Сон-трава

Истории, которые оживают

Елена Воздвиженская

Дизайнер обложки Яна Суворова

© Елена Воздвиженская, 2021

© Яна Суворова, дизайн обложки, 2021

ISBN 978-5-0051-6133-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Сад колдуна

– Есть в деревне нашей место удивительное, Ванчиков сад называется – дед Егор помешал в костре прутиком, задумчиво пригладил белую окладистую бороду.

Мы внимательно слушали старика, глядя, как огненные блики высвечивают из темноты черты лица, некогда прекрасного, истинно русского лица, покрытого теперь уже многочисленными морщинами, в которых залегла мудрость.

В эти места приехал я вместе с другом своим Андрюхой, здесь, говорили, рыбалка знатная. Вот и выбрались мы с ним в ближайшие выходные в деревню, что находилась километрах в ста двадцати от нашего города, приехали на машине, расположились, палатку поставили.

Деревня виднелась невдалеке от нас, справа. Можно было различить домики, рассыпавшиеся, словно игрушки в низине меж трёх холмов, поросших лесом.

Уже смеркалось, когда из-за ближайших кустов вышел к нам дед, вид у него был такой, словно он только что сошёл с иконы – благообразное лицо, открытый взгляд, лучистая тихая полуулыбка, седая борода. Мы удивились, кто он, и что тут делает в столь поздний час?

Старичок представился дедом Егором, он оказался из местных, жил одиноко, доживал свой срок. Сказал, мол, увидел издали огонь на берегу, и решил пойти, разузнать кто приехал, редко здесь чужие бывают да «побаять маненько».

Дед Егор нам понравился, простой и приятный человек, и мы пригласили его к нашему костру, в котелке уже закипала уха из свежего улова, который получился богатым.

Дед Егор оказался необыкновенным рассказчиком, мне так и виделся он сидящим на лавке под образами, в лаптях и с гуслями в руках, до того ладно да ловко у него получалось повествование, слово к слову складывалось словно бусины, нанизывалось на ниточку.

– Коль хотите, так расскажу я вам про тот сад.

– Расскажи, дед Егор, – попросили мы, – Ночь длинная.

– Слушайте коли так, мне тоже торопиться-то некуды. Жил в деревне нашей человек один, звали его Иван Иванычем, а все Ванчиком кликали, прозвище стало быть такое. Разное про него сказывали, кто хвалил, кто побаивался. За колдуна считали.

– А он и вправду им был? – задал вопрос Андрюха.

– Знания у Ванчика были, это несумненно, ведал он, – ответил дед Егор, – Только ведь колдун, он эти знания людям во вред употребляет, пакостит, стало быть. А этот напротив, помогал, бывало людей мирил меж собой, ежели кто в ссоре был.

Бывает у кого скотина захворает, он тут как тут, даже звать не надо. И так устроит всё, будто он случайно тут оказался, так, мимо шёл. Не хотел, чтобы человек себя должником перед ним чувствовал.

Пошепчет что-то на воду, даст скотине попить, и наутро здорова животинка. Кто-то благодарил потом Ванчика, молока принесёт, иль яиц. Тот не отказывался. Но чаще не благодарили, а Ванчик и вид делал, что ничего не было, что не помогал он вовсе. Так то.

Людям тоже, робятам особливо, подсоблял. Любил он очень ребятню-то. У него, у Ванчика, сад был знатный, яблонь много было, так вот эти яблоки хранил он в погребе аж до следующего урожая и не портились они. И ежели на кого хворь нападала, Ванчик хворого тем яблоком угощал. И как рукой всё снимало. Что это было? Людская ли вера в то, что поможет? Иль правда были у его знанья?

Он ведь мог даже роды принять. В то время до городу далёко было, это сейчас вы на своём коне, – дед Егор махнул рукой в сторону нашей машины, – За час долетаете, а раньше у-у-у сколь надо было ехать на телеге, а ежели пешком так и вообще.

Ну и рожали дома обычно. Так вот Ванчика и на роды звали, вот как.

– Не стеснялись бабы-то? – удивились мы.

– Там уж не до стесненья, – ответил дед, – Да к тому же неспроста же его звали-то. Раньше ведь младенцы часто умирали. Оно и понятно – медицины не было в деревне, те же михробы разные, а лекарств нет. Раньше каки лекарства? Травы да корешки. А там как повезёт.

Так вот, подметили бабы, что у тех, у кого Ванчик роды принял, ни один младенец не умер.

Повитуха местная ох как невзлюбила за то его. Почитай, кусок хлеба отнимал. А ведь он и не лез ни к кому, сами бежали люди за помощью.

– Дед Егор, – спросил я, – Вот ведь слушаю я тебя, сколько добра он землякам делал, а они его недолюбливали, почему?

– Человек он всегда боится того, чего не знает. Раньше вон грозы боялись, к примеру, думали боги гневаются. Вот и с Ванчиком так же было. Понимали люди, что сила у его есть, знания, вот и боялись. Ну, скажем так, с опаской относились. Но и уважали одновременно.

Как-то раз и вовсе диво было. Женщина молодая в деревне померла, горе-то какое, дети малые у ей остались. Уже обмыли её и в гроб уложили, ревут все, рыдают в голос, тут Ванчик в избу входит.

Замолчали все, расступились. А он подошёл к усопшей, поглядел на неё молча, не знаю, что уж он там сделал, но только спустя мгновенье поднялась женщина в гробу, села! И прожила она потом долгую жизнь ещё, войну пережила и детей всех на ноги поставила.

– Да уж, – подивились мы, – Невероятно!

– А место что за чудесное? – напомнил Андрюха, – Про которое ты нам рассказать хотел.

– Я к тому и веду, – отозвался дед Егор, – Вначале-то надо про самого хозяина рассказать, чтоб понятно было. Так вот, про место. Как Великая война началась, посадил Ванчик вкруг своего дома сад терновый, на все пятьдесят соток. Да, чего так смотрите, земли у нас тут много, наделы большие были у каждого, и по сей день ещё так у большинства.

Шли тяжёлые, страшные годы войны. Многие ушли тогда защищать Родину. И я тоже среди них. Да не все вернулись.

Но вот долгожданная победа, окончена война проклятая. И как-то раз собрал Ванчик всех баб нашего села и сказал им так: «Покуда сад мой за межу не перейдёт, не бывать ни войне, ни голоду». Сказал он так, а на следующее утро и помер…

Мы слушали, затаив дыхание, а от последней фразы старика по коже пробежали мурашки. Вот живём мы так в своём городе, далёкие от чудес, от природы, от истинной жизни и ожесточается сердце, засыхает, как родник, которого камнем придавили. А потом – раз – мелькнет воспоминание какое иль слово услышишь невзначай откуда, и капелька по капельке начнёт пробиваться родник, поначалу робко, а затем всё смелее и смелее, и вот уж зажурчал в полную силу, побежал меж высокой травы, даря живительную влагу всему живому. Так и мы вот сейчас слушали деда Егора и волновалось что-то и поднималось в наших душах – забытое, светлое, далёкое.

– С той поры и по сей день в деревне нашей обычай такой есть, – продолжил дед Егор, – Ежели в мире назревает чего, конфликт какой, безобразие, идём мы, старики, к Ванчиковому саду и смотрим – не перешёл ли тёрн за межу? И, слава Богу, стоит пока на месте сад, значит не будет пока войны… И ведь что интересно, внутрь-то сад разрастается, вглубь, значит. Густой теперь стал, почитай почти восемьдесят лет стоит. А наружу, за межу, не идёт! Как стена будто невидимая тут и не пускает дальше. И не плодоносит этот сад, и насекомых там нет, и птиц. А по ночам слышен в том саду девичий плач.

Однажды гроза ударила в Ванчиков дом и сгорел он дотла. Местные переживали, как бы не было беды, колдун знак дал. На следующий год Сталин умер. Другая жизнь началась.

Никто не живёт на том участке, так и стоит Ванчиков сад. Старожилы уходят, а молодёжь она в такое больно-то не верит, посмеивается над стариками, мол, чудят.

Меж тем на востоке заалело. Потянуло ветерком. Запели первые утренние птицы. По лугам застелился туман. Короткие они, летние ночи, с одной стороны неба солнце заходит, а с другой уж восходит. Золотой огромный шар медленно и величаво выплывал над рекой в белых плотных клубах тумана. И как люди не замечают этой красоты, этого великолепия природы, могущества её? Спешим, бежим, торопимся, а вот уж и жизнь прошла, как сон…

Дед Егор кряхтя поднялся. Размял ноги.

