу». Гордится древностью своего рода и племени, ратными делами предков, сказаниями и преданиями об их подвигах, и свято чтит унаследованные от них обычаи.

Бедуины Аравии и в наши дни часто повторяют слова прославленного поэта ‘Абида ибн ал-Абраса, сказавшего как-то, что аравийцы «следуют дорогой предков, которых воспламеняли войны, и кто беззаветно был предан своему роду и племени».

Бедуины — «люди старомодные». Так отзывался о них один из лучших портретистов Бахрейна и исследователей Аравии С. Цвемер. Они приверженные обычаям и традициям предков, не изменившимся, похоже, со времен Исма’ила, сына ветхозаветного Авраама (6). Бедуины Аравии, утверждал он, очень гордятся своим языком, одним из древнейших на земле, и верят в то, на нем разговаривали в Раю Адам и Ева. Будучи же изгнанными из Рая за ослушание, и оказавшись на земле, они передали его своим потомкам. Утвердившись среди племен и народов «Острова арабов», он широко разошелся оттуда по всему белу свету.

Называя себя «людьми пустыни», а пустыню — Отечеством, арабы Аравии свято чтут честь и достоинство своего рода и племени, и их первородную, как говорят, чистоту. Особенно если история племени уходит корнями в седое прошлое, и рождением своим племя обязано «арабам чистым» или «арабам первичным», автохтонам Аравии, ведущим род свой от потомков Кахтана, внука Сима, одного из сыновей Ноя. Ведь согласно преданиям арабов Аравии, Кахтан был прародителем кочевых племен, или «людей шатров», а его брат Химйар — прародителем арабов оседлых, «жителей стен».

Символ кочевого уклада жизни арабов Древней Аравии — шерсть, а оседлого — глина. Объяснением тому — жилища и ремесла тех и других. Кочевники-бедуины проживали в шатрах и традиционные ремесла их были связаны с шерстью. Оседлое население жительствовало в домах, а одним главных строительных материалов в большей части Аравии являлась в прошлом глина. Ко всему прочему, гончарным ремеслом, изделиями которого пользовались все аравийцы, занималось оседлое население, «жители стен».

«За Аравией у нас нет земли», — часто повторяют присказку предков в племенах «Острова арабов» и сегодня. И автор этой книги — тому свидетель. Само слово «Аравия» для бедуина свято.

Честь и благородство, то есть то лучшее, что есть у арабов Аравии, пришло из пустыни, говорил хорошо знавший обычаи, традиции и нравы бедуинов знаменитый английский исследователь земель Аравийского полуострова сэр Уилфрид Тэсиджер, автор всемирно известных «Песков Аравии». Он был одним из немногих европейцев, кто пересек аравийскую пустыню Руб-эль-Хали.

Аравийцам, писал в своих заметках об арабах и персах знаменитый арабский поэт, мыслитель и популяризатор знаний Абу Хай — йан ат-Таухиди (923-1023), присущи такие черты, как храбрость и красноречие, а также «природный разум» и «жизненное чутье» (7).

Бедуины «одарены пылким воображением и здравым рассудком», сказывал в воспоминаниях об аравийцах прославленный немецкий путешественник, картограф и натуралист Ульрих Зеетцен (1767–1811), ставший вторым, после Карстена Нибура, европейским исследователем Аравии. У них нет «писаных законов». Живут и вершат суд они по обычаям предков, и по Корану (8).

Яркий портрет бедуинов, «сынов Аравии», оставил в своем «Отчете о командировке в Хиджаз» (1898) штабс-капитан Абдулазиз Абдулович Давлетшин (1861–1920). Был он, к слову, председателем Российского мусульманского благотворительного общества и главой комитета по постройке Соборной мечети в Санкт-Петербурге. Закончил военную карьеру в звании генерал-майора. Отчет его до сих пор привлекает к себе внимание историков-востоковедов и дипломатов-арабистов. Притом как точным описанием обычаев и нравов бедуинов Аравии, так и указанием сильных и слабых сторон их характера (9). Описывая арабов Аравии, А. Давлетшин отмечал, что «народ этот нисколько не подвержен влиянию времени»; живет по заветам предков и законам пустыни; искусен в торговле и ремеслах.

Характерными чертами бедуинов А. Давлетшин называл «любовь к свободе», гостеприимство и верность данному слову.

Только кочевник, считают бедуины, и есть истинный араб. Поэтому в Аравии испокон веку и говорят, что «всякий бедуин — араб», ибо рожден он в «колыбели арабов», в «земном саду Аллаха», в Аравийской пустыне. Но не всякий араб — бедуин.

Особое отношение у бедуинов Аравии, нисколько не изменившееся, к слову, и в наше время, — к петуху, «муаззину пустыни», как они его величают. Одно из сказаний о Пророке Мухаммаде повествует, что при вознесении к престолу Аллаха, при прохождении «семи небес», на первом из них, «состоящем из чистого серебра», Пророк видел бесчисленное количество разного рода животных и растений. И среди них — гигантского, «ослепительной белизны петуха». Каждое утро чудная птица эта, сказывал Пророк, пением своим приветствует Аллаха. И тогда петухи земные, созданные Господом по образу и подобию петуха небесного, подражая ему, громким призывным «аллилуйя», пробуждают все живые существа на Земле, и оповещают человека о наступлении времени утренней молитвы.

Аллах, по словам бедуинов Аравии, внимательно прислушивается к трем голосам: голосу человека, читающему вслух Коран; голосу мусульманина, просящему о прощении грехов во время молитвы; и к голосу петуха небесного, поющему по утрам во славу Творца, Милостивого и Милосердного.

За день до наступления конца света, гласит одно из поверий арабов Аравии, Аллах повелит этой птице небесной сложить крылья и перестать петь. Примеру ее последуют петухи земные. Молчание их на рассвете и будет означать, что Судный день настал (10).

Кочевники Аравии, бедуины, и сегодня убеждены в том, что все на земле зависит от воли Аллаха: жизнь и смерть, слава и богатство. «Аллах дал, Аллах взял», — повторяют они присказку предков. И добавляют: «Того, что предначертано судьбой, не изменить. Человек должен принимать все происходящее с ним и вокруг него без удивления и сожаления, как данность судьбы».

Жилище бедуина — шатер. Шерстяная ткань полотен шатра, который аравийцы и по сей день называют «домом из волос» {бейт аш-ша’ар), — черного, как правило, цвета. Ткут ее только из козьей и овечьей шерсти, но никак не из верблюжьей. Верблюжья шерсть у кочевников идет на изготовления тканей для одежд. В прошлом у входа в шатер шейха племени обязательно стояло, воткнутым в песок, копье с пучком перьев страуса под наконечником. Наличие такого копья у шатра означало, что помеченное им жилище на становище — «центр власти» племени.

Непременный атрибут мужской половины шатра, или «мужской обители» в речи аравийцев, — верблюжьи седла (хаулани). В некоторых племенах Аравии их называют словом «шаддад» — в честь Шаддада, легендарного сына ‘Ада, родоначальника ‘адитов, «арабов первородных». Предания гласят, что основал Шадда ибн ‘Ад «царство могучее». Заложил в нем Ирам, ушедший в сказания арабов Аравии город-сад, «красоты дивной, необыкновенной». Аравийцы прозвали его «осколком Рая на земле». Сам Шаддад слыл не только воином славным, великолепным наездником и непревзойденным никем в народе его стрелком из лука, но и резчиком седел маститым. Именно ему, как утверждают легенды, и принадлежит авторство изготовления верблюжьих седел.

Гордостью бедуина Бахрейна, да и Аравии в целом, была его лошадь. О роли и месте лошади в повседневной жизни племен Бахрейна говорит то, что в «культуре почитания», существовавшей у чистокровных аравийцев с незапамятных времен, на первом месте стоял отец, на втором — гость, на третьем — лошадь.

По одной из легенд, когда царица Савская прослышала о славе царя Соломона и мудрости его великой, и пришла к нему, дабы самой убедиться в том, испытав его загадками, то из всего того, что увидела она в царстве его, очень поразили ее конюшни царя Соломона. Содержалось в них 12 тысяч лошадей, невиданных дотоле царицей. Нескольких из них он преподнес в подарок царице, пленившей его умом острым и красотой яркой. Так, якобы, лошади и оказались в Йемене, в землях царства этой легендарной владычицы Древнего мира. Стали давать потомство и разошлись впоследствии вместе с покидавшими Йемен семейно-родовыми и родоплеменными кланами «арабов чистокровных» по всему «Острову арабов».

Согласно другой легенде, сотворил лошадь арабской масти Всевышний, дабы даровать жителям Аравийской пустыни, обитателям «сада Аллаха», товарища верного в делах их, мирских и ратных. Взял он горсть самума, аравийского смерча, сметающего все на своем пути, и сотворил из него существо дивное, грациозное и быстроногое, и сказал: «Имя тебе — лошадь арабская! Предназначение твое — служить людям! Быть щитом для мужей достойных и благородных, и бичом для их врагов и недругов!».

Одно из преданий арабов Аравии повествует о том, что Пророк Мухаммад будто бы сказал однажды, что «лучшая услада мужчины, после женщины, — его лошадь»

По традиции, пришедшей на Бахрейн из Персии, где лошадей приносили в жертву Солнцу, которое почитали древние персы, местные маги-прорицатели стали совершать ими жертвоприношения водам Персидского залива, омывающим острова Бахрейнского архипелага. Забивали и бросали в Залив, один раз в году, по пять белых коней. Смысл ритуала состоял в том, чтобы задобрить богов Залива и испросить у них удачу для ловцов жемчуга и рыбаков, а также для мореходов, «морских извозчиков», отправлявшихся на судах своих за товарами к берегам «чужих земель», в царства Двуречья, и в «страну благовоний» (Йемен), что у края Большой воды (Индийского океана).

Лошади в Аравии, в том числе на Бахрейне, через который, также как через Басру и Кувейт, их вывозили в Индию, ценились так высоко, что пойманным конокрадам тут же, на месте, обрезали уши.

Родословные чистокровных арабских лошадей, а ими непременно обзаводились правители всех царств и княжеств Древней Аравии (обычай этот в силе и поныне), вели строго, и проследить их можно было до десятого колена. С приходом ислама в особой цене у аравийцев были те лошади, как вспоминал немецкий путешественник Ульрих Зеетцен, посещавший Аравию в 1809 г., родословная которых прослеживалась до пяти кобылиц, на которых ездил Пророк Мухаммад. За них платили, по его выражению, «страшные деньги». Но аравийцы считали, что лошадь «благородного происхождения» пороков не имеет, и потому денег, уплаченных за нее, стоит.

Из сказаний арабов Древней Аравии следует, что первым разводить арабских лошадей на продажу стал легендарный ‘Аназа, родоначальник могущественного племени бану ‘аназа, сплотившего вокруг себя один из крупнейших в Древней Аравии племенных союзов, внук Раби’а, потомка в 13 колене Исма’ила, прародителя арабов Северной Аравии. Впоследствии, по сложившейся традиции, на протяжении столетий, чистокровность лошади арабской породы было принято удостоверять у бедуинов-коневодов из племени бану ‘аназа; их решений по данному вопросу не оспаривал никто.

Родом из этого «благородного» племени, из разных колен его, несколько правящих аравийских династий: Аль Са’уд в Саудовской Аравии, Аль Сабах в Кувейте, Аль Халифа на Бахрейне и Аль Тани в Катаре.

Чистокровная лошадь арабской породы с богатой родословной — это в Аравии символ знатности и богатства, и даже атрибут власти.

По существовавшей у арабов Аравии традиции, хвосты погибавших в боях лошадей, о которых аравийцы отзывались не иначе, как о «друзьях, потерянных в сражениях», непременно отрубали и приторачивали к седлам — в память об их верности и преданности человеку.

Самой желанной военной добычей у арабов Аравии считались в прошлом кобылицы (за ними шли верблюдицы). В глазах аравийцев они имели такую ценность, что если племя, окруженное и взятое в клещи сильным противником, добровольно отдавало ему своих кобылиц, то, согласно обычаю тех лет, оно нападению и разграблению не подвергалось. Только на лошади направлялся в стан «несоюзного племени» гонец, заблаговременно, в былые времена, извещавший его о разрыве «отношений мира» и вступлении на «тропу войны».

Особое отношение у бедуина Аравии к верблюду (11). По одной из легенд, Аллах сотворил человека из мягкой глины и вдохнул в него жизнь. Неиспользованную же часть глины разделил на две части и вылепил из них финиковую пальму и верблюда. Поэтому «финиковая пальма, — сказывают бедуины, — сестра человека, а верблюд — его брат».

Согласно другой легенде, бытующей в племенах Аравии, когда Аллах замыслил создать лошадь, самое красивое и грациозное животное в своем «земном саду», в Аравийской пустыне, то получилось у него вначале нечто странное: существо с мягкими кожаными подушечками на коленях и копытах, и с горбом на спине. Осмотрев творение свое, и внеся в него кое-какие изменения, и сотворил Аллах верблюда. Притом из той же самой глины, что и первого человека, Адама, как впрочем, и финиковую пальму. И лишь потом Аллах создал лошадь — из горсти самума, раскаленного зноем и перемешанного с песком смерча Аравии.

По обычаю арабов Древней Аравии, верблюд умершего человека и плоды финиковой пальмы должны были непременно сопровождать его при «переходе в мир иной». Когда аравиец в старину клялся верблюдом, то слово, данное им, держал крепко. Нарушение такой клятвы, согласно поверьям предков, оборачивалось для человека утратой благоволения судьбы. «Счастье бедуина, — говаривали в те времена арабы Аравии, — шествует нога в ногу с верблюдом». И добавляли, ссылаясь на слова почитаемого среди них «праведного» халифа ‘Умара (правил 634–644), что «араб торжествует только там, куда ведет его верблюд».

Существовал у арабов Аравии в прошлом и еще один обычай, по которому, воздавая почести воину, павшему на поле боя, или ушедшему из жизни человеку, щедрому и гостеприимному, в знак скорби по ним их верховым верблюдицам обрезали уши. После чего животное, подвергавшееся ритуалу «выражения печали», обретало полную свободу: могло беспрепятственно блуждать повсюду, где и когда захочет. Использовать такое животное, в каких бы то ни было целях, и питаться его молоком считалось поступком недостойным, чернящим честь бедуина.

Верблюд у бедуинов Аравии прошлого — это символ терпения и выносливости, и один из оплотов жизни. «Семья, — гласит одна из их поговорок, — зиждется на муже, жене и верблюде».

Где-то в землях Аравии, давным-давно, родилось и стало со временем крылатым выражение: «Бедуин — это паразит верблюда». Действительно, столетиями верблюд для кочевников был их главным источником существования. Молоко и мясо животного шли в пищу; шерсть — на пряжу для покрывал и тканей для накидок; помет — на поддержание огня в очаге; шкуры — на пошив сандалий и изготовление бурдюков для хранения воды и молока, а также ремней и сбруй. Верблюжьи лопатки использовали в качестве тетрадей. На них детишки учились «искусству письма», выводя причудливые буквы арабского алфавита тростниковыми палочками, макая их в чаши с золой. Школы, к слову, действовали при мечетях. Даже урина верблюжья не пропадала почем зря. Женщины в кочевых племенах использовали ее (но только урину самки) для мытья волос, «дабы уберечь их от паразитов»; погонщики караванов — для промывания глаз после песчаных бурь; воины — для обработки ран. Эликсиром здоровья и атрибутом гостеприимства считалось верблюжье молоко; им обязательно угощали гостя (12).

Играли верблюды и роль «живых денег», выступали «твердой валютой» Аравии прошлого. Бедуины частенько расплачивались ими на рынках, а также платили ими калым за невесту и выкупали в обмен на них пленных (13).

Богатство семьи, рода и племени в Аравии долгое время оценивалось по своей, аравийской шкале ценностей. Конкретно на Бахрейне на первом месте в ней стояли финиковые пальмы. На втором — верблюды, лошади и парусники. За ними шли ослы, крупный рогатый скот и овцы. Наличие всего этого и являлось в прошлом главным критерием богатства жителя Бахрейна.

Первую мечеть в Аравии возвели на том месте, где улеглась на ночлег верблюдица Пророка Мухаммада после Его переселения {хиджры) из Мекки в Медину, события, со времени которого (622 г.) мусульмане ведут свое летоисчисление. Сооружение в Неджефе Святой мечети шиитов (другого, наряду с суннизмом, течения в исламе) также связано с верблюдом: ее поставили на том месте, где верблюд, на котором ездил имам ‘Али, почитаемый мусульманами в качестве четвертого «праведного» халифа, положил тело своего скончавшегося господина.

Рассказывают, что ал-Касва, любимая верблюдица Пророка Мухаммада, захоронена неподалеку от Каабы. Этим, дескать, и объясняются такой горделивый вид и столь величавая поступь верблюдов Аравии.

Караван с благовониями, золотом и драгоценными камнями, с которым царица Савская прибыла к царю Соломону, состоял, по легенде, из 797 верблюдов, не считая ослов и мулов. Сама царица передвигалась, по существовавшей тогда традиции, восседая в богато убранном паланкине, установленном на белошерстном верблюде.

Во времена легендарных карматов, «аравийских спартанцев», с «центром власти» на Бахрейне, в войсках их, совершавших многодневные и дерзкие переходы по самым глухим местам пустыни и неожиданно обрушивавшихся на города в Аравии, Месопотамии и Сирии с той стороны, откуда их никто не ждал, обязательно шли налегке несколько верблюдов. Дело в том, что когда во время передвижения по пустыне вода у воинов заканчивалась, и взять ее им было неоткуда, то карматы вспарывали желудки этих самых верблюдов и брали воду из их ячеистых капсул, которые называли «водными хранилищами кораблей пустыни».

Многие из именитых земель на Востоке, писал в своих увлекательных книгах об Аравии американский миссионер С. Цвемер, можно было бы назвать обителью того или иного животного. Персию, к примеру, — королевством коз. Египет — царством крокодилов. Кашмир — княжеством овец. Индию — империей тигров. Аравию — страной верблюдов. Сами коренные жители «Острова арабов», замечает С. Цвемер, отзывались о своем крае, как о «матери-земле верблюдов» (умм-элъ-ибл) (14).

Аллах проявил благосклонность ко всем племенам и землям в Аравии, говорят аравийцы в беседе с чужестранцем. И при сотворении мира не обошел вниманием ни одну из частей «Острова арабов». Жителей Песчаной Аравии осчастливил верблюдом и финиковой пальмой. Арабов Прибрежной Аравии облагодетельствовал дарами и сокровищами моря: рыбой, жемчугом и кораллами. Людей Нижней Аравии одарил благовониями и кофе, а Верхней — породистыми лошадьми; население западных провинций полуострова — торговыми караванными путями, а восточных — морскими судоходными артериями, связавших их с богатыми рынками Индии и Китая, Персии и Месопотамии. Народам сегодняшней Аравии Он пожаловал залежи нефти и газа; и они в наши дни всюду и всеми востребованными.

Объект особого почитания у коренных жителей Бахрейна, да и у арабов Аравии в целом, — это финиковая пальма. Испокон веку финиковыми пальмами аравийцы «метят места присутствия властей» — высаживают их у дворцов правителей и у государственных учреждений. Ветвь финиковой пальмы у арабов Аравии — это символ славы и эмблема победы.

Жителей оазисов аравийцы называли в прошлом «людьми пальм» (агль ан-нахль). Саму пальму величали «деревом-кормилицей», а финики — «хлебом Аравии». Жизнь человека достойного сравнивали с плодоносящей пальмой (15).

Посадку первой финиковой пальмы на приобретенном участке земли жители оазисов непременно отмечали, ибо считали событие это в их жизни знаковым — шагом к жизни сытой и счастливой, к благосостоянию и достатку.

Финиковая пальма для старожилов-бахрейнцев — это символ человеческого существа. Как человек, лишенный головы, поясняют они, тут же умирает, так и пальма со срезанной верхушкой сразу же погибает. Как у человека, потерявшего руку, новая не отрастает, так и у финиковой пальмы на месте срезанной ветви новая не вырастает. И все потому, что и первый человек, и первая пальма сотворены Аллахом из одного и того же куска глины.

Известный арабский ученый Зарийа’ ал-Казвини (1203–1283), повествуя о финиковой пальме в своей книге «Чудеса творений», писал, что одна из удивительных ее особенностей состоит в том, что дерево это «не встречается за пределами стран ислама». И является, таким образом, и «даром Аллаха, которым Он облагодетельствовал мусульман, и меткой Его, которой Он пометил земли Ислама».

Все финиковые пальмы на земле, гласит сказание арабов Аравии, Аллах «закрепил за мусульманами». Поэтому, покидая Аравию, «колыбель ислама», и расходясь по свету, селились аравийцы, строили города и основывали царства именно там, где росли эти деревья.

Жители Древней Аравии именовали финиковую пальму «деревом Адама». В легендах племен «Острова арабов» говорится, что змей-искуситель обвивал в Раю финиковую пальму, в тени которой отдыхали Адам и Хавва (Ева); и что «плодом искушения» был финик.

В доисламские времена во многих землях Аравии, рассказывают своды «аравийской старины», люди поклонялись одиноко стоявшим пальмам. Женщины вешали на них ювелирные украшения и лучшие свои одежды, ибо бытовало поверье, что в знак благодарности пальма поможет незамужней женщине выйти замуж, а замужней, но бездетной, — родить ребенка.

