Дмитрий Савчатов

Сны Землян

Первое

— Таким образом я… Мы считаем, — Вавилов оглянулся на плотно запертую дверь и сглотнул. — Кхм. Мы считаем, что возраст этих стеклянных формаций превосходит возраст пирамид, обнаруженных под Эль-Гизой. Смею предположить, что в Антарктиде мы столкнулись с самыми древними памятниками человеческой деятельности, когда-либо найденными археологией. Правда, это относится только к стеклянным мегалитам, чей возраст оценивается в два миллиарда лет…

— Два миллиарда? — прервал доклад Вавилова голос. Судя по акценту, это был доктор Бхарат Варма. — И вы уверены, что они рукотворны?

— Вне сомнений. Вот. Прошу обратить внимание на голографический снимок характерного осколка. — Он поднес ко рту пальцы, сложенные щепотью и дунул в них. — Этот фрагмент является частью врат. Можно видеть, как внутренняя и внешняя оболочки сферы соединяются в этом месте. По этому и другим схожим осколкам мы заключили, что расстояние между внутренней и внешней оболочкой ровнялась примерно пяти метрам. Толщину же самого стекла измерили с точностью до миллиметра. Ровно тысяча двести. Теперь прошу обратить внимание на модель сферы восстановленной нами из осколков.

Вавилов снова дунул в поднесенную ко рту щепоть и дважды взмахнул ладонями, как бы отгоняя от лица воздух. Получив снимки, собрание заерзало, загомонило.

— Итак, перед вами то, что мы назвали Хрустальным гротом — над землей возвышалась только половина сферы, узкий вход…. Отсюда и название. Другая половина сокрыта грунтом и, вероятно, тоже разрушена. Во всяком случае лазерное зондирование уходящей в землю кромки не дало результатов. Кхм. Диаметр свода составляет восемьсот метров. Внутри, под грудой осколков, мы обнаружили селение. Вот центральное здание, окруженное рвом, здесь и, особенно вот тут, хорошо видны жилые постройки. Несколько из них оказались раздавлены. Внутри — мебель, утварь… Свидетельства того, что Хрустальный грот населяла развитая цивилизация. Причем, относительно недавно. Двадцать, самое большее двадцать с половиной тысяч лет назад.

— Но ведь вы сказали, — вновь перебил докладчика доктор Бхарат Варма. — Что возраст свода два миллиарда лет?

— Да. Самого свода. Но не города под ним.

— Иван Дмитриевич, коллега, — обратился к Вавилову старый алясец профессор Джей Морт. — Хосе Франсе был твердо уверен, что его пирамиды под Эль-Гизой дело рук иных, э-э-э, внеземных деятелей. Боги Египта. Ваша находка она тоже… Оттуда?

Вавилов смолчал. Он понял, что Морт провоцирует его на определенный ответ.

— Дорогой Джей, — наконец вздохнул он. — Вы хотите, чтобы я назвал это Атлантидой? Я спекуляциями заниматься не буду, да и вам не посоветую. Нужны факты. А факты указывают на то, что своду два миллиарда лет и что под ним, еще двадцать тысяч лет назад велась высокоразумная деятельность. Откуда она взялась: с Марса, Криптона или из под земли вылупилась — я не знаю.

— Но ведь это главный вопрос, не так ли? — продолжал Джей Морт. — Я не подвергаю сомнению вашу находку или озвученные вами цифры. Но все же. Откуда они? Кем и как был построен этот Хрустальный грот?

— Чтобы ответить на эти вопросы необходимо собрать больше данных, — пожал плечами Вавилов и оперся обеими руками о трибуну. — А мы ограничены в людских и технических ресурсах. Взгляните на снимки общих планов, что я предоставил. Все объяснения завалены осколками, разобрать которые без спецтехники нельзя. Да и сами развалины погребены трехсотметровым слоем льда. Все, что мы сейчас можем это точечно выжигать в нем каналы, а нам нужно, как минимум, растопить сто пятьдесят тысяч кубометров. В этом бы помог орбитальный соляриус, но мы им не распоряжаемся. Если археологическое сообщество согласует с правовиками его прокат, выбьет добро у климатологов, вот тогда можно будет отвечать на ваши вопросы.

— Иван Дмитриевич, мне ясен ваш посыл, — прозвучал над собранием низкий отрывистый голос Верховного. — В течении суток я свяжусь с вами и озвучу свое решение. Симпозиум закрыт. Всем спасибо.

Вспыхнул свет и Вавилов вернулся в белесый короб коммуникаторной. Он отступил от турникета, отпер дверь за спиной и вышел, будто и в самом деле вышел с совещания. Последним. В узком и светлом «предбаннике» он нащупал у себя на макушке кнопку и отключил мозгошин, вздохнул облегченно.

— Ясен ему мой посыл, — буркнул Вавилов, крепко зажмурился, мотнул головой вышел за дверь к своим.

Немногочисленные члены группы «Хрусталь» доклад и последующую дискуссию слышали очень хорошо. В глазах каждого читался один и тот же вопрос, который озвучил рослый, рыжебородый геофизик Заур Шаов, бывший заместителем Вавилова в этой экспедиции.

— Ваня. Почему ты не сказал о главном?

Вавилов пожевал губами и отвел взгляд от голубых, проникновенных глаз Заура, легонько стукнул костяшками пальцев по железной столешнице, взял свою кружку и подошел к горячему чайнику.

— Ты ведь прекрасно понимаешь, что теперь Верховный ничего нам не даст.

— Посмотрим.

— Дмитрич, при всем уважении, но это было глупо, — поддержал Заура Евгений Скворцов, опытный техник, уже не однажды деливший с Вавиловым полярные смены. — У нас были шансы заполучить соляриус. Хоть какие-то. Теперь ты все профукал. С какого ляду?

Последний член экспедиции, программист Васька Алешин, руководителя не упрекнул, а поглядел на него с лукавой улыбкой.

— Дмитрич, ты ведь можешь связаться с Верховным. У тебя есть полномочия. Еще не поздно сказать ему.

Вавилов развернулся к товарищам и осторожно хлебнул кипятку.

— Ваня, мы ведь договорились. Выкладываем все как есть.

— Я так и собирался. Но Морт меня остановил. Нехорошо как-то на душе стало, когда он про богов Египта заикнулся. Предчувствие.

— Чушь собачья! — вспыхнул Скворцов, спрыгнул со стола и заметался по камбузу. — Какое еще предчувствие?! Чего ты городишь?!

— А того самого! — повысил, было, голос Вавилов, но усмирился. — Если бы они узнали про лазейку в центральное здание, уже завтра нас тут не было. Понимаешь? Здесь вам не пирамиды Хосе с их наскальной живописью, а библиотеки, компьютеры, и Бог весть что еще!

— Но ведь мы нашли этот Хрустальный грот! Мы!

— Женя, речь идет о цивилизации, знавшей электричество в пору, когда мы еще огня боялись! Первенство открывателя ничего не значит. Нас просто выставят. А вместо нас привезут и посадят, кого надо. И мы никогда не узнаем что это. Что это на самом деле.

— Ты хочешь знать атланты это или нет? — Заур скрестил на груди руки и в упор смотрел на Вавилова.

— Да плевать я хотел на Платоновские сказки! Окажутся атлантами — да, пусть будет так. Но это я должен узнать. Узнать сам, понимаете? Не кто-то мне скажет кто это, потому как с большей долей вероятности это окажется брехней. Мы сообщим. Потянем резину, сколько будет можно и сообщим. Но не раньше, чем сами все разнюхаем.

— На это уйдет много времени, — продолжал Заур. — Без специалиста по мертвым языкам, без грамотного лингвиста мы до конца смены а и бэ не сложим.

— Не обязательно, — Васька зарылся носом в высокий воротник свитера так, что из-под него на товарищей поблескивали только его умные глаза. — Расшифровка неизвестного языка это как расшифровка кода. Процесс ближе к математике, чем к лингвистике. А это значит, что нам нужен криптолог. Ну, или дешифратор и мощный серв.

— Допустим, сервер у нас есть, — нахмурился Заур. — Дальше что? У тебя есть дешифратор?

— Нет, но есть кое-что получше, — он хитро прищурился. — Только нужно достать первоисточник. Букварь и словарь… В библиотеке атлантов должно найтись что-то подобное.

— Букварь атлантов, о Господи, — Евгений всплеснул руками и вышел из камбуза громко хлопнув дверью.

Коротко помолчали.

— Полезем? — Заур покосился на Вавилова.

— Вась, ты точно сможешь раскусить их язык?

Васька вылез из-под ворота и потер острый, небритый подбородок.

— Ну, все зависит от того, что вы принесете.

* * *

Первоначально мобильная экспедиционная группа «Хрусталь» двигалась к горам Элсуэрт с вполне конкретной целью — исследовать пещеры массива на наличие горного хрусталя. Связка из пяти вездеходов отбыла с капитальной базы «Проект 8» острова Беркнера 28 февраля 2069 года и уже 15 октября пересекла шельф Ронне, взобравшись на подошву западной части материка. Взяв курс на массив Винсона, экипаж, следуя инструкции, активировал высокочастотный ультразвуковой зонд и всю последующую дорогу фиксировал нить рельефа на общую карту Антарктиды. И вот, в один прекрасный снежный день, прибор зарегистрировал идеально ровный круг, заполненный битым стеклом. Остановились на два дня детализировать находку, но два дня в итоге затянулись на две недели.

Обсудив все с командой, Вавилов сообщил о находке, но так, чтобы не объявить ее род. То ли кратер, то ли вулкан, то ли озеро… Главный мотив сообщения сводился к отсрочке действительного пункта экспедиции и просьбе дать две недели на дополнительное исследование. Просьбу удовлетворили, отпущенный срок был плодотворно отработан и результаты озвучены на внеплановом симпозиуме геофизиков.

Трещину в центральном шпиле обнаружили за два дня до отчетного срока и, на совете экспедиции, решили обязательно сообщить о ней. Что сдержало Вавилова, он толком и себе объяснить не мог. Слова Морта о богах Египта? Нет, подействовало что-то еще. Что-то гораздо более веское.

Вавилов с детства грезил стать археологом и непременно открыть что-нибудь такое, что затмило б собой Египетские пирамиды. Когда же он, молодой и честолюбивый специалист по археологии, отказался от участия в экспедиции еще никому не известного Хосе Франсе, то на год впал в депрессию, едва тот объявил миру о своей находке. Он запил, потерял работу, от него ушла жена с ребенком, и, если бы не отец, рассчитался бы с жизнью. Батяня собрал последние деньги и вывез опустившегося сына на безымянный остров тихого океана, где молодой Вавилов прожил дикарем целый год. Здесь Ванька Вавилов превратился в прагматика, перестал мечтать о пустом и научился принимать жизнь такой, какая она есть. Словом, превратился в Ивана Дмитриевича.

И вот, спустя несколько десятков лет, исполненных успехом и признанием, его нашла забытая мечта. Или он ее нашел, как находят дорогую памяти вещицу в кармане давно не дёванного пиджака. И воскресший в Вавилове романтик-первооткрыватель ни за что не хотел ее потерять. А вырвать ее из рук могли легко и просто.

Вездеход и пять прицепов стояли кольцом, окружая площадку утрамбованного снега диаметром в двадцать метров. Над загородками, отделившими белую пустыню от обжитого пятачка, застыло солнце, похожее на далекий ядерный взрыв. На просторе темно-синего неба еще виднелись брызги ярких звезд. Погода стояла ясная и безветренная.

Вавилов вдохнул морозный воздух полной грудью и задержал на мгновенье дыхание.

— Эх, хорошо! — бодро выдохнул он, поправил на плече бухту троса и стал спускаться с подножки вездехода.

Рядом что-то крякнуло и ухнуло вниз. Это Заур, со свойственной ему удалью спрыгнул на землю. Он дождался Вавилова и уже вместе они зашагали к центру площадки.

Канал, проторенный электрогидравлическим буром, особой шириной не выделялся, но для спуска хватить должно. Массивная станина бура, увенчанная черной булавой коронки, стояла рядом и молчала. Еще два дня назад она придавлено хрипела и булькала, лед под ее напором вскипал, и из дыры, по гибкому рукаву за редут, фонтанировала ледяная каша.

Вавилов склонился над горловиной канала, достал из нагрудного мешка люминофорный фонарь, энергично встряхнул его и бросил вниз. Огонек полетел зеленым штрихом, ударился о стену, закувыркался и исчез в плотной темноте. Тогда Вавилов растряс еще два фонаря и отправил их вслед за первым.

Заур привязал канат к лебедке и стал осторожно спускать свободный конец, на котором уже болталась обзорная мини-камера. Когда Вавилов закончил крепить свой трос и подошел к нему, то тот удовлетворенно хмыкнул и локтем толкнул начальника.

— Смотри-ка, — показал он на запястный дисплей. — Твои фонари треугольником легли.

Действительно, три ярких полоски зеленоватого света лежали поодаль друга от друга как разрозненные грани правильного треугольника. Ничего кроме фонарей и ровной, усыпанной крошевом площадки видно не было.

— Хватило веревки, однако, — вздохнул Вавилов и швырнул свою бухту в пропасть. — Ну что, погнали?

В ответ Заур щелкнул спусковой карабин, подергал за стропы упряжи и полез в дыру. Вавилов дал товарищу оторваться, пристегнул свою страховку и полез следом.

Идеально ровное и гладкое жерло уродовала глубокая борозда. Внизу, где мелькал головной фонарик Заура, слышался холодный скрип. Верно, это его ледоруб царапал стену — статному геофизику в канале было все-таки тесновато. Вавилов задрал голову на уменьшающееся пятнышко света и сердце его замерло, сжалось и застучало быстрей. А ведь еще немного и он прикоснется к своей мечте. Первым увидит то, что никто никогда не видел. Смахнет перчаткой пыль тысячелетий, прорежет вековую тьму лучом фонаря… Его имя отольют из золота и водрузят на самый почетный пьедестал зала славы археологов!..

— Ваня! — вонзился в мечты трубный голос. — Я на месте! На голову мне не сядь, смотри.

Вавилов замедлил спуск и очень скоро увидел под ногами зеленоватый свет фонарей. Чуть позже ледяную трубу прервал волнистый изломом, в котором Вавилов отразился с фантасмагоричным искажением. Через тысячу двести миллиметров трещина оборвалась и он встретил ногами твердую поверхность, отстегнул упряжь, осмотрелся. Заур стоял рядом, подняв зеленые фонарики над головой букетом. В их свете лицо геофизика приобрело зловещий оттенок.

— Фу ты, как мертвец, — буркнул Вавилов, отобрал у товарища фонарики и спрятал их в нагрудный мешок, достав взамен купольный факел. Он прилепил его к низкому стеклянному своду, включил и каверну пронзил белый свет.

Вокруг все было завалено каменными обломками и запорошено пылью. В дальнем конце площадки, накрытой сверху треснувшим осколком купола, виднелся остаток двери, придавленный краем свода. В месте, где они спустились — самом высоком месте уцелевшего кармана — камней было больше всего. Из корявой груды торчали не то палки, не то доски… Вавилов аккуратно смахнул пыль с ближайшей, геометрически ровной вещицы. Ею оказался выдвижной ящик, до краев наполненный мусором. Другой, высоко задранный край осколка, покоился на сплющенной но устоявшей металлической конструкции. За ней и вокруг нее простерся непролазный завал.

— Э, да это лифт, — констатировал Заур, схватился за покореженную дверцу и потянул ее на себя. Створка заскрипела, тренькнула и выскочила из единственной петли, обнажив темный зев шахты. — Думаю, надо спуститься ниже. Тут мы ничего не найдем.

— Похоже на то, — Вавилов достал из рюкзака канат, привязал его за освобожденную петлю и несколько раз сильно дернул. Смятый короб лифтового проема не шелохнулся. — Я спущусь, а ты пока осмотрись здесь. Может все-таки найдется что.

Вавилов встал на колени, оперся о край проема и глянул вниз. Тьма стояла хоть глаз коли. Тогда он достал из мешка зеленую трубку, машинально встряхнул ее и кинул в шахту. Фонарик пролетел секунды две и упал на что-то глухо ухнувшее. Сквозь взметнувшуюся пыль проявились гладкие колеса, стержни и спуты колец — четырьмя-пятью этажами ниже покоилась кабина лифта.

Первую встречную дверь Вавилов не преминул хорошенько пнуть. Пинок результата не дал и тогда он, оттолкнувшись от дверей, саданул по ним с раскачки. Шахта рассерженно загудела, но только пыль слетела с краев проема.

— Эй, ты там что шумишь? Не разбился еще? — прогудел сверху Заур и, убедившись, что с товарищем порядок, добавил. — Голову только не подключай.

В ответ Вавилов криво ухмыльнулся и продолжил спуск.

Если на минутку отречься от действительности, то могло показаться, будто Вавилов не полярник, а какой-нибудь спасатель, пробирающийся на дно разрушенной землетрясением высотки. Странно, но все увиденное им — то немногое, что он успел увидеть — человеческое, свое. Вот, даже лифт был самым обыкновенным механическим лифтом, какие еще встречались в старом Нью-Йорке…

Под слоем пыли и кольцами оборванного троса нашелся люк, прикрученный с углов барашковыми винтами. Вавилов выкрутил один, поднеся к глазам, и хмыкнул. Резьба была конусовидная с широким шагом, каких он отродясь не видел.

— Вот тебе и отличие. Дьявол в деталях, м-да.

Он отвинтил оставшиеся три, спрятал их в нагрудный мешок и обшарил крышку, ища за что ухватиться. Очень скоро отыскались две широкие выемки, потянув за которые Вавилов без труда вынул люк, стряхнул с него пыль и прислонил к стенке шахты. Внутри разбитой кабины пыли не оказалось. Стены были отделаны белым пластиком, серый, вроде как прорезиненный пол, на котором валялись расколотые горшки с землей.

Вавилов спустился и как будто съежился — кабина оказалась нечеловеческих размеров.

— Либо грузовой, либо тут и вправду атланты жили…

Он склонился над одним из горшков. Продолговатый, тоже вроде бы пластиковый с обрывками веревок. Из комьев черной земли торчали корни давно погибшего растения. Вавилов задрал голову и увидал два целых горшка, болтавшихся у самого потолка.

— Цветы в грузовом лифте? Хм.

Кнопок или каких-то других органов управления видно не было. Слева от высоких дверей, рассеченных посередине створной щелью, Вавилов нашел панельку, но так высоко, что дотянуться до нее не мог. Тогда он достал ледоруб и аккуратно стукнул по находке тупым концом. Дверь вздрогнула, начала, было, со скрипом расступаться, но остановилась. Вавилов сглотнул — от волнения во рту у него пересохло. Он никак не ожидал такой живучести от техники. Ни один из существующих ныне аккумуляторов не смог бы выдавить из себя и миллиампера уже через сотню лет, а тут… Не иначе принципиально другая технология.

В щели темнел коридор. Луч фонаря выхватывал из тьмы серые стены с двумя параллельными красными линиями, пол, потолок с рядами округлых светильников. Мгновение поколебавшись, Вавилов просунул в щель руку до локтя, обшарил двери с той стороны, но тоже ничего не нашел. Тогда он схватился обеими руками за одну створку, уперся ногой в другую и потянул. Со скрежетом и храповым стуком двери поддались.

Вавилов перешагнул порог и замер в нерешительности. Высокий и пустой коридор хранил космическое молчание, в котором шорох арктического комбинезона походил на хруст сухих веток, а шаги — на стучащие затворы.

— Заура позвать что ли?.. — шепнул он, но тут же досадливо сплюнул. — Да какого черта! Сидят тут, понимаешь, меня дожидаются!

И раскатисто зашагал вперед.

Встречные двери, высокие, как японские тории, были затворены. Вавилов искоса поглядывал на них, но не останавливался. Каждый его шаг будто открывал терра инкогнита, наносил на карту бытия ранее не существующее. Вот новая дверь, вот новый светильник возник из темноты. Где они были раньше? Да и были ли вообще… Коридор вырастал перед ним одним, существовал для него одного. Но что в конце?..

Незаметно для себя Вавилов шел все тише и аккуратнее. Нарочито бодрая поступь осталась где-то позади. Он оглянулся, но дверей лифта не увидел — прошедшее сгинуло туда же, откуда рождалось грядущее. Колючий мороз пробежал по коже, Вавилов остановился, с трудом взнуздывая страх. Он чувствовал себя как в гробу на дне зарытой могилы, пропавшим для остального мира. Бежать. Назад без оглядки бежать к шахте, к каналу и выше, наружу, туда, где день, где солнце.

— Ррррааа! — взревел Вавилов, криком, как ножом вспарывая страх. — Назад?! Да вот херов вам тачку!

Он размахнулся и с прискока швырнул ледоруб во тьму коридора. Вопреки иррациональной уверенности, что коридор поглотит инструмент, раздался звон и брызнули искры, определившие порог бесконечности. Вавилов выпрямился и, не сводя глаз с точки, где взблеснуло, пошел вперед.

Вскоре луч его фонаря уперся в массивную тупиковую дверь. Стальная, покрытая волдырями клепок она нависла над Вавиловым отвесной стеной. Справа, чуть повыше головы, выпирала дверная ручка, а под ней, там, где бывает замочная скважина, поблескивала тонкая латунная пластина с множеством дырочек и бороздок.

— А вот и ключик золотой, — шепнул Вавилов, стянул подмышкой перчатку с правой руки и вытащил пластину. Покрутил в руках, проверил на свет, хмыкнул. — Как терка.

Немного подумав, он вернул пластинку на место и слегка пристукнул ее ребром ладони. Ключ с готовностью утоп в щели и внутри нее что-то щелкнуло. Вавилов потянулся, было, к дверной ручке, но на полпути замер. Вот же она, та самая минута, ради которой он жил, от которой бежал за полярный круг. А вдруг за дверью ловушка? Бомба, газ или древнее проклятье… Он мотнул головой, прогоняя нетвердые мысли. Какое проклятие? Какие еще ловушки? Скорее всего это просто склад. Он видел предметы быта этих атлантов. Видел на голографии и собственными глазами… Это не гробница, не сокровищница. Это место было их домом.

Дверь распахнулась на удивление легко и тихо. В помещение было пусто. Только три ковра, свернутых в высокие рулоны, стояли в дальнем правом углу, облокотившись друг на друга. Вавилов осторожно перешагнул порог и обшарил лучом фонаря невидные с коридора углы. На полу слева валялись обрывки веревки. И все.

— Пусто, — выдохнул Вавилов и усмехнулся, памятуя волнительные мысли у входа. — Просто чулан с хламом.

Он снова навел фонарь на ковры, даже развернулся, чтобы подойти к ним, но так вполоборота и замер. Из глубины угла на него смотрело три овальных зеленых лица. Гладкие, с большими черными глазами и улыбками на безгубых ртах.

Второе

Входная дверь опять не открывалась. Юки вставляла и вытаскивала магнитный ключ, хмурилась, но все без толку. Наконец, она оперлась о коварную дверь спиной и несколько раз стукнула ее затылком. Поднявшаяся, было, в груди злость толкнула ее вниз за консьержем, но тут же сникла. Что толку? Он опять скажет, что с ключом полный порядок, а это просто госпожа Юки Маркина плохие батарейки в него вставляет. После очередного такого выговора, Юки нарочно купила в «СаториБин-био» самую дорогую фирменную батарею. И что же? Батарея в ее ключе должна работать полвека, а протянула всего неделю. Явно, что проблема в ключе. И в порядочности хозяина.

Однако ж попасть в комнату всё ведь надо. Но теперь уж не для того, чтобы привычно завернуться во Вторую жизнь, а чтобы поесть, скинуть сумку и вернуться в Центр, где ей за ее кровные отремонтируют ключ. Да. А еще выдадут дефектный акт с ведомостью, от которых консьерж уж точно не отвертится.

Размышляя так, Юки перебирала на макушке пряди черных вьющихся волос, отыскивая выемку биобатареи. Ей не очень хотелось обесточивать мозгошин, но не бежать же в магазин, только ради того, чтобы попасть в дом. Тем более всего на одну минутку. Наконец, она нащупала складку и подцепила ногтем твердую горошину, застрявшую в ней. Коротко щелкнуло и в коридоре стало темнее, глуше и… Душней. Мир как будто накрылся грязным ватным одеялом. Юки передернула плечами, выбила испорченную батарею из ключа, вкатила в него вынутую из головы и поспешила открыть дверь.

Запершись, Юки вернула ярко зеленую горошинку на место и облегченно вздохнула. Сейчас же она хлопнула в ладоши, оживляя интерьер и, присев на маленькую тумбочку, сбросила сумку и разулась.

Комнату свою, в простонародье зовущуюся «коробчонкой», Юки получила от работодателя, потому на стеснения не жаловалась. Да и много ли нужно технарю, целыми днями ворочающему железки в вычислительном центре Шикотана? Главное что б было место, где прилечь. Широкая, некстати двуспальная кровать имелась и занимала добрую половину всей комнаты. Были в комнате и холодильник, и шкаф, и даже провод в прачечную. Стола не было, но Юки в нем и не нуждалась. Ужинала она, как и многие, из тюбиков, а если вдруг приходилось пробовать что-то традиционное, то в верхнем ящике тумбочки пылились миски с палочками.

— Бунгало, закат, — проговорила Юки, упала на кровать, потянулась и зевнула.

Матовые стены и потолок пропали, пластиковая кровать под ней одеревенела, донесся шум прибоя, а сквозь марлевые занавеси широкого окна заблестели лучи уходящего солнца. Крик чаек, их стремительные тени на золотом песке… Юки смотрела в окно, приподнявшись на локтях. Сердце остро кольнуло. Ей невыносимо захотелось выбраться через это окно на свободу. Пройтись по теплому песку, подразнить шипящую волну, искупаться. Заворожено глядя в окно, она высвободила левую руку и потянулся к макушке, чтобы включить мозгошин по-настоящему, но осеклась, вспомнив про дело.

— Да. Ключ. Ключик.

Она достала из кармана серую трубочку, в очередной раз осмотрела ее, ощупала. Ключ от квартиры был по металлически холодным. Юки нахмурилась, зарылась поглубже в карман и выудила оттуда старую батарейку. В глубине стеклянной горошины чуть теплился зеленый огонек, а это означало, что заряд в батарее еще был. Пусть мизерный но… Она вставила батарею в ключ, обождала немного и снова ощупала его. Трубочка потеплела.

— Точно где-то утечка.

На ужин Юки уминала голубцы. Сидела на кровати, смотрела Формулу 1 в записи и посасывала из тюбика гомогенизированную пасту. Трудности начались, едва в ход пошел тюбик с хлебом, который лежал открытым уже вторые сутки и порядочно зачерствел. Тут уж пришлось оставить шиканы Мельбурна и взяться за еду обеими руками. Вконец умаявшись, Юки отгрызла пластиковую горловину и стала откусывать массу, как заправский мякиш. Запив все это дело стаканом пакетированного чая, она поднялась с кровати, стряхнула с рабочего комбеза хлебные крошки, обулась и пошла в Центр.

Вечерний Шикотан нагонял тоску. Вроде бы светлый, вроде бы яркий, но вечно холодный и пустой город.

Искусственный и за несколько десятков лет так по-настоящему не обжитый, он задумывался как понтон Российско-Японский отношений. Когда город возвели, тот, сыграв свою символическую, но дорогую роль, тихо уступил место общему освоению Курильской гряды. Вскоре символизм, незаметно для обеих сторон и еще незаметнее для жителей Шикотана, трансформировался в чрезвычайно важное практическое свойство. Да, стать второй Иокогамой или вторым Владивостоком, как планировалось еще в тридцатых годах, городу не посчастливилось, но его с нуля возведенная инфраструктура позволила стать одним из вычислительных центров мира.

Отчасти именно это практическое свойство обезлюживало город вечерами. Как бы не казалось прозаичным, но львиная доля вычислителей, программистов и техников, составляющих основу населения Шикотана, прохладно относилась к культурному отдыху и всякого рода увеселениям. Окончив смену, каждый спешил в свою «коробчонку», чтобы продолжить работу ради интереса или же испытать плоды трудов своих. Вторая жизнь стала частью мира, так отчего же в одном из ее сердец должно быть иначе?

На Шикотан ездили вахтой. Кто на год, кто на два. А кто-то, как Юки, на десять лет. Центру были выгодны такие сотрудники. Ни семьи, ни детей… Никаких сторонних обязанностей. Долголетики, отшикотаня свой срок, частенько продлевали его. Вот и Юки уже сомневалась в Большой земле. Чего ее ждало там? Новая жизнь? Работа? Дом? А может быть… Семья?

Под внезапным порывом холодного ветра Юки поежилась, застегнула комбез до подбородка и перебежала пустую улицу — на той стороне начинались гряды ярких витрин Центра.

Когда-то у нее была семья. Мама, папа и младший брат. Была и, в одно хмурое утро, не стало. Тогда, в сентябре 2069 года многие жители Кусиро потеряли родных и близких в последствиях мощного землетрясения. Всю переломанную, обескровленную и едва дышащую Юки нашел под развалинами спаниель Джимбо. Она до сих пор отчетливо помнила его теплое дыхание, мокрый нос и подвывающий лай, которым он звал спасателей. Джимбо отыскал всех Маркиных, но в живых — только ее одну.

Воспоминания из былой жизни, будто кадры старого фильма, проносились серыми тенями, уже не трогая сердца. С тех пор прошло десять лет, пять из которых Юки провела на Шикотане.

Проходя мимо сказочных витрин, она покосилась на отражение своего лица, милого и тонкого от природы, но испорченного широким красным рубцом, рассекающим левую щеку и рот.

Выдержать первые пять ей помогла Вторая жизнь.

Огромные стеклянные створки Центра расступились пред Юки, как двери сказочной пещеры, приглашая войти и соблазниться богатствами. Внутри громадного павильона все и вправду мерцало и переливалось, но только не от гор золота, а от изобилия свето-голографической рекламы и хрустальных витрин. Под высоким куполом вращалось колесо из цветных букв и цифр — велась круглосуточная трансляция курсов, пунктов, динамик фондовых, крипто рынков и всевозможного краудфандинга. Данные вращались с тех самых пор, как возвели Центр. Но если раньше эта информация собирала в главном павильоне хоть сколько-то трейдеров, то сейчас самих трейдеров на Шикотане не осталось. И вращался этот анахронизм, что елка новогодняя в апреле. Вроде и выкинуть давно пора, но все жалко — красивая больно.

Посмеиваясь в рукав, Юки перебежала пустынную площадь павильона, очутившись в первом торговом ряду. Посетителей видно не было. Юки трижды постучала себя пальцами по левому виску и пред глазами на секунду выскочили зеленые цифры часов.

— Полвосьмого только, — хмыкнула она, вздохнула и огляделась, выискивая капсулы лифта.

У зеркальной выпуклой дверцы она остановилась и ввела на справочном табло «ремонт магнитных ключей». Поиск тут же выдал восемь пунктов: семь автоматизированных и один с живым мастером. Именно к этому последнему, на сто шестой этаж Юки и поднялась.

За пять лет выше сотого этажа подниматься не доводилось. Да и сейчас бы не пришлось, не понадобься Юки документы. Автомат просто выдал бы новый ключ с перенакатанной криптой, а ей нужен был не чек, а причина неисправности.

На сто шестом люди-таки водились и, верно, только потому, что здесь было много закусочных с великолепными видами на бухты. Правда, сейчас от красот остались только огни пристаней, окаймляющих остров рваной жемчужной нитью, но и это зрелище выглядело притягательно. Особенно впечатлял бело-оранжевый пунктир океанического тракта, собирающего острова Курильской гряды в цепь. Он отталкивался от Шикотана, как луч мощного прожектора, разрезающего ненастные сумерки к первому острову архипелага Хабомаи.

Юки видела и дорогу, и огни пристаней сквозь стекла закусочных, мимо которых проходила. Видела сквозь людей, ужинающих, преимущественно, тихими парами. Видела и глубже зарывалась в воротник.

Виртуальный указатель, стелившийся перед Юки дорожкой, вильнул раз, другой, увел ее от окон и замер в пустом коридоре пред открытой двустворчатой дверью. Над дверью красовалась старомодная, без голографий и света вывеска: «Молоток и паяльник. Починим все руками». Над табличкой висели те самые руки, сжимающие упомянутый инструмент. Юки сощурилась, привстала на цыпочки и поскребла изображение — под ноготь забилась гуашь.

— Раритет.

Внутри пахло канифолью и… Ладаном. Пахло странно. Но выглядело все еще странней. Многочисленные стеллажи и полки были завалены техническим хламом вперемешку с предметами обихода давнопрошедших славян. То, среди маленьких черно-белых ЭЛТ-телевизоров, угадывались берестяные лапти, то в ряд кассетных магнитофонов вклинивались резные гусли с красными петухами. Старый осциллограф соседствовал с пузатым самоваром, а ряд разномастных паяльников, нанизанных на проволоку, точно соленая корюшка, заканчивался рядом расписных деревянных ложек. Слева за прилавком круглилось колесо прялки, а справа на прилавке громоздилась ИК паяльная станция.

Юки попятилась в коридор и уже без усмешки оценила вывеску. Сравнила этаж, номер павильона с тем, что ей выдал справочник. Все сходилось. Юки вздохнула. С живыми людьми всегда так. Думаешь про них одно, сами про себя они говорят другое, а внутри у них совершенно третье. С техникой совсем не так.

— Хозяин! — позвала Юки с порога. — Есть кто?

— Одну минуту! — донесся приглушенный голос, точно отвечающий укрылся с головой медвежьей шубой. — Проходите, я сейчас выйду!

Юки вошла и, беззвучно ступая по мягкому ковру, направилась к прилавку, к тому месту, где виднелась плетеная спинка кресла-качалки. Рядом на полу валялся клетчатый плед. Супротив кресла — рабочий стол с вполне современными инструментами. На предметном коврике лежал наполовину разобранный гобот. От жала паяльной станции вилась голубая струйка дыма. Винтики, шпильки, проводки, разные мелкие детальки — все было разложено на столе аккуратными кучками.

— Ну, слава Богу, — выдохнула Юки и полезла в карман за ключом.

Не успела она достать его, как часть стены вместе с полками отодвинулась и оттуда, пятясь задом, вышел, точно из сказки выбрался, мужик. В вышитой красным косоворотке, суконных в синюю полоску штанах и кедах. Выпрямившись, он, наконец, развернулся и с уханьем водрузил на стол окованный сундук. Не обращая на Юки внимания, он откинул крышку и зарылся в содержимое. Среди вороха разломанных игрушек он отыскал гобота, победоносно крякнул и с грохотом захлопнул сундук.

— Нашел! — обратился он к Юки, стрельнув по ее рубцу серо-зелеными глазами. — Думал, выбросил, ан нет!

Окладистая русая борода, волнистые русые волосы прибраны двойным шнурком за уши, широкий немного вздернутый нос и густые светлые брови под которыми — открытый приветливый взгляд.

— Вы старообрядец? — спросила Юки по-русски.

— А вы хранительница очага? — ответил он на безупречном японском, но тут же продолжил на своем: — Нет, я просто сочувствующий. Знаете ли, обидно, когда общая пракультура сгинает в небытии.

Юки нахмурилась, но мастер не дал ей опомниться:

— Вы с чем пожаловали?

— Вот, — протянула она блестящую металлическую трубочку. — Разряжает пятьдесят с плюсом за неделю-две. Что может быть?

— Хм, — мастер насупился и принял ключ. — Давно это с ним?

— Второй месяц уже…

— Ай-яй. Так и до взрыва недалеко, — он сноровисто выбил батарею, посмотрел в отверстие на свет, подул в него и снова посмотрел. — Кажись, виновника нашли.

— Виновника?

Вместо пояснений, мастер сел на краешек скрипнувшего кресла-качалки, открыл дверцу стола и нашарил там какой-то хомут с проводами. Горловину устройства он стянул вокруг ключа, засунул внутрь него два провода, а третий воткнул в системник. Юки заметила, как на экране галографа вспыхнуло окошко программы, внутри которой округлился глаз камеры. Мастер же схватился за мышку и клавиатуру. В то же время устройство, схватившее ключ, тихо зажужжало. Изображение в окошке программы придвинулось тоннелем, потом еще и еще…

Вдруг что-то с грохотом брякнулось на пол, Юки вздрогнула и тотчас бросилась поднимать танцующую по полу медную тарелочку. Сама столкнула ее с прилавка, пока пялилась в монитор. Чувствуя, как начинают пылать щеки, она поднялась и с поклоном положила тарелку на прилавок. Мастер в ответ только улыбнулся:

— Бросьте. Вот взгляните лучше в ком причина.

Он развернул изображение, так, чтобы ей было лучше видно, и указал пальцем на…

— Муравей? — Юки с гадливостью изучала глаз, усико и жвалу насекомого. — Как он?.. Как он попал туда?

— Заполз, когда батарейку вставляли. Раздавили животное, а он за кончину-то свою и отомстил.

— А его можно оттуда вытащить?

— Осквернить могилу предлагаете? Это будет вам дорого стоить.

— Насколько?

— Настолько, — и мастер, показав пальцами насколько, снова отвернулся к голографу.

Юки на мгновенье зажмурилась. Он издевается над ней, не иначе.

— Назовите сумму. Я понимаю, что уже и так вам должна за обнаружение проблемы, но если для вас вытащить дохлого муравья трудность по этическим соображениям, то я… Я, наверное, смогу его сама выковорить.

— Полноте, — выговорил нараспев мастер. — Я пошутил. Это всего мураш. Причем не самый умный. Был бы умным, сидел бы дома, а не шлялся где попало… Ну, вот и все.

Он высвободил ключ, для порядка дунул в него, проверил на свет и только после вкатил батарею на место.

— Если проблемы сохранятся, приходите. В эдаком случае я вам буду должен батарейку.

Юки аккуратно положила холодную трубочку в карман и тут же протянула руку ладонь вверх.

— Сколько я вам должна?

Мастер откинулся на спинку кресла-качалки, закинул руки за голову и уставился в потолок. Пожевал губами, покосился на Юки, оттолкнулся коленом от стола и заскрипел туда-обратно.

— Денег я с вас не возьму, — наконец ответил он. — А вот от маленькой услуги не откажусь. Вы ведь из Второй жизни?

— Да, — Юки опустила руку и потупилась. — Моя внешность…

— Внешность здесь, видимость там… Ваш внутренний состав, вот что важно. Я хочу попросить вас передать кое-что. Вот это, — в его руках появился гвоздик флешки. — Здесь письмо. Для одного моего хорошего друга, который, с недавних пор, перестал навещать меня. Хочу знать, все ли с ним в порядке. Если ответит — занесете от него весточку, на том и сочтемся.

— А вы сами не можете?

— Нет. Мозгошин первого уровня, — он постучал себя пальцами по уху. — Радио слушаю и мне хватает. До пятого расширяться не планирую. В действительности друга моего звали Такуми Асано. Там, во Второй жизни, он Енисей… Простите, а вас как зовут?

— Инфи. То есть Юки. Юки Маркова.

Мастер добродушно улыбнулся, обнажив ровные белые зубы:

— Ладно. Инфи хорошо, но Юки еще лучше. Скажите, ваше цифровое альтер эго оно… Какое?

— Извините, но мне уже правда пора идти, — громче обычного брякнула Юки и выхватила из протянутой руки мастера флешку. — Я к вам приду еще. В следующий раз. Благодарю вас за починку. Письмо я обязательно передам. До свидания.

Уже в бархатном коридоре, отойдя от «Молоток и паяльник» на десяток шагов, Юки остановилась и закрыла глаза. Медленно вздохнула и выдохнула, успокаивая биение сердца. В этом мастере что-то было. Когда он посмотрел на нее, спросил, как ее зовут его взгляд, его голос, словно бы проникли в ее затаенное. На короткую секунду ей поверилось, что и она, и мастер, и его магазин — все есть Вторая жизнь. Настолько все вдруг прикинулось легким.

— Инфи. Ай-яй…

Вот и проговорилась. Поставила себя вторую на первое место.

— Как же так… Ц-ц…

Всю дорогу домой образ мастера не выходил у нее из головы. С поразительной четкостью припоминались черты его лица, улыбка, глаза… От серо-зеленых глаз сердце Юки всякий раз мучительно сжималось. Волосы, одежда, манера говорить — во всем угадывалось свое, знакомое, но не узнанное сразу. «Инфи хорошо, но Юки еще лучше». По всему телу пробежали мурашки.

У дверей в свою коробчонку Юки остановилась и долго смотрела на нее, не понимая, зачем она пришла сюда. Дверь была словно чужой, открывающаяся совсем не в то, в ненужное ей место. Мрак, холод и страх. Они здесь, они настоящие. Они с Юки. А там? Инфи. И море тепла, и солнца, и веселья. Впрочем, теперь там появилось и настоящее дело.

Трубочка ключа осталась холодной. Юки грустно улыбнулась. Значит, мастер оказался прав, и проблема заключалась в дохлом муравье. Мастер, успевший, было, рассеяться в ее воображении, вновь материализовался. Большие сильные ладони, широка грудь, статные плечи… Юки прикусила губу, глубоко вздохнула, выдохнула через рот и открыла дверь.

Раздевшись, Юки забросила одежду в прачечную и юркнула под душ. Струйки горячей воды все никак не согревали. Они хлестали по раскрасневшейся коже, но внутрь, где засела тоскливая холодинка, не протекали. Юки задрала голову и набрала полный рот воды, проглотила, но теплее от этого не стало. Просидев в душевой втрое дольше обычного, она, наконец, выбралась, укуталась в махровый коричневый халат и прошлепала босыми ступнями к кровати.

— Бунгало, закат.

И снова закатное солнце, приглушенный рокот прибоя, крик чаек… Крыша из пальмовых листьев слегка поскрипывала на теплом ветру. В дальнем правом углу паук сплел серебряную паутинку. И муха уже жужжала по комнате.

Юки приподнялась на локтях и посмотрела в окно. Солнце едва выглядывало из-за черно-алых полос томного океана. Над ним, по вечернему пастбищу неба, разбрелась отара розовых облачков. Где-то вдали ударил колокол. Его тягучий звон растекся по воздуху, обволакивая все на своем пути. Минуты через две, когда эхо первого удара едва унялось, раздался второй.

Она вздрогнула и остановилась, только когда пальцы прикоснулись к затылку.

— Фу ты, черт, — Юки мотнула головой и порывисто села. — Письмо.

Похлопав себя по карманам халата, она огляделась и вдруг замерла.

— В комбезе оставила! — шепнула и рванулась к дверке прачечной. Табло обнадеживающе сообщило, что очередь пастирушек еще не пришла. — Хоть здесь свезло.

Не вынимая одежды из вместилища, Юки основательно перекуевдила ее, отыскала нужный карман и достала флешку. Маленький пластиковый гвоздик с блестящим острием, на вид повидал видов. Весь исцарапанный, с истертой гравировкой объема на выщербленной шляпке…

Флешка утопла в разъеме на изголовье кровати, пискнула акустика и одна из стен бунгало обернулась рабочим столом. Юки снова легла в кровать и указала пальцем на ярлык съемного носителя. Внутри — килобайтный текстовик. «Такуми Асано. Енисею». Она щелкнула средним пальцем файл и уже было занесла указательный над «копировать», как взгляд ее невольно упал на «открыть».

— Пусть испытает меня, — выйду, как золото, — вздохнула Юки и щелкнула «копировать».

Отправив файл на мозгошин, она запахнула полы халата, устроилась поудобней, закрыла глаза и, наконец, подключилась ко Второй жизни.

И вроде бы ничего не произошло, но только теплый ветерок прокрался сквозь марлевые занавеси, наполнив комнату запахом океана и орхидей. Почувствовав на щеке его мягкое прикосновение, Юки улыбнулась. Ей опять вспомнился Мастер.

Она открыла глаза и с минуту лежала неподвижно, стараясь не думать словами. Смятение, проводившее ее во Вторую жизнь, отчасти проникло следом. И виною всему был он. Мастер и его мастерская, отсюда еще сильнее казались частью вымысла. Будто бы он разыгрывал для нее приключение, но начал не здесь, а еще в действительности. Конечно, было кое-что еще, в чем могла сознаться Инфи, но не Юки.

Поднявшись со вздохом с кровати, она медленно подошла к раскрытому окну.

— Эх, вот бы его сюда.

А меж тем, она ведь и имени его не знала. И почему было не спросить, когда он ее спрашивал? Впрочем, узнать можно, если найти этого Енисея. Инфи достала из заднего кармашка узких джинсовых брюк листок бумаги, сложенный вчетверо — тот самый текстовик, что она скопировал на мозгошин. На одной из сторон белого прямоугольника было выведено витиеватой прописью:

— Такуми Асано. Енисею.

Инфи спрятала листок на место и перемахнула через окно на улицу. Оглянулась на себя, застывшую голографией по ту сторону окна. Пышные черные волосы развалились прядями по плечам и широким отворотам шелковой коричневой рубахи. Три верхние пуговицы были смело расстегнуты, оголяя у первой застегнутой пуговки бантик серого бюстгальтера. Рукава закатаны до локтей, а на самих руках — кожаные полуперчатки. Слева у пояса кобура, из которой выглядывала белая рукоятка люггера. Инфи, как всегда, выглядела просто и четко.

Пройдясь по дощатому настилу до линии прибоя, она остановилась на небольшой, накрытой цветастым тентом площадке. Здесь заканчивалось ее личное пространство и начиналась Вторая жизнь.

— Ну и где тебя искать, Енисей, — она снова достала письмо. — Такуми Асано, Енисей. Где он?

Прямо из вечернего океана вынырнуло пять зеркальных дверей, каждая из которых отворялась в местечко, где, согласно ее запросу, можно было найти адресата. Инфи недовольно поджала губы. Находиться одновременно в пяти «комнатах» он не мог просто физически, а это означало, что во Второй жизни прямо сейчас функционировало целых пять Такуми Асано по прозвищу Енисей.

— Откуда их столько набралось? — задумчиво проговорила Инфи, изучая отражения дверей. — Все страньше и чудесатей.

Джунгли, казино Азов-Сити, детективное агентство, сыродельня и…

— Сон шизофреника. Чудно.

Первые четыре представляли вполне обычные зоны, как для линейных, так и для конструируемых приключений. А вот сон, как разновидность «комнаты», встречался довольно редко, и прельщала лишь узкую группу экстрималов-любителей. Кто-то рассказывал даже, что у этих типов было свое закрытое сообщество, в которое не всякого брали. Львиная ж доля обывателей чуралась зон, где, вместо приключений выдуманных людьми, нужно продираться сквозь алогичный вздор, выдуманный самой зоной.

— Ну, вот и повод попробовать! — усмехнулась Инфи и, не целясь, выстрелила в крайнюю правую дверь.

Третье

— Идти. Идти, — Васька подвигал пальцами, как ногами. — Ид-ти. Так, теперь… Лежать. Вот та-ак. Ле-жать.

В щелку приоткрытой двери Вавилов подглядывал за Васькой и зеленушной троицей, сидящей против него за стеклом. Рядом с программистом лежали две стопки карточек, которые он показывал гуманоидам и сопровождал русским словом. Видимо, сейчас шла очередь глаголов.

— Плыть. Вот так плыть, — он сунул карточку в рот и вразмашку погреб руками. — Плыть, значит. Так, теперь…

Вавилов прикрыл дверь и вернулся на камбуз, где в молчании, за остывающим чаем сидели Заур и Евгений. Первый рассматривал пустую стену и даже не обернулся на шаги, второй же мельком отвлекся на вошедшего и продолжил коромыслить ложечкой чай. Вавилов прошел к плите, налил себе кипятку и подсел к товарищам на свободный стул.

— Ну, — протянул Скворцов. Его «ну» прозвучало как «я же тебе говорил!» — Долаживать о найденышах когда станешь?

Вместо ответа Вавилов поиграл желваками, крепко моргнул и отхлебнул из кружки.

— Вот я теперь тоже не представляю, как ты выкручиваться станешь. Утром сказал Верховному, что без соляриса никак и вдруг только бац! Из нутрей Хрустального трех черепашек-ниндзя достал. Как так-то?

— Во-первых, я не знал, что мы найдем живых внизу. А во-вторых, время подумать у нас еще есть, — Вавилов отогнул рукав свитера и посмотрел на наручные часы. — Сейчас семь вечера. До визита Верховного еще четырнадцать часов.

— Это в лучшем случае, — буркнул Заур, не отворачиваясь от пустой стены. — Он может прямо сейчас постучаться к тебе.

— Да, может.

Помолчали немного, каждый уставившись в свое собственное.

— М-да, — протянул Скворцов. — И все-таки они существуют.

— Что там Васька? — поинтересовался Заур и наградил Вавилова взглядом. — Не разговорил еще?

— Сидят, молчат. Кивают на его картинки.

— Жуть какая. Как представлю, что в соседней комнате живые пришельцы, аж в дрожь бросает.

— А ты, Женя, не бойся их, — покосился на коллегу Заур. — Это им в пору нас бояться, а они вон — сидят, улыбаются.

— Вот это-то меня и пугает. Вдруг они телепаты какие? Васька им яблоки кажет, а они его до печенок уже просветили и сидят, посмеиваются… Дмитрич, надо их запломбировать. Не зря они взаперти сидели, ох не зря!

— Их, действительно, нужно спрятать, — подкрепил Заур. — Посадим в ящики для керна и на полку сложим. Так они никуда не сбегут и нас никто не застукает. Соляриус же мы все равно не получим?

— Скорее всего нет, — ответил Вавилов и криво усмехнулся. — В эцих, значит. Мудро. Но рано еще.

— Рано? Ты хочешь, чтобы Верховный их своими, то есть, твоими глазами увидел?

— Не увидит. Я мозгошин выключил.

— Лучше включи.

— Через тринадцать часов включу. Пускай Васька еще их помучает.

— Ну а потом?

— Потом и спрячем.

— Нет. В конечном счете что? Их ведь миру явить придется. Не станешь же ты их дома на балконе держать.