– Что ж, спасибо за уху, сынки! Вот и ночь с вами скоротал. У стариков ведь бессонница. А тут хоть время не впустую было потеряно. Спасибо вам за беседу. Пойду я. Счастливого пути!

– И тебе счастливо оставаться, дед Егор, спасибо за рассказ! – ответили мы.

Тут Андрюха спохватился:

– Дед Егор, а у колдуна что же, своей семьи не было?

Дед Егор улыбнулся в бороду:

– Отчего же, была. И сейчас потомки его живут в нашей деревне.

– Интересно, – воодушевился Андрюха, – Вот бы посмотреть на них. Может и они тоже чего умеют, а?

– Может и умеют, – сказал дед, – Ну смотри, коль интересно на потомков-то.

– Погоди, дед, – не поняли мы, – Так ты и есть потомок колдуна?

– Сын я его, – ответил дед Егор.

И улыбнувшись нам в последний раз, пошёл прочь по цветущему лугу, в сторону деревни, золотой туман окутывал его силуэт и он таял, словно растворяясь в этом величавом восходе небесного светила. Внезапно дед Егор остановился и оглянулся на нас, солнце освещало его белоснежно-седые волосы так, что они казались нимбом вокруг его головы. Старик улыбнулся нам кроткой, светлой улыбкой и произнёс:

– А я ведь, сынки, тоже с той войны не вернулся.

Он посмотрел на нас ещё немного, а после широким, благословляющим жестом перекрестил нас с Андрюхой и пошёл своей дорогой.

Мы стояли молча, поражённые, и глядели ему вслед. И вот уже один туман стлался по цветам, покрытым каплями росы, и в каждой капле отражалось солнце, и казалось, что кругом рассыпаны мириады драгоценных камней. Ночь ушла…

Смотритель

Спелый август повис над селом пряным, густым ароматом наливных яблок, теплом парного молока, душистым духом луговых трав и свежего сена. По утрам уже было прохладно и солнце вставало красным шаром из молочного тумана над рекой, а по ночам полная, налитая луна плыла над избами, глядя жёлтым своим глазом на Божий мир.

Валюшка с ребятами целыми днями были в заботах, и то понятно, родителям помочь надобно по хозяйству, скотине задать корма, пока старших дома нет, огород прополоть. А после, как работа окончена, можно и погулять – на речку ли сбегать искупаться (хотя Валюшкина бабушка и стращала их, мол, после Ильина дня Бог в воду льдинку пускает и купаться нельзя), на поле ли, поваляться в высокой траве да послушать стрёкот кузнечиков, обруч ли по улице погонять, мало ли дел у Валюшки с друзьями!

А может, если старенькая бабушка вздремнёт после обеда, когда стоит самая жара, получится и на кладбище сбегать.

Деревенское кладбище располагалось недалёко за околицей, стоило лишь малость пройти по дороге, поросшей травой, свернуть, и окажешься в лесочке, под сенью которого возвышались тут и там старые надгробия и кресты. Кладбище манило деревенских ребятишек своей особой атмосферой. Здесь всегда было тихо, несмотря на погоду, время года и близость деревни, лишь пели птицы, да ветерок колыхал траву и шелестел листвой берёз.

Дальше, за погостом, начинался уж настоящий лес – густой, тёмный, еловый. Оттуда веяло прохладой и было немного жутко от сумрака, царившего под лапами древних, покрытых мхом елей. Бабушка сказывала, что где-то там, в еловом сумраке стоит избушка Прошеньки, в которой давно уж никто не живёт. Что за Прошенька бабушка никогда не объясняла и только отмахивалась рукой и оттого образ его всё более обрастал для деревенской ребятни домыслами да быличками. Представлялся он им неким чудовищем, которое однажды может выбраться из своей избушки да и съесть их. Но всё же погост так и звал поиграть в прятки среди старых могильных холмиков да высокой травы, и ребятня частенько бегала туда, во время игры то и дело с опаской поглядывая в сторону дремучего леса.

Так было и сегодня. Валюшка дождалась пока бабушку сморила послеобеденная жара и она уснула в прохладной избе, и побежала за Николашей и Егоркой. Два брата жили в соседях, Николаша, ровесник Валюшки, был старшим, ему недавно исполнилось девять, а Егорка – младшим, ему пошёл седьмой год. Бабушка Вали, мирно спавшая в избе, приходилась на самом деле девочке прабабушкой, ей было уже почти сто лет, вот какая она была старенькая. Однако, несмотря на преклонный возраст, старушка ещё довольно таки сносно хлопотала по домашним делам, и потому оставляли их, старого да малого, на хозяйстве.

– Спит бабанька? – спросил Николаша.

– Спит, – откликнулась Валюшка, – Пойдём что ль на кладбище?

– А то! Давно там не были, – ответил Николаша, – Я ещё с прошлого раза там ягодник приметил, поди есть ещё ягоды там?

– Да уж чай перезрели теперь, – задумчиво протянула девочка, – Ну да там увидим. Бежим скорее!

Егорка выбежал на крылечко, затопал босыми пятками, заторопился:

– И я, и я с вами!

– Дак куда уж без тебя-то, – проворчал Николаша и ребята тронулись в недалёкий путь.

На погосте было солнечно, стройные светлые берёзки перебрасывали друг другу солнечных зайчиков и переливались бликами, древние кресты стояли величественно и тихо, словно храня некую тайну, новые надгробия, что находились ближе к дороге, казались совсем юными и не такими мудрыми, как те, старые, на которые время уже наложило свою печать. Царство мёртвых было вовсе не страшным, а уютным и благодатным, здесь щебетали птицы и царил покой.

– Бабушка говорит, что они не мёртвые, а усопшие, – сказала Валюшка ребятам, указывая пальчиком на ближайшую могилку.

– Как это? – спросил Егорка.

– Ну это значит, что не умерли они, а спят, – пояснила Валюшка.

– Как это спят? – встревожился Егорка, – А ну как проснутся и повылазят?

– Не повылазят, бабушка сказала, что они встанут только на Страшный Суд, а когда он будет один Бог ведает.

– А ну как он прямо сейчас и случится? – всё переживал допытливый Егорка.

– Не случится, – ответил Николаша, – Иди вон лучше ягод набери, гляди-ко какие красные стали, сами в руку падают.

Наевшись ягод, друзья затеяли игру, двое прячутся, а третий ищет. В этот раз выпало водить Валюшке. Досчитав до десяти, девочка двинулась по тропинке меж холмиков, то и дело разводя руками высокую траву и заглядывая за кресты – не тут ли братья?

Внезапно на тропинке показалась старуха с клюкой. Это была страшная бабка Фотинья, слывшая на деревне ведьмачкой. Валюшка тут же присела в траву и прислонилась к тёмному широкому древу могильного креста. Бабка Фотинья не успела заметить её.

Сгорбленная, но при этом шустрая, с острым цепким взглядом, морщинистым лицом и злым языком, наводила она ужас на жителей деревни. По периметру её двора натыканы были корявые куриные лапы, и разбросаны какие-то щепочки, для чего никто не знал, но один вид этого мерзок и противен был людям.

В ветреные дни выходила старуха на улицу и, шепча что-то на ветер, сеяла мелкие чёрные семена. Баяли люди, что это она раздоры да хвори напускает. А то, бывало, мимо пройдёт, взглянет с ненавистью, плюнет на дорогу перед человеком да пошепчет, а к вечеру у того лихорадка да ломота. Обходили люди стороной ведьмачку и мимо дома её старались не хаживать, да и то ладно, стоял-то он на отшибе.

И вот сейчас бабка Фотинья пришла на погост.

– И что ей тут понадобилось? Явно не с добром она здесь, – думала Валюшка, замирая от страха, – Лишь бы ребята не выскочили, иначе попадёмся старухе на глаза, что-то будет тогда?

Ведьмачка доковыляла до одной из старых могил и, вынув что-то из холщовой сумки, принялась подкапывать в землю.

Валюшка выглянула осторожно из своего укрытия и заметила, как за одним из холмиков сидят Николаша с Егоркой и тоже глядят на старуху.

– Тс-с-с, – показала им Валюшка.

Мальчишки кивнули в ответ. Старая карга возилась недолго и вскоре, бормоча себе под нос, двинулась обратно.

Как только она скрылась из виду, ребята вышли из своих укрытий и побежали к тому месту, где закопала что-то ведьмачка.