Гостей в жилищах арабов Аравии непременно угощали и угощают кофе с финиками; они в Аравии — обязательный атрибут кофейных посиделок, мужских и женских. В наши дни бедуины-аравийцы частенько называют финики «конфетами пустыни». Из фиников готовят традиционные аравийские сладости — шабал. «Финики и верблюжье молоко — лучшая пища для здоровья, — гласит поговорка арабов Аравии. — Сомневаешься, отдай их бедуину, а потом испытай его силу».

В прошлом финики в Аравии использовали и во врачебных целях — для «сохранения молодости зубов», как тогда говорили, и для лечения желудочно-кишечных заболеваний. Финики, как выяснилось со временем, — богаты фтором, очищающим зубы от кариеса, и дубильными веществами, устраняющими расстройство желудка.

Финики — это тонизирующий, если так можно сказать, продукт жителей Аравии прошлого, бедуинов-кочевников и ловцов жемчуга, мореходов и караванщиков. Они подзаряжали и подпитывали человека, давали ему силы и снимали усталость.

На протяжении столетий жители Бахрейна, и другие арабы Прибрежной Аравии строили из ветвей финиковой пальмы жилища (барасти). Из стволов ее выдалбливали легкие лодки для прибрежного лова рыбы и водоводы, а из листьев плели нехитрую домашнюю утварь: циновки и корзинки, веера и скатерки для еды. Волокна дерева шли на изготовление канатов и сетей для ловли

рыбы; корни — на приготовление лечебных примочек и настоек. Финиковые косточки, растолченные в пудру, пускали на корм домашнему скоту, что, по утверждению бедуинов, положительно сказывалось на «молочности» животных. Детишки играли финиковыми косточками в шашки; «доски-шашечницы» чертили на песчаной полосе у моря. Особым спросом пользовался финиковый сок, или «финиковый мед» в речи бахрейнцев. Его стали изготавливать на Бахрейне, начиная со II в. до н. э. Выставленный на несколько дней на солнце, он превращается в сладкую тягучую массу, в этакую патоку по-аравийски.

Один из сохранившихся и высоко чтимых в Аравии «атрибутов жизни предков» — это соколиная охота. В наше время в монархиях Аравии она является даже нормой протокола при приеме почетных гостей в лице членов правящих династий в других странах мира.

«Пребывая на белом свете, важно жить правильно», — поучают своих внуков старейшины родов и главы семейств на Бахрейне. В их понимании это значит — не забывать обычаев и традиций, увлечений, промыслов и ремесел предков, и, конечно же, охоту с ловчими птицами.

В былые времена сокол был достойной платой за выкуп из плена сородича. В кочевых племенах Аравии до сих пор бытует поверье, что если беременная женщина увидит во сне парящего в небе сокола, то в семье родится мальчик.

В прошлом человека, убивавшего сокола, даже случайно, на охоте, в наказание оставляли на несколько дней в пустыне. Одного, без пищи и верблюда. Если он выживал, то это означало, что «пустыня, охотничье угодье сокола, его простила».

Воров ловчих птиц карали, притом непременно и жестоко. Тут же, без суда и следствия, отсекали руку.

Соколов на Бахрейн и в другие земли Аравии либо завозили из других стран, либо отлавливали в сезон их миграции через Аравию. Более достойным у аравийца считалось сокола не купить, а поймать, и самому обучить охоте.

С соколом в Аравии охотились и охотятся на «вкусных птиц», то есть на дроф (хубар) и куропаток. Охота на хубару с соколом — излюбленное времяпрепровождение королей и эмиров современной Аравии. Для охоты на зайцев и газелей, наряду с соколом, и по сей день используют еще и собаку масти салюки, быстроногую, обладающую острым зрением и чутким нюхом. Следует сказать, что ведя речь о своем четвероногом помощнике, бедуин Аравии никогда не назовет салюку собакой, животным в исламе «нечистым», а использует один из устоявшихся для ее обозначения терминов: «дочь шатра», к примеру, или «глаза охотника в пустыне».

Со слов арабов Аравии, которые ссылаются на предания предков, название свое собаки эти получили в честь их первородного места обитания — древнего йеменского поселения Салюкийа. Говорят также, что в крови их может быть кровь знаменитых ассирийских боевых собак, с которыми воины Ассирии ходили собирать дань в «земли арабов» (‘араб-эль-‘Араба), что у Большой воды, то есть в нынешний Йемен. Впоследствии с покидавшими Древний Йемен родоплеменными кланами и племенами, а также с торговыми караванами, ходившими из «земель благовоний» в «уделы фараонов», собаки эти и попали, дескать, в Египет.

В отличие от псов-сторожей, «животных нечистых», охотничьим собакам масти салюки входить в шатры и даже спать в них разрешается. Но только в женской части жилища. Кормят их женщины. Салюки среди бедуинов Аравии в большой цене. Также как лошади чистой арабской породы и охотничьи птицы, соколы и кречеты, салюки в племенах современной Аравии — это эмблемы власти и богатства.

Один из лучших в Аравии питомников по разведению салюк находится на Бахрейне. Владеет им королевское семейство Аль Халифа. Представители правящих династий в монархиях Аравии приобретают салюк для охоты именно там. Салюки, что интересно, так же как и лошади чистой арабской породы и знаменитые аравийские дромадеры, обожают финики, любимую сладость аравийца.

По воспоминаниям офицеров Военно-морского флота Российской империи, посещавших шейхства Прибрежной Аравии с миссиями военной дипломатии и участвовавших в соколиной охоте, бедуины в разговорах с ними отзывались об охоте как о лучшей форме тренировки по приобретению навыков стрельбы из лука. Охота, сказывали они, помогает «оттачивать искусство пускания стрелы и натягивания тетивы», и предоставляет кочевнику возможность продемонстрировать соплеменникам его мастерство в стрельбе из лука.

Неизгладимое впечатление на любого иноземца, попадающего в Аравию и становящегося участником охоты, производит ужин в пустыне. Трапезничают на открытом воздухе, под луной, в «компании со звездой-султаншей», как ее называют бедуины. Если вечеря проходит пот патронажем шейха, на территории племени которого и при его участии велась охота, то на ковер, разостланный у костра, выставляют блюд двадцать, не меньше. Едят руками. Пьют охлажденную воду и верблюжье молоко. На десерт предлагают фрукты и традиционные аравийские сладости: финики и халву. Напоследок угощают кофе с шишей (кальяном).

«Все люди разные, не мерь их по своей гребенке», — заметит бахрейнец в разговоре с европейцем, заносчивым не в меру и горделивым. «У каждого дерева — своя тень, у каждого народа — свои обычаи», — скажет в беседе с иноземцем коренной араб-бахрейнец. И надо отметить, что, будучи просеянными сквозь сито времени, обычаи и традиции предков нисколько не утратили своей роли в повседневной жизни бахрейнцев и других арабов Аравии и по сей день. «Без прошлого нет настоящего, и не может быть будущего, — говорят арабы Аравии. — Наследие прошлого — это ступени в будущее». «Тот, кто не чтит прошлого, не имеет будущего», — гласит поговорка аравийцев.

«Ключ радости — в терпении. Терпением можно разрушить горы», — часто повторяют, поучая внуков, древнюю мудрость арабов Аравии их деды. И добавляют, что, следуя этому правилу, «сохраняя терпение, человек сохранит и то, что имеет». Ибо «терпение и разум, вера и знания, и, конечно же, жизненный опыт, и есть залог успеха, и в жизни, и в деле».

Первым творением, созданным Всевышним, скажет в разговоре с чужеземцем пожилой бахрейнец, был разум. И потому «кроят человека, — как наставлял правоверных Пророк Мухаммад, — разум, вера и скромность».

«Путеводной звездой в океане жизни» коренные арабы Бахрейна, особенно представители прославленных племен и именитых се-мейно-родовых кланов, считали и считают понятия долга и чести. «Потерянные деньги найдутся, потерянная честь — никогда. Лучше гореть в огне, чем жить в позоре; позор длиннее жизни», — учит бахрейнцев одно из положений свода правил достойной жизни, наследованного ими от их предков. У арабов Аравии свои, несколько отличные от европейских, понятия «позора» и «чести». «Только честь делает жизнь человека достойной уважения, — говорят они, — а позор — никчемной и бессмысленной». «Слава и позор наследуются прежде нищеты и богатства», — повторят к месту старожилы-бахрейнцы присказку предков. Человек, заявляют они, наследует не только имущество своих родителей и предков, но и память о них соплеменников.

У бедуинов Аравии в силе и сегодня такие понятия как ‘асабийа, то есть племенной дух и племенная спаянность, и муравва — «набор качеств настоящего мужчины». Муравва включает в себя честь и достоинство (самого человека, его семьи, рода и племени), щедрость и гостеприимство, мужество и доблесть, великодушие и красноречие. «Мужчинами не рождаются, а становятся», — наставляют своих потомков старейшины родов и родоплеменных кланов на мужских маджалисах (встречах-беседах по вечерам). И уточняют: «Человека мужского пола делают мужчиной ‘асабийа, муравва и вера».

Согласно «кодексу чести предков», высоко чтимому на Бахрейне и в других странах Аравии и в наши дни, настоящий мужчина-аравиец — это человек гостеприимный, верный данному им слову, благородный, щедрый и великодушный, «умеющий достойно переносить удары судьбы». Истинный араб, в понимании аравийца, должен питать неприязнь к жадности, и с детских лет обучаться полезному ремеслу. Ибо «труд — это средство спасения от нищеты», — так сказывали прародители племен и кланов. «Пыль труда лучше шафрана безделья», — гласит древняя поговорка аравийцев. «Жизнь не должна покоиться на одной надежде», заметит в разговоре с сыном преуспевающий бизнесмен-бахрейнец. Нужно ставить цели и добиваться их, ибо «ясная цель придает смысл жизни». Жить же надлежит достойно: не бездельничать, а трудиться; быть честным, в словах и поступках, и терпеливым, в делах и повседневной жизни. Только живя по совести, человек, уходя в мир иной, достойно переступает порог вечности.

Истинная аравийка в понимании араба Аравии — это примерная и любящая жена, неутомимая хранительница домашнего очага и заботливая мать.

Характерная черта старшего поколения аравийцев, и автор этой книги тому свидетель, — верность данному слову, соблюдение договоров и взятых на себя обязательств. «Компас жизни» для них, по их же словам, — это сокровищница обычаев и традиций предков, свод мудрости народной и дела отцов и дедов, подражанию достойных. «Тот, кто оставляет за собой дела славные, не умирает», — говорят они. Память о таком человеке не только со временем не меркнет, напротив, «крепчает и ширится в племенах».

С ранних лет детей в племенах Аравии, будь то на Бахрейне или в Кувейте, в Абу-Даби или Катаре, учат блюсти честь, быть правдивыми с соплеменниками и гостеприимными, дорожить дружбой, уметь переносить удары судьбы и непременно возвращать долги.

Жить нужно достойно, поучают молодых людей шейхи племен, — по уму и по совести. Тот, «у кого нет ни ума, ни чести, ни достоинства, тот есть дерево без плодов». Что касается долгов, то они «чернят лицо мужчины», иными словами, — позорят человека и бесчестят. Все, что берется в долг или заимствуется на время — надлежит возвращать, непременно и сполна, даже спустя годы. Ведь заимствования скрепляются словом, а «слово — дороже денег». «Долг, — как сказывали в старину, — это знамя позора на плече мужчины».

Марают мужчину, согласно кодексу чести аравийца, скупость и неотзывчивость по отношению к горестям и бедам соплеменников, и неоказание помощи другу. «Истинный друг, — гласит народная мудрость аравийцев, — это тот, кто не оставит тебя, если удача повернется к тебе спиной». Дружить в Аравии умеют и дружбу ценят. «Все на свете имеет пару, — скажет аравиец, ссылаясь на слова Пророка Мухаммада; — и у каждого человека есть друг». Если, случается, друзья расходятся, то в Аравии это, как правило, навсегда. «Чему-либо однажды разбитому, — считают аравийцы, — целым, как прежде, не стать».

Срам для бедуина и несмываемое пятно позора для горожанина-бахрейнца — быть названым скрягой. Правила достойного поведения по-аравийски, передаваемые из поколения в поколение и строго соблюдаемые в племенах Аравии и в наши дни, предписывают, что истинный араб — это человек щедрый и гостеприимный.

Нет в словаре аравийцев, по утверждению самих коренных жителей Аравии, «слова более горького, от которого просто жжет во рту», чем слова «бахил». Им в племенах Аравии «метят» человека прижимистого и негостеприимного.

Одним из самых скаредных людей в истории Древнего мира сказания арабов Аравии называют Каруна, знатного человека из племени бану исраилъ, родственника пророка Мусы (Моисея). Он для аравийцев — штамп поведения недостойного и пример для не подражания, ибо скуп он был, высокомерен и тщеславен.

Жить среди легенд и преданий, писал наш именитый соотечественник Петр Павлович Цветков, — это участь народов-старцев земли, таких, как арабы Аравии (17). В чести у коренных аравийцев щедрость. «Лучшая щедрость, — говорят они, — это быстрая щедрость». И проявлять ее надлежит не словами, а делами. Жадных людей аравийцы не жалуют. В племенах исстари повелось делиться всем с соседом: радостью и горем, финиками и верблюжьим молоком, что значит в Аравии — хлебом и солью.

Примером щедрости и гостеприимства для арабов Аравии является Хатим ат-Таййа (ум. 687). Предания Аравии величают этого человека «витязем гостеприимства», а деяния его по оказанию помощи людям — «подвигами щедрости». Двери дома Хатима, как утверждают сказания, не закрывались, ни днем, ни ночью. Арабы Аравии называли жилище Хатима «домом щедрости и гостеприимства». «Щедрее Хатима!», — скажет и сегодня бахрейнец о соплеменнике щедром и гостеприимном, отзывчивом и бескорыстном. По адресу же человека скупого заметит, что «тот и пустыня — близнецы-братья».

Отличительные черты коренных жителей Бахрейна — это клановое, семейно-родовое единство, родоплеменная спаянность и гостеприимство. Как бы беден или богат ни был бахрейнец, гостеприимство для него — свято чтимый обычай предков. «Гостю — лучшее», — гласит поговорка арабов Аравии. «Гость — хозяин шатра, принявшего его», — вторит ей пословица бедуинов. Гостю-иноземцу, покидающему дом бахрейнца, хозяин жилища дарит порой четки. На языке этикета арабов Аравии — это знак высочайшего к человеку уважения. Более того, — форма выражения заинтересованности в поддержании отношений.

Ложь, трусость и малодушие бедуин Аравии и сегодня считает «срамом», а скупость и предательство — «мерзостью». «Ложь не живет долго, — говорят в Аравии; — и на лжи доверительных отношений не построишь».

Лучшая черта-метка мужчины, заявляют арабы Бахрейна, — это мудрость (хикма). «Кому дарована мудрость, — сказано в Коране, — тому даровано благо». «Красота мужчины — в его мудрости. Достоинство мужчины — его ум, — поучает аравийцев доставшийся им от предков свод качеств настоящего мужчины. — Красивый мужчина — это умный мужчина». «Слабость ума», то есть малообразованность, для нынешнего поколения бахрейнцев — это позор. «Судят о человеке по его поступкам, и шейх над ними — ум», — повторяют они к месту слова «праведного» халифа ‘Али. Ведь не зря же бытует в народе поговорка, гласящая, что «из кувшина может вытечь только то, что в нем есть».

Заветы и наставления предков относительно понятий «чести», «мужского достоинства» и «благородства», то есть главных опор «шатра жизни», мальчики впитывают с детства, во время традиционных в Аравии вечерних мужских встреч за чашкой кофе. Именно здесь они познают освященный веками свод правил достойного поведения и кодекс чести истинного мужчины-аравийца; знакомятся со шкалой жизненных ценностей и критериями добра и зла арабов Аравии. Собираться по вечерам, дабы поговорить и поделиться новостями, — древняя традиция «людей шатров». Впоследствии ее переняли и «жители стен», то есть горожане.

С детства детям в семьях коренных арабов-бахрейнцев прививают унаследованные от предков правила «достойного поведения», и чтутся они там свято. Согласно этикету истинного аравийца, плеваться на людях, к примеру, ни в коем случае нельзя (и в Аравии, среди коренных жителей, нигде и никогда такого не увидишь). Поворачиваться спиной к собеседнику — верх невежества (следить за этим, оказавшись в Аравии, надо внимательно, дабы случайно не оскорбить аравийца). Говорить дурно об одном человеке в беседе с другим, равно как и отзываться неуважительно о предках, как бы ни сложились их судьбы, — недостойно.

Непременный атрибут церемониала гостеприимства на Бахрейне и в других странах Аравии — беседа с гостем за чашкой с кофе. «Маджлис [встреча] без кагвы [кофе] и шиши [кальяна], что султан без дорогих одежд», — говорят селяне Бахрейна. «Тумбук [табак] без кофе, — вторят им горожане, — что мясо без соли». «Нет кофе, нет и делового разговора», — скажет торговец-бахрейнец своему гостю, приглашая его в кабинет для беседы. Не испив кофе, вести разговор о делах в Аравии не принято. Кофе подают в маленьких чашечках (финджанах). Употребляют без сахара, но с кардамоном. К кофе традиционно предлагают финики и халву.

Кофе в Аравии любят пить, покуривая кальян. В городах его называют шишей, а в сельской местности — наргиле. У слова «наргиле» — индийские корни; это — один из сортов кокосового ореха. В прежние времена в качестве сосуда с водой, через который во время курения проходит дым, в Индии, а потом и в Аравии, куда кальян завезли торговцы-индусы, применяли тщательно вычищенный изнутри кокосовый орех сорта «наргиле». Ничтоже сумняшеся, аравийцы именовали этим словом и саму курительную трубку, невиданной ими дотоле формы.

Коренной житель Бахрейна, собирающийся в гости, заметит в разговоре с супругой, что он приглашен на чашку кофе. Утром гостю-чужеземцу в жилище бахрейнца непременно подадут кофе, и только потом предложат завтрак. Если молодая жена не умеет вести хозяйство и плохо готовит — это не беда, считают бахрейнцы, дело наживное, умела бы варить кофе. «Дом, где нет кофе, — гласит местная поговорка, — жилище скупца и крохобора».

Жители Бахрейна убеждены, что кофе стимулирует работу головного мозга. Церемониал кофепитий на Бахрейне настолько почитаем, что нарушение его воспринимается как признак невоспитанности и дурного тона.

В старину, как следует из сказаний бахрейнцев, кофейным напитком смазывали кровоточащие раны воинов и ловцов жемчуга, а кофейные выжимки использовали для лечения ожогов.

Медная или латунная ступка с пестиком для дробления кофейных зерен и небольшая ручная мельница для помола зерна — это аравийские «будильники» прошлого. День в жилище бахрейнца, будь то горожанина или кочевника, начинался с того, что женщина молола зерно и толкла в ступке кофейные зерна, чтобы испечь к завтраку лепешки и сварить кофе. Делала это до рассвета, до первой утренней молитвы. Традиционные на протяжении столетий жилища бахрейнцев и других арабов Прибрежной Аравии — это сплетенные из пальмовых ветвей шалаши (барасти). Стрекот ручных мельниц и перезвон пестиков сотен одновременно включавшихся в работу ступок-кофемолок был отчетливо слышен в предрассветной тиши и служил сигналом к подъему, омовению перед молитвой, завтраку и началу нового трудового дня.

Кофейная ступка и ручная мельница — это в Аравии дней ушедших символы семейного очага. Воровство их каралось строго — отсечением руки. Когда кто-то из жителей того или иного квартала в Манаме или где либо еще в Аравии говорил, «ручная мельница для помола зерна и ступка для дробления кофейных зерен соседа молчат», то это означало, что человек попал в беду, что «нет в его доме ни хлеба, ни кофе». И надобно оказать горемыке помощь.

Арабы Аравии, особенно бахрейнцы, уделяют повышенное внимание речи и одежде. И, оказавшись там, нужно помнить, что в Аравии нет второго шанса, чтобы произвести первое впечатление. Аравия — это, действительно, то место, где человека «встречают по одежке и провожают по уму». Небрежный внешний вид и «пустая речь» чужестранца определенно негативно отразятся на его имидже среди аравийцев. В старину в гости в Аравии ходили, чтобы «насладиться словом».

Красноречие в Аравии почитают. Здесь отдают должное «силе слова» и степени его воздействия на собеседника. Во время беседы важно не только, что сказать, но и как сказать. Мужчина, считают аравийцы, должен быть кратко словным, но ярко словным, выражать свои мысли сжато и внятно, говорить по существу, не пустое-ловить. Многословие в Аравии ассоциируется с несерьезностью. А вот краткая и четкая речь, красиво, к тому же, построенная, по форме и по содержанию, воспринимается как «признак ума». Достоинство речи, согласно культуре речи аравийцев, — в ее краткости и содержании. Красивая речь, в понимании арабов Аравии, должна быть непременно обрамлена «букетом пословиц и поговорок»; в них — мудрость предков. «Нет большего богатства, чем мудрость, — гласит поговорка арабов Аравии, — и нет ничего горше нищеты, чем невежество». «Лишенный разума — решето, человек никчемный, — сказывали в старину именитые правители-аравийцы. — Наделенный же разумом и знаниями — солнечный диск; а решетом, как известно, солнечный диск не закрыть».