— Да вы обалдели вообще?! — от негодования Скворцов вскочил на ноги. — Вдруг они опасные! Эти зеленые дылды могут быть оружием! Или… Или преступниками!

— Или пылесосом, — не шуточным тоном прервал его Вавилов. — Если бы ведьма нашла у меня в кладовке швабру, то подумала б, что это летательный аппарат. Вот ты сейчас сам на колдуна похож.

Скворцов сжал губы ниточкой и выскочил из камбуза. Не прошло и минуты, как он вернулся с пистолетом в руках.

— Теперь, вот, это будет всегда при мне! Ясно вам? — и он с решительным видом, не глядя хотел, было, засунуть его за пояс, но у рабочего комбеза пояса не нашлось. Три раза подряд.

— Ногу себе не отстрели, ковбой, — осклабился Заур и посмотрел на Вавилова, который тоже улыбался в бороду. — Он хоть на предохранителе у тебя?

Скворцов озадачено поморгал на Заура, потом поднес оружие к глазам.

— Ой, — он торопливо поднял нужный рычажок и, с улыбкой смущения, положил пистолет на стол. — Согласен, горяка спорол. Но и вы хороши. Так рисковать! Они ж неведомо кто! Вот, обернутся ночью комком протоплазмы — попомните мое слово!

— Если бы могли, уже бы давно обернулись, — ответил Вавилов, поднялся, подошел к холодильнику и стал набирать из него еды на поднос. — Сдается мне, что это биороботы, придуманные нашими атлантами для каких-то работ и, в суматохе бегства или бедствия, забытые в подвале. Они могли, например, ухаживать за растительностью, уборкой заниматься или жрать готовить.

Он закрыл дверцу холодильника, кинул на поднос несколько кусков свежего хлеба и вернулся за стол.

— И нам выпал шанс первыми среди людей наладить контакт с иным разумом. Пусть и рукотворным.

Компания разобрала на бутерброды доставленную снедь и заработала челюстями.

— Если все так, как ты предполагаешь, — потянулся Заур за следующим куском хлеба. — Что зеленые просто биологические машины, то это вовсе не означает наличие разума. У нас ведь у самих железных помощников хватает. Но разумны ли они?

— И еще не факт, что они вообще разговаривают, — поддакнул Скворцов и разом нашампурил три куска колбасы на вилку. — Зачем твоему чайнику что-то говорить? Кнопку нажал и готово.

— Но ведь рот-то у них есть. И глаза тоже. А в глазах их я вижу разум. Вы разве нет? Не стеклянные, не животные, а мыслящие глаза.

Коллеги молчали.

— Вы вот сейчас мне себя утрешнего напоминаете. Сидите и боитесь признать очевидное. Мы инородный разум нашли. Не останки или следы деятельности как у Хосе, а живых носителей. Страшно? Да. Волнительно? Страшно волнительно! И интересно! Что же они смогут рассказать о своей цивилизации?

— Ваня, ты идеализируешь находку. И не считаешься с последствиями. Я ведь не зря спросил, что в конечном итоге. Мы Соляриус не получим. Слишком много волокиты, даже если решение Верховного будет положительным. Они, — Заур кивнул на потолок, — ничего не знают. Если признаться сейчас, то возникнет вопрос: зачем потребовалось скрывать. Со всеми вытекающими. Но ты ведь хочешь оставить их тайной?

— Я еще не решил, — вздохнул Вавилов. — Если за оставшееся часы они не пойдут на контакт, то, верно, сдам их властям. Скажу, что они нежданно-негаданно сами выбрались из прокола.

— Ну а если заговорят?

— Тогда будем разговаривать и прятать, пока не отберут.

— У меня вот тут идейка одна наклюнулась, — задумчиво проговорил Скворцов. — Так сказать, чтобы и овцы сыты и волки целы. Что если мы двоих отдадим Верховному, а одного себе оставим?

— Заманчиво, конечно, — усмехнулся Вавилов. — Только где гарантия, что оставшиеся два не выдадут нас?

— Гарантий никаких нет, — ответил Заур. — Как нет гарантий, что они вообще заговорят. Но лучше уж так, чем сразу с тремя нянькаться.

— А если они все же заговорят, то выберем самого толкового, — продолжил развивать свою идею Скворцов. — Тогда Верховному достанутся те, что поглупее.

— Мне почему-то кажется, что они одинаковые.

— Если так, то выберем самого маленького. Его прятать сподручней.

— Да уж, — Вавилов снова усмехнулся. — Три метра самый маленький.

— Ничего, в ящик залезет.

— Что ж, так тогда и поступим, — Вавилов выбрался из-за стола. Остальные тоже встали. — Работаем с зеленушками всю ночь, а утром отдает Верховному двоих. А каких именно, думаю, к утру решится.

* * *

Когда Вавилов вернулся в импровизированную школу, то застал Ваську спящим. Тот слега похрапывал, запрокинувшись на спинку кресла.

— Рота, подъем! — гаркнул ему на ухо Вавилов так, что программист вскочил на ноги. В руках его кинжалом заострился карандаш. — Точилку дать?

— Иван Дмитриевич, так с людьми нельзя. Я, ж чуть не омочился прям… — сконфузился Васька и сунул карандаш за ухо. — Решили как быть?

— Угу. У тебя как?

— Да вот, — Васька развернулся и указал рукой на троицу за стеклом. Троица смотрела голографию. — Я им Абвгдейку включил.

— Чего?

— Ну, программа такая была для дошколят и…

— Я знаю, что такое Абвгдейка. Она им зачем?

— Ну, — Васька расплылся тонкой щетинистой улыбкой. — Карточки они выучили уже. Теперь вот… Учимся дальше. Лучше материала я, знаете, не знаю.

— Молодец, — одобрительно кивнул Вавилов и подошел к стеклу. — Какой из них самый умный, можешь выделить?

Гуманоиды сидели неподвижно и, кажется, даже не дыша. Свет, отбрасываемый голографией, сгущал цвет их кожи, делая его почти черным. Складки грязных хламид рассыпались на черно-белые полосы. Они сидели как неживые, исторгая одним своим видом потусторонний холод.

— Ну, — от Васькиного голоса Вавилов вздрогнул. — Этого нельзя сделать. Они как одно целое.

— Здрасьте, посрали, — невольно вырвалось у Вавилова. — И как это проявляется?

— Ну, разговаривают они одновременно. Карточки повторяли хором, понимаете? А еще делают одно и тоже. Одинаково. Вы разве не заметили этой их одинаковости, когда наружу выводили?

— Видели. Да значения не предали.

Вавилов подошел к Ваське и шепотом спросил:

— А если одного из них шлепнуть? Как думаешь, что случится?

— Вы думали? Я тоже об этом думал! — так же шепотом ответил программист. — Я думаю, что если убить одного, другие потупеют. Если останется один, то он будет совсем-присовсем тупым. Хотя и этот один может, будет умнее всех наших профессоров вместе взятых! А представляете, что такой разум сможет втройне? Ух!

— Ух, — вздохнул Вавилов и обычным голосом добавил. — Все планы псу под хвост.

— Какие планы?

— Да что смыслу теперь рассказывать… Долго им еще смотреть? Что потом? Говорить смогут?

— Ну, они уже говорят. Правда, не совсем складно — пользуются только теми словами, что успели от меня услышать, — Васька помолчал и лукаво добавил. — И от вас с Шаовым, кстати, тоже. Вы бы в их присутствии не выражались. А то, ведь, они все слова запоминают, даже если не знают что они значат. А потом, когда узнают и начинают их употреблять, получается несколько забавно. Когда я им предложил пройти за стеклянную ширму и посмотреть голографию, знаете, что они мне сказали?

Вавилов лихорадочно стал перебирать в уме, что же они с Зауром наговорили, пока конвоировали зеленушную троицу. После вскрытия того чуланчика Вавилов на несколько минут вообще забыл как говорить. Потом, правда, вспомнил, но только отборными словами.

— Молчите, товарищ начальник? А я напомню. Это как «хорошо», но только еще лучше.

— Так и сказали?

— Ага. Хором.

Виновато улыбнувшись, Вавилов развел руками, мол, что сделано, то сделано и снова вернулся к стеклянной ширме. Пришельцы по-прежнему сидели каменными истуканами.

— Они не опасны?

— Не, не думаю, — и Васька вошел в отгородку, которая даже не была заперта.

Зеленые, поглощенные спором Сени и Сани, не обратили на программиста ни малейшего внимания. Они не шевельнулись, даже когда он обошел их кругом и, остановившись у крайнего правого — самого маленького, — заглянул тому в лицо и что-то спросил. Не дождавшись ответа, Васька обернулся на начальника, пожал плечами и отвернулся к экрану, досматривать с зеленухами передачу. Немного поколебавшись, Вавилов тоже зашел в отгородку.

Какое-то время он стоял у двери, не решаясь пройти дальше. Между ним и пришельцами как будто образовалась упругая, невидимая преграда. Войти к ним — сродни войти в клетку ко львам. Где они были? Что видели? Как коротали тысячелетия тьмы и молчания? Для человека это немыслимо. Невыносимо даже год провести в каменном мешке, пусть даже с водой и едой. А разум? Чем его можно насытить? Да и можно ли…

Глядя на разнорослых великанов, на их идентичные позы, одинаково сложенные руки, склоненные головы Вавилов все больше убеждался в их тождественности. Троекратная проекция чего-то. Кого-то. Триплекс сознания и тела. Как же это все работает?

Рациональный вопрос несколько взбодрил Вавилова. Он оглядел комнату, выискивая по углам пауков и, не найдя, решительно подошел к самому рослому.

— Уважаемый! — твердо, но не громко обратился он к инородцу. — Вы кто?

Гигант не шелохнулся. Все они сидели как терракотовые статуи, что Вавилов однажды видел в Китае.

— Так значит? Ну ладно. Эй, Васька! А ну-ка выруби шарманку.

Васька юркнул к выходу и через две секунды голография потухла. Внезапно стало темно и черные статуи гигантов словно навалились на Вавилова, но в следующее мгновенье вспыхнул желтоватый свет ламп. Еще с минуту гиганты немо пялились на пустое место, затем дружно повернули к Вавилову головы.

— А, это вы, дядя хрен моржовый, — последние три слова зеленые выговорили по очереди и показалось, будто обратившийся к Вавилову здоровяк не договорил, а протранслировал свои мысли.

— Так, значит, я не хрен моржовый и тем более не дядя, — Вавилову вышагнул вперед, чтобы видеть лица всех троих. — Меня зовут Вавилов Иван Дмитриевич. Или зовите меня… — он хотел сказать «просто Иван», но осекся. — Иван. Ваня.

— Хорошо, Ваня.

— Вы кушать хотите? — Вавилов старался подбирать слова, как при разговоре с дошкольниками. — Что вы вообще любите кушать?

— Солнце и вода, — отозвался средний и тут же послышался голос дальнего. — Дайте воды. Мы давно не пили.

— Сейчас Вася принесет. Вась! — Вавилов высунулся за перегородку, оказавшуюся с внутренней стороны непроглядной. — Вась, принеси им ведро воды и кружку побольше. Мою железную с черным бортиком возьми.

Васька кивнул и бросился исполнять указание, а Вавилов вернулся к зеленухам.

— Как нам называть вас? Имена у вас есть?

— Старший. Средний. Младший. Когда нас называли, то называли так.

— Вы одно и то же?

Повисла пауза и Вавилов, было, решил, что его не поняли, как вдруг они заговорил хором:

— Мы кирпичики одной стены. Отдельно мы кирпичи, а вместе мы стена. Раньше наш дом был большой. Теперь только мы.

— Откуда вы?

— С Вербарии.

— Это где?

— Этого места больше нет. Оно сгорело. Оно мертво.

— Хорошо, а где это было?

— Здесь.

Вавилов задумался. Здесь. А где это здесь? В Антарктике или на планете целиком? Едва ли Антарктика могла сгореть. Разве что из жерла вулкана выбрались, что маловероятно. Значит, если не Антарктика, то какая-то другая планета Солнечной системы. Иначе, почему «здесь?»

— Вы пришли с другой, сгоревшей плены Солнечной… нашей системы?

— Да. Да. Вербария. Она сгорела.

— Так, хорошо, — Вавилов снова задумался. Либо это Венера, либо Меркурий. Все, что дальше от Земли не горит, а мерзнет. Но опять-таки, вдруг они в виду вулкан имеют? — А вы не из вулкана?

— Нет! — хором грянули они. — Там, где была Вербария, много камней. Сердцевина теперь у Солнца.

— Значит, Меркурий.

Вдруг Вавилов замер. А ведь это разгадка кольца астероидов. Много камней это след какого-то катаклизма, в результате которого раса зеленух мигрировала на Землю, а остаток этой самой Вербарии сместился и теперь возле Солнца болтается. В горле опять пересохло, как тогда, когда он шел в одиночестве по тоннелю Хрустального грота. Разгадка кольца астероидов, объяснение аномально близкого расположения Меркурия, его чудной, считай цельнометаллический состав… И живые, говорящие пришельцы!

Вернулся Василий с полным ведром воды и кружкой.

— Васька! — тут же взял его в руки Вавилов. — Они говорят! Бог ведь что говорят! Ух! Они весь мир перевернут!

Однако, заметив настороженность в глазах товарища, поумерил воскресший вдруг, юношеский задор.

— Ну, я знаю уже, — нехотя выговорил Васька и поставил ведро на пол. — Вербария, говорят. Говорят, сгорела. Я думаю, они с Меркурия.

— Именно! Кх-м. Именно. Так, надо им напиться дать, а потом на улицу отвести, покушать.

— Думаете, они и вправду фотосинтезируют?

— Во всяком случае, кожа у них зеленая.

— Ага. Если так, то это взорвет мир покруче, чем Вербария с которой они прилетели.

— Их нельзя никому отдавать. Их просто распилят и по лабораториям растащат!

— Ну, это не сразу, — Васька наклонился, зачерпнул воды и передал кружку Старшему. — Попытаются вытянуть из них информацию о межпланетных перемещениях, технологиях. Но вообще-то да. Если власти их заберут, то все — хана.

— Так, нужно как следует их обучить человеческому языку и выспросить все. Слышишь? Все! И все как следует зафиксировать в цифре. Или лучше сразу по защищенке в сеть?

Васька сморщился и покачал головой.

— Откуда в наше время защищенка? Все прозрачно. Даже сейчас, может, подсматривают.

С минуту они настороженно молчали. Только было слышно, как вода булькает во чрево зеленого гиганта. — А вы часом не?..

— Свой я выключил.

— Ну, слава Богу, — не без облегчения вздохнул Васька. — Я-то свой вообще не включаю, ну а вы… Весьма предусмотрительно.

Пока пил Старший, остальные терпеливо дожидались своей очереди. Пил он медленно, с каким-то иноземным подобострастием. Утолил жажду он только на четвертой кружке, передав ее недопитую Среднему. Тот выпил столько же, а после передал эстафету Младшему. На Младшем вода в ведре иссякла и Васька собрался, было, за добавкой, как в коридоре послышались торопливые шаги. Дверь распахнул Скворцов с выпученными от волнения глазами.

— Вавилов! К нам вертолеты летят! Через двадцать пять минут у нас уже будут. Делать надо что-то с ними скорее!

— Где Заур?!

— Уже гробы готовит.

— Вась, живо поднимай зеленых и гони их в хранилище! Жень, помоги ему! Только скорее, скорее!

Не дожидаясь исполнения, Вавилов бросился в кабину головной машины. У главного пульта он навис над радаром. Так и есть — в их сторону клином шли восемь машин и, судя по скорости, чертовски быстро. Вавилов пожевал губами, огляделся, пододвинул стул, плюхнулся в него, откинулся на спинку, взъерошил волосы и включил мозгошин. В ухо тут же вонзился вызов.

— Да, да, что такое, — сонным голосом ответил он и, для пущей убедительности стал продирать глаза. — Который час?..

— Иван Дмитриевич, — услыхал он отрывистый низкий голос Верховного. — Руководство мобильной экспедиционной группой «Хрусталь» переходит под мое руководство. Сообщите о причине отключения коммуникационного устройства.

— Я, кхм, спал. Голова разболелась что-то, решил вздремнуть.

— Так приняли бы анальгетика! Безответственно. Крайне безответственно с вашей стороны… Доложите обстановку.

— Обстановка? Спокойная. Честно говоря, я не ожидал от вас личного визита. Что, Соляриус мы не получим уже?

— Вы — нет. Изучение находки делегировано спецгруппе. Вы же возвращаетесь к первоначальному заданию.

— Но…

— Никаких возражений! Все, конец связи.

Вавилов отключил мозгошин и поглядел на радары.

— Еще двадцать минут… Господи… Канал!

За чередой событий они совсем забыли про высверленный во льду желоб. И если его увидят, если в него заглянут!..

— Фиаско… Сплошное черное фиаско… — пыхтел Вавилов, стремительно шагая к складу. — Как щенки же ж наследили…

Полки слева, полки справа. Посторонний тут бы и за полный день не разобрался, но командир группы помнил содержимое каждого коробка. Он взглядом отсчитал пятую полку от потолка и седьмой ящик от входа. Деревянная крышка была плотно закрыта, ногтями ее никак не удавалось подцепить. Вавилов достал из кармана ключ зажигания вездехода, вонзил его в щель и надавил как на рычаг. Дощечки хрустнули, крышка открылась. Внутри лежали оранжевые бруски с надписью «динамит».

Четвертое

Инфи нелепо замерла в позе стрелка. Как в одном из тех старых фильмов, где на широкой улице выясняли отношения бандиты и шерифы. Один такой персонаж непременно падал, а второй еще какое-то время стоял, как сейчас стояла Инфи.

Она медленно выпрямилась. Дверь, уводящая в сон шизофреника, к одному из Енисеев, треснула, но так и осталась висеть в воздухе цветком осколков.

— Я уже… Там? — Инфи огляделась. От подобных зон можно ожидать чего угодно. Например, она могла мимикрировать ее личную сферу. — Или Вторая сбоит?.. Хотя если она сбоит, то сбоит не так.

Есть еще и третий вариант — выбранная комната могла исчезнуть в тот самый момент, как она спустила курок. Как проверить?

— Да очень просто, — хмыкнула Инфи и пальнула в соседнюю дверь, за которой, по идее, была комната с альпийской сыродельней.

Но снова ничего не произошло. Раскат выстрела унесся ввысь, а она все стояла на мокрых досках закатного пляжа. Раненая дверь, как и подстреленная минутой до того, лениво распускалась бутоном сверкающих осколков. Инфи шлепнула последние двери, но с равным неуспехом.

— Жизнь, где я, — дрогнувшим голосом спросила Инфи.

Ответило ей только угасающее эхо пальбы. И… Как-то странно. Грохот, было, умолкший, возвысился, точно на противоположном, невидимом берегу кто-то в ответ разрядил свой люггер. Инфи даже пригнулась, когда громоподобные раскаты пронеслись над ее головой.

— Что за черт!.. — проследила она взглядом за уносящейся пальбой, но осеклась, заметив в своем бунгало людей. Две фигуры. Она и еще кто-то. Двигались!

Инфи бросилась к домику. Так не должно было быть. Даже при самом диком сбое ее отражение должно оставаться неподвижным! Это же… Она. Та самая, что вернется в действительность. Или это не сбой? Странно. Инфи остановилась. Все происходило как во сне. Вот, она уже и забыла о самом вероятном. О том, что это не сбой, а сон.

— Шиза.

Действительно. Стоит отвлечься на мгновение и сон уже управляет тобой. Выходит, она все же попала в выбранную первую зону и теперь примеряет ее на себе.

— Ничему не верить. Вот главное правило. И поступать алогично. Так, чтобы запутать путаницу.

Она сошла с дощатого помоста на песок и крадучись направилась к домику. Нельзя наступать на скрипучие доски. Они как детектор, могут выдать ее. Инфи окинула взглядом бурую тропинку, резко выделявшуюся на фоне перламутрового песка. Она затейливо петляла, ломалась под прямыми углами… Добраться до бунгало так, чтоб не наступать на нее не получится. А наступать на нее нельзя. Но и не наступать тоже. Инфи перевела взгляд с остроганных досок на свои острокаблучные сапожки, разулась и поставила пару на настил. Та, молодцевато щелкнув пятками, застучали обратно к морю.

Утопая по щиколотки в теплом песке, Инфи подкралась к бунгало. Обувь, как отвлекающий маневр идея, конечно, хорошая, но недостаточная. Цокот прочь, ну а взгляд? Глаза ж она не могла себе выколоть и раскатить по доскам. Она достала из нагрудного кармашка большие солнцезащитные очки. Теперь точно не заметят.

Стало темнее. Она посмотрела на небо и, с удовлетворением убедилась, что спустилась ночь. Звезды, ехидная ухмылка месяца. Кажется, даже ее каблуки у линии прибоя выстукивали что-то ночное.

— Тем лучше, — шепнула она в рукав коричневого халата и пустилась дальше.

Подкравшись, Юки не стала заглядывать в окно, а расковыряла в досках у подоконника щелку и заглянула в нее. Оттуда на нее зыркнул воспаленный глаз. От неожиданности она вздрогнула, отшатнулась и упала на песок. Глаз таращился, вылезал из щелки, как из глазницы. По доскам потекла мутная слеза, вслед за которой вывалился и глаз. За глазом нервы, мозг, требуха, кости и вот, перед Юки в мокром от слизи песке возилось кошмарное создание, слепленное из пережеванных человеческих останков. Оно конвульсивно вздрагивало и тянулось к ней. Тянулось оборванной конечностью, прямо на глазах обрастающей плотью. Взмах ресницами, другой и это уже не кошмар, а голый и дрожащий человек. Он уткнулся лицом в колени и всхлипывает, жалуется на что-то, изредка бросает укоризненные взгляды на нее, обвиняет. Слов она не понимает — человек всхлипывает непонятными словами. Но обвинения слышны отчетливо.

Юки поднялась с песка, кинулась в обиженного человека махровым халатом и, как есть, пролезла в окно.

У противоположной стены по углам стояли двое.

— Эй, — Инфи выхватила из кобуры люггер и направила острое и длинное, как шпага дуло, сначала на одну, потом на другую голую спину. — Зачем вы его прогнали?

— Он много говорит! — проорал левый и развернулся. Он сжимал в ладонях рот. Рот и ладони его срослись. — Нечего зря болтать.

— Он много слышит, — зашипел правый и тоже повернулся. У этого нет ушей. Вместо них приросшие к голове руки. — Нечего зря подслушивать.

— Зря болтать! Зря подслушивать… Зря болтать!! Зря подслушивать…

Они зашевелились на нее дерганными кошмарами, Инфи нажала на спусковой курок! Осечка. Снова и снова она жала на курок, но в ответ раздавалось тихое щелканье. Она бросила взгляд на люггер. Деревянный, и весь источен термитами. Бесполезен, как черствый круассан. Тогда Инфи схватила одного подступающего монстра за плечо и швырнула его на второго. Чудища — людьми назвать их язык не поворачивается — свалились в кучу. Инфи отступила к углу и как раз во время. Из окна за ее спиной пробрались глаза. Огромные глаза вместо головы.

— Я ви-ижу, — пискляво выдавили они мелким рыбьим ртом. — Вижу, вижу, вижу…

Третье чудище грохнулось на пол и поползло к барахтающейся массе, вползло и стало ее частью.

Инфи уперлась лопатками в стену. Стена дрожала, но почему — ей было слишком страшно, чтобы развернуться и понять. Она закрыла глаза. Взгляд не исчез. От этого стало еще страшней. Три человекоподобные фигуры сплелись в кошмарный клубок. Видны только глаза, губы, уши… Гипертрофированные, чуткие к ней одной.

Инфи пятилась, вминая стену за спиной как резину, как жгут на рогатке. Рогатка! Она подогнула ноги и устремилась в кучу малу, точно камень. Отскочила, понеслась к стене и снова оттолкнулась от нее в кошмарную цель. Опять и опять, но вдруг… Прилипла к стене, как мухе к паутине. А эти трое победоносно шагают к ней. Руки в уши, руки в рот, в глаза руки… Они навалились на нее плотной тучей. Душно. Страшно. Нечем дышать.

Юки приподнялась на локтях и сплюнула песок. Оказывается, она споткнулась и упала, не дойдя до домика. Над головой вся так же тлеет закат, а внутри бунгало двое. Она видит их в окне. Сидят за столом.

— Ты.

— Нет, ты.

— Нет, ты…

Ближе голоса фокусируются. Это Инфи и Мастер из реальности. Они сидят, друг напротив друга и сосредоточенно разговаривают. Их голоса как будто выворачиваются наизнанку и собеседники сосредоточенны именно на этом. Им, вместе с Юки тяжело фокусироваться на словах.

Она подкралась к тому же окну, но на подступах замерла — увидала следы на песке, мутные слезы на стене и дырку, из которой выпал глаз.

— Сон, да не сон, — шепнула она одними губами. — Глаза, уши, рот… Не вижу, не слышу, не говорю. Что-то злое здесь, что-то очень злое.

Но окно в домике только одно, то, что выходит на закатный океан. Есть еще дверь, но она по ту сторону от деревянного настила. Юки оценила взглядом дистанцию. Перепрыгнуть? В халате не получится. Она снова посмотрела на окно. По спине пробежал холодок. Нет, туда она ни за что не вернется. Но нужно же увидеть! Услышать! И… Сказать?..

— Что?

Юки посмотрела на свои ладони. Пальцы трясутся, под ногтями застряли песчинки. Вдруг она вспомнила о письме и полезла в карман за флешкой, нашла, но… Какую-то другую. Не в форме гвоздика, а в форме ключа. Обычный старомодный ключ с двойной бороздкой.

С тыльной стороны у домика, оказалась еще одна дверца, о которой Юки не знала. Крохотная, у самой земли. Пробраться если и можно, то ползком. Ручки нет. Только замочная скважина посередине. Следов на песке нет. Юки огляделась, слизнула с пересохших губ три песчинки, вставила ключ, повернула вполоборота и потянула на себя.

На крохотной зеленой полянке возились маленькие человечки. Желтые, красные, фиолетовые… Все одеты в сюртучки из коричневого сукна, они перетаскивали ящики из одной кучи в другую. Ящики пестрели наклейками неизвестных поп-звезд… По крайней мере изображения выглядели соответственно. Время от времен человечки выбирали ничем не примечательный ящик, бросали всё и дружно кланялись ему. Через минуту они возвращались к своей бестолковой работе.

Юки готовилась ко всяким мерзостям, но уж точно не к гномикам и их пустопорожнему делу. Впрочем, кто их знает? Может для них перекладывать коробки с место на место суть всей жизни. Сидят в подвале с оконцем вместо солнца и воли не знают. Интересно, а если солнце отворить пошире? Выйдут? Юки придвинулась к стенке и распахнула дверцу, спрятавшись за ней. В щелку хорошо было видно, как цветные гномики один за другим бросали свои коробки, пихали менее внимательных соседей и указывали на разверзшийся солнечный зев. Вскоре работа остановилась совсем. Человечки столпились и, будто не веря своим глазам, хором охали от удивления. Они как будто забывали и вновь вспоминали об открытом окне. Но к выходу все не шли.

Порывшись в кармане, Юки нашла на самом дне три саше с глюкозой. Обычные целлофановые фантики, которые в каждой кафешке к чаю подают. Один пакетик она раздавила и накапала на дверцу, а два других украдкой бросила на порог подвала. Оханья сменились скулежом и чмоканьем. Пуская слюни человечки поволоклись на сладкий запах. Выцвели, обрюзгли — их лица стали такими же коричневыми, как сюртучки. Когда они подошли вплотную, Юки разглядела, что это уже не просто гномики, а шоколадные куклы, с которых слезла пестрая обертка.

Внезапно дверка захлопнулась и подвальный мир пропал. От неожиданности Юки не сразу сообразила, что прямо перед ней — высокие острокаблучные сапоги, по щиколотку утопшие в песке.

— Та-ак, — услышала она сверху знакомый голос. — Вот кто, значит, моих кур таскает. А ну-ка, вставай, пойдем внутри потолкуем.

Чьи-то крепкие руки со спины схватили Юки за плечи, оторвали от земли и понесли в бунгало. Она крутилась, брыкалась, но высвободиться или хотя бы извернуться и посмотреть, кто ее пленил — не получалось.

Ей, как тараном, ударили входную дверь, отворили и, все с той же бесцеремонностью, бросили на пол. Самостоятельно подняться ей тоже не дали: опять схватили и швырнули в жесткое кресло.

От боли зубы наружу лезли — она благополучно ударилась ртом о спинку кресла. Юки потянулась, было, к щеке, но рука не послушалась. Она увязла в дереве подлокотника, как в сургуче. Подергавшись немного, Юки сдалась и подняла голову. Волосы рассыпались, занавесили взгляд. Сквозь эту вуаль комната сделалась мрачной, сумеречной. За окном опять мерцала ночь.

— Итак, — Инфи громыхнула перед Юки стулом и уселась на него, как наездник на коня. — Чего тебе надо?

— Я всего лишь хотела… — но осеклась. Из-за спины вышел ее непосредственный пленитель. Это был гладко выбритый, подстриженный здоровяк, одетый в дорогой спортивный костюм. — Я хотела передать ключ Такуми Асано по прозвищу Енисей.

— От кого? — не оглядываясь на здоровяка отрывисто спросила Инфи. Здоровяк же по-хозяйски скрестил на груди свои крепкие руки.

— Вы ведь и есть Енисей? — обратилась Юки к нему, минуя плечо двойницы. — Такуми?

— Он-то? — Инфи оглянулась на неподвижную фигуру за своей спиной. — Да как сказать. Может и он. А может и нет. Если ты к Енисею, то должна знать пароль.

— Какой пароль?

— Что значит «какой»? Обыкновенный. Стой, кто идет! Знаешь? Не ответишь — буду стрелять, — и она неуловимо выхватила из кобуры пистолет. — Ну?

— Ты ведь нереальна. Ты это я!

— Не-а. Я это я, а ты это ты. Говори!

Наставленное промеж глаз дуло, походило на жерло вулкана. Она закрыла глаза, но дуло никуда не делось.

«Не видеть. Не слушать тебя и ничего тебе не говорить!» От неожиданной мысли Юки вздрогнула. «Постой-ка».

— Мидзару, Кикадзару, Ивадзару?..

— Хм. Верно.

Люггер Инфи нырну обратно в кобуру. Она поднялась и, лихо крутанувшись на каблуке, отошла к стене, прихватив за спинку стул. Теперь перед ней стоял здоровяк. Рукава голубой олимпийки закатаны до локтей, ворот расстегнут, а под воротом — белая майка. Черные треники на серебряном шнурке и… Старомодные, затасканные кеды неопределенно серого цвета. Когда Юки подняла глаза, то в очередной раз не узнала лица. Короткие светлые волосы стояли ежиком, глаза сузились и из серых сделались голубыми. Ровный нос, скулы, брови… Черты сделались какими-то острыми. Пожалуй, в нем можно было узнать предыдущее лицо, кабы не татуировка дракона змеившаяся от левого глаза, мимо уха к плечу.

— Такуми Асано это я, — представился он. — Где письмо?

— Оно осталось там, в маленькой дверце в подвал. Ключик.

— Дуреха. Это не подвал никакой. Ладно, пойду, гляну, — Инфи отлипла от стены и вышла за дверь.

Юки зажмурилась. Крепко-крепко. Видение никуда не пропало, а стало только чуточку мутней. Захотелось закрыть глаза руками, погрузиться в кромешную тьму, но руки по-прежнему были прикованы к креслу. Да и они бы, пожалуй, не спрятали ее от этого странного человека, менявшего лица.

— Не бойся, я не страшный, — женским, слегка насмешливым голосом обратился он (она?) к ней. — Страшна я когда пароль не называют.

Теперь на нее смотрело милое, веснушчатое лицо девушки, в чьих чертах опять-таки угадывался тот самый человек, что походил теперь на худышку, а не на здоровяка. Короткие рыжие волосы, зеленые глаза… Даже спортивный костюм переменился на что-то желто-черное. В руке у нее поблескивал лунным светом короткий нож. Она ловко перебирала его между пальцами.

«Порезалась бы».

— Ай, — девушка вздрогнула и уронила нож на пол. На ее пальцах выступила кровь и она бросила рассерженный взгляд на Юки. — Эй! Поаккуратней со своими желаниями!

Грохнула входная дверь — вернулась Инфи с письмом в руках и улыбкой на лице.

— Вот, валялось на песке. На, держи, — и она передала письмо человеку который… Опять стал другим.

Здоровый как бык, с банданой на бритом черепе, шрамом в пол лица и одним серым глазом. Он принял конверт и неторопливо стал распечатывать его. Когда закончил, то конверт скомкал и засунул в рот. Стал жевать.

— Что б ты подавился, — прошептала Юки.

Здоровяк кашлянул раз, другой, постучал себя кулаком в грудь и срыгнул.

— Вкусно? — хохотнула Инфи.

— Съедобно, — прогудел он в ответ, полосонул Юки взглядом и, наконец, развернул письмо.

Читал молча. Юки исподлобья следила за громилой, но на его, будто вытесанном из гранита лице и мускул не дрогнул. Наконец он скомкал письмо и отправил его вслед за конвертом в рот.

— Ну? Что пишет? — полюбопытствовала Инфи, когда тот закончил трапезу. — От него?

Здоровяк не ответил. Он подошел к Юки и присел перед ней на корточки. Присел уже не он, а пожилой человек с седыми висками и очень острым серым взглядом.

— Как он вышел на вас, фройлен?

— Я… Я сама пришла к нему. Понимаете, у меня ключ от входной двери сломался и я пошла искать мастера, чтобы его починили.

— Хотите сказать, что случайно?

— Ну да. Наверное… Он починил ключ, а взамен попросил передать вам письмо.

— Тот, кто попросил вас об этой услуге, ничего не делает случайно. Если вы здесь и мы разговариваем, значит он выбрал вас. И… Вы все сделали правильно. У нас здесь, знаете ли, — он безрадостно усмехнулся, — кризис. Отпусти ее, пожалуйста.

Кресло из жесткого вдруг сделалось мягким и пушистым. Юки встала на ноги и запоздало ощупала рот. Рот был на месте. Как и зубы.

Многоликий обернулся к Инфи:

— Он выбрал ее, но просил вернуть, даже если подойдет. Странно. На Енисея это совсем не похоже.

— Это было в письме?

— Да… И все же, Эйра, давай попробуем войти в резонанс.

— Принято, — с готовностью отозвалась Инфи-Эйра и повернулась к Юки. — Что, сестричка? Пойдешь со мной? Я покажу тебе достопримечательности нашей психушки.

— Отпустите меня… Пожалуйста. Мне завтра утром на работу.

— Да черт с ней с этой твоей работой! Больничный оформим. Вот, держи.

Недоумевающая Юки приняла протянутый ей лист, на котором было напечатано: БОЛЬНИЧНЫЙ. Она перевернула листок. На обратной стороне красовались череп и кости. Даже дыхание остановилось. А когда череп захохотал, Юки ойкнула и выронила бумагу.

Эйра смеялась от души. Даже многоликий не скрывал улыбки. Юки же пораженно смотрела на черепушку, скачущую по полу, как пустая тыква. Когда она подняла глаза на шутников, то вместо них она увидала голых скелетов. Скелеты смеялись, беззвучно разевали зубастые рты и просвечивались насквозь. Юки зажмурилась. Сильно-сильно. Прижалась к коленям и накрыла голову руками. Наконец, ей досталась темнота. И тишина. И… Невесомость? Украдкой она приподняла голову. Космос. Вокруг нее распростерся безбрежный океан холодных звезд.

Она повернулась и звезды повернулись вместе с ней, так, словно приклеились к глазам. Выпрямившись, Юки посмотрела на свои руки. Руки простирались на миллиарды световых лет рукавами созвездий. Стоило пошевелить пальцами, как на их кончиках перемещались целые плеяды. Колени, ступни, локти… Вся она стала космосом. Можно было даже заглянуть внутрь себя. Или сосредоточиться на одной из звезд и стать ее жизнью. И во всем угадывалась невероятная свобода — вызволение ее Я из оков плоти и крови.

— Юки… — почувствовала она зов, разлившейся по ней, как вибрации по струнам. — Юки. Ты помнишь себя? Кто ты, Юки?

— Я? — зазвенела она в ответ. — Юки Маркова. Техник четвертого отдела вычислительного центра острова Шикотан.

Сказала и усомнилась. А так ли это на самом деле? Сейчас она точно не техник и даже не человек. Сейчас она… Что-то лишенное тела, но существующее. Внетелесное создание, как персонаж Второй жизни. Юки поднесла к «глазам» указательный палец. Все ближе и ближе, пока не приблизила его до отдельной, изначально неразличимой точки. Заглянула в нее и увидела внутри себя. Точнее тело в коричневом халате, скомканное на двуспальной кровати. Телу снилась Юки в космосе.

— Я… Сон?

— Много больше, Юки. Ты связь многомерного существования. Ее суть. И здесь и там ты остаешься собою. Оглянись и сравни. Что ты чувствуешь?

Юки отстранила «палец», окинула пространство мыслью и снова не увидела ничего, кроме самой себя. Весь мир сосредоточился в ней. Или же она стала миром? И была ли, в сущности, разница. Даже на земле в действительности каждый оставался непостижимой вселенной, если и изведанной, то не до конца.

— Здесь нет границ.

— Они есть, но они другие, — продолжал звенеть голос. — Не такие, к каким привыкла ты. Тоньше.

— Как во Второй жизни?

— Вторая жизнь продолжение земной. На тех же принципах и с теми же законами. Шаблоны раздуты, а не сломаны. Люди реплицируют и кругом находят только себя. Они хотят видеть только себя.

— Я не понимаю.

— Глядя в зеркало, что ты видишь?

— Себя. Свое отражение.

— Ты нравишься себе?

Уродливый шрам, вот что видела Юки. Ей всегда — всю жизнь после катастрофы на Кусиро настойчиво предлагали избавиться от него. Для ее же блага. Но откуда им было знать, что для нее благо? Избавившись от шрама, она неминуемо предала бы свою погибшую семью. Забыла о ней, отдавшись новой и чистой жизни. Сбежать всегда проще. Собственно она так и поступала, выбрав Вторую жизнь и Инфи. Только… Это ведь все понарошку. Просто игра.

— Мне нравится Юки. Инфи в зеркале… Яркая и живая. Только не настоящая. Как роль, как… Фантазия.

— Одна и вторая — это все ты, определенная воздействием сред и образом мысли. В реальности Юки живет по устоявшимся столетиями моральным принципам. Юки выросла в ней, в Юки выросли обязательства перед этим миром. Нет возможности вернуться назад, что-то исправить или забыть. Нет возможности выбрать, даденное случаем жизни. Инфи избавлена от этого наследства. Ей не нужно учиться ходить, разговаривать. Она родилась, будучи тобой. Родилась сознательным существом, в мире, лишенном физических преград и выдуманных ценностей.

— Но ведь без Юки не будет и Инфи! Если она умрет или перестанет подключаться ко Второй, то Инфи исчезнет как призрак!

— Ты и есть призрак. Ментальность, сотканная из переживаний чувственного тела, обусловленных, в свою очередь, особенностью окружения. Тело, механизм слабый, ограниченный и недолговечный. Но и чудесный. Он хранит и сочетает пережитое, слагая тебя.

По звездному телу Юки пробежала рябь.

— Я… Умерла?

— Нет, Юки. Еще нет. Но что такое, в сущности, смерть?

— Мне страшно. Отпустите меня!

— Ты можешь помочь нам.

— Нет. Я… Хочу обратно… Я хочу… Хочу домой!

— Твой дом внутри тебя. Ты и есть твой дом.

— Хватит! Я не хочу больше этого!..

Она взмахнула руками-созведиями, рванулась вперед и… Обнаружила себя сидящей на кровати. Перед глазами все еще стояли колоссальные пространства, измеряющие ее ту, ее ненастоящую. Рука была мокрой от липкого пота. Но настоящая. Живая рука в коричневом халате.

— Только сон, — выдохнула она с дрожью. — Только сон…

— Сон, да не сон, — вздохнул знакомый голос.

Юки бросила затравленный взгляд на входную дверь, торопливо хлопнула в ладоши и, в приглушенном свете ночников увидела Мастера. Он стоял, облокотившись о стену, и грустно улыбался.

Пятое

Динамит рокотнул с середке канала так, что аж лед под ногами подпрыгнул. Но чуткие сейсмографы пропустили это событие мимо ушей — Васька их патчем заткнул. Ни дымка, ни царапинки. А к моменту, когда двухвинтовые и один величавый трехвинтовой вертолеты приземлились подле стоянки, Шаов со Скворцовым уже вовсю заливали канал ледяной кашей из новенького прокола.

Гости ввалились как хозяева — потребовали немедленно прекратить работу и вернуться в вездеход. Приказы отдавал не Верховный, а его наместник — Аба Гольштейн. Этого субчика Вавилов знал и, к сожалению, довольно близко.

— Что вы тут за детский сад устроили! — брюзжал Аба, то и дело шлепая себя ладонью по лысине. Он явно на мозгошин сейчас работал. — Трусы на лямках! Какого черта мозгошины поотключали? Я тебя спрашиваю, чертяка!

— Господин Аба, — тихо, с трудом сдерживаясь, ответствовал Вавилов. — Мои ребята по должностной не обязаны их включать, они и не включали. А я… Ну что ж, грешен. Выключил. Третьи сутки без сна, как ни как. Кто-кто, а вы-то уж точно должны знать каково это.

Аба, конечно же знал о своих бессонных ночах. Ночах, проведенных не в трудах или поиске, а в распутстве и наркотическом трипе. В сущности, Аба был человеком неглупым. Сластолюбцем — да, но далеко не дураком. Он понял намек Вавилова и сбавил обороты.

— Ладно, Вавилов, — каркнул он примирительно. — Если б я не знал тебя столько, сколько знаю, вылетел бы ты отсюда первым же вертолетом, да к чертовой матери. Налей хоть чаю что ли… Старому другу. Или, может, что погорячее есть?

— Угу, соляра класса айс. Устроит?

В камбузе их было только трое. Вавилов, Аба и Верховный, чья тушка сидела в углу на жестком табурете. Поникший шлем и безвольно обвисшие руки свидетельствовали о том, что царь научного сообщества унесся в сферы, ведомые только одному ему. Вообще Верховный живьем являлся редко. Зато тушки его дремали в каждом мало-мальски значимом научном центре. Хуже всего было то, что ожить они могли в самое неподходящее время.

В свою кружку Вавилов налил кипятку, а наместнику Верховного можжевелового чаю, которого на станции никто не пил. Передал, но за стол с Аба не сел, а встал справа от него, облокотившись на стол.

— Фу, что за дрянь, — наморщил свою угреватую нос-картошку Аба и отпил глоток. — Бэ. На вкус еще хуже.

Он взглянул на старомодные наручные часы, расстегнул арктический комбинезон пошире и откуда-то из подмышек достал солдатскую фляжку.

— Сейчас начнутся чудеса!

Чай забулькал, запузырился и в нос шибанула кислотная вонь.

— Слушай… — Вавилов замялся. Можно ли студенческого однообщажника, заделавшегося крупной шишкой, называть на ты. — Слушайте, вы, Аба. Вы не охренели? А если Верховный прям сейчас очнется?

— Не боись, не очнется. Он в Гамбурге, на встрече климатологов. Гольфстрим теплеет и они там с премьер-министрами решают как это исправить. Часа два-три его точно не будет. — Аба сделал большой глоток и его подвыкаченные глаза выкатились еще сильней. Он отвратительно рыгнул, зачмокал. В уголках его губ выступила синяя слюна. — Ух-ху. Меня что-то уже вставило… Будешь?

Вместо ответа Вавилов отпил кипятку.

— Ну и черт с тобой, жалкий пуританин. Мне больше достанется.

Аба выхлебал полкружки, а когда отлип, то уставился на Вавилова так, будто увидел его впервые.

— Ты, — протянул он тоненьким, как у пятилетнего мальчика голоском, прочистил горло и продолжил. — Ты. Ты и тебе надо свалить отсюда за два-три пока, часа Верховный не явился. Смогеете?

— Ага.

— Славно. Эт-эт-это славно. И тебе меньше проблем и мне меньше вопросов. А меньше вопросов, это меньше вопросов. Раскопки документировали?

— Ты на вчерашнем симпозиуме был?

Аба задумался на одну долгую минуту.

— Кажется, да… Или это был перекресток? Короче, ты меня не путай. Всё на месте?

— Да, конечно. Алешин для тебя диск с материалами уже сейчас готовит. Вы будете прямо так, в вертолетах тут жить?

— Ну, ты ж в вездеходах живешь. Наши вертолеты получше будут, — он снова приложился к кружке. — Коротко, что тут у вас произошло? Зачем Верховный меня сюда достал?

— Следы доисторической, высокоразвитой деятельности мы тут нашли. В еще более древней, возможно, иноземной скорлупе.

Аба захихикал.

— Твоя мечта, Ванька, а? Твоя мечта теперь исполнится для меня. А мне она и в пол не впилась, ага. Сооооу ироник. Ты б ее на груди лелеял, а я ее теперь насиловать буду. У-ху-ху, а-ха-ха!

— Ты закончил?

— Пока еще. Кх-м. У-ху-ху, а-ха-ха!

— Слушай, я пойду парням помогу. Чем быстрее мы отсюда отъедем, тем раньше ты займешься своим любимым делом. Хорошо?

— Ага, давай. А я к пойду себе.

Аба встал, хлопнул Верховного по плечу и тот, точно включившись, слепо побрел вслед за наместником. Вавилов проводил его взглядом и усмехнулся, вспомнив про зеленух.

— Давай, давай, насилуй. Некрофил, хренов.

Он вернулся в кабину головной машины, оглядел мониторы техсостояний, датчиков и камер. Несколько последних казали Шаова со Скворцовым, которые стояли возле ЭГЭ бура и о чем-то спороли с троицей из вновь прибывших. Не долго думая, Вавилов прыгнул в свой камбез и помчался восстанавливать паритет.

— Так, что тут за ругань? — с ходу оборвал он маты Скворцова, уже готового было ринуться на неприятелей с кулаками.

— Они мою красавицу забрать хотят! И это после того, как я ее настроил всю!

— Да пойми же, дурья твоя башка, — ответствовал ему смуглый техник, раздраженно потрясая перед собой руками. — Дела мне нет до твоей крошки! Не в моем она вкусе даже! Старье паршивое.

— Ах, старье!.. — Скворцов рванулся вперед, но Заур крепко схватил за плечо. — Я те покажу старье!

Он попробовал раз-другой лягнуть обидчика, но не дотянулся.

— Мужики, хватит! — встал между ругающимися Вавилов. — Почему мы не можем забрать ее?

— Такой приказ. Для экономии времени Верховный распорядился использовать собранную и настроенную установку, а вам отгрузить нашу в контейнере. Что уставился?! — рявкнул смуглолицый на Скворцова. — Думаешь, мне приятно свою отдавать?!

— Сами установку погрузите? — спросил Вавилов. — Нам еще дохрена чего упаковать надо.

— Да, погрузим. Только покажите куда.

Вавилов оставил с работягами Заура, а сам взял под руку Скворцова и поволок его к вездеходам.

— Слушай, Жека, — зашипел он ему на ухо. — Ты бы поменьше внимания привлекал. А то, не ровен час, заставят еще керн набуренный отдать. Валить нужно скорей, пока Верховный не очухался, а не полемизировать.

— Да мы ведь все специально, Вань…

— Вот так-так, — Вавилов даже остановился. — Оперу с балетом устроили?

— Ага. Мы с Зауром решили, что так оно натуральней будет.

— Угу. Натуральней. Сортир только с собой натурально не выкапывайте.

Оставив Евгения собирать прочие манатки, Вавилов вернулся в кабину вездехода выводить технику в походный строй. Справившись, он прошелся по колонне и задраил прицепные сочленения «гармошками» коридоров. Проверил целостность, герметизацию — все было в норме. Когда он опять вернулся в кабину головной машины, там его уже дожидался Васька.

— Вот, — протянул он начальнику небольшую шершавую коробочку. — Здесь собраны все материалы по поводу Хрустального грота.

— Хорошо, спасибо, — ответил Вавилов и собрался, было, сразу отнести ее Гольштейну, но заметил, что Васька медлит уходить. — Что-то еще?

— Наши зеленухи…

— Да, да, говори!

— Они есть хотят, товарищ начальник.

— Скажи, что сейчас не время. Потом поедят. Завтра.

— Иван Дмитриевич… Мы теперь под колпаком, — программист указал взглядом на потолок. — Я выяснил, что уже два часа как.

— Это точно?

— Ага. Сам видел.

Вавилов не удивился и даже не спросил, где это Васька видел.

— И чего ты предлагаешь?

— Ну, с вашего разрешения я могу устроить им в саркофагах фитолампы. Возьму красную и синюю часть светового спектра, смешаю их в соотношении…

— Ладно, ладно, хватит. Делай, только что б тебя никто не видел.

Васька ушел, а Вавилов помчался к Абе, с тем, чтобы вручить ему диск с наработками.

Гольштейн спал, развалившись прямо на ящиках в трюме своего трехвинтового вертолета. Судя по позе, он наткнулся на гряду ящиков, когда возвращался, не стал обходить ее, решил перелезть, да так и заснул. Теперь ноги его свисали по одну сторону баррикады, а слюнявое лицо по другую. Рядом стояли техники и недоуменно почесывали виски — следовало продолжать разгрузку, но начальник своим образом препятствовал этому. Болванчик Верховного стоял тут же рядом и равнодушно лицезрел сие безобразие. Один из техников демонстративно снимал все происходящее на камеру.

— Фу ты, черт, — выругался Вавилов, сгреб тщедушного Гольштейна и понес скошенным снопом в каюту руководства.

Не жалея персидского ковра и не раздеваясь, он протопал к анатомической тахте и стряхнул с плеча ношу. Приземляясь, Аба клацнул челюстью, ойкнул и тут же вскочил.