– Глядите-ка, – зашептал Николаша, – Тут торчит какая-то ленточка из земли.

В уголке могилы и вправду виднелась свежая земля, из под бугорка выглядывал наружу аленький кончик ленты. Егорка потянул за него.

– Не трожь, Егор! – подскочил Николаша да поздно. Егорка вытянул уже из-под комьев земли какой-то моток, обвязанный той самой алой лентой.

– Брось скорее! – крикнул Николаша младшенькому. Егорка испуганно отбросил моток в траву, притих.

Валюшка обняла испуганного мальчишку:

– Не бойся, мы рядом, просто нельзя трогать такое, бабка Фотинья недобрая, сам знаешь, неспроста она тут колобродила и шептала.

Всё ж таки любопытно было ребятам, что там такое и они склонились над мотком, валяющимся в траве. Был он небольшим, размером с детскую ладошку и представлял из себя непонятную смесь из спутанных чёрных волос, перьев, веточек, да тряпицы, в которую было что-то завёрнуто, всё это было обвязано алой лентой.

– Фу, мерзость какая! – сказал с отвращением Николаша.

– Да, – поморщилась Валюшка, – И что теперь делать? Взрослым рассказать?

– Ага, – скривился Николаша, – Так ты и скажешь, мол, гуляли мы по кладбищу, а тут бабка Фотинья идёт… Ка-а-ак даст тебе мамка по шее! И нам влетит, что здесь были. Никому ничего не скажем. А сейчас ко двору пойдём играть.

Валюшка с Егоркой согласились.

– А с этим-то что делать? – спросила девочка, указав на моток.

– Да пусть тут и валяется, авось ветром унесёт, – ответил Николаша.

Валюша кивнула и ребята направились к выходу, коим служила скрипучая деревянная калитка под аркой. Егорка добежал первым и толкнул легонько калитку, она обычно отворялась даже от дуновения ветерка, но сейчас калитка стояла на месте. Егорка снова толкнул калитку – ни с места.

– Николаша, – протянул озадаченно Егорка, – А калитка-то не отворяется. Старшие в это время тоже добрались до выхода.

– Чего брешешь? – буркнул на младшенького Николаша, – А ну отойди.

Николаша толкнул калитку, но та и не думала открываться. Николаша толкнул ещё и ещё раз, а после, разозлившись, принялся колотить по ней руками и пинать.

– Дай я попробую, – подошла ближе Валюшка. Но и девочке калитка не поддавалась.

– Ребята, может там сломалось чего, да ну её, давайте вон через забор перелезем.

Ограда кладбища представляла собой деревянный невысокий заборчик, ребятам по шею, а взрослому чуть выше пояса, так что перелезть через неё не составляло никакого труда.

– Давайте, – Николаша полез первым. – Я перелезу, а потом ты Егорку подсадишь, – сказал он, обращаясь к девочке. Но стоило ему лишь только залезть на ограду, как он неожиданно свалился назад и посмотрел испуганными глазами на Валюшку:

– Валя, меня что-то не пускает, там будто стена какая.

Валюшка молча полезла следом, и через мгновение сидела на ограде, но спрыгнуть на ту сторону не могла, перед нею и вправду словно была невидимая стена, которая не пускала её. Девочка спрыгнула на землю.

– Давайте кругом обойдём, там за старыми могилами дыра была в ограде, – сказала она ребятам. Но вскоре друзья поняли, что все их попытки бесполезны. Кладбище словно не отпускало их.

– Это всё из-за ведьмы! – разозлился Николаша, – Она заколдовала выход. Егорка заплакал и прижался к Валюшке.

– Не плачь, Егорка, – успокоила его девочка, – Сейчас бабушка проснётся и будет меня искать, а вечером взрослые с поля придут, и нас найдут.

Ребята присели в траву у ограды и стали ждать.

***

Вот уж и вечер наступил, длинные тени протянулись от крестов и берёз, похолодало. Ребятишки прижались друг к другу, хотелось пить и есть. Несколько раз пробовали они открыть калитку или перелезть через ограду, но всё безуспешно. Взрослых всё не было.

Вскоре на западе порозовело, солнце стало клониться к лесу и медленно опускаться за высокие тёмные ели. В последний раз осветив небосклон красными лучами, светило скрылось и наступила тьма. На небе тут и там загорались первые далёкие звёздочки, но их света не хватало, чтобы разбавить темноту ночи. Немного погодя на небо выкатилась огромная жёлтая луна, повисла над рекой, отражаясь в глубокой воде, позолотила лунную дорожку и берега. Тишина стояла кругом, лишь одинокие вскрики ворон нарушали безмолвие ночи.

Вдруг ребятам послышались далёкие встревоженные голоса.

– Нас ищут! – подскочил Николаша.

Валюша с Егоркой тоже поднялись на ноги и прислушались. И правда, где-то за лесочком, возле деревни кричали люди, звали их по имени.

– Они сюда идут! – обрадовался Егорка, – Сейчас нас вызволят!

Ребята громко закричали в ответ:

– Мы здесь! Мы на кладбище!

Огни приближались к погосту всё ближе и ближе, уже можно было различить голоса, были там и родители Николаши с Егоркой, и родители Валюшки, и ещё другие – дядька Платон, дядька Михаил, тётка Настасья и ещё кто-то.

Вот они уже открыли калитку и ступили на тропинку.

– Мама, мама! – бросился Егорка к своим.

– Нам было так страшно, – наперебой кричали Николаша и Валюшка, подбегая к родителям и обнимая их.

– Ва-а-аля! Никола-а-ай! Егорка-а-а! – продолжали звать родители, уходя от них всё дальше по тропке.

Ребята остановились в изумлении:

– Мама, мы же здесь, – прошептала девочка, по щекам её текли слёзы.

Егорка уже рыдал, не сдерживаясь:

– Почему они нас не слышат? Я хочу к тяте, хочу домой!

Все трое бросились вслед за взрослыми. Те уже разбрелись по кладбищу, заглядывая за каждый крест, разводя руками высокую траву и беспрерывно зовя детей. Валюшка подскочила к тётке Настасье:

– Тётка Настасья, мы же тут! Это же я, Валюшка! Мы тут!

Девочка хватала женщину за руки, повисая на ней всем телом и рыдая, но та словно не слышала её.

– Нет их здесь, – подошли к Настасье мужчины, – Надо в лес идти искать.

Дети стояли и молча смотрели, как взрослые уходят с кладбища, не зная, что предпринять.

– Валюшка, бежим, пока калитка отворена! – крикнул вдруг Николаша и, похватив на руки Егорку, помчался, что есть сил к выходу. Но подбежав к калитке отлетел назад, словно отброшенный неведомой силой, Егорка покатился по земле.

– Ушибся? – подскочила Валюшка.

Мальчики плакали и потирали головы, с безнадёжностью глядя, как свет керосинок удаляется прочь. Тьма снова окружила друзей.

***

Ребята сидели, прижавшись друг к другу возле ограды, слёз уже не было, наступило равнодушие, Егорка, наплакавшись, уснул.

– Это что ж выходит, – тихо спросил Николаша, – Кладбище только нас не выпускает?

– Выходит, что так, – ответила Валюшка.

– А почему же взрослые нас не видят?

– Да кто ж знает.

– Не иначе, как ведьмачка наколдовала.

– Что же с нами будет? – вздохнула горько Валюшка и прикрыла глаза, от голода сводило живот.

Внезапно послышался какой-то шорох, словно волны накатывали вдали на высокий берег. Николаша с Валюшкой открыли глаза, прислушались. Звуки доносились со стороны леса. Среди чёрной стены елей мелькнул огонёк.

– Что это? – задрожала девочка, – Может волки?

– Не бойся, – храбро ответил Николаша, – Я вас в обиду не дам!

Мальчик поднялся и подойдя к ограде начал расшатывать один из колышков, пока тот не поддался, тогда мальчик с силой выдернул его из земли, немного сомневаясь постоял и снова попробовал перелезть через ограду, но, как и прежде, ничего не вышло. Тогда он развернулся лицом к приближающемуся огоньку и выставил вперёд колышек.

Всё ближе и ближе… В мерцающем тусклом свете огонька стали различимы очертания высокого силуэта с длинными волосами, который словно плыл по траве. В правой руке фигуры был посох, а в левой гнилушка, мерцающая зеленоватым светом. От страха сердце ребят колотилось как бешеное, однако бежать им всё равно было некуда и они молча дожидались своей участи.