«Речь человека — зеркало его ума и знаний». Прежде, чем молвить что-то, поучает старейшина семейного клана своего отпрыска, стоит хорошо подумать. Ведь «плод торопливости — в делах и словах — это сожаление и раскаяние». И потому, «когда говоришь, то слова должны быть лучше молчания».

Отношение к слову на Бахрейне и в Аравии в целом — подчеркнуто внимательное. Ведя беседу, слова здесь тщательно взвешивают и просеивают. «Будь хозяином слов своих, дабы не стать их рабом», — наставляет арабов Аравии мудрость их предков. Ибо «глупцы — рабы слов своих». Сначала брякнут что-нибудь, не подумав, а потом раскаиваются и расплачиваются за это.

Знания и опыт приобретаются в течение всей жизни, заметит в разговоре с внуком пожилой бахрейнец из знатного торгового семейства Бахрейна. И потому «язык знаний и опыта жизни — самый убедительный». Ум же надлежит накапливать, непременно и на протяжении всей жизни. Ибо человека из беды выручить может только ум его. Ведь недаром в народе говорят, что «злейший враг человека — его глупость, а лучший друг человека — его ум».

Беседуя с бахрейнцем о прошлом и настоящем земель «Острова арабов», о тех удивительных метаморфозах, что произошли в жизни арабов Аравии, пожилой, немало повидавший на своем веку коренной житель Бахрейна скажет, что «успех и удача тесно связаны друг с другом», но основа любого успеха — это, все же, знания и опыт. И, улыбнувшись, упомянет к месту присказку предков о том, что «один волос — не борода; и знания, как и бороду, нужно растить терпеливо».

В особой чести в племенах Аравии были в прошлом поэты, или «златоусты» в речи аравийцев, и сказатели. Владение «искусством слова» почиталось в Древней Аравии наравне с навыками езды на лошади и мастерством владения мечом и луком. Испокон веку аравийцы величали поэтов воспевателями деяний предков, а сказателей — хранителями легенд и преданий, этих изустных летописей времен и племен Аравии. Слава поэта ширила среди аравийцев добрую молву о племени, к которому принадлежал тот или иной именитый поэт. Победителя «турнира златоустов» на легендарном рынке Сук ал-‘Указ, где ежегодно собирались, чтобы «померяться силой слова», лучшие поэты, сказатели (гассы) и ораторы (хати-бы) Аравии, и куда послушать их и обменяться товарами стекались люди со всех концов Аравии, встречали в племенах как героя. Ведь касиду такого поэта, то есть поэму в стихах, посвященную своему племени, его делам, ратным и мирским, по кусочкам разносили по всем уголкам Аравии слышавшие ее в ‘Указе представители племен Верхней и Нижней Аравии.

По возвращении домой поэту, громко заявившему о себе в ‘Указе, устраивали пышный прием. Девушки, по существовавшей тогда традиции, наряжались в брачные одежды, как бы демонстрируя тем самым, что каждая из них готова была бы стать невестой «златоуста», победившего в «поединке стиха и речи», открытом и честном, всех других «рыцарей слова».

В прошлом поэзия в Аравии была ничем иным, как передаваемой из уст в уста и пополняемой из поколения в поколение повестью «временных лет» аравийцев. Когда в том или ином племени появлялся свой поэт, рассказывает Ибн Рашик (ум. 1064), автор известного трактата о поэзии «Ал-‘Умда», то соседние племена посылали гонцов, чтобы поздравить «племя поэта» с удачей.

Поэты и ораторы в Древней Аравии состояли членами ближайшего окружения шейхов, эмиров и султанов. Случалось, что племя, оратор или «златоуст» которого терпели поражение в «поединке слова», предшествовавшем, по традиции, схватке племен на мечах, признавало себя побежденным, и покидало поле брани без боя. Искусство «нанизывания жемчужин-слов» и «составления ожерелий-фраз», то есть стихосложение, у арабов Аравии в великой чести. Владыки царств Древней Аравии обязательно держали при себе именитых поэтов и сказателей, дабы «не позволить времени пройти пером забвения по их жизни».

Первые стихи на арабском языке, как гласят легенды аравийцев, прочел Адам, оплакивая смерть сына своего, Авеля. Родина арабской поэзии — Аравийская пустыня. Собиратели арабской старины называли Аравию «колыбелью» арабов и ислама, арабского языка и арабской поэзии. Все семь известнейших произведений столпов древней арабской поэзии, победивших на «турнире слова» в ‘Указе, написаны бедуинами-кочевниками, жителями пустыни. Стихи поэтов, побеждавших в «поединках слова» в ‘Указе, вышивали золотыми нитями на шелковой ткани и вывешивали у дверей Каабы. Поэтому и стали называть их в народе словами «му’аллака» («подвешенные») или «музаггаба» («позолоченные»).

Поэзия, как отмечал именитый арабский мыслитель ат-Таухиди, являлась для древних арабов не только формой художественного самовыражения, но и архивом времени, скрижалями истории племен, энциклопедией накопленных знаний (19).

Поэта, кстати, величали ша’иром, человеком, сведущим в духовных ценностях аравийцев, их обычаях, традициях и нравах, и достойно воспевающим их. У арабов Древней Аравии стихосложение считалось самым великим даром, каким только мог облагодетельствовать человека Всевышний.

Поэты и сказатели, как свидетельствует время, были первыми летописцами жизни и деяний арабов Аравии. Позже ряды их пополнили историки и собиратели старины, притч и преданий, легенд и сказаний предков.

Одним из известнейших поэтов Бахрейна историки королевства называют шейха Ибрахима ибн Мухаммада Аль Халифу.

Быть опрятным в Аравии — это, помимо чистых одежд и ухоженных волос на бороде, еще и приятно пахнуть. Примером для аравийцев в этом деле служит Пророк Мухаммад. Согласно хадисам, то есть рассказам о поступках Пророка, Он умащивал себя благовониями; окуривал ими бороду и волосы. При молитвах зажигал мирру в курильницах. Мирра и ладан, как сказывали в те времена в Аравии, «источают ароматы Рая».

К лицам, что интересно, «справляющим нечистую должность», арабы Аравии уважения не питают. К таковым они относят цирюльников, банщиков, персонал прачечных и химчисток, а также мясников. Стригут и бреют в странах Аравии и поныне, равно как занимаются стиркой и чисткой одежды, а также торговлей мясом выходцы из других стран, в основном индусы. В кварталах, где проживают коренные жители, нет ни бань, ни парикмахерских, ни химчисток, ни мясных лавок.

Едят аравийцы, как правило, руками, Пищу берут и отправляют в рот только правой рукой. Так поступал Пророк Мухаммад. Ел Посланник Аллаха, по преданиям, с помощью трех пальцев правой руки, являвшихся, «естественной вилкой», дарованной людям Аллахом, чтобы пользоваться ею во время еды. Отдыхая на Бахрейне или в Дубае, и будучи приглашенным в гости к коренному арабу, нужно быть готовым к тому, чтобы и есть по-арабски. Притом не только за столом, но и на полу, что и поныне практикуется в сельской местности и, естественно, в кочевых племенах. Люди, собирающиеся на трапезу, рассаживаются на ковре вокруг разостланной арабской скатерти-циновки, сплетенной из пальмовых листьев, уставленной огромными блюдами с рисом, бараниной и овощами. Сидят со скрещенными ногами, или же с приподнятым правым коленом, как это делал Пророк Мухаммад.

Основу пищи арабов Бахрейна, да и всей Прибрежной Аравии, составляли в прошлом финики, верблюжье молоко, лябан (кисломолочный продукт), овсяные лепешки и рыба. Мелкой рыбой кормили даже домашний скот. Ее сушили на солнце, толкли, перемешивали с просом, листьями акации и финиками и добавляли в корм скоту. Размельченной в порошок сушеной рыбой сдабривали почву в огородах.

Неизменной со времен далеких предков остается одежда коренных арабов Аравии. На тело они надевают дишдашу, то есть длинную, до пят, хлопчатобумажную рубаху (белую — летом, темную — зимой) с широкими рукавами и с застежкой (савб) у ворота. Голову прикрывают гутрой, головным платком (белым летом и бело-красным зимой), прихваченным обручем (игалом). На ногах носят кожаные легкие шлепанцы. Зимой набрасывают поверх дишдаши шерстяную плащ-накидку (бишт, мишлах, ‘абба и фарвах). Мастерят такую накидку из верблюжьей шерсти, а одну из них, фарвах, подбивают мехом. Сегодня одежда аравийца — это атрибут национальной идентификации коренного жителя Бахрейна, среди населения которого много иноземцев.

Игал в былые времена являлся чрезвычайно важным атрибутом костюма аравийца. Бедуин, терявший члена семьи и не отомстивший за его смерть убийце, на время «отказывался», как тогда говорили, от игала, не носил его. И вновь надевал на голову только после «исполнения долга кровной мести», доказав, что поступил как мужчина, в соответствии с «кодексом чести», и потому вправе носить игал, один из мужских знаков отличия. Наличие игала на голове мужчины означало, что долгов-обязательств по линии «кровной мести» у него нет.

Что касается головного платка (гутры), то в прошлом он служил в пустыне средством защиты от солнца, песка и холода. И сегодня бедуины часто используют его, также как и нашейный платок (шимаг), в качестве полотенца, мешка для переноса продуктов, либо подушки по-аравийски. Оказавшись ночью в пустыне и ложась спать подле верблюда, бедуин, как и во времена его далеких предков, покрывает кучку песка головным платком и устраивает себе удобную «подушку».

В городах у некоторых коренных бахрейнцев и сегодня можно видеть в руках легкую, сделанную из тростника, палку. Когда-то она предназначалась для управления ослами и верблюдами. В тех же целях бедуины используют ее и в наши дни, а вот горожане — только в качестве трости. Названий у такой палки-трости несколько: ‘аса, миша’б, ба’кура — у кочевников и шун — у горожан. Непременный атрибут костюма араба-бахрейнца — четки (мисбах).

Национальный костюм аравитянки, скрывающий ее тело «до кистей рук и стоп ног», составляют: длинная рубаха (кандура), шаровары (сирваль), легкая накидка (абайа) и, конечно же, чадра, либо лицевая маска (бурга). Глаза, как и раньше, коренные жительницы Аравии обводят черной краской (кохлелг), а руки и стопы ног расписывают хной. Абайю надевают при выходе на улицу.

Главный атрибут костюма женщины — чадра. Их в Аравии — несколько типов. Самая элегантная — милфа (тонкая черная вуаль, скрывающая только нижнюю часть лица). Носят милфы в Йемене, Омане и в Саудовской Аравии (в Неджде и Хиджазе). Плотные черные вуали, длиной до пояса (тарха, шайла или маханна) надевают женщины Кувейта, Бахрейна и Катара. Маски (бурги) — непременный элемент костюма женщин во многих племенах ОАЭ.

Шайла или чадра — это многовековой атрибут костюма свободной аравитянки, отличавшейся от рабыни своим внешним видом. В те далекие времена, повествуют сказания, арабы Аравии делили женщин на две категории: на «недоступных» (харам) — с закрытыми лицами; и «доступных» — с открытыми лицами. Известно, что в Вавилоне, активно торговавшем с Бахрейном, женщины, выходя из дома, закрывали лица легкими прозрачными шайлами (вуалями). С открытыми лицами по городу передвигались только рабыни и женщины легкого поведения.

У ассирийцев, не раз посягавших на Бахрейн, женщины являлись «личной собственностью» отцов и мужей; их надлежало скрывать от «чужих глаз». Проститутки считались «общей собственностью», доступной для всеобщего обозрения. Рабыни представляли собой «рыночный товар», подлежавший при покупке, как и любой другой товар на рынке, «осмотру с пристрастием». Есть основания полагать, что обычай скрывать лица женщин пришел в Аравию из Вавилона.

Непременный в прошлом атрибут городов Бахрейна и Аравии в целом — это узкие улочки (аравийцы называют их словом «сикка», что значит «проход»), практически полностью укрытые балконами стоящих друг напротив друга домов. Делалось это со смыслом. Такая форма застройки улиц, с «балконным покрывалом» над ними, давала столь желанную в Аравии тень. По обоим концам улочек располагались, как правило, мощные деревянные двери-калитки. По ночам их запирали. Входные двери в домах «кварталов прошлого» — непременно резные, искусно «расшитые» мастерами-резчиками затейливыми арабесками и изображениями растений.

Достопримечательность любого из древних городов Аравии, в том числе и Манамы, — это рынок. В прошлом рынки являлись едва ли не единственным местом времяпрепровождений аравийцев. Там можно было сделать все нужные для дома покупки и позабавиться в торге, то есть «показать себя» в веселой словесной схватке-перепалке с торговцем. «Покупка без торга, — по мнению аравийцев, — что шиша [кальян] без кофе и свадьба без веселья».

Своды бахрейнской старины рассказывают, что торговцы на рынках вели себя с покупателями достойно. Нечестных, то есть нерадивых в речи бахрейнцев торговцев навсегда изгоняли с рынков. Имущество их распродавали, а деньги, вырученные за него, пускали на нужды общины. Появляться ни в городах, где они проживали прежде, ни на рынках, где торговали, ни им, ни их потомкам не дозволялось. Торговец, «очернивший лицо города» и «надругавшийся над честью рынка», наплевавший на законы предков, согласно которым обвешивать покупателя — это грех, становился изгоем. Молва о нем, как о «хищном», то есть нечистом на руку человеке, моментально облетала не только все города и села Бахрейна, но все рынки Прибрежной Аравии. И торговец, отлученный от своего торгового сообщества, заканчивал жизнь где-нибудь вдали от родных мест, где на ведение дел с ним накладывалось строжайшее табу. Имена таких людей заносили в негласные «черные списки. Попав в них, торговец вынужден был бежать с Бахрейна в «чужие земли».

Находясь в Манаме или Эль-Кувейте, в Дохе или Дубае и посещая рынки в старых кварталах этих приморских городов, невольно обращаешь внимание на то, что некоторые продукты кое в каких лавках там по-прежнему продают так же, как и в старые добрые времена. Сахар, к примеру, головками, упакованными в корзинки-плетенки. Висят они прямо у входа, на деревянных крюках. И взвешивают их там тоже по старинке — на огромных старинных весах. Вместо гирь используют камни, абсолютно точно, впрочем, соответствующие обозначенному на них краской весу. Делается это для того, чтобы привлечь в лавки туристов, жаждущих впечатлений, а также местных горожан пожилого возраста, испытывающих, по их же словам, тоску по безвозвратно ушедшему прошлому. Буквально впритык к таким лавкам располагаются старые кофейни. Заказав по чашечке кофе с кальяном, старики любят посидеть в них и поболтать о том времени, когда такой сытости и достатка, по их выражению, как сегодня, не было и в помине; зато свято чтились верность данному слову и «царила чистота нравов».

В былые времена, рассказывают старожилы, отлучаясь ненадолго из лавки, торговец дверь на ключ не запирал, а лишь опускал над ней простенький занавес, чаще всего — кусок непригодной уже для дела рыболовной сети. И был абсолютно уверен в том, что на переполненном людьми рынке никто в «закрытые» двери его лавки не сунется.

Многие рынки в древних крупных городах Аравии, как и сами эти города, окружали мощные защитные стены. На ночь ворота в оградительных стенах рынков, где такие имелись, затворяли. Сами же лавки с товарами стерегли хорошо натренированные собаки. Человека, тайком проникавшего ночью на рынок, они рвали на части. С призывом муаззина к утренней молитве собак с рынка уводили (20).

На рынках трудились цирюльники, «живые газеты Аравии», как в шутку называли их негоцианты-европейцы. И вот почему. К каждому своему клиенту цирюльник подходил как к возможному источнику новостей. Собранные и пересказанные им новости, переходя из уст в уста, быстро распространялись по городу. Чужеземцев, что интересно, местные стригуны обслуживали бесплатно. Просили взамен лишь об одном, — чтобы поделился с ними чужестранец тем, что видел и слышал в местах, где бывал по пути в их город (21).

Неизменившиеся с течением времени атрибуты-символы жилища бахрейнца — мараш и махбара. Первый из них — это аравийский спрей. Его предлагают гостю для опрыскивания ладоней после завершения трапезы и мытья рук. Розовую воду, традиционно используемую в этих целях, ввозят из Таифа, «города роз», и продают на рынках в миниатюрных стеклянных флаконах. Махбара — это аравийская курильница благовоний. Махбару подают гостю на пороге дома. По традиции, окуривают волосы и одежду гостя, а накануне его прихода — и гостиную, где проходит встреча.

В домах состоятельных и знатных бахрейнцев сохранились и дожили до наших дней деревянные сундуки старых мастеров, «сундуки предков». В старину в них хранили богатства семьи.

Гуляя по кварталам Старого города красавицы Манамы, невольно обращаешь внимание на то, что старинные дома — практические одинаковые по высоте. Объясняется это тем, что в прежние времена никто не имел права возводить свое жилище, выше соседних, так как таинства и секреты семьи, ее «внутренний мир» строго охранялись нормами ислама. Семейная жизнь была полностью сокрыта от посторонних глаз.

Еще одна характерная деталь сохранившихся во времени домов на узких улочках Старого города в Манаме — балконы с резными деревянными решетчатыми «занавесями». Они полностью скрывали находившихся на них женщин от взглядов прохожих, и являлись для представительниц прекрасного пола своего рода театральными ложами, откуда те наблюдали за житейскими сценками, разворачивавшимися на подмостках улиц.

Непременный атрибут таких домов — деревянные двери: массивные, по-богатырски сложенные, наружные или уличные, через которые проходят во двор; и входные в дома, украшенные искусной резьбой. Первые из них, вделанные в окружающую дом изгородь-стену, часто имеют в себе еще одну дверь, невысокую и довольно узкую. Через нее во двор дома может пройти только один человек, и не иначе, как наклонив голову. Таким образом, как бы с порога, он приветствует принимающих его хозяев. Такие «двери предков» передаются по наследству, и имеют историческую ценность, ибо позволяют прослеживать корни хозяев жилищ далеко в глубь веков. Вторые двери — это своего рода «визитная карточка» домовладельца. Для гостя-иноземца, знакомого с обычаями и традициями аравийцев и знающего арабский язык, двери эти, с вырезанными на них айатами («стихами») из Корана, могут поведать много интересного о хозяине жилища еще до встречи и беседы с ним. Недаром и сегодня арабы Аравии говорят: «Дом познается по двери». Строя новый дом, коренной бахрейнец непременно заберет с собой из старого жилища «двери предков». Зачастую из таких дверей бахрейнцы, да и другие арабы Аравии, мастерят крышки кофейных столиков, искусно застланные стеклянными скатертями. Чаще всего, сидя за ними, арабы Аравии в именитых семьях и ведут деловые или дружеские беседы со своими гостями.

Особо гордятся бахрейнцы разбитыми во дворах их домов садами, «образами Рая» в речи аравийцев. Состоятельные и именитые бахрейнцы окружают свои сады высокими заборами и наполняют их птицами, которых везут со всех концов света. «Шейхами» садов они называют павлинов; «принцессами» — финиковые пальмы, а «ближайшим окружением принцесс садов» — акацию и ярко цветущий кустарник ююбу.

Тамариск (акация) у арабов Аравии прошлого — это символ стойкости, пример адаптации к нелегким условиям окружающей среды и преодоления тягот жизни. Неслучайно, думается, из акации был сделан и Ковчег Завета, в котором, согласно Библии, хранились каменные Скрижали Завета с Десятью заповедями, сосуд с манной и посох Аарона. В прежние времена листья акации использовали в качестве корма для домашнего скота — коз, овец и верблюдов; а сок (камедь) — для лечения ран и кожных болезней. Тени, столь вожделенной жителями Аравийской пустыни, акация дает мало. У арабов Аравии сложилась даже поговорка на этот счет, гласящая: «Не жди помощи от вельмож, как и тени от акации».

Много в садах Бахрейна цветов. Непременно присутствуют белые розы — «цветы Пророка». Согласно поверьям арабов Аравии, белая роза произросла на земле в тех местах, куда упали капли пота Пророка Мухаммада во время восхождения к небесному престолу Аллаха. Свое чудесное путешествие на небеса Посланник Аллаха совершал на Бураке, мифическом крылатом животном. Так вот, там, куда скатились капли пота Бурака, возросли желтые розы, а в местах, которые оросили капли пота архангела Джабраила, сопровождавшего Пророка Мухаммада, — красные.

Один из интереснейших социальных институтов прошлого и настоящего арабов Бахрейна и Аравии в целом — институт харим, регламентирующий положение женщины в семье и в обществе (слово «харим» — производное от слова «харам», что в переводе с арабского языка значит «запрещать»). Харим — это свод перешедших в ислам древних обычаев-законов, определяющих, что дозволено и что не дозволено женщине. В границах данного института женщина чувствует себя в полной безопасности.