— Где я?.. Где… Где ты спрятал их! — вдруг пронзительно завизжал он. — А ну отвечай!

В первое мгновенье, сердце у Вавилово в пятки ушло. Не о зеленухах ли он говорит? Но Аба выставил вперед правую руку и угрожающе повел невидимым мечем. Левую руку он прижал к груди, видимо прикрываясь от Вавилова невидимым же щитом.

— Вот здесь я их спрятал, — Вавилов похлопал себя по животу. — Ням-ням и готово. Лучше места для шоколадных гномов не найти.

— И-ван? Откуда ты про шоколадных гномов знаешь?

— Коробку с ними открывал на завтрак… Не пойму только, чего тебя Верховный держит? Ты ж глюкоман конченый. Каким был, таким и остался. Только дурь забористей стала. Тебя даже техники на камеру без зазрений снимают. Не стыдно?

— Ай, ничего ты не понимаешь, — Аба сел на тахту, открыл шкафчик подле и достал из него коньяк. Отпив два глотка, он протянул бутылку Вавилову. Вавилов взял, но пить не стал, а поставил ее наверх шкафчика. — Ничего ты не понимаешь, — повторил Аба, оперся о колени руками и повесил голову. — Это не просто… Это не так как тогда, когда мы учились. Тогда я просто… Просто дурака валял. А сейчас я просто испытываю новую пятую модель мозгошин на прочность. Понимаешь? Такую же как у Верховного.

— Ты что, лампу с джином нашел? Студенческая мечта о бесконечном «коротыше» исполнилась! Начальство тебя за глюкоманию только ценит! Теперь вот еще одна — чужая мечта — исполнится для тебя. — Вавилов шлепнул принесенный с собою диск наверх того же шкафчика, куда и бутылку ставил. — На вот, изучай.

— А завидовать, между прочим, плохо, — Аба энергично растер ладонями лицо. Он быстро приходил в себя. — Чаю, может?

Вавилов скрестил на груди руки и ничего не ответил.

— Не хочешь как хочешь. Тогда я энергетика бахну, — он залез в другой шкафчик, оказавшийся холодильником, достал оттуда зеленый пакетик, надкусил его и высосал половину. — Я сам не в восторге от этих полюсов. Давно уже профиль сменил, знаешь ли. Мне офисная работа ближе, да и опять же для творчества подходит больше.

Под творчеством Аба понимал прием шинотропных стимуляторов и седативов. Вавилов допускал, что Абе, действительно, поручили переживать всякую чушь — это всяко объясняло его неприкрытое злоупотребление. Но, в сущности, ему было все равно. Что действительно имело значение, так это чтобы Гольштейн сел за изучение материалов с диска не сейчас, а по отбытии Вавилова.

— Ты ведь взрослый человек, пост занимаешь… Наместников Верховного в мире всего, наверное, сотня…

— Две сотни.

— Две сотни. Зачем тебе это? Ты ведь не бессмертный и когда-нибудь тебя с треском вышибут. Где ты еще такое тепленькое место найдешь потом?

Аба прикончил энергетик, вынул изо рта пленочку-огрызок, швырнул ее в урну, посмотрел на Вавилова и вздохнул.

— Что тебе сказать, Ваня, не знаю. Да, устроился неплохо. Я даже и не стремился, само как-то все сложилось. Ну, еще еврейские корни сам знаешь… Ладно. Думаю, если тебе, старому корешу, сказать, хуже не станет. Ты ведь никому не болтнешь. Хотя, даже если и болтнешь, тебе все равно не поверят.

Он покосился на тушку Верховного, встал с кушетки и пошел к двери. Болванчик поплелся следом. Когда оба вышли, Аба юркнул обратно и захлопнул дверь перед самым носом Верховного. Затем он трижды хлопнул в ладоши и щелкнул пальцами. Откуда-то с потолка заиграла этническая музыка. Кажется, это были африканские барабаны в электронной аранжировке. Аба поманил Вавилова и, когда тот приблизился, прошептал:

— Мозгошин выключен?.. Отлично. Понимаешь, это приказ Верховного, хлестать ту синюю воду. Я не знаю что это, но вещь убойная, поверь. Ее все наместники принимают.

— Зачем?

— Я не знаю. Принимаем и все. Думаешь, я совсем дурак, чтобы самовольно на людях мурчать?

Вавилов хотел, было, напомнить Абе как тот в общаге, в счет своего долга, согласился наложить в штаны на камеру и как это видео потом еще две недели било все рекорды по просмотрам. Хотел, но не напомнил, а вместо этого спросил:

— И как оно?

— Специфично. Как сон. Нереально реальный сон. Даже мотивации поступков такие же, как во сне, алогичные. Обстановка всякий раз разная. В основном обычный сонный бред, но все они связаны. Мы что-то ищем. Или кого-то… Нам даже не говорят, кого или что искать. Верховный, видимо, сам анализирует наши трипы по записям. Сны никогда не повторяются. И… Помимо поисков они еще чем-то связаны.

Аба поднялся с кушетки и нервно забегал по комнате.

— Меня это больше всего напрягает. Я понимаю связь, но ухватить ее не могу. Как морок какой-то. Кажется: вот оно! А… что оно? Не могу поймать эту рыбку. Не могу и все. Вот, как локоть укусить.

— И что он вам дает за это? Ну, помимо того, что шинотропне’й снабжает?

— Тройную зарплату платит, а собрался на выход — будь здоров потерять все, включая место наместника, а взамен получить вечный надзор на райском острове, где все включено. Если вдруг трепанешься, то тебя удаляют. Отовсюду. И отправляют на другой остров. Адский.

— И ты… давно уже так шабашишь?

— Полгода. Знаешь, когда сидишь в офисе в Буэнос-Айресе, то от скуки даже ждешь, когда твой час пробьет. Кстати, меня к тебе прислали, потому, что я ближе других оказался. Не знаю, уж свезло мне или нет. Как сам-то считаешь?

Он остановился и в упор посмотрел на Вавилова.

— Чего он в руинах твоих такого срочного увидал, а?

— Такие объекты не каждый день находят.

— Это понятно. Они тут лежали тысячелетиями. Что? Лишний месяц им повредит?

Нужно было с ним чем-то поделиться. Ответить откровенностью на откровенность, иначе Аба мог обидеться, а это Вавилову нужно было сейчас в последнюю очередь.

— То, что я скажу тоже между нами, — медленно проговорил Вавилов, лихорадочно соображая о чем, собственно, говорить. — Короче, часов за восемь до вашего прилета, над нашей стоянкой зависли НЛО. Да, НЛО. Не одно, а сразу три штуки. Два маленьких и одно большое.

Аба уселся на кушетку и положил локоть на тумбочку, подперев щеку.

— В протокол я это заносить не стал. Сам понимаешь, не поверят — обалдели так, что даже записать ничего не записали. Но, видно, Верховный тоже их увидал. Ты знал, что за станцией следят из космоса? Телезонды.

— А цветом каким?

— Кто? Зонды?.. А, объекты. Белый. Яркий такой, ослепительный свет.

— Сам видел?

— Нет, я спал. Сковрцов с Шаовым видели.

— Белые, значит?

Вавилов кивнул. Разговора глупее сложно было себе представить, как вдруг:

— Я видел таких же, — тихо произнес Аба и отвел взгляд. — В школьные годы. Только у меня зеленые были и два больших и одно маленькое. Но это детали. Маскировка! Я мамке когда рассказал она мне тоже не поверила. Сказала, что это просто я на дискотеке нажрался. Ну да, я в тот день выпил… Только самую малость! Наверняка мистерия у нас под ногами их рук дело! Ох, Бог ты мой! Так это ж я теперь тут буду сидеть, их сторожить! Ну, Вавилов, спасибо тебе, удружил! Я ж теперь сон потеряю от страха!

Он машинально взглянул на часы.

— Хотя, через полчаса новую дозу принимать. Ладно, дружище, адью. Продержимся как-нибудь.

Вавилов попрощался, вышел и, не чуя ног, поскакал к своим вездеходам. НЛО. Хуже, наверное, только снежный человек. Впрочем, Аба поверил, струхнул, а значит, теперь больше думать будет о летающих тарелках, чем о содержимом диска. Да и следы их заметенной деятельности если и найдет, то пропустит через свое воспаленное сознание. Что на выходе получится одному только Богу известно.

Правда, разглашенный Абой секрет плохо вязался с Верховным. Да, вокруг него ходило много всяких, порой, абсурдных легенд, но чтобы травить своих наместников ради снов? Бред. Всезнающий и всеведущий Верховный руководил целыми отраслями, и никто даже посметь не мог оспорить его первенство. Гений, рождающийся раз в десять тысяч лет или синтетический разум? По утверждению некоторых конспирологов, Верховный был ни кем иным, как пришельцем с Проксима Центавра. Вавилов над всей этой чушью только посмеивался. Он пару раз видел Верховного живьем. Крепкий, широкоплечий, высокий, с сединой в бороде… Лицо суровое, сосредоточенное, никогда не улыбается. Но, в сущности, обычный человек.

В кабине головного тягача его поджидали Шаов со Скворцовым.

— Если кто спросит, вы двое, — запыхавшийся Вавилов помотал указательным пальцем перед носом у товарищей, — пять часов назад видели НЛО над стоянкой. Одно большое и два маленьких. Белые.

— Ваня, ты что, с этим глюкоманом чего-то принял? — глухо отозвался Заур. — Если так, давай уж лучше я поведу.

— Нет, но он бахнулся. Пришлось подпеть. Зато теперь мы свободны и можем отчаливать. Все готово?

Команда по очереди подтвердила готовность, как того требовали правила. Даже Васька вставил свои пять копеек по интеркому.

— Вот и славно, — Вавилов не без удовольствия плюхнулся в кресло водителя и взялся за руль. — Поехали.

* * *

До самого Элсуэрта на связь с ними никто не выходил. Верховный, точно забыл про первооткрывателей, всецело отдавшись изучению Хрустального грота. Несколько раз Вавилов набирал Абу, но тот не отвечал и не перезванивал. Сообщества археологов и полярников ничего про работу спецгруппы не знали, что, впрочем, и не удивляло. На то ведь она и спецгруппа.

Вавилов наведывался к зеленухам каждый день. Васька от них так и вовсе не вылезал — упорно обучал премудростям земной жизни. С каждым новым днем пришельцы говорили все содержательней и глаже.

Древние, а именно так величали себя зеленухи, имели отношение к истоку жизни на Земле, Марсе и… Вербарии. Именно с последней, погибшей планеты, они и прибыли на Землю в Сеянце, том самой стеклянном шаре, обнаруженном командой Вавилова. По словам Древних, катастрофа, уничтожившая Вербарию, случилась в результате эксперимента вербарианцев над магнитным полем планеты. Их ученые предрекли смену полюсов и, как следствие, гибель всего живого. Вербарианцы вымирать не хотели и, взялись строить свое магнитное поле, чтобы в роковой день защититься от вредного космоса. Активация рукотворного магнитного поля оказалось чистым самоубийством. Вербария отторгла литосферу, искрошившуюся в пояс астероидов, а сама полетела вглубь Солнечной системы, попутно угробив экосистему Марса с тамошними обитателями.

Спасшиеся на Земле вербарианцы лишь немного отсрочили неизбежную гибель. Плохо управляемый Сеянец угодил в снега Антарктиды и, приземляясь, лопнул. Выжившие после жесткой посадки вербарианцы запечатали древних в подвале, а сами бросились штурмовать полярные льды, где, верно и слегли.

— На заре времен мы были инструментом в руках Сеятелей жизни. Первых. Именно они два миллиарда лет назад пришли из Солнца и одухотворили планеты. Ваш Первый именуется Атодомель. Он Бог. Он то, чему исподволь поклонялись люди всех народов. Он не метафизичен, а вполне, вполне реален.

Вавилов сидел прямо на полу хранилища для керна и слушал. Древние не выбирались из своих вместилищ и вещали прямо из ящиков. Порой казалось, что это разговаривает не пришелец с далекой, убитой планеты, а пурпурный свет, льющийся из приоткрытых ящиков.

— И где он? Создал жизнь и покинул ее?

— Нет, он все еще здесь. Он на Вербарии. Спит в глубине ее недр.

— На Меркурии?

— Да, он там.

— И что будет, когда он проснется?

— Сам он не проснется. Но его нужно разбудить, чтобы все исправить.

— Он и это может? Вернуть время?

— Он даст погибшим цивилизациям второй шанс пройти путь жизни. Так, если бы не свершилось катастрофы.

— Ну, если он такой могучий, то почему не предотвратил ее? Мог бы, не знаю, стабилизировать магнитное поле, или перевернуть его за пару секунд.

— Разумный вид должен сам преодолеть все трудности. В эволюцию жизни, а тем более эволюции разума, Первые не вмешиваются. Вы, земляне, оказались самыми стойкими. Вы единственные вышли в открытый космос самостоятельно, побывали на ближайших объектах звездной системы. Пережили глобальное оледенение, сбили астероид, летевший на Землю. Вы были достаточно умны, чтобы не самоуничтожиться в войнах. И вы достойны высшего знания.

— Какого же?

— Об этом скажет Первый, когда вы пробудите его.

Вавилов вздохнул.

— Если бы я не видел вас живьем и не знал, откуда мы вас достали, то не поверил бы ни единому слову. Честно говоря, даже и так верится с трудом.

— Иван, — после некоторой, тяжелой паузы произнес Старший. — Тысячелетия люди верили в Бога, не имея никаких доказательств. Ты единственный, кто в нашем лице получил подтверждение его существования. И ты все еще сомневаешься?

— Э-эх, — Вавилов поднялся. — Я-то вообще атеист. Но если Бог и есть, то ваш Бог больше на правду походит. Спокойной ночи.

Он закрыл ящики и отправился в свою каюту, на свидание с бессонной ночью.

Шестое

— Вы? — протянула Юки удивленно. — Как вы тут оказались? Или…

— Будьте покойны, это не сон, — Мастер оттолкнулся от стены, снял плащ-палатку и озадаченно огляделся.

— Да… Давайте сюда, на тот край кровати положите, — подергала она пальцам в направлении озвученного места. — Вы что-то хотите?

— Да, да. Определенно. Поговорить хочу, — он положил одежду и уселся на кровать рядом.

Юки стремительно села, пождала ноги и обхватила колени руками. Он подсел к ней так близко, что она почувствовала жар его тела.

— Вы так и не сказали, как проникли ко мне.

— Сделал копию вашего ключа, а адрес выудил из общественной базы. Ничего сложного. Немножко противозаконно, но… Если бы я всегда слушался глупых человеческих законов, то и года бы не протянул.

Мастер добродушно улыбнулся.

— А давайте чаю выпьем! Я тут с собой принес кое-что.

Он отвернулся к плащу, отыскивая карман, а Юки, воспользовавшись моментом, шмыгнула в душевую. Замкнувшись, она уже было собралась вызвать охрану, даже выбрала нужный канал, но… Вызов так и не послала. Разве не об этом она мечтала, простившись с ним вечером? Чтобы Мастер зашел к ней в гости и посидел просто так. Просто так… Юки почувствовала, как щеки ее запылали. Она поспешно выключила мозгошин, огляделась. На вешалках, среди полотенец, висел другой ее халат. Не банный, а обычный домашний. С аистами и бамбуком.

— Ну вот, я уж думал, что больше вас не увижу, — он взглядом оценил ее новый наряд, скривил нижнюю губу и одобрительно кивнул. — Вот, я чай принес. Чем и во что заварить, надеюсь, найдется?

— Кружек у меня нету, блюдец и ложек тоже нет. Вы уж извините, я не часто гостей принимаю, — она вынула из тумбочки две глиняные пиалы, осеклась заметив, что они все в пыли и снова заторопилась в душевую. Оттуда, чуть громче продолжила: — Все время на работе, в серверной. Ну а после… Вторая жизнь после.

— Вторая жизнь, — повторил Мастер, стоя в дверях душевой. — Вы уделяете ей слишком много времени. Не так ли?

— Кроме работы мне в действительности делать больше нечего, — Юки взяла со стены полотенце протереть вымытые пиалы. — Друзей заводить я не умею. Инфи умеет, я — нет. А вот теперь… — она опустила руки. — У меня и Инфи нету.

— Об этом я и хотел с вами поговорить. Но под чаек. Сказочный китайский улун да хун пао. Пробовали?

— Нет… У меня только пакетированный.

— Хм. Значит и заварной трубки не найдется?

— Нет.

— Может, обычный заварник есть?

— Тоже нет.

— Как, даже самовара нет?

Мастер хохотнул и совершенно другим, холодным, страшным голосом добавил:

— Что же это у вас, чего не хватишься, ничего нет!

— Воланд?

— Имейте в виду, что Воланд существовал! — лицо Мастера расплылось в довольстве. — Угадал бы один на тысячу. Но вы и не такие ребусы разгадывали. Верно?

Сон шизофреника, Инфи, Такуми Асано, их пароль в три обезьяны пахнули на Юки холодом воспоминанья. По плечам пробежали мурашки, ее всю передернуло, и она проскользнула мимо Мастера в жилую комнату. Там она поставила вымытые пиалы на тумбочку, а из ее недр достала другую — поменьше. Немного поколебавшись, она так же вытащила узконосый графин с отколотой ручкой.

— Вот. Больше посуды в коробченке нет.

— Пойдет! — Мастер принял утварь и снова огляделся. — Еще бы самую малость. Воды горячей.

— В душевой. Откройте кран и задайте нужную температуру.

— И кипяток можно?

— Можно.

— Можно, — пародически буркнул Мастер. — Эдак и обвариться можно.

Он ушел, а Юки снова забралась на кровать и поджала ноги. Происходящее больше всего походило на продолжение шизоидного сна. Как еще объяснить осведомленность гостя? И уснула она не во Второй, о нет. Уснула она в Молотке и паяльнике. Или того раньше. Только вот… Юки посмотрела на свою ладонь, сжала ее в кулак, повернула, разжала. Теперь все действительно. И работает так, как должно. Да и мозгошин она включала. И он выключился как положено… Тут она порывисто повернулась к пустой стене и щелкнула пальцами, обращая ее в рабочий стол.

— Точное время, — скомандовала она.

Тут же на стене распластались стрелки. Секундная торопливо бежала по кругу, минутная едва подрагивала. Большая замерла на делении с единицей. Она вгляделась в циферблат. Если ее окружал сон, то ход стрелок собьется. Если это Вторая, то она взглядом остановит их. Но ничего не происходило. Стрелки продолжали свой монотонный бег.

— Новости, — не унялась Юки.

Часы пропали, а на их месте появилась фигура ведущего. За ним раскинулись белесые края Антарктиды. Ведущий рассказывал о какой-то важной археологической находке, но вслушаться Юки не успела.

— Действительно, как?! — Мастер недоуменно развел руками. В левой он сжимал графин, по горло наполненный дымящейся водой. — В какую светлую голову могла прийти идея заменить чайник на кабинку для самоубийств. Там же свариться заживо можно!

— Вы что, вы, — Юки хлопнула в ладоши и комната снова вернулась в полумрак ночников. — Вы прямо так из душа набирали?

— Ну да. Открыл воду, выбрал сто градусов и набрал графин.

— Так там ведь кран есть! Ну… Кран!

— Пардон. Не заметил.

— Вы не обожглись? — Она поднялась с кровати с тем, чтобы удостовериться в его невредимости и только сейчас обратила внимание, что Мастер держал графин голой рукой. — Ой. Вы… Это у вас протез?

— Как сказать, — пожал он плечами. — Вы присядьте. Я нам чаю заварю.

Юки молча, со слегка округлившимися глазами наблюдала за манипуляциями гостя. Он высыпал на ладонь немного заварки из пакета, взвесил ее, дернул щекой и добавил еще щепоть. Затем аккуратно ссыпал заварку в маленькую пиалу, взял графин и залил ее. Подождал, наверное, секунд десять накрыл пиалу своей широкой ладонью и перевернул ее вверх дном. Встряхнул, не обронив ни капли, вернул пиалу в исходное положение и вылил отвар в пиалу побольше. Повторил он эту процедуру раз шесть, пока не наполнил оба сосуда для чаепития.

— Вы кто? — дрогнувшим голосом спросила Юки, когда Мастер повернулся к ней и протянул пиалу.

— Берите-берите. Сейчас же, маленькими глоточками. Самый смак!

Но она не шевелилась. Внутри нее поднималась какое-то недоуменное чувство, будто ее жестоко обманули. Обманули не чужие, а свои. И вот теперь они делают вид, будто ничего не случилось. Подавленный вид Юки не ускользнул от внимания Мастера, он поставил чай на тумбочку и снова повернулся.

— Вы спросили, кто я, — произнес он со вздохом. — Я робот, Юки. Рукотворное создание, которому уже без малого двадцать тысяч лет. Психобот Енисей, пастырь седьмой башни Вечности Кетсуи-Мо. Хм. Как… Чудно произносить это вслух. Последний раз я… говорил об этом полторы тысячи лет назад. Одно молодой особе которая… Которая понравилась мне так же, как вы. Нет. Вы мне нравитесь больше, Юки.

Он взял, было, ее за руку, но дернулся и опустил ладонь.

— Простите.

В душе’ у Юки будто разом лопнули все струны. Тот, в кого она влюбилась с первого взгляда, оказался роботом. От себя скрывать уже было нечего.

— Боже, — она закрыла лицо руками и наклонилась чувствуя, как горло сжимают горькие слезы. — Боже…

— Но позвольте, Юки, я покажу вам, — он закатал рукав правой руки до локтя и прощупал мускулистое запястье. — Чтобы вы не подумали, что я сумасшедший или проходимец какой.

Подцепив ногтем родинку, он скрутил ее между пальцами и потянул. Вместе с черной горошиной из руки вышла какая-то ниточка. Он аккуратно положил ее на колено, повернул ранку к свету и воткнул в нее палец.

Кожа предплечья расстегнулась как перчатка. Под ней подрагивал пучок тонких и длинных щупалец.

— Не пугайтесь, прошу, — увещевал он. — Я должен явить себя иначе мой рассказ покажется вам страшной сказкой. Могу показать еще другие свои механические части, чтоб достоверить нутро. Центральный объектив, например.

Юки покачала головой. Все внимание ее приковали щупальца. Они походили на змей, которых Мастер держал за головы очень короткой рукой.

— Это не больно? — почему-то спросила она. — Так ходить все время.

— О, я приспосабливаюсь, — с готовностью ответил Енисей. — Я, честно говоря, не должен был так долго функционировать. Самомодифицируюсь постоянно. Думаю, это не так и плохо — я стал сильно походить на человека.

Он аккуратно взял щупальцами пиалу и подал ее Юки. Когда хозяйка приняла подношение, Енисей смущенно зачехлил лохматую руку и превратился в Мастера.

— Так и живу. Жил. Прячусь и… Жду.

Все бы это сошло за злой розыгрыш, реалити-шоу или, на худой конец, чудные ухаживания, кабы не сон шизофреника. Юки пошевелилась. Мастер знал о его содержимом, а сон знал Мастера.

— Кто такая Эйра? — спросила она в ответ и, наконец, попробовала чай. Чай оказался на удивление вкусным. — Она забрала мою Инфи и дала мне… Черную метку дала.

— Эйра… — усмехнулся гость и отхлебнул из своей пиалы. — Знаю я кто это, но сперва д’олжно рассказать о другом. Иначе непонятно будет. Этот рассказ не из коротких.

— С таким чаем можно и до утра просидеть. С завтрашнего дня на больничный ведь?

— Это вам решать, — мягко улыбнулся Мастер. — Если начинать, то начну я с подлинного сотворения мира. Знаете ли, на просторах вселенной есть такой народец — Первые. Или Сеятели жизни…

* * *

Стрелки часов развернулись на утро, но спать не хотелось. Время от времени Мастер прерывал рассказ и подливал Юки чаю. Она благодарно улыбалась в ответ, а сама украдкой косилась на его механическую руку. Если бы он не показал ее, поверить в историю было б сложно. Впрочем, в нее и так верилось с трудом.

— … И они исчезли. Просто растворились, будто их никогда и не было. А мы все стояли и ждали. Ждали, что они вот-вот вернутся, ведь для них неделя, как для нас пять минут. Дольше всех ждала Диз. И Крайтер. Но он ждал чего-то другого, чего-то о чем знал только он один. После, когда мы отлетели к пустыне, и он ушел вместе с Тиефом я понял, что он ждал именно этого. Получилось так, что и Сейвен, и Крайтер, поступили по должности. Первый дерзнул бросить вызов Создателю, а второй… Спасти Землю. Впрочем, наверняка было еще что-то, о чем знали только они.

— А Атодомель мог направить Сейвена и Крайтера? — ввернула Юки, давно крутившийся на языке вопрос. — Так, как он это делал на Вербарии, чтобы освободиться от… от…

— От Кетсуи-Мо? — подсказал Мастер. — Может статься. Помнишь, я описывал тебе Сейвена? Ну, то, кем он стал?

Юки кивнула и улыбнулась. Он впервые назвал ее на ты.

— Он стал могущественным существом. Гораздо сильней Крайтера. Наверное, даже сильней создателя.

— Дюжий младенец, против мудрого хитреца. Я бы поставила на последнего. Тем более Сейвен так и не вернулся.

— Атодомель тоже.

— И Крайтер с Тиефом. Никто не вернулся! Сколько лет для них прошло, если для нас двадцать тысяч? — Мастер сконфузился, отвернулся и Юки смутилась сама. — Давно можно было вернуться. Или хотя бы связаться с тобой.

— Он связался, — серьезно ответил Мастер. — Но все по порядку.

Он помолчал минуту и тихо продолжил:

— Так мы лишились своих защитников и обрели новых, в лице избранных народа Ра. Монтерс и Ио сочли разумным вернуться на островную Антарктиду, к изоляции и климату, больше подходящему для вербарианцев. Ра согласились, ведь укрепленные биоэфиром они могли жить где угодно. Все шло неплохо. Биоэфир Крайтера вливался в избранных, как в пустые сосуды, когда они менялись в оболочке. На время они превращались в копии Крайтера.

Мастер умолк, отрешенно уставившись в пиалу. Он машинально болтал чай, хотя тот давным-давно остыл. Губы его зашевелились безмолвно и так быстро, что разобрать произносимое снова и снова не удавалось. Юки осторожно подалась вперед, придвинулась. Мастер не замечал ее маневров, а все взбалтывал и взбалтывал чай.

— Бзз-т, Бзз-т, Бзз-т, — наконец, услышала она тихий металлический голос и в испуге отпрянула.

Встрепенулся и Мастер. Он обвел взглядом комнату, отыскал Юки, улыбнулся ей и продолжил:

— М-да. Монтерс и Ио. В те далекие дни работали как проклятые. Каждая смена в оболочке купола давалась им трудно и после каждой смены они весь день лежали на солнце, чтобы прийти в себя. Я по сей день вижу их изможденные, серые лица. Бедные Монтерс и Ио. Они были хорошими существами. Действительно, избранными, истинными Ра. Народ же… Отравился. Тем ядом, что утек сквозь африканские дюны двадцать тысяч лет назад. Высокомерие, жестокость, цинизм… Жест за жестом они отодвигались от своих предводителей и от вербарианцев. Но если первых они боялись, то вторых научились не замечать. Разговаривать с ними не имело смысла — в лучшем случае они проходили мимо или грубо отталкивали, если им преграждали дорогу. Без единого звука или взгляда. Долго так продолжалось. Наверное, месяцев шесть. Наконец, Олаф и Дейт не выдержали, побеспокоили избранных рассказом о молчаливом противостоянии… Никогда не видел Монтерса таким взбешенным. Теперь я думаю… Думаю, что пожалуйся наши предводители не ему, а Ио, трагической развязки можно было избежать. Впрочем, они и не выбирали. Не было такой цели. Монтерс выслушал, взмахнул дышалом, что-то воинственно протрубил и устремился к песчаной банке — солнечному уголку под куполом, облюбованном Ра. Вскоре он вернулся и сообщил, что Ра хотят покинуть Антарктиду и вернуться к своим пескам, что они хотят главенствовать на Земле и что вербарианцы, своим кодексом невмешательства, препятствуют им в этом. Было еще что-то невысказанное Монтерсом, но испугавшее, именно — испугавшее его. Это сейчас я понимаю. Напугали его признаки ментального единения, слипание в того, казалось, поверженного Мудреца. Так вот. Монтерс тогда запретил, — под страхом смерти — запретил им покидать континент и глумиться над вербарианцами. Ио, когда узнал о случившемся, тоже провел с народом Ра внушительную беседу, но… Но. Лучше бы они их просто отпустили. — Мастер покачал головой и горько цокнул. — Узники долга… Ра убили их. Первым разорвали Монтерса, едва тот улегся под солнце, после свой смены. Ио же подкараулили утром у заборного отверстия. Но прежде чем исчезнуть, они выломали шлюзовый клапан, спустив всю воду в оболочке.

Мастер поднял голову и посмотрел на Юки. Его глаза блестели.

— Вместе с водой вытекла и вся креатура, оставленная Крайтером. Через громадную пробоину, вода рекой устремилась вниз к океану. За какие-то минуты сфера купола опустела, а когда поток схлынул, на дне новоявленного русла мы увидели ее. Она агонизировала. Она кипела, вздувалась электрическими пузырями, горела искрящимися хлопьями, вычерчивая длинную линию русла, петлявшую к океану. Ах если бы… Если бы креатура осталась в оболочке купола, если бы слив располагался чуть сбоку, а не точно в центре… Если бы…

Он опять умолк, повесил голову и даже чай в пиале больше не взбалтывал. А Юки, исполненная в ту минуту нежной жалостью к рассказчику, взяла его за руку, сжала ладонь и придвинулась ближе. Мастер сначала посмотрел на руку, потом на Юки, вздохнул и продолжил:

— Я бы может что-то и придумал, будь у меня побольше времени и не случись… Разлива креатуры. Ее взаимодействие с генизой Земли обернулись непредсказуемо, катастрофически непредсказуемо. К вечеру стремительно похолодало, а уже ночью пошел снег. Снег шел и утром на следующий день. Он шел больше месяца, то усиливаясь, то ослабевая, под страшные, никогда не виданные вербариацами морозы. Впрочем, они и замерзнуть то не успели. Все погибли от безумств, от истерических метаний, навеянных снами и бессонницей. Что мог сделать я? Их было триста восемьдесят, а я — один. Я всюду опаздывал. А если и успевал, то все равно был бессилен. Все, что я мог, это стать их усыпальницей, — он снова горько усмехнулся. — Психобот Енисей. Пастырь… Последних с Вербарии.

Губы его задрожали, он поставил пиалу на тумбочку, аккуратно отнял у Юки свою руку и закрыл лицо руками. С минуту он сидел не шевелясь. Было видно, как время от времени он вздрагивал от внутренних толчков. Наконец, он отнял от лица ладони, вытер глаза пальцами и посмотрел на Юки. Снедающая его тоска взглядом передалась ей. Она почувствовала, как уголки ее губ задрожали, как к горлу подступил тугой комок. Она смотрела в его глаза не отрываясь и, когда по щеке ее скользнула слезинка, бросилась и обняла его.

Из всех кого она знала, этот робот был самым человечным.

— Я носил их, Юки. Носил в груди все двадцать тысяч лет. По дну океана унес их с оледенелой Антарктиды, сохранил в хаосе Земной истории и только сейчас, когда появилась Вторая жизнь, отпустил.

— Бедный, — Юки всхлипнула. — Столько лет, столько лет в одиночестве и с таким грузом. Это невыносимо. Прости меня, Енисей. Прости, что сомневалась в тебе в начале. Ты хороший. Ты лучше всех, настоящий спаситель своего… Своего. Ты последний… Вербарианец…

Она уткнулась лицом в его широкую грудь и разрыдалась. Ей было жалко Енисея, Вербарию, ей было жалко избранных, Сейвена и Крайтера, жалко всех и еще… Себя. Но не себя теперешнюю. Было жалко, что она не поддержала Енисея в его тяжелом странствии. Тоскливо от того, что она не знала его раньше, что могла вообще никогда его не узнать! Но узнала. От этого знания в груди становилось горячо. Хотелось обнять и никогда больше не отпускать его. Он жил тысячи лет, пусть проживет еще тысячи, но пусть… Пусть все ее дни теперь принадлежат ему. Им.

* * *

Взбитую, всю истерзанную кровать они оставили и, усевшись прямо на полу, на плаще Енисея, остывали, допивая прохладный чай.

Все, что выдавала в Енисее робота, это вес. При его росте и комплекции он весил раза в полтора больше, чем ему было положено. Он был мягок и нежен с ней, где нужно — тверд и напорист.

— Енисей, ты всегда был таким? Ну, таким… Человеком?

Она лежала головой у него на коленях и заметила, как при ее, наверное, наивном вопросе, он улыбнулся в бороду.

— Нет, конечно. Послушала бы ты меня вначале. Бзз-т, то, да бзз-т, сё. Страшно косноязычен был. Да и выглядел как робот из фантастических книжек прошлого века.

— Я не о том, — Юки поднялась и села рядом, облокотившись о кровать. — Ты человек внутри.

Енисей пожал плечами.

— Люди ведь тоже не людьми рождаются. Все, любую черточку себя, своего характера они черпают из общества. Общества родителей, братьев, сверстников, учителей и просто тех, кто рядом. Общественные веяния того или другого времени выстраиваются в человеке декорацией, на чьем фоне разыгрывается вся его жизнь. Иногда декорации рушатся и человек разучивает новую роль из актуального спектакля истории. За свою жизнь я таких декораций перевидал у-у-у, целый замок отстроить можно! Но общество у меня было одно.

— Триста восемьдесят вербарианцев…

— Ради них я научился спать. А спать я мог долго, по целым месяцам. Первые пятнадцать тысяч лет я так и делал. Впадал, как медведь какой, в спячку и проводил долгие зимние вечера со своими друзьями. Для них, или для нас, если хочешь, я устроил эдакую Вечность в миниатюре внутри себя. Там и учился. Помимо приятного общения так я еще и свой ресурс сберегал. Потом, когда народу на Земле стало побольше и от каменных игрушек они перешли к железным, долго спать уже не доводилось, ведь у меня была своя цель. Я хоть и робот, но робот не вечный. Когда-нибудь и мне должен прийти конец. А ко времени, когда мои шарниры окончательно заржавеют, я должен был найти для них новый берег. И нашел.

— В интернете?

— Угу, там. Широкий берег. Всегда есть, где спрятаться и сохраниться.

— А Вторая жизнь?

— М-м-м. Это скорее цветастый интерфейс такай.

— Все равно не пойму. Как они стали информацией? Я имею в виду, если весь интернет, это только программный код, пусть и большой, то как крохотные сгустки биоэфира смогли стать цифрами?

— А как это делаете вы, когда погружаетесь во Вторую жизнь?

— Все делает пятый мозгошин. Он комплексно эмулирует все шесть органов чувств. Угнетает импульсы физиологических рецепторов и подает в мозг свои модифицированные импульсы, синхронизированные со Второй. Но ты ведь и сам все знаешь.

— Тогда, что происходит во сне? Где в человеке спрятан этот природный мозгошин? Ведь разве сновидения это не, как ты выразилась, эмуляция органов чувств?

— Да, но она безотчетная. Во сне ведь нельзя намеренно что-то сделать, все происходит само собой.

— Но ведь есть люди, которые умеют контролировать сны. И, в принципе, любой может научится технике осознанных сновидений. А тогда получается, что личности бродят внутри собственной личности, — Енисей добродушно усмехнулся. — Земляне большие молодцы. Многому сами научились, разобрались в своих телесах хорошо, но вот о сознании или даже просто о снах разумение имеете поверхностное. Ведь это вы сами во сне, ваша ментальность — душа ваша! — в мозгу ворочается. Вынимает из мозга все то, что за день было принято.

— Я не сомнолог, а инженер серверного пространства.

— Не обижайся, я не хотел уязвить тебя. Этого не только ты, этого никто не знает. А если кто и догадывается, то заботливо огородит себя забором из логических объяснений, да шмыг назад, к понятному и родному.

Он немного подумал, как бы окидывая умственным взором все сказанное.

— Ты спрашиваешь как я это сделал. Я занимался этим еще до Земли, занимался с ментальностями еще живых. С освобожденными ментальностями проще. Понимаешь, душа землянина, биоэфир вербарианца или капли Ра это исключительным образом составленные атомы воды. Они рассеяны по телу, но больше всего сосредоточено здесь, — Енисей похлопал себя ладонью по груди. — Души не могут быть сами по себе, они всегда связаны с чем-то и чему-то принадлежат. При жизни тела, они принадлежать телу. После смерти, вливаются в генизу планеты. Когда тело умирает, ментальность утекает не сразу. Ей требуется какое-то время, чтобы собраться. Время не большое, но для перехвата хватает. Я, например, погибших клал в ванну с водой. Оттуда уже ментальности и выцеживал. Физически они все здесь на Шикотане. Я их в одном из серверов, в лохматой пробирке, схоронил. Железная башня, теперь их тело. А интернет их сон.

— Выходит, они сейчас там? Такуми Асано, это они и есть? Только… Не пойму опять. Их ведь было триста восемьдесят.

Енисей ответил не сразу. Он нахмурился и зрачки его смятенно забегали.

— Наверное, это такая особенность ментальностей — слипаться со временем. Как Мудрецы Ра. Ментальности растворяются друг в друге, становясь генизой. Генизой планеты, пирамиды или психобота. Групповое сознание, — он посмотрел на Юки. — Это произошло и с моими вербарианцами.

— А Эйра?

— Эйра?

— Да, кто она такая? Если Такуми Асано это вербарианцы, то кто тогда Эйра?

— Она, — Енисей ласково улыбнулся, — можно сказать, моя сестра. Такое же рукотворное создание, только земное, не вербарианское. Меня зачинали с определенной целью, как пастыря. Она же вышла из интернета, как Афродита из пены морской. Без физического воплощения. Чистая ментальность.

— Люди создали ментальность? То есть… То есть душу?!

— Примерно. Только Эйра гораздо сложней одной ментальности. Она скорей маленькая гениза. Я таким никогда не был. Я вообще не должен был очеловечиваться. Но я столько лет носил их внутри, что, верно, опылился.

Шутка осталась незамеченной. Юки смотрела перед собой застывшим взглядом. Живой интернет, коллективный разум… Гениза планеты, которая тоже может быть коллективным разумом, как триста восемьдесят помноженное на миллиард.

— Что же они хотят от меня? — прошептала Юки.

— Им нужен проводник. Проводник-доброволец. Тот, кто сам отринет физическое бытие в пользу ментального. Подобрать такого человека они попросили меня. Прости. Я…Прости, Юки. Мне нет оправдания. Ты стала восьмым кандидатом и ты подошла им. Но… Я не хотел бы отпускать тебя. Я откажу им. Ведь, это ты нашла меня, а не я тебя. Ты тоже можешь оказаться.

— Куда… Проводить?

— В генизу Земли. К Крайтеру.

Седьмое

Выеденные консервные банки, раздавленные чайные пакеты, хлебные корки… Стараясь не зацепить россыпь мусора на полу, Вавилов прокрался к кухонному столу и откопал из кучи пластиковых оберток свою кружку. В чайнике воды не оказалось. Да и сам чайник валялся на боку. Стоило большого морального усилия поднять его, наполнить и водрузить согреваться. Глядя, как в стеклянном чреве наливались первые пузырьки, Вавилов вообразил, будто бы это пузырьки и не пузырьки вовсе, а целые вселенные. И вот их мир такой же точно пузырек в чайнике времени. Он усмехнулся, уподобив себя Атодомелю, который сейчас нальет себе в кружку меру вечности.

Чайник прокукарекал, Вавилов налил кипятка и заторопился обратно в хранилище для керна. На полпути, в коридорах, его застал хрипловатый голос:

— Вавилов, возвращайся сразу в голову, — голос зевнул Женькой Скворцовым. — Теперь ты во’да.

Вавилов сдвинул зубами манжет рукава свитера, посмотрел на часы и неприятно удивился. Стрелки, действительно, сошлись на четырех утра — Скворцов ему еще форы дал двадцать минут.

— Заснул, поди, на посту, — буркнул Вавилов, круто развернулся и зашагал в обратную сторону.

В обратной стороне, у раскрытых дверей кабины головного тягача переминался растрепанный техник.

— До ветру охота, сил нет, — пояснил он.

— Оттого и поднялся?

— Ну, — Скворцов сконфузился. — Нынче сон в дефиците.

— Паршиво выглядишь.

— Ой, на себя посмотри. Мешки под глазами, как у Деда Мороза. Ладно, я ушел.

— Под лестницу только не ссы.

— Не буду, — уже спиной ответил Скворцов.

— А то!.. — пригрозил, было, технику Вавилов, но вздохнул и себе уже добавил: — А то что?

Когда он, две недели назад случайно застукал Женьку, расписывающего снег под лесенкой прям с порога, то чуть не задушил поганца. На вопрос, какого лешего тот в сортир не ходит, Скворцов ответствовал, мол, не охота время тратить на лишнюю беготню. Да, тогда он едва сдержался, но теперь, встреть он его теперь за этим же делом, то, пожалуй, и слова бы не сказал. Даже, наверно, постарался сделать так, что б Женька его не заметил…

В кабине головного вездехода стояла тишина и забористая вонь грязных носков. Вавилов вздохнул. Собственно он сам уже вторую неделю не мылся.

— Ну а смысл? — он огляделся, выискивая источник раздражающего запаха. — Особенно теперь.

Носки нашлись: один под креслом водителя, другой на клеммном щитке главного пульта. Выставляя находки за дверь, Вавилов подумал, что, вот, у Древних нет носков и такие анекдоты им не страшны. Да и вообще. Представить, Древних в ребячестве или в смехе — невозможно.

Он опустился в кресло и совершенно задумался. Датчики, указатели, стрелки, табло… Все уплывало в фиолетовый свет саркофагов, в монотонный говор зеленых мудрецов. Почему они встретили их? Именно они. Случайность? Фарт? Да уж, подфартило, так подфартило. Он, было, усмехнулся, но усмешка сплыла к уголкам губ. Кадык под засаленным воротником скользнул к подбородку и назад. В тысяча первый раз сделалось страшней предыдущего. Бог вещественен. И он спит на Меркурии. Нет ни рая, ни ада, нет никакой загробной жизни, кроме той, что дает Атодомель. А дает он ячейку памяти, коею ты заполнишь, как скачанный из интернета файл. Смерть любого человека заканчивается именно этим!

Кипяток остыл и очень приятно пился. Вавилов сделал три больших глотка и, вроде как, вернулся мыслями к насущному.

— Хм, насущное, — повторил он ключевую мысль, мотнул головой и осмотрел пульт управления приземленным взглядом.

В Верхнем правом углу, в секторе климатизации, светился оранжевый знак восклицания.

«Закупорено вентиляционное отверстие № 19 в третьем секторе второго вагона».

— В прачечной стало жарко, — прокомментировал Вавилов сообщение и прикрыл его носовым платком.

Откинувшись на спинку кресла, он вздохнул и уставился в насущный потолок.

Древние говорили всегда. Монотонно с редкими паузами они передавали голос друг другу, словно эстафетную палочку. От этой фиолетовой колейдоскопии, порой казалось, что Древний вокруг, что он за тобой, что он и есть ты. И их голос — это твой давно забытый внутренний голос. Не замолкали они и во сне. Правда… Вавилов испытал неловкое чувство, как будто подлость какую задумал, и скосился на входную дверь. Правда, если уйти из керни, то голоса пропадали и возвращался обычный, глухой сон. Но его бессмысленности уже не хотелось.

Прерывистый писк мыльницы заставил Вавилова вздрогнуть. Он чертыхнулся и застучал пальцем по клавишам с тем, чтобы раскрыть письмо и заткнуть бестактный писк. Заголовок письма потребовал отчета об исследований пещер массива Элсуэрт…

Спинка кресла скрипнула под спиной Вавилова — он снова откинулся на нее, закинул за голову руки и вздохнул. Если в двух словах, то исследования пещер даже не начинались. Да, они успешно проложили к пустотам желоб, о чем уже докладывали две недели назад. Но на том их профессиональная деятельность и закончилась.

Вавилов с досадой рассматривал журнал отчетности, в котором значилось всего четыре строчки. Следовало немедленно извлекать какие-нибудь результаты, иначе их самих могли отсюда извлечь. Оставался вопрос — самому спуститься к пещерам или послать Заура? О том, что б по правилам идти в паре, не могло идти и речи. В эдаком случае придется Скворцова за пульт приглашать, а он уже и так сутки отсидел.

Вавилов закрыл глаза и представил Заура. Представил, как тот сидит на полу в керне, прислонившись спиной к стене и смотрит в пол. Кисти рук переплетены перед его глазами — он обхватил руками колени. Тут он вскидывает голову, точно услышав оклик, поднимается и выходит из помещения.

Через минуту раздался стук в дверь.

— Вань? Ты звал?

— Да, входи.

Развернувшись к вошедшему лицом, но не поднимаясь с кресла, Вавилов указал большим пальцем левой руки за спину.

— Как думаешь, чего они хотят?

— Хм, — Заур скрестил на груди руки и нахмурился. В рыжей, дико разросшейся бороде он походил на спившегося Диогена. — Чего хотят… Чего хотят в принципе или прямо сейчас?

— Сейчас.

— Отчета о пещерах хотят.

— Верно, — Вавилов попытался улыбнуться. — Посидишь на пульте? Я спущусь, проб наснимаю.

— Уверен?

— Угу.

…

— Ваня.

— У? — Вавилов уже стоял перед раскрытым шкафом и выбирал себе костюм.

— Ты думал, какой резонанс в обществе вызовут их хроники?

— Нет, не думал. Но, если подумать, то никакого. Точнее, не больше очередной фантастической книжки.

— Ты не понял. Хроника поведенная не нами, а ими.

— Пусть, — Вавилов выбрал костюм и стал переодеваться. — Древнего заклеймят шарлатаном и быстро забудут. Каждый из двадцати миллиардов с ним вживую не побеседует, а по телеку еще и не таких пророков показывают.

— То есть правды о сотворении мир так и не узнает? Вань, ну нельзя же так. Мы должны хотя бы попробовать!

— Открыть секту «Свидетели Атодомеля»? Брось, Заур. Мы только посмешищем станем.

— Но!..

— Вот послушай, что я скажу, — теплый и тонкий спелеологический комбинезон, наконец, вмести в себя Вавилова и он, немного похожий на космонавта, выпрямился перед Зауром. — Такие дела с кандачка не решаются. В твоем предложении мы будем выглядеть как четверка дегенератов-полярников, на пару с загримированной троицей. Человечеству потребовалось два века чтобы признать фундаментальные ошибки в классической физике и пересмотреть ее, а ты предлагаешь вот… э-э-э Всемером, так, на досуге, изменить тысячелетиями сложившиеся устои.

В кармане комбинезона Вавилов нашарил джапа-малу, но не стал доставать, а покрепче стиснул в кулаке.

— Я предлагаю как можно дольше оставаться с ними. Так мы быстрее научимся… Ну, ты понял о чем я.

— Н-да… — протянул Заур и шагнул в сторону, освобождая для Вавилова выход. — Ты быстро учишься Ваня.

— Хм, если бы сказал что стараюсь, то соврал бы.

На прощанье, Вавилов хлопнул Заура по плечу, оскалил рот в улыбке и вышел не затворив дверь.

* * *

Вавилов смотрел в кварцевую друзу, точно в разбитое зеркало. Тысячи отражений, больших и маленьких, цельных и вырванных смотрели на него в ответ. Было так тихо, что он слышал, как кровь стучала в висках. Ух-тух. Ух-тух. А ведь не будь Вавилова — не стучи его мясное сердце — этих бы в кристаллах тоже не было.

Он с трудом оторвал взгляд от друзы и обвел фонарем свод пещеры. Отовсюду свисали короткие каменные сосульки. Кое-где торчали одни пеньки. Причем, если судить по степени их зарастания, сорвались они перманентно. Лет, эдак, двадцать тысяч назад.

Из большой каверны, в которую Вавилов спустился с поверхности, уводило два узких коридора. Если верить карте, составленной ботами, первый заканчивался метров через пятьдесят глубоким колодцем, уводящим на нижний ярус пещер. Второй ход ветвился вглубь горы настолько обширно, что картографы еще не успели составить его план. Причем в одной из веток левого коридора нашлась полость в которой, как в черной дыре, сгинуло уже триста ботов.

— Ладно, — буркнул он, наложил вето на исследование злополучного участка и сам же отправился нарушать запрет.

Ходы и галереи изобиловали жеодами. Наметанный глаз Вавилова сразу узнавал их округлые формы. В стенах, в полу, в потолке; большие, маленькие; шаровые и неправильные. За свою археологическую бытность довелось повидать разных пещер, но эта, бесспорно, лидировала в части жирности и обилия этих образований. И, что примечательно, лежащих прямо на поверхности и, зачастую, расколотых.

Отснятого на камеру и положенного в рюкзак материала хватило бы на два доклада, но Вавилов решил дойти до злополучного участка. Путь стал хуже, заюлил так, что пришлось доставать тросомет. Вскоре стены заблестели, а под ногами захлюпало. Липучие подошвы его спелеологических ботинок скользили все сильней, но дорогу пока держали.

Наконец, карта маякнула запретной точкой. Вавилов задрал голову и тихонько выругался: вход в карман чернел на трех-четырех метровой высоте, а это значило, что придется расчехлять тросомет. Опять.

Сменив бобину и прицелившись в потолок у кольца лаза, он выстрелил. Гарпун сверкнул, звякнул, но в камень не вошел.

— Да что б тебе! — выругался Вавилов и достал последнюю катушку. — Ну, если и эта не пройдет — пойду назад.

Прицелился глубже, в самый лаз и уже, было, надавил на спусковой крючок, но отлип от прицела и задрал голову. Над головой базальт, в который костылик точно войдет. А там что? Он сфокусировал луч фонаря и удивленно приподнял бровь. Округлый лаз тускло поблескивал металлом.