Тёмная фигура подошла к ним и остановилась. Это был древний старик, высокий и худой, в длинном одеянии, когда-то бывшем, верно, рубахой, а сейчас представлявшем собою одни лохмотья, седые волосы его ниспадали на плечи и перехвачены были на лбу тонкой лентой, взгляд же был мудрым и добрым. Ребята немного выдохнули и, осмелившись заговорить, обратились к старику:

– Дедушка, а ты кто?

Старик ласково улыбнулся ребятам и ответил:

– Я – Смотритель.

– А откуда ты, дедушка?

– Да вон оттуда, робятки, – и старик махнул рукой в сторону леса, – Там моя избушка стоит. А теперича давайте-ко выбираться!

– Да мы не можем, деда! Не выпускает нас! – затараторили друзья.

– Ничего, со мной выпустит, – ответил старик, – Идёмте. С этими словами он поплыл по тропке и трава не гнулась под ним, Валюшка, Николаша и сонный Егорка поспешили следом.

– Деда, а почему мы выйти не можем? – спросила Валюшка.

– Тронули вы то, чего нельзя было. Пошто полезли раскапывать то, что ведьмачка прикопала?

– Мы нечаянно, это Егорка, он маленький ещё, – ответил Николаша.

– А зачем бабка Фотинья это сделала? – снова спросила старика Валюшка.

– А вот чтобы вас тут оставить и сделала.

– Так как? – удивились Николаша с Валюшкой, – Выходит она нас видела?

– Видела-видела, нарочно и пришла сюда за вами следом, да подклад зарыла. Знала, что полюбопытствуете. А ей только то и надо. Как только вы его тронули, так и морок на вас нашёл, окутал, опутал, стеной оградил.

– Так значит это не калитка не выпускала нас, а мы сами находимся за этой стеной?

– Всё так, – отвечал Смотритель, – Вокруг вас стена незримая. Ну а коль в это время вы на кладбище оказались, то и выйти отсюда не можете. Были бы в избе, так оттуда бы выйти не могли. Дело не в калитке, а в вас самих.

– Постой-ка, деда, – остановилась вдруг Валюшка, – А как же ты сам тогда нас видишь?

– Я-то? – усмехнулся дед, – На то я и Смотритель, чтобы всё тут видеть и всё знать. А после, помолчав, добавил: – Я ведь на границе миров живу. Оттого и вижу оба мира.

Ребята притихли, боясь спрашивать дальше у чуднОго старика, лишь бы вывел их отсюда скорее, лишь бы получилось. Вот все четверо подошли к калитке, Смотритель легонько толкнул калитку посохом и она со скрипом отворилась. Старик вышел наружу и, обернувшись назад, позвал ребят:

– Ну не бойтесь же, выходите.

Валюша первая робко ступила на грань между погостом и миром живых, вытянула ножку за порог, потом вторую, и вот уже стояла она по ту сторону ограды рядом со стариком. Николаша и Егорка, не мешкая, перескочили через калитку и, радостно смеясь, подбежали к Валюшке.

– Спасибо тебе, дедушка! – закричали ребята, обнимая старика, а тот довольно ухмылялся в усы, да гладил их по головкам шершавой большой ладонью.

– Ну что же, ступайте теперь домой, да запомните – никогда не подбирайте что ни попадя, тем паче тут, на погосте. Здесь два мира встречаются – живых и мёртвых. Любят колдуны да ведьмачки это место, могут и подклад сделать и порчу навести, да много чего. Фотинья нарочно для вас всё устроила нынче, увидела, что отправились вы на погост, и пошла следом, да зарыла свою пакость, навела такой морок, что не могли вы отсюда уйти да и вас никто не мог найти.

Хорошо, что я пришёл, иначе остались бы вы тут до полнолунья, а оно уже скоро наступит, через два дня, а там пришла бы старая карга за вами, и забрала с собою на шабаш, хотела она в обмен на вас новый дар себе у бесовской силы выпросить. Да не вышло ничего. Но не бойтесь, теперь она вас не тронет. На-ко вот, Николушка, держи гнилушку, она вам дорогу освещать будет. Ступайте!

Ребята побежали по дороге, но внезапно их осенила мысль и они остановились:

– Деда! – крикнули они, обернувшись назад на старика, – А как же дома-то? Увидят нас?

– Увидят, не бойтесь. Ступайте с Богом! – ответил Смотритель и махнул рукой.

Добежав до поворота, ребята оглянулись в последний раз на старика, чтобы помахать ему на прощание, но на том месте уже никого не было и лишь одинокая высокая сосна стояла, качаясь под ветром.

***

– Бабушка, – спросила Валюшка у старенькой прабабушки, когда спустя несколько дней улеглась вся суматоха, – А кто же был тот старик, который нас спас?

Валюшка, Николаша и Егорка сидели на лавке у двора рядом с бабушкой и беседовали, поджидая пастуха, который вот вот должен был пригнать с лугов в деревню стадо. Вечер опускался на деревню.

Бабушка прикрыла глаза, задумалась, а после ответила:

– Думаю я, что Прошенька это был.

– Как Прошенька? – вскричали дети, – Он ведь страшный и злой?

– Кто вам сказал?

– Ну ты ведь сама сказывала, что в избушке он живёт в дремучем лесу. А разве станет там жить добрый человек?

– Почему же не станет? Сам он так захотел, подальше от людей.

– Отчего тогда ты нам не велела ходить туда?

– Оттого, что много знать будете! – строго ответила бабушка, но после смягчившись добавила, – Давно умер уже Прошенька.

Ребята притихли, ничего не понимая, а бабушка замолчала. Но немного погодя снова заговорила и начала рассказ:

– Слушайте уж, ведь покоя не дадите. Маленькая я тогда была, годков пять может, а Прошенька уж большенький был, лет двенадцать, чай иль поболе. Но с ровесниками своими он не ходил, а всё с нами бегал, с маленькими, в куклы игрался да прятки. Ровня те над ним смеялись, за дурачка держали.

Да он и вправду на него был похож, всё улыбался да бабочек рассматривал, то с цветами да деревьями примется говорить, то в небо уставится и счастливый такой стоит неподвижно, а у самого слёзы по щекам катятся. Что уж он там видел? Бог весть. Однако безобидный был и мы, маленькие, охотно с ним играли.

Прошеньку этого подкинули совсем крохой к избе нашего батюшки, в корзине прямо, ночью на крылечке и оставили. Вышли те утром, а там дитё. Чьё? Откуда? Кто скажет. Так и оставили они мальчишку у себя, вместе со своими ребятишками вырастили, как родного любили. А как подрос Прошенька, так и стали замечать, что блаженной он. Ну что поделать? Не исправишь ведь.

А после и поняли, что вовсе он не простой, однажды увидела мать, как коршун цыплёнка на дворе схватил да понёс, а Прошенька выскочил из избы, голову задрал, уставился в небо, шепчет что-то. Видит мать – коршун когти разжал и цыплёнка выпустил. Упал тот на землю. А толку-то, всё одно, мёртвый уж теперь, один бок когтями крепкими разорван. Да тут вот что и случилось. Прошенька к цыплёнку подбежал, в ладошки его взял, погладил, пошептал, дунул и – цыплёнок-то и ожил! Побежал по зелёной травке к своим!

Диву далась попадья, мужу вечером поведала. И стали они теперь много чудного за Прошенькой подмечать, да всё ведь он доброе творил, зла не делал. Так и время шло, а как исполнилось ему семнадцать лет, поклонилсяон родителям в ноги и сказал отцу с матерью, мол, пойду я в лес жить, спасибо вам, что вырастили, погибнуть не дали. Батюшка с матушкой снова диву дались, ведь они ему сроду не сказывали, что не родный он. Отвечают, мол, куда тебе, сынок, разве ж проживёшь ты один? А он всё своё твердит. Что делать? Ну давай хоть в деревне избу тебе поставим. Нет, бает, в лесу буду жить и всё тут.

Подняли ему избу. Оставили кой-какой скарб. Дровишек немного. Ладно, думают, лес недалёко от деревни, можно и проведать сходить и сам Прошенька в случае чего придёт. Так и ушли. А Прошенька ничего, жить стал, люди диву давались, как такой дурачок сам справляется? Подивились да и забыли, у всех свои заботы. Справляется и ладно. Ходил-то он всё время в рванье, подпоясанный верёвкой. Не желал другую одёжу надевать. Летом босоногий, зимой в валенках, а сверху тулупчик накинет. Вот и весь наряд.