Аравитянка дней минувших, как о ней отзывались лучшие исследователи-портретисты «Острова арабов», — это «неиспорченная дочь Евы», «красивейшее на земле творение Господа», женщина эмоциональная и пламенная, одинаково страстно любящая и ненавидящая, пребывающая в неутешном горе, если видит, что муж ее пленился красотой другой женщины. Самое большое несчастье для нее — неспособность родить сына, и, как следствие, — стать предметом нескончаемых пересуд соплеменниц. С точки зрения бедуина, жизнь мужчины, если у него нет сына, продолжателя рода, не состоялась. Отсутствие мужского потомства воспринимается главами семей коренных арабов-бахрейнцев очень болезненно; и служит, притом довольно часто, поводом для развода и очередной женитьбы. «Нет для женщины ничего постыднее, чем быть бесплодным деревом», — гласит древняя поговорка арабов Аравии.

Согласно «правилам жизни предков», высоко чтимым на Бахрейне, женщина — это «госпожа жилища», хранительница домашнего очага. Сфера деятельности бахрейнской женщины прошлого ограничивалась домом. Она вела домашнее хозяйство, растила детей и обучала их «навыкам жизни». Только жены рыбаков и крестьян работали вне домов. Первые из них помогали мужьям чистить и продавать на рынках выловленную рыбу, а другие — ухаживать за финиковыми пальмами и обрабатывать поля и огороды.

Число работающих женщин на Бахрейне и сегодня невелико; на них приходится не больше 10 % трудоспособного населения (в 1959 г. эта цифра составляла 3 %, в 1965 г. — ок. 4 %, в 1971 г. — ок. 5 %) (22).

На Бахрейне до сих пор сохраняется полигамия, возведенная аравийцами в священный обычай, унаследованный ими от их далеких предков. Многоженство существовало в Аравии задолго до ислама, и считалось одной из примет состоятельности и богатства. Широко использовалась полигамия для скрепления семейно-родовых, родоплеменных и межплеменных союзов.

По традиции и сегодня на Бахрейне, да и в других монархиях Аравии, женятся зачастую на родственницах. Причин тому несколько. Во-первых, доминирование в социальной структуре общества родоплеменных отношений. С давних времен и до наших дней заключение брака внутри рода — это способ увеличения его численности, а значит — усиления роли и места рода в системе внутриплеменных отношений. Во-вторых, знание друг друга с детства, как считают арабы Бахрейна, есть залог нерушимости семьи. В былые времена бытовало поверье, что «браки с чужаками» могут плохо отразиться на детях — на их внешности и характере, уме и воле.

Согласно аравийским канонам красоты, у женщины должны быть «четыре черные вещи»: волосы, брови, ресницы и темная часть глаз. «Четыре белые вещи»: кожа, белки глаз, зубы и ногти пальцев рук и ног. «Четыре длинные вещи»: спина, руки, пальцы рук и ног. И, наконец, «четыре красивые вещи»: брови, нос, губы и волосы. «Диадема женской красоты, — говорят аравийцы, — ее густые и длинные волосы».

В прошлом во многих бахрейнских семьях проживали еще и наложницы-любовницы (copupu). Бахрейнец мог иметь их столько, сколько хотел. Рабыня-наложница, рожавшая ребенка своему хозяину, становилась свободной. Когда ее господин умирал, то она, по обычаям тех лет, «делалась женщиной» брата умершего или кого-либо из его родственников-мужчин.

Бедуин-кочевник, «витязь пустыни», половой связи с рабыней сторонился. Среди горожан, напротив, существовало мнение, что заниматься «усладами ночи» со своими рабынями арабу не только можно, но и должно. Ибо утеха со страстной рабыней придает, дескать, мужчине силы и «помогает удерживать здоровье».

В начале XX столетия, когда на Бахрейне британское правительство учредило пост политического агента, то рабыни, случалось, обращались к нему с просьбой об освобождении из неволи, и обретали свободу. Но жить было не на что, никаких сбережений они не имели, и поэтому либо возвращались к своим прежним хозяевам, либо начинали заниматься проституцией в «домах услад».

У арабов Древней Аравии, сообщают предания, существовал такой интересный обычай. Если у городской блудницы, «допускавшей» к себе, по выражению тех лет, много мужчин, рождался ребенок, то «отнести дитя она могла тому из них, кому желала сама; и словам ее давалась вера» (23).

Бахрейнским женщинам в сельских местностях «покидать свои деревни», то есть выходить замуж за «не своих мужчин», не разрешалось. Такое положение сохранялось даже в начале 1970-х годов.

В прежние времена жители приморских городов и сел на островах Бахрейнского архипелага, да и в Прибрежной Аравии в целом, мылись перед сном в море; притом в строго отведенных для мужчин и женщин «банных местах». «Морские обители женщин» на побережье мужчины обходили стороной. Любопытство каралось — прилюдной поркой на площадях.

Лицо своей избранницы, с семьей которой бахрейнец хотел породниться, он видел в прошлом только после свадьбы. Вместе с тем, прежде чем посвататься, обязательно «наводил справки» о внешности девушки и ее характере. Помогали мужчине в этом деле его мать, сестры и родственницы. В том случае, если отзывы их о девушке совпадали, и, что не мене важно, соответствовали его вкусу, то он делал предложение: встречался с отцом девушки и сообщал ему, что хотел бы взять ее в жены. Сговорившись о женитьбе и калыме, отец невесты и жених заключали — при участии муллы — брачный договор (за месяц до свадьбы). Обязательно при свидетелях — старейшин родоплеменных кланов и даже шейхов племен. Поступают так, к слову, и сегодня. Несоблюдение мужчиной обязательств по брачному договору являлось и является для женщины основанием для развода. Традиция составления брачных договоров пришла в Аравию из Месопотамии. Калым за невесту выплачивается после заключения брачного договора, смысл которого — материальное обеспечение женщины на случай развода.

После уплаты калыма жених дарит невесте обручальный подарок, состоящий, как правило, из золотых украшений, браслетов на руки и ноги. Вручение обручального подарка и выплата калыма знаменуют собой завершение акта помолвки. После этого отказываться от женитьбы не принято; такой поступок считается недостойным.

Много времени занимает подготовка невесты к свадьбе. Волосы ее убирают в косы. Руки и стопы ног расписывают хной (таков древний обычай, сулящий здоровье и семейное счастье). Ресницы подводят кохлем. Губы подкрашивают помадой. Одежды окуривают благовониями. И перед выходом к гостям невесту опрыскивают духами, с головы до ног.

Дело особой важности — подготовка помещения, где молодожены проведут первую брачную ночь. Кровать, застланную специально сшитыми по этому поводу простынями, окуривают ладаном и обрызгивают особыми сортами духов.

Свадебные торжества длятся от трех до семи дней. Каждый день на невесте должно быть новое платье.

Свадебные подарки невесте от жениха и его родителей — это в основном ювелирные украшения. В жизни аравитянки драгоценности занимают особое место. Наличие их у женщины — это зримое свидетельство любви и внимания к ней ее мужа, а также демонстрация соседкам и соплеменницам уровня благополучия и богатства семьи. В то же время — это и неприкосновенная, если так можно сказать, «заначка» женщины; на случай крайней необходимости, развода, к примеру.

По окончании первого дня свадебных торжеств жена встречает мужа в специально отведенных для них покоях, облачившись в платье зеленого цвета. В Аравии этот цвет считается знаком-меткой семейного счастья и благополучия. Абайю, которую муж снимает со своей жены в первую брачную ночь, он использует на следующий день в качестве коврика для молитвы. Простыню с брачного ложа со «следами взлома невинности» непременно демонстрирует женской части породнившихся семейств.

В прошлом первую брачную ночь, или «ночь взлома невинности» в речи аравийцев, и последующие дней десять молодожены проводили в доме отца новобрачной. Медовый месяц был, по сути, временем практических наставлений, которые давала девушке, только что вышедшей замуж, ее мать.

Венец церемониала женитьбы в Аравии — переселение женщины в дом мужчины. После этого статус женщины кардинальным образом меняется — она становится женой-смотрительницей семейного очага.

Одна из древних, сохранившихся до наших дней традиций на Бахрейне — золотые семейные накопления; вкладывание денег в золото. Такие накопления имеет практически каждая семья. Их еще называют «золотыми семейными наследиями». По особым случаям — во время празднований семейных юбилеев, к примеру, — их выносят на обозрение членов собирающихся на торжества членов семейно-родовых кланов. Золотые семейные накопления, передающиеся в форме наследства из поколения в поколения, представлены массивными золотыми ожерельями и головными украшениями из золотых монет времен владычества в Аравии Османской империи. Есть в них и пояса из чистого золота, в виде скрепленных золотых плиточек-пластин, и богатые ожерелья с жемчугом и рубинами, многие из которых имеют антикварную ценность.

В старом городе Бахрейна, Биляд-эль-Кадим, находится почитаемый в народе источник Абу Зайдан. Согласно все еще бытующему здесь поверью, вода из него обладает чудесными свойствами «сохранять семьи и наделять женщин плодовитостью». Для этого надо только, чтобы в первую брачную ночь, перед тем, как проследовать в брачные покои, женщина испила чашу воды из этого источника, и тогда все в ее семье сложится благополучно.

Младенца, по традиции, бахрейнцы нарекают именем на седьмой день после рождения. Имена дают громкие, овеянные в племенах Аравии славой и почетом. Если мальчика называют Мухаммадом, то, порицая или браня малыша, имя это вслух не произносят.

В выходные и праздничные дни даже упоминать о работе на Бахрейне негоже. Единственное, что, по мнению бахрейнцев, надлежит делать в эти дни, так это радоваться «богатству общения» — с родными и близкими, с друзьями и соплеменниками. «Что толку в ночи, — говорят пожилые бахрейнцы, хорошо помнящие присказки предков, — если в ней нет звезд»; и добавляют: «Праздники красят год, как звезды небо». Праздник без гульгулье и вельвеле, то есть без шума и веселья, считают бахрейнцы, — не праздник; и потому веселятся от души.

Неизменная составляющая празднеств на Бахрейне — народная музыка, традиционные песни и танцы. Непременные «участники» празднеств — популярные и поныне «музыкальные инструменты предков»: лютня и ребаб, бубен, барабан и тамбурин.

Отличительная особенность народных песен на Бахрейне — это протяжно-раскачивающиеся, если так можно сказать, их ритмы и мелодии. Объяснением тому — окружающая среда, повседневная жизнь бахрейнцев, столетиями протекавшая в пустыне и на море. Ритмы напевов синхронизируются либо с фазами шагов верблюдов в пустыне, либо с тактами движений землекопов в финиковых рощах, либо с тактами подъема паруса, якоря или ловца жемчуга со дна моря.

В XX столетии Бахрейн являлся центром образования и культуры Арабского побережья Персидского залива. Здесь открылись первые в Прибрежной Аравии начальные школы и издательства. Первую газету на Бахрейне («Эль-Бахрейн») начал издавать Абд Аллах аз-Заид.

Отцами-основателями печатного дела на Бахрейне краеведы называют Хаджжи Ахмада ал-Вахида Фарамирзи, богатого торговца, и Хаджжи Мирзу ‘Али Джавахари (известного изготовителя печатей). В 1913 г. они завезли в Манаму первый печатный станок.

Родом с Бахрейна — предок именитого арабского поэта Саййи-да ‘Абд ал-Джалиля ат-Табатаби. Сам он родился в Басре. Но вот предок его, известный бахрейнский тавваш, оптовый торговец жемчугом, поведал ему в детстве немало интересных историй и о самом Бахрейне, и о других «землях арабов», в том числе о Сирии. Бывал он там часто. Поддерживал тесные деловые отношения с богатейшим человеком Алеппо, «жемчужным королем» ал-Аббу-дом. Свою первую поэму ат-Табатаби написал в 1796 г., в возрасте 21 года. Умер в Кувейте.

В прошлом, отдавая детей (и только мальчиков) на обучение в школы при мечетях (мадрасы), отцы наставляли их учиться прилежно, наполнять «колчан знаний» так же усердно, как колчан со стрелами, готовясь к охоте. «Знания — те же стрелы», — поучали они. «Колчан знаний со стрелами мудрости», — ценнейшее богатство человека. Ведь неслучайно же Пророк Мухаммад сказал однажды, что учиться надобно «от колыбели до могилы», так как «достоинство человека оценивается степенью его образования».

«Знания, — утверждает один из жизненных постулатов арабов Бахрейна, где зародилась одна из древнейших цивилизаций на земле, — самая дорогая вещь на ярмарке жизни». Поэтому человек, «житель земли», пребывая в «чужих краях», как сказывали предки, должен познавать «жизнь других людей», пополнять знания об их обычаях, традициях и нравах, то есть расширять кругозор. «Ведь вера и знания — это и есть фундамент жизни».

«Наука и знания, — гласит одно из высказываний почитаемого на Бахрейне «праведного» халифа ‘Али, — богатая сокровищница, которая никогда не иссякнет». «Глупейший из людей тот, — не раз сказывал он, — кто считает себя умнейшим». И мудро замечал: «Вместимость любого сосуда уменьшается, когда его наполняют, кроме сосуда знаний, объем которого при наполнении увеличивается».

Своды аравийской старины рассказывают, что владыки и владычицы древних царств и народов «Острова арабов» одинаково достойно жаловали подданных своих и за подвиги на поле брани, и за «мудрые мысли и добрые советы».

Особым уважением среди арабов Аравии прошлого пользовались варраки, то есть архивариусы. К мнению их прислушивались и люди знатные, и простые, и словам их внимали. Дело в том, что варраки были людьми высокообразованными. Знали, как правило, несколько языков. Содержа в порядке архивы предков, выступали также в роли хронистов и переводчиков при дворах своих правителей. Многие из них прославились как собиратели аравийской старины, сказаний и преданий, пословиц и поговорок арабов Аравии.

Почитали в Аравии в прошлом и счетоводов-казначеев. В народе говорили, отмечал в своих работах великий арабский мыслитель Абу Хаййан ат-Таухиди, что «счетоводство — это корзина с хлебом» (24), то есть профессия, обеспечивающая достойные условия жизни

В семьях бахрейнцев издревле существовало правило: обязательно обучить грамоте — чтению, письму и счету, цифири и букве — одного из сыновей, самого смышленого и сообразительного. Занятия с детьми проводили священнослужители. Школы (куттабы) располагались либо прямо во дворах мечетей, либо в домах мулл, либо в подсобных помещениях в лавках торговцев на рынках. «Искусству чтения» учили по Корану. Для овладения «искусством письма» использовали, как уже говорилось в этой книге, верблюжьи лопатки; буквы на них выводили тростниковыми палочками, макая их в золу. Когда во время занятий раздавался призыв муаззина на молитву, то ученики тех куттаб, которые располагались при мечетях, гурьбой высыпали из дворов мечетей и мчались к заливу, чтобы омыться перед молитвой. Мечети располагались метрах в ста от воды. Кстати, по ночам минареты мечетей с зажженными на них емкостями с «черной водой» (нефтью) служили маяками-ориентирами для мореходов. По вечерам ученики вынимали свои тростниковые «ручки» и «тетрадки», то есть верблюжьи лопатки, из «портфелей»-корзинок, сплетенных из пальмовых листьев, и, усевшись у воды на побережье залива, тщательно очищали их корочкой кокоса с песком. Плата за обучение производилась каждый четверг — или монетой, или чем-либо другим, рисом, скажем, либо финиками. Образование считалось законченным, если ученик мог прочесть без запинки любую из 114 сур (частей) Корана. Знакомили детей в школах и с мусульманскими нормами поведения, в семье и в общине (умме), и с традициями и обычаями предков (адаб). Окончание школы (ал-хатма в речи бахрейнцев) отмечали в семьях громко и пышно. Детишек-выпускников одевали в лучшие одежды, и, усадив верхом на лошадь или просто взяв за руку, наведывались во все дома в округе. У дверей каждого из домов пели или танцевали, а хозяева жилищ, в свою очередь, щедро одаривали ребятишек сладостями. День торжеств («ал-тахмида», что значит — «хвалить») запоминался всем надолго (25).

По окончании школы мальчики приобщались к «делам отцов», овладевали их профессиями и ремеслами, а девочки «укрывались» в домах — до выданья их замуж; помогали матерям в ведении домашнего хозяйства

Первую начальную школа европейского образца, притом для девочек, что интересно, открыли на Бахрейне в 1892 г. американские миссионеры, супруги Цвемер, в помещении миссии (26). Школа для мальчиков, опять-таки в здании той же миссии, начала функционировать в 1905 году; пользовалась успехом. В 1908 г., как следует из хроник Бахрейна, ее посещали четыре принца из правящего семейства. К 1935 г. школу для мальчиков — из-за нехватки финансовых средств у миссии — закрыли; а вот школа для девочек продолжала действовать (27).

Годом, положившим начало становлению школьного образования на Бахрейне, принято считать 1919-й. В этом году член правящего семейства, шейх ‘Абд Аллах ибн ‘Иса, посетил Англию, и по возвращении на родину инициировал введение на Бахрейне системы современного начального обучения. И хотя школу «нового образца», по выражению бахрейнцев, «отвечавшую потребностям времени», построили только в 1921 г. (на острове Мухаррак, работу ее финансировали жители острова), «днем рождения» начального школьного образования бахрейнские историки называют именно 1919 год. Заметки об этой «небольшой начальной школе для мальчиков», получившей название «Эль-Хидаййа», оставил в своих воспоминаниях Амин ал-Рихани, известный ливанский писатель и мыслитель, посещавший Бахрейн в 1923 г.

Встреча старейшин семейно-родовых кланов острова Мухаррак, на которой обсуждались вопросы, связанные со строительством и работой этой школы, состоялась в начале 1920 года. Арабы внесли на ее открытие 120 000 рупий, а персы — 7 000, пообещав, собрать еще 100 000 рупий при условии, что обучать в школе, помимо арабского и английского, будут еще и персидскому языку. Арабы с такой постановкой вопроса не согласились, и деньги персам вернули. Поручили сделать это знатному торговцу Йусуфу Кану, род которого в Королевстве Бахрейн и ныне на слуху. Тогда-то персы и решили, что им надлежит иметь свою начальную школу (появилась в 1923 г.).

На той же встрече был учрежден так называемый Комитет по образованию во главе с шейхом ‘Абд Аллахом ибн ‘Исой — в целях надзора за обучением в школе. Состоял он исключительно из бахрейнцев-суннитов. Дети шиитов для обучения в этой школе не допускались. История сохранила имена членов данного комитета, людей знатных и именитых. В него входили: Йусуф Ибрахим Факру, ‘Абд ал-Латиф ал-Мушари, ‘Абд ал-‘Азиз ал-Куссаби, ‘Абд ал-Рахман Мухаммад ал-Зайни, ‘Абд ал-Рахман ‘Абд ал-Вахаб ал-Зайани и Ахмад Хассан Кану.

Школа «Эль-Хидаййа» стала первой современной начальной школой не только на Бахрейне, но и в Прибрежной Аравии. Возглавил ее египтянин, шейх Хафиз Вахба, который по праву считается основоположником начального образования на Бахрейне. Помогал ему в работе сириец Мухаммад ал-Йамани, предки которого были выходцами из Йемена. В 1922 г. англичане выслали шейха Хафиза Вахбу с Бахрейна, обвинив его в «политической агитации»; и он поступил на службу к эмиру Ибн Са’уду. Сделал блестящую карьеру — стал политическим советником основателя Королевства Саудовская Аравия и его первым послом в Великобритании.

В 1923 г. на Бахрейне заработала еще одна начальная школа, что привело к увеличению числа пребывавших на острове сирийских учителей (преподавателей для своих школ сунниты-бахрейнцы подыскивали в Сирии). Главой их миссии на Бахрейне являлся ‘Усман ал-Хаурани, самый ярый, к слову, противник французского присутствия в Сирии. В 1927 г. в дополнение к двум первым начальным суннитским школам распахнули двери для детей еще две — на Мухарраке и в Манаме.

Шииты Бахрейна на «просвещенческую волну», поднятую суннитами-бахрейнцами, отреагировали формированием комитета шиитских нотаблей — для сбора пожертвований на цели строительства школ для шиитов. Сэр Чарльз Белгрейв вспоминал, что члены этого комитета были людьми менее образованными, чем их коллеги-сунниты, члены Комитета по образованию. Никто из них, по его словам, не имел абсолютно никакого представления о том, какой должна быть современная школа. В шиитский комитет входили: ‘Абд ‘Али ибн Мансур ибн Джум, Адиан ал-Биляди, ‘Абд ‘Али ибн Раджаб, Ахмад ал-Алави и другие.

В 1927 г. при содействии этого комитета в Манаме появилась новая школа для мальчиков-шиитов («Эль-Джаффариййа»), а годом позже — еще одна («Эль-Алавиййа»), в поселении Эль-Хамис. Учителей для своих школ шииты набирали в Ираке, в шиитских провинциях, большей частью в Неджефе и Кербеле, в Святых местах шиитов.

В 1928 г. на острове Мухаррак открылась первая начальная школа для девочек (сунниток); она же, к слову, и первая такого рода в бассейне Персидского залива. Располагалась в доме, арендованном Комитетом по образованию. Это нововведение вызвало протесты со стороны консервативных кругов Бахрейна. Если девочки научатся читать и писать, говорили они, что тогда удержит их от общения с мужчинами посредством переписки, без ведома их родителей. Против такой инновации выступали и многие муллы. Они негативно высказывались насчет открытия школы для девочек в своих проповедях (хутбах) во время пятничных молитв (в пятницу проповедь предшествует молитве, в другие дни — следует за ней).