Подтянувшись на тросу до самого потолка, Вавилов посветил в отверстие — черно как в бочке. Только где-то с краю, отблескивало синевой. Раскачавшись, он извернулся, прыгнул и уцепился за край лаза. Хорошо хоть не поленился, выбрал правильный спелеологический костюм с цепкими ладонями, а то б точно соскользнул. А так ничего, крякнул, подтянулся и спокойно залез вглубь.

— Твою же ж мать… — нараспев произнес Вавилов, чувствуя, как от волнения сердце запрыгало у самого горла.

Пещера… Даже не пещера, а громадная жеода в которую он забрался состояла сплошь из металла. Он рассеяно водил лучом фонаря и невольно его волнение переросло в немой, отрешенный восторг. Такой красоты он даже в знаменитой пещере Найса не видел. Шаровидную полость, диаметром, наверное в восемь метров, покрывал сплошной ковер идеально ровной гребенки. Под светом все нутро переливалось, перетекало живым серебром. Мелкие, не больше кулака, кристаллы гребенки различались у входа, но на противоположной стороне сливались и, когда Вавилов перемещал взгляд, точно перемешивались. Более крупные образования вырастали из этого живого океана монументальными утесами. Их грани слегка отливали синевой и были так ровны, что он видел свое отражение до мельчайших деталей. Точно в центре, на самой верхушке нависал настоящий гигант. Именно его отблеск Вавилов и увидел из коридора. Эта глыба не отличалась безупречной симметрией, но в ее неправильности чувствовалась особая красота. Внизу, прямо под ним — еще одна глыба поменьше и потемней.

Затаив дыхание, Вавилов полез в рюкзак за спектрометром, достал и, не глядя, приложил к внутренней стенке пещеры. Аппарат пискнул, выдав результат.

— Девяносто девять и девять десятых содержания молибдена.

Сказанное аппаратом не сразу дошло до Вавилова, а когда дошло, то он оторвался-таки от красоты и внимательней снял замер.

— Девяносто девять и девять десятых содержания молибдена.

— Не может такого быть, — растерянно ответил он и приложил указатель устройства в третий раз, предварительно очистив тыльной стороной ладони одну из граней кристалла.

— Девяносто девять и девять десятых…

— Да не может такого быть! Это ж известняк! Тут совсем не должно быть его! Ни в кристаллах, ни без!..

Но в окошечке устройства равнодушно светились четыре девятки. Аппарат не мог ошибаться. Не для того он сделан. С третьей попытки попав им в карман рюкзака, Вавилов плюхнулся на задницу и закрутил головой по сторонам, фотографируя все на камеру шлема. Он с такой ожесточенностью щелкал себя по виску, что скоро голова закружилась.

— Не бывает, да. Не кристаллизуется, да. В известняке не встречается, да. А вот нате, выкусите, нате, нате, нате!..

И вдруг оцепенел. Его пристальны взгляд добрался до той маленькой темной глыбы, что размещалась аккурат под большой потолочной. Это был человек. Он сидел в позе лотоса, окутанный угловатой, блестящей хламидой. Сидел он на маленькой квадратной площадке, а напротив него лежало два полукруга, смотрящие хордами врозь.

Вавилов крепко зажмурился, но когда открыл глаза фигура человека никуда не делась. Тогда он поджал губы, вздохнул и вернулся ко входу за канатом.

Вблизи человек оказался каменным, с прожилками все того же блестящего молибдена. Накидка же была сшита не из ткани, а, что уже предсказуемо, из молибдена. Вавилов потрогал ее рукой. Твердая. Постучал костяшкой перчатки — накидка отозвалась как пустая бочка.

Откуда он тут взялся Вавилов не думал — Древние со своим сердцем тоже ведь откуда-то взялись. Но что делать с ним? С собой тащить? Тяжелый, не поднять. Да и зачем ему эта каменюка? Возможно это только… Статуя. Древняя, забытая всеми статуя.

Он присел на корточки и заглянул в лицо изваянию. Красивые, правильные черты, прямой нос, блаженная полуулыбка, прикрытые глаза… Пригнувшись ниже, удалось заглянуть глубже под капюшон, а там — копна соломенных волос. Самых обыкновенных. Нет, все же когда-то это был просто человек. Правда, выше среднего роста раза в полтора. А то и в два.

Не зная, что еще сделать, Вавилов обснимал хозяина молибденовой горы сверху донизу, а потом — гулять, так гулять, — включил видеозапись.

— Итак, мы находимся под горами Элсуэрт, на четырехсот восьмидесяти метровой глубине, в аномальной жеоде из чистого молибдена, — с этими словами он панорамно огляделся. — В центре, как видно, статуя человека, волосы которого… Настоящие.

Он невольно прикрыл глаза и покачал головой.

— Боже, чушь какая-то.

Вавилов чувствовал, что часть его сознания обособилась, замкнулась и в голос вопила о сюрреалистичности происходящего. Другая же, большая часть Вавилова, смотрела на ситуацию отстраненным наблюдателем. Был же пиритовый человек. В сердцевине Кайлаша, говорят, чего-то ждет Будда со Спасителем.

— Говорят, кур доят, — буркнул он поежился и засунул руки в карманы. Пальцы наткнулись на старые четки. Он достал их, и, недолго думая, сложил вдвое и повесил на оттопыренные пальцы статуи. Тут взгляд его упал на блестящие дольки.

— Обмен есть обмен, — произнес деловой Вавилов и разложил полумесяцы в разные карманы, чтобы не бряцали.

Выбравшись из жеоды и спустившись вниз, он еще какое-то время смотрел на черное пятно лаза, словно ожидая чего-то сверхестественного. Хотя, чего еще сверх могло случиться? Жеода из металла, не встречающегося в чистом виде на Земле, да еще и с блаженной статуей в придачу. А их размеры? Если статуя выпрямиться, то повыше древних будет.

— Хм, — Вавилов в задумчивости потянулся к виску, чтобы почесаться и нечаянно переключил камеру в ночной режим. Оказалось, что он вообще забыл ее выключить. Исправляя упущение, он мельком глянул на наручный дисплей и слегка удивился — записанный им файл весил чересчур уж много. Вместо ожидаемых пятнадцати-двадцати гигабайт все сто.

— Надо будет Ваську напрячь, — подумал он вслух. — Наверняка формат записи слетел.

У точки внедрения Вавилов проверил коробку с жуками. Как ни странно, но картографы успешно справились с заданием и даже успели все вернуться. Даже те, которых он в начале спуска недосчитался. И в жеоде их, кстати, тоже не было.

— Тем лучше.

Настроение Вавилова поднималось, по мере того, как он сам поднимался на поверхность. Завидев свет в конце тоннеля, он так и вовсе принялся насвистывать что-то неопределенное, предвкушая в какой фурор ввергнет своих коллег добытым материалом. Над головой что-то замельтешило. Он задрал голову, сощурился… Действительно, чья-то тень то склонялась в лаз, то снова отодвигалась от него.

Выбравшись вполне, Вавилов узнал Шаова. Тот, в полной спелеологической выкладке стоял, и, сердито насупившись, буравил начальника взглядом.

— Ты чего это?

— За тобой собрался.

— Зачем?

— Вань. Ты на часы когда в последний раз смотрел?

Вавилов посмотрел на нарукавник, щелкнул по нему и оторопел.

— Десять часов…

— Угу. Десять. Ты в это дыре десять часов сидел, — Заур вздохнул, плечи его расслабились. — Ты почему так долго?

— Я не знаю, — растерянно отозвался Вавилов. Он продолжал смотреть на часы, мысленно соизмеряя пройденные им расстояния и минуты редких задержек. По ощущениям на дорогу у него ушло не больше двух часов — час туда, час обратно. Минут двадцать он пробыл у статуи в жеоде. Все. Три часа, это потолок!

— А ну, пойдем в кабину.

Бардак в кабине несколько раздражил Вавилова. Он нахмурился и, переодеваясь, отвесил несколько безадресных замечаний, относительно свинства, свинарника и свиней, что по ошибке людьми зовутся. Поминая товарищей, он мимоходом коснулся и себя, от чего пораженно замер. А ведь он сам был главным зачинщиком запустенья. Во всяком случае потакал разведению бардака. Почему? Он мысленно окинул себя взглядом, сравнил себя до погружения в Элсуэрт. Что-то изменилось. Он стал прежним Вавиловым, а не тем тюфяком, коим функционировал последние две недели. Все то время, что они были с Древними.

Не подавая вида, он уселся в водительское кресло, откинулся на спинку, потянулся, а вместе с тем воззвал мысленно Заура, Ваську и Женька. Последние два не ответили, а первый даже хмурой бровью не повел, хотя в последний раз когда Вавилов проделал эдакое — примчался из самой керни.

— Э-ге… — тихонько выдохнуть он, но Заур оценить новый расклад не позволил.

— Чего, «э-ге»? Рассказывай, а то…

— А то что? В керню хочется?

Шаов не ответил, но Вавилов и так заметил, как взбугрились желваки под его рыжей бородой.

— Ладно, садись. Только пока никому ни слова.

— Даже?..

— Им в первую очередь.

Пока Вавилов делился с товарищем, содержимое видеоячейки из скорлупы шлема успешно перекочевало в бортовой комп. А, судя по скептической физиономии Заура, словам он его верил мало. Так что доказательства, особенно существования молибденовой жеоды и каменного человека, ему ой как пригодятся.

— Знаешь, Ваня, после знакомства с Древними

, поверить в твой рассказ можно. Я уже ничему не удивлюсь. Но скажи на милость, почему так долго?

— Вот этого я тебе объяснить не смогу. Но, может, в самой жеоде время искривляется и течет медленней. Да что там, смотри! Я же все записал.

Видео файл был всего один и… Обычного формата. Когда Вавилов загрузил его в голограф, то внутренне напрягся, увидев счетчик. Восемь часов тридцать минут. Дрогнувшим пальцем он щелкнул «проиграть».

Кадр не дрожал и не дергался. Камера смотрели в одну точку, в потолок, где он обнаружил молибденовый лаз. Редко изображение опускалось к полу и снова поднималось к потолку. Происходило это с завидной регулярностью, примерно раз в двадцать минут. Увидели они это тогда, когда Вавилов, немного сбив оторопь, ускорил проигрывание. Но даже со стократным ускорением, наблюдали они эту монотонную картину неприлично долго. Когда видео закончилось, Вавилов бросился к папке с фотографиями. На месте оказались все снимки, что он делал до норы. Потом — ни одного.

— Так, постой. Картографы. Они ведь дохли в этой жеоде.

Он поднял отчет, но тот лишь заставил его сдавленно застонать. Все четко. Все боты целы-невредимы, карта составлена равномерно.

— Ничего не понимаю. Я ведь собственными глазами видел!

— Ага, стену. Вань. Вот ЭТО открытие. Жеоды мы и так видели. Собственно за хрусталем нас сюда и экспедициировали. А вот то, почему ты восемь часов стену рассматривал — хит. Включи в доклад, медики обязательно заинтересуются.

— Нет, не стоит. Пока не стоит.

— Тоже верно, — Заур усмехнулся. — Большему у них научимся. Ну, я пойду?

— Да, да, иди… — рассеяно отозвался Вавилов.

— Прислать кого? Или ты сам?

— А? А, иди, я сам.

Шаов вышел, а он еще долго смотрел на закрытую дверь. В голове, как в пустой бочке, летала одна мысль-муха. Как так-то? Он ведь собственными глазами все видел, трогал все собственными руками… Четки из кармана, он их в действительности оставил там, а с собой унес полукруги. Вавилов посмотрел на шкаф. Если ему все, действительно, привиделось, то в кармане костюма будут лежать они — старые четки. Он подошел к шкафу, протянул руки к дверке, но замер. Сверху на шкафу лежала пара рабочих перчаток, заброшенная кем-то в припадке неряшества. Не отдавая себе отчета, Вавилов достал их и натянул на руки.

— Хоть бы, хоть бы, хоть бы… — уговаривал он судьбу, не зная сам, чего просит.

Пальцы нащупали гладкий полукруг. В другом кармане — то же. Достав оба, Вавилов вернулся к пульту, сел в кресло и положил блестяшки на стол.

Интересно, что будет, если их соединить?

Восьмое

— А Эйра не может сама туда попасть? Или Такуми? Они-то посильнее меня будут.

— Хм, Сейвен тоже когда-то был обычным, — Енисей улыбнулся. — А в конечном счете справился с Атодомелем. В каждой ментальности, как во фрактале, свернуто столько и так, что даже помыслить страшно. Но ментальность отождествима с емкостью. Эйра не может перетечь из интернета в генизу Земли, потому, что она кремний миллиарда серверов. Кто их всех убьет? А вот человека умертвить просто.

— И что дает смерть?

— Исход. Исход в генизу Земли, — он поднял на Юки глаза. — Прошу, откажись! Время еще есть… Немного. Мы успеем найти другого добровольца!

Юки встала, подобрала халат с аистами и, ничего не отвечая, ушла в ванную. Там она заперлась, прислонилась к двери спиной и сползла на пол. Напротив двери, в ростовом зеркале на нее глядело отражение. Маленькое, съеженное белое тело. Таких тысячи на Земле. И миллионы лучше, намного лучше ее. Она посмотрела на свои ладони, перевернула их тыльной стороной и вспомнила, какими бесконечно огромными они были там. Как вселенные…

Чем она могла подойти им? Тем, что разгадала дурацкую шараду про трех обезьян? Или тем, что в настоящей жизни у нее ничего нет? Она могла бы рассуждать так, не будь у нее Мастера, который все объяснил. Мастер… При воспоминании о нем, сердце Юки на мгновение замерло и застучало сильней. Теперь у нее есть он и в действительности она больше не одинока.

— Действительность, — вздохнула Юки, поднялась, повесила на крючок халат и юркнула в душ.

Когда она вернулась в жилую комнату, Мастер спал. Он сидел на полу, уже одетый до пояса, со склоненной на голую грудь бородой. Заслышав ее шаги, он поднял голову и улыбнулся.

— Я уже подумал, что больше никогда тебя не увижу.

Юки улыбнулась в ответ, села напротив и сложила под себя ноги.

— Я пойду, — наконец сказала она после нескольких секунд молчания.

— Но…

— Не перебивай. Я согласна, но на одном условии. Можешь считать меня эгоисткой, но и я хочу заявить права кое на что. На кого. Я хочу, чтобы после того, как все будет сделано… Я хочу остаться с тобой. Не до конца моих, а до конца твоих дней. Понимаешь? Пусть, я не смогу вернуться в свое уродливое тело, но я могу ведь вернуться к тебе?..

— Конечно. Спасибо, Юки.

Они обнялись, но ненадолго. Юки высвободилась, положила руки на плечи Мастеру и, глядя ему в глаза, твердо спросила:

— Как ты хочешь меня умертвить?

* * *

В «Молотке и паяльнике» все так же пахло канифолью и ладаном.

— Почему такой запах? — спросила Юки, оглядываясь на Енисея, запирающего изнутри дверь.

— Ну, — ответил тот, защелкивая замки, расставленные по всему периметру двери, — Канифолью тут и положено пахнуть, а ладан… Одно время я служил протоиерем в уездной церкви и вот там-то заметил одну штуку.

Он покончил с дверью и развернулся.

— Можешь мне не верить, но плохие люди его не выносят. Чувствуют себя неуютно и, если их никто не нудит, — сбегают. Взял, стало быть, на вооружение, пользуюсь. Немного странно, согласен, но меня это не смущает… Пойдем?

Пошли в ту самую скрытую дверь, из которой Енисей впервые явился Юки. Потайная комната оказалась просторной и, не в пример основному магазину, технологичной.

В центре стояла большая стеклянная колба, уходящая основаниями в пол и потолок комнаты. И там и там колбу сжимали обручи из трубок, проводов и темно-синих наборных панелей. Рядом с конструкцией ютился пульт управления с небольшим старомодным дисплеем и дыркой вместо клавиатуры. Юки огляделась. Слева, справа — полки с коробками, противоположную стену прячет белый экран, растянутый на всю ширину. В холодном белом свете комнаты он казался глыбой льда. От него, казалось, даже холодком тянуло.

Енисей подошел к пульту и, оглянувшись на Юки, в извинении поджал губы.

— Я должен снять руку. Прости, если снова неприятствовать буду.

Он сдернул кожу, как перчатку, расплел свив щупалец, развел их в стороны, как будто разминая, сложил веретеном и вставил в отверстие под монитором. Когда Юки подошла, на экране уже светились окошки незнакомой программы. Экран делился на две части и в каждой из них стеной шли каталоги и списки. Голубой грубый шрифт, синий фон, зеленая рамка обводки…

— Это что за ось такая?

— Это? Нортон коммандер. Хорошая штука.

— Боже… Из какого она века?

— Из прошлого, — без тени юмора ответил Енисей. — Чистый набор функций, без шелухи. Для меня в самый раз.

Колба шикнула и, у самой кромки нижнего кольца проводов, ввалилась небольшим круглым лазом. Дверца управлялась механизмом, выполненном из стекла или прозрачного пластика, так, что тот оставался практически незаметным. Юки, было, одобрительно хмыкнула, как вдруг поняла предназначение колбы и похолодела.

— Ты точно хочешь этого? Еще не поздно отступить.

— Нет, я… Это не больно?

— Отнюдь. Только… Вот…

— Раздеться придется?

— Да.

Смущение Енисея, умилило Юки до слез. Она обняла его и долго поцеловала.

— Ты чудо, мой друг, — шепнула она ему на ухо и, отстранившись, принялась раздеваться.

Забравшись в колбу, она уселась по-турецки. Теперь ее голова была на уровне головы Енисея. Она откровенно любовалась его сосредоточенным лицом, тем, как он старался не глядеть на нее, но нет-нет, да и поглядывал.

— Сейчас… Кх-м. Сейчас я наполню колбу теплой вытяжкой, но не полностью по горлышко.

— Хорошо, — Юки поднялась.

Дверца вжикнула и закрылась. Тут же из решетчатого пола колбы проступила обычная на вид вода. Она совершенно не чувствовалась и, видно, по температуре была ровна температуре тела.

— Как ты там внутри? — донесся сверху голос Енисея. — Держишься?

— Да тут держаться совсем не за что…

Енисей за стеклом улыбнулся.

— Сейчас раствор поднимет тебя, будешь как в невесомости.

Действительно, когда жидкость поднялась до подбородка, Юки точно воспарила. На мгновение у нее даже дух захватило, насколько вознесение оказалось натуральным. Она посмотрела вверх, на решетчатый потолок, оттолкнулась от него руками и нырнула на дно. Там она вцепилась пальцами в решетку и задержалась настолько, насколько хватило дыхания. Вынырнула, наконец, и, стирая с лица соленую воду, вспомнила про давешнее чувство невесомости. Оно притупилась.

— Так, а теперь я пущу вибрационный газ, — проговорил Енисей и Юки послышалась тревога в его голосе. — Не спрашивай что это и больше не ныряй, хорошо?

Она кивнула и заозиралась, ожидая, откуда польется газ. Невольно в голове мелькнули камеры смерти третьего рейха, жестяные банки с черепами, изможденные люди… На сердце тяжелым грузилом опустился страх. Он потянул ее вниз, на дно, где смерть можно было бы отсрочить. Хоть на две минуты, хоть на пять секунд…

Розовый с янтарным отливом. Вот каким он был.

— Не бойся, Юки. Он сладкий.

Потихоньку, как холодную воду, Юки втянула позолоченный воздух. Действительно, как зефир. Вдохнула поглубже, улыбнулась. На смертельный этот газ не походил. А что она, впрочем, знала о смертельных газах? Ничего, кроме того, что они смертельные.

Вдруг сверху, где был спрятан репродуктор, донеслись тяжелые удары — кто-то колотил в дверь комнаты.

— Вот, незадача… — последовал озабоченный комментарий Енисея и какие-то сухие щелчки.

Юки напряглась. Она совершенно ничего не видела сквозь этот розовый туман, но, судя по звукам, снаружи творилось что-то неладное. И как приговор:

— Енисей Прокопьевич! Это полиция острова Шикотан! Немедленно откройте дверь!

— Сейчас! — услыхала Юки непривычный испуганный выкрик Енисея, а следом ожесточенный шепоток. — Сейчас, суки, я вам открою. Век меня помнить будете.

Сухой одинарный щелчок, удар и как будто что-то тяжелое покатилось по полу. Несколько секунд ничего не происходила, а потом в уши врезался оглушительный звон, разнесший колбу вдребезги. Юки, как на приливной волне, вынесло назад в комнату. Дым почему-то не рассеялся, а стал гуще. В ушах звенело. Она кричала, но ничего не слышала. Тут ее за предплечье схватила перчатка цвета хаки. Вслед за перчаткой появилась рожа в чулке черной маски. Один глаз вытек, пропитав маску под дырой глазницы. Рожа что-то кричала ей и настойчиво тянула за собой, она уперлась и тогда рожа ткнула под дых кулаком, тяжелым как булыжник. От боли Юки согнулась пополам, обезволила и завалилась на бок. Рука на предплечье, было, сжалась сильней, но тут что-то коротко щелкнула и она обмякла — рожа свалилась на пол.

Кое-как справляясь с оковами боли, она доползла до стены, опрокинула на себя несколько полок с коробками и притаилась.

Туман рассеивался, сползала глухота. Теперь Юки видела зубастый остов колбы, разбитую тумбу и… Енисея, ничком лежавшего рядом. На косящихся ногах она доковыляла до него, опустилась рядом и попробовала перевернуть на спину. Не выходило. Енисей будто три тонны весил.

Стало совсем чисто. Со стороны разодранной в клочья двери послышался топот.

— Юки! Сюда!

Она оглянулась. Белый экран у противоположной стены… Ожил. За ним, как за окном простирались солнечные непролазные джунгли. У самой кромки стояла и махала ей Эйра. Она все еще напоминала Инфи, только с другими, сестринскими чертами лица.

— Сюда, скорей!

Едва Юки перевалилась через край окна, на мокрую траву, как на бывшей стороне раздалась оглушительная автоматная очередь. Повизгивая, пули рикошетили о стену, косили лианы и листву за спиной. Эйра, пригибающая голову рядом, страшно материлась. Она пыталась выглянуть из укрытия, но ей все не удавалось.

— Черт с вами! — Эйра бросилась на траву, вытянулась в толстого и длинного питона.

Змея подползла ближе, подставляя два заячьих уха.

— Цепляйся, будем текать!

Юки схватилась за мягкие уши и змея потекла сквозь джунгли с такой скоростью, что все слилось в один сплошной изумрудный бег. Вскоре джунгли рассекла полноводная река, едва не снесшая их в водопад.

На противоположном берегу змея скукожилась и стала прежней Эйрой. Поднялась, отряхнулась и протянула руку.

— Вставай, сестренка. Дальше пехом.

С заречной стороны донеслись отдаленные звуки стрельбы. С берега, прямо в воду сыпались мелкие фигурки солдат. Какие-то гребли назад, выбирались и начинали стрелять, каких-то утягивало в водопад течение. На плаву они расползались коричневыми кляксами, разбухали.

— Пойдем, пойдем. Сейчас еще вертушку принесет.

Шли молча. Эйра шла впереди, аккуратно раздвигая стебли. Двигалась она бесшумно, будто плыла под водой. Выбирая, куда ступать, Юки смотрела под ноги и только сейчас обратила внимание, что на ней белый мешковатый балахон. Без швов, замочков или пуговиц. Точно, сшитый прямо на теле. В оторопи Юки остановилась.

— Я уже мертва? — спросила она, разглядывая руки. Невесело про себя усмехнулась. Разглядывание рук входило у нее в привычку.

— Нет, — Эйра тоже остановилась. — Умереть тебе придется в свое время, иначе все насмарку пойдет. Ну, пойдем, здесь уже недолго осталось.

Двинулись дальше и вскоре вышли на поляну, сплошь поросшую дикой ежевикой. Редкие ягоды чернели в колючих волнах спелыми жемчужинами. Юки прищурилась — солнце светило прямо в глаза, когда она смотрела на поляну, приложила руку козырьком. В центре, кажется, кто-то стоял. Или что-то. Темный столбик. Отсюда лучше не разглядеть. Она оценила взглядом дистанцию. Метров шестьдесят, не меньше.

— Нам туда? — нерешительно спросила она.

— Ага. Пойдем. — Эйра почему-то развернулась и пошла назад, вглубь джунглей.

Снова шли неопределенно долго, по крайней мере достаточно для того, чтобы Юки научилась различать крик четырех птиц.

— Стоп! Сюда! — Юки не успела сообразить, как Эйра схватила ее за руку и втащила в большой лопушистый куст. — Тихо, не дыши!

Лес затих вслед за ними. Слышно было, как тропики испаряли влагу земли, как бегали по листьям сороконожка, как… Как летит вертолет?

Юки напрягла слух, уши приподнялись. Действительно, свист лопастей, далекий и ритмичный, точно метрономическая гроза. Звук усиливался, пока над ними не зависла винтокрылая машина. С зажатым ртом и носом, Юки задирала голову, но из-за густой макушки куста ничего не было видно. Значит и их сверху тоже. Вертолет сделал круг, отлетел, вернулся и, повисев еще минуты две, улетел безвозвратно.

— Фух, пронесло. Пойдем, — и Эйра снова потащила ее следом.

Впрочем, через пару десятков шагов, в непримечательном месте, она остановилась и стала рыть землю. Под плотной лесной подстилкой нашелся железный люк. Квадратный, грубо сработанный и ржавый. Эйра расковыряла ножом замочную скважину, воткнула лезвие в нее, как в рану, провернула и люк открылся.

— Все, на месте. Прыгай, я закрою.

Прыгать Юки не стала, а воспользовалась опять-таки ржавой лесенкой. Спускаться пришлось от света к темени и от влажной духоты к прохладе. Ступеней через пятьдесят стало опять светлеть. Только сумрачно и желто.

Это был какой-то блиндаж времен второй мировой. Бревенчатые стены, низкий потолок, лавки по углам и большой письменный стол. На столе коптила солдатская лампа из крупнокалиберной гильзы, лежали потертый планшет, бумаги и карта. За столом же сидел молодой человек в клетчатой рубахе с закатанными до локтей рукавами, мешковатых бриждах и кедах. На его татуированном лице (дракон?!) блеснула хищная ухмылка, когда она спустилась.

— Юкик-ко! — воскликнул он и простер к ней руки. — Я надеялся, что это станешь именно ты!

— Вы?..

— Я Зак. В том смысле, что сейчас Я Зак.

Он расплылся в широченной улыбке, встал и в три шага оказался у лестницы. Задрал голову в лаз и крикнул:

— Попугая поставь! … И макаку! … — и уже Юки, пожимая плечами: — Безопасность, мать её. Прошу, проходи, садись.

— Это где мы? — осторожно поинтересовалась Юки, усаживаясь на край лавки возле стола. — Какое-то убежище?

— Да, что-то вроде. Локальное хранилище за девятью файрволами. Все для того, чтобы эта паскуда нас не подслушала, — Зак плюхнулся на дощатую табуретку и недовольно протянул: — Верхо-овный. Знаешь такого?

— Знаю, — немного растерялась Юки. Она слышала про Верховного, но ни разу не слышала, чтоб того паскудили. — Только зачем вы ему?

— А что б сожрать, — ответила Эйра, успевшая спуститься в подвал. — Вон, Зака и всю его вербарианскую шайку. Ты ведь знаешь кто он? Кто он на самом деле?

Она уселась на ту же лавку, что и Юки, облокотилась о стену и пытливо посмотрела на нее.

— Да… Последние души с Вербарии.

— Верно. А кто такой Верховный ты знаешь?

— Светоч современности, человек который…

— А-ня-ня-ня! Вот про него-то ты него и не знаешь! — перебила ее Эйра. — Не человек он никакой.

— Да, — подтвердил Зак. — Ваш Верховный, это последние Ра. Мудрец. Слипшиеся, и проросшие друг в друга, так, что не разорвать. Я не знаю, когда он скомкался, но, верно, давно. Сперва, когда Эйра была одна, он ее не трогал. Наблюдал, да и только. Но потом, когда Енисей подключил меня к Сети и мы с Эйрой встретились…

— Это от них мы убегали?

— Отчасти. Это живые люди — его наместники. Он подмешивает себя в их ментальности, а потом колесит верхом по всей Второй. Бороться смысла нет. Это психотропные сны людей. Разорвешь такой сон, а весь вред — пробуждение. То есть человек проснулся, закинулся колесами и опять спать, то бишь за нами охотиться. До сих пор нам удавалось выкручиваться, но их становится больше.

— И вы хотите так же как он, верхом на мне, въехать в генизу Земли?

— Енисей ведь сказал тебе кто я? — подняла голову Эйра.

— Его сестра, — бухнула Юки и, заметив как Эйра стремительно наливается краской смущения, торопливо добавила. — В смысле, что ты такой же искусственный разум, только не целенаправленный, а спонтанный. Цифровая ментальность.

— Так точно, — ответил вместо нее Зак. — Ты, в том виде, в каком сейчас существуешь, не больше восьми капель воды. Я состою из тех же капель, но меня в несколько раз больше. Так что сейчас мы с тобой, Юкико, пребываем в равной фазе. Только! Ты все еще в своем теле, ну а я в стеклянной баночке. Понимаешь, эти наши капельки, это те же нули и единицы существа Эйры. Атомы воды в этих каплях структурированы друг относительно друга в определенном порядке. Именно этот порядок определяет тебя как личность. Прочесть такой код невозможно. По крайней мере, не теперь. Но, его можно представить от начала и до конца.

— Енисей прямо сейчас составляет атомарную карту твоего Я, — подхватила Эйра, — и, когда закончит, отождествит каждый мой бит с каждым атомом твоей ментальности. По теории Гениза Земли воспримет нас как цельную единицу и впустит в себя. Конечно, тебе можно было б отправиться самой, но… — они с Заком переглянулись, — этого бы не хотелось. Слишком опасно.

Во время этого разговора Юки не сводила взгляда со своей «названной сестрицы», и, странное дело, ее облик — главное лицо — как будто менялось. Незаметно, черта за чертою она из обычной, пусть и похожей, становилась ее вылитой копией.

Наконец, заметив на себе этот изучающий взгляд, Эйра спросила:

— Что, уже совсем как отражение?

Юки кивнула.

— Так и должно быть. Мы ведь становимся одним целым. В этом смысл.

— Я… Еще жива?

Эйра с Заком снова переглянулись.

— Если ты спрашиваешь связана еще твоя ментальность с телом, то да, она еще там. Но… Вот посмотри на Зака. По-твоему он мертв?

При этих словах Зак выпятил грудь колесом и горделиво скрестил на груди руки. При этом сделал такое значительное выражение лица, будто он князь всего мира. Но, впрочем, не выдержал долго и добродушно усмехнулся.

— Нет. Он… Ничем не похож на мертвеца.

— Пойми, сестренка, есть жизнь и «жизнь». То, что вы, люди, понимает под жизнью есть ни что иное, как биологические механизмы — самоорганизация атомов в молекулы, молекул в клетки, клеток в ткани, тканей в организм. Да, первопричина таких конструктов был Атодомель, но ведь и Енисей такой же точно конструкт! Только созданный людьми по немного другой системе. В сущности, между жуком, человеком и каким-нибудь дроном-роботом нет разницы. Он так же двигается, так же выполняет свои задачи. Живет. Но есть и другая жизнь. Такая, вот, как Зак или я. Жизнь сознания. В человеке или в вербарианце эти две жизни сочетаются, но они могут существовать и раздельно.

— Как ты?

— Ну, примерно. Или как муравей. Мыслишек-то у него никаких нет, а он ведь живет.

— Ничего не понимаю… Ладно муравей, там или амеба-какая — понятно, она живет как биологическая машинка, ну а ты? У тебя ведь нет тела как у меня или, как было у Зака?

— Ну, — протянул Зак, — Эйра в своей топорной интерпретации немного мудрит. Разум, как жизнь, не может появиться без жизни, как сложной организации материи. Муравей просто еще слишком… Слишком прост чтобы осознать себя. У нас с тобой есть, хм, был, мозг, у Енисея — синтетический мозг, а у Эйры…

— Ячейки памяти серверного пространства.

— Верно. И когда эта ее система стала достаточно сложна, бум! Появилась Эйра. Осознала себя, свою кремниевую сущность.

— И, значит, я буду такой же точно разумной жизнью, но оторванной от своей, э-э-э, первородной, биологической жизни?

— Да.

— Это уже почти случилось, Юкико.

— … Но если Эйра кристалл, а я восемь капель воды, то как она в меня впишется?..

— Это самый интересный и главный для нас вопрос! — Зак потряс в воздухе руками так, как будто Юки выиграла миллион. — Твои «капли» будут наэлектризованы Эйро. То есть ты — уникальная атомарная структура, а Эйра — уникальный электрический потенциал каждого атома.

— Мы станем с тобой два в одном. Два качества одной материи.

— Я… Я все еще мало что понимаю. Ну, пусть, хорошо. Пускай все так, как вы говорите. Спустились мы в генизу Земли и… Что?

— Будем искать Крайтера. Или Разиель. Или Тиефа. Если не найдем никого, то поищем манипулятор. В конечном счете нам нужен именно он.

— Крайтер… Енисей мне рассказывал о нем. Он сказал, что Крайтер как-то связался с вами. Как? Ведь его не было столько времени! И почему именно сейчас?

— Ты слышала о таком местечке во Второй как «Дальний погост»? — спросила в свою очередь Эйра.

При упоминании «Дальнего погоста» Юки невольно поежилась. Она знала про эту зону. Знала слишком хорошо. Она бывала в ней несколько раз… К погруженным в эту зону людям являются призраки умерших и Юки встречалась в ней со своей погибшей семьей. В первые два года после их гибели, когда было особенно тяжело. То были трудные, томительные встречи… Такие же желанные, как и отталкивающие. В ней, мама, папа и брат как будто стояли за незримой стеной, стояли и неподвижно, молча смотрели на нее. Хоть она и знала, что эти образы лишь складки ее памяти, слезы она лила самые настоящие. И от этих слез всегда становилось легче.

— Да, слышала, это зона в которой по воспоминаниям воссоздаются образы умерших.

— А ты знаешь, где расположен тот сервер, что обеспечивает доступ к «погосту»?

— Нет. А какое это имеет значение?

— Самое непосредственное.

Эйра поднялась со своей лавки, начертила в воздухе прямоугольник и тот сразу же заполнился картой. По очертаниям Юки угадала север Африки.

— Вот здесь, — Эйра свела руки, раз, еще раз и карта детализировалась до границ Египта, — Эль-Гиза, а под ней когда-то, не очень давно, некто Хосе Франсе открыл свои одноименные пирамиды. На самом деле это пирамиды Ра, те самые каменные глыбы, что доставили народ Марса на землю. Здесь, в этом же самом месте, Мудрец Ра внедрился в генизу Земли через ментальный прокол. — Она хлопнула в ладоши и карта пропала. — Там же на глубине есть маленький сервер на котором хостуется «погост».

— Люди, которые посещают «Дальний погост», встречаются не с воспоминаниями, а с самыми настоящими ментальностями, — серьезно заключил Зак. — С душами умерших людей. Именно там он и явил себя.

— Крайтер?

— Да. Он стоял так же как и все другие умершие, но в отличие от них, он улыбался. Улыбался и кивал. А это должно означать что-то.

— Постойте… Но если… — в голове у Юки все путалось, она с трудом подбирала нужные слова, — если это мертвые из генизы, то как они в сеть проникают?

— Объяснить как именно это происходит мы не можем. Но почему — ясно вполне. Сервер «погоста» находится в непосредственно близости от ментального прокола. И я думаю, что он там стоит не случайно. Верховный мог бы все объяснить, но хе-хе, он этого делать не будет.

Зак тоже поднялся и встал рядом с Эйрой, скрестив на груди руки. Они снова переглянулись.

— Сейчас мы с тобой умрем и… И попадем в генизу Земли, сестренка. А с этого самого места — из «Дальнего погоста» — постараемся выбраться наружу. Но уже с манипулятором.

— Постараемся?

— Да, постараемся. Мы не знаем точно, что такое манипулятор. А без него, или без помощи Крайтера нам навряд ли удастся найти дорогу домой.

— То есть в омут с головой?

— Приметрно так.

— Тогда я не пойму, для чего вы все это вообще затеяли? Верховный ведь все равно не знает где манипулятор! И достать его не сможет! Да и вы сами не уверены в том, что найдете его! Да и… Да и не рассыплемся ли мы еще в дороге? Боже, я о своей смерти говорю как… Как о… Какой-то игре. Неужели нельзя оставить все, как есть?!

— Если бы Енисей знал про Эйру, за которой следил Верховный, то, может, и не стал бы меня выгружать в Сеть. Теперь, даже если меня и выдернуть, факт останется фактом — я существую.

— Но ты ему зачем?

— Поглотить, конечно. Землян у него достаточно, а вот вербарианцев не хватает. Кстати о землянах. Это вторая веская причина действовать как можно скорей. Верховный уже несколько столетий исподволь направляет ваше развитие. Раньше, до информационной революции, управлять человечеством было и кропотливо, и медленно. Да и радиус воздействия оставлял желать лучшего. Потом возникли радио, телевидение, интернет, Вторая… Все это явилось не сами собой, а по замыслу Верховного, устремившего человечество в нужную ему сторону.

— Он хочет попасть на Меркурий?

— На Меркурий, — Зак криво усмехнулся. — Меркурий… На Вербарию, к Атодомелю, вот где его цель. Остановить его можно, но только с помощью манипулятора. Или Крайтера, который владел им. Да, не появись я в Сети, критический момент был бы отсрочен на неопределенное время. Может, на сто лет, может на тысячу. Но я появился, обнаружил себя и теперь я… Мы вынуждены действовать быстро.

Он помолчал, будто раздумывая, продолжать свою мысль, но все же добавил:

— Ты, Юки, лучшее, что осталось в людях. То естественное, что в них еще есть. Поэтому Енисей выбрал тебя. Выбрал, — повторил Зак, пристально посмотрев на нее. — Ты понимаешь?

Она кивнула и поднялась с лавки.

— Я пойду.

Девятое

Вавилов проспал целые сутки, а, проснувшись на следующие, помылся, побрился, навел в столовой уборку, сварил суп, отдигустировал его со свежим хлебом и пошел искать команду. Поиски закончились там же, где и начались — в керне.

Заур, Васька и Женек сидели сгорбленными тенями на полу. В свете фитоламп они походили на каменные статуи, недвижимые и холодные.

— Кх-м.

На осторожное покашливание товарищи подняли головы медленно, как в гипнотическом забытье. Только сейчас Вавилов понял, что Древние молчали. И, наверное, молчали уже давно, транслирую свои увещевания прямо в мозг.

— А ну-ка, на выход все, — твердо потребовал он и, когда все вышли, закрыл дверь и повел команду в камбуз. Пропустив всех внутрь, Вавилов с размаху захлопнул дверь так, что вошедший последним Васька аж подпрыгнул.

— Ой. Иван Дмитриевич, что ж вы так громыхаете.

— Эт, я вам еще не так громыхну, — пригрозил Вавилов, преувеличенно зло насупив брови. — А ну-ка сели все за стол. Та-ак. Достали свои тарелки с ложками. Та-ак. А теперь жрите.

Он снял с плиты приготовленный давеча гороховый суп и разлил по тарелкам.

— Вот хлеб. Как вернусь, что б тарелки были пустые. Камера вон, все пишет. Кто выльет мою стряпню, распну на месте.

Оставив товарищей, он размашисто зашагал в керне, по дороге нагоняя сам себе злости. У двери он остановился, достал из кармана молибденовые дольки, тщательно замотанные в прозрачный скотч. Подкинул их на руке и, косо ощерясь вошел, заперев за собой дверь.

Два саркофага он накрыл крышками и замкнул, а третий, где покоился самый мелкий из Древних, столкнул на пол. Ящик грохнулся, раскрылся, и на пол вывалилось черное тело зеленухи. Схватив за грудки легковесного пришельца, Вавилов припечатал им стену и, глядя в широко раскрытые глаза, выдохнул:

— А теперь давай на чистоту, — не отрываясь взглядом и не отпуская правой рукой, левой Вавилов поднес к плоскому лицу гуманоида металлические дольки. — Что это?

Древний медленно перевел взгляд на скотчевый замоток и растянул рот в широкую улыбку.

— Что это, я тебя спрашиваю?

Антропоморфная лягушачья рожа молчала. Пялилась на сверток, лыбилась и молчала. Внутри у Вавилова шевельнулась тугая волна гнева, он с великим трудом поборол ее и, дрожащим голосом раздельно повторил.

— Что это?

Из приоткрытого узкого рта Древнего точками выдавливались смешки. Тут уж Вавилов не сдержался, сжал в кулак сверток и, точно кастетом, съездил по безгубой харе.

— Говори, падла! Говори, говори, говори! — каждое слово он сопровождал крепким ударом в голову. Лысая башка стукалась затылком о стену, как мяч, отскакивала и снова встречала его кулак. Наконец, Вавилов бросил пришельца и заозирался, ища чего потяжельше. На глаза попался разводной гаечный ключ. — Ща я те устрою Кузькину мать.

В порыве звериной ярости он схватил увесистый инструмент двумя руками, размахнулся и опустил его на голову зеленухи. От страшного удара тело Древнего сползло на пол, уголки противоестественной улыбки оплыли, глаза закатились, помутнели. Ключ проломил темя и застрял в черепе. Но ни крови, ни мозга… Из раны струился мелкий черный песок. Древний дрыгнул ногой, еще раз и затих. Тогда Вавилов перевернул опрокинутый ящик для керна, уложил в него тело и засунул обратно на полку. Посмотрел на два других ящика.

— Эй, кто следующий?! Ты?! — он постучал кулаком в нижний. — Или ты? А может, оба сразу?!

Тишина.

— Хватит мне мозги пудрить! Кто ты есть на самом деле?! Ну!

Распаляя сам себя, он перевернул верхний саркофаг, тот упал дном вверх, закрывая собой Древнего, как панцирем. Вавилов вскочил сверху и стал прыгать, вминая сапогами дно. Когда дно уперлось в тело, перестало вжиматься, он с лютым рыком откинул помятый короб, схватил Древнего за шиворот и приподнял над землей.

— Отвечай, падлюка. А то и тебе сейчас череп раскрою! — Однако пришелец даже не смотрел на Вавилова. Его глаза были скошены вниз и вбок, на карман штанов, где лежали полукруги. — Вот, сука, а! Знаешь, значит, что это и молчишь?! Язык отсох?! Как две недели мозг полоскать, так находились слова, а сейчас, так позабылись все?!

Он швырнул его об стену, наскочил сверху и, схватив голову обеими руками, стал впечатывать ее в пол. Потом встал и закончил начатое ногами. Череп Древнего смялся дырявым мячом. Тело не шевелилось. Тяжело дыша, Вавилов перевернул его на спину. И без того безобразное лицо, изуродовали вмятины решетчатого пола. Сообразив, что от этого уже толку не будет, то бросил его и стащил на пол последний саркофаг.

— Ну что, мудила. Теперь твой черед.

Из ящика донесся глухой, шелестящий смех.

— Вавилов… Почему ты не взялся за манипулятор голой рукой? Почему не соединил его, как хотел?

— Это уже два вопроса, — пропел Вавилов. — И оба вне очереди.

— Будь внимателен, Вавилов. На твой вопрос я уже ответил.

— Ответ такой себе, не конкретный, — он распахнул крышку и, встретившись взглядом с Древним, немного растерялся. В них блестел совсем другой разум, надменный и властный. — Тем более спрашиваю здесь я, а не ты. Что это? Последний раз спрашиваю. Если будешь юлить, пришибу, вот те крест. Не было вас дочерта и не будет еще столько же. Вас никто не знает, искать не будет. А вот это, — он взвесил на руке замоток, — утоплю в океане, так что вовек не сыщешь. Ну?

— Это мое, — прошелестел Древний. — Всегда было моим. Верни и я, наконец, вернусь домой.

— А, так ты он и есть.

— Да, я Атодомель. Первый. Тот, по чьей воле появилась жизнь на этой планете. Прояви хоть каплю уважения к создателю, пожалей моего слугу.

— Так значит, — Вавилов выпрямился. — Слугу. Значит, это не они, это ты нам мозг пудрил. Величие открытия! Боги! Привилегии избранных! Тьфу! Тьфу на тебя, создатель. Мелко и подло играешь.

Древний попытался встать, но Вавилов пнул его каблуком в плечо. Тщедушный слуга упал, не улыбнулся.

— И все же, почему ты не соединил его?

— Чутье подсказало. А тебе того и надо, а? Может его специально так и хранили, что б тебя обезвластить. Смерть здесь твоя, как у Кощея в иголке. Теперь мой вопрос, — он оглянулся и сел на помятый ящик, задумался. — А какой? Правды от тебя все равно не добьешься.

— Обещаю, что…

— Да, да, слова твои пустые обещанья, знаю все. Ты через слуг своих нас во услужение вводил тоже из любви. К себе. Черт, а. Выходит, что ты мне и нахрен не нужен. Ни ты, ни ответы твои. Лучше уж пребывать в неведении, чем блуждать во лжи.

Он встал.

— Тебя полезнее просто выключить.

Глаза Древнего беспокойно забегали, он нервно, как человек, сглотнул и подобрался, отпрянул в страхе.

— Стой, Вавилов. Да, я ошибся. Мне не стоило дурманить вас. Но пойми. Войди в мое положение! Я двадцать тысяч земных лет пребывал в заточении. Двадцать тысяч земных и двадцать миллионов вербарианских, запертый в генизе на Меркурии. Это огромный срок даже для Первого. Я ухватился за шанс вырваться. Любой бы поступил так же на моем месте! Другой такой возможности у меня бы не было. Древних осталось только три в одной системе. Вас я не знал, не знал в каком времени и в какой обстановке сейчас Земля. Я действовал так, чтобы выжить!

— Если бы я не спустился в ту пещеру, пред кем бы ты оправдывался? Пред марионетками?! О, нет, братец. У нас тут на Земле вралей и без тебя хватает. Да и какой ты бог, если опираешься на зеленых человечков.

— Других у меня нет.

— И захотел в нашем лице обнову завести?

— Да, хотел. Видишь, я откровенен с тобой.

— Ой, ли? Так. Хорошо. Что это? — Вавилов похлопал себя по карману. — Только и сейчас будь откровенен. Вместе с этими дольками я вынес целый мешок проницательности. Почую, что врешь, сразу пристукну.

— Это манипулятор. Держателя он наделяет властью над ментальностями. Как внешне, так и внутренне. Души живых и умерших становятся твоими слугами. Твоим материалом.

— Но тебе ведь он не нужен?

— Да, я могу обходиться без него. Но с ним моя сила мультиплицируется. Без него на зарождение жизни в вашей системе ушло бы гораздо больше времени.

— А вы куда-то торопитесь?

— Мы ценим рационализацию действий. Чем быстрее дело будет сделано, тем быстрее начнется следующее.

— Так, теперь… Теперь скажи, что зарыто под Эль Гизой. Что нашел Хосе Франсе?

— Останки народа Ра. Беженцы с вашего Марса.

— Они действительно были загублены вербарианцами?

— Да, но не намеренно. Им просто не повезло оказаться на траектории.

— То, что ты рассказывал о Вербарии правда? Они сами себя ухлопали?

— Нет. Их планета должна была стать трамплином для моего отправления домой. Их гибель, как и их создание мое дело, мое предназначение, как сеять жизнь, так и пожинать ее. Но я столкнулся с некоторой аномалией. И… Переоценил свои силы, — Древний замолчал, будто задумался. — Если бы не репликант Крайтер, если бы не моя глупость и самонадеянность, то я бы уже давно был дома. Меня заточили смертные, но обманом, о проницательный, я вырвался, вынуждено оставив Крайтеру манипулятор. А его нужно было вернуть. Не торопиться и вернуть. Но я посчитал, что справлюсь с аномалий и без него. Но, как видишь, я здесь, говорю с тобой, а не благоденствую в…

За спиной раздался тяжелый стук в дверь.

— Вавилов! — голос принадлежал Зауру. — Открывай, черт тебя подери!

Удары переменились, стали отрывистей и тверже. Один, второй, третий и дверная ручка отвалилась, впуская в керню отобедавшую команду. В руках у Заура блестел огнетушитель. Вавилов даже руки не успел поднять, как этот самый огнетушитель опустился ему на голову.

* * *

Очнулся Вавилов в холоде и боли. Первое и второе как-то чудно перемешалось в новое, вдвойне неприятно чувство. Он шевельнул сведенными за спину руками и по скованности запястий понял, что связан. Приподнял голову и стукнулся лбом о металл.

— Эцих…

Губы едва слушались. Сухие и твердые они, казалось, были неподъемно велики. Ноги… Тоже связаны. Вавилов затих, прислушался. Гул. Но, нет, это не его голова. Это… Двигатель вездехода. Густой страх наполнил ящик, утопил в себе Вавилова.

Его куда-то везли.

Он дернулся, вновь ударил лбом короб, уперся коленями в крышку и напряг ноги, что было сил. Крышка тренькнула, заскрипела, в виски ударила кровь, а перед глазами замаячили стеклистые «червячки». Пришлось отступить.

Отдохнув немного, он толкнул плечом стенку. Ящик скрипнул и как будто поддался. Он толкнул еще, но на это раз ящик гулко ухнул и не сдвинулся с места. Тогда Вавилов пихнул неволю другим плечом. Еще и еще — ящик куда-то уверенно двигался. Глухие удары стали звонче, да и звук двигателя в паузах отдыха различался явственней. Наконец, после очередного толчка, ящик повело и он грохнулся.

Теперь Вавилов лежал лицом вниз. Он снова напряг ноги и уже пятой точкой уперся в крышку. Повторного натиска замки-защелки не выдержали, выгнулись и открылись. Вавилов скатился с крышки карцера, встал на четвереньки, осмотрелся. Темно. Только у самого пола светилась дверная щелка. Он подполз ближе, прислушался, хотел было заглянуть в нее, но та оказалась слишком узкой.