А после стали видеть, что Прошенька на кладбище то и дело ходит. Бродит себе среди могил, улыбается кому-то, наклонится ко кресту, беседует. Да всё чаще после похорон чьих-нибудь. Однажды не выдержали мужики наши, пришли к нему поговорить, мол, чего ты там бродишь? Постращать даже хотели, мол, нечего там шастать. А он на них глянул эдак по-своему то, по-доброму, и говорит:

– Так ведь страшно им в первые дни, проводить их надобно, плачут они.

Опешили мужики и покинули молча его избушку.

А однажды зимой мальчонка на реке тонул, в полынью провалился, так откуда ни возьмись Прошенька там оказался, прямо вот на глазах бегущих к реке людей появился, как из воздуха, да и вытащил мальчонку.

С той поры оставили люди Прошеньку в покое, поняли окончательно, что непростой он человек, а особенной. Зла нет от него. Многое было за эти годы, и от волков он путников спасал, и грозу заговаривал. Да однажды, это уж лет двадцать назад было, не видно его стало. Пошли люди к нему в лес, проведать, мало ли чего, старый ведь человек. Там и нашли, на лавке лежал под образами, да не в своём рванье обычном, а в белоснежной вышитой рубахе, и откель только она взялась у него?

Не дышит, не слышит, холодный уже стал. Обмыли его, в гроб уложили, да оставили, наутро с молодым попом вернулись. Хоронить пришли всем селом Прошеньку, только тогда уж имя-то его все забыли, все Смотрителем его величали. Проводили. Крест на могилку поставили. А на третий день деда Игната хоронили, и тут тётка Маланья и увидела его.

– Кого – его, бабушка?

– Как кого? Прошеньку! Ходит как давеча бывало меж могил, улыбается, остановился у креста на свежей могиле и погладил крест-то рукой, да кивает кому-то, будто деда Игната встречает. Испужалась тётка Маланья да вон оттуда. Вот так-то, робятки. И после смерти своей Прошенька тут остался, людям помогать, добрые дела творить. Святой был человек…

Валюшка, Николаша и Егорка притихли, слушая необыкновенный, удивительный рассказ прабабушки. В конце улицы показалось деревенское стадо, запылило по дороге, замычало, загудело.

– Вон и Зорьку нашу ведут, – улыбнулась бабушка и поднялась навстречу.

– Здорово, Пантелевна! – окликнула бабушку соседка Митревна, вышедшая ко двору встречать свою Звёздочку, – Слыхала ли новость-то? Бабка Фотинья нынче померла.

Евдокия

В деревне нашей, сказывают, жила семья одна, муж да жена. Мужа Николаем звали, а жену Евдокией. Жили как все, в колхозе работали, дома хозяйство опять же – коровка да овцы, три козы да курочки с поросятами. Евдокия всё успевала, хорошая была хозяйка.

Да вот только одна была у них беда – детей никак не могли народить. Что тут поделаешь? Ездили они в город к врачам и даже к какому-то именитому профессору попасть сумели, однако же ничем те помочь не могли. А там и война началась…

Николая в первых же рядах призвали, как и многих деревенских мужиков, а Евдокия в колхозе работать осталась, для передовой хлеб да молоко поставлять, носки и варежки вязать для мужей на фронт.

Тяжело было, горько, да и хозяйство своё сдала Евдокия в колхоз, на общее дело, себе лишь одну козочку оставила, вовсе стало уныло, одиноко дома. Тишина кругом да стены стылые.

То ли от томительной неизвестности, то ли от усталости вечной понесло Евдокию не в ту степь, неизвестно, а только начала она нехорошими делами заниматься. Ворожить да заговоры читать.

Бабка ейная умела это дело. А от неё осталась после смерти книжка самописная с разными записями. Бабка Евдокии хоть и была из крестьян, да грамоту знала, в церковной школе училась, будучи в малых летах.

А уже под старость, когда пришла пора помирать, позвала она внучку к себе да велела рядом сесть и руку подать. Испугалась тогда крепко Евдокия, баушку она и при жизни побаивалась – всегда тёмная, строгая, а тут и вовсе страшно девчонке сделалось, лежит перед ней старуха, что чёрная обгорелая головешка, стонет, руку костлявую к ней тянет.

Помотала Евдокия головой и у двери осталась. Долго бабка её упрашивала и так и эдак, а когда поняла, что не подойдёт та, выплюнула :

– Книжка… Книжка на подловке спрятана, под тряпьем, в щели, в стене. Возьми… На память.

Тут начало старуху крутить, завертелась она на кровати волчком, да всё кричит:

– Жарко, жарко, горю я!

Бросилась Евдокия вон из избы. А через день и померла старуха. Про книжку ту маленькая Дуняша и забыла напрочь. А вот сейчас, спустя годы, на тебе – вспомнила. Всё до слова вспомнила, что бабка наказывала, и где та книжка лежит тоже вспомнила.

В осенних потёмках, под моросящим пронизывающим дождём, отправилась Евдокия в бабкин дом. Он так и стоял по сей день крайним в улице, нежилой, мёртвый, глядя пустыми глазницами окон на живой мир.

Крыша в одном месте провалилась, а в остальном изба ещё была крепка. Вспомнила Евдокия, как мамка её слёзно умоляла дядьку Мирона да других мужиков разобрать крышу в том месте, а то, дескать, не помрёт мать. Сломали мужики. В тот день бабка дух и испустила.

Евдокия, не зажигая свечи, в полной темноте прошла по холодной сырой избе, жутко тут было, в нежилых домах оно завсегда неприятно, а тут особая тишина стояла, страшная. Словно бы не один ты тут, а есть кто-то кроме тебя в этих провалах глубоких чёрных углов, где царствовала сама тьма. Большая печь белела в темноте горбатой громадиной, затаившимся зверем, зияла разверзнутой пастью-устьем.

Поёжилась Евдокия зябко да вышла в сенцы. Из сенцев лаз на подловку вёл. Поднялась Евдокия по скрипучей лестнице, а наверху ещё темнее, сквозь разлом в крыше дождь моросит. Постояла Евдокия и вдруг уверенно пошла к одному месту, ровно как позвал кто её. Сунула руку да и вытащила из укромного угла книжонку ветхую, пропахшую всю тленом и сыростью.

И лишь только взяла она в руки книгу, зашуршало кругом, поползло, зашептало, словно сотни голосов враз заговорили, была да нет бросилась оттуда Евдокия сломя голову. Не помнит как и до дома своего добежала.

Дверь заперла, отдышалась, скинула телогрейку и села к печи. Трясущимися руками подкинула дровишек в топку, а как разгорелся огонь да запрыгали, заплясали язычки пламени по поленьям, подсела поближе да раскрыла книгу…

Потекли дни. Не всё и не сразу понимала Евдокия из написанного. Что-то не разобрать было вовсе, что-то в голове не укладывалось, а что-то временем стёрлось, размылось, затуманилось. Но многое читалось так, словно не новое это, а хорошо забытое старое, словно знала уже это всё Евдокия, видела, слышала, да подзабыла с годами, подрастеряла…

Замкнулась Евдокия в себе, с людьми перестала общаться. А в деревне вся жизнь на виду, заподозрили люди неладное. Навещать принялись бабы Евдокию, да та им не рада, молчит как бирюк, на дверь с тоской глядит, будто намекая гостям на уход. Кому такое по душе? Перестали бабы ходить. Нешто своих забот да горестей мало. Авось оклемается соседка. У кого сейчас горя нет? В каждой избе вон кто-то на фронте.

Однажды подруга близкая заглянула проведать Евдокию, та на себя не похожа, отвечает вскользь, мыслями далёко где-то, чаю не предлагает, раньше всё бывало заварят зверобоя да душицу, беседу заведут, а тут – нет, бирюком Евдокия глядит.

Смотрит подруга, а в красном углу иконы пропали, одни полки пустые да занавесочка на бок сдвинута висит сиротливо.

– Душка, а где ж иконы-то у тебя? – спрашивает.

– Убрала я их, – буркнула Евдокия, – Не могу с ними.

– Батюшки, дак как это? Чем они тебе помешали?

– Тяжело мне от них, глядят они на меня, жгут будто.

Похолодела внутри подруга, замолчала, не по себе ей сделалось от таких слов, да потихоньку и домой ушла. Опосля и заходить перестала, боязно.