В том же 1928 г. восемь молодых бахрейнцев выехали в Бейрут для получения высшего образования. Были среди них и три представителя правящего семейства (сунниты): шейх Халифа ибн Мухаммад ибн ‘Иса Аль Халифа, шейх Хамид ибн ‘Абд Аллах Аль Халифа и шейх ‘Абд Аллах ибн Ибрахим Аль Халифа.

В 1930-х годах на Бахрейне действовало 7 начальных школ для мальчиков (пять — суннитских и две — шиитских) и одна для девочек; в 1937 г. в них обучалось 1589 человек. К концу 2-ой мировой войны число школ для мальчиков увеличилось до 13-ти, а число учащихся в них — до 1750 человек (работу в школах вели 82 учителя). В 1970 г. школ для мальчиков насчитывалось уже 64, а учащихся в них — 28 768 человек.

Департамент школьного образования для девочек с момента его учреждения (сентябрь 1939 г.) и до 1957 г., то есть до времени своего отъезда из страны, возглавляла леди Белгрейв, супруга Чарльза Белгрейва, английского политического агента, а потом и советника эмира Бахрейна. К концу 1950-х годов на Бахрейне было 16 школ для девочек (в них обучались 5467 человек), а в 1970 г. — 47, в них обучались 21 303 школьниц.

Первый колледж на Бахрейне — «Эль-Куллиййа» — открылся в Манаме в 1940 г. Первые три бахрейнки выехали на учебу за границу, в Бейрут, в 1956 г. (28).

Наряду с обязательным в наши дни получением высшего образования, на родине или за границей, принцы в правящих семействах монархических стран Аравии непременно обучаются «главной в Аравии науке», как говорят их деды, — «искусству общения». Постигают его, участвуя во встречах правителей с шейхами племен и старейшинами именитых и родовитых семейно-родовых кланов, торговых и финансовых. Обязательно познают и жизнь в пустыне, проживая в кочевых племенах, куда их, время от времени, отправляют отцы. Там они приобретают навыки обращения с верблюдом, учатся умению владеть оружием, распознавать следы животных на песке и охотиться с соколом.

Послесловие

Королевство Бахрейн расположено на архипелаге, насчитывающем 33 острова. Наиболее крупными из них являются Бахрейн, Махаррак, Умм Наасан, Умм-ас-Суббан, Джида, Ситра и Хавар. Остров Бахрейн связан дамбами-мостами с островами Мухаррак и Ситра, а также с Восточным побережьем Саудовской Аравии (с 1986 г.).

Численность населения Бахрейна, не превышавшая 70 тыс. чел. в 1870 г., увеличилась до 1,5 млн. чел. в 2018 году. При этом доля коренных бахрейнцев, напротив, сократилась: с 82,5 % в 1965 г. до 63 % в 2017 г. (60 % населения составляют горожане).

Число иностранцев, проживающих на Бахрейне, выросло с 37 тыс. (18 %) в 1971 г. до 112 тыс. (32 %) в 1981 году. В 1991 г. их уже насчитывалось 200 тыс. чел. В настоящее время доля иностранцев среди населения — 37 % (14,2 % — индусы и пакистанцы; 13,6 % — иранцы; 4,8 % — филиппинцы; 2,6 % — англичане; 1,8 % — другие национальности). В 2011 г., к примеру, ими было переведено за границу 2 млрд, долл. США, что составило 11 % ВВП страны.

Первую перепись населения на Бахрейне провели только в 1941 г. (90 тыс. чел., в том числе 74 тыс. бахрейнцев); затем в 1950, 1959, 1965, 1971 (216 303 чел., включая 178 393 бахрейнца) годах и т. д.

Государственная религия — ислам. Порядка 85 % населения королевства — мусульмане (60 % — шииты, 21 % — сунниты; правящее семейство Аль Халифа придерживается суннитского толка); 9,8 % — христиане; 6,9 % — индуисты; 2,3 % — представители других религий (иудаизма и пр.) (1).

Государственная атрибутика — гимн, флаг и герб (приняты в 1971, 2002 и 1933 гг. соответственно). Белая вертикальная полоса вдоль древка на полотнище красного цвета символизирует мир и согласие между всеми проживающими на Бахрейне этническими группами и мирный характер государства; пять зубцов — пять столпов ислама.

До 1820 г. флаг Бахрейна, равно как и флаги других шейхств Прибрежной Аравии, были красного цвета. Белая полоса на них появилась в 1820 г., после заключения Британской империей с шейхствами договоров о мире. Полотнище знамени красно-белого цвета, поднятого над судном в море, стало знаком-символом принадлежности такого судна к шейхству-участнику этого договора, и силовым акциям со стороны англичан не подвергалось.

Автор герба Бахрейна — Чарльз Белгрейв, британский политический агент на Бахрейне, а потом и советник тамошнего правителя, проработавший на Бахрейне с 1926 по 1957 гг. Герб с геральдическим щитом на нем тоже вначале был с пятью зубцами; в 2002 г. их количество сократили до трех.

В доисламские времена Бахрейн (Дильмун и Авал в прошлом) населяли племена бану бакр, бану тамим и бану ‘абд ал-кайс. Этих коренных арабов Бахрейна аравийцы и поныне кличут бахарнами (слово «бахарна» — множественное число от слова «бахрани», то есть «бахрейнец»). Многие именитые исследователи-портретисты Аравии отмечали, что среди бахарнов были и те, кто происходил от арабов, плененных в Палестине и Египте, Небучаднеззаром (Навуходоносором II, правил 605–562 до н. э.) и приведенных им в Месопотамию, откуда они бежали на Бахрейн. Немалую часть их составляли также потомки тех первых евреев, которые поселились на Бахрейне в незапамятные времена (2).

Впоследствии на богатый торговый Бахрейн в поисках новых мест оседлости мигрировали крупные колена нескольких именитых племен Аравии: ал-рабиа’, ал-хувайла, ал-‘атабан, ал-мусаллам, бану халид и бану ‘утуб.

В начале XVII в. на Бахрейне стали активно селиться персы. Поскольку Бахрейн поддерживал тесные торговые связи с Индией, то здесь проживала крупная колония торговцев-индусов.

Небольшая еврейская коммуна, издревле жительствовавшая на Бахрейне, резко увеличилась в 1920-х годах, когда евреи стали покидать Иран и Ирак (3).

Три крупнейших этнических группы на Бахрейне — это арабы, персы и индусы.

Первый пароход вошел в воды Персидского залива и тогда же посетил Бахрейн в 1836 г. Электричество появилось на Бахрейне в 1929 г.; давали его бензиновые движки-генераторы. Дата рождения телефонной службы на Бахрейне — 1932 г. Первый пассажирский самолет приземлился на Бахрейне в 1932 г., по пути в Индию. Центральное водоснабжение в домах бахрейнцев появилось в 1957 г.

Экономика. ВВП страны в 2016 г. составил 32 млрд. долл. США (2015 г. — 31,8 млрд.; 2014 г. — 33,4 млрд.). На сектор услуг в ВВП приходится 60,8 %, промышленности- 38,7 %, сельского хозяйства 0,5 %. Нефтегазовая отрасль экономики дает 88 % поступлений в бюджет и 67 % валютных поступлений от внешнеторговых операций.

Государственный долг год от года увеличивается. В 2000 г. он оценивался в 2,8 млрд. долл. США (2010 г. — 7,7; 2011 г. — 9,5; 2013 г. — 13,3 или 49 % ВВП), а к 2020 г. может превысить 60 % ВВП (25 млрд. долл. США) (4).

Совокупные резервы банковского сектора, составлявшие по состоянию на сентябрь 2011 г. 211 млрд. долл. США, сократились в 2016 г. до 167,7 млрд., а золотовалютные резервы уменьшились с 6 млрд. долл. США до 3,766 млрд. долл, соответственно.

Бахрейнский суверенный фонд (Мумталакат) имеет вложения в компании на Бахрейне и за рубежом на сумму 7,2 млрд. долл. США.

Среди 17 стран Ближнего Востока Бахрейн занимает первое место по показателю экономической свободы.

Разведанные запасы нефти — 1,3 млрд, баррелей. В 2016 г. было добыто 17,760 млн. баррелей (около 2,4 млн. тонн). Кроме этого, поступала нефть с морского месторождения Абу-Сафа (дает по 330 000 баррелей/день; этот объем делится поровну между Саудовской Аравией и Бахрейном).

Разведанные запасы природного газа — 91 млрд. куб. м. В 2016 г. было добыто 21 млрд. куб. м.

Важный источник поступлений в бюджет — туризм. Ежегодно королевство посещает не менее 12 млн. туристов, что приносит в бюджет страны более 1,3 млрд. долл. США.

Доля безработных среди коренного населения Бахрейна составляет 3,8 % — 4 % (2002 г. — 16 %).

Для оказания финансовой помощи Бахрейну, а также Оману, испытывающим острую нехватку в финансовых средствах и сталкивающимся с проблемой занятости коренного населения, странами-членами ССАГПЗ был создан специальный фонд ССАГПЗ (Gulf bailout fund), предоставивший (2012 г.) каждой из них по 10 млрд, долл. США. Финансовую помощь на такую же сумму (10 млрд. долл. США) Бахрейну оказали в 2018 г. Саудовская Аравия, Кувейт, ОАЭ и Арабский валютный фонд.

Основные торговые партнеры Бахрейна — арабские страны; их доля в суммарном объеме торговли составляет 48,6 %, а стран Европы — 17,3 % (2011 г.).

Оборона и безопасность. На Бахрейне размещен штаб 5-го оперативного флота ВМС США и пункт управления силами специальных операций. На боевом дежурстве в Персидском заливе на постоянной основе находятся от 6–8 кораблей ВМС США. В той или иной форме США подключены сегодня к военно-оборонным структурам всех шести стран-членов Совета сотрудничества арабских государств Персидского залива (ССАГПЗ). Притом как к национальным, так и к коллективным. Двусторонний договор об обороне и безопасности между США и Бахрейном заключен в 1992 г.

Сотрудничество США со странами-членами ССАГПЗ в области обороны и безопасности включает в себя проведение совместных учений, поставки оружия и боевой техники (в период 1981–2006 гг. на сумму свыше 72 млрд, долл.; 2007–2013 гг. — 75 млрд. долл. США), подготовку национальных военных кадров. США — главный поставщик вооружений Бахрейну. В соглашении о военно-техническом сотрудничестве США с Бахрейном прямо сказано, что США пользуются преимущественным, по сравнению с другими государствами, правом на поставки Бахрейну оружия и боевой техники.

Начало военного присутствия США на Бахрейне датируется 1947 г., то есть задолго до обретения Бахрейном независимости (1971). До иракской агрессии против Кувейта (1990) на Бахрейне базировалось командно-штабное судно СЕНТКОМ «Лассаль», прозванное моряками «Белым призраком Аравийского побережья». С 1972 по 1990 гг. этот корабль являлся флагманским судном командующего американскими силами на Ближнем Востоке, а в 1990 г. стал флагманским судном Центрального командования США. На Бахрейне тогда находилось и главное региональное хранилище горюче-смазочных материалов для американских ВМС. Вне территориальных вод Бахрейна размещались две баржи, использовавшиеся тактической группой ВМС США в Персидском заливе в качестве подвижных стоянок для судов, и специальная платформа для радарных установок (5).

Правящее на Бахрейне семейство Аль Халифа неизменно выступает в пользу проведения странами-членами ССАГПЗ политики «максимально тесного диалога» с США в том, что касается обеспечения оборонных потребностей шести аравийских монархий (6).

Другой ключевой партнер Бахрейна в области обороны и безопасности — Англия. Первая британская военно-морская база на Бахрейне появилась в 1935 г, но после обретения Бахрейном не-зависимости(1971) на ней разместились американские военные. В апреле 2014 г., во время визита на Бахрейн, государственный секретарь по делам обороны Великобритании Филип Хэммонд (Philip Hammond) заявил о заинтересованности Лондона в обретении возможности для более долговременного присутствия Англии в Персидском заливе, то есть в приискании места для базирования английских ВМС в одной из стран «аравийской шестерки» (7). Подчеркнул, что цель военного присутствия Запада в Персидском заливе, от чьих поставок нефти он серьезно зависит, — обеспечение там мира и стабильности.

В декабре 2014 г. с официальным заявлением об открытии английской военно-морской базы на Бахрейне выступил министр иностранных дел королевства шейх Халид ибн Ахмад Аль Халифа (8).

Открытие этой базы (состоялось в апреле 2018 г.), сказал в интервью журналистам, секретарь по делам обороны Майкл Феллон (Michael Fallon), сменивший в 2014 г. Филипа Хэммонда, позволит английскому королевскому военно-морскому флоту присутствовать в Персидском заливе — в целях поддержания там стабильности — на долговременной основе. Место расположения базы — порт Мина Сальман, в Манаме, где, начиная с 1980 г., английские королевские ВМС располагали правом на временное базирование (держали там 4 минных тральщика). Согласно заявлению оборонного ведомства Англии, на базе, которая в состоянии принимать авианосцы водоизмещением в 65 000 тонн и до 550 лиц персонала, предполагается держать на постоянной основе 300 британских служащих, военных и гражданских (9).

Примечания

Часть I

1. R. Dougherty. The Sea Land of Ancient Arabia, New Haven, 1932, p. 54.

2. Ахмад ибн Маджид. Книга польз об основах и правилах морской науки: Арабская морская энциклопедия. Пер. Т. А. Шумовского. М., 1965. См. раздел: Польза десятая.

3. Сенченко И. П. Аравийский полуостров: «колыбель арабов». СПб., 2014. С. 43, 44.

4. Palgrave William Gifford, Personal Narrative of a Year’s Journey through Central and Eastern Arabia (1862–1863), London & New York, 1871, p. 380.

5. Там же. С. 381, 383; Джиффорд Пальгрэв. Путешествие по Средней и Восточной Аравии, СПб, 1875. С. 395.

6. Джиффорд Пальгрэв. Указ. соч. С. 400.

7. Там же. С. 397, 398.

8. Архив внешней политики Российской империи (АВПРИ). Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 346.

9. П. Ломбер, Н. Боксмати-Фатух. Тилос. Путешествие в загробный мир. Ритуалы и погребальные традиции на Бахрейне (II в. до н. э. — III в. н. э.). М., 2012. С. 22, 26.

10. Zwemer, S. М., Arabia: The Cradle of Islam, New York, 1900, p. 97–99.

11. Там же. С. 105.

12. Там же. С. 109.

13. Alain St. Hilaire, Му Discovery of the Gulf in 1964, Liwa, Abu Dhabi, UAE, vol. 4, № 8, December, 2012, p. 31–38.

14. А. Адамов. Очерк международной торговли в Персидском заливе. Сборник консульских донесений. Год третий. Выпуск II. СПб, 1900. С. 12.

15. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 345. Л. 30, 31, 82; Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1233. Л. 47, 48.

16. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4062. Л. 72, 73.

17. Сборник консульских донесений. Год 9-ый. СПб, 1906. С. 120, 121; А. Адамов. Ирак Арабский. Бассорский вилайэт в его прошлом и настоящем. СПБ, 1912. С. 56.

18. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/2. Д. 1446. Л. 57.

19. Сыромятников С. Н. Мировое значение Персидского залива и Куэйта. Общество ревнителей военных знаний. № 52. 23 ноября, 1901 г., СПб, 1901. С. 2.

20. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1395. Л. 2; Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 3753. Л. 1, 2, 6.

21. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4050. Л. 6; Д. 3753. Л. 10, 11; Ф. 210 (Консульство в Бушире). Оп. 623. Д. 3. Л. 22; РГАВМФ. Ф. 417. On. 1. Д.2512. Л. 13–16.

22. Богоявленский Н. В. По берегам Персидского залива. СПб, 1903. Полный текст указ. соч. см.: Горячкин Г.В., Кислова М. А. Поездка Н. В. Богоявленского в арабские княжества Персидского залива в 1902 г. М., 1999. С. 62–67.

23. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4050. Л. 7; Д. 3753. Л. 11, 12; Ф. 210 (Консульство в Бушире). Оп. 623. Д. 4. Л. 22–25; Д. 3. Л. 23, 24, 26–31.

24. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4050. Л. 7.

25. АВПРИ. Ф. 210 (Консульство в Бушире). Оп. 623. Д. 3. Л. 25; Д. 4. Л. 22–25, 48–49.

26. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4050. Л. 10; Д. 3753. Л. 12; Ф. 210 (Консульство в Бушире). Оп. 623. Д. 3. Л. 28.

27. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4050. Л. 10; Д. 3753. Л. 15; Ф. 210 (Консульство в Бушире). Оп. 623. Д. 3. Л.28–30.

28. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4050. Л. 10,11; Д. 3753. Л. 10, 16–16; Ф. 210 (Консульство в Бушире). Оп. 623. Д. 3. Л. 30, 31.

29. АВПРИ. Ф. 210 (Консульство в Бушире). Оп. 623. Д. 3. Л. 25.

30. Д-р Руир. Англо-русское соперничество в Азии в XIX в. М., 1924. С. 32.

31. АВПРИ. Ф. 210 (Консульство в Бушире). Оп. 623. Д. 3. Л. 48.

32. АВПРИ. Ф. 147 (Консульство в Бушире). Оп. 623. Д. 4. Л. 24; Д. 3. Л. 28; Сенченко И. П. Персидский залив: взгляд сквозь столетие. М., 1991. С. 84.

33. Богоявленский Н. В. Указ. соч. С. 64, 65.

34. Богоявленский Н. В. О жемчужных промыслах персидского залива. Дневник отдела ихтиологии Императорского русского общества акклиматизации животных и растений. М., 1905. Книга 2, выпуск 5–6. С. 76–81. Полный текст см. в соч. Горячкина Г. В и Кисловой М. А. Поездка Н. В. Богоявленского в арабские княжества Персидского залива в 1902 г. М., 1999. С. 76–81.

35. Там же. С. 35–42. Полный текст см. там же. С. 76, 81.

36. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 126. Л. 280. Историко-политический обзор северо-восточного побережья Аравийского полуострова. Составлен российским императорским послом в Константинополе действительным тайным советником Зиновьевым (май 1904). СПб, Сенатская типография, 1904. С. 18–24.

37. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4044.Л. 18–25.

38. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4066. Л. 122, 123; Д. 4045. Л. 13, 14.

39. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1272. Л. 30; Д. 1274. Л. 48,49; Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 373. Л. 32, 58; Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4033. Л. 43.

Часть II

1. Н. V. F. Winstone and Zahra Freeth, Kuwait: Prospect and Reality, London, 1972, p. 40.

2. Ирвинг Финкель. Ковчег до Ноя: от Междуречья до Арарата. М., 2016. С. 113; Тураев Б. А. История Древнего Востока. Минск, 2004.

3. Harriet Е. IV. Crawford, Dilmun and its Gulf Neighbours, Cambridge University Press, 1998, p. 2.

4. Ирвинг Финкель. Указ. соч. С. 113; Н. V. F. Winstone and Zahra Freeth, op. cit., p. 31, 32.

5. Bahrain. A Modern Dilmun, Manama, 1982, p. 38–40.

6. Geoffrey Bibby, Looking for Dilmun, New York, 1969, p. 186–189.

7. J. Hornell, Sea-trade in Early Times, Antiquity, 1941, XV, № 59, p. 236; IV. IV. Klemesha, The Early Arab Thalassocrasy, JPS, 1943, № 3, p. 130.

8. Hoyland, Robert G., Arabia and the Arabs (From the Bronze Age to the coming Islam), London and New York, 2001, p. 14.

8* Страбон. География. Пер. Г. А. Стратановского. М., 1964. С. 766.

9. Ермановская А. Э. Загадки истории. Древние цивилизации. Харьков, 2008. С. 91.

10. Hoyland, Robert G., Arabia and the Arabs, op. cit., p. 14.

11. Saggs H. IV. F., The Greatness that was Babylon, London, 1963, p. 272.

12. Сенченко И. П. Кувейт. Мозаика времен. СПб, 2017. С.18, 19.

13. Сенченко И. П. Аравия. Фрески истории. СПб, 2016. С. 15.

14. Емельянов В. В. Дильмун в клинописных текстах: история и легенды шумерского рая. См.: htpp://goldenpath.versus.net/vlem2.htm

15. Hoyland, Robert G., Arabia and the Arabs, op. cit., p. 16.

16. Bahrain through the Ages: the History, ed. by Sheikh Abdullah bin Khalid ALKhalifa and Michael Rice, London and New York, 1993, p. 368.

17. Хрестоматия no истории Древнего Востока, (под ред. В. В. Струве и Д. Г. Редера). М„1963. С. 224.

18. Самюэль Кремер. Шумеры. Первая цивилизация на Земле. Пер. Милосердова. Глава 2. www.rusif.ru/vramya-istorii/sv-zip/shumery-001.htm

19. Ленорман Франсуа. Руководство к древней истории Востока до Персидских войн. Киев, 1878. Т. II, выпуск 1. Арабы. С. 43.