Опершись о стену рядом с дверью, Вавилов подобрал ноги и стал теребить веревку на лодыжках. Отыскал узел и столь же быстро развязал его. Поднявшись, он щелкнул выключатель, но свет не зажегся. Тогда он попытался развязать руки ощупью и, изрядно намаяв отекшие пальцы, понял, что без инструмента не выпутаться.

Его заперли в багажном отделении малого тягача, как на зло пустом и ровном.

— Черти, — прошипел Вавилов. — Я им добро, а они вон как.

Впрочем, он на их месте поступил бы так же. Но только куда они его везут? И что сделают, когда привезут…

Впотьмах он споткнулся о распростертый на полу ящик и едва не упал. Наклонился, стал ощупью изучать его. Пальцы коснулись вывороченных замков. Алюминиевый язычок одного из них был порван и торчал кверху неровным острым краем. Присев, Вавилов заелозил веревками по нему и в скором времени разрезал путы.

Потирая запястья, он подкрался к двери и снова прислушался. Тихо. Только слышно, как работает двигатель, да поскрипывает кресло. Странно. Оно скрипит только тогда, когда в нем нет никого. Он сам не раз замечал это, когда ходил на малом в разведку. Осторожно взявшись за круглую ручку, Вавилов повернул ее и отворил дверь.

В кабине, действительно, было пусто. Во все широкое сферическое окно вездехода блистала ледяная равнина. Вавилов узнал шельф Ронне.

— Сколько же я ехал?..

Он кинулся в водительское кресло, впился взглядом в приборную панель, но та чернела немотой. Однако двигатель исправно работал и на высоких оборотах. Судя по солнцу, он двигался в правильном направлении — к океану. Но это же и означало, что бака горючего не хватит на всю дистанцию. Даже близко не хватит! Вавилов снова посмотрел на мертвую приборную панель и подумал о Ваське. Наверняка его работа. Взялся за рычаги, попробовал левый, потом правый, потянул оба — никакой реакции. Вздохнул, опустил руки. Теперь даже развернуться не получится.

— Вот, значит, как. Вроде и не своими руками, и не убили.

Еще есть шанс, что его заметят из космоса. На всякий случай Вавилов включил мозгошин, но, ожидаемо, ничего не произошло. В тягаче был передатчик, только толку от него, когда вся электрика выключена? Оставалось только проверить при свете дня багажное отделение.

Но и тут неприятность — пусто. Пусто на полках, пусто по углам, на полу и в ящике. Ни еды ни питья… Хотя стоп, о чем это он? Его ведь укокошить решили, а не спасти. И об арктическом комбинезоне ли сейчас тужить, если Вавилов не должен был даже с полки встать.

С час Вавилов просто сидел и смотрел в искрящуюся даль, ежеминутно, ежесекундно! ожидая, как заглохнет двигатель. Потом захотелось в туалет и это простое, казалось бы, желание нешуточно его озадачило. Высунуться на улицу и обморозить все или расписать багажное отделение? Посидев над решением еще час, он, в неловком молчании, вышел в багажное и нажурчал в алюминиевый короб.

И снова мысли вернулись к рокоту мотора и мгновеньями, что уносились вместе с ним. В очередной раз зарывшись пальцами в волосы он случайно коснулся бугорка мозгошина. Выпрямился в кресле, скорой рукой нашарил железную бородавку и подковырнул ногтем батарею. Взял двумя пальцами, поднес к глазам.

Казенная батарея чернела мутной бисериной. От ее мертвого вида по спине Вавилова пробежал холодок. Срок конкретно этой бюджетной батареи пятнадцать лет. Может ее заменили? Он повернулся к солнцу, всмотрелся и едва разглядел крошечную гравировку триколора. Оригинал.

— Тоже, наверно, Васька сломал…

Он снова опустился в кресло. Подпер голову руками, вздохнул. Если сто восемь таких бусин нанизать на ниточку, то получится красивая джапа-мала. В точности, как были у его мамы.

Вавилов грустно улыбнулся — вспомнил, как в детстве, когда они приезжали в отпуск в деревенский городок к бабушке, чуть, по ребячьей наивности не отдал их ушлой местной детворе. В один из вечеров они заговорили про фосфор и про то, как он светится в темноте. Ванька сказал, что у его мамы есть бусы с фосфором, но ему не поверили и чуть не подняли на смех. Тогда, чтобы крепче влиться в деревенскую компанию, Вавилов пообещал ребятам стащить мамино «ожерелье» и раздарить его по бусинам. Случилось это вечером, а уже следующим утром Ванька забрался в мамину спальню. Мамы нигде не было. Прокравшись к сундучку с «драгоценностями», он снял его, поставил на кровать и открыл. Вот они, лежат прямо сверху бледные и как будто живые. Он взял их, скрутил вдвое, надел на руку и уже поднялся уходить, как в дверях появилась мама. Пришлось соврать, что снова взял их для игры под одеялом… Тем все и кончилось…

— Вот и жизнь свою вспоминать начал, — усмехнулся он и встал, чтобы спрятать бусину за обрешетку над дверью в багажное.

Внутри в кармашке небольшого углубления он обнаружил пригоршню таких же бусин. Вавилов зажмурился, открыл глаза, но бусины никуда не делись, они почти целиком заполняли кармашек в вентиляции. Свободной рукой он взял одну, вернулся к солнцу и всмотрелся. Та же лейбла. Первая попавшаяся бусина оказалась той же бюджетной батареей высшего класса. В глазах потемнело. Вавилов сидел, смотрел и ничего не видел.

— Это как?..

Наконец он опять встал на кресло, выгреб из секретки все бусины и высыпал их на стол. Те скатились в узкий желобок для ручек, отверток и прочей мелочи, выстроились в линию. Вавилов торопливо их пересчитал. Сто семь. Снова поднялся к вентиляции и в слепом углу отыскал еще одну, последнюю. Вернулся в кресло, положил ее в ряд, глубоко вздохнул и, взявшись за центральную бусину, потянул вверх.

Вся цепочка поднялась нитью тех самых четок. Вслед за ней мир ослепительной Антарктиды призрачно задрожал, поплыл и обернулся полутьмой маминой спальни. Слегка пахло пылью, как от любой, долго нежилой комнаты. Сквозь реху плотных теневых штор выбился полуденный луч. В его ослепительном золоте кружился хоровод пылинок.

— Ваня, это ты тут шуруешь? — спросила вошедшая со спины мама, прошла к тумбочке, взяла из ящика «Звездочку» и, не дожидаясь ответа от сына, ушла.

Вавилов стоял разевая рот как рыба, глядел то на светящиеся слабым зеленцом бусины, то на золотистый клин света. Намагниченной стрелкой в башке крутилась мысль: что это? Сон или сном была Антарктида? Он медленно повернул голову к комоду, над которым возвышалась мутное старое зеркало. Облупленный, загоревший докрасна нос, россыпь веснушек, оттопыренные любопытные уши… Но из-под копны спутанных русых волос смотрели его глаза, сузившиеся от страха глаза Вавилова.

Он помнил свою жизнь, всю до тех минуток, как вытащил из тайника россыпь атомных батарей. Детство, отрочество, взрослость… Теперь можно было увернуться от ошибок, что он совершал, сделать свою жизнь лучше! Например, согласиться на предложение Хосе Франсе. Или даже открыть пирамиды под Гизой самому! Или… Или открыть иной разум на Меркурии!

— Тьфу, черт. Все не то, не то, не то! Не за тем меня сюда выкинуло.

Он бросился в свою комнату, за стол. Фломастеры, краски, карандаши… Все аккуратно расставлено по стаканам и баночкам. Все его детские рисунки лежали аккуратной стопкой на краю стола и только один, самый выдающийся красовался посередке. Вавилов взял его в руки, улыбнулся, на мгновенье подлинно вернувшись в детство.

На рисунке был изображен космический корабль, несшийся мимо солнца от Земли к Меркурию. Он помнил, как этот рисунок — фаворит двухмесячной деревенской практики — еще с полгода висел у него в комнате на стене их городской квартиры.

Но улыбка медленно сползла с его губ, едва он перевернул рисунок. На обороте твердым взрослым почерком красовалось: «Вавилов! Не соединяй эти чертовы полукруги! Не соединяй, иначе все тазом медным накроется!» Надпись была сделана простым карандашом и, судя по грифельным разводом, он много раз стирал ее и переписывал.

Отыскав взглядом нужный стаканчик, он достал сточенный карандаш с ластиком и внес новую поправку: «Вавилов! Убери огнетушитель из-под керни! А то по щам получишь так, что мало не покажется!»

Перечитав написанное, он положил рисунок на место, откинулся в кресле, замер. Сколько раз он бывал уже здесь? Сколько раз предупреждал себя о чем-то? Может, первая подсказка сводилась к тому, чтобы смолчать про трещину в Хрустальном гроте? Или когда сочинил Абе про НЛО? Или когда выстрелил последним гарпуном чуть выше, чем хотел?..

Хрустальнвй грот, Древние, Создатель, молибденовая жеода, — полукруги! — вот его задачка. Сквозь это все он и продирается, программируя свое подсознание через записки в прошлом. Не иначе с чьей-то высокой подачи. Создателя? Нет, вряд ли. Этот Атодомель и его прихлебаи как раз наоборот препоны строят. Вот, например, Заур со своим огнетушителем. Съездил бы он Вавилову по харе, не будь одурачен Древними? А здесь и сейчас он только для того, чтобы избежать, продвинутся дальше… Но куда?

— Куда… Интересно, сколько… Сколько раз я уже об этом думал здесь?.. — пробормотал он мальчишеским, незаломанным голосом.

Наверное это все он, молибденовый человек его водит. Опять-таки куда? И зачем… Ну, прежде всего, что б Вавилов не погиб, иначе ехал бы он сейчас в тягаче и ждал холодной смерти, а не здесь сидел.

— Хм.

Видно, все то, что он пока делал — делал правильно, и дальнейшее знать ему необязательно или даже вредно. А вот, ну как, как заберется Создатель к нему в голову и подслушает мысли? Все — провал! А так…

— Делать все по «чуйке» вот что нужно.

За спиной звякнуло что-то, как будто по пустому здоровенному тазику провели ножом.

Он оглянулся.

В запертую входную дверь кто-то с силой ударил. Еще и еще.

— Вавилов! — голос принадлежал Зауру. — Открывай, демон тебя дери!

За дверью послышалась какая-то возня и злое пыхтенье Заура.

— Где он?!

— Кто? — отозвался растерянный голос Женьки.

— Огнетушитель, кто!

В голове у Вавилова прошмыгнула мысль удовлетворения — это он, еще с вечера, спрятал его под кровать в своей комнате. Так, на всякий случай.

— А пистолет твой где?!

— М, сейчас, — промычал Женька и затопотал прочь.

— Вавилов, открывай! Иначе сейчас Женька с наганом вернется, пристрелю как собаку!

— А ну-ка, — Вавилов выдернул из ящика ухмыляющегося Древнего, прижал его за горло к груди, схватил с полки отвертку и приставил ее к виску зеленухи.

С заложником в руках, он подошел к входной двери и гаркнул, что есть мочи:

— Открываю, только спокойней, братцы, без резких движений! Я камеры все настроил, что б с разу в облако транслировали. Случись что со мной, вам всем тоже хана.

Злое пыхтенье за дверью поутихло. Тогда Вавилов отперся, рывком притянул дверь и отступил на два шага. Растрепанный и злой Заур заслонял собой весь проход. Где-то за его спиной прыгали глаза Васьки.

— Что ты натворил! — с надрывом выкрикнул Заур. — Ты их убил! Всех убил!

— Нет не всех. Вот, одного оставил, видишь? А начнешь буянить и этого заколю. — С минуту они молча, не двигаясь смотрели друг другу в глаза. — Шаов, мы с тобой с первого курса вместе. Сделал бы я нечто подобное без веской причины?

Заур продолжал молчать. Видно было, как взыграли желваки под его рыжей бородой.

— Нет. Если умом не тронулся, — наконец выдавил он и Вавилов выдохнул облегченно. Обошлось, остывает.

— Там в пещере… — начал, было он, но осекся, скосил глаза на Древнего. — В другом месте, брат. Без ушей вот этого все расскажу подробно. Ну?

— Тьфу, — сплюнул Заур, всплеснул руками, развернулся и зашагал прочь.

Вавилов чувствовал, как свитер на его спине промок от пота и кололся. Рука с отверткой опустилась. Ноги дрожали. Едва он успел завалить Древнего обратно в короб, как примчался Женька с пистолетом.

— А… Что тут случилось-то?

— В камбуз, Жень. Вась, ты тоже иди. Сейчас я упакую этого и приду к вам.

Десятое

Юки шла по темному коридору, сплошь испещренному черно-белыми крапинками. Пунктиры и линии, точки, запятые, какие-то странные загогулины сливались в сплошной хаотический узор. Вблизи она еще могла различить детали, но уже на расстоянии вытянутой руки коридор превращался в мерцающую черно-белым хаосом трубу, от шевеленья которой голова кружилась. Наконец, Юки просто закрыла глаза и доверилась путеводному чутью Эйры, что вела ее вперед.

Звуки шагов пропали. Дыхание, биение ее сердца тоже растворились под закрытыми веками. Вновь пришли мысли о смерти. На мгновение ей сделалось страшно. Она вновь ощутила то томительное, раздирающее душу чувство, когда лежала после землетрясения под бетонной плитой. Еще живая, но уже почти мертвая. Каждое мгновенье обретает вес, становится чем-то тяжелым и осязаемым… Совсем не так как для живого и, самое главное, — свободного человека. Впрочем… Юки окинула себя мысленным взглядом. Впрочем… Она все так же думает и так же свободно чувствует. Тогда что же такое смерть? Неужели просто страх перед неизвестностью?

Когда Юки открыла глаза, то не увидела больше рябой трубки. Они с Эйрой шли босиком по свету. Над и под ними — вокруг простиралась белая пустота. Но не холодная или немая, а теплая, своя. У нее вдруг родилось чувство, что она не уходит, а возвращается. Возвращается в то место, которое можно назвать новым домом. Новым существованием.

Белесое ничто (или все-таки всё?) становилось гуще и плотней. Оно, как теплый утренний туман — нет! — как томный пар сауны обнимало их. Юки уже не видела Эйры, только чувствовала ее ладонь. Теплую и живую.

— Мы уже… Пришли? — решилась, наконец она на давно крутившийся в голове вопрос.

— Не знаю, — спустя долгую, нерешительную паузу ответила Эйра. — Я никогда не бывала здесь.

Впереди забрезжил зеленый огонек. Он расползался, проступал сквозь туман, точно на них катился выпуклый пушистый шар. Они остановились, но не успели даже охнуть, как очутились в самой его сердцевине. Туман рассеялся мягким ветерком, и теперь они — в белых балахонах сотканных прямо на теле — стояли посреди зеленой лесной поляны. Стояли и изумленно озирались. В глубине обступающей их стены деревьев щебетали птицы, ветер играл макушками осин или лип… Мимо уха Юки пролетел шмель, уселся на голубой граммофончик цветка и стал деловито ковырять его сердцевину.

— По-моему мы уже тут, — медленно произнесла она и только теперь отпустила руку Эйры. — Куда теперь?

Эйра не ответила.

— Эйра… — позвала ее Юки, но осеклась. Названная сестричка не просто молчала, она широко распахнутыми глазами смотрела на невидимую точку перед собой и постоянно открывала рот, как будто ей не хватало воздуха.

— Эйра!

Юки схватила ее за плечи и слегка встряхнула. Только теперь та перевела на нее непонимающий, ошалелый взгляд.

— Где мы?

— Я… Не знаю… — чуть слышно выдавила Эйра. — Не знаю…

Юки точно смотрелась в зеркало. Странное, объемное зеркало, отражающее ее всю, вплоть до самого последнего волоса, но совершенно не отражающее ее чувств. В отличие от сестрички, Юки чувствовала себя уверенно и бодро.

— Соберись! Мы все еще вместе и это не Вторая и не Шикотан. Что тогда? — наводящим вопросом она попыталась вернуть Эйру в привычную калию логических рассуждений, в то состояние, что было максимально знакомо ей.

— Гениза Земли…

— Верно. Но судя по твоей реакции, ты ее не так себе представляла.

— Действительно… Не так, — прием сработал. Взгляд Эйры становился все более осмысленным и твердым. — Совсем не то.

— Так, а что же?

— Я… Мы считали, что это будет город. Ну, как будто эмуляция Второй. Современный город, более или менее современный город с множеством людей и непонятных, продвинутых вещей. А мы в лесу. Я никогда не была в лесу… То есть была, но не так. Я была в нем, в его эмуляции, я знаю, что такое лес! Да что там! Я была лесом! Но это все во Второй. А теперь я… — Она немного развела в стороны руки и осмотрела себя. — Я больше не могу проникать в сущность материи. И… Я как будто живая.

— Ну а я как будто мертвая. И тоже себе все не так представляла. Но это же не означает, что мы должны теперь тут стоять и хлопать глазами. Пойдем.

— Куда?

— Да вот хотя бы… Хотя бы туда, — и Юки махнула рукой в сторону едва различимой и, очевидно, давно заросшей просеки.

В центре полосы, лишенной высоких и старых деревьев, вилась змейкой тропа. Судя по тому, что она не заросла по ней, пусть и редко, но все же люди ходили, а раз так, то она их куда-нибудь да выведет.

* * *

— Если это все гениза Земли, то это… Это просто невероятно, — впервые сама заговорила Эйра, идущая след в след за Юки. — Я знаю Вторую жизнь как себя. Вся она — просто зоны, склеенные между собой транзитными маршрутами. Но это что-то грандиозное! Мы идем уже полчаса, но я ни разу не увидела повторов. Ни одного повторяющегося шаблона! Будто мы в действительности, а не в генизе Земли.

— Хм. А почему ты считаешь, что в ней должно быть как-то иначе?

— Ну, гениза, как говорил Енисей, это коллективная интерпретация действительности, ограниченная числом ментальностей в нее входящих. Но чтобы настолько…

— Тут я как раз ничего удивительного и не вижу. Вербарианцев было просто мало. А нас землян, — Юки вздохнула, — Нас только живых двадцать три миллиарда. А умерших и запечатанных здесь в тысячи раз больше.

— Если не в миллионы.

— Может и в миллионы. Мы же не знаем точно, сколь долго тянется разумная земная жизнь. Если вон та травинка, к примеру, когда-то была неандертальцем, а вон та сосенка кроманьонцем, то здешний мир может быть и пошире действительности.

Юки невольно усмехнулась про себя. «Действительности». Вот уж, действительно, поди, разберись теперь, что есть действительность, а что нет. Ей вдруг припомнился рассказ — где она прочла его уж и трудно было сообразить — рассказ, в котором были описаны люди, чей мир ограничивался тенями на стене. Не видя ничего другого, все их бытие заключалось в темных силуэтах, будто бы живых и самостоятельных. И вот они узнают, что силуэты это просто тени, отбрасываемые чем-то, действительно, настоящим. В том рассказе людей вывели из пещеры, показали им всю широту и полность мира, но и тогда они еще долго не могли поверить, цепляясь за знакомое и оттого родное.

— По крайней мере мы здесь, — произнесла она немного обернувшись к спутнице. — Вместе. А это означает, что все удалось.

— И мы мертвы.

И снова, при упоминании о смерти в груди у Юки шевельнулась тоскливая льдинка. Но то уже был не страх смерти — как ее можно было бояться теперь, если смерть оказалось началом чего-то более грандиозного! — это были воспоминания о Мастере. О Енисее и о том, что она может больше никогда не увидеть его.

Лес поредел и, сквозь пушистые от зелени ветви, проступила желтая полоска. Подойдя ближе, они увидели, что впереди начиналось поле зрелой давно готовой к сбору пшеницы. Над головой все так же пронзительно синело небо, сливающееся у горизонта с блестящей рекой. Они стояли на холме, а там внизу, где текла река, стояла деревня. Юки сощурилась и приложила ладонь козырьком ко лбу, закрываясь от солнца. Маленькая, но более или менее современная. Во всяком случае трактора и другая сельскохозяйственная техника в ней имелась.

— Послушай, — обратилась она к Эйре, тоже всматривающейся в открывшееся им поселение. — А не может Гениза моделировать саму себя? Ммм… Вспоминать себя своими душами, скажем, какой она была когда-то в действительности?

— Этого я не знаю, — покачала головой Эйра. — Это бы означало разумность генизы. Мне известно от Енисея только то, что ею можно было управлять, моделируя все, что угодно. Ну, в известных пределах. А чтобы она сама себя воссоздавала, как ты говоришь — вспоминала, не знаю.

Из деревеньки, на которую они смотрели, донесся трескучий рык, над скопищем техники заклубился дым и к полю пополз какой-то трактор. Сестры, не сговариваясь, поспешили укрыться в колосьях пшеницы.

— Надо выяснить где мы, — решительно предложила Эйра. — Надо потвердеть или опровергнуть версию о том, что это все ее воспоминание. От этого будет зависеть, как нам действовать дальше.

— В таком виде нас за блаженных примут и запрут в лечебницу, — напомнила Юки и выразительно оглядела спутницу. — Надо придумать почему мы здесь и в таков виде. А для этого нужно хотя бы понять в каком мы времени.

Они посмотрели на комбайн, что медленно вполз на поле, переглянулись и тихонько отползли к лесной кромке.

Часа через два комбайн, время от времени опорожнявший собранную пшеницу в подъезжавший грузовик, подобрался к месту засады, но разглядеть отчетливо водителя и кабину все равно не удавалась. Сам комбайн выглядел старовато, но, памятуя мастерскую Енисея и ее убранство, внешний вид мог быть и обманчивым. Юки подумала, что было бы неплохо, если, скажем, комбайн остановится у опушки, и водитель пойдет в лесок справить нужду. Тогда бы им легко удалось разглядеть и самого водителя и, чем черт не шутит, заглянуть в кабину его косилки.

Минут через десять комбайнер ссыпал золотую добычу в подоспевший грузовик, подождал пока тот отъехал, выключил двигатель и вприпрыжку заспешил к лесу.

— Пс-т, — шикнула Эйра, — Я за ним послежу, а ты сбегай в кабину глянь, что там у него.

Юки кивнула и торопливо на полусогнутых засеменила к застывшей технике. Приблизившись, она оглянулась — водителя видно не было, привстала, обозреть округу — тоже пусто. Тогда она проворно вскарабкалась по блестящей от обуви железной лесенке, открыла дверцу и юркнула внутрь.

Первое во что уперся ее взгляд был геолокатор. Маленькое табло светилось схемой окрестностей с синей стрелочкой самого комбайна по центру. На экране отображалось еще и время… Но без даты. Юки подавила желание потыкать в экран (мало ли что произойдет?!) и бегло оглядела кабину: щель кондиционера, старомодная магнитола с гвоздиком флешки, фотокарточка. Все! Она припала к полу, заглянула под кресло, пошарила рукой, выгребая завалившийся туда мусор. Бумажка, целлофановая упаковка, и…

— Удача!.. — восторженно выдохнула она разглядывая упаковку от «Ролтон», на шве которой был выбит срок годности. — Семнадцатое, ноль девятое, шестьдесят девятое.

Вдруг со стороны леса раздался пронзительный птичий крик. «Эйра!» промелькнуло молнией в голове у Юки, она скомкала пакетик и, стараясь не высовываться, выскочила через противоположную дверь. Припала к земле, притаилась, нещадно поколотая стерней. Чуть приподняв голову, она оглядела скошенное поле. Грузовик только-только въехал в деревеньку и водитель ее заметить никак не мог. Она отползла чуть в сторону, за комбайн и вновь притаилась. Хруст шагов, бряцанье сапожищ по стальным ступенькам, скрип и хлопанье двери… Наконец, зарычал двигатель и Юки, что змея, утекла в спасительную пшеницу.

Дождавшись, пока комбайн отъедет на почтительное расстояние, она, наконец, скривилась от боли и осмотрела ободранные ладони. Затем ступни. Все было исколото в кровь. На коленках она отползла к леску, где ее поджидала Эйра.

— Ну, что? — нетерпеливо спросила сестричка.

— Да вот, — пожаловалась в ответ Юки, — искололась вся.

— Ах ты ж, бедная, — без тени издевки или сарказма, а вполне натурально, пожалела ее Эйра. — Как же так ты… Больно?

— А, ничего, пройдет, — казалось, что от одного сочувствия Юки полегчало. — Вот смотри!

И она, наконец, предъявила ей скомканный пакетик.

Пока Эйра внимательно изучала документ, Юки успела вытащить почти все соломенные занозы из голых ступней и даже что-то обработать слюной.

— Что ж, выходит, что мы в недавнем прошлом очутились.

— Ага, — согласилась Юки, все еще морщась. — За десять лет до нашей смерти.

— Я так и подумала, что где-то в этом временном промежутке, — задумчиво проговорила Эйра. — Я понаблюдала за тем мужиком, что облегчиться сел. Он все время разговаривал с кем-то, хохотал и, прости, пукал. Мозгошин у него есть, но первого уровня. Примитивный. В наше время таких уже нет ни у кого.

— Почти ни у кого, — ответила Юки и под сердцем у нее вновь кольнуло от воспоминаний о Мастере.

— Так, — Эйра выпятила нижнюю губу, причмокнула и вздохнула, — пойдем таки-все в деревню.

— Но…

— Но не просто так, а с легендой. Теперь мы знаем в когда мы очутились, или, выражаясь вернее, в какой временной период гениза Земли вспоминает себя сейчас, а, значит, знаем в каких пределах можно сочинять. Итак, мы с тобой воздушные дайверы. Да. Прыгнули за сто километров отсюда, в воздухе нас трепанул неожиданный вихревой поток, мы чудом выжили…

— …Упали в реку…

— Точно! Потеряли все и теперь нам надо в город! А там разберемся, как дальше действовать. Хм… Лучше отсрочить наше появление до вечера. Так, мне кажется, натуральней будет. Да и ты отдохнешь немного. Вон, вся искололась. Пойдем в лес, там прохладней. И я где-то родник слышала.

* * *

Сумерки долго не наступали и, до их прихода, Юки успела передумать всякое. Но все ее мысли неизбежно сводились к одному: живы ли здесь, в этом всепланетарном воспоминании, ее родные? Помнят ли они свою смерть? Помнят ли они Юки… Ведь она, вот, умерла, но помнит их. Помнит вообще все. Но насколько реальными можно считать ее воспоминания? Может ведь оказаться, что «действительность» из которой она умерла — точно такой же сон Земли, но только другого уровня. И таких уровней один в одном как матрешек натыкано.

Она вздохнула и украдкой глянула на Эйру, лежавшую рядом на траве и в задумчивости мочалившую травинку. Добрая Эйра. Принесла ей воды в лопухе, омыла ее исколотые ноги. Прямо как настоящая…

— Сестренка. Я вот все думаю, — вдруг заговорила Эйра, да так внезапно и на мысль, что Юки невольно вздрогнула. — А почему именно десять лет назад? Что такого особенного могло тогда произойти, что мы очутились именно в этом воспоминании генизы?

— Погибла вся моя семья. А больше я ничего не знаю.

Эйра перестала жевать травинку, приподнялась и села.

— Прости. Я не знала.

— Ах, ничего… Я уже давно с этим живу. Хотя странно, что ты не знала. Я считала, что теперь ты меня всю насквозь видишь.

— Ну, то что я наэлектризовала твои капельки еще не значит, что я их понимаю. Я просто… Живу благодаря тебе, вот и все. Как паразит.

— Не говори так. Паразиты вредят, а ты… Ты, вон, заботишься обо мне.

Она поднялась, поднялась и Эйра.

— Пойдем? По-моему уже достаточно темно.

Они выбрались из леса и, по уже напрочь скошенному полю, пошли к деревне, стараясь ступать по темным земляным полоскам, где не торчала острая солома. У околицы они свернули на проселочную дорогу, сухую и тепло пахнущую пылью. Из-под первого же забора на них залаяла собака. Потом другая, третья и вот уж вся деревня, точно свора, гавкала им вслед на разные лады. В некоторых окнах горел свет, в других зажигался, но лишь для того, чтобы хозяин высунулся и прикрикнул на собаку. Остановившись у двора, из которого на них никто не лаял, Эйра заглянула через забор, пожала плечами и постучала. На раскатистый грохот жести тут же со скрипом распахнулась входная дверь дома и послышался резкий мужской глосс:

— Кто там?!

— Простите, что так поздно! — крикнула в ответ Эйра, — мы сами не местные, попали в неприятности и… Нам помощь нужна небольшая.

— Помощь, — брюзгливо передразнил голос, но спустился с крыльца и подошел к калитке.

В лицо Юки ударил луч карманного фонарика, потом в лицо Эйре.

— О, близняшки, — и голос, ощупав их фонарем, добавил уже не так резко. — Вы что, цыганки какие?

— Хуже! — вздохнула Эйра, — небесные дайверы. Слышали про таких?

— Парашютистки?

— Почти. Только выше и круче.

— Угу, — задумчиво произнес хозяин и тут же добавил, — допрыгались, значит? Ну что ж, входите, рассказывайте.

Дальше прихожей хозяин сестер не пустил, сославшись на то, что ребятня уже спит, а супруга слегка простудилась.

— Напилась молока холодного, теперь вот ангиной мается, — пояснил он. — Говорил ей, не пей с холодильника, неее, жарко всё.

На вид мужичку было лет сорок-сорок пять, щетинист, пузат и легкой отдышкой. Он расхаживал по своему жилицу с голым торсом и чего совершенно не смущался. Усадив сестер за шикарный дубовый стол, он попросил их обождать маленько и вышел в смежную дверь. Воспользовавшись его отлучкой, Юки с любопытством осмотрела комнату. Не сказать, что б жили тут богато, но с толком. Холодильник, к примеру, едва урчавший в углу, был таким огромным, что в нем, пожалуй, они могли спрятаться вдвоем. Опять-таки, кухня, занавеси на окнах, сами окна выглядели просто, но добротно. Как и сами стены, облицованные деревянными панелями. Юки усмехнулась, сравнив ее со своей коробченкой. Тут она попала в хоромы царские, не иначе.

Хозяин вернулся с кружками, щелкнул электрический чайник, достал из шкафа конфетницу с печеньем, поставил все на стол и, обратившись к чреву холодильника, промолвил.

— Я Ярослав. Славик, если по-простому. Вы кто?

Сестры представились.

— Угу. С дальнего востока, стало быть. Рассказывайте, откуда вас к нам в Самарскую область занесло?

Эйра украдкой лягнула Юки под столом и завела свою выдумку. Пока она распиналась, Ярослав накромсал бутербродов, поставил их на стол и уселся напротив, подперев голову кулаком. Когда чайник щелкнул, он все так же, не прерывая рассказчицу, заварил чай и вернулся в прежнее положение. Вид у него был скучающий. Когда Эйра закончила, он молчаливым жестом указал им на бутерброды и сам взял один.

— И кой черт, вам на месте не сидится? Дети-то есть?

Юки сконфуженно потупилась.

— Не, молодые мы, — бойко ответила за двоих Эйра. — Не напрыгались еще.

— Смотрите, что б поздно не стало. Значит, смотрите… Девки, как я погляжу, вы ничего, путевые. По крайней мере не сопрете ничего. Ночлег вам будет на чердаке — он нормальный. Доделать, правда, еще не успел. В начале года переехали в это новый, хм, «новый» дом. Делов в нем еще громадье. Так вот, там раскладушки есть, матрацы. Разберетесь. Хлам от старых хозяев если что к стене спихнете. Вот. Завтра дам вам на билеты немножко, до Самары доберетесь автобусом. Там будет кому встретить?

— Угу. Спасибо вам.

— Есть за что. Я спать. Да и вам пора.

Он поднялся.

— Бутеры с собой возьмите. И еще. В таком виде вам лучше на большую дорогу не выходить. Там же на чердаке найдете шкап, в нем тряпье женино старое. Выберете, что понравится. Она у меня такая же селедка, как и вы. Лестница наверх — там. Всё, до утра.

Провести освещение на чердак Ярослав не успел, потому великодушно снабдил гостей карманным фонариком.

Пауков и паутины видно тоже не было. Разве что немного пыли.

— О, как же я устала! — выдохнула Эйра и рухнула на одну из кроватей. — Никогда бы не подумала, что быть живой это так тяжело.

— Ну, мы еще толком-то и поработать не успели, — возразила в ответ Юки. Она забралась с ногами на вторую койку и примотала фонарик к проводу, сиротливо свисающему со стрельчатого потолка. — Вот намахалась бы тяпкой в огороде или грядку в километр вскопала… Лучше скажи, что теперь делать будем? Мы ведь на правах бездомных. Ни документов, ни денег. Даже цели никакой нет.

— Как это нет? Славик сказал в Самару. Вот наша цель. Пока.

— Угу.

Юки подошла к упомянутому хозяином шкафу, раскрыла его, достала одно платье, второе, прикинула на себя и передала Эйре.

— Фу-ты, ну и вкус у тебя, — поморщилась та. — Дай-ка лучше я выберу.

Она отпихнула Юки в сторонку, но та и не возражала. Села на край своей кровати и рассеянно огляделась. Взгляд ее задержался на картонных коробках, забитых каким-то старьем. Видно, именно то, что от старых хозяев осталось. Кусочки чьей-то жизни, давным-давно прошедшей. Она пододвинула к себе одну коробку и достала из нее пачку измятой бумаги. Это были детские рисунки. Юки улыбнулась. Синяя речка и два мужичка на ее берегу. Один маленький, другой побольше — оба ловили рыбу. Причем у маленького человечка рыба была огромная — в рост… Лес, поднимающее над ним солнце и неестественно большие яркие грибы… Ракета, что летит к звездам. Тут же солнце и синий шарик подписанный как Меркурий.

— Меркурий… — тихо прочитала Юки и сердце ее вдруг забилось учащенно. — Меркурий. Ведь там Атодомель. Это ведь Вербария!

— Что? — Эйра, успевшая уже с головой зарыться в шкаф, оглянулась. — Что там?

Не дождавшись ответа, она подошла и заглянула через плечо сестре. На обороте рисунка, измаранном серыми разводами простого карандаша, твердым взрослым почерком было выведено: «Три льва на вокзале. И повнимательней, сестрички».

Одиннадцатое

— Вот такие пироги.

Два блестящих полукруга, замотанных в скотч, лежали перед членами экспедиционной группы «Хрусталь» и тускло поблескивали в свете ламп.

— Может, все-таки соединим их? — нерешительно предложил Васька и покосился на Вавилова. Начальник только головой покачал.

— Нет, Вася, если бы надо было, то мне б так прям чуйка и сказала. А так она молчит. Точнее вопит, что из не то что соединять нельзя, голой рукой коснуться невозможно.

— Так чего эта твоя чуйка еще говорит? — вздохнул Скворцов, подобрал один полукруг и взвесил на ладони. — Может, закинем их обратно в желоб? Пусть этот мастодонт молибденовый сам с ними разбирается.

— Тоже нет. Впрочем, в желоб можно высыпать останки зеленух.

— Значит, эти трое нам только мозги пудрил? — приподнял кустистые брови Заур, но тут же опустил их на сложенные на стол руки. — Как же я устал… Такое чувство, что неделю ничего не ел, ни спал, а все бежал куда-то.

— Еще бы! Они ведь и днем, и ночью в мозг свои слова вворачивали. И не то чтобы вранье! Полуправда, недомолвки. Я же вам все рассказал! Атодомель — создатель жизни — он есть, но он сам в ловушке там на Меркурии.

— Расскажи еще раз, — поморщился Заур, потер глаза и добавил, обращаясь к Алешину, — Вась, клацни чайник и кофию мне покрепче. Все никак в голове не укладывается…

Вавилов терпеливо пересказал все, что услышал от последнего зеленого человечка, но, подобравшись к концу рассказа, к тому месту, где его прервал Заур своим вторжением, понял и сам, что для склейки цельной картины как-то маловато выходит. Подумав так, он неохотно добавил:

— Может, трухануть его еще раз? Ну, что б ясности довнести.

— Э, нет! — замахал руками Скворцов, — В керню я больше не вернусь. Никогда!

— Так я его и сюда притащить могу.

— Эм, давайте лучше на улице, — предложил Васька. — Заодно трупики и впрямь в желоб скинем. Всяко грязи меньше станет.

— А мы не под колпаком разве? — спросил Вавилов и указал взглядом на потолок.

— Не, здесь за нами никто не наблюдает. Я проверял уже.

Подходя к запертой керне Вавилов услыхал за дверью чавканье. Распахнув ее пошире, он ошпарил темноту лучом факельного фонаря и, от открывшегося ему зрелища, пораженный отступил на шаг. Последний древний как-то выбрался из своего шкафа, по-собачьи стоял на четвереньках и доедал останки погибших сородичей. Пасть его при этом стала огромной — страшно огромной — в добрую половину лица. Вавилов увидел и мелкие острые зубы, которыми заострились его губы, когда тот обернулся на звук отворившейся двери. С секунду он молча, черными, как пустой космос, глазами смотрел на вошедшего, и вдруг, со скоростью, таракана — прямо по стене! — ринулся на него. Сдавленно охнув, Вавилов едва успел захлопнуть дверь и повис на дверной ручке, что тотчас заходила ходуном.

— Мужики! Скорее сюда! — заорал он, — эта тварь она взбесилась!

Не прошло и пяти секунд, как рядом уже стоял Заур с обувным рожком в одной руке и пустым сапогом в другой.

— Что?!

— Где Жека?!

— Здесь я, здесь! — Откуда-то из-за спины отозвался Скворцов.

— Наган с тобой?!

— Ага!

— Снимай с предохранителя, стреляй!

Пока Скворцов трясущимися и вдруг занемевшими руками искал под комбинезоном пистолет, тварь откусила ручку так, что у опешившего Вавилова в кулаке осталась лишь ее наружная часть. Но открыть дверь гадина так и не смогла — Заур навалился на нее своей широкой спиной. Удар, еще удар. С той стороны как будто кувалдой орудовали такие вмятины оставались на металле.

— Готово! — выпалил, наконец Евгений и приготовился стрелять.

— Заур, — скомандовал Вавилов, — на счет три! Два, три!

И они бросились на пол. Сразу же раздалось несколько выстрелов, казалось, оглушивших до крови в ушах. Запахло пороховым дымом, но… Стало тихо.

Вавилов перевернулся на спину и отполз. Белый свет потух, вспыхнул красный и на головы полярникам хлынул душ противопожарки, но тут же и прекратился — Скворцов ударил по кнопке на стене. И опять тишина, нарушаемая только торопливым дыханием и журчанием воды. Продырявленная тварь лежала на полу и не шевелилась. Заур встал, надел сапог, и мыском поворочал простреленную голову.

— Издохла?

Осмелев, он нагнулся и потыкал обувным рожком взбугрившуюся зеленую спину. Тварь все так же валялась без движения.

— Твою же ж мать, — простонал Вавилов и поднялся по стеночке. — Так это ж гадюка могла нам в любое время бошки понадкусывать?!

— Угу, — промычал Заур. — Могла, но не хотела. Послушными мы были.

— Жека, держи ее на мушке, — проворчал Вавилов. — Патроны еще есть?

— Ага. Пара штук.

— Я сейчас.

Вавилов ушел, и вернулся с двумя баграми, один он вручил Зауру, вместе они подцепили тушу и выволокли ее на белый снег.

— Это просто нечто какое-то, — изрек Васька, когда к его ногам рухнул кошмарный труп. — Мутировал что ли?

— Не знаю, — буркнул Вавилов и спустился к программисту по лесенке. Следом за ним на землю спрыгнули Заур и Евгений. — Сам-то как думаешь?

— Ну, — протянул Васька, нагнулся и заглянул в перекошенное, искаженное зубами, глазами и носами лицо. — Оно как будто слиплось. Помните, фильм такой был: «Нечто» Джона Карпентера…

— Нет! — Хором ответили товарищи.

— И кончай про фольклор прошлого века, — угрюмо добавил Вавилов. — У нас тут не киношка, а срань какая-то.

— Ну и напрасно, — вздохнул Васька. — Похоже очень.

Заур, особо не церемонясь, вонзил багор в тушу и перевернул ее. Мерзостный вид чудовища, отчасти скрытый полутьмой помещения, отчасти стремительностью событий, теперь раскрылся в полной мере. Помимо слипшихся и троекратно втиснутых друг в друга рож, у существа оказалось шесть тонких, удлиненных рук, торчащих из под мышек как у Шивы, толстые, вросшие друг в друга ноги, и пустая, будто выеденная голодом, брюшная полость. Пальцы на руках стали длинным и заостренными на концах, точно паучьи лапки. То там, то здесь на почерневшем теле торчали острые и длинные шипы. Раны, оставленных пулями и остриями багров не кровоточили. Из них сыпался мелкий черный песок, от которого снег вокруг темнел, но не таял.

— Твою мать, а?! — Всплеснул руками Женька и схватил себя за голову. — Одно лучше другого! Это ж звиздец! Этого мы точно никак не скроем! Даже если всю эту мутату зароем в землю, я ж всю керню изрешетил! Как это-то я объясню?!

— Заур, ложечка с тобой? — тихо произнес Вавилов и присел над трупом.

Товарищ подал инструмент, и он зачерпнул в него немного черного песка, поднес к глазам, прищурился. Песчинки не просто лежали горкой, они двигались, шевелились, рябили как… Как помехи на старом телевизоре или как кучка очень мелких черных муравьев. Движение отчетливо улавливалось, но отчетливо разглядеть его не удавалось.

— Жень, приготовь саркофаг, — прервал Вавилов причитания Скворцова. — Надо законсервировать эту дрянь. Заур, отстегни прицепное с керней и тоже запечатай ее как можно тщательней. Дыры от прострелов замажь моменткой. Вась… Да не трогай ты это голыми руками! У тебя банка из прочного стекла найдется?

— Да, есть колба для едких жидкостей.

— Неси скорей.

Пока Скворцов разворачивал сферический саркофаг из титана, а Шаов опечатывал керню, Вавилов все тем же обувным рожком аккуратно насыпал в принесенную Васькой колбу черного песка. Едва он наполнил ее и отошел, как под труп, вместе с продолжавшим чернеть снегом, врылась чаша саркофага, а сверху ее накрыла вторая такая же, образовав прочную, непроницаемую сферу. После чего шар, ярко блестящий в лучах низкого солнца, подняли лебедки и он повис на цепях, точно громадная капля.

Группа вернулась в кабину головного вездехода и расселась по креслам. Все молчали. Вавилов чувствовал себя героем фантастического боевика. И именно героем, а не актером, ибо у него не было ни вторых дублей, ни контракта от которого он мог бы отказаться, послав в чертовой матери агента, что подкинул ему роль в этом дерьмовом фильме. И если до сего момента все происходящее пусть и явствовало бредом, но не было столько откровенно опасным.

Однако ж тварь исдохла и узнать чего-то нового от нее не удастся. Впрочем, была ли она жива? Он посмотрел на колбу, в которой копошилась «кровь» чудовища. Может, эти древние роботы какие-то? Биологические автоматы на службе Атодомеля.

— А-то-до-мель… — произнес он медленно, отделяя каждый слог имени. — Думаю, нам нужно поговорить с ним еще.

— Ваня, разговаривал с ним только ты один, — ответил Заур. — Если не считать тех гипнотизирующих вливаний. И, думаю, только ты один сможешь понять как поговорить с ним еще.

Помолчали. В эту минуту Вавилову казалось, что он чувствует мысли своих товарищей. Как тогда, когда они были одурманены волей Создателя. Он снова посмотрел на кишащую чернотой склянку, окинул взглядом собравшихся и достали из кармана полукруги. Пододвинувшись к столу, на котором стояла колба, он одну дольку положил слева, а другую справа.

Внутри зародился круговорот из черного песка.

— Я так и думал, — проговорил Скворцов. Вавилов оглянулся — товарищи стояли вокруг него и тоже внимательно смотрели на миниатюрное завихрение. — Они что, намагниченные?

— Навряд ли. Тут что-то другое… Атодомель сказал, что эти полукруги были его… Его манипулятором. А раз он манипулировал этими песчаными болванчиками, отчего бы манипулятору не управлять их содержимым.

— И все же, что будет, если их соединить, — спросил Алешин, неотрывно вглядываясь в чернеющий водоворот. — Взрыв?

— Скорее всего сила этого манипулятора мультиплицируется. Это он так сказал. И, скорее всего, нам от этого станет плохо.

— Может, уберешь их, а? — попросил Скворцов, но сам же и придвинулся ближе. — Вдруг стекляшка лопнет… О, черт! Смотрите, смотрите!

Но Вавилов и сам уже видел, как черная песочная воронка разжижалась. Песчинки уже не перекатывались, а перетекали, да и сами они угольно-черные, постепенно светлели и наливались цветом. Спустя минуту или две в колбе уже вихрилась ярко зеленая прозрачная жидкость. Только теперь Вавилов убрал полукруги в карман, взял колбу и поднес ее к свету. Четыре пары глаз уставились на нее, точно ожидая высмотреть ответы на свои сугубо общие вопросы.

От громкого стука во входную дверь Вавилов чуть не выронил колбу. Товарищи переглянулись. Раскатистый стук, казалось сотрясший весь головной вездеход, повторился. Васька первым опомнился, подскочил к обзорным мониторам и включил наружные камеры. У входа в их вездеход стоял Верховный со снятым шлемом, что могло означать только одно — это был он сам. За его спиной угадывалась понурая и вся сморщенная фигура Абы Гольштейна.

— Это как?.. — Выдавил Васька, щелкая с камеры на камеру. Вертолета нигде не было видно. — Они что, пешком?!

— Вот, сука, а, — прошипел Вавилов и опрометью бросился к выходу. Верховного, как бы он не добрался сюда, следовало впустить немедленно.

В коротком коридоре его настиг третий раскатистый стук. Уже у самой двери в голове мелькнуло, что на камерах и Верховный и Аба стояли на земле, а дверь, в которую они колотили, была у них над головой…

Отодвинув засов, Вавилов распахнул дверь. Визитеры уже стояли на пороге.

— Господин Вавилов, — подчеркнуто учтиво проговорил Верховный. — Можно войти?

И, не дожидаясь ответа, он легонько пихнул Вавилова в грудь так, что тот отлетел к противоположной стене и ударился об нее спиной. Кривясь от боли, он поднялся как раз в тот момент, когда мимо проходил Аба. Вид у наместника был такой, будто он со своим «болванчиком» поменялся ролями.

В кабине вездехода все стояли вытянувшись по струнке. Верховный прошествовал к креслу главного рулевого, развернул его и бесцеремонно уселся, закинув ногу на ногу. Выражение его сурового, широкого лица ничего не выражало, так, будто на лице он носил маску. Усевшись и оглядев присутствующих пустым, холодным взглядом, он жестом подозвал Абу и усадил его рядом со своим креслом. Прямо на пол, как собаку.

— Ну что, господа хорошие, — пророкотал в тишине его раскатистый голос, обращенный ко всем и ни к кому в отдельности. — Рассказывайте, что вы вынесли из Хрустального грота, что притащили сюда и что только что натворили. Вавилов? Может быть вы?

— Вы ведь все знаете лучше нас. Стоит ли?

— А вдруг это поможет спасти ваши души? — Проникновенно ответил Верховный и слегка подался вперед. Лицо и взгляд его по-прежнему ничего не выражали. — Вы начните, а там видно будет.

Вавилов виновато вздохнул, сунул руки в карманы и начал рассказ. В середине рассказа Верховный, поднялся и стал ходить по рулевой, будто прислушиваясь или присматриваясь к чему-то. Он, то подходил к шкафчикам с одеждой, открывал их и подолгу всматривался в развешанные комбинезоны. То останавливался у вентиляционных отверстий и глядел на них, наклоняя голову то в одну, то в другую сторону. Один раз он даже наклонился и заглянул под рулевой стол, засунул туда руку и что-то попытался нашарить. Наконец, когда Вавилов закончил свой правдивый рассказ и замолчал (упразднив лишь историю о полукругах и молибденовом человеке), Верховный вернулся к своему первоначальному положению и молча, долго посмотрел на него.

— Ты, — вдруг он повернулся к Женьке. — Подойди.

Евгений, все время прятавший руки за спиной, подошел.

— Покажи руки.

Скворцов беспомощно поморщился и достал руки из-за спины. В правой он держал склянку с зеленой жидкостью.

— Дай.

Делать было нечего — он послушно отдал ее.

Разглядывая жидкость, слегка взбалтывая ее, Верховный первый раз за свой тягостный визит явил на лице улыбку и даже усмехнулся. Неуловимым движением он свинтил пробку и, запрокинув голову, осушил колбу. Затем вытер рукавом губы, поставил сосуд на стол и откинулся в кресле как ни в чем ни бывало. Лишь по лицу его пробежала едва уловимая рябь, будто по отражению на воде.

— Ваш рассказ Вавилов правдив и чрезвычайно точен. Однако он не объясняет того, как вы получили сею жидкость. Я довольно точно знаю ЧТО это. А вы знаете?

— Это была кровь того зеленорожего. Мы взяли немного себе на анализ.

— Странное дело. У зеленорожего, как вы выразились, она черная и сыпучая. А эта, — он снова усмехнулся, — зеленая и жидкая.

— При всем уважении, Верховный, — твердо парировал Вавилов, хотя поджилки у него тряслись как у ягненка перед волком, — она такая и была. Можете проверить сами, его останки там, на улице в саркофаге.

— Проверю. Обязательно проверю. Но сперва посмотрю, что у вас в карманах. Что вы там так старательно прячете, Вавилов? — И он поднялся.

— Н-ничего, ровным счетом ничего!..

— Ваня, беги! — вдруг заорал Шаов, бросился на Верховного и повалил его.

Вавилов так и сделал — юркнул в коридор, а оттуда, в чем был на улицу. Вдогонку ему летели грохот, неестественный металлический рев Верховного и рычание взбешенного Заура. Вслед за Вавиловым на снежную поляну выскочил Скворцов. Васька где-то потерялся в дороге.