А Евдокия ничего не замечает, днём допоздна на работе, а ночью, как вернётся домой, так за книгу сразу. Исхудала вся, высохла, почернела. От прежней пышной да весёлой Дуняши одна лишь тень осталась.

Многому научилась она из той книжки, а после стали к ней уже сами бесы являться да науку свою передавать, подначивать. Всё глубже затягивало то болото Евдокию. Люди опасаться стали по вечерам мимо их избы ходить, тени чёрные вокруг летали, а несколько раз видали как в трубу печную огненный шар залетал. Старые бабки судачили, что к Евдокии летун повадился.

Как-то раз в коровнике поспорили о чём-то Евдокия с Полей, так тем же вечером Полю хворь прихватила, лихорадка такая, что несколько дней не могла она головы поднять. В другой раз соседского ребятенка яблоком угостила Евдокия из своего сада. На другой день дурной мальчишка сделался, кричит, как режут его, и всё пальчиком тычет в угол:

– Боюсь, боюсь его, уберите его!

Кого он там видел, Бог весть. Позвали батюшку из соседнего села. Окропил он избу святой водой, молитвы прочитал, отпустило мальчонку, ушёл морок.

После того стали люди на Евдокию косо посматривать, наблюдать. И заметили, что как с кем Евдокия поговорит или подаст чего из рук в руки, так неладное начинается. Побаиваться её стали.

Подошла как-то Евдокия к Надежде, что через два дома от неё жила, да и говорит, готовься, мол, через четыре дня у тебя радость будет, а через десять горе. Испугалась та, глядит молча на Евдокию. А та усмехнулась недобро, да и пошла дальше.

А через четыре дня муж у Надежды приехал домой, после тяжёлой контузии и ранений списали его в запас. Вот и радость. А ещё через десять дней дочка их единственная утонула на речке. Никто не видал, как это случилось. Долго искали её всей деревней, а вскоре тело всплыло, так и нашли.

Ополчился народ на Евдокию, уж не она ли девчонку и сгубила, коли кончину предрекла? Свидетелей-то ведь нет. Собрались толпой да пошли к ней на разговор.

– Сама она утонула, оступилась на берегу, а там высоко, возле Матрёниной сосны это было, – отвечает им Евдокия.

– Откуда ж ты знаешь, коли там тебя не было, а? – кричит народ, – Отвечай, не то народным судом тебя судить станем!

Достала молча Евдокия книжку чёрную из-за печи, на стол перед всеми бросила.

– Да ведь то Маланьи, бабки её книга, – ахнула одна из старух.

Попятились люди, жутко им сделалось, вышли из избы. Одна лишь Надежда стоять осталась. Пристальным, немигаюшим взглядом смотрит прямо в глаза Евдокии. Несколько минут так стояла, а после резко вышла.

А ночью полыхнула Дунина изба. Сбежался народ, вроде как тушить надо, а все стоят. Смотрят только на огонь, понимают, чьих рук дело. Никто Надежду не осудил. Как вдруг громыхнуло в небе, зарокотало и хлынул разом такой ливень, что огонь и потух, почти и не затронуло избу, лишь почернела вся, закоптилась, как сама Евдокия ходила чёрная.

Забежали в избу люди, а там никого, нет Евдокии. И холод стоит жуткий, словно и не было только что пожара. Вдруг захохотало в углу, застучало. Обернулись – нет никого. И в тот же миг все стёкла в окнах разлетелись вдребезги и стихло всё.

Бросился народ во двор, ужас всех обуял. Долго ещё не расходились, ждали, сами не зная чего. Лишь под утро пошли по домам.

С тех пор не видели Евдокию больше, и книгу ту в избе не нашли, то ли спрятала её Евдокия хорошенько, то ли с собой унесла.

Муж её, Николай, с войны не вернулся. Может остался где-то жить, может погиб на поле боя, может ещё что. Война она и есть война, сколько жизней загубила. А вот изба их и по сей день стоит, никто там не селится, чёрная, мрачная, смотрит пустыми глазницами окон на прохожих, крепкая сама, лишь крыша в одном месте провалилась…

Коронавирус

– Нюра, дома ты али нет?

– Дома, конечно, где мне ещё быть? Все дороги развезло. Заходи коль пришла, чего в сенях топчешься? Дверь прикрой, только печь протопила, всё выстудишь.

Бабка Зоя, кряхтя, скинула с ног валенки, вдетые в галоши, и вошла в избу.

– Чего не заходишь давно? С коих пор уж тебя не видать, – с ходу накинулась она на хозяйку дома, давнишнюю свою подругу Нюру.

– С коих это? В субботу только и виделись.

– Где это?

– Где-где, у магазина, как раз ещё Генка-Тушканчик с Васькой-Мокрым за водкой приходили.

– И правда, ну да ладно, в наши годы где всё упомнить. Я чего пришла-то к тебе, ты вот тут сидишь без телевизору, новостей не глядишь, чо в мире творится и не знаешь. Давно тебе говорю, купила бы телевизор!

– На кой ляд он мне сдался? Чего я там не видела? Его поглядишь и жить не захочется, ничего доброго не кажут, один негатив.

– Негатив, – передразнила подругу бабка Зоя, – Ты-то откуда знаешь, что негатив, если не смотришь?

– Тебя зато слушаю каждый день, ты ведь всё пересказываешь.

– Ну и правильно, надо же тебя просвещать!

– Просветитель нашёлся… Чего там опять высмотрела в своём ящике?

Бабка Зоя оживилась и глаза её загорелись от важности тех вестей, что она собиралась поведать сейчас закадычной приятельнице.

– А вот чего – старушка выдержала театральную паузу и выдохнула, – Скоро помрём все!

– Пф-ф-ф, тоже мне новость, – фыркнула бабка Нюра, – Ты уж с коих пор помирать собираешься, никак не помрёшь. Ещё в шестьдесят втором собиралась, сама Ваньку народила в шестьдесят третьем, Помиральщица тоже мне.

– Сейчас точно помрём, – убедительно закивала головой бабка Зоя, – В мире эта, как её, епидемия!

– Чума что ль?

– Хуже! Какой-то ко-ро-на-ви-рус, тьфу ты, еле выговорила.

– Ага, небось всю ночь учила? Это что за заморская ерунда ещё?

– То-то и оно, что заморская, – обрадовалась бабка Зоя тому, что подруга наконец заинтересовалась, – Началось всё с Китая, а теперь уже по всему свету разлетелось.

– Ну а нам-то како дело до всего света? Мы вон в какой глуши живём. Сюда почтальонка с пенсией еле доезжает по колдобоинам, даже вон ГАЗик, что продукты привозит застрял давеча у самой деревни, мужики наши помогали, еле вытянули трактором Митькиным. А ты думаешь какой-то вирус сюда пройдёт? Не смеши!

– А что? Ему дороги не нужны, между прочим. Он по воздуху летает.

– Ага, летает, аки птица. До нас не долетит, не бойся, до городу вон стописят километров, сил не хватит ему.

– Вот ты как всегда, Нюрка, ни во что не веришь, а я тебе говорю – по телевизору сам президент выступал! И по всем каналам только и разговоров, что про энтот коронавирус! Уже тыщи людей заболели и померли половина.

– Так уж и половина? Брешут небось. Ты на десять дели, всё, что там тебе по телевизору твоему заливают.

– Ну и не верь, вот заболеешь, узнаешь, да поздно будет.

– Да я в последний раз болела лет пятнадцать назад, когда в магазине нашем кильку купила негодную, да отравилась.

– Вот, – наступала бабка Зоя, – А энтот вирус он в тыщу раз хуже этой твоей кильки будет!

– Да что за вирус-то такой?

– Во-о-от, давно бы спросила, так нет всё талдычет мне о своём – ерунда да ерунда.

– Ерунда, конечно, чего тут бояться. Люська-Бригадирша всю жизнь этим коронавирусом болеет и ничо, жива хоть бы что тебе.

– Как болеет? – обомлела бабка Зоя.

– Как-как? Вспомни как она по деревне ходит всю жизнь, нос задрав, так и есть -корона на голове.

– Какая корона? – не понимала бабка Зоя подругу.

– Не знаю какая, золотая, наверное, с брильянтами, раз так важничает. Поди да спроси у неё.

– Да ты послушай, там кашель должен быть.

– Ну так и есть, больна Люська-Бригадирша, – невозмутимо продолжала бабка Нюра, – Она всегда кашляет.