20. Сенченко И. П. Йемен. Земля ушедших в легенды именитых царств и народов Древнего мира. СПб, 2019. С. 141; Сенченко И. П. Аравия. Фрески истории. СПб, 2016. С. 72; Liwa, Journal of National Center for Documentation and Research, Volume 1, № 1, June 2009, p. 5.

21. АВПРИ. Ф. 266 (Консульство в Мосуле). On. 762. Д. 1. Л. 1, 10 (Ст. Я. Милома).

22. Ленорман Франсуа. Указ. соч. С. 75–87.

23. АВПРИ. Ф. 266 (Консульство в Мосуле). Оп. 762. Д. 1. Л. 1, 2.

24. Peter Vine and Paula Casey, Kuwait: A Nation’s Story, London, 1992, p. 11.

25. Страбон. География в 17 книгах. М., 1964. С. 765–766, 777 (См.: Книга XVI, глава III, п. 2, 3).

26. Saudi Aramco World, January-Feb. 1970 (See art. By Geoffrey Bibby).

27. Страбон. География (Пер. Г. А. Стратановского). М., 1964. С. 766.

28. Howley, D. F. The Trucial States, London, 1970, p. 57, 58.

29. Hoyland, Robert G., op. cit., p. 25.

30. Н. V. F. Winstone and Zahra Freeth, Kuwait: Prospect and Reality, London, 1972, p. 40.

31. Dickson, Violet, Forty Years in Kuwait, London, 1971, p. 319, 320.

32. Ат-Табари. www.vostlit.info/Texts. Средневековые источники Востока и Запада. Авторы и источники на букву «Т». Публикация 2003 г. Текст. Ст. № 21.

33. Hoyland, Robert G., op. cit., p. 27, 28.

34. Ат-Табари. Указ. соч. Там же.

35. Там же.

36. Там же.

37. Hoyland, Robert G., op. cit., p. 28.

38. Август Мюллер. История ислама: От исламской истории арабов до падения династии Аббасидов. М., 2004; Географическое описание Аравии. Из глав «Географии» (Таквим-аль-больдана) Абульфеды. Казань, 1891. С. 30.

Часть III

1. Акрам А. И. Рыцарь пустыни Халид ибн ал-Валид. СПб, 2012. С. 139.

2. Ахмад ал-Балазури. Книга завоевания стран (Китаб футух ал-булдан). www.vostlit.info/Texts. Восточная литература. Средневековые источники Востока и Запада. Авторы и источники на букву «Б». Публикация 1968 г. Ч. I. С. 63, 64, 78, 79.

3. Эль-Иттихад ас-Сийасий (ОАЭ). 1992. 6 февр. С. 6.

4. Р. Т. Хатуев. Кувейт. Страна срединного пути (очерки истории с древнейших времен до 2000 г.). М… 2008. С. 34.

5. Бодянский В. Л. Бахрейн (К истории стран Персидского залива). М., 1962. С. 16.

6. Ibn Sirhan, Annals of Oman, tr. By E. C. Ross, Journal of Asia tie Society of Bengal, vol. 43, part 1, № 2, Calcutta, reprinted in Cambridge, 1984, p. 23.

7. Игумен Арсений. Судьба христианства в Южной Аравии от времен апостольских до утверждения в ней магометанства. Воронеж, 16 октября 1867 г. Православное обозрение. Год десятый. Март 1868. М., 1868. С. 310–313.

8. Архимандрит Арсений. Записки о мученичестве св. Арефы и других в городе Негране, служащие к пояснению истории христианства в Южной Аравии в VI веке. СПб, 1873. С. 5; Журнал Министерства народного просвещения. 1845. Май. С. 125.

9. Сенченко И. П. Арабы Аравии. Очерки по истории, этнографии и культуре. СПБ, 2015. С. 14, 15; Сенченко И. П. Йемен. Земля ушедших в легенды именитых царств и народов Древнего мира. СПб, 2019. С. 214.

10. Hoyland, Robert G., Arabia and the Arabs, op. cit., p. 30, 31.

11. Ahmad Anani. The Early History of the Gulf Arabs, London, 1986, p. 28; Frauke Heard- Bey, From Trucial States to United Arab Emirates, London, 1982, p. 126, 127.

12. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). On. 482. Д. 373. JI. 7-10.

13. АВПРИ. Ф. 266 (Консульство в Мосуле). On. 762. Д.1. Л. 11–19.

Часть IV

1. Исаак Филыитинский. Арабы и Халифат. М., 2017. С. 113–117; Сенченко И. П. Кувейт. Мозаика времен. СПб, 2017. С. 44, 45.

2. Г. Э. фон Грюнебаум. Классический ислам. Очерк истории (600-1258). М., 1986. С. 106.

3. Адамов А. Ирак Арабский. Бассорский вилайэт в его прошлом и настоящем. С.-Петербург, 1912. С. 295.

4. Мюллер А. История ислама (Пер. под ред. Н. А. Медникова). СПб, 1895. Т. II. С. 287.

5. Mohammed A. J. Althani, Jassim the Leader: Founder of Qatar, London, 2012; А. Адамов. Указ. соч. С. 296.

6. Д-р Руир. Англо-русское соперничество в Азии в XIX в. М., 1924. С. 32; Зегидур, Слиман. Повседневная жизнь паломников в Мекке. М., 2018. С. 391; Хату-ев Р. Т. Указ. соч. С. 42, 43.

7. В. А. Исаев, А. О. Филоник. Королевство Бахрейн. М., 2006. С. 49.

8. Бодянский В. Л. Современный Бахрейн. М., 1976. С. 87.

Часть V

1. В. А. Исаев, А. О. Филоник. Королевство Бахрейн. Указ. соч. С. 50.

2. В. Л. Бондаревский. Современный Бахрейн. Указ. соч. С. 88.

3. Сборник летописей Рашид-ад-Дина. Том 2–3. М… 1960. С. 199; И. И. Палеев. Новая хронология Древнего мира. Книга 2. М., 2018.

4. Bahrain through the Ages, ed. by A. K. Al-Khalifa and A. Abahussain, Bahrain, 1995, vol. 2, p. 92.

5. Хождение за три моря Афанасия Никитина. 1466–1472. М.-Л., 1948. С. 12, 13.

6. The Book of Duarte Barbosa, trans. M. L. Dames, 2 vols, London, 1967, vol. 1, p. 97.

7. Сенченко И. П. Аравия: прошлое и настоящее. СПб, 2014. С. 8.

8. The Book of Duarte Barbosa, op. cit., vol. 1, p. 98, 99.

9. Curtin, P., Cross-Cultural Trade in World History, Cambridge, 1984, p. 11.

10. Tomaz, L. F., Early Portuguese Malacca, trans. M. J. Pintado and M. P. M. Silveira, Lisbon, 2000, p. 23, 24.

11. Hawley D. F. The Trucial States, London, 1970, p. 57, 58; Belgrave, Charles. The Pirate Coast, Beirut, 1972, p. 5, 6, 13.

12. Сенченко И. П. Аравия. Фрески истории. СПб, 2016. С. 319.

13. Bahrain through the Ages, op. cit., vol. 2, p. 92.

14. M. A. Ibn Ayas, Bad’a, Al-Zugur fi w’aqi ALDuhu, ed. by Mohammed Mustafa Zeadh, Cairo, vol. 5, p. 431; A. O. Almulah, Tarekh Hajir, ALHasa, 1991, vol. 2, p. 191.

15. Faroughy, A. The Bahrain Islands (750-19510), New York, 1951, p. 61.

16. The Commentaries of the Great Afonso Dalboquerque, 4 vols, trans, and ed. W. de Gray Birch, London, 1875, vol. I, p. 108, 127.

17. Savor, Р. М., Studies of the History of Safawid Iran, London, 1987, p. 81, 82.

18. Mohammed Hameed Salman, Aspects of Portuguese Rule in the Arabian Gulf, 1521–1622, the University of Hull, December 2004, p. 98.

19. Sousa, M. F. The Portuguesr Asia, trans. J. Stevens, 3 vols, London, 1695, vol. 1, p. 126.

20. Miles, S. B., Countries and Tribes of the Persian Gulf, London, 1966, p. 156.

21. Mohammed Hameed Salman, op. cit., p. 177.

22. Mohammed Hameed Salman. The Revolution in the Arabian gulf against the Portuguese in 1521, Bahrain Cultural Journal, № 20, 1998, p. 52.

23. Barros, J., Asia, ed. Hernani Cidade, Lisbon, 1945, 1956, 1947, vol. 3, p. 358.

24. Там же. C. 357, 358.

25. Whiteway, R. S. The Rise of the Portuguese Power in India (1497–1550), Westminster, 1899, p. 201.

26. Miles, S. B., op. cit., p. 160.

27. Adamiyat, F., Bahrain Islands, New York, 1955, p. 22.

28. Barros. Asia, op. cit., vol. 3. P. 354, 370, 371.

29. Whiteway, R. S., op. cit., p. 200, 201.

30. Sousa M. F., op. cit., vol. 1, p. 200, 263–266; Miles S. B., op. cit., p. 162, 163.

31. Whiteway, R. S., op. cit., p. 202.

32. Sousa, M. F., op. cit., vol. 1, p. 266.

33. A History of Seafaring Based on Underwater Archeology, ed. by G. F. Bass, London, 1972, p. 206, 207.

34. Barros, J., op. cit., vol. l,p. 311–315.

35. Belgrave, Charles. The Pirate Coast, Beirut, 1972, p. 6–8.

36. Pires, T. The Suma Oriental, London, 1994, vol. 1, p. 19.

37. Al-Qasimi, S. M., Power Struggles and trade in the gulf, 1620–1680, Exeter, 1999, p. 25.

38. Slot, B. J. The Origins of Kuwait, Kuwait, 1998, p. 12.

39. Faroughy, A., op. cit., p. 61.

40. Там же. С. 62.

41. Mohammed Hameed Salman, Aspects of Portuguese Rule in the Arabian Gulf, 1521–1622, op. cit., p. 184.

42. The Travels of Pedro Teixeira, trans. W. F. Sinclair, Liechtenstein, 1967, p. 177.

43. Bushiri, A. The War of no battle — Bahrain in 1559, Dilmun, Journal of the Bahrain Historical and Archeological Society, № 18, 1999–2000, p. 20–21.

44. Mohammed Hameed Salman, Aspects…, op. cit., p. 193–197.

45. Stripling, G. W. F. The Ottoman Turks and the Arabs 1511–1574, Philadelphia, 1997, p. 93; Suleyman the Magnificent and his Age, ed. by M. Kunt and C. Woodhead, London and New York, 1995, p. 60, 61.

46. M. Hajji Khalifa. The History of the Maritime Wars of the Turks, trans. James Mitchell, London, 1831, p. 26, 27.

47. Sousa, M. F. The Portuguese Asia, op. cit., vol. p. 152.

48. Сенченко И. П. Аравия: прошлое и настоящее. Указ. соч. с. 74.

49. A. Aba Hussain. The Ottoman Documents in the Bahrain Archives, Al-Watheeka, № 31,1996, p. 182;Sousa, M. F. The Portuguese Asia, op. cit., vol. II, p. 163.

50. Там же. С. 164.

51. Miles, S. В. The Countries and the Tribes of the Persian Gulf, London, 1966, p. 169.

52. M. Hajji Khalifa, op. cit., p. 94; Адамов А. Ирак Арабский. Указ соч. С. 329.

53. Адамов А. Ирак Арабский. Указ. соч. С. 329; Сенченко И. П. Аравия: прошлое и настоящее. Указ. соч. С. 75.

54. М. Hajji Khalifa, op. cit., p. 73–75.

55. Sousa M. F. The Portuguese Asia, op. cit., vol. II, p. 173; Khajji Khalifa, op. cit., p. 75.

56. Sousa M. F., op. cit., vol. II, p. 173; Hajji Khalifa, op. cit., p. 76.

57. Hajji Khalifa, op. cit., vol. II, p. 77.

58. Адамов А. Указ. соч. С. 329.

59. Danvers, F. C. The Portuguese in India, 2 vols, London, 1966, p. 507.

60. Salman, Mohammed Hameed, Aspects of Portuguese Rule in the Arabian Gulf, 1521–1622, op. cit., p. 193–197.

Часть VI

1. Фалех Ханзаль. Ал-муфассаль фи та’рих ал-амарат ал-Арабийа ал-Мутта-хида. Абу-Даби (ОАЭ). 1983. Т. 1. С. 63, 64.

2. Абхас надва Ра’с-эль-Хайма ат-тарихийа, 29–31 августа 1987. Ал-Джуз ал-авваль. Ра’с-эль-Хайма, 1987. С. 82.

3. Фалех Ханзаль. Указ. соч. С. 65–67.

4. Belgrave, Charles. The Pirate Coast, Beirut, 1972, p. 14.

5. Curzon, G. N., Persia and the Persian Question, London, 1892, two vols, vol. II, p. 390.

6. Ahmad Mustafa Abu Hakima, History of Eastern Arabia, 1750–1800. The Rise and Development of Bahrain and Kuwait, Beirut, 1965, p. 34.

7. Al-Thani, Mohamed A. J., Jassim the Leader: Founder of Qatar, London, 2012.

8. Ahmad Mustafa Abu Hakima. The Modern History of Kuwait 1750–1965, Montreal, 1979, p. 20.

9. Miles, S. B. The Countries and the Tribes of the Persian Gulf, two vols, London, 1919, vol. II, p. 269.

10. Perry, J. R., Banu Ka’b, An Amphibious Brigand State in Khuzistan, Iran, 1971, p. 138–139; Slot, B. J. The Origins of Kuwait, op. cit., p. 144.

11. Wilson, A. T. The Persian Gulf, Oxford, 1954, p. 187.

12. Ahmad Mustafa Abu Hakima. History of Eastern Arabia 1750–1800, op. cit., p. 82.

13. Ives, Edward, A voyage from England to India, London, 1773, p. 213.

14. Wilson A. T. The Persian Gulf. An Historical Sketch from the Earliest Times to the Beginning of the twentieth Century, Oxford University Press, 1928, p. 182; Low, Ch. R., History of the Indian Navy, London, 1887, vol. I, p. 165.

15. Sultan Muhammad Al Qasimi. The myth of the Arab Piracy in the Gulf, London, 1986, p. 32.

16. Hawley, D. F. The Trucial States, London, 1970, p. 91–97.

17. Ahmad Mustafa Abu Hakima, History of Eastern Arabia, op. cit., p. 83; Адамов А. Ирак Арабский. Указ. соч. С. 38.

18. Slot, В. J. The Origins of Kuwait, op. cit., p. 128–131.

19. Low, Ch. R., op. cit., vol. I, p. 162, 163.

20. Dr. Robin Bidwell. The Affairs of Kuwait, 1896–1901, two vols, London, 1971, vol. I, p. XXIV/

21. Michael, C. Casey. The History of Kuwait, London, 2007, p. 21; Alvin Cottrell. The Persian Gulf States, Baltimore, 1980, p. 45, 46.

22. Francis Warden, Historical Sketch of the ‘Uttoobee Tribe of Arabs (Bahrain) from the year 1716 to the year 18817 in Bombay Selections, XXIV, Bombay, 1856, p. 362–372.

23. Ahmad Mustafa Abu Hakima, History of Eastern Arabia 1750–1800, op. cit., p. 49.

24. Ahmad Mustafa Abu Hakima. The Modern History of Kuwait 1750–1965, op. cit., p. 4; Dickson H. R. P., Kuwait and Her Neighbours, London, 1956, p. 26.

25. Shaul Yanai. The Political Transformation of Gulf Tribal States, Sussex, England, 2014, p. 16; Dickson H. R. P., Kuwait and Her Neighbours, op. cit., p. 26.

26. Michael C. Casey. The history of Kuwait, op. cit., p. 23; Dr. Yacoub Yousuf Al-Ghunain, Kuwait. Faces of Avidity, Kuwait, 2000, p. 20.

27. Michael C. Casey. The History of Kuwait, op. cit., p. 23; Ahmad Mustafa Abu Hakima, History of Eastern Arabia 1750–1800, op. cit., p. 51.

28. Al-Rashid Abd al-Aziz, Ta’rikh al-Kuwait, two vols, Bagdad, 1926, vol. I, p. 15, 16; Ahmad Mustafa Abu Hakima, History of Eastern Arabia, op. cit., p. 51.

29. Al-Ghanim, Salwa. The Reign of Mubarak Al Sabah: Shaikh of Kuwait, 18961915, New York, 1998, p. 83.

30. Slot B. J. The Origins of Kuwait (enter for Research and Studies on Kuwait), Kuwait, 1998, p. 110.

31. Там же. C. 111.

32. H. V. F. Winstone and Zahra Freeth, Kuwait: Prospects and Reality, London, 1972, p. 61; Abdul Aziz al-Rashid, Tarikh al-Kuwait, Beirut, 1966, p. 35, 36.

33. Francis Warden, Historical Sketch of the ‘Uttoobee Tribe of Arabs (Bahrain) 1716–1817 in Bombay Selections, op. cit., p. 173.

34. H. V. F. Winstone and Zahra Ereeth, op. cit., p. 62; Michael C. Casey. The History of Kuwait, op. cit., p. 28.

35. Ahmad Mustafa Abu Hakima. The Modern History of Kuwait 1750–1800, op. cit., p. 5.

36. Rush Alan de Lacy, ALSabah: History and genealogy of Kuwait’s Ruling Family, 1752–1987, London, 1987, p. 195.

37. Ahmad Mustafa Abu Hakima, Ta’rikh al-Kuwait al-Hadith (The Modern History of Kuwait), op. cit., p. 63–64.

38. Ahmad Mustafa Abu Hakima, History of Eastern Arabia, 1750–1800, Beirut, 1965, p. 64–67; Ahmad Mustafa Abu Hakima. The Modern History of Kuwait, op. cit., p. 18, 19; Francis Warden, op. cit., p. 362, 363.

39. Ahmad Mustafa Abu Hakima, History of Eastern Arabia, op. cit., p. 61.

40. Khaz’al, Shaiykh Hussain Khalaf, Tarikh al-Kuwaiyt al-Siyasi, vol. 1–5, Beirut, 1988, vol. II, p. 46.

41. Ahmad Mustafa Abu Hakima. History of Eastern Arabia, op. cit., p. 66.

42. Maimona al-Sabah, Al-Kuwaiyt Hadharah wa Tarikh, Al-Kuwayit, 1989, p. 62–63.

43. Michael C. Casey. The History of Kuwait, London, 2007, p. 33.

44. Khaz’al, op. cit., vol. II, p.47; Warden, op. cit., p. 158, 159.

45. Rumaihi, Social and Political Changes since the First World War, London and New York, 1976, p. 2; Ahmad Mustafa Abu Hakima, History of Eastern Arabia, op. cit., p. 70–73.

46. Ahmad Mustafa Abu Hakima, History of Eastern Arabia, op. cit., p. 68.

47. Там же. С. 159–160.

48. Там же. С. 70–71; Talal Taufic Farah, Protection and Politics in Bahrain, 18691915, Beirut, 1985, p. 2–3.

49. Captain G. Forster Sadler, Diary of Journey across Arabia from el Khatif in the Persian Gulf to Yambo in the Red Sea, during the Year 1819, Bombay, 1866, p. 30.

50. Сенченко И. П. Аравия. Фрески истории. СПб, 2016. С. 323–324; Сенченко И. П. Кувейт. Мозаика времен. СПб, 2017. С. 140–142.

51. Ahmad Mustafa Abu Hakima. The Modern History of Kuwait, op. cit., p. 32.

52. Там же. С. 117.

53. Ahmad Mustafa Abu Hakima, History of Eastern Arabia, op. cit., p. 113–116.

54. Eorimer J. G., Gazetteer of Persian Gulf, Oman and Central Arabia, two vols, Calcutta, 1915, vol. I, p. 840

55. Ahmad Mustafa Abu Hakima. The Modern History of Kuwait, op. cit., p. 60.

56. Miles, Colonel S. B. The Countries and the Tribes of the Persian Gulf, two vols, London, 1919, vol. II, p. 281.

57. Ahmad Mustafa Abu Hakima. The Modern History of Kuwait, op. cit., p. 34–35.

58. Talal Taufic Farah, Protection and the Politics in Bahrain, 1869–1915, Beirut, 1985, p. 3, 4.

Часть VII

1. Rumaihi M. G., Bahrain. Social and Political Changes since the First World War, London and New York, 1976, p. 6; Kelly J. B., Bahrain and the Persian Gulf 17951880, London 1968, p. 103; Eorimer J. G., Gazetteer of the Persian Gulf, Oman and Central Arabia, Calcutta, Historical Part, 1915, London, 1970, p. 841, 843, 852.

2. Ahmad Mustafa Abu Hakima. The Modern History of Kuwait, op. cit., p. 50.

3. Miles, Colonel S. В. The Countries and the Tribes of the Persian Gulf, Two Vols, London, 1919, vol. II, p. 292.

4. Там же. T. II. C. 187.

5. Kelly J. B., op. cit., p. 126.

6. Ahmad Mustafa Abu Hakima, History of Kuwait, vol. II, Kuwait, 1970, p. 158.

7. Kelly J. B., op. cit., p. 22, 23, 380.

8. Musils Alois, Northern Nejd, a Topographical Intenerary, New York, 1928, p. 160.

9. Ahmad Mustafa Abu Hakima. The Modern History of Kuwait, op. cit., p. 46.

10. Адамов А. Ирак Арабский. Указ. соч. С. 392, 393; АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1265. Л. 48–52; АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4047. Л. 152–157.