— Жека! Лови! — Он бросил товарищу один из полукругов. — Скорей, встань с той стороны саркофага!

— Но Заур!

— Делай что говорю!

Евгений послушно встал и вытянул руку с долькой в сторону Вавилова, что стоял аккурат против него.

— А теперь бегом, марш!

И они побежали вокруг саркофага. На третий или четвертый виток внутри титановой скорлупы что-то глухо стукнуло. Потом еще и еще сильней. И вот уже сферу швыряло на цепях из стороны в сторону, точно внутри нее бился кто-то могучий, разбуженный неведомой силой. В один из таких ударов шар сорвало с цепей и он закружился волчком по снегу ускорившись, наконец, до такой степени, что титановая оболочка не выдержала и разлетелась в разные стороны. Благо, к тому моменту Вавилов со Скворцовым уже прятались под вездеходом.

Сквозь колеса гусеничных лент Вавилов видел, как над Арктикой возвысился зеленый великан. Худой и длинный он все расправлял, и расправлял свою спину, как тропическое древо, уходя ростом за горизонт. Тонкой, безстопой ногой он шагнул в их сторону, нагнулся и тот же миг издал такой скрежет, будто тысячетонный ледокол налетел на скалы. Протяжно засвистело и Вавилов, краем глаза увидел, как за редут улетела корявая, рваная панель. Это была крыша их вездехода. Разбуженное ими чудовище опустилось на колени, и вездеход над их со Скворцовым головами заскрипел, опускаясь на рессорах до упора. Вавилов зарылся носом в ледяной снег и накрыл голову руками, всякое мгновенье ожидая немоты. Но вот вездеход снова скрипнул, приподнялся, над ним что-то чавкнуло и все затихло. Лишь тихий, ритмичный свист оглашал белую пустыню.

Вавилов торопливо выбрался из-под вездехода, следом за ним выполз и Скворцов. Как раз над ними, в том месте, где когда-то была кабина вездехода, сверкало бурое, искрящееся ветвями искр веретено, то вытягиваемое, то сжимаемое бешеным вращением. Это именно оно издавало ритмичный свист. Вращение все ускорялось и ускорялось, пока веретено не вытянулось в колоссальных размеров копье, пронзающее остриями небо и землю вместе с вездеходом. Взблеснула ослепительная вспышка, раздался хлопок и от копья ничего не осталось. Только хлопья землистого пепла закружились в воздухе, поблескивая слабыми веточками искр. Но вскоре и они пропали.

— Что-то я замерз, — пожаловался рядом с Вавиловым голос.

Это был Жека с покрасневшими ушами, носом и глазами.

Тут же сверху из развороченного вездехода закричал Васька:

— Иван Дмитриевич, Евгений, скорее сюда!

Кое-как взобравшись по покореженной лесенке, они приняли от Алешина по полушубку, оделись и заспешили вслед за ним, в бывшую рулевую. Там на полу, засыпанный осколками и снегом лежал Заур. Комбинезон его был изодран в клочья, грудь оголена и вся испещрена ожогами. Он попытался привстать на локтях, но не выдержал и упал опять навзничь.

— Скорее, в малый его! — скомандовал Вавилов, — Жень хватай за ноги! Вася, заведи тягач!

Кое-как спустив тяжелого Заура на землю, благо левый борт вездехода была смят на манер сходни, они отволокли его в малый тягач, где уже во всю работали печки.

— Долька еще у тебя? — спросил Вавилов у Скворцова, когда они управились и, получив спрашиваемое, вернулся обратно в остов главного тягача. Там, под столом он отыскал Абу, пребывающего в бессознательном состоянии, взвалил его на плечо и вернулся.

Заур сознания не терял и все отлично помнил. Он рассказал, поминутно морщась от Васькиных обработок, что как только все убежали, Верховный стал дубасить им стены кабины, будто перемещаясь прямо в пространстве.

— Он впечатывал меня то в пол, то в стену, то в шкафы и все так быстро, как пальцами щелкал. Потом, ох-х, Вася, полегче… Потом он все-таки сбросил меня, схватил как котенка и прижал к груди, точно в тисках стиснул. Дальше крышу сорвало я… Я так до конца и не понял, что это было. Только это что-то взяло меня одной зеленой обжигающей рукой, а другой отодрало Верховного. Вспышка, треск и… Все. Дальше уже примчались вы.

Покрасневший, весь в бинтах и пластыре Заур лежал на металлических ящиках, устланных полушубками. Рядом у его ног — все так же без чувств — распростерся Аба Гольштейн. Вавилов хотел, было, плеснуть ему холодной воды в лицо, но решил, что тот и так уже порядком намерзся, а потому взял одной рукой за грудки, а другой стал шлепать по щекам. Получив оплеух пятнадцать, Аба застонал и очнулся.

— Вавилов? Чертяка, это ты?.. — он потер, лицо, поморщился от боли и привычным движение полез за пазуху за фляжкой, но отхлебнуть не успел — Вавилов бесцеремонно отобрал ее и выкинул в мусорное ведро к окровавленной вате. — Ну и зачем ты это? Тут такой трип случился, аж башка раскалывается…

— Вань, расколи ты ему башку на самом деле, а? — попросил с импровизированной кровати Заур. — На кой ляд нам шайтан этот?

— А, и ты здесь, рыжая борода, — осклабился было Аба, но вдруг спохватился. — Ой, а где это я? И… И как я суда попал?

— А вот это мы у тебя хотели узнать, — ответил Вавилов, взял Абу за плечи и поставил на ноги. — На чем ты к нам с Верховным пожаловал?

— Я?! — Гольштейн заозирался, — а где он?

— Это вопрос номер два. На первый ответь сначала. Где вертолет? — и, глядя на непонимающее лицо Абы, поправился, — хм, хорошо, что последнее ты помнишь?

— Эм… Помню как спать лег. У себя.

— Где это было, помнишь?

— Конечно помню, Вавилов, что ты как маленький. В своем вертолете у Хрустального грота. Мы как раз из него штучки-дрючки тамошних жильцов извлекали. Постой… А сейчас-то я где?!

— На Элсуэрте. Горы такие есть, знаешь?

— Знаю. Но этого не может быть.

— Не может быть, но есть. Где вертолет твой? Не могли ж вы с Верховным и впрямь пешком сюда примчаться.

— Не мог… ли.

Аба безвольно опустился на ящик и покачал головой.

— Этого просто не может быть… Я ничего не помню!

— О, в это я охотно поверю! — Вавилов выпрямился, окончательно убедившись, что от Гольштейна в эту минуту толком ничего не узнать. — Жень, возьми его, возьми два радиатора, рации и на снегоходах прочешите округу километров в пять. Вряд ли вертушка дальше будет.

— Я ничего не… — Заныл, было опять Аба, но тут уж его под руку взял Скворцов.

— Пойдем-пойдем. Я тебе по дороге сказку одну страшную расскажу…

— Так, Вась, посмотри, что там из оборудования в головном вездеходе еще живо. Попробуй найти вертолет дистанционно.

— Ага, — Васька натянул свою куртку и убежал.

— Ваня, что ты думаешь дальше? — помолчав немного, спросил Заур.

— Посмотрим, — задумчиво проговорил Вавилов. Полукруги на его ладони все так же тускло поблескивали. — Но в Антарктике нам больше делать нечего.

Двенадцатое

Ярослав, действительно, дал им немножко бумажных старомодных денег. Ровно столько, сколько хватило на два билета в, пусть и удобный, но самый обыкновенный рейсовый автобус. Он лично проводил их до станции, состоящей из маленького зала ожидания и овощного рынка при нем, и снабдил в дорогу пакетом с бутербродами и бутылкой компота. Посадив своих ночных гостей в пустой автобус, Ярослав козырнул им на прощанье, и пошел к себе в деревню, поднимая потертыми шлепками дорожную пыль.

Встать пришлось рано, еще до восхода, так что Эйра, откинув спинку кресла, изволила скоротать дорогу за сном. Юки же, пусть глаза у нее и покалывало от усталости бессонной ночи, заснуть не могла, как ни пыталась. Ее не оставляли мысли о трех львах на вокзале и о том, кто мог оставить такое странное послание. Загадочный и доселе незнакомый Крайтер? Еще более загадочный Тиеф? Гениза земли, вступившая с ними в контакт своим образом? Или все вместе взятое?

Эйра настаивала, что это путеводный вектор Крайтера и раз так, особо ломать себе голову тут нечего. Юки соглашалась, но все больше для вида. Ее терзало смутное ощущение, что с самой той минуты, как они очутились в генизе, все есть именно ее фантазия. Ее сон. Сон Земли. И она — Юки — ее важная часть. Оттого она и нашла тот детский рисунок с Меркурием и ракетой. А найдя его, вспомнила об Атодомеле и Вербарии и именно поэтому на обороте обнаружила путеводную надпись.

— Три льва на вокзале…

Через полтора часа проснулась Эйра, зевнула потянулась и сразу полезла за бутербродами в пакет. Умяв три штуки, она бесцеремонно облизала кетчуп с пальцев, вытерла их салфеткой и украдкой рыгнула. Весело усмехнулась в кулак и огляделась. В автобусе по-прежнему кроме них никого не было, хотя водитель исправно останавливался в каждом маломальском населенном пункте.

— Ты не поверишь, но я впервые за все время чувствую себя живой, — горячим полушепотом призналась она сестричке.

— Вот как?

— Да! Одно дело знать что такое, например, «вкусно», или «страшно», а другое дело чувствовать это. Осязать каждой клеточкой своего тела.

— Только нет же ни клеточек, ни тела. Или ты забыла где мы?

— Вот это-то и самое удивительное! Выходит, что в генизе всякая человеческая ментальность живет свою жизнь заново! Каждая душа продолжает думать, чувствовать, видеть и осязать так, будто она жива на самом деле!

— Странная ты, — невольный смешок слетел с губ Юки, — Вы ведь с Енисеем сами убеждали меня в том, что нет разницы между твоим бытием, моим и вербарианским. Что в обезвеществленной плоскости все такое же.

— Да но… Я ведь все это говорила, не зная иного. Знать и находиться внутри этого знания, быть его деятельной частичкой это совсем другое.

— Мастер мне говорил, что отличие все-таки есть. Ну, между жизнью физической и жизнью ментальной. Ты сегодня ночью видела сны?

— Нет. Я никогда их не видела. Ни до, ни после.

— Он говорил, что сон это процесс усваивания опыта душой. Извлечение его из прожитого телом дня. А здесь… Нет тела, значит нет и снов.

— Да, думаю так. Более того, когда здесь ментальность засыпает, то она становится частью фона для бодрствующих. Если, конечно, то, что известно Енисею о генизе Вербарии и о Башнях Вечности Кетсуи-Мо с их планеты, можно соотнести с тем, внутри чего мы сейчас… — Она замолчала. Отвернулась к окну и, спустя длительную паузу закончила: — Я представить себе не могла, что настоящее бытие начинается именно здесь, внутри Земли. Этот мир прекрасен, Юки. И он открыт не только для людей, но и для таких как я…

Юки ничего не ответила, хотя про себя подумала, что Эйра, в ее теперешнем виде, пожалуй, куда как подвластней, чем была раньше, в Сети. Чувствовать себя живой это, конечно, хорошо, но как быть с точкой сборки? Как быть с тем, что сейчас она существует только благодаря ей, Юки?

Если представить сестричку как программный код — пусть невероятно сложный, до безумия сложный код, — то что мешает ей быть не настоящей Эйрой сейчас а всего-навсего копией? Вот как текстовый файл, что был скопирован с харда на флешку. Ведь что этот файл с письмом, что Эйра это только нули и единицы ее существа. Разница только в количестве символов. Вот она и была скопирована с несчетного числа кремниевых накопителей в счетное число ее ментальных атомов воды. И может быть скопирована снова, и снова, и снова… И каждая Эйра будет в точности одинаковой, до последнего нолика. Несчетное количество Эйр, отзеркаленных в несчетное количество ментальностей существа генизы Земли. Ну, точно как компьютерный вирус.

Юки встрепенулась, подняла опущенные, было, в пол глаза и огляделась со значением. А ведь и она, и любая другая ментальность точно так же может быть скопирована. Атомы одной ментальности обнуляются и принимают структуру другой, эталонной. И уж не этого ли хочет Верховный? Переписать всю генизу Земли на свой, марсианский лад.

Она хотела уж, было, поделиться своей догадкой с Эйрой, как автобус вдруг замедлил ход и остановился прямо посреди трассы. Двери открылись и в салон вошел внезапный пассажир с вместительным рюкзаком, широкополой шляпе и драных джинсах. Он поклонился водителю, сложив у груди руки, сказал ему что-то почтительно, а после, видимо получив дозволение занять место, — занял оное спереди, в третьем ряду от сестричек. Двери закрылись и автобус поехал дальше.

Вернуться к своим размышления Юки не успела, Эйра яростно захлопала ее по коленке и, страшно округлив глаза, бровями стала указывать не нового пассажира.

— Может, это и есть наш первый лев? — выпалила она в ухо сестричке шепотом и, не спрашивая совета, выбралась через ее колени в проход. — Здра-астье! Можно к вам?

И, опять-таки, не спрашивая разрешения, навязалась к новому пассажиру, перебравшись через его колени на сиденье у окна.

— Сежалявам, не говоря много добре руский, — ломано, с каким-то церковным выговором ответил незнакомец, — аз есм пьютесшественик.

— А ваш мозгошин?

— Извадих го. Толкова интересно, по-естествено.

— Оке’й мейби инглиш?

— Оу, ес!

Они заговорил скоро, бегло, да так, что Юки, за скрипом и урчаньем автобуса, мигом потеряла всякий интерес. В послании было сказано «на вокзале», а не на трассе или в лесу. Так что Эйра только зря старается. Впрочем, ей общение явно доставляло удовольствие…

Минут через пять сестричка вернулась и (ожидаемо) без веских результатов.

— Всего обсмотрела, всего ощупала и расспросила. Ни намека на льва. Вот, — она протянула Эйре потертый медный пятачок советской эпохи. — Выменяла на клок волос.

И, в качестве доказательства, она предъявила свежий срез на одной из своих чернявых прядей. Юки покрутила в руках монетку. Обычная пятикопеечная монета чеканки одна тысячи девятьсот семьдесят третьего года. Ничего примечательного. У ее отца подобных была полная шкатулка.

— А откуда он?

— Говорит, что из Болгарии. Путешествует по странам бывшего советского союза. Теперь, вот, в Казахстан едет. Без денег, мозгошина и подмоги. Сам, рассчитывая только на старые советские деньги. Каково!?

— Ненормальный какой-то, — добродушно усмехнулась Юки. — Удивляюсь, как ты общий язык со всеми находишь. С Яролавом в деревне, теперь вот с ним. Я б так ни за что не смогла.

— Ну, — Эйра вздохнула, — я ведь родилась не просто их битов и байтов. Большая моя часть это социальные сети. Если хочешь, это у меня в крови, со всеми языком чесать.

Вскоре автобус начал останавливаться все чаще и на каждой остановке кто-нибудь, да подсаживался. Большой город становился все ближе и автобус наполнялся людьми все плотней, так, что когда они въехал в Самару, позаканчивались даже стоячие места.

Выйдя на автовокзале, запруженном невесть куда спешащими людьми, сестрички сверили яркое солнце со временем: большущие часы на здании вокзала указывали ровно на час дня. Казалось, они одни в ярких летних платьях — Юки в голубом и длиннополом, а Эйра в красном и коротком — не знали куда им, собственно, спешить. Такое мертвое стояние могло вызвать подозрение у блюстителей порядка и тогда они решили обойти площадь кругом. Авось откуда-нибудь из-за дерева или из-под скамейки, да и выпрыгнет задачный лев.

Исходив площадь вокруг, а после истолкав ее всю поперек, сестрички выдохлись и решили свернуть в зал ожидания железной дороги и там, на остатки устаревшей наличности, купить воды.

Огромное со шпилеватым куполом здание вокзала изнутри походило на выдолбленный айсберг: такое же высокое, матово-прозрачное и, что самое главное, прохладное. Взявшись за руки, с самым невинным и беззаботным видом, они, весело щебеча, проплыли в рамку металлодетектора, мимо охранника, что проводил их долгим заинтересованным взглядом. Охранник был молод, скучал на посту и взгляд его отнюдь не был подозрителен, а скорей мечтателен и леп. Но даже если бы он прицепился к ним с вопросами, Юки была уверена, что Эйре нашлось бы что ему ответить.

Поднявшись во второй этаж, где распростерлись поля из открытых кафе и закусочных, сестрички столкнулись с проблемой. Нигде, решительно нигде нельзя было купить бутылку воды за оставшийся у них червонец. А если и можно, то только в автоматах, что уже давным-давно перестали знаться с наличностью.

— Все, баста! — отсекла Эйра и решительно завернула в импровизированный дворик какой-то кафешки. — Если это порядочное заведение, то воду у них и за так подадут.

Через минуту у их столика возник официант, оставил меню, а сам удалился за испрошенный дамами графином холодной воды.

— А знаешь, — задумчиво проговорила Юки, разглядывая зеленую искусственную изгородь, отделявшую их от пешеходной дорожки. — Я вот тут вспомнила, что у болгар национальная валюта это лев.

— В сам деле? А ну-ка дай на монетку взглянуть.

Юки вынула из кармашка пятак и подала его сестре. Та покрутила его перед глазами, проверила зачем-то на свет плашмя, боком, протерла концом пояса, снова осмотрела монету со всех сторон и только после со вздохом вернула.

— Что ж выходит, путешественника не надо было отпускать?

— Не знаю, — пожала Юки плечами. Она все так же задумчиво рассматривала сквозь заросли людскую беготню и солнце, будто просвечивающее все-все, включая стены здания. — Наверное, нет. Эта монетка она… Пусть и не лев, но в советском союзе они были платсредством, так что, номинально, это тоже лев.

— Хм. Так ее и не приложишь ни к чему. Только к синяку если. На что она нам?

— Посмотрим.

Принесли воду и сестры, ответив учтивому официанту, что не успели еще ничего выбрать, разлили ее по стаканам и утолили жажду.

— А может, вот он тоже лев? — указал Эйра кивком головы на черно-белого служителя кафешки. — Скажем, по гороскопу.

— Да так можно любого заподозрить. Нет. Думаю, это не то. Тут что-то метафоричное.

— Для конспирации. Хм. Хм… Если так, то Крайтер ведет нас тайком. Так будто опасается чего-то. Или кого-то.

Юки оторвалась от оградки и посмотрела на сестру.

— Думаешь Верховный… Эм, последние из Ра тоже здесь и могут следить за нами?

— Ну а зачем тогда водить нас так, дьявольски вихляя?

— Не знаю. Может, Крайтер любил шутки шутить непристойные? А ну, дай-ка мне денежку.

Теперь Эйра вынула из заднего кармашка платья сложенную вчетверо купюру и передала ее сестре. Юки развернула ее, старательно расправила и проверила на свет. Обычная бумажная деньга. С водяным знаком, магнитной плоской, микрочипом и мелкими дырочками. Потертая, правда, сильно. А к портрету дядьки, украшавшего своей бородой лицо купюры, кто-то бесстыдно пририсовал усы.

— Стооп! — протянула Юки, вдруг осененная догадкой. — На купюрах тогда кого рисовали, помнишь?

— Ну, деятелей культуры разных знаковых.

— Это кто знаешь?! — И она постучала ногтем по портрету. — Вот смотри, вот этого!

— Да, узнаю. Это Толстой. Лев.

Они долго со значением посмотрели друг на друга.

— Деньги. И первый лев и второй Лев были связаны с деньгами, — проговорила Эйра твердо с расстановкой.

— Которых нам сейчас как раз недостает.

Не сговариваясь они выбрались из-за стола и направились к выходу.

— Девушки, вы разве ничего не будете заказывать? — окликнул их гарсон и даже пустился нагонять скорым шагом.

— Постой, — шепнула Эйра сестре, круто развернулась и шагнула навстречу незадачливому официанту. Подойдя вплотную, она взяла его голову за подбородок, как вместительный кубок, и поцеловала прямо в губы.

— Милый, — сладко мурлыкнула она, когда оторвалась. — Не подскажешь, где здесь можно раздобыть денег.

— На третьем этаже есть игровые, — промямлил залившийся краской паренек, едва-едва не пустивший струйку крови из носа.

— Спасибо тебе большое, — Эйра прикоснулась пальцем к его лбу. — Скажи, а кто ты по гороскопу?

— Лев…

— Оу. Я так и думала.

И, игриво прикусив нижнюю губу, она подмигнула счастливцу на прощанье.

— И… Зачем все это? — Спросила Юки. Когда они поднялись на третий этаж и зашагали вдоль досуговых секций. — Зачем ты с ним так?

— Видишь в чем дело… — Ответила она вполне серьезно и сдержанно. — Так он выпалил первое, что на ум пришло. И заметь — он лев по гороскопу, как я подозревала и тоже своего рода путевод. Так вот, он назвал именно игорное или что там… Не банкомат, не криптомет, а именно что-то игорное. Что-то, что позволит нам добыть денег без паспорта, смс и регистрации.

Они шли мимо аттракционов, тиров, столов с настольными футболами и хоккеями, мимо входов в кинотеатры… Вокруг все рассыпалось искрами огней, веселой музыкой и визгом счастливых детей. Но казино нигде видно не было. Так они прошли этаж по кольцу и очутились у эскалатора, доставившего их сюда.

— Странно, — Эйра нахмурилась. — Пойдем еще. Внимательней только.

И они пошли по второму кругу.

На третьем круге Юки сама остановила сестричку.

— Давай вон там присядем, — указала она на пустую лавочку, спрятавшуюся меж двух пальм в кадках. — Хватит круги нарезать, подумать надо.

— Думать можно и на ходу, — запальчиво ответила Эйра, когда они уселись на лавочке. Сестричка явно пребывала в раздражении. — Где эти казино? Где хоть один игральный автомат! Даже наперсточника вшивого нигде нет!

— Может, мы опять не то ищем?

— Ну как не то, если он сказал что на третьем этаже можно разжиться деньгами!

— Нечего было его целовать в засос. Еще б немного и он тебе и не такого мог сказать.

— Знаешь ли! — от негодования Эйра даже привскочила. — Я ведь это для нас сделала!

— Сядь. Не суетись. Нам все равно некуда бежать.

Эйра села, закинула ногу на ногу и надула щеки, а Юки продолжила:

— Он третий лев, тут я с тобой не спорю. Только раз он третий, то на нем все львы и закончились и нам нужно искать что-то еще.

— Но что?!

— Давай думать.

Однако собраться с мыслями сестричкам упорно мешал человек переодетый кроликом. Точнее даже не он — бедолага и звука не смел издать — мешали детишки, что обступили его и дергали за что попало. То за хвостик, то за выпученный нитками пупок, то за усы… Все как один лакомились подтаявшим мороженым и газировкой, так, что бедный кролик уворачивался от них как мог, спасая от пятен плюшевый костюм. И вот, один мальчуган, довольно скверной, задиристой наружности, подкрался к нему со спины и ухватил за свисающее ухо. Кролик резко развернулся и тыльной стороной своей нелепо большой ладони выбил из рук озорника мороженку, что полета аккурат в сторону сестричек. Сладкий шарик не попал ни в одну, но шлепнулся в спинку лавочки, чем и забрызгал Эйре платье.

Детвору с кроликом как ветром сдуло, а Эйра, вся в крапинку вскочила с места и развела в стороны руки, будто ее окатили из шланга.

— Вот… Поганцы, — прошипела она им в след, достала из кармашка салфетки, что остались от утреннего завтрака, плюхнулась обратно на сиденье и принялась оттирать пятна.

— Три не три, толку все равно не будет, — глубокомысленно произнесла Юки, но оборвала себя истерическим смехом. — Слышишь… Слышишь, что говорю… Три! Три!

— Три, три, дырка, будет, — буркнула в ответ Эйра, но тут же и сама повалилась на лавку и они вместе, глядя друг на друга и оттого еще сильнее хохоча, так и покатились.

— Льва три, не три, а три! — Насилу отсмеявшись, сквозь слезы, наконец, выговорила Юки. — Ну, поняла же?

— Ага! Чего б, по-твоему, я ржала тут. Надо льва потереть. С деньгами.

— Моментальная лотерея!

— Я видела тут указатель. На четвертом этаже есть почта, там они точно есть.

Поднялись на этаж выше и пошли по синему указателю, стараясь не глядеть друг на дружку, поскольку даже малейшая улыбка вызывала новые приступы смеха. А столь смешливых, да в добавок еще и перепачканных барышень могли не пустить куда следовало. Наконец, порядком успокоившись они остановились у стеклянных дверей с горделивой сине-красной надписью «Почта России».

В просторном, несколько обветшалом зале почты из восьми окон работало только два и к каждому тянулась очередь. Пристроившись в конец той, что показалась короче, сестрички в терпеливом молчании отстояли с добрых пол часа, пока не подошел их черед.

— Лотерейный билет, пожалуйста, — лучезарно улыбнувшись, протянула Эйра женщине за стойкой многострадальный червонец.

Женщина смерила сестер взглядом, как бы говорящим «вот две дуры, отстояли в очереди, что б лотерейный билет купить», и спросила:

— Вам какой?

— А тот что со львами, — ответила Юки ни на секунду не усомнившись, что такой билет найдется.

Грузная женщина поднялась со вздохом, будто меха спустило, и пошла к дальней, восьмой кассе, где сдернула с витрины, видимо, последний билет.

— Вот, — опустилась она в жалобно скрипнувшее кресло. На стойке пред сестрами лежал квадратик моментальной лотерейной игры с тремя окошечками-львами, которых и следовало тереть.

— Один момент! — торжествующе воскликнула Эйра, выхватила из кармашка пятак и занесла его над билетом.

Под тишину затаившей дыхание очереди три льва пали. Каждый из них предъявил единицу с четырьмя нулями, что могло означать только одно:

— Пожалуйте наш выигрыш!

Женщина за стойкой хмыкнула и, под торжествующее молчание очереди, звякнула кассой, отсчитав сестрам положенное.

— Что-то еще?

— Друзья! — Вместо ответа гаркнула Эйра, развернувшись к очереди лицом, — не теряйте веры в себя! Будьте терпеливы и верьте! Верьте, и удача обязательно станет вашей спутницей! Верьте искренне, так, как верим мы с сестрой!

Отделение почты они покинули под бурные рукоплескания и одобрительные возгласы. Несколько человек даже сочли необходимым прикоснуться к Эйре, с тайной мыслью, что заразятся от нее удачей и их лотерейный билет тоже станет выигрышным.

— Ну, теперь куда? — спросила Юки, когда они в ореоле победительниц покинули почту.

— Давай-ка вернемся к нашему официанту льву. Жрать охота.

Тринадцатое

Гольштейн со Скворцовым быстро отыскали вертолет, о чем и не преминули сообщить Вавилову. Правда попасть внутрь и подогнать машину к стоянке они все-таки не смогли: в карманах у Абы ключей не нашлось, а на прикосновения его ладони к ключевой пластине замок только ругался красной лампой и отрицательно мычал.

— Сможешь открыть? — Спросил Вавилов у Алешина и тот в ответ только ухмыльнулся.

— Ну, не сразу. Минут пять, думаю, провожусь. Только, товарищ начальник, куда мы отлетать-то будем?

— Я не решил еще. Подними сперва ветрушку в небо, а уж потом и поговорим — куда.

Вавилов и, действительно, не имел четкого соображения, куда им лететь. Отпустив Ваську, он уселся на один из железных ящиков супротив кряхтящего Заура, подпер голову руками и задумался.

Понятно, что из Антарктики надо линять. Побитый Верховный, теперь Вавилов не сомневался, человеком совсем не был. Кем он являлся, мог сказать Атодомель. Ну, или Аба. Он все-таки долгое время водил за собой тушку Верховного. Как вступить в контакт с первым теперь Вавилов и представить себе не мог, а вот порасспросить Гольштейна можно. Лучше, чем вообще ничего. Другой — крепкий вопрос — куда им линять из Антарктики?

— Знаешь, Ваня, я вот тут подумал… — прервал размышления Вавилова Заур. — А ведь кроме нашего Хрустального грота другое сто процентное место с инопланетным разумом было найдено Хосе Франсе.

— Думаешь, нам под Эль Гизу?

— Посуди сам, — Заур приподнялся на локтях. — Древние, пока были живы и втирали нам в головы свою дичь, утверждали, что они, спасаясь от гибели, случайно ухлопали цивилизацию Марса. Если ты правильно понял то, что тебе сказал Атодомель о спасшемся народе Ра, то эти пирамиды как раз и были средством их спасения. Как тот стеклянный шар, что мы нашли уже здесь.

— Для нас, скорее всего, это ловушка. Атодомель мог предугадать, что мы пойдем в первую очередь именно туда.

— Не исключаю. Но другого места, куда пойти, у нас все равно нет.

— Хорошо, пусть, вот мы у памятника Хосе, что дальше?

— Не знаю, — Заур поморщился и сел на край своей импровизированной койки. — Попадем туда и на месте уже разберемся. У нас есть манипулятор. Может удастся что-то… Сманипулировать. Хрустальный грот-то в лепешку смяло, а вот пирамиды Хосе Франсе хоть и засыпаны песком, но целехонькие стоят.

— Ладно, сейчас Васька вертушку пригонит, будем поглядеть… Но меня кое-что особенно беспокоит…

— Что именно?

— Я очень сильно сомневаюсь, что Верховный, или кто он там на самом деле, помер окончательно. Он как будто… Как будто… — Вавилов защелкал пальцами, ища подходящее слово.

— Тень?

— М… Нет, скорее как отражение. Как проекция какая-то. Ведь то, что швыряло тебя по стенкам всего-навсего одно из его тел. А таких оболочек по миру с две сотни раскидано. Так вот, если их так много и оживлять он может любое по желанию, не означает ли это то, что тот зеленый великан сожрал только оболочку?

Снаружи послышался нарастающий гул и Вавилов вышел наружу понаблюдать как сядет найденный вертолет. Огромный, трехвинтовой он опускался в ста метрах, но и с этой дистанции окатил морозным шквалом. Вместе с ветром поднялась локальная пурга скрывшая собой громадное, треугольное тело машины, которая, впрочем, быстро унялась, едва двигатели остановились. Еще какое-то время в воздухе парили мелкие кристаллики льда, улыбнувшиеся безразличному солнцу чудной, полярной радугой. Вавилов вернулся в кабину малого тягача, сел за рычаги и поехал к вертолету.

Когда он приблизился, хвостовой отсек вертолета уже был опущен и Вавилов вкатился внутрь. Вспыхнули яркие лампы бортового освещения и сходня вертолета поползла вверх, точно пасть кашалота, заглотившего свою добычу. Вавилов заглушил двигатель, вернулся в Зауру, проверить в порядке ли то и, получив от товарища оттопыренный большой палец вверх, зашагал по гулкому грузовому отсеку в кабину вертолета.

— Ну, друг юности моей суровой, рассказывай, чего успели нарыть в гроте? — Обратился он с ходу к Абе, что сидел на кресле позади пилота с опущенной к полу головой.

— Я… Я не знаю, — устало ответил Гольштейн и уткнулся лицом в ладони. — Много чего. Что именно тебя интересует?

— Записи какие-нибудь, журналы бортовые, летописи, мемуары. Есть что-то, ради чего нам стоит вернуться к месту раскопок?

Аба поднял голову и ошалело посмотрел на Вавилова.

— Что значит «стоит ли»? Ты… Ты куда-то в другое место собрался?

— Угу. Рыжая борода ратует за полет в Египет. Я как бы его всецело поддерживаю. Замерзли тут, как собаки. Тепла охота.

— Да вы с ума сошли! Вы… Вы не имеете права!

— Эм, Иван Дмитриевич, — встрял Алешин. — Нам придется туда так и так вернуться. Хотя бы на часок.

— Это еще зачем?

— Ну, если мы пропадем на так долго, то спецгруппа нас искать кинется. А, не нейдя, сообщат наверх и нас попросту перехватят.

— Хм. Резонно.

— Слушай, Дмитрич, — обратился к начальнику Скворцов, — а как, собственно, мы объясним отсутствие Верховного? По идее он должен был бы сам сообщить о том, что его тушку схамкали, но… Мы с Васькой проверили журнал сообщений вертолета, радиометрию — все чисто пока. Верховный, или кто он там был, тревоги не поднял.

— Это хорошо. Очень хорошо! А объяснять мы ничего не будем. Правда, Аба?

В ответ Гольштейн насупился и промолчал.

— Так, мужики, не будем зря время терять, летим на Хрустальный грот. А ты вставай. Давай, давай, пойдем пока кипяточку хлебнем. Где здесь у тебя кухня?

Пока они шли по коридору, вертолет поднялся на винт — это чувствовалось по вертикальной, а затем и по фронтальной нагрузке. Шума же никакого слышно не было и Вавилов одобрительно покивал головой. Техника!

В камбузе — большом и чистом он по-хозяйски налил себе стакан кипятку из термоса и точно такой же Абе. Аба принял стакан, но просто поставил его на стол.

— Иван, ты самоубийца.

— Ну? — Вавилов сел напротив за стол и отхлебнул из своего стаканчика. — С чего вдруг?

— Ты оставил свое задание, похитил вертолет и уничтожил Верховного.

— Во-первых, я его не трогал, а во-вторых, не самого Верховного, а только его вместилище. Или ты знаешь больше моего, раз так говоришь?

— Да какая разница! Ты покусился на него! Этого одного достаточно, что б тебя на век в рудники сослать.

— Тебе что Скворцов ничего не рассказал?

— Рассказал… Рассказал, что вы с помощью какой-то хреновины вызвали великана, и, и… И он сожрал его.

— Вот, смотри, только не разворачивай, — Вавилов достало из кармана обмотки полукругов, — я это достал из-под земли у молибденового человека, которого ни на видео, ни на фото не заснять. И именно за этим Верховный примчался к нам. Верхом на тебе, заметь.

— Я ничего не помню, Вань, — Аба смотрел на железки, но прикоснуться к ним не решался. — Последнее, что со мной случилось это я, как обычно на ночь принял жижи и лег спать. Разбудил уже меня ты, когда затрещин надавал… И я все еще не могу отделаться от впечатления, что и вы, и все вокруг продолжение какого-то чудного сна. Нет, я видел во сне, как мы летели к вам, но это был сон, я точно могу сказать! Такого в действительности быть не может.

— Мне тоже раньше так казалось. Ну, что все сон. Да вот только всю руку до синяков исщипал, а проснуться никак не могу.

— Ваня, мне страшно. Вот честно, если все то, что вы тут мне порассказали, мне страшно. И страшно больше не от того, что это невероятно — наша жизнь сама по себе сейчас невероятна, — а страшно от того, насколько мы мало знаем. Насколько мы, люди, мало живем.

— Угу и только о себе и думаем.

Аба смотрел на полукруги. На мгновенье он, было, приподнял взгляд на Вавилова, но тут же, невольно, вновь уронил его на стол.

— Ты знаешь что это, Вань. Что это на самом деле?

— Манипулятор. Так его называл создатель жизни.

— Который теперь на Меркурии?

— Да.

— Боже, это не может быть правдой, — он зажмурился и медленно покачал головой. — Когда я уже проснусь. Или умру. Может мы уже умерли, а?

— Я не знаю, Аба. Даже если и так, то мертвы мы с самого рождения. Оттого все так нелепо и чудно. Впрочем, все может быть и взаправду. Помнишь, как покачнулось научное сообщество, когда Хосе доказал, неопровержимо доказал существование працивилизации инопланетного происхождения?

— Помню, что ты тогда пропал надолго.

— Хм, я не о том. Он отыскал и доказал миру то, во что никто серьезно никогда не верил. А, что как, у нас в руках теперь ключик от другого, еще более грандиозного факта? Более того, если Верховны охотится за этими дольками, то значат они больше, чем просто артефакты древности. А сверх того: если Верховному они нужны, то он лучше нас знает, что это и означать это может только одно.

— Что он не человек?

— Или сверхчеловек. А из нас всех больше всего о нем знаешь ты, Аба. Что есть его тело? Этот его «болванчик»?

— Прям всех технических тонкостей я не знаю, — замялся Аба, — но могу точно сказать, что в нем реализована новая технология мозгошина пятого уровня, что позволяет всецело эмулировать сенсорику окружения.

— Я слышал что-то об этом.

— Да, если пятый мозгошин применить к человеку, то, в моменты активации, для него произойдет подмена реальностей. Объективная — наша — останется как бы «снаружи», а субъективная — моделируемая — вытеснит ее и станет всем. Думаю, Верховный все же где-то есть и он просто подключен к особой сверхскоростной сети. По мере необходимости он переключается от одной тушки, к другой. То есть Верховный не эмулирует реальности, а перемещается по действительности со скоростью мысли.

— Тогда почему мы до сих пор живы и за нами даже никто не гонится? — Нахмурился Вавилов. — Если все так, как ты говоришь, то он давно бы уже появился в другом теле и не мы бы сейчас летели к Хрустальному гроту, а оттуда бы летели к нам.

— Ну, сами бы вы его не забороли, — Аба усмехнулся и тут же глубоко вздохнул. — А вам вот это чудо помогло. Не знаю. Может ваш великан и в самом деле прибил его?

— Если и так, то прибил он оболочку, а не… Ментальность, — Вавилов выговорил последнее слово так непредсказуемо для самого себя, что интонация у него вышла удивленной.

— Ментальность? — переспросил Аба. — Хм. Хм, Вавилов, это все очень тонкая материя. Если развить твою мысль чуть шире, то человек, находящийся под воздействием мозгошина пятого уровня, может путешествовать по выдуманным мирам, как по действительности. Как йоги и провидцы древности путешествовали по дальним вселенным в трансовых состояниях.

— Угу, или как ты под наркотой.

— Ну да. Средств отрывающих ментальность от тела много… Нет! Я уверен, что Верховный не пропал. Может, нокаутирован, спятил или что-то еще, но не побежден. И если он инопланетный разум, то ему должно быть известно, что такое вы призвали, и чем так больно стукнули его.

— Нужно стукнуть еще больней!

— А ты сможешь вызвать великана еще раз?

Вавилов хмыкнул и задумался. Зеленый великан получился из останков взбесившихся Древних с Вербарии. Вокруг каких останков побегать еще?

— А что вы нашли в Хрустальном гроте? Тела вербарианцев не нашли?

— Куда там. Грот, как ты говоришь, раздавлен камнями почти что полностью. Уцелел только центральный шпиль по нутрям которого можно спуститься на нижние уровни. Целее всего тот, на который ты спускался, да-да, я узнал, что ты туда спускался Вавилов, ну да и хрен с тобой. В общем этот и последний. Твой этаж утыкан отсеками со всяким, вполне земным, скарбом. Из характера этого хлама мы вывели, что вербарианцы были примерно равного с нами уровня техразвития. Ну, так мы думали, пока не спустились на последний этаж. Соблюдение секретности я, думаю, мне теперь по боку, да, Вавилов? — Аба метнул в Вавилова хмурый, взгляд. — На последнем этаже мы нашил какую-то здоровенную установку — генератор, как мы выяснили позднее. На Земле таких нет еще… Он работал на микробах. Мы пока еще не поняли на каких и как именно…

— Микробы остались?

— Да, в осадке цистерн. Где по колено, где по грудь. А зачем тебе?

— Да побегать вокруг них захотелось.

Аба, было, раскрыл рот, чтобы возмутиться, как замер, расплылся в улыбке и закивал.

— А ведь верно! Бактерии тот же биоматериал этой Вербарии! Надо попробовать. Сейчас, подожди! — Он сорвался с места и куда-то побежал.

С минуту Вавилов пил кипяток в одиночестве.

— Вот! — Вернулся, наконец, запыхавшийся Аба и протянул стеклянную пробницу с бурым порошком внутри. — Содержание бактерий девяносто пять процентов!

Вавилов встряхнул прозрачный кубик у уха, точно коробок спичек, сдвинул крышку и, аккуратно постукивая по одной из граней, высыпал немного порошка на край столешницы. На блестящей нержавейке насыпанная щепоть казалась почти черной, пороховой. Он взял полукруги и положил их с двух сторон от горки, срезами внутрь. Как и в прошлый раз с пробиркой, наполненной кровью Древних, первое время ничего не происходило. Напряженно всматриваясь в горку, Вавилов уже видел, как она постепенно зеленеет, расползается по столешнице и превращается в… В растение? Отчего-то именно меленький, такой, неземной цветочек предстал его воображению. И вот, действительно, холмик шевельнулся, вершинка его осыпалась и из центра показался росток. Маленький и хрупкий он, вращаясь по спирали, вытягивался в стебель, окаймлялся пушистыми круглыми листочками… Кое-где в коротких пазухах уже виднелись бутоны, которые вскоре лопнули и распустились мелкими горошинами желтых цветов. Вавилов наклонился к чудной траве, втянул ноздрями воздух. Пахнут. Сладковато и приятно. Он заглянул под стол: с обратной стороны свисала мочалка корешков — цветок пророс сквозь столешницу.

— В Гроте этого порошка на целый лес хватит, — шепотом произнес Аба и склонился над растеньицем, понюхал его. — Странно. Я как раз о цветке подумал.

— Я тоже… — Ответил Вавилов. Его пронзило странное чувство сдвоенности происходившего, какой-то секундной догадки, от которой сердце, что называется, ёкнуло.

— Господа Вавилов и Гольштейн, просим вернуться в кабину. Мы на месте, — донесся из репродуктора над головой голос Алешина. Господа переглянулись, поднялись и вышли, оставив растеньице как есть, на столе.

Встречал вертолет одинокий сигнальщик, который даже не махал своими флажками, а стоял прислонившись спиной к борту надувного ангара и весело болтал с кем-то по мозгошину.

— Это Ибрагим, — пояснил Аба, когда Васька приблизил лицо сигнальщика и развернул его на громадный дисплей. — С Сарой — женой своей — треплется, как всегда. Это хорошо. Значит все без шухера и он уверен, что мы на автопилоте.

— Вавилов, что теперь, вы решили? — Женька выбрался из кресла второго пилота и подтянул ремни на комбинезоне.

— Да, отведите Заура в медкаюту, потом возвращайтесь сюда в кабину. Только тихо, как будто вас и нет, а мы с Гольштейном сходим, заберем кое-что. Как вернемся — полетим в Египет. Вась, ты был в Египте?!

— Нет, товарищ начальник, — отозвался Алешин. — Но всегда хотелось.

По голосу было слышно, что он улыбается.

— Так значит, — хмыкнул Женька и скрестил на груди руки. — Шоу маст гоу он, а?

— Жень, а ты что, хочешь выйти из поезда на полном ходу? Я б лучше домчался до конца. Посмотреть из чего свет на том конце тоннеля сделан. А если там конец, ну, совсем конец, то он нам так и так придет.

Скворцов вздохнул глубоко, пождал губы и картинно закатил глаза.

— Тебе, Дмитрич, надо было не на геолога поступать, а в философское училище. Ладно, я с вами, — он усмехнулся. — Хорошо, ни жены, ни детей нету. Овдовлять некого будет.

— Прямо там, — протянул Вавилов. — С порошком Абы и моими дольками, мы еще посмотрим кто кого.

— Дмитрич, ты же знаешь, я наркоманить не люблю.

— Да при чем здесь!.. Ладно, потом все. Вон, смотри, уже идет к нам.

— Пошли, — шикнул Аба и как-то весь изменился в лице, стал выше и недоступнее. — Говорить буду я, а ты помалкивай. Ясно?

Вавилов только кивнул. Он и сам отлично понимал, что субординация и незнание ситуации требуют от него закрытого рта. Максимум односложных поддакиваний.

Вышли они из чрева вертолетова по трапу, спустившемуся на снег невдалеке от кабины. Встречающий их сигнальный отдал честь, сунул, было, на подпись планшет, но застыл в изумлении, увидав вместо Верховного незнакомого ему человека. Аба проследил за его удивленным взглядом, картинно, прям покрутив головой от сигнального до Вавилова, пихнул первого папкой в грудь и сварливо проворчал:

— Ибрагим, ты, таки, считаешь, что я тебе должен все объяснить?

— Нет, я даже не спрашиваю.

— А я тебе ведь скажу. Верховный на зарядке и мы сейчас с ним, и вот с этим вот молодым человеком, летим на большую землю, — он приблизился вплотную к уху бедняги и громким полушепотом обременил того секретом: — под горами Элсуэрт нашли еще кое-что. Что-то чрез-вы-чай-но-е. Ты меня крепко понял? Чрезвычайное…

Ибрагим мелко закивал.

— Я рад, что мы встретили именно тебя, — теперь уже покровительственно и даже дружелюбно мурлыкнул Аба. — Нам нужно кое-что, друг мой. Кое-что, что сможешь только ты.

— Я?

— Ты, ты и только ты. Никого другого я просить об этом не стал бы, никогда, ни за что! Но ты, Ибрагим, ты это совсем другое дело. Как Сара?

— Хорошо, Спасибо…

— Как мама? Не хворает?

— Колено немного…

— Поправим. Как вернусь, найди меня, вместе позвоним Гросмэну.

— Изе Гросмэну?!

— Конечно! Изе. А что мне стоит? А мне ничего не стоит для доброго Ибрагима.

— Благодарю! Я рад! Так… Что, таки, мне нужно будет сделать?

— О, сущую безделицу! Скажи Сельвестеру, что б он погрузил бочки с порошком из Грота в вертолет. Но без лишних суеты и глаз. Все секретно. Сможешь?

— Конечно смогу! Уже делать?

— Ступай!

Едва Ибрагим скрылся внутри ангара, как Вавилов повернулся к вертолету и помахал рукой вверх-вниз. Секунд через пять вжикнули приводы и вертолет стал разверстывать свою трюмовую пасть.

— Пойдем, — пихнул Аба локтем в бок Вавилова. — Я еще кое-что из лабы заберу.

Они вошли в ярко освещенный ангар, оттуда в смежный коридор и по нему уже в передвижную лабораторию.

— Вить, привет. — Обратился Аба к сидящему у дисплея типу в белом халате. Типом про себя Вавилов обозвал человека потому, что череп того был гладко и чисто выбрит, а в правом ухе блестела пружинка серги.

— А это ты, — не отрываясь от экрана, ответил бесцветным голосом Виктор. — Чего надо? Я же сказал за криптологом посылай. Без него ничего не выйдет.

— Не, сделаем лучше, — Аба сунул ему под нос флешку. — Скинь массив сюда, я сам отвезу все на расшифровку. Все равно сейчас с Верховным в Дублин летим, зайду к тамошним умникам, пусть попробуют.

— А-а-а, это к тем которые его, — усмехнулся Виктор все так же не отрываясь от экрана. — Ну что ж, попытка не пытка.

Он взял флешку, воткнул ее не глядя, скопировал одну папку и, спустя минуту, вернул.

— Ну, ты сам знаешь, что да как, — напутствовал он. — Если что.

— Ага, бывай.

— И тебе не хворать.

Вавилова он даже не заметил.

Вернувшись в ангар они еще минут пятнадцать следили за тем, как маленький и юркий погрузчик таскал бочки с порошком в трюм вертолета. Глядя на то, как Сельвестор, с удалью металлического атлета, вскидывал на каждое плечо по блестящей бочке, Вавилову вспомнилась та инопланетная жизнь, которую они пробудили невольно. Кровь, великан, сейчас вот цветок… Его полукруги оживляли то немногое, что осталось от живых существ Вербарии. Удивительно было то, что и Древние и, их кровь, и, как они только что выяснили с Абой, и бактерии в сущности являлись одним и тем же — хорошо сохранившимся биоматериалом. Да, Древние были под контролем Атодомеля, но их останки превратились во что-то зеленое и живое, так же как и порошок из Грота. И то, что Верховный выпил.

Почему-то этот жест, то, как Верховный запрокинул голову и, с улыбкой, осушил «кровь Вербарии», беспокоил Вавилова больше всего. Выпитая кровь… Верховный знал, что делал, он почувствовал склянку за спиной у Скворцова. Да он и сам сказал, что знает ЧТО это.

Вавилова вдруг осенило. А ведь и зеленый великан у Элсуэрта сделал именно тоже! Почуял Верховного, вскрыл тягач, точно банку с консервами и съел его. Эти две сущности будто знают друг друга уже давно и стремятся отомстить, победить одна другую.

— Черт, а! — Вслух выругался Вавилов и стукнул себя кулаком по ладони. — Теперь я точно знаю, что надо под Эль-Гизу!

— Ну а ты крикни, крикни еще громче! — Вспылил Аба. — Микрофон тебе дать еще? Интерком, что б все услышали?! В Эль-Гизу поедешь, когда в отпуск пойдешь! Понял?!

И он шлепнул себя разок по лысине.

— Простите, — потупился Иван Дмитриевич и до самого конца разгрузки был нем как рыба.

Четырнадцатое

Как выяснилось, перемещаться по стране без документов можно только на такси. От города к городу, частным извозом, ночуя все в машине на ходу, они двигались к Москве и Юки, с замиранием сердца, воображала, что им там предстояло сделать. А предстояло, ни много ни мало, раздобыть поддельные паспорта.

Денег у них хватало с избытком (для удобства они даже завели два криптокошелька и закинули на них половину всей суммы), но вот опыта в раздобыче поддельного документа — нет. На взломанном старом смартфоне, Эйра удалось-таки выйти в даркнет, где они нашли нужного дельца и заручились его помощью. За достаточно высокую плату. Были варианты и подешевле, но этот вызвал доверие у обеих сестер. Конечно, всегда есть опасность нарваться на жулика или угодить в капкан блюстителей порядка, но у этого и форум был живой, и история долгая, и отзывов хороших много… Так что условились рискнуть.

Путь их подходил к концу. Едва забрезжил рассвет, впереди появились многоярусные кольца большого Московского. Слои дорог, где-то возвышающиеся на пять-шесть эстакад, показались Юки чем-то сюрреалистичным. Эдаким бетонным пирогом, зачерствевшем вдоль горизонта.