– Да ты чо болтаешь? Люська кашляет оттого, что куряща она.

– Ну хорошо, скажи тогда, что там ещё должно быть при этом твоём вирусе заморском?

– Ещё температура говорят.

– Вот! Щёки-то у Люськи всегда горят, как маков цвет!

– Так ведь она их мажет этими, как его, румянами что ли… – сощурила глаза бабка Зоя, вспоминая название.

– Ладно, а ещё что болит от этой короны?

– Дышать тяжело, говорят.

– Так и есть. Люска-то как чуть шагу прибавит, сразу задыхается.

– С такими габаритами немудрено, вон у ей корма какая, – парировала бабка Зоя, – Вот ты бы лучше в магазин сходила, чем ёрничать тут сидеть. В городах и то всё скупили, я сама видела по телевизору, а уж нам тем более ничего не привезут сюда. Погляжу я потом, как ты тогда зубоскалить будешь.

– Да и пусть не везут, – усмехнулась бабка Нюра, – У меня вон соленья полный подпол, картохи тоже, сало в холодильнике. Что мне твой магазин? Так и быть, без пряников да чая протяну. Шиповнику заварю.

– Эх, – махнула рукой бабка Зоя, вставая с дивана, – Да ну тебя, всё не как у людей! Я тебя предупредить хотела, а ты…

– Ну, считай – предупредила. Теперь этот твой коронавирус врасплох меня не возьмёт. Айда чаю попьём?

– Ну айда, – примирительно согласилась бабка Зоя, – С чем чай-то?

– Да пока с пряниками. А коли придётся оборону держать, так уж с сухарями будем пить, не обессудь.

– А наливки твоей фирменной не осталось ли?

– Как не остаться? Есть.

Бабка Нюра полезла в шкаф и, пошарив в его недрах, выудила на белый свет поллитровку с рубиновой наливкой.

– Вишнёвая.

Подруги сели за стол, выпили по рюмочке, а потом принялись за чай с пряниками и вареньем.

– А и правда, Нюра, чего нам этот вирус? – успокоившись, сказала вдруг бабка Зоя, – Мы в войну лебеду ели, золой мылись, а теперь-то чай до такого не дойдёт, выживем.

– Выживем, – согласилась наконец с подругой бабка Нюра, – Русские не пропадут. Пусть только сунется к нам вирус этот, в короне…

Свадьба

– До чего весёлы раньше свадьбы-то были!

– И не бай, Нюра, не чета нынешним.

– Умели мы погулять, Зоя, помню, когда Борька женился до того дошло, что Федьку Сивого потом три дня найти не могли.

– Как не помнить, всем селом его тогда искали, думали уж утоп, а он окаянный в соседней деревне нашёлся!

– Ой, до сих пор, как вспомню, так покатываюсь со смеху, – вытерла слёзы бабка Нюра, – Это ж надо, уснул в чужой телеге, рогожей прикрылся, чтоб комары не заели, а гости-то как стемнело домой засобирались, дети, мол, малые дома, надо ехать, спасибо за хлеб-соль, сели на телегу, ну и укатили. Вместе с Федькой.

– Ить до чего спал, – смеялась бабка Зоя, – И не понял, что везут его и не проснулся.

– Какой понять, он ещё на следующий день до обеда под тою рогожей-то дрых. А к обеду проснулся, глаза открыл и не поймёт ничего, темно, душно, сверху давит чаво-то.

– А это хозяева навозу навалили сверху, в город собрались везти, на продажу по договорённости. Дочку свою старшую отправили, она с лошадью хорошо управлялась.

– Ой, Нюра, смех! И ведь тоже Федьку не заметили.

– Заметишь его… Тощой был, что твоя клюка. Это уж опосля его Наташка-то раскормила. Да и хозяевы сами тоже с похмелья. Чай, и они на свадьбе хорошо погуляли, не только Федька.

– Вот нам с тобой смешно, Нюра, а Наташу, поди, тогда чуть кондратья не хватила, когда посреди леса Федька из-под навоза заголосил.

– Не бай-ка, Зоинька, – снова покатилась со смеху бабка Нюра, – Дурак-то, испужал девку. Я, говорит, думал, что в гробу очнулси! Заголосил да полез из-под рогожи-то, благо не шибко большая гора навоза была. Наташка как тако явление увидала, так с телеги-то и повалилась, руками замахала, закрестилась. А Федька лезет из навозу-то! Выскочил как чёрт из табакерки и всё голосит, да руками машет!

– А Наташка глядит како чудище на свет Божий из говна вылезло, так и бросилась в лес бежать, не разбирая дороги, думала конец ей настал. Сожрёт её эта нехристь сейчас и костей не найдут в лесу. Я, дак чай там же бы и померла со страху.

– Сравнила, старая, себя и девку молоду! У неё сердце-то крепко будет, чай.

– Наташа-то бежит, а Федька за ей. Он, видишь, уж понял к тому моменту, что не помер, обрадовался, значит. Ну и хотел Наташку догнать, радостью-то поделиться, а то ведь распирает она его изнутря, да успокоить, что бояться ей нечего.

– И ведь успокоил, – ответила Нюра, – Так успокоил, что тепереча четверых внуков уж няньчат.

– Что есть, то есть, а тогда она его знатно огрела палкой. Он чуть и вправду дух не испустил, на этот раз уж по настоящему. А как он брякнулся наземь, она ближе подошла, да на него глядит, и узнала в чудище навозном Федьку с соседнего села. Тут уж она ещё хлеще испужалась, думает, ну всё, убила парня. Давай реветь. Дитё ещё, семнадцать годов. А Федька возьми да оживи, и тоже, не будь дурак, выкрутился. Ежели, говорит, на свидание со мной пойдёшь, так никому не скажу, что ты меня чуть на тот свет не отправила.

– Вот как раньше семьи-то создавались, Зоя, разом и на века!

– Да… Зимой уже на их свадьбе плясали, ой весело тоже было! Степан уснул пьяный, а Любанька ему на лбу нехороше слово написала свёклой, то, что из трёх буков.

Тот наутро проснулся, похмеляться пошёл, а все над ним хохочут. Он не поймёт, что такое. Потом к зеркалу кто-то его подвёл. Ох, и бежала тогда Любанька от него по улице, у Марчёнковых в избе спряталась. Ну ничо, опосля Степан похмелился, раздобрел, сам посмеялся. Дня два ходил ещё с тем словом на лбу, пока в бане не попарился. А Федька с той поры и стал не Сивым, а Навозным.

– Ох, – вздохнула Нюра, – Ну тебя, Зоя, аж от смеха всё подвело в нутрях. Айда чаю что ли попьём, всё пересохло в роте-то.

– Пойдём, попьём, – согласилась бабка Зоя, кряхтя и вставая с дивана, – Да, весёлы раньше свадьбы были… Не то что теперь…

Сонечка

Антошка не очень-то любил садик. До тех пор, пока у него не появилась подружка. Её звали Сонечка. Они познакомились на прогулке, когда Сонечка подошла к нему, скучающему в песочнице, в то время, как остальные ребята гоняли по участку мяч.

– Ты тоже любишь играть один? – спросила девочка, подсаживаясь к Антошке на край песочницы.

Мальчик поднял взгляд и увидел перед собой пухленькую девочку с двумя длинными косичками, таких не было ни у кого из знакомых Антошке девочек.

– Привет! – ответил он, – Наверное. Просто мне скучно с ними.

Он кивнул головой, указывая на ребят.

– Я тоже всегда играю одна, – сказала девочка, – И мне тоже скучно. А давай дружить? Меня Соня зовут, а тебя?

– Антон, – кивнул мальчик и протянул руку Сонечке.

Рука девочки оказалась ледяной.

– Ещё бы, – подумал про себя Антошка, – На улице холодно, а она в одном сарафанчике.

А вслух спросил:

– А почему ты без курточки?

– Моя курточка осталась дома, там, – и она махнула куда-то в сторону, – Да мне и не холодно. Я никогда не мёрзну. Давай играть?

– А во что поиграем?

– Давай в догонялки?

– Давай.

***

– Слушай, я так рада, наш Антошка наконец-то начал ходить в садик без истерик! Это так выматывало, каждое утро слёзы, крики. Теперь я со спокойной душой ухожу на работу. Да и вечером он меня встречает радостный, представляешь, даже уходить не хочет?

– Отлично, наверное, завёл себе друзей, давно пора. Ведь уже целый год ходит в садик.