11. Адамов А. Ирак Арабский. Указ. соч. С. 393, 394.

12. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1265. Л. 48; Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4047. Л. 154.

13. Крымский А. Е. История арабов. Ч. II. История с древнейших времен (См. очерк «Ваххабиты»). М., 1912. С. 194.

14. Low Ch. R., History of the Indian Navy, London, 1877, vol. I, p. 325–330.

15. Lady Anne Blunt. A Pilgrimage to Nejd, London, 1881, vol. II, p. 262.

16. Zwemer, S. M., Arabia: The Cradle of Islam, New York, 1900, p. 198.

17. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). On. 517/2. Д. 1265. Л. 51.

18. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4047. Л. 156; Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1265. Л. 50; Адамов А. Ирак Арабский. Указ. соч. С. 463.

19. Kelly J. В., op. cit., р. 229, 230.

20. Lorimer, op. cit., History, part IB, p. 858; Rumaihi M. G., Bahrain, op. cit., p. 5.

21. Kelly J. B., Britain and the Persian Gulf, op. cit., p. 303–305.

22. Talal Taufic Farah, Protection and Politics in Bahrain, 1869–1915, Beirut, 1985, p. 27, 28.

23. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). On. 488. Д. 4047. Л. 157; Крымский А. Е. Указ. соч. (Очерк «Ваххабиты»). С. 196; Адамов А. Ирак Арабский. Указ соч. С. 463; Aitchison, С. U., Collection of treaties, engagements etc., Calcutta, 1892, vol. X, p. 103.

24. Lorimer, J. G., Gazetteer, op. cit., vol. I, p. 1111; АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). On. 488. Д. 4047. Л. 157.

25. Kelly J. В., op. cit., p. 673–677.

26. Talal Toufic Farah, op. cit., p. 34–37.

27. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). On. 517/2. Д.1236. Л. 231–235; Curzon G. N., Persia and the Persian Question, London, 1892, vol. II, p. 453; Zwemer S. M., Arabia: The Cradle of Islam, op. cit., p. 199.

28. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). On. 517/2. Д. 1236. Л. 221–235. См.: Круглов А. Заметки о местности Эль Катръ от 26.10.1892.

29. Muhammad b. Khalifa al-Nabhani, ALTuhfa al-nabhaniyya fi tarikh al-jazira al-arabiyya, Cairo, 1924, VI, p. 183.

30. Там же.

31. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1236. Л. 270, 271.

32. Kelly J. В., op. cit., р. 743.

33. Talal Toufic Farah, op. cit., p. 48–51.

34. Kelly J. B., op. cit., p. 791, 792.

35. Talal Toufic Farah, op. cit., p. 71–75.

36. Bourne, Kenneth. The Foreign Policy of Victorian England, 1830–1902, Oxford, 1970, p. 139; Hurewitz J. C., Diplomacy in the Near and Middle East. A documentary record, 1535–1914, 2 vols, Princeton University Press, 1956, vol. I, p. 194; Rumahi M. G., Bahrain, op. cit., p. 13, 14; Talal Toufic Farah, op. cit., p. 84.

37. Адамов А. Ирак Арабский. Указ. соч. С. 467.

38. ZwemerS. М., Arabia: The Cradle of Islam, op. cit., p. 199.

39. Van der Meulen, Daniel. The Wells of Ibn Saud, London, 1957, p. 40; Armstrong H. C., Lord of Arabia: Ibn Saud, Intimate Study of a King, London, 1934, p. 29; Сенченко И. П. Аравия. Фрески истории. Указ. соч. С. 355–358.

40. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4046. Л. 17, 23.

41. Bidwell, Robin. The Affairs of Kuwait, 1896–1905, two vols, London, 1971, vol. I, p. 11.

42. Там же. С. 17.

43. Ahmad Mustafa Abu Hakima. The Modern History of Kuwait, op. cit., p. 112.

44. Abbas Faroughy. The Bahrain Island, New York, 1951, p. 70, 71.

Часть VIII

1. Henry Rosenfeld. The Social Composition of the Military in the Process of State Formation in the Arabian Desert, Part I, The Journal of the Royal Anthropological Institute of Great Britain and Ireland, 95 (1965), p. 76; Paul Harrison. The Arab at Home, New York, 1924, p. 125.

2. Harold Dickson. The Arab of the Desert, London, 1949, p. 443–444; Fuad Khuri, Tribe and State in Bahrain: The Transformation of Social and Political Authority in the Arab State, Chicago, 1980, p. 20.

3. James Onley. The Politics of Protection in the Gulf, Oxford, p. 43; Britain and the Gulf Sheikhdoms, 1820–1971. The Politics of Protection, Qatar, 2009, p. 1.

4. Harold Dickson. The Arab of the Desert, op. cit., p. 133, 134; Lienhardt. The Sheikhdoms of Eastern Arabia, p. 112.

5. Belgrave, Charles. The Pirate Coast, Beirut, 1972, p. 191.

6. Walfod G. F, Arabian Locust Hunter, Hale, 1963, p. 52.

7. Zwemer, S. M., Arabia: The Cradle of Islam, New York, 1900, p. 225, 226.

8. Gulf Times (UAE), April 10, 1987.

9. Paul J. Rich, Creating the Arabian Gulf. The British Raj and the Invasions of the Gulf, Oxford, 1991, p. 274; Abdul Amir Amin, British Interests in the Persian Gulf, Leiden, 1967, р. 1, 23; Gerald S. Graham, Great Britain in the Indian Ocean, Oxford 1967, p. 2, 3, 70; Rupert Hay. The Persian Gulf States, Washington, 1959, p. 12.

10. Zahra Freeth, Kuwait was My Home, London, 1956, p. 21, 22.

11. Halfort Hoskins, British Routs to India, London, 1928.

12. James Onley. The Arabian frontier of the British Raj: Merchants, Rulers and the British in Nineteenth Century Gulf, Oxford, 2007.

13. Lt. Charles Low, History of the Indian Navy, 1613–1863, London, 1877, p. 536541.

14. R. Hughes Thomas (ed.), Selections from the Records of the Bombay Government, New Ser., 24, Bombay 1856, p. 68.

15. Там же. С. 61–74, 121, 187–234, 313–520; Lorimer, J. G., Gazetteer, op. cit., vol. I, p. 842–946.

16. James Onley, Britain and the Gulf Sheikhdoms, 1820–1971: The Politics of Protection, Qatar, 2009, p. 5.

17. The Times, May 6, 1903, p. 8.

18. Peterson J. E., Defending Arabia, London, 1986, p. 37.

19. B. R. Pridham (ed.). The Arab Gulf and the Arab World, London, 1988, p. 67–94.

20. Smith, Simon, Kuwait, 1950–1965: Britain, the al-Sabah, and Oil, Oxford, 2000, p. 116–124.

21. The Times, 22 January 1968, p. 1; 26 January 1968, p. 5.

22. Kaye J. W. The Life and Correspondence of Sir John Malcolm, vol. I, London, 1865, p. 433–435, 438.

23. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). On. 488. Д. 4047. Л. 166,167;Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1446. Л. 54–56.

24. Ллойд Джордж Дэвид. Правда о мирных договорах. М., 1957. Т. 1. С. 120

25. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1236. Л. 20; Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 346. Л. 139.

26. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1242. Л. 257.

27. Там же. Л. 154–158.

28. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528а. Д. 1447. Л. 23, 24, 91, 94, 95.

29. Arabia. Handbooks prepared under the direction of the Historical section of Foreign Office, № 61, London, 1920, p. 59.

30. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). On. 482. Д. 364. JI. 4.

31. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). On. 488. Д. 4033. Л. 9.

32. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 364. Л. 3–8.

33. АВПРИ. Ф 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1236. Л. 18.

34. Kelly J. В., Britain and the Persian Gulf 1795–1880, London, 1968, p. 163, 165.

34*. Fereydoun Adamiyat, Bahrain Islands, New York, 1955, p. 253–255; Madjid Khaddari, Iran’s Claim to the Sovereignty of Bahrain, American Journal of International Law, № 45, 1951, p. 631–647.

35. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). On. 517/2. Д. 1266. Л. 60.

36. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 347. Л. 209.

37. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517.2. Д. 1266. Л. 60–63.

38. Rumaihi М. G., Bahrain, op. cit., p. 5.

39. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). On. 517/2. Д. 1266. Л. 60–63.

40. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1447. Л. 19, 20; Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 351. Л. 34, 35; Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1266. Л. 63; Д. 1240. Л. 58.

41. Бодянский В. Л. Бахрейн (К истории стран Персидского залива). М., 1962. С. 91, 92.

42. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1240. Л. 71.

43. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 350. Л. 43–46; Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4062. Л. 10; Д. 4047. Л. 144; Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1446. Л. 167–175.

44. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4042. Л. 56.

44*. Bush, Briton Cooper, Britain and the Persian Gulf, 1894–1914, Berkeley and Los Angeles, 1967, p. 270–303.

45. Wilson, Sir Arnold. The Persian Gulf, Oxford University Press, London, 1950, p. 248; Talal Toufic Farah, op. cit., p. 105–113.

45*. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528а. Д. 1954. Л. 5; Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4063. Л. 24; Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 364. Л. 3–8.

46. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4047. Л. 146.

47. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 7. Л. 9-11.

48. АВПРИ. Ф. 207/2 (Консульство в Басре). On. 1. Д. 7. Л. 10, 1.

49. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1265. Л. 59–60.

50. Сенченко И. П. Аравийский полуостров: «колыбель арабов». СПб, 2014. С. 291.

51. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1447. Л. 266.

52. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4047. Л. 5–9.

53. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1245. Л. 327.

54. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1243. Л. 148.

55. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1245. Л. 330.

55* Talal Toufic Farah, op. cit., p. 122.

55** АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528а. Д. 1446. Л. 2–4.

56. Сенченко И. П. Аравия. Фрески истории. СПб, 2016. С. 351, 352.

57. Morsy М. A. The United Arab Emirates. A Modern History, London, 1978, p. 29; Bidwell R. The Affairs of Arabial905-1906, vol. I, London, 1971, p. 88, 137.

57* Lovat Fraser, India under Curzon and After, London, 1911, p. 89.

57** Talal Toufic Farah, op. cit., p. 131–149.

58. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). On. 488. Д. 4045. Л. 15; Д. 4043. Л. 43.

59. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4033. Л. 43; Д. 4045. Л.1, 3, 4, 11, 12, 15; Д. 4048. Л. 25–27.

60. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4045. Л. 16.

61. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4033. Л. 43; Д. 4048. Л. 56; Д. 4045. Л. 16.

62. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4045. Л. 16; Д. 4048. Л. 56–57.

63. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4048. Л. 55, 56; Д. 4033. Л. 43; Д. 4045. Л. 15, 16.

64. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4045. Л. 1, 3, 4, 11, 12;Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 368. Л. 5; Rumaihi, М. G., Bahrain, op. cit., р. 167, 168.

65. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4045. Л. 15.

66. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4033. Л. 50; Д. 4045. Л. 23.

67. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4041. Л. 2.

68. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4045. Л. 24.

69. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 368. Л. 12.

70. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4045. Л. 2; Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 368. Л. 5.

71. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 368. Л. 6.

72. Там же. Л. 18, 19.

73. Там же. Л. 32, 33.

74. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 126. Л. 584.

75. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1447. Л. 333, 334.

76. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 4080. Л. 4, 14, 15; Д. 4081. Л. 5.

77. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 369. Л. 9, 10.

78. АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/новый). ОП. 5022. Д. 239. Л. 5, 6, 11, 12.

78* Bush, Briton Cooper, Britain and the Persian Gulf, op. cit., p. 242; Talal Toufic Farah, op. cit., p.158, 160, 164.

78** Talal Toufic Farah, op. cit., p. 180.

79. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). On. 517/2. Д. 1273. Л. 3; Д. 1272. Л. 14, 15; Д. 1279. Л. 93; Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 374. Л. 4; Talal Toufic Farah, op. cit., p. 187.

79* Cohen, Stuart A., Britain Policy in Mesopotamia, 1903–1914, London, 1914, p. 204–209.

80. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). On. 482. Д. 374. JI. 10.

81. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). On. 482. Д. 373. JI. 64, 67.

82. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). On. 82. Д. 374. JI. 54.

83. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). On. 482. Д. 373. JI. 47–52.

84. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). On. 517/2. Д. 1272. Л. 53;Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 373. Л. 58.

85. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 373. Л. 46.

86. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1272. Л. 18.

87. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 373. Л. 73.

88. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 374. Л. 22, 23.

89. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 375. Л. 27; Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1274. Л. 16.

90. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 375. Л. 20,21; Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1274. Л. 5, 6.

91. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 375. Л. 117.

92. Там же.

93. Graves, Phillip. The Life of Sir Percy Cox, London, 1941, p.104, 105.

94. Linabury, Georg. The Creation of Saudi Arabia and the Erosion of Wahhabi Conservatism, Middle East Review, vol. XI, № 1, Fall 1978, p. 5–12.

95. Troeller, Gary. The Birth of Saudi Arabia: Britain and the Rise of the House of Sa’ud, London, 1976, p. 43, 44; Dickson, H. R. P., Kuwait and Her Neighbours, op. cit., p. 150; АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). On. 517/2. Д. 1252. Л. 27.

96. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1265. Л. 69125.

96* Hurewitz, Diplomacy in The Near and Middle East: A Documentary Record, 1535–1914,1,p. 271.

97. Cohen, Stuart A., A British Policy in Mesopotamia, 1903–1914, London, 1914, p. 299, 301; Бодянский В. Л. Бахрейн (К истории стран Персидского залива). М., 1962. С. 106–107; Бодянский В. Л. Современный Бахрейн. М., 1976. С. 105.

98. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 375. Л. 119.

99. Там же. С. 120, 121.

100. Там же. С. 127–129.

101. Там же. С.131.

102. Там же. С. 135.

103. Rumaihi, М. G., Bahrain, op. cit., р. 14, 15.

103* Васильев А. М. История Саудовской Аравии (1745–1973). М., 1982. С. 265.

104. Aitchison, С. U., Treaties, Engagements and Sanads, Delhi, 1933, vol. XI, p. 191; Rumaihi, M. G., op. cit., p. 170–173.

105. Hansen, H. H, Investigations in a Shia Village in Bahrain, Copenhagen, 1965, p. 26

105* Rumaihi M. G., Bahrain, op. cit., p. 173–182; Rihani A., Around the Court of Arabia, London, 1923, p. 267.

105** Rumaihi M. G., Bahrain, op. cit., p. 196–210.

106. Sayed Nofal, Al Khalij al ‘arabi, Beirut, 1969, p. 126.

107. Бондаревский В. Л. Бахрейн. Указ. соч. с. 145–147.

108. Медведко Л. И. Ветры перемен в Персидском заливе. М., 1973. С. 110; Кас-сис В. Б. Бахрейн. М., 1974. С. 12–14; Сенченко И. П. Аравия: прошлое и настоящее. СПб, 2014. С. 380.

109. Kelly J. В., Arabia, the Gulf and the West, London, 1980, p. 48; Wilson, Harold. The Labor Government 1964–1970, a Personal Record, London, 1974, p. 482.

110. Kelly J. B., op. cit., p. 47.

111. Holliday, Fred, Arabia without Sultans, London, 1974, p. 455.

112. Oil and the Arabian Gulf, London, 1969, № 60, October, Pt. II, p. 13.

113. ME), 1968, vol. XXIII, № 2, p. 181.

114. The Times, 1967, November, 14; Медведко Л. И. Указ. соч. С. 113.

115. Heard-Bey, Frauke, From Trucial States to United Arab Emirates, London, 1982, p. 338; Rumaihi, M. G., Bahrain, op. cit., p. 8.

116. Liwa (Journal of the National Center for Documentation and Research), See: Kristian Coates Ulrichsen, MPhil PhD, Birth of Nation: British Documents on the dismissal of Iran’s Claim on Bahrain, p. 29–36.

117. Там же. Л.35, 36.

118. Rumaihi, M. G., Bahrain, op. cit., p. 8.

119. Hassan Hamad al-Alkim. The Foreign Policy of the United Arab Emirates, London, 1989, p. 8, 9; Morsy, M. A. The United Arab Emirates, London, 1978, p. 78; Pridham, B. R. (ed.), Arab Gulf and the West, London, 1985, p. 29, 30.

120. Nadav Sdfran, Saudi Arabia. The Ceaseless Quest for Security, New York, 1988, p. 134.

121. Al-Baharna, H. M. The Arabian Gulf States. Their Legal and Political Status and Their International Problems, Beirut, 1975, p. 7.

122. Там же. С. 380.

123. Heard-Bey, Frauke, op. cit., p. 345–347.

124. Khalifa Ali Mohammed. The United Arab Emirates: Unity in Fragmentation, London, 1979, p. 32.

Часть IХ

1. Sandwick, J. A. (ed.). The Gulf Cooperation Council: Moderation and Stability in the Interdependent World, USA, American-Arab Affairs Council, 1987. See article by Joseph Wright Twinam, p. 21–23.

2. Аль-Халидж (ОАЭ). 1992, 26 сентября. См. ст. А. аш-Шамлана «Вопросы к секретариату Совета сотрудничества».

3. Washington Post, Feb. 15, 2001.

Часть Х

1. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4033. Л. 10; Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 364. Л. 3–8.

2. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д.4138. Л. 16.

3. Тамже. Л. 55.

4. Голос правды. 30.01. 1908. № 713. С. 2.

5. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 354. Л. 122; Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1245. Л. 327.

6. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 364. Л. 3–8.

7. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1236. Л. 18.

8. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4033. Л. 12–15.

9. Тамже. Л. 23.

10. Там же. Л. 24.

11. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1243. Л. 238–241.

12. Там же. Л. 238.

13. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 464. Л. 48–51.

14. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 352. Л. 148.

15. Шаповалов В. Л. Экспансия английского капитала в Месопотамию в начале XX в. Проблемы преподавания и изучения истории зарубежных стран. Выпуск 1. Курск, 1999. С. 102.

16. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4062. Л. 48.

17. АВПРИ. Ф. 210 (Консульство в Бушире). Оп. 623. Д. 156. Л. 94, 98.

18. АВПРИ. Ф.207/2 (Консульство в Басре). On. 1. Д. 14. Л. 20.

19. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 373. Л. 69–70; Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1269. Л. 5.

20. Сенченко И. П. Аравия: прошлое и настоящее. СПб, 2014. С. 170, 171; АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 354. Л. 53.

21. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1447. Л. 267; Ф. 149 (Турецкий стол/новый). Оп. 502/2. Д. 162. Л. 11.

22. АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/новый). Оп. 502/2. Д. 162. Л. 10.

23. АВПРИ. Ф. 210 (Консульство в Бушире). Оп. 623. Д. 156. Л. 20, 21; Сборник консульских донесений. Год шестой. Выпуск I. СПб, 1903. С. 3, 8, 9.

24. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4033. Л. 12.

25. Там же. С. 13–15, 36.

26. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 126. Л. 278, 279; Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4033. Л. 41, 42.

27. Архив МИД Франции. Политическое управление. 1901 г. Маскат. Досье 6. Л. 38, 39 (Культурный фонд ОАЭ).

28. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 56. Л. 79; Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4046. Л. 70, 72.

29. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1240. Л. 172–181.

30. Сенченко И. П. Аравия: прошлое и настоящее. Указ. соч. С. 264.

31. АВПРИ. Ф.180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1274. Л. 67.

32. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1280. Л. 8.

33. АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/новый). Оп. 502/6. Д. 220. Л. 1, 6; Д. 219. Л. 9; Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1447. Л. 182, 183.

34. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1280. Л. 6.

35. Langer W., Diplomacy of Imperialism, New York, 1956, p. 642.

36. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). On. 482. Д. 3622. JI. 2, 11.

37. Там же. Л. 14.

38. Там же. Л. 16–18.

39. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4077. Л. 5–9; Сенченко И. П. Персидский залив: взгляд сквозь столетие. М., 1991. С. 89; Сенченко И. П. Арабы Аравии. СПб, 2015. С. 359–360; Сенченко И. П. Аравия: прошлое и настоящее. Указ, соч. С. 156, 157, 258,259; Gooch G., British Documents on the Origins of the War 18981914, IV, London, 1929, p. 6–23.

40. Российско-бахрейнские отношения. Королевство Бахрейн. Справочная информация, www.mid.ru; Gulf News (UAE), 2014, May 1; Аль-Тамими X. Российско-бахрейнские отношения в торгово-экономической сфере на современном этапе. Международные отношения, 2017. № 3. С. 1–13.

41. Адамов А. Ирак Арабский. Указ. соч. С. 187, 188.

42. В. J. Slot, French Relations with the Independent Shaikhdoms of the Lower Gulf, Liwa, UAE, volume 1, Number 2, December 2009, p. 11; Tom Kinson, Michael. The United Arab Emirates, London, 1975, p. 62, 163.

43. Махмуд Хаки. Аджман фи закира аз-заман. Аджман (ОАЭ), 1990, С. 43.

44. Там же. С. 189.