Москва поражала своими размерами. Невольно сравнивая просторную деревенскую жизнь с этим ульем, Юки чувствовала, что все здесь подчинено какому-то невидимому, кем-то заданному ритму. Будто город живет сам по себе, а люди в нем не более чем клетки нервной системы. И город мыслит своими, едва ли понятными человеку смыслами, обменивается ими с другими, соседними городами, те с третьими и так вест мир, как один большой мозг думает всеми узелочками и узелками городов.

— Извините, — Эйра просунулась меж водительских сидений, похлопала водителя по плечу и протянула ему карточку с адресом, — Раз уж взялись за нас, не доставите ли вот сюда? А то мы к вам так привыкли…

— Нет, пожалуй, — слегка поразмыслив, ответил тот. — Устал, уж простите. Да и Москвы знаю плохо. Я вот что сделаю. Я сейчас высажу вас на Лобнинском вокзале, а там вы по городу уже с местными бамбилами. Идет?

— Идет, — мигом согласилась Эйра. — Ну, хоть на чебурек-то с нас возьмете? Помимо таксы, конечно.

— Не откажусь. Поем, выпью кофе и спасть лягу. А с обеда домой тронусь.

Любезный таксист не только на вокзал доставил, но и отыскал знакомого товарища по ремеслу, которому и сбыл сестер. Другой таксист — столичный — был на удивление схож с первым. Того же роста, сложения и лицо с теми же неуловимыми знакомыми чертами. Юки больше всего запомнился взгляд таксиста: глубоко оценивающий, взвешивающий тебя, как человека. Привычка дела, видимо.

Когда Эйра показала ему адрес места, таксист сначала долго смотрел на протянутую карточку, потом перевел долгий взгляд на Эйру. Да так и замер, пока Эйра не смутилась и не спросила:

— Что?

— Пятьсот рублей.

— Ого. Это у вас в Москве у всех такая такса? Как до луны?

Таксист перевел взгляд на Юки.

— Объясните своей сестре, что платить она будет не за поездку, а за спокойствие и безопасность. После этого, — он кивнул головой в сторону Эйры, — я вас везу в аэропорт. Верно?

— Верно, — ответила Юки. — Мы согласны. Только давайте по дороге заедем в магазин воды купить.

— У меня в багажнике холодильник, — усмехнулся таксист. — Угощаю.

Он и впрямь, усадив сестер на заднее сиденье старого, но люксового седана, открыл багажник и достал оттуда две банки «Байкала».

— Вот, — протянул он, усевшись за руль. — Только обшивку не испортите мне. Музыку? Нет? Ну, тогда поехали.

Едва они покинули округ плоского, без единого высокого здания вокзала, Эйра спросила:

— А как вы узнали, что нам после этого адреса в аэропорт нужно будет? Так все делают?

— Часто, — уклончиво ответил тот. — Иногда еще к пластическому хирургу отвести простят. Или наоборот, оттуда, вон, на ваш адрес. Новую жизнь начинаете?

— Не то чтобы, — грустно вздохнула Эйра. — Я вижу, вы человек душевный и вам можно рассказать. Потому, что я хочу рассказать все кому-то! И чем незнакомее, тем лучше. Молчи, Юки! Я все равно расскажу!

И Юки, с раскрытым от удивления ртом, выслушала рассказ о том, как они, две сестры-близняшки, угодили в сексуально рабство, на целый год. Как терпели унижения и побои, как тяжело им приходилось в неволе роскошного особняка, как в нее влюбился младший сын их хозяина и как она (Эйра), отдалась ему взамен на доверие и благосклонность. И вот, в один прекрасный день (ночь) они вдвоем, вместо того, что б ублажить сынка-пижона, усыпили и обобрали его. Потом подкупили охранника и сбежали, якобы оглушив того лопатой.

— Только вы не переживайте, — заключила она свой долгий и красочный рассказ. — Это далеко было, не в области даже. Фу-х. Вот, рассказала все как на духу и легче стало.

Водитель усмехнулся.

— Хорошая история. Прямо хоть сейчас сериал по ней снимай.

— Я правду всю сказала, — обиделась и покраснела Эйра.

— Разве я сказал, что не верю? — Его брови в зеркале заднего обзора многозначительно приподнялись. — Только если все так, то отчего же вы не обратитесь в милицию? Это ведь логично. Вас похитили, удерживали силой…

— Да, но мы боимся, что нас назад отправят, — неожиданно для себя ответила Юки, — Вдруг они повязаны?

— Угу, — подпела сестричка, — несколько раз в том особняке бесчестия и порока мы видели погонистых людей. Среди них очень много развращенных, знаете ли. И чем больше власти, тем больше разврат.

Водитель вздохнул.

— С этим не могу не согласиться.

Он снял с зеркала заднего обзора четки, зажал их в правой руке и дальше уже ехал с ними, время от времени ловко вращая меж пальцев. Невольно следя за их взмахами, Юки разглядела на тыльной стороне ладони таксиста мутно-синие татуировки, но спросить про них не решилась.

Автомобиль, наконец, покинул вокзал и влился в густой поток других машин. Водитель больше не разговаривал, а только клацал своими четками, да время от времени глухо поругивался на других водителей совершающих, по его мнению, сомнительные маневры. Спустя час неторопливой езды и еще более неспешных стояний в пробках они свернули с оживленной дороги в двухполосное ответвление, оттуда в тенистый скверик и там нашли пустую, почти развалившуюся подворотню. Въехав в нее, они очутились в глухом и очень тихом дворе. Здесь не было ни машин, ни людей… На веревках, прямо во дворике сохло белье, у фундамента росла трава, а у одинокого подъезда на лавочке спал жирный белый кот.

— Я подожду вас здесь, — прошептал водитель и заглушил мотор возле старой, такой же как и сам дворик, детской песочницы с грибком-мухомором вместо крыши. — Только недолго.

Сестры вышли и, недоуменно озираясь, поднялись на крыльцо подъезда. Сверили адрес: облупившаяся, местами проржавевшая табличка уверяла, что они на месте. Юки в очередной раз оглядела дворик… Что-то было в этих пятиэтажных домах, заключивших их в узкий колодец, архаичное, вырванное из прошлого, так, если бы они перенеслись из современной Москвы в Москву шестидесятых годов прошлого века. И не только в домах. Белье на веревках, деревянная песочница, старая облезлая лавка с котом… Все это можно было бы встретить в провинциальном, умирающем городе, но здесь, в центре страны, когда соседнюю улицу рассекали новенькие автомобили на магнитной подушке… Вся суета мира осталась за стенами дворика, тут же — чистая, умиротворенная тишина. Юки подумалось вдруг, что эта зона может быть тоже воспоминанием Земли. Ее очередным сном, в который они погрузились. Во всяком случае это все объясняло. Только вот как это свершилось — оставалось тайной.

Кот проснулся, громко муркнул, спрыгнул на землю и пошел к раскрытой, подпертой снизу куском кирпичины, двери. У самого порога он встал и оглянулся на сестер так, будто приглашал войти и снова громко муркнул.

Едва они вошли, как дверь за их спиной тут же захлопнулась. Юки обернулась и почувствовала, что кто-то резко схватил ее за руку — это Эйра, тоже вся вздрогнув, схватилась за сестру.

— Ты видишь его?.. — замирающим голосом спросила Эйра.

— Кого?

— Кота.

Юки всмотрелась в темноту пристальней. Глаза постепенно привыкали и из сумрака проступили силуэты лестницы с крутыми ступенями и прямоугольник двери в первую квартиру. Возле нее белым пятном сидел кот и помахивал пушистым хвостом. Когда сестры подошли ближе, кот лениво приподнялся и засеменил вверх по лестнице.

Поднимаясь вслед за котом, Юки обратила внимание, что окна лестничного пролета были заклеены зеркальной пленкой, оттого внутри и было так мрачно. На третьем этаже у квартиры номер восемь кот остановился, встал на задние лапы и вальяжно почесал когти об обшивку. Закончив разминку, он сел на свой мягкий хвост и в новый раз громко муркнул. Секунд через пять дверь щелкнула и беззвучно отворилась. Осторожно глянув в большую щель, Юки поежилась: внутри было не только темно, но и холодно.

— А можно свет включить? — вдруг неожиданно для самой себя спросила Юки у кота. — А то темно…

Кот ничего не ответил, но свет в прихожей — вполне обычной, московской прихожей, — зажегся тот час же. Котейка сидел в конце квартирного коридора и, дождавшись пока сестры переступили порог, свернул налево. За углом отворились комната, большая и обставленная со стариной. Не было ни дивана, ни стульев, а только шкафы с полками, бюро, комоды и всякая другая мебель, в которой обычно хранят вещи. Разная, но одинаково деревянная и притиснутая друг к другу так плотно, что загораживала даже окно. То там, то тут, то на полке, то на лакированной крышке стояли оплавленные толстые свечи. Штук десять, не больше они были расставлены по всей комнате и светили так ярко, что в их свете рассмотреть комнату не представляло труда. А посмотреть было на что.

— Кунсткамера, — прошептала Юки, медленно оглядываясь.

— Не. Больше похоже на кабинет антиквариата, — ответила Эйра. — А где кот?

Действительно, белобокий проводник куда-то пропал. Юки заозиралась предметнее и, к собственному удивлению, нашла его в виде керамической фигурки на одной из полок. Она подошла, но брать в руки не стала, а присела немного, чтобы лучше разглядеть. Кот, величиной с кулак, стоял на задних лапках, а передними как бы ловил невидимую бабочку. Его шерстка, изгибы тела, даже когти с глазами смотрелись так натурально, словно кот сейчас, действительно, оживет.

— Ой! — Вскрикнув, отпрянула Юки, поскольку кот повернул к ней мордочку, склонил голову набок, присматриваясь и хитро сощурив голубые глаза.

— Ну, вот вы и пришли. Юки? Эйра? — кот перевел взгляд на столбенеющую Эйру, выдержал ее с секунд десять, и встал на все четыре лапы, повернувшись к ним полностью. — Деньги принесли?

Сестры не отвечали. Юки судорожно перебирала в голове варианты, отчего фарфоровый кот может заговорить. Шинотропная галлюцинация? Отравленная газировка таксиста? Действие газа уже здесь в доме? Мастерский гипноз? Что?!

— Сестрички, очнитесь, — по-стекляному блестящий котик улегся на брюхо и свесил передние лапы с полки. У Юки в это мгновенье пронеслось в голове, как-де он не страшится упасть и разбиться вдребезги? Ей отчетливо представилось, как котик, влекомый неудалимой силой тяготения соскальзывает, упирается задними лапками в лакированную полку, пускает в ход когти, но все равно соскальзывает и, фарфоровой кружкой, бьется об пол.

— Стой, хватит! — вдруг запротестовал кот, но не успел и подняться, как полетел белым камнем вниз. Юки тут же закрыла глаза, ожидая трескучего удара и перезвона осколков, однако вместо этого об пол ухнуло глухо, без звона. — Прекратите меня ронять! Иначе я вам паспортов не дам!

— Как… Вы это делаете? — Изумленно выдохнула Эйра. — Великолепная маскировка!

— А ВЫ как ЭТО делаете? — Кот поднялся на задние лапы, оглядел себя, как бы подсчитывая иглы пучков шерсти, стряхнул пыль с плеча и, важно подбоченясь докончил: — Поставьте меня на место! И не смейте больше ронять!

Когда Эйра водрузила его на прежнюю полку, кот уселся на сложенный хвост и поманил сестер обеими лапами. Когда они приблизили свои лица, прошептал:

— Деньги кладите вот сюда, — он указал левой лапой на небольшую деревянную шкатулку подле, — паспорта лежат там, в комоде под масками, — махнул он в правый угол. — Положите, возьмитесь и возвращайтесь ко мне.

Сестры все сделали, а когда вернулись, застали кота прежним фарфоровым истуканчиком.

— Хм, — Эйра взяла фигурку в руки и осмотрела ее со всех сторон. — А был ли кот?

Юки не ответила, она подошла к одной из свечей, чтобы получше рассмотреть купленные паспорта. Две небольшие пластиковые карточки с голограммами их лиц выглядели как настоящие. Выдуманные имена, даты, номера… Все как договаривались. Документ пусть старомодный и в ближайшем будущем будет изъят из обращения, но в настоящем «настоящем» по нему можно купить билет в Египет. Если, конечно, он работает.

— Эйра, дай-ка мне смартфон свой.

Эйра оставила кота в покое, подошла к сестре и протянула ей веселый желтенький прямоугольник устройства с брелком-цыпленком на цепочке.

— Что, проверить хочешь?

— Да, попробуем купить билеты.

— Прямо здесь?!

— Здесь, мне кажется, будет безопасней всего.

— Да уж. Енисею было б чему тут поучиться.

Интернет работал медленно. Скорее всего, канал шифруется, оттого и скорость низкая, размышляла Юки, пока наблюдала за тем, как на экране распускался сайт аэрофлота. Когда загрузка прошла, она ввела данные паспортов, выбрала ближайший рейс в Гизу и отправила запрос.

— Ждем.

Прошло минуты три, прежде чем заявки позеленели.

— Хм, работает, — одобрительно покивала головой Эйра. — Значит, данные верны и в Общей базе паспорта есть.

— Ну, теперь последний шаг.

— Верификация чипа?

— Да, если и тут пройдет, можно смело ехать в аэропорт.

Юки поставила котика на шкатулку с деньгами, положила смартфон на полку и, по очереди сначала свой паспорт, затем паспорт Эйры, приложила их к магнитометру у слухового динамика устройства. Смартфон пискнул раз, другой и на заявках появилось по еще одной зеленой галочке.

— Аллилуйя! — Восторженно прошептала Эйра и похлопала Юки по плечу. — Теперь мы точно полетим! Надо будет оставить хороший отзыв продавцу. Молодец!

До выхода их уже никто не провожал, но заблудиться они не заблудились, благополучно нашил дверь и, невольно щурясь на солнечный день, спустились во двор. Таксист помахал им из машины рукой и они направились, было, к нему, как увидали старушку, что сидела на лавочке — на том самом месте, где встречал их кот.

— Внученьки, подойдите на минутку к бабушке, — прошамкала расслабленная старушка и, когда сестры подошли, произнесла пусть и внятнее, но с прежним старческим дребезжанием. — Ну? Расскажите, как вы это делаете?

— Это вы?! — Воскликнула Эйра, но Юки осадила ее, крепко дернув за подол платья. — Это вы! Это!.. Мое почтение. Мастерская работа. Это был робот? Гипноз? Психотропный газ?! Как вы проделываете такие штуки?

— Я спрашиваю у вас, как вы это делаете, вы спрашиваете у меня, как я это делаю. Кто-то должен ответить. Разве нет?

— Е… Если вы спрашиваете о том, как соскользнул говорящий котик, то… — Юки запнулась, — то я не знаю. Я просто представила себе, как он соскальзывает. Подумал, как это ему не страшно сидеть на краю, ведь он же фарфоровый и, если упадет, то разобьется. И… Я представила, как он падает. Натурально соскальзывает, как с горки, катиться вниз и хрясь! Я даже зажмурилась, но… Фигурка, наверное, крепкая, не разбилась.

— Юки, дорогая, вы бодхисаттва. Где вы учились просветлению?

— Чему?

— Практикам! Ведь мой пушистый друг от хвоста до усов дело моих рук. Я соткала его из пустоты вибрацией. Моя, хм, надабрама. А вы его смахнули с полки. В последний миг поймала, а то бы ух!..

— Эге… — сестры переглянулись.

— Скажите, а вы, — Эйра слегка прищурилась, — вы не знаете, случайно что-то о генизе, или Вербарии? Может быть вам знаком некто Крайтер или его друг Тиеф?

Старушка поправила цветастую шаль на плечах и как будто задумалась.

— Это ваши друзья?

— То есть вы ничего не знаете ни о биоэфире, ни о манипуляторе?

Вдруг лицо старушки вздрогнуло, вскипело и вывернулось наизнанку другим, гладким лицом. Теперь через толстые очки из-под косынки на них смотрел бледноватый молодой человек, конопатый и с рыжими, почти огненными бровями.

— Послушайте, вы, — отрывисто в раздражении проговорил он. — Мне на самом деле стоит больших усилий создавать таких котиков! Быть старушкой в сто раз проще! И куда проще, чем делать эти ваши пластиковые паспорта. И вы, хотите сказать, что просто задумались и тем повалили его?! Не верю. Ни за что не поверю, что вы это случайно сделали… Что такое Вербария?.. Это какая-то новая школа йогочары?! Татхагарбха!? Что?!. Кто ваш гуру? Ну, скажите, скажите скорее!

— Будда Крайтер, — повторила Эйра. — Он наш учитель. Но это все, что мы можем вам сказать.

— Ну, скажите хотя бы где его нужно искать, на каком портале?! Или может, может, вы возьмете меня в ученики?! Мне надо! Я должен достич просветления в этой жизни!

— Чань… — Разочаровано покачала головой Эйра. — Принять в послушники сейчас невозможно. У нас сейчас другая задача, для того и паспорта. Но мы можем сказать вам, где искать Будду Крайтера. Если вы…

— Если я что, ну?!

— Если расскажите нам о том, как вы достигли сами таких высот. На неподготовленных людей ваше представление, должно быть, производит сильное впечатление.

— Еще бы! Это самое лучшее прикрытие от облавы или нежелательных клиентов. Но это уже все не то! Да, первоначально моя подпольная деятельность была основой моей деятельностью, а психопрактика только подспорьем, тем, что отводило всякие неприятности. Но со временем я понял, понял, что все не то и встал на путь просветления. Я… Я несколько преуспел в этом, но не просто так! Я долго и упорно практиковался. Так, что даже моя подпольная деятельность отошла на второй план. Но вы! Вы меня поразили! Прошу, скажите мне, где искать Крайтера! Я… Я брошу все, я пойду за ним хоть куда! Я должен, должен проснуться!

— Хорошо, — тихо, в некоторой задумчивости произнесла Эйра. — Я скажу вам. Ровно через год и восемь месяцев в Сети появится зона под названием «Дальний погост». Это… Будет узел ступа. Там ищи новое проявление Будды.

— Через год и… — глаза рыжего торговца паспортами заблестели. — А-а-а, я понял! Времени не существует! Весь мир иллюзия!

— Запомни это, — заключила Эйра. — И не забывай никогда. Теперь мы оставляем тебя. Ом мани падме хум.

— Ом, — чуть слышно отозвался тот и заплакал, кажется, от счастья.

Когда они сели в машину, таксист повернулся в своем кресле, оглядел сестер с ног до головы и промолвил:

— Знаете, я сюда ездил раз пятнадцать и за все эти разы старушка появлялась только дважды. А разговаривал с кем-то так и вовсе раз. С вами. Я впечатлен. Куда теперь? В аэропорт?

— Да. Вот ваши пятьсот рублей, — протянула Эйра водителю пять радужных бумажек. — Благодарим за ожидание и за… За спокойствие.

— Всегда к вашим услугам, — улыбнулся водитель, принял деньги и завел мотор. — Вам в который?

— В международный, Останкинский, — ответила Юки. — И можете не торопиться. Наш рейс за полночь.

Автомобиль выбрался из тупичка, влился в полноводную магистраль и, мерно покачиваясь на рессорах, поплыл в известном только водителю направлении. Юки смотрела в окно на такие же, невесть куда плывущие автомобили и рассеянно думала о продавце. Понятно, что Эйра просто наговорила ему того, чего он хотел от них услышать, и все же… Она — Юки вызвала его на такое откровение простым, безотчетным действием, за которым скрывалось что-то гораздо более важное, чем просто способность двигать предметы взглядом. Собственно, такая способность это тоже нечто из ряда вон выходящее, как и способность продавца создавать говорящих котиков или принимать облик старушки. Понятно, что и его, и ее способности лежали в одной плоскости — плоскости биоэфира. А если конкретно, то снов Земли. Но если Юки была обособленной частью этой системы и доподлинно знала где находится, то, как он, продавец паспортов, мошенник и, судя по беседе, истовый буддист (как ни парадоксально), проделывал то же, являясь ее частью? Он как будто чувствовал, смутно осознавал, что все вокруг, включая его самого — сон, которым, обладая некоторой сноровкой, можно управлять. Так, будто сон догадывается о своей иллюзорной сущности и стремится осознать ее, выйти за ее пределы… И ни этого ли выхода всегда искали йоги, мистики и провидцы их реальности?

Несмотря на жаркий летний день Юки зябко поежилась. Ее испугали собственные мысли, сопоставившие реальный мир и сон Земли. Испугала вящая тождественность даже в таких фундаментальных вещах, как вера. И поиск, и методы, и выводы… И там, и там просматривалась тяготение личности к цельности с окружающим миром, потребность чувствовать себя его частью. Эйра непременно рассудила бы, мол, это оттого, что генизу Земли наполняют ментальности действительности и их опыт, вера и стремления никуда не исчезают и они продолжают в то же верить и к тому же стремиться. Что здесь их стремления находят отклик у среды, поскольку среда пластична и способна откликаться на искреннюю веру. Точно так же, как это удается Юки.

Но почему это удается ей? Она ведь не буддийский монах, да и метафизикой вообще интересовалась в своей жизни крайне мало. Ей даже неизвестны были те слова и словечки, которыми так грамотно перебрасывались Эйра и продавец в своей короткой беседе. Неужели вызвано это только тем, что она инородный элемент во снах Земли? Сторонний наблюдатель, способный отличить право и лево? Но ведь и она этого не может! Для нее все происходящее здесь такая же доподлинность, как для того же продавца паспортов или Ярослава из деревни. Может, причина всему Эйра? Их дуалистическая связка.

Юки покосилась на Эйру, сидевшую рядом и глядевшую в свое окно. Казалось, она тоже над чем-то крепко задумалась, но спрашивать о мыслях здесь при водителе не особенно хотелось. Потому она отвернулась к своему окошку, открыла его и, всю оставшуюся дорогу до аэропорта, ловила ветер, стараясь уже ни о чем не думать.

А водитель крутил баранку, изредка поглядывал на своих пассажирок в зеркало заднего обзора, да только усмехался на их мысли.

Пятнадцатое

Как? Вавилов решительно не знал, не знал, как посадить вертолет-монстр, да еще так, чтобы никто не заметил. А если и заметил, то не предал бы значения внезапному визиту.

— Спокойно! — заверил команду Аба, выгнал Скворцова из кресла главного пилота и сам взялся за штурвал. — Сейчас все будет.

Смену пилота Аба устроил аккурат над Сахарой, всю пустыню сосредоточенно штурвалил, а, подлетая к Мемфису, древнейшему городу русла Нила, включил рацию, отыскал частоту диспетчера аэропорта Гизы и, с каменным лицом, заорал в микрофон:

— Мэйдей, мейдей! Борт Верховного номер сто восемьдесят два! Мейдей, мейдей! Отказал тяговый двигатель! Мейдей, мейдей! Срочно полосу для жесткой посадки!

Секунд пять в эфире было тихо. Затем кто-то, очевидно, что диспетчер, кашлянул и протянул:

— Э-э-э, а до Каира не дотянете?

— Дотянем! — Тотчас отозвался Аба. — Только потом протянем ноги и лопасти! Я не шучу, вашу мать! Мы падаем!

— Одну минуту… — Ответил диспетчер из динамиков полилась какая-то умиротворяющая музыка.

— Вот же ж гады, а… — Проскрежетал Аба, — мы тут падаем, а они нам лестницу Иакова устраивают. Ну, я им устрою, как приземлимся. Камня на камне не оставлю!

— Товарищ Гольштейн, так ведь мы и не падаем, — развел руками Скворцов. — Может, как-то полюбовно можно приземлиться, без выкрутасов?

— Да?! А может, я мацу смогу купить в Сальвадоре?! Ты понимаешь, что в городе туристов посадочные полосы по миллисекундам расписаны?! Давай, бегом к главному движку и сделай с ним что-нибудь!

— В смысле? Сломать?

— Да, гений ты мой доморощенный! Что б мы пали уже по-настоящему. Вань помоги собраться своему тугодуму, а то у него в мозгах все заржавело — скрипит.

— Жень, пойдем, — Вавилов взял под руку Скворцова и поволок его к выходу. — Где отсеки?

— Сам найдешь! — Аба нервно тарабанил пальцами по приборной панели в ожидании ответа «оператора». — Вот с-суки, а. Ну я вам щас дам!..

Опешивший Скворцов опомнился и даже отодрал от себя руки Вавилова, но тот обнял его по-медвежьи, приподнял над полом, да так и вынес в коридор.

— Жень, не спорь и даже не обращай внимания, — прошипел он ему, когда двери в кабину сомкнулись за их спинами. — Знаешь как испортить движок?

— Конечно, знаю, — буркнул Евгений высвободившись из хватки начальника. — Ломать не строить, знаешь ли. Но если этот тип еще раз в таком тоне отзовется обо мне, я его самого сломаю!

И они заспешили прямыми коридорами к двери, известной промеж них только Скворцову. Вавилов не сомневался, что Женька приведет куда надо, таков уж он был, что изучит любую технику, к какой прикасался или во чрево которой помещался.

Оказавшись у массивной железной двери с круглой, как на субмарине рукоятке, Скворцов раскрыл было рот в язвительной издевке, но тут ручка повернулась на четверть оборота, дверь как-то сама собой приподнялась и втиснулась в стену, так, что опытный техник только одобрительно хмыкнул. Он понял, что Аба, хоть и ждал с нетерпеньем ответа диспетчера, но глазу с них не сводил и дистанционно откупорил люк. Или это уже Васька сделал?

Вопреки ожиданиям Вавилова, приготовившегося увидеть за дверью шатающиеся ходуном механизмы и бегущие по центру роторы, в помещении располагалась одинокая стойка с мышкой и клавиатурой, как в серверной.

— Это и есть сердце мотора?

— Угу. Самое что ни на есть, — вздохнул Евгений и, вместо того что б развернуть клавиатуру, нырнул под стойку и сдернул с защелок пластиковый кожух. — О… Да тут полно мышей. Вот меховушки негодные, всю проводку погрызли. Где их только Верховный набрал… Коротыша устроили!

Он выудил из кармана зажигалку, высек огонек и поднес его к сплетенью тонких и, с виду, совершенно невинных проводов. Тут же завоняло паленой проводкой, что-то действительно коротнуло, заискрилось, загорелось, винтокрылую машину порядочно тряхнуло и Вавилов почувствовал, как их потащило вниз.

— А… М-м-м не разобьемся?

— У Абы своего спрашивай, — буркнул Скворцов. — Я сделал что мог.

— Да уж.

Бросаемые их стороны в сторону они вернулись в кабину, где Аба рычал, что голодоный тигр в клетке.

— …Что значит, нет свободных полос?! Дайте тогда занятую!

— Простите, Аба, сэр, это невозможно. Все полосы забиты битком и даже если я…

— Но мы падаем! Мэйдей, понимаете!?

— Ничем не могу помочь. Я по регламенту не могу позволить вам упасть на головы мирным туристам! Это пошатнет наш пассажиропоток!

— Тогда мы упадем на пирамиды Гизы!

— Это как вам угодно. Но в аэропорт я вас пустить не могу. Господин Аба у вас же вертолет, три двигателя, неужели с вышедшим из строя одним, пусть и тягловым вы не сможете жестко приземлиться где-нибудь в пустыне? В песок вы сядете мягче, чем в бетон.

— Да черт с тобой будем падать в бархан! Только предупредите общественность, что б гвалта не подняли.

— Это можно! — по голосу диспетчера стало ясно, что тот крайне доволен исходом дискуссии. — Сообщите координаты и мы пришлем вам пожарную команду.

— Ненужно. Возгорания нет. Отбой, — и, уже отключившись от диспетчерской, повернулся к Ваське. — Ведь нет?

— Не, все чисто. Обороты главного упали на восемьдесят процентов, но обороты саппорта взвыли до сотни. Сядем без пыли и шума.

— Отлично! Ну не сукин ли я сын, а?! — обернулся он к Вавилову. — Без билета, без волокиты, к самому порогу пирамиды! И что б вы без меня все делали.

— Ну, уж точно б не падали на вертолете, — хмыкнул Вавилов, уселся в свободное кресло и накрепко пристегнулся ремнями.

Не то чтобы он боялся смерти, даже напротив, теперь он отчего-то не боялся ее вообще. Смерть, ввиду произошедших событий теперь представлялась Вавилову не как раньше, не как черное, немое ничто, а как шаг к новому этапу существования. Существования загадочного, но действительного, точно как его средний палец.

— Минут через пять упадем, — констатировал Васька, неотрывно глядя в галограф пульта второго пилота. Вавилов видел краешек экрана на котором была прочерчена красная парабола, что кончалась красным же крестиком, на небольшом всхолмии. Очевидно, что Аба метился прямехонько в мягкий бархан. Ну, что ж. Двум смертям не бывать, а одной не миновать. Хотя… Вавилов откинулся на спинку и закрыл глаза. Хотя, отчего он решил, что по ту сторону смерти нельзя умереть еще раз? А потом еще и еще. И так раз двести. Или двести тысяч раз. Продираясь смертями все глубже и глубже к финалу. Которому нет конца.

Вдруг вспыхнул красный сигнал и истошно завопила сирена — сработал датчик критической высоты помноженной на скорость, но Васька тут же заткнул истеричку-компьютера и все вернулось в норму. Вавилов снова закрыл глаза и постарался расслабиться. Ему вспомнилось, что в автокатастрофах меньше всего страдали пьяные люди и именно от того, что были совершенно расслабленны алкоголем. У них, правда, немного не то, но от стакана водки Вавилов бы сейчас не отказался.

— Тридцать секунд до столкновения с землей, — спокойно и как-то по-будничному сообщил Васька. Ему не хватало только широкого зевка вдобавок. — Скорость чуть выше расчетной.

— Знаю я, — резко отозвался Аба. — Закрой лучше рот, а то язык прикусишь.

— Ну, это вряд ли. Десять, девять… Пять… И!

Вавилов судорожно вцепился в ручки кресла, совершенно позабыв о своем намерении расслабиться. А, поскольку выпить ему так и не пришлось, то грохнулся оземь он в напряженном и сосредоточенном состоянии.

Тяжелый удар сотряс само существо Вавилова. Не вертолет, кресло или отдельные элементы окружения, а самого Вавилова, казалось, заключившего в себе все. В одно секунду мир их белого и понятного вывернулся каким-то пульсирующим красным хаосом. И, если бы не он, то ничего бы вообще не сотряслось и не громыхнуло. Не вырубился бы свет, не орал бы благим матом Скворцов, не посыпались бы с потолка панели, да не разлилась бы дождем система пожаротушения.

— Все живы?! — Вавилов, как слагатель бытия, первым оправился от удара (да он и не терялся, если разобраться до конца), отстегнул перевязь и, по накренившемуся полу, подошел к ближайшему от себя Абе. — Ты как?!

— Нормально, — буркнул в ответ тот, отстегнулся и подошел к скомкавшемуся, прячущему голову в коленях Ваське. На его, всем залитом водою пульте, он нажал несколько кнопок, отчего вода перестал хлестать с потолка, а свет вернулся к потускневшему, но белому состоянию.

— Эй, малой, ты как? — Аба попытался расправить Ваську, но тот точно задеревенел. — Все, голову можешь вытаскивать, сели уже.

— Охренительно сели, — отозвался с другого конца кабины Сковрцов. — Я чуть шоколадный пудинг в штаны не испек.

Вавилов мельком оглянулся на товарища, что одной рукой расстегивал ремни, а другой держался ладонью за окровавленную щеку — вокруг него больше всего валялось пластиковых плиток с потолка.

— Ваня! Оклемай своего шкета, я с диспетчерской свяжусь, — распорядился Гольштейн и вернулся в свое кресло.

Бледный как платок Васька медленно выглянул из-за коленей, бессмысленно огляделся и все так же медленно стал опускать ноги. Вавилов не мешал, просто стоял рядом и наблюдал, больше потому, что сам не знал, как поступить. Шок, не иначе.

— Мы… Уже умерли? — наконец сипло произнес он. — Товарищ начальник, где мы?

— Сели, Вась. На бархан сели, рядом с пирамидами. Болит где? Ударило?

— Нет, просто… Про… Проверьте лучше Шаова. Его никто ведь не предупредил.

— Черт! Точно! — Вавилов хлопнул себя по лбу и бросился к выходу. — Забыли совсем!

Впрочем, беспокойство оказалось напрасным — Заур преспокойно лежал себе на кушетке, пристегнутый к ней ремнями у ног, пояса и груди, точно буйно-помешанный. Только руки его свободно вращались.

— Ваня! — Поприветствовал он вошедшего и, видно, смекнув, что дальнейших потрясений не случится, потянулся к ремням отстегнуться. — Что это было такое? Мы упали?

Вавилов рассказал в двух словах о происшествии и под конец виновато попросил прощения.

— Да ладно брось, — отмахнулся Заур. — Когда посудина крена словила, я сразу понял, что падаем. Хорошо у койки ремни были, а сама она к полу привинчена. Остальные как?

— Женьку оцарапало слегка, Васек в шоке. А Аба…

— Про него я ничего не хочу знать. Ваня, будь начеку с этим типом.

— Он свой. Бестолочь, но свой.

— Он-то да, но вот кто за ним стоит…

— Того уже нет.

— Пока нет.

Заур расцепил все путы и сел на койке. Выглядел он все еще паршиво. Бледный, с крупными каплями пота на лбу, вздрагивающими руками… Из-под бинтов на груди и плечах кое-где выступила кровь. Хоть он и крепился, но, судя по всему, падение далось ему тяжело.

Он встал на ноги и, опираясь на интерьер больничной каюты, доковылял до уборной.

— Я считаю, что тебе и команде лучше в вертолете остаться, — нерешительно и оттого немного озлясь на себя проговорил Вавилов. — Тебе-то уж точно лучше тут отлежаться. А ребята присмотрят за вертолетом. Если хочешь, Васька с тобой посидит.

— Нет, не нужно. Бинты бы сменить, да. Но сиделка мне не нужна.

С протяжным, сдавленным стоном он улегся на свое место и после долгим, испытывающим взглядом посмотрел на Вавилова.

— Ну, а ты пойдешь с Гольштейном.

— Угу.

— Смотри, Ваня, я тебя предупредил. Будь начеку. Не дай шайтану одурачить себя.

Они пожали руки и Вавилов вышел чуть более встревоженным, чем входил.

За его отсутствие Аба успел связаться с диспетчерской аэропорта Гизы, наорал там еще на кого-то, отменил спасательную операцию в их честь и добился того, что б инцидент с падением вертолета замяли. Напирал он главным образом на то, что они не упали вовсе, а так, совершили жесткую внеплановую посадку и все, что им сейчас требовалось от местных властей — не лезть к ним и дать немного времени.

— Сколько немного? — слегка нахмурившись уточнил Вавилов. — Ты ж и сам не знаешь сколько часов потребуется, что б пирамиду обшарить.

— Да сколько угодно! — хмыкнул Аба, попутно скидывая арктический комбинезон. — Хоть день, хоть два, хоть неделю. Тут, Ваня, мякотка в том, что не они нас ограничивают, а Верховный. Сколько он даст нам времени, пока воскреснет… Ты так и собираешься по пустыне расхаживать? Во всем зимнем? Пойдем, переоденемся слегка.

И они, в потных тельниках цвета хаки, прошествовали в каюту Абы, где у того имелся скромный гардероб.

Выбирать, правда, особо не из чего было. Форменные сорочки с коротким рукавом, вензелями на вороте и манжетах, темно-синие брюки… И все и везде мало и тесно.

— Эйн момент! — Утешил неподходящего под одежду Вавилова Аба, взял с полки какой-то паровой утюжок и, как фокусник с волшебной палочкой, заплясал с ним вокруг товарища. — Эйн!.. Цвейн!.. Дрейн!

И, о чудо! ворот стал свободней, натянутые на груди и животе пуговицы ослабли, а полы брюк отросли до нужной длинны. Передовые технологии, не иначе. Но Вавилов, критически осмотрев себя со всех сторон, сделал вид, что не удивлен и таким манером чуть ли не каждый день себе одежду подгонял.

— А ботинок у тебя подходящих не найдется? — спросил он, глядя на то, как Аба сменял свои толстостопые зимние, на что-то элегантно-летнее.

— Нет. Точнее есть, но растянуть их подростником не получится. У тебя ж лапа как у медведя.

Распоряжение остаться в вертолете команда восприняла с воодушевлением.

— Вертолет пока починим, — не скрывая улыбки на расцарапанном лице, ответил инициативой Скворцов. — Да и не выношу я жары и пыли. А тут хорошо, прохладно.

И, действительно, климатизация уже во всю шпарила прохладой, что указывало, в целом, на незначительный характер повреждений машины.

— Да и за Зауром уход нужен, — поддакнул оправившийся от шока Васька. — Пойду и впрямь ему перевязку сделаю.

— Да, еще кое-что! — Обернулся уже на пороге Вавилов, — Выкатите-ка три-четыре бочки с порошком на улицу. Мало ли, вдруг пригодятся.

Едва он отпер двери на трап, как в лицо пахнуло горячим сухим воздухом. Зажмурившись, он прикрыл ладонью глаза, свободой рукой достал из нагрудного кармашка солнцезащитные очки и, нацепив их, осмотрелся.

На всю широту взгляда распростерлось море, громадное бледно голубое море с наносами золотого песка, в один из гребней которого, собственно, и угодил их корабль. Невдалеке от места посадки, чуть ниже и правее виднелось искусственно плато, огороженное со всех сторон прозрачными щитами. Еще дальше, километрах в двух-трех, над сыпучими барханами возвышались пирамиды Гизы. Но им было не туда, а как раз к той, полупрозрачной голубоватой площадке, где начинался вход в реликты Хосе-Франсе. А идти пусть было и недалеко, но зато топко.

Нахлобучив фуражки с кокардами подразделения Верховного, Вавилов и Гольштейн спустились по выдвижной лесенке и устремились по дюнам к окончательной цели.

Выбрались они на площадку под удивленные взгляды туристов, что ожидали тут своей очереди на экскурсию. Все, конечно же, видели падение вертолета и теперь пребывали в некотором недоумении, что два высокопоставленных пилота (так, по крайней мере, они выглядели в своей форме) тоже решили совершить спуск к таинственным пирамидам пришельцев. Под их взглядами Вавилов чувствовал себе неловко и старался смотреть в пол, но Аба же напротив нагло ухмылялся и крутил головой.

— О! — Указал он рукой на ларек с турникетом, — нам туда, пошли.

Они пересекли обширную площадку и, не останавливаясь в хвосте живой очереди, прямо прошествовали к входу.

— Уважаемый! — Обратился Аба по-арабски к замотанному во все белое привратнику. — Я сто восемьдесят второй смотритель Верховного, вон с того жестко севшего вертолета, — тут он вальяжно развернул перед взором слегка опешившего служителя свое удостоверение, — это пилот первого ранга Жан Трюдо. Наш транспорт будут ремонтировать часа четыре и мы хотели бы воспользоваться оказией и спуститься к пирамидам пришельцев в которых ни я, ни мой друг никогда небыли. Это можно устроить?

Польщенный безупречным арабским Абы (и это без помощи мозгошина!) привратник расплылся в широченной улыбке, распахнул пред высокими гостями турникет и широким жестом предложил входить, чем вызвал волну негодования всей прочей ожидающей на солнцепеке публики.

— Скажи, — вполголоса мурлыкнул Аба, когда они проходили мимо служащего, — нам можно ходить везде?

— Экскурсии вообще-то проводятся организованными группами, под руководством гида, — сконфузившись промямлил тот, но тут же скороговоркой добавил, — однако вам, таким дорогим и почтенны гостям я определю нашего самого лучшего гида! Одну минутку.

Он приложил два пальца левой руки к виску, на несколько секунд затих, очевидно, связываясь с кем-то по мозгошину и, наконец, вернувшись, известил:

— Вас уже ждут на первом этаже у лифта! Всего доброго, — и он поклонился.

Неуклюже поклонившись в ответ, Вавилов зашагал вслед за Абой, казалось, раздувшимся за эти минуты настолько, что не пролезет в кабину лифта. Однако ж Аба пролез и даже, с высоты своего величия, углядел кнопку спуска.

Спускались долго. Достаточно долго, чтобы Вавилов заскучал. Он стал рассматривать орнамент стен тускло освещенной кабины лифта, которая была стилизована под камень с витиеватой резьбой. Имитация выглядела так натурально, что он даже поскреб ее ногтем, а потом еще и простучал. Отозвалось гулко. Тогда он отошел к противоположной стене обширной кабины и оценил рисунок издали. Странно, но… Чем дольше он смотрел, тем необычней казалась резьба. Точки, линии, черточки… На расстоянии их уже не было видно, а вот сам орнамент как будто ожил. Стена точно придавалась внутреннему, загадочному движению. То вздыхала, как живая, то подрагивала.

— Фу ты. Бред. — Зажмурился Вавилов, мотнул головой, но рисунок точно отпечатался на сетчатке и еще долгое время не смывался темнотой.

Так с закрытыми глазами он и дождался дна, что, судя по длительности спуска, землилось достаточно глубоконько. Только когда двери распахнулись и света стало больше, он и сам открыл глаза.

У порога стоял почти такой же, как и наверху, замотанный во все белое, бедуин. Он учтиво поклонился гостям, посторонился и жестом предложил входить. Они вышли из яркого тамбура в узкий и высокий коридор, освещенный скудным таинственным светом. Проводник молчал, Аба тоже… Даже звуков шагов слышно не было. А коридор все не кончался и не кончался. Вавилов забеспокоился. Это место… Коридор показался ему смутно знакомым. Так, будто он бывал тут тысячу лет назад, бывал неоднократно — ходил тысячу и один раз взад-вперед, изо дня в день. И стены… Они были точно такими же, как стены лифта, испещренными гипнотическим узором. Впрочем, узор скоро оборвался, тоннель как-то разом расширился и они остановились возле каменных ворот. Толстенные створки были разведены, но не полностью, позволяя оценить, насколько они широки и массивны.

— Мы стоим у порога тайны, — возгласил по-английски провожатый и картинно развел руки. — Величайшей тайны жизни и смерти, тайны сотворения чужого мира, тайны их появления здесь. Но! Вместе с тем, мы стоим у порога ответа на вопрос мучавший человечество тысячелетиями! Одиноки ли мы во вселенной? Есть ли другая разумная жизнь? И стены за этими вратами, как и сами врата, дают однозначный ответ. Прошу!

— Эм, уважаемый, — вкрадчиво обратился к гиду Аба, едва они вошли в коридор, украшенный уже не узором, а резьбой, запечатлевшей дела каких-то коренастых носатых тварей. — А можно без вот этого вот вашего завсегдашнего пафоса? Мы с товарищем люди обычные, нас очаровывать не надо.

Провожатый даже как будто выдохнул облегченно.

— По-простому?

— Ага, своими словами.

— Ну что ж, извольте, — и он заговорил бегло, без затягиваний и патетики. — Наверняка вам известно, что пирамид всего четыре и все они практически одинаковые.

— Практически? — Переспросил Аба и забежал немного вперед, заглянув в лицо гиду.

— Да. Одни поменьше, другие побольше, у одних центральный бассейн круглый, у других овальный. Резьба, вот, наскальная тоже разная. Сюжет передается один и тот же, но детали и, если можно так выразиться по отношению к пришельцам, стиль — разный. Кстати, взгляните, — он остановился и указал на один из фрагментов резьбы, где, если Вавилов правильно понял, носатый пришелец весь в доспехах, сидел на шее у песчаного червя. Точь-в-точь как в «Дюне» Герберта. — Здесь изображен предок наших инопланетян, управляющий громадным кольчатым созданием. Загляните в пасть. Видите ряды мелких зубов? Они клиновидные с двугранной отделкой. В другой пирамиде зубы такого же червя уже в форме игл и они просто выдолблены в камне узкими канавками.

— Ну, а если в общих чертах, о чем повествуют эта наскальная живопись?

Провожатый укоризненно взглянул на Абу.

— Не наскальная. Это роспись по камню, поскольку мы совсем не в скале находимся, а в пирамиде из каменных блоков. Кстати, по образу и подобию этих пирамид древние египтяне возводили и расписывали свои. Понимаете, техника работы с камнем идентичная…

— И все же, о чем повествование?

— А все на поверхности. Тут же не письмена, а просто… Живопись. Собственно, двигаясь по коридору от ворот к сердцевине, мы видим их историю. Рождение, развитие, процветание и упадок. У самого входа в пирамиду, если вы обратили внимание, было изображено, как они вылупляются из песка, что наводит на мысль об их, ммм, полурастительном происхождении. Там же были видны фрагменты некой всеобщей сети, что-то вроде грибницы из которой, собственно они первоначально и вышли. После уже взрослые особи научились откладывают в землю семена из которых вылуплялись другие. Каких-то социальных взаимоотношений или родственных уз, у них не было. Они считали себя детьми планеты и относились друг к другу как братьям. Со временем их цивилизация окрепла, расселилась по всей планете и, если можно так выразиться, приручала животных. Вроде того кольчатого червя, у которого мы останавливались.

— А с какой планеты они? — Решился задать вопрос Вавилов, который, слушая гида, взглядом скользил по впечатляющим рисункам.

— Есть две версии. Первая выдвинута самим Хосе-Франсе и по ней это марсиане. По другой версии, неофициальной, это беглецы с Фаэтона, погибшей планеты когда-то вращавшейся по орбите между Марсом и Юпитером.

Вавилов и Гольштейн переглянулись. Все сходилось.

— Хорошо, а зачем им вообще нужны были эти пирамиды?

— Первоначально они служили местом поклонения Творцу. Той самой грибнице увивавшей всю планету. Потом случилось нечто, какой-то катаклизм уничтоживший сеть и пирамиды стали не просто местом поклонения, а чем-то вроде склепа. Марсиане приходили в пирамиды умирать.

— Ну а как они очутились у нас тут на Земле?

— Об этом можно только догадываться. По крайней мере, роспись об этом умалчивает.

— То есть как они перебрались на землю с технической точки зрения неизвестно?

— Нет. Гипотез и предположений выдвинуто много, но все они на жидком песке стоят. Пирамиды как будто просто здесь появились и все… А! Вот мы и в центральной части. Можете походить здесь, посмотреть. Только со стенами поаккуратней. Если на них долго смотреть, то голова начинает кружиться.

Высокий куполообразный свод округлого помещения, стены и даже пол испещряли те самые извилистые линии и точки, что Вавилов имел неудовольствие разглядывать в кабине лифта. Там, видимо, была копия фрагмента. Стараясь не глядеть на все это кишащее-копошащееся месиво, он пошел вслед за Абой и гидом к купели в центре площадки.

— Вы сказали, что пирамиды практически одинаковые, — не унимался Аба на которого, казалось, витиеватая роспись стен не оказывала и малейшего давления. — А какие-нибудь отличия посущественней имеются?

— Н-да. Одна из пирамид повреждена сильнее других.

Гид огляделся: по зале расхаживали другие туристы с другими гидами и он, очевидно не желая быть подслушанным, поманил к себе высокопоставленных гостей и заговорчески прошептал:

— Мало того, что она разворочена у вершины, точно вулкан извергнутый, так в добавок вся заполнена стеклистой ало-оранжевой субстанцией! Лабораторные исследования показали, что это… Опал!

— Опал обыкновенный? — уточнил Вавилов. Гид кивнул. — И сколько его там?

— Полная пирамида!

— И что, не добыли нисколько?

— Увы, но от сухости и тесноты он весь помутнел и растрескался и, как драгоценность никуда не годится. Но все равно красиво. Жаль, что по соображениям безопасности туда не пускают туристов.

Вавилов и Гольштейн вновь многозначительно переглянулись. Глаза у Абы хитро прищурились.

— Уважаемый, — мурлыкнул он на ухо провожатому и взял его под руку, — а не отойти ли нам в стороночку?..

Шестнадцатое

Очередь изнывала в тишине. Под прессом давящего на голову солнца говорить совсем не хотелось. Да что уж там, даже стоять не хотелось! Юки лучше б развалилась на удобном шезлонге или нырнула в прохладную воду оазиса, который они с Эйрой проезжали двумя часами ранее. Нет, ну главное у пирамид на поверхности вырыли искусственное озеро, насадили пальм и фиговых деревьев, построили шеренги лежаков и прохладных зонтов, а здесь только сомбреро, да веера. Изуверы, одним словом.

Время от времени очередь чувствовала на себе дыхание пустыни, и тогда Эйра прятала нос в сувенирный хиджаб, хваталась за полу шляпы и смешно округляла глаза.

— Иногда я жалею, что могу чувствовать, — шептала она на ухо Юки и снова прятала лицо от горячего ветра.

Толпа снова шагнула двенадцать раз: это спустилась во чрево пустыни еще одна партия туристов. Юки вздохнула — следующая группа была их. Вздох вышел и облегченный, и взволнованный: вроде и ждать осталось недолго, но… Ждать чего? Что им предстоит сделать, спустившись вниз? Нет, она, конечно, понимала, что там внизу им нужно будет отыскать манипулятор и, уже с ним, как-то вернуться в действительность через сервер «Дальнего погоста». Но как конкретно это провернуть и с чего начать — ума не приложила.

А что если там они ровным счетом ничего не найдут? Ни сервера, ни манипулятора… Или найдут только один манипулятор, а сервер — нет?

Несмотря на дующий в спину горячий ветер по коже пробежал холодок. Юки живо представила себе, как они, слямзив из-под стеклянного колпака блестящий кругляш, убегают под вой сирен и крики охраны, как их припирают к стенке и бесславно захватывают в плен. И как к ним потом, уже в камере изолятора, входит Верховный со зловещей ухмылкой…

Вдруг к свисту ветра примешался посторонний металлический вой. Он доносился с подветренной стороны и голосу пустыни не принадлежал. По толпе пробежал ропот, толпа заозиралась и, сообща, обнаружила источник высокого гула. Юки повернулась в сторону, куда были обращены лица и указующие персты соседей, и тоже увидала его. Выше линии горизонта, над бледно-голубым небом к ним стремительно неслось что-то. Неопознанный летающий треугольник. Он шатался из стороны в сторону, припадал к земле и, видно, намеревался упасть. За считанные секунды объект приблизился настолько, что в нем теперь без труда можно было узнать вертолет. Один из тех здоровенных винтокрылов в которых барражировал небо Верховный. Сердце Юки мучительно сжалось. Неужели за ними? И это сейчас, когда они подобрались к самой-самой цели! Но как, откуда он мог узнать?! Ведь они вели себя предельно осторожно, не выделялись и совершенно не позволяли того, чего в принципе могли бы себе позволить. Должно быть это ошибка. Или совпадение. В любом случае бежать из очереди вон точно не следует.

Вертолет, не сбавляя скорости, пошел на снижение. Гул и свист возвысились и Юки невольно прикрыла уши ладонями. В последний момент ей показалось, что вертолет рухнет прямо в толпу и даже мысль пронеслась, что это террорист какой мстит Верховному, невинным туристам и всему миру в придачу. Но машина вместо этого неуклюже плюхнулась в близлежащий бархан, чихнула всеми тремя винтами и сникла.

— Дорогие туристы! — вдруг рявкнул мегафон и Юки, привстав на цыпочки, рассмотрела одного из экскурсоводов, что крутился из стороны в сторону и оглашал пустыню своим голосом. — Просьба соблюдать спокойствие! Это совершил вынужденную посадку один из бортов Верховного. На нашей экскурсии инцидент никак не отразится! Вертолет какое-то время побудет здесь и, после ремонта, продолжить свой маршрут.

Юки перевела дух и даже ободряюще со значением улыбнулась Эйре, та улыбнулась ей в ответ и они, взявшись за руки, вернулись к ожиданию. Впрочем, ненадолго. Не прошло и десяти минут, как Эйра пихнула локтем заскучавшую, было, сестричку и кивком головы указала на вертолет. От него отделилось два человека, что сейчас направлялись по пологому склону бархана в их сторону.

— Верховный? — с тревогой спросила Юки сестричку.

— Нет, тот выше и весь в черном. Это пилоты. На форму посмотри.

Парочка — один с бородой и широкоплечий, другой лысый и тощий — спустилась и, преодолев дополнительных метров тридцать рыхлого песка, взобралась на их площадку. Бородач показался Юки смутно знакомым. Разглядеть его лица не удавалось — пилоты прошли мимо на отдалении и все время то спиной, то боком, но его походка, сложение, вообще вся фигура напомнили ей кого-то. Кого-то кого она видела там, наверху в действительности. Она уже было собралась поделиться своим наблюдением с сестрой, как вдруг поняла, куда идут эти двое. И главное — зачем они вообще пришли сюда… Ну, так и есть! После непродолжительной беседы на непонятном арабском, привратник распахнул пред свалившимися с неба господами двери и те, без зазрения совести, прошли вне очереди. Для Юки с Эйрой означало это лишь одно — дополнительные полчаса ожидания на солнцепеке.

— Индюки гамбургские! — Сдавленно ругнулась ей в ухо Эйра. — Вон тот тощий, сказал, мол, пока будет идти ремонт вертолета, нельзя ли им, пилотам «борта самого Верховного», поглазеть на восьмое чудо света.

— И куда уж им отказать.

— Угу. Да еще и лучшего гида выпросил!

Вопреки ожидания, долго стоять не пришлось — уже через пять минут дверь открылись вновь и привратник, со все той же дежурной приветливостью, пригласил очередных двенадцать человек спуститься под землю.

Спускались долго, в странной, как будто живой кабине. Осматривая ее, Юки чудилось, будто это пищевод, что проталкивает их — проглоченных чудаков — в желудок каменного зверя. Дурачили ее стены лифта, сплошь покрытые пунктирами, штрихами и точками. Если смотреть на них издали, то создавалась иллюзия живой плоти… Как на анатомической страничке, где проиллюстрирована кишка со складками и морщинами.

— Сестричка, — шепнула Эйра и придвинулась к Юки поближе. Казалось, что фантасмагория стен ее совсем не трогала. — Я тут подумала, что нам нужно — просто жизненно необходимо — прилипнуть к этим двум пилотам с машины Верховного. Сама рассуди: мы, в теперешнем своем положении, на правах туристов. Пойдем туда, пойдем сюда… Посмотрим то, посмотрим сё и на выход! А тем двум типам наверняка покажут что-то особенное. Ну, какую-нибудь тайную комнату или запретную скрижаль. Словом именно то, что нам и нужно. Ну, как, согласна?

Юки, не отрываясь от стены, кивнула. Откуда-то взялась тошнота. Но не обычная, не в горле, а в голове. Этот орнамент он…

— Я поведу, а ты если что, подтягивай. Ну, как обычно, хорошо?

Юки закрыла глаза. Еще немного и ее стошнит. Не шаурмой, а мыслями. Чужими, далекими и тысячи лет мертвыми мыслями.

Но тут кабина остановилась, издала мелодичное «блым!» и двери распахнулись. На пороге их ждал экскурсовод, белый и улыбчивый, как все тутошние экскурсоводы. Он повел их по коридору, чьи стены оказались продолжением лифта. Юки проваливалась все глубже и глубже в брюхо этого каменного существа и не смотрела на него. Вместо этого она доверилась сестричке, что вела ее бодро и уверенно… Куда? Она здесь не на своем месте. Это все чужое. Старопыльное древнее и… Живое. Да! Оттого ей все кругом мерещится внутренность! Эта пирамида, да все они! Это живой организм, пусть и каменный. Он смотрит на ее миллиардом глаз и ждет чего-то. Ждет пока…

— Мы стоим у порога тайны, — голос экскурсовода точно вспорол брюхо алчному Волку, распотрашивая ее — Юки Красную шапочку. — Величайшей тайны бытия, тайны чужого мира и его появления. Но это же и порог ответа на вопрос: одиноки ли мы во вселенной! Истина здесь, за этими вратами. Так давайте же войдем и постигнем ее!

Они вошли и Юки сразу стало легче. Экскурсовода она едва слушала, а вот стены нового коридора разглядывала с интересом. Новизной сюжеты каменной летописи не отличались. Все как всегда и у всех: родились, пожили немножко и опять — в пучину безвременья. Человеческая жизнь, жизнь этих вот Ра, бытие целого народа или планеты в сущности скучны и банальны. Юки даже грустно усмехнулась. После гипнотичного полотна стен лифта и следующего за ним коридора она ждала чего-то большего.

Но она переменила свое мнение, когда группа вошла в сердцевину пирамиды. Рассматривая, оглядывая ее всю, Юки поняла, откуда были скопированы те зигзаги, точки и завитки, что сопровождали ее сюда. Куполообразная зала точно шевелилась. Место, куда был обращен взгляд, выглядело статично и мертво, но в областях бокового зрения все переворачивалось, копошилось бессчетным числом маленьких мошек.

— Ты видишь это? — шепнула она Эйре. — Ты видишь, как стены шевелятся?

— Не-ет, — обычным тоном протянула сестричка в ответ. — Зато я вижу тех двух упырей. Вон они.

Эйра кивнула за спину Юки и та, оглянувшись, действительно увидела двух капитанов, о чем-то очень близко беседующих с экскурсоводом. Точнее беседу вел тощий, что держал проводника за локоть и тихонько, как бы невзначай, уводивший его в сторону. Бородатый же, все время повернутый к ним спиной, озирался по сторонам и в беседе почти не участвовал. Глядя на его широкую спину, выбивающиеся из под фуражки темные волосыы, сердце у Юки мучительно сжалось. Он определенно был знаком ей. Только откуда тут взяться знакомцу? Ведь это все проигрыш былого, а у Юки ни в прошлом, ни в настоящем знакомых пилотов не было.

— Пойдем, — сквозь зубы прошипела Эйра, — а то они смоются, и тогда мы тут ввек ничего не сыщем.

Юки чувствовала, как ноги ее дрожат, как сердце учащенно бьется, будто она идет на первое свидание. Но ей нужно увидеть его лицо, вспомнить.

— Здра-астье, — протянула Эйра свое привычное приветствие, привстала на носки и слега поклонилась, — А можно с вами познакомиться чуточку покороче?

— Ба! — Протянул в ответ тощий, — близняшки! Да еще и русскоговорящие! Конечно, конечно можно! Я вот Аба, а это мой друг Ва… Кхм. Жан. Э, с кем имеем честь?

Эйра представилась, представила Юки, но Юки едва ли слушала их беглую, будто закадычную речь. Она во все глаза, с отрытым от удивления ртом смотрела на Жана.

И это был не Жан.

Перед ней стоял Енисей. Ее Мастер.

Всё и пирамида со своими загадками, и уместившиеся в ней люди, и даже сестра — пропали. Она видела только его. Видела изумленно округлившимися, все еще не верящими глазами. Но это был несомненно он.

Под ее пристальным, ошалелым взглядом Мастер смутился и потупился. Он решительно не узнавал ее.

— М-мастер? — с запинкой выдавила из себя Юки. — Ты разве меня не узнаешь?

— Простите, — пробормотал он и поджал губы в извинительной улыбке. — Мы знакомы?

— Енисей, это ведь я Юки! Ты рассказывал мне про Вербарию, помнишь? Ну, как же так!..

При упоминании о Вербарии и у забывчивого Мастера и у тощего капитана отвисли челюсти. Какое-то время они просто хлопали глазами то на нее, то на Эйру и ничего не могли сказать.

— Едрыть, — наконец, промямлил тощий. — Я даже не знаю, что теперь и думать. Вы от Верховного? Зна-знаете Атодомеля?

— Вот оно! — Взвизгнула Эйра, сорвала с головы хиджаб, бросила его себе под ноги и запрыгала на месте, хлопая в ладоши. — Я знала, я знала, я знала! Я знала, что будет именно что-то эдакое! Господа! — остановила она свои бесновенья и положила одну руку на плечо Мастеру, а другую — тощему. — Теперь мы просто обязаны уединиться и очень, очень много рассказать друг другу. Так ведь? Так?!

Больше прочих недоумевал экскурсовод, что перекатывал взгляд от одного к другому и ни слова не понимал, поскольку весь диалог велся на непонятном ему языке. Когда же Юки выплеснула на публику заряд радости, он смекнул, что, верно, это старые знакомые или единоверцы, или земляки, нежданно-негаданно обретшие друг друга при столь случайных обстоятельствах. Улучив мгновенье, об этом он и спросил у Абы по-английски.

— Да, да, — поспешил заверить его догадку тот. — Эмм, мы много работали вместе, но не лично, а по дистанционному интерфейсу. Обкатывали, как выяснилось теперь, вместе одну и ту же испытательную машину. Они по голосу нас узнали.

Он улыбнулся и, хитро сощурившись, снова вцепился в локоть экскурсовода.

— Дорогой Мустафа, теперь-то вы просто обязаны оказать нам честь и провести особую экскурсию. Иначе пред дамами станет очень, очень неудобно. Ну, вы понимаете меня, ведь так?

Мустафа, который и без дополнительных увещеваний был уже на все согласен, только тяжело вздохнул. Что ему оставалось делать? Тем более закрытая для туристов пирамида была не столь уж и запретной. Ежемесячно, ли дважды в месяц, он, ли Саид, водили туда особых гостей. А компьютерщики, обслуживающие тот странный сервер, так и вовсе шныряли туда сами собой, чуть ли не каждую неделю.

Поэтому Мустафа соорудил понимающую физиономию, многозначительно кивнул и предложил следовать за ним.

* * *

Переход от пирамиды к пирамиде осуществлялся по длинным тоннелям. Они не были оформлены столь изящно, как тот, по которому вводили в обитель пришельцев. Так, простые бетонные стены, низкий свод потолка с рядом светодиодных ламп и длинна, которую сподручней было преодолевать на велосипеде. Провожатый, кстати, предложил им воспользоваться транспортом, стоящим тут у входной двери, но гости предпочли пеший ход. Им было, что обсудить дорогой.

Пилот, как две капли воды походивший на Мастера, оказался на самом деле и не пилотом даже, а геофизиком, только что, на том упавшем вертолете, прибывшим из Антарктики. Его сухопарый товарищ пилотом тоже не являлся, зато водил за собой одно из тел Верховного. Узнав про это, сестрички слега напряглись, но быстро и успокоились: ведь будь у того коварный замысел в голове, рассказывать о своей работе он явно не стал бы.

Когда, чередой взаимных рассказов, речь зашла о манипуляторе, Иван (а именно так звали поддельного Мастера), воровато оглядевшись, достал из карманов обмотки полукругов и предъявил их сестрам, но отдавать насовсем отказался.

— Я не то что б не доверяю вам, — сконфуженно проговорил он, убирая части манипулятора в разные карманы. — Ведь очевидно, что это рука… Край… Эмм, Да, Крайтера, свела нас. Просто это наше единственно оружие против Верховного. Мудрецов Ра.

В целом же рассказ Ивана и Абы ни в чем не противоречил тому, что было известно сестрам. Он лишь доподлинно раскрыл обстоятельства находки остова Вербарии, сохранившихся там древних, утвердив за последними окончательную цель — освобождение Атодомеля.

Свою же часть истории Эйра и Юки начали с жаром, предупредив, что б все удивленья были оставлены на потом. Иван и Аба, действительно, округлили глазами лишь раз, узнав, кто такая на самом деле Эйра. Но, когда рассказчицы подошли к моменту их внедрения в генизу Земли, все нужные слова куда-то улетучились. Ведь их новые знакомые, как и всё и вся вокруг — сон Земли, ментальный отыгрыш… Как сказать об этом? Как сказать человеку, что он только жалкая капелька в океане ментальностей? Можно было б все объяснить словами Зака, мол, жизнь и смерть это только понятия, и что жизнь не прекращается с гибелью физического тела, а лишь меняет среду существования. Это можно легко понять и представить стороннему наблюдателю, но… Попробуйте-ка объяснить рыбе о воде, в которой она живет. Какая вода? Спросит она вас и будет совершенно права.

— Что-то не так? — Иван первым обратил внимание на внезапное молчание рассказчиц.

Сестры переглянулись, и Эйра едва заметно мотнула головой, выражая: «лучше не стоит», но Юки, наперекор себе и своей двойнице тихо сказала:

— Они должны знать.

— Что мы должны знать? — ничего не подозревая, спросил Иван. Аба остановился. Остановились и все, включая Мустафу, который совершенно ничего не понимал и успел уже порядочно устать от иноземцев.

— Мы все в генизе Земли. В одной из итераций ее памяти. А находиться в ней можно только в одном состоянии…

— Будучи мертвым, — заключил Аба и глубоко вздохнул. — И давно?

— По меньшей мере, десять лет. Примерно настолько наше время отдалено от этого.

— При других обстоятельствах я бы спросил вас, кто выиграл суперкубок в две тысячи шестьдесят пятом, — Аба опять вздохнул. — И много б денег поднял. Но… Я, думаю, что так всяко лучше, чем полное ничто. А, Вавилов?

— Это объясняет мою чуйку, — проговорил Иван, глядя куда-то в сторону. — Ведь, если действие окажется неверным или фатальным, то его можно откатить и попробовать снова, по-другому. Точно так же, как вы откатились сюда не десять лет.

— Да, думаю, да, — ответила Юки и продолжила свой рассказ о внедрении в генизу Земли с большей уверенностью.

Когда речь зашла о том, как они скоротали свою первую ночь в деревне у Ярослава, Иван, вдруг прервал их и попросил описать тот дом, чердак и, особенно детские рисунки из коробки. Юки покорно выполнила просьбу столь точно, сколь могла.

— Похоже на наш загородный дом, — нахмурился Иван. — А надпись на рисунке оборота какая была? Детская? Детским почерком была сделана?

Юки напрягла память.

— М-м-м, нет. Почерк был твердым.

— Мы думаем, — вдруг встряла в разговор Эйра, — Что это послание оставил Крайтер. Тот самый молибденовый человек, что вручил вам части манипулятора. Или то, что могло предстать от его вида. Ведь он тоже здесь, внутри генизы! По земным меркам он провел здесь двадцать тысяч лет, но по меркам жизни генизы это гораздо, гораздо больше.

На некоторое время в узком подземелье стало тихо от голосов и все отчетливо осознали, что стоят.

— Господа, дамы, — жалобно проговорил экскурсовод по-английски. — Давайте пройдем дальше. Что бы там между вами ни произошло меня и моего долга провожать вас — не касается. Меня касается экскурсия и то, что время ее так или иначе, но истечет. Пройдемте дальше?

И они пошли. Медленно, как будто в каком-то недоумении. Еще бы. Их разные истории сходились здесь. Они были невероятны. До такой степени невероятны, что столкнувшись сейчас, в самой итоговой точке долго путешествия, они будто составили научно-фантастический роман.

— Эта пирамида дальше всех отстоит, — как бы извинившись, пробормотал Мустафа и щелкнул себя по виску, очевидно, интересуясь временем.

Ладно, они с Эйрой, что знали подноготную генизы Земли с самого начала. А вот как быть Ивану и Абе с известием о своей давнишней кончине? Она украдкой взглянула на шагающего чуть впереди Ивана. Угрюмо, сосредоточенно сутулясь, он думал эту самую свою думу. Юки вдруг пробрал озноб.

Ведь всего этого не происходит.

Это ведь только мое восприятие, а настоящее взаимодействие происходит где-то в другом месте, в другой форме. И форма может быть любая, но применяется та, что идентична восприятию некогда опытосозидающей ментальности. Но это при настройках по умолчанию. Если есть возможность, то форму можно скорректировать, сделать, скажем, из человека супергероя или изменить законы физики…

Темный мрачный коридор вдруг закончился и группа оказалась в… Юки сразу и не поняла где они оказались. Вокруг, в свете частых и тусклых ламп сверкал гранями сколов красноватый мутный камень, точно застывшая на морозе кровь. Вглубь этой по-мертвому блестящей плоти змеился узкий и высокий канал, походивший на драгоценное ущелье. Точки освещения, усеивающие склоны до самого потолка, медленно затухали и разгорались вновь, предавая загадочному месту еще больше таинственности.

— Ну вот, мы и на месте, — не без гордости объявил Мустафа. — Жемчужина нашей коллекции. Жаль, конечно, что из-за опасности обрушения всего этого великолепия смотреть на него в общем порядке не пускают. Хотя мы здесь уже столько лет, а ничего так еще и не упало.

— Скажите, а Верховных захаживает сюда? — спросил Иван, внимательно разглядывая ближайшую к себе стену. — Ему-то сюда вход свободный?

— О, да! — Мустафа аж порозовел от гордости. — Господин Верховный наш частый гость! Странно, что он с вами не пошел…

— Он хотел, — вздохнул Аба, — но у него сегодня много других важных дел. Сказал, что если до окончания ремонта вертолета не освободится, то присоединится к нам. А если нет, так в другой раз. Эм, извините, а можно один маленький нескромный вопрос про нашего общего начальника? Просто любопытная ерундовина, уверяю! Вот мы все четверо тут в первый раз, таки потому, что мы тут ни разу небыли еще. Для нас это новые впечатления, незабываемое диво на всю жизнь! Но что тут делать часто? Это ведь просто огромный кус инопланетной драгоценности. Ну раз ты его увидел, ну два… Ну, пусть пять! Для удержания, так сказать, образа прекрасного. Но что тут делать постоянно? Я не могу понять. Что он тут так часто делает?

— Хм, — усмехнулся Мустафа, взял Абу под локоть и тихонько повел его вдоль расколотого ущелья. Вслед за ними тронулись и остальные. — Я работаю здесь экскурсоводом уже десять лет и за все эти годы спустил к пирамидам Хосе столько народу, сколько во всем Каире живет. И среди них, уверяю вас, есть много, очень много тех, кто спускался и два, и три, и десять раз. Некоторым так и вовсе необходимо тут бывать каждый месяц. А делают… Что они еще тут могут делать? Слоняются, щупают камень, просто стоят. Иногда плачут. Но больше всего — думают. А ведь есть о чем. Есть! Вы верующий?

— Я-то? Нет, я люблю удовольствия и не люблю от них отказываться. А вот родители мои были из ортодоксальных иудеев. Жили по Галахе, все дела…

— Для многих побывать здесь, значит получить тяжелый удар по своему мировоззрению. Больно осознать, что твоя вера и вера твоих предков не объясняла ни мира, ни его появления, ни его законов. Все это была просто интерпретация сугубых взглядов, закрепленная в букве и возведенная в абсолют. И люди возвращаются сюда, когда старое и понятное утягивает их от открывшейся истины.

— Из ваших слов следует, что Верховный все никак не поверит в инопланетный разум, — Иван мрачно усмехнулся. — И ходит сюда за подпиткой своих новых верований.

— О, господин Верховный это совсем другое дело! Ведь он посещает не просто пирамиды Хосе Франсе, а Запрещенную пирамиду. Тем более что и причин вернуться сюда даже простому человеку гораздо больше, чем одна и у каждого причины будут свои.

Мустафа замолчал, а Юки подумала про себя, что на вопрос Абы о том, что же здесь делает Верховный он так и не ответил, ловко свильнув на другую тему. Хотя кое-кто ответил за него и очень точно. Юки оглянулась на Ивана, что шел позади всех и внимательно следил за глубиной опаловых стен. Если Верховный родом с пустошей, где тысячелетиями стояли эти пирамиды, то они, действительно, могут подпитывать его силой. И это же значит, что здесь его дом. От этой мысли у Юки по коже пробежал холодок. Вассал создателя жизни, самый могущественный псевдочеловек на земле и они забрались в его логово. И если Верховный не уничтожен тем, зеленым великаном Вербарии, то сейчас он вероятнее всего здесь. Знает о них. Следит, быть может, сейчас за каждым их шагом глазами вот этого экскурсовода.

— Мы только что прошли развилку, — вдруг услышала она из-за плеча шепот Ивана. — Справа.

Юки обернулась и, действительно, справа в стене мерещился проем, разглядеть который было очень трудно: узкий и невысокий он попросту сливался со стеной, прикидываясь очередным темноватым пятном.

— Что это? — так же шепотом отозвалась она.

— Не знаю. Просто запомни где он.

Шагов через двадцать процессию остановил тупик.

— Что такое?.. — Мустафа ощупал ладонями красную, густо мерцающую стену и обернулся на недоумевающую компанию. — Это откуда?

Он опустил руки, плечи и ненадолго затих.

— Странно… Обвал, наверное, случился, — заключил он в итоге. — Придется возвращаться.

— А как же!.. — запротестовала, было Эйра, но провожатый не дал ей окончить:

— Для вашей безопасности. И моей.

Делать нечего — развернулись и пошли назад. Но не сделали и десяти шагов, как уперлось в тупик из того же мутно-алого камня.

— Снова обвал, — промямлил Мустафа. — Но… Я не слышал грохота. Вы слышали что-то?

— Так и знал — буркнул Иван, отпихнул экскурсовода и, прислонив ухо к преграде несколько раз стукнул ее кулаком. — Аба, ты порошок взял с собой?

— Да, немного, — Аба вынул из бокового кармашка кителя пробницу и потряс ее у уха. — То, чем на вертолете баловались.

— Отлично! Насыпь под стенку, вот тут, — и он носком своего нелепоогромного, арктического сапога ткнул в основание новоиспеченной преграды. — Сейчас попробуем расшатать…

Он встал на колени возле крохотной серой кучки, достал из карманов перемотанные в пленку полукруги и на мгновение обернулся к озадаченной компании.

— Отойдете на пару шагов. Черт его знает, что получится.

Все послушно отступили, включая экскурсовода, который, потный и бледный, даже не спросил, что это помазанник Верховного собирается делать.

Юки стояла слева от него, чуть позади у грязно-красной выщербленной стены и отлично видела, как Иван поднес к горке полукруги и, что-то бормоча себе под нос, стал ворочать их из стороны в сторону, слегка поднимая и опуская. Несколько секунд ничего не происходило… Потом кучка чуть-чуть шевельнулась, осыпалась и из нее наперегонки побежали по преграде стебельки лианы. Они шевелили листочками, вгрызались узелками корней в мутный красный камень и ползли все выше, оставляя за собой паутину белесых трещин. Наконец, загадочное растеньице увяло: листья пожухли, осыпались, стебель высох и тоже упал. Но трещины остались.

— А ну, — Иван поднялся, заставил всех отступить на три шага и со всей силы пнул стену. Стена хрупнула и, точно пласт подтаявшего льда, обрушилась на землю.

— Свобода! — обрадовалась Эйра, бросилась, было, по коридору, но через десять шагов наткнулась на очередную преграду.

— Аба?.. — Вопросительно протянул Иван, но Аба только поджал губы и сокрушенно покачал головой, мол, порошка больше нет. — Что ж, тогда придется вручную.

Он уже, было, занес ногу для первого пинка, как его остановила Юки.

— Постой-постой! Тот ход, — она отыскала взглядом едва приметное углубление, подошла к нему и заглянула внутрь. Через два-три метра коридор поворачивал под прямым углом, наглухо маскирую свою глубину. — Мустафа, что здесь?

— Компьютерная комната, — бесцветно произнес он, но тут же встрепенулся. — Там есть интернет! Мы можем попросить о помощи!

— И то верно! — Эйра многозначительно подмигнула сестричке. — Давайте попробуем.

Семнадцатое

Понятное дело, что это Верховный с ними в игры играет. Водит, подводит к чему-то одному ему известному. Ну а что, собственно, им остается делать, кроме как сунуться в этот изодранный коридор? Захвати Вавилов с собой биопорошка Вербарии они, может, продвинулись бы еще дальше, может даже и выбрались бы наружу…

Ага, кабы бочку б с собой прикатил, — буркнул он себе под нос и прибавил шагу.

Они шли гуськом, грея друг другу спины дыханием. Вавилов поднес руку к глазам и посмотрел на пальцы сквозь едва заметный пар изо рта. Действительно, становилось холодней. Впрочем… Они же все мертвы, так что бояться замерзнуть нечего.

Интересно когда это произошло с ним? И, главное, как. Когда ему близняшки сказали — десять лет тому, но… Почему ни он ни Аба, да вообще никто не помнит об этом? Так, видимо, задумано генизой Земли. Или точнее Атодомелем — самим создателем жизни. И ее жнецом. Воспоминания это опыт, а опыт ему нужен уникальный. Выходит, что душа, отлетевшая из действительности вглубь Земли, не просто высвобождается от оков плоти, а рождается по-настоящему. Рождается для того, что бы снова и снова проживать уникальные, неповторимые жизни уже в Генизе. А сохраняй они память, что б тогда получилось? Биллон один мудрец? Нет, всепомнящие Атодомелю не нужны. Что же тогда?

Он вознамерился уже, было задать этот вопрос тараторке Эйре, но не успел — коридор закончился широким каналом, уходящим вертикально вниз. Вниз вела металлическая винтовая лесенка крепкая и блестящая. Компания окружила проем и каждый, облокотившись о перила, заглядывал вглубь. Темно и страшно, вот что там было. Вавилов невольно сглотнул и почувствовал, как по рукам побежали мурашки.

— Будем спускаться? — зачем-то спросил он, но ему никто не ответил. Все продолжали молча и упорно вглядываться в тишину. — Народ?

— Я не хочу туда, — наконец с хрипотцой выдавил из себя Аба. — Страшно. Право, и не знаю отчего. Все равно уже мертвый.

— Кто?.. — Вытаращился на него Мустафа, — Вы?!

— А, это он так шутит, — поспешила встрять Эйра, — Постоянно, как какая-нибудь сложная ситуация, он сразу мертвым прикидывается. Эй!

Она похлопала Абу по плечу.

— Здесь тебе не циклотрон в Баварии! Теперь я тут сама, а не голосом и спуску тебе не дам! Давай, иди следом.

И она пошла спускаться.

Обмолвка Абы явно не предназначалась для ушей Мустафы, который по-русски ни бельмеса не понимал. Но он обмолвился по-английски и, если бы не Эйра, то провожатый бы, пожалуй, в обморок хлопнулся или еще чего похуже учудил. Что уж там молодец, сообразила шустро. Компьютерный разум, одним словом.

Однообразный спуск изредка делили платформы, углубленные в грунт, одинаково маленькие и пустые. Дебелый кабель в руку толщиной спускался вместе с ними, однако не расщеплялся ни на волосок, ни на лампочку. Так что шли они, если не считать карманных фонариков, в глубокой тьме. На очередной платформе закончилась и облицовка стен канала так, что Вавилов, ступающий последним, смотрел теперь не на однообразные квадратики, а на голый базальт. Он даже прикоснулся к нему ладонью — холодный и шершавый. Обычный камень. Вот только слишком уж грубо вытесан. Так, будто тут работали не современной техникой, а кирками, да ломами.

За очередной платформой стены стали еще странней и противоестественней: они вообще потеряли всякие следы обработки. Раз, Вавилов даже приостановился на минутку и ощупал стенку предметней, но от этого не стало ясней, чем, собственно выдолбили настоящую часть канала. На ощупь, на вид, да и вообще всей своей фактурой, стенка напоминала грань раскола базальтового валуна. Будто канал… Выдавили.

— Что-то здесь не так… Эй! — крикнул он вдогонку успевшей значительно от него подспустившейся группе. — Мустафа!

— Йа? — отозвался тот и процессия остановилась, дожидаясь Вавилова.

— Этот канал очень странный, — известил он товарищей, когда нагнал их. — С геологической точки зрения он без следов обработки человеком. Вверху были да, а здесь уже нет. Мустафа он точно был сделан людьми? Или его уже обнаружили вместе с пирамидами?

— Я не знаю, — пожал плечами озадаченный гид. — Мне он, во всяком случае, кажется менее странным, чем беззвучно падающие глыбы или ваша волшебная лиана. Но могу уверить, что здесь люди ходят и довольно часто.

— А в чем странность? — спросила у Вавилова Эйра и, зябко поежившись, скрестила на груди руки. — Камень как камень. Может, работягам надоело зря красоту наводить, выдолбили, да оставили как есть.

— В том-то и дело что здесь нет следов долбежки. Он будто сам по себе геологическое образование. На вид в точности, как разлом горной породы.

— Идеально круглый и вертикальный, — тихо произнесла Юки. — Как колодец. Вы встречали такое?

Вавилов бегло окинул мыслью свою пространную геофизическую практику и медленно покачал головой.

— Нет, не припомню.

— Ну и пусть себе будет этим твоим геологическим образованием, — проскрипел Аба. — Нам-то что? Пошли дальше, надоело уже.

И он, не дожидаясь остальных, застучал вниз по ступеням.

— Нам нужен не канал, а то что внизу лежит, правда Мустафчик? — пихнула Эйра локтем провожатого в бок и заспешила вслед за Абой. Мустафа вздохнул и обреченно поплелся следом. За ним Юки с Вавиловым.

— Иван, — тихо позвала она, обернувшись к Вавилову на ходу. — Пожалуйста, дайте мне руку.

Немного удивившись ее просьбе, Иван взял протянутую ему ладонь и, почувствовав, какими холодными были ее тоненькие пальцы, слега сжал ее. Она сжала ее в ответ и в это самое мгновенье сердце у Ивана кольнуло, остановилось и забилось глуше, чаще…

— Юки, — так же тихо позвал он, пока она как будто сводила его за руку вниз по лестнице. — Вы сказали, что знали… Знали меня. Как такое возможно? Ведь, если вы не ошибаетесь, то я уж как с десять лет мертв. Вы узнали меня, а я вас забыл. И вы назвали меня тогда, при первой встрече другим именем. Мастер?

— Я думаю, что это не случайно. Там наверху в обыденности у меня остался… Остался очень дорогой мне человек, — она обернулась, — Вылитый вы. Но только он не совсем был человеком, он был как Эйра живой, но другой. Уже живой, понимаете? Сознательный, но другой. Не из плоти и крови.

— Робот? — удивленно приподнял брови Иван. — Но почему я похож на него?

— Нет, скорее наоборот, — она вновь оглянулась на этот раз подольше и в выражении ее лица, а, главное, в ее глазах, Вавилов увидел что-то такое, отчего его сердце вновь забилось часто, а в голове стало легко и приятно. — Это он был похож на вас. И именно для того, чтобы в нужную минуту я узнала вас, и мы сошлись. В пирамиде, в действительности никогда не было манипулятора. Он всегда был здесь, в генизе Земли. У кого — неизвестно, но этот кто-то очень искусно все устроил и свел нас здесь и сейчас.

— Но почему именно здесь?!

— Не знаю. Посмотрим. Думаю, и для этого в свое время, найдется объяснение.

Она немного помолчала и добавила, но еще тише и грустней:

— Возможно, вся моя жизнь сконструирована ради этого момента… И твоя, быть может, тоже.

Впервые за все время знакомства она назвала его на ты. Стыдно было признаться, но такое простое короткое обращение очередной раз вскружило его, совершенно отсеяв высказанный смысл. Иван почувствовал, как кровь прилила к голове, и он невольно дотронулся до щеки, чувствуя, как та пылает. Господи, да что с ним такое происходит?! Ведь он давно мертв! Нет ни щеки, ни крови и нет никакой любви! Но он уже слишком хорошо знал, что за чувство зажглось в нем к этой девушке. И признаться в этом себе было еще сложней…

Для Вавилова спуск оборвался внезапно — он настолько развернулся ко своим чувствам, что совершенно не заметил, как ступени кончились. Они стояли на очередной маленькой нише-платформе, невысокой и закругленной по углам. Лучи его фонаря и фонаря Абы сновали по стенам, но взгляду не за что было зацепиться.

— Это тупик?.. — растеряно произнесла Эйра. — Мустафа?

Посеревшая от страха физиономия гида застыла. Даже широко раскрытые глаза как будто остекленели. Тут он вдруг взревел, как обезумевшее от близкой смерти животное и, отшвырнув с пути Абу, бросился вверх по лестнице. Его крик, прерываемый только на короткие мгновенья вдохов, все отдалялся, и отдалялся пока внезапно так же как и грянул, не пропал. Два долгих давящих мгновенья стояла тишина и вот его тело, с чавкающим шлепком грохнулось к ногам Вавилова. Юки вскрикнула и отскочила к стене, Эйра зажала ладонями рот, а Аба часто и крепко моргал на конвульсивно подрагивающее тело. Под размозженной головой Мустафы показалась кровь. Лужица растекалась, расправлялось по каменному полу, точно жидкое черное зеркало и Вавилову пришлось шагнуть в сторону, чтобы оно не коснулось его сапога.

— Он ведь тоже мертв был, — спокойным голос проговорил Аба. — Откуда кровь?

Он присел на корточки, прикоснулся к лужице и растер темную липкую жидкость между пальцами. Понюхал.

— Обычная кровь. Хотя постой… — он достал из нагрудного кармашка карандаш и потыкал тупым концом лужу. — Ваня, смотри.

Вавилов присел рядом и стал следить за карандашом. Аба ткнул сначала каменный пол у края лужи, подождал, пока испытуемое место не затянула кровь, ткнул снова и карандаш провалился глубже. Намного глубже. Аба выпрямился из брючного уже кармана достал пустую стеклянную пробницу и положил ее в лужу. Пробница утонула. Они переглянулись.

— Пошли назад, — буркнул Вавилов и поднялся. — Я туда не полезу.

Аба кивнул.

— Согласен. Пошли.

Но путь к отступлению был отрезан: первая же над ними платформа обернулась каменным потолком таким же серым и безысходным, как и стены последнего отрезка пути. Только одно кровавое пятно красовалось на том месте, где лестница заканчивалась.

— Наверное, он с разбега головой треснулся, — проговорила Эйра, указывая на темную кляксу. — Не заметил в темноте преграду.

Делать нечего, пришлось вернуться. За короткое время их отсутствия кровь заполнила все дно, тело Мустафы потопло и, с последних ступенек лесенки, они смотрелись в сплошной, черный колодец крови.

— Это он все, — мрачно выговорил Аба. — Загнал нас в ловушку, как мышат недорезанных. Теперь ни вперед, ни назад.

— Ну почему же, — возразила Эйра. — Назад согласна, да, но вперед.

И она принялась раздеваться. Вслед за ней и Юки сняла с себя все и, поеживаясь от холода и от мужских взглядов, потрогала пальцем большой ноги лужу, будто пробую воду для купанья.

— Теплая…

— Угу, — промычала Эйра, шагнула на уже сокрытую в крови ступень и оглянулась. — Ну а вы, господа? Так, во всем белом будете? Если случиться возвращаться, то лучше чистое надеть.

— Да гори оно все пропадом! — ругнулся Аба, швырнул к ногам фуражку и стал расстегивать ремень. — Как сатанисты какие, ей Богу.

Вавилов тоже, сгорая от стыда за свою наготу, разоблачился.

— Юки, — позвал он, когда все было готово, — вот возьми.

Он протянул ей полукруг.

— Пусть один у тебя побудет. Вдруг со мной что-то случится, то пусть хоть один у тебя останется. Все будет лучше, чем ничего.

В ответ она грустно улыбнулась и подала ему руку.

— Давайте все возьмемся за руки, чтобы не потеряться.

Они крепко стиснули друг другу предплечья и цепочкой — Вавилов первый и Аба замыкающий — погрузились в бассейн с горячей кровью.

Ниже, еще ниже, липкая, остро пахнущая жидкость уже по грудь, вот по шею, по подбородок… Иван закрыл глаза, сделал глубокий вдох и погрузился в омут с головой. Он шагал, шагал уводя за собой Юки все ниже и ниже в кровавую пропасть. Они не всплывали, а шли медленно, как во сне, в густом тождественном телу мраке. Ступень за ступенью. Вдруг он споткнулся и упал на колено. Тут же Юки потянула его к себе настолько, насколько позволяли ее силы. Он поднялся и ощупал ногой преграду. Ей оказалась ступень, ведущая уже наверх. Он наступил на нее, потом на другую и, окончательно убедившись в том, что спуск сменился подъемом, трижды приподнял руку Юки, извещая о смене направления.

Не успел он сделать и семи шагов, как мрак над головой расступился и Вавилов, будто выбравшись их вакуума, услышал журчание и плеск. Не останавливаясь, он отер кулаком лицо, с шумом выдохнул и задышал. Один за другим они выбирались из каменного бассейна, до краев наполненного алой жидкостью. Прозрачная и густая, как кисель она светилась ярко-алым почти багряным цветом, скупо освещая новое место.

Это была сердцевина пирамиды, в которой они, каких-то два часа назад, встретились. Но тогда она полнилась людьми, бассейн был сух, а мозаика стен хоть и чудная, но мертвая. Теперь же каждый зигзаг поверхности светился, будто улавливая свет, источаемый алой жидкостью. Все шевелилось, мерцало и пульсировало, подчиняясь неуловимой, но такой очевидной симфонии.

— Где это мы? — поинтересовался Аба отплевываясь и вылезая из бассейна. — Пирамида что ли?

— Похоже на то, — ответил Вавилов и помог Юки с Эйрой выбраться. — Но только, похоже, в другое время.

— Вот возьми, — вложила Юки в ладонь Вавилову полукруг. — Пусть будут у тебя.

Он посмотрел сначала на манипулятор, потом поднял взгляд на нее. Блестящая, мокрая, со слипшимися волосами она, казалось, съежилась и потемнела. В груди опять все обмерло и загорелось. Ему нестерпимо захотелось обнять ее, прижать к себе и уверить, что все будет хорошо. Но нет… Хорошо не будет, да и не может быть в принципе. Ведь даже если весь этот кошмар и закончится благополучно, они разойдутся по своим местам. Она наверх в действительность ко своему оставленному телу, а он… Он скрипнул зубами и только глухо выдавил:

— Спасибо.

И вновь ловушка. Ни входа, ни выхода, ни лаза, ни глазка… Лишь алое панно покрывало вогнутые стены от вершины до кромки. Насмотревшись на него вдосталь, Вавилов со вздохом уселся на каменный пол и положил пред собой полукруги. Разгадка заключалась в них. Манипулятор привел их сюда и он же должен их выпустить. Но как? Он взял один полукруг покрутил его в руках так и эдак, подцепил ногтем краешек полиэтилена, взялся за него и размотал. Высвобожденная долька звякнула об каменный пол. Он взял вторую, точно так же развернул ее и уронил рядом. Полукруги, будто намагниченные, легли хорда к хорде, намекая Вавилову, подсказывая ему:

— Соединить?..

Он обмотал указательный палец все тем же полиэтиленом и стал подталкивать дольки друг к другу. Сантиметр, еще один, еще… Между половинками точно бы промелькнула синяя иска. Вавилов нахмурился и уже, было, подтолкнул их друг к другу окончательно, как его отвлек плеск, донесшиеся от бассейна. Он поднял голову, подумав, что кто-то из своих решил сунуться назад, но нет. Его спутники, разбредшиеся по зале, теперь оставили свои дела и глядели туда же, куда и он — на купель, в центре которой фонтанировал багрянцем гейзер.

Первым своим порывом Вавилов бросился к Юки и встал на полшага впереди нее, загородив собой. Фонтан булькал, кипел и поднимался все выше, пляска алой жижи постепенно упорядочилась в образ что-то или кого-то. Еще немного и жидкость успокоилась, опала, обнажив существо, отдаленно напоминающее двуного слона. Толстые безстопые ноги, хобот, свисающий до самой воды, коренастый, будто бы покрытый серой корою торс, маленькие ветвистые руки и… Глаза. Четыре алые точки, что буравили Вавилова, проникая в самую голову.

— Вавилов, — прорычал низкий, раскатистый голос, — глупо было надеяться, но ты пришел.

Чудовище шагнуло прямо по алой жидкости в их сторону, отчего компания, успевшая сбиться в кучку, шарахнулась назад.

— Не только сам, но еще привел мне ее. Вкусную. Маленькую. Искусственную. Фею.

Каждое слово он отмерял шагом, все ближе подходя к краю бассейна. Когда он перешагнул через борт и спустился на каменный пол, то Вавилов ощутил кожей его злое удовлетворение.

— Я погляжу, карманцы ты оставил? Но содержимое, о глупый Вавилов, содержимое-то принес. Ты его так и не соединил? Не-ет, не соединил. Но уже и не соединишь.

Вавилов хотел оглянуться, броситься назад, но не смог. Страх и волевая немощь заполонили его. Он не то чтобы шагнуть, даже пошевелить глазами не мог и лишь во все глаза смотрел на надвигающуюся гору с четырьмя горящими угольями в черепе.

Страшным ударом хобота чудище расшвыряло людей, будто те ничего не весили. Он упал, совершенно не чувствуя боли, подскочил и покатился как деревянная кегля. Когда вращение остановилась, пред глазами Вавилова оказался каменный пол и две маленькие блестящие дольки, на которые он смотрел сбоку. Все, что он мог — только смотреть. И он смотрел, напрягся, вкладывая в это взгляд всю волю, какой располагал. Нужно только сдвинуть его на сантиметр, на какой-то жалкий сантиметр… Взглядом, дыханием, ментальным толчком, хоть чем-нибудь! Иначе все было зря.

Одна из долек — ближняя к нему — задрожала, чуть подвинулась, из ее кончика стрельнула ветвистая искра и мир, вслед за искрой, взорвался белым пламенем. Вавилова отшвырнуло к стене и, о чудо, он почувствовал боль, да такую, от которой на краткий миг отключился. Он сдавленно засипел, на губах запузырилась кровь, но это было ничего, гораздо лучше, чем еще мгновеньем раньше, когда он не принадлежал себе.

Свалившись набок, Вавилов с трудом разлепил веки и приподнялся на локтях. Там, где лежали дольки манипулятора, теперь стоял другой иной. Он во всем был копией краноглазого, но с одним существенным отличием: от кончика своего нелепого хвоста, до макушки переливался бледной лазурью.

— Тиеф? — голос красноглазого, за секунду до этого такой насмешливый и грозный, теперь прозвучал растеряно. Но не в ушах Вавилова, а прямо в его голове. — Как ты нашел меня?

— Модаберти. Ты тоже он.

— Я… Не понимаю… Ты ведь умер.

— Как и ты. Но в отличие от тебя я не разгуливаю среди живых. А уж тем более не помыкаю ими.

— Зачем ты пришел?! Ты мешать мне пришел?!

— Я пришел убить тебя, брат. Твое время истекло.

— Нет! Я не понимаю! Зачем?! Как?!

— Ты так ничего не понял за двадцать тысяч лет. Чего же ты хочешь теперь?

— Я хочу, чтобы ты ушел!

— Уйду. Но с тобой.

С этими словами светлый бросился на противника, повалил его и прижал к земле. Тот пробовал сопротивляться, отбивался хоботом, стегал его по бокам хвостом, но все в бессильной тщете — Тиеф как будто весил вдесятеро больше. Он медленно, но твердо обвил его хобот своим, отвел в сторону и Вавилов увидел, как из его рта (если это, конечно, можно было назвать ртом) выдвинулась тонкая вздрагивающая трубочка.

— Помнишь пещеру Шара? Так вот тебе последняя капля.

С кончика трубочки сорвалась маленькая капелька света, попавшая черному уродцу точно под хобот — в рот. Его тело мелко-мелко задрожало, по заскорузлой коже побежали лазурные сполохи, он точно загорелся внутренним огнем. Тот, кто звался Тиефом, наконец, отпустил его, поднялся и теперь молча стоял, смотрел как яркое пламя пожирало Верховного. Его толстая кора прорвалась — прогорела в нескольких местах и языки огня вырвались наружу разгораясь все сильней. В каменном своде стало настолько светло, что кровавая мозаика на стенах поблекла и растаяла. От сгораемого тела, точно хлопья белого пепла, полетели сгустки электрических разрядов. Они впитывались и растекались по поверхности камня, вытесняя белым, теплым светом последние алые завитки.

Искристый свет тягучей патокой стекал по стенам, выбеливая всю пирамиду. Вавилов зачарованно следил за этой волной, но лишь до того момента, как она коснулась пола и стала медленно растекаться по нему. Тогда он поднялся и, едва держась на ногах, подошел к Тиефу.

— Это ведь был ты? — просипел он. — Молибденовый человек под Антарктикой, чуйка моя? И сами эти полукруги… Ты был со мной с того самого дня, ведь так?

Существо обернулось и Вавилов почувствовал, что оно улыбается ему. Разглядеть что-то в таком чужом, нечеловеческом лице было просто невозможно, да и ненужно. Он чувствовал исходящее от него доброту, как тепло, проникающее сквозь кожу, греющее саму душу.

— Иван… Я не ошибся, выбрав тебя. И я хотел бы извиниться за все те тяготы, что невольно взвалил на тебя. На всех вас. — Тиеф обвел ясным голубым взглядом собравшуюся возле него компанию. — Но по-другому было нельзя. Мы с моим… Старшим братом были разделены реальностями и долгое время я не мог подобраться к нему. Я знал, что он есть, что он убил моих истинных братьев и вылил креатуру Вербарии. Знал о всех тех бесчинствах, что он творил на Земле, но ничего не мог поделать до тех пор, пока вы, люди, не придумали вычислительную сеть. Пока не родилась ты, Эйра.

Повернувшись к обескураженной девушке, он поклонился.

— Благодаря тебе я узнал, что народ Вербарии жив, что Енисей исполнил свой долг с честью. Верховный, как вы называли моего черного брата, хотел с ее помощью довершить начатое, слить воедино ментальности людей, народа Ра, вербарианцев и… Тебя.

— Меня?!

— Да, тебя Эйра. Ведь ты новая ментальность. Чудо жизни, взращенное не Атодомелем, но созданиями. Людьми. Ваша звездная система уникальна. Ведь помимо Ярчайшего Сейвена она преподнесла космосу еще одну не менее весомую драгоценность. Ты живое доказательство тому, что род Первых не уникален. Что не одни они способны созидать жизнь. Нооносознал твою ценность слишком поздно, сосредоточившись на поимке оставшихся в действительности вербарианцев.

— Аба, — услыхав свое имя, Аба вздрогнул и почтительно склонил голову не смея поднять на яркоокого глаза. — Твою близость к Верховному, твою находчивость и здравый ум невозможно переоценить. Без тебя сойтись в нужный момент и в нужном месте вряд ли бы удалось. Я благодарен тебе за это.

Он поклонился ему, перевел свой взгляд на Юки и, помолчав немного, вымолвил.

— Юки, подойди пожалуйста, — когда она подошла, Тиеф присел возле нее так, чтобы его глаза оказались напротив ее глаз. — Ты ключ ко всему. И тебе еще многое предстоит сделать. Возьми, теперь это принадлежит тебе.

Он протянул ей свои изогнутые тонкие длани в каждой из которых держал по полукругу.

— Я… Я не могу, — замотала она головой, — Я не справлюсь!

— Сможешь. Ведь он выбрал тебя. Твой Мастер.

С минуту стояла тишина. Потом Юки молча взяла протянутые ей полукруги.

— Теперь соедини их.

Юки послушно свела грани и в то же мгновение раздался глухой стук, как будто сошлись две каменные плиты. На излете, тяжелый, глухой звук вышел нежным звоном колокольчиков. Вавилов заозирался, но источника звука не нашел. Яркий и теплый свет теперь струился не только с потолка — Юки стала его новым центром, и очень быстро, если не сразу вытеснила все.

— А теперь ступайте к себе. Юки, Эйра. Прощайте.

Вавилов будто уплыл по безбрежному океану тепла и покоя, умиротворения, какого он еще раньше не знал. Он улыбнулся. Глупо, конечно. Глупо было так безрассудно влюбиться в ту, которую он больше никогда не узнает. Глупо и правильно. Ведь для чего еще человеку это чувство, если не отдаваться ему? Пусть. Пусть идет к своему Мастеру, так похожему на него. А ему пусть останется сознание, что теперь она наверняка будет счастлива. И этого достаточно.

Ведь так?

Content

Дмитрий Савчатов
Сны Землян

Первое

Второе

Третье

Четвертое

Пятое

Шестое

Седьмое

Восьмое

Девятое

Десятое

Одиннадцатое

Двенадцатое

Тринадцатое

Четырнадцатое

Пятнадцатое

Шестнадцатое

Семнадцатое