45. Adamiyat F., Bahrain Islands. A Legal and Diplomatic Study of the British-Iranian Controversy, New York, 1955, p. 40.

46. Сияли Дж. P. Расширение Англии. СПб, 1903. С. 83, 221.

47. Фалех Ханзаль. Аль-Муфассаль фи та’арих аль-Имарат аль-Арабийа аль-Муттахита. Т. I. Абу-Даби (ОАЭ), 1983. С. 282.

48. Chesney F. R. The Expedition for Survey of the Rivers Euphrates and Tigris, London, 1850, vol. II, p. 536.

49. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). On. 517/2. Д. 1244. Л. 235.

50. Там же. Л. 232–241.

51. Пальгрэв, Джиффорд. Путешествие по Средней и Восточной Аравии. СПб, 1875. С. 394–410.

52. Slot В. I., French Relations with the Independent Shaikhdoms of the Lower Gulf, op. cit. P. 14–15.

53. Morsy, Muhammad Abdulla. The United Arab Emirates. A Modern History, London, 1978, p. 25; Saldanha J. A., Precis of the Affairs of the Persian Coast and islands, 1884–1905, Calcutta, 1906, p. 57, 58.

54. Zayed the Great in French Documents — Excerpts and Comments, tr. Fatima Nasir al-Abudi, Liwa, Journal of the National Center for Documentation and Research, volum 1, Number 2, December 2009, p. 24–25.

55. Morsy M. A., op. cit., p. 28; Zayed the Great, Liwa, op. cit., p. 25; Slot B. J., op. cit., p. 15.

56. Slot B. J., op. cit., p. 16.

57. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). On. 488. Д. 4062. Л. 3, 4.

58. Там же. Л. 5.

59. Там же. Л. 22.

60. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1242. Л. 4156; Д. 1789. Л. 9.

61. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1447. Л. 18, 19.

62. James W. Fiscus, Gun Running in Arabia: The Introduction of Modern Arms to Peninsula, 1880–1914, (a thesis for the degree of Master of Arts in HistoryO, Portland State University, 1987, p. 86, 87.

63. Slot В. J., op. cit., p. 18, 19.

64. Bush В. С., Britain and the Persian Gulf, 1894–1914, Barkley University of California, 1967, p. 281, 394; Phillips, Wendell, Oman: A History, Great Britain, 1967, p. 156, 157.

65. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). On. 482. Д. 352. Л. 55, 56.

66. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/1. Д. 1955. Л. 9, 10, 16; Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 3181. Л. 15; Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1244. Л. 204; Д. 1245. Л. 90.

67. АВПРИ. Ф. 194 (Мессия в Персии). Оп. 528/1. Д. 1955. Л. 26.

68. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 365. Л. 33, 35, 46; Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4047. Л. 93, 94; Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 521/1. Д. 1955. Л. 29–31.

69. АВПРИ. Ф. 147 (Консульство в Бушире). Оп. 623. Д. 4. Л. 106.

70. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4034. Л. 18.

71. Архив МИД Франции. Политическое управление. 1901 г. Маскат. Серия «Д». Папка 14. Досье 2. Л. 11–13 (Культурный фонд ОАЭ).

72. Gulf News, 1992, Feb. 4.

73. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 352. Л. 55, 56.

74. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1243. Л. 139.

75. Slot В. J. The Origins of Kuwait, Leiden, 1991, p. 103–105.

76. Ahmad Mustafa Abu Hakima. The Modern History of Kuwait, 1750–1965, Montreal, 1982, p. 119; Wolfgang G. Schwanitz, German — Kuwait Relations: From Their Beginning to the Reunification of Germany, www.trafoberlin.de/…/wolfgang%20G%20 Sch…; Ann egret Nippa and Peter Herbstreuth, Along the Gulf from Basra to Muscat, Berlin, 2006, p. 62, 63.

77. Slot B. /., French Relations with the Independent Shaikhdoms of the Lower Gulf, op. cit., p. 17.

78. Morsy M. A., op. cit., p. 30.

79. Staley E. Business and Politics in the Persian Gulf, the Story of the Wonkhouse Firm. Political Science Quarterly, 1933, № 48, p. 372, 376, 380.

80. Bush В. C., Britain and the Persian Gulf, 1894–1914, London, 1967, p. 372.

81. Morsy В. C., op. cit., p. 33.

82. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). On. 482. Д. 373. Л. 61; Д. 374. Л. 55; Ф. 180 (Посольство в Константинополе). On. 517/2. Д. 1272. Л. 45, 60, 61.

82* АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4064. Л. 324.

82** АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4066. Л. 174.

83. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4066. Л. 170–174.

84. АВПРИ. Ф 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 3197. Л. 38, 40.

85. Там же. Л. 12–15, 125.

86. Адамов А. Ирак Арабский. Указ соч. С. 47–51; Curzon, Persia and the Persian Question, London, 1892, vol. I, p. 632.

87. Bidwell Robin. The Affairs of Kuwait, 1896–1901, Two Vols, London, 1971, vol. II, part IV, p. 54.

88. Zahra Freeth, Kuwait was My Home, London, 1956, p. 24; АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). On. 488. Д. 4461. Л. 49.

89. Сенченко И. П. Аравия. Фрески истории. СПб, 2016. С. 311.

89* АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/2. Д. 7. Л. 43–45.

90. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4063. Л. 7.

91. Там же. Л. 6.

92. Там же. Д. 2.

93. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1954. Л. 1.

93* АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 358. Л. 13.

94. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4033. Л. 2, 3.

95. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 126. Л. 17.

96. Там же. Л. 18, 58, 59; АВПРИ. Ф. Канцелярия министра, 1904 г. Д. 26. Т. 1. Л. 70–73, 155, 156.

97. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4033. Л. 2.

98. Там же. Л. 2, 3.

98* АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4066. Л. 208.

99. АВПРИ. Ф 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 369. Л. 16.

100. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4138. Л. 176.

101. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4066. Л. 194.

102. Там же. Л. 198.

103. Южный К. Англо-персидские трения в Персидском заливе. Международная жизнь. М., 1928. № 7. С. 41.

104. Hewins Ralf. A Goldan Dream. The Miracle of Kuwait, London, 1963, p. 226, 227.

105. Dickson, H. R. P., Kuwait and Her Neighbours, London, 1956, p. 450.

106. Sami al-Jundi, Al-Ba’th, Beirut, 1969, p. 26, 27.

107. Kurt Fischer-Weth, Amin al-Husaini, Grossmufti von Jerusalim, Berlin, 1943.

108. Известия. 1990. 5 окт.

109. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 354. Л. 38.

110. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1246. Л. 20.

111. Оришев А. Б. Германские фашисты в учебных заведениях Ирана. Успехи современного естествознания. М., 2008. № 3. С. 79–80.

112. Оришев А. Б. Иран, август 1941-го. Азия и Африка сегодня. 2005. № 7. С. 51–57.

Часть ХI

1. See: Dionisius A. Agius, Classic Ships of Islam. From Mesopotamia to the Indian Ocean, Leiden, 2008.

2. Реклю Элизе. Земля и люди. Всеобщая география. СПб, 1887. Том IX. Глава VI (Аравия). С. 708.

3. А. Адамов. Торговля портов Южной Аравии. Сборник консульских донесений за 1898 г. Выпуск II. СПб, 1898. С. 131–135.

4. Там же. С. 137.

5. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1265. Л. 63.

6. Lorimer, Gazetteer, op. cit., vol. II A, p. 246; vol. II B, p. 1058, 1187, 1440.

7. Там же. Том 1. С. 565.

8. Arabia. Handbooks prepared under the Direction of the Historical section of Foreign Office, № 61, London, 1920, p. 59; Bahrain through the Ages: the History, ed. by Sheikh Abdullah bin Khalid Al-Khalifa and Michael Rice, London and New York, 1993, p. 347.

9. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). On. 517/2. Д. 1273. Л. 8,9.

10. Rumaihi, М. G., Bahrain, op. cit., p. 59, 60.

11. Al Obadi, K. N., Al Bahrain, Bagdad, 1961, p. 211.

12. Rumaihi, M. G., op. cit., p. 61, 62.

13. Пальгрэв, Джиффорд. Путешествие по Средней и Восточной Аравии. Указ. соч. С. 402.

14. Kelly J. В., Britain and the Persian Gulf, 1795–1880, op. cit., p. 29.

15. Whitelock H. H., An Account of the Arabs who inhabited the Pirate Coast. Transactions of the Bombay Geographical Society, № 1, 1884, p. 32–54; Talal Taufic Farah, op. cit., p. 5, 6.

16. D. Wilson, Memorandum Respecting the Perl Fisheries in the Persian Gulf, Proceeding of the Royal Geographical Society, III, 1853, p. 284; S. M. Zwemer, Arabia: The Cradle of Islam, op. cit., p. 96; Bush, Briton C., Britain and the Persian Gulf, 18941914, op. cit., p. 26; Harrison, Paul W. The Arab at Home, New York, 1924, p. 86; Kunz, Georg Frederick and Charles Hugh Stevenson. The Book of the Pearl, New York, 1908, p. 80; Rosenthal, Leonard. The Pearl Hunter: An Autobiography, New York, 1952, p. 66.

17. Rumaihi, M. G., op. cit., p. 44; Arabia. Handbook…, op. cit., p. 59.

18. Dickson, H. R. P. The Arab of the Desert, op. cit., p. 484.

19. Lorimer, Gazetteer, op. cit., vol. I, p. 2220–2293.

20. Sir C. Belgrave. The Pirate Coast, op. cit., p. 165; АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). On. 517/2. Д. 1273. Л. 7, 8.

21. Ruper Hay. The Persian Gulf States, Washington D. C., the Middle East Institute, 1957, p. 51.

22. АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). On. 488. Д. 4044. Л. 15–25.

23. Richard le Baron Bowen. The Pearl Fisheries of the Persian Gulf, Middle East Journal, № 5, 1951, p. 161–180; Hamdi Nasr, ‘Abd Allah al-Rumaithi: ‘Amiltu “al-Tawwash” wa Amri Ashr Sanawat, Turath, April, 2006, p. 43; Hamdi Nasr, Dana fi Zaman al-Lu’lu, Turath, № 67, 2004, p. 15.

24. Сенченко И. П. Объединенные Арабские Эмираты. Указ. соч. С. 124–150; Сенченко И. П. Аравия. Фрески истории. Указ. соч. С. 635–646.

25. Dickson, Н. R. The Arab of the Desert, op. cit., p. 492–496.

26. Rumaihi, M. G., op. cit., p. 46–49.

27. Kelly}. B., Britain and the Persian Gulf, 1795–1880, op. cit., p. 29, 30-,Miles S. B. The Countries and the Tribes of the Persian Gulf, op. cit., p. 416; Hawley, Donald. The Trucial States, London, 1970, p. 196.

28. Абдалла Абд ар-Рахман Рахма. Финджан ал-кагва. ОАЭ, 1990. Ч. II. С. 3235; Журавлев В. В., Бурыгин С. М. Дубай. Волшебный сон, ставший явью. М., 2015.

29. Абдалла Абд ар-Рахман Рахма. Указ. соч. С. 55–58.

30. Ibn al-Tuqtaqa, Al-Fahri, trans. С. E. Whitting, London, 1947, p. 255.

31. Belgrave, Sir C. The Pirate Coast, London, 1966, p. 165.

32. Colonel L. du Caret, Life in the Desert or Recollections of travel in Asia and Africa, New York, 1860, p. 99–105.

33. Там же. С. 98.

34. Zwemer S. M., Arabia: The Cradle of Islam, op. cit., p. 19.

35. Ибн Хабиб. Китаб ал-Мухбир. Хайдарабад, 1964. С. 263, 265, 340.

36. Hawley, Donald. The Trucial States, op. cit., p. 200; Lorimer, John G., Gazetteer, op. cit., p. 2475.

37. Wilfred Thesiger, Arabian sands, Penguin, 1991, p. 272, 284.

38. Muhammad Morsey Abdullah. The United Arab Emirates: A Modern History, London, 1978, p. 25.

39. Bromer, Katrin (ed.). The Jurisdiction of the Sultan of Zanzibar and he Subjects of Foreign Nations, Wurzburg, 2001, P. 25.

40. Lawrence G. Potter (ed.). The Persian Gulf in Modern Times: people, ports and History, New York, December 2014, p. 8.

41. Lloyd, Christopher. The Navy and the Slave Trade: the Suppression of the African Slave Trade in the Nineteenth Century, London, 1949, p. 283, 284.

42. АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1447. Л. 333, 334.

43. Lorimer, Gazetter, op. cit., vol. I, part II, p. 2563; Bush В. C., Britain and the Persian Gulf, op. cit., p. 134, 135.

44. Lorimer, op. cit., vol. I, part II, p. 2563.

45. Там же.

46. James W. Fiscus, Gun Running in Arabia…, op. cit. p. 113.

47. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). On. 5172. Д. 1336. Л. 179–180; Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 347. Л. 139.

48. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 347. Л. 140.

49. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д.1240. Л. 101.

50. АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 350. Л. 13, 14.

51. Сенченко И. П. Персидский залив: взгляд сквозь столетие. М., 1991. С. 81; АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1240. Л. 101–105; Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 350. Л. 14, 15.

52. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1244. Л. 75.

Часть XII

1. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1274. Л. 34, 35.

2. Sanger R. Н. The Arabian Peninsula, New York, 1954, p. 147.

3. Денин Л. Борьба за нефтяную монополию. М., 1934. С. 37, 38.

4. Там же.

5. Rumaihi, М. G., Bahrain, op. cit., р. 69.

6. Shwadran В., Middle East Oil and the Great Powers, New York, 1959, p. 371.

7. Finney, D. H., Desert Enterprise, Harvard, 1958, p. 35.

8. Hamilton, W. C., America and Oil in the Middle East, Houston, Texas, 1962, p. 127.

9. Shwadran B., op. cit., p. 374.

10. Longrigg, S. H, Oil in the Middle East, London, 3d edition, 1968, p. 104.

11. Там же.

12. Rumaihi M. G., op. cit., p. 72.

13. Там же. С. 75.

14. Dickson, H. R. P., Kuwait and Her Neighbours, London, 1956, p. 268, 269; Ralf. Hewins, A Golden Dream. The Miracle of Kuwait, London, 1963, p. 211–213.

15. Philby, H. St. John, Arabian Jubilee, London, 1952, p. 70; Michael C. Casey. The History of Kuwait, London, 2007, p. 55.

16. Dickson, H. R. P., Kuwait and Her Neighbours, op. cit., p. 276–278.

17. Winstone, H. V. F. and Zahra Freeth, Kuwait: Prospect and Reality, London, 1971, p. 88.

18. Hewins, Ralf. A Golden Dream, op. cit., p. 214.

19. Wayne, M. The Go-Devils, London, 1958, p. 182.

20. Stanton-Hope W. F, Arabian Adventurer: The Story of Hajji Williamson, London, 1951.

21. Zahlan R. S. The Origins of the United Arab Emirates, New York, 1978, p. 108111; Aramco World, August/September 1962, vol. 13, № 7, p. 3–7; Hawley, Donald. The Trucial States, London, 1970, p. 215

22. Archibald Chisholm. The First Kuwait Oil Concession: A Record Negotiations, 1911–1934, London, 1975, p. 18.

23. Там же. С. 3–7.

24. Pilgrim, Guy E. The Geology of the Persian Gulf and the Adjoining Portions of Persia and Arabia, Geological Survey of India, 1908, p. 113, 114.

25. Liwa (UAE). Journal of the National Center for Documentation and Research, volume 7, Number 13, June 2015, p. 4, Se article: Michael Quentin Morton, Calypso in the Arabian Gulf: Jacques Cousteau’s Undersea Survey of 1954.

26. Munson, Richard Coustean. The Captain and His World, London, 1989, p. 76; Coustean, J. V. The Ocean World of Jacquees Coustean, London, 1978, p. 26.

27. Liwa (UAE), volume 7, number 13, June 2015, op. cit., p. 7–23.

Часть XIII

1. АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1266. Л. 45.

2. П. Цветков. Исламизм. Асхабад, 1912. Т. 1. С. 63.

3. Там же. С. 64.

4. Рейнхарт Дозы. Мавританская Испания. Эпоха правления халифов. VIXI века. М., 2018. С. 9, 10.

5. Деполович П. Рассказы о земле Аравийской. СПб, 1898. С. 26–30; Надлер В. К. Культурная жизнь арабов в первые века геджиры (662-1100) и ея выражение в поэзии и искусстве. Харьков, 1869. С. 30, 38.

6. Zwemer А. Е. and S. М., Zigzag Journeys in the Camel Country. Arabia in Picture and Story, London and Edinburg, 1911, p. 32.

7. Абу Хаййам ат-Таухиди об арабах и персах. Народы Азии и Африки. № 5, 1984. С. 100–110.

8. Об аравитянах, живущих в пустой и каменистой Аравии, по описанию Сеетцена. Вестник Европы, часть 47. № 20. 1809.

9. Давлетшин. Отчет штабс-капитана Давлетшина о командировке в Хиджаз. СПб, 1899.

10. Вашингтон Ирвинг. Жизнь Пророка Мухаммеда. М., 2012. С. 71, 75.

И. Сьюзен Уайс Бауэр. История Древнего мира. От истоков цивилизации до падения Рима. М., 2018. С. 395; Эхо планеты. 1989. № 40. С. 34–38.

12. Беляев Е. А. Арабы, ислам и арабский халифат в раннее средневековье. М„1966. С. 57, 58.

13. Peter Vine, Paula Casey, Arab Gold. Heritage of the UAE, London, 1989, p. 83; Каралайл Мак Коан. Наш новый протекторат. М., 1884. С. 114.

14. Zwemer А. Е. and S. М., Zigzag Journeys in the camel Country, op. cit., p. 18.

15. Zwemer A. E. and S. M., Topsy-Turvy Land, New York, 1902, p. 50.

16. Закарийа’ ал-Казвини. Памятники стран и сообщения о рабах Аллаха. Древние и средневековые источники по этнографии и истории Африки Южнее Сахары. Т. 4. Арабские источники XIII–XIV вв. Восточная литература. М., 2002.

17. Цветков П. Указ. соч. Т. 1. С. 10.

18. Вашингтон Ирвинг. Указ соч.

19. АбуХаййан ат-Таухиди об арабах и персах. Указ. соч. С. 100–110.

20. Colonel L. du Couret, Life in the Desert, op. cit. p. 302.

21. Там же. С. 79.

22. Rumaihi, M. G., Bahrain, op. cit., p. 153–157.

23. Фахри. Правила для государей и рассказы о мусульманских династиях (Сочинение Мухаммада Табатаба, известного под именем Ибн Тиктака). Пер. П. Холмогоров. Казань, 1863. С. 129.

24. Абу Хаййан ат-Таухиди. Диалог о счетоводстве и сочинительстве (Из «Книги услады и развлечения»). Вестник МГУ. Серия 13. Востоковедение. № 2. 1996.

25. Rumaihi, М. G., op. cit., р. 111–114.

26. Winden, R. В., Education in Al-Bahrain, World of Islam, London and New York, 1959, p. 283–331.

27. Там же. С. 312.

28. Rumaihi, M. G., Bahrain, op. cit., p. 117–128.

Послесловие

1. Мадан Хасан Абдулла. Особенности социально-политического развития Бахрейна в период независимости и его место в системе международных отношений. М., 1992. Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата исторических наук.

2. Sir Charles Belgrave, Personal Column, London, 1960, p. 148; W. J. Belgrave, Central and Eastern Arabia (1862-18630, London, 1866, vol. II, p. 10; Hay, Sir Rupert. The Persian Gulf States. The Middle East Institute, Washington D. C., 1959, p. 91.

3. Sir Charles Belgrave, op. cit., p. 148.

4. Gulf News (UAE), 2013, May 16; 2014, January 25, Feb. 19.

5. Cordesman A. H. The Gulf and the West, Strategic Relations and Military Relations, London, 1998, p. 140.

6. American-Arab Affairs, Winter 1987–1988, № 23, See art. Ghazi al-Gasaibi.

7. Gulf News (UAE), 2014, April 10.

8. Gulf News (UAE), 2014, December 6.

9. Там же; РИА Новости. 05.04.2018.

Content

Игорь Петрович Сенченко
Королевство Бахрейн. Лики истории

К читателю

Часть I Жемчужный остров Персидского залива

Часть II Глубины прошлого

Часть III Приход ни Бахрейн Ислама и Христианства

Часть IV Государство карматов «Аравийская Спарта»

Часть V Бахрейн в XII–XVI столетиях Дневник событий

Часть VI Бахрейн в XVII-XVIII столетиях Архивы времени

Часть VII Бахрейн в XIX столетии

Часть VIII Британская империя, Аравия и Персидский залив Краткая история подпадания зоны Персидского залива под власть Британской империи

Часть IX Независимый Бахрейн Отражение времени в зеркале истории

Часть Х Персидский залив в политике России, Франции и Германии Голограмма памяти

Часть XI Роль и место Персидского залива в жизни бахрейнцев Сказания, легенды и факты истории

Часть XII «Черное золото» Аравии История обнаружения нефти на «Острове арабов»

Часть ХIII Жизнь и быт арабов Бахрейна

Послесловие

Примечания