– Да, он мне рассказал, что подружился с девочкой и они теперь постоянно вместе играют. По-моему её зовут Сонечка, так он мне говорил.

– Ну и замечательно! Всё, пока! Вернусь сегодня поздно, шеф просил закончить поскорее этот план торгового центра, который будут строить на Пушкинской.

– Пока-пока! Мы тоже побежали в садик.

***

Дверь в спальню тихонько приоткрылась. В образовавшейся щели показалась голова Сонечки с двумя бантиками на косичках, она приложила палец к губам и прошептала:

– Тсс, Антошка! Выходи, няня спит.

Няня действительно уснула, прикорнув на стуле у стола, воспитательница ушла из группы, а все ребята крепко спали в своих кроватках. Антошке не спалось и он лежал и скучал, рассматривая мишек и слоников на своём пододеяльнике. Тихий час тянулся мучительно долго. Увидев Сонечку, Антошка обрадовался:

– Сонечка!

– Тсс, тихо ты, а то няня проснётся.

Мальчик осторожно поднялся с постели, взял со стульчика свои штанишки и рубашку, и они с Сонечкой на цыпочках вышли из группы.

– Одевайся быстрее, – прошептала девочка, – Пока нас не увидели.

Антошка моментально натянул штаны и даже застегнул все пуговицы рубахи правильно, хотя обычно путался в них и переправлял по нескольку раз.

Сонечка взяла Антошку за руку:

– Давай поиграем в сыщиков, это так весело! Все думают, что ты спишь, а ты ходишь себе по садику и за всеми подглядываешь.

Сонечка прикрыла рот ладошкой и захихикала.

– Давай, – согласился Антошка и они на цыпочках пошли вдоль длинного коридора, прячась за большими кадками с цветами. Вдвоём они долго бродили по зданию, и заглядывали то в кухню, то в группы, то в зимний сад, то в музыкальный зал.

Это и правда оказалось весьма захватывающе, их никто не видел, а вот они видели всех. Иногда им попадались взрослые, но Сонечка удивительным образом предчувствовала их появление заранее, и командовала Антошке прятаться. Они ныряли то за штору, то за фортепиано, то за открытую дверь и взрослые проходили мимо, даже не подозревая, что вот тут, совсем рядом, прямо у них под носом, скрываются Сонечка и Антошка.

– С тобой так весело! – возбуждённо сказал Антошка своей подружке, – А давай ещё как-нибудь поиграем, а то тихий час скоро уже закончится и Анна Михайловна увидит, что меня нет в кроватке.

– А давай играть в прятки? – предложила Сонечка и подмигнула.

– Точно! Только куда прятаться? Здесь же нас сразу найдут, сейчас няни за ужином пойдут в буфет.

– Не найдут! Я знаю отличное место! Я там всегда прячусь от своей няни и она ещё ни разу меня не нашла, идём.

И Сонечка потянула Антошку куда-то к выходу.

– Постой, там же тётя Клава сидит на вахте, она заругается.

– Тётя Клава сейчас поливает цветок в другой комнате, а я знаю кнопку, которая открывает дверь.

– Ну ты даёшь, – восхитился Антошка, – И откуда ты всё знаешь?

– Я сама не знаю, – пожала плечиками Сонечка, – Я просто вижу и всё.

И ребята пошли к выходу. Тёти Клавы и правда не оказалось на вахте. Сонечка нажала на какую-то кнопку под столом, дверь с мелодичным звуком открылась и они вышли на крыльцо.

– Смотри, вот здесь можно спрятаться, – сказала Сонечка, остановившись перед старой дверью, низенькой и массивной, когда-то она была выкрашена в голубой цвет, но сейчас краска облупилась и дверь выглядела немного устрашающе, как в фильмах ужасов.

– А как мы туда попадём? – нерешительно спросил Антошка у своей подруги.

– Да это ерунда, сейчас, – ответила Сонечка и взяв в руки тяжёлый навесной замок, легко открыла дужку.

– Ого, а как ты это сделала без ключа?

– Мне не нужен ключ. Давай спускайся вниз, осторожнее, там ступеньки скользкие.

Ступеньки и правда были скользкие, Антошка чуть было не свалился, но воворемя успел ухватиться за выступ на стене. Стены были сложены из камня, и были неровными, с многочисленными углублениями и выступами.

– Я знаю, – сказал Антошка, – Здесь склад. Сюда машина выгружает продукты, которые привозят нам в садик.

– Ага, – сказала Сонечка, – Пойдём вниз, там внизу есть ещё одна дверца про неё знаю только я, её не видно так сразу, она вон там под лестницей и очень маленькая, но мы пролезем.

– Я ничего не вижу, – сказал Антошка.

– Погоди чуть-чуть, сейчас доберёмся до той комнаты и зажжём свечу.

– Мне страшно.

– Не бойся, пусть все поищут нас, а потом мы выйдем.

***

– Где мой ребёнок?! Как вы могли потерять ребёнка внутри садика?!

Директор стоял перед трясущейся матерью Антошки белее мела:

– Сейчас всё образуется, мы его уже ищем, и мы обязательно найдём, он просто не мог никуда выйти! Входная дверь закрыта на сигнализацию.

– Я на вас в суд подам, я вас в тюрьму всех засажу! Верните мне ребёнка!! – рыдала мать, сползая по стеночке.

Спустя пол часа было принято решение вызывать полицию, в садике Антошки не было.

– Смотрите, вот он – полицейский указал пальцем на экран, – По камере наблюдения видно, как мальчик вышел из здания, это было сразу после тихого часа, и далее он направляется за угол, видите? Возможно он идёт к складу, надо проверить там.

Дверь, ведущая вниз, в холодный погреб, где обычно хранились овощи и мясо, оказалась открытой, замок валялся тут же, в траве.

– Похоже он действительно там, – сказал один из полицейских и они с матерью Антошки и директором начали спускаться по лестнице.

– Как он мог сюда попасть? – шептал директор, вытирая потный лоб, и дрожа всем телом от волнения и тревоги, – Дверь всегда заперта на замок, а ключи только у завхоза и у меня. И оба на месте!

– Это мы будем проверять позднее, – ответил полицейский, – Сейчас главное найти ребёнка живым и здоровым.

Мама снова зарыдала, прикрывая ладонью рот.

– Антон! – громко позвал полицейский, – Ты тут?

Голос прокатился под гулким сводом и отозвался эхом из дальних углов:

– Тут… Тут… Тут…

И вдруг тишину прорезал крик:

– Дядя, я здесь! Я не могу открыть дверь, а Сонечка ушла! Мне холодно и страшно!

– Антошка! – закричала мать, бросаясь в ту сторону, откуда раздавался голос сына.

***

– Мама, я же тебе сто раз уже всё рассказал, – устало повторил сын, – Мы с Сонечкой хотели поиграть в прятки, а потом она куда-то исчезла, сказала, что сейчас вернётся, а я остался один там, под лестницей, в маленькой комнате, а свеча потухла и стало темно, я испугался, плакал. А потом меня позвал дядя и я ответил, это были вы.

– Сыночек, давай ещё раз, ты вышел из садика с Сонечкой?

– Ну конечно, мама, я же уже сказал.

Мама с психологом переглянулись. На записи с камеры наблюдения, которую они просматривали уже в сотый раз, было отчётливо видно, как Антошка выходит из садика один.

К тому же воспитательница ответила, что в группе только одна девочка по имени София, но Антошка сразу же ответил, что это «не его Сонечка».

– Видимо ваш сын выдумал себе друга, поскольку у него не получилось подружиться с реальными детьми из его группы, ему было скучно с ними, он и сам подтверждает это. Но ничего, всё это исправляется вниманием и заботой, вам нужно побольше времени уделять сейчас ребенку, вместе куда-то выезжать, играть в подвижные игры. А ещё будете приходить ко мне на занятия раз в неделю.

– Да-да, – озабоченно проговорила мама Антошки, – Я уже уволилась с работы и теперь смогу постоянно быть рядом с сыном столько времени, сколько понадобится. А в садик сын больше не вернётся. Я не переживу ещё одного такого случая.

***

На следующем занятии психолог усадила Антошку за маленький столик, предложив нарисовать то, что он сейчас видит за окном, а сама отвела маму в сторону:

– У меня есть одна идея. Вы наверное знаете, что садик располагается в бывшем дворянском доме. Когда-то здесь жил купец Брашников со своей семьей, а в том самом здании возле дома, где сейчас склад, располагались комнаты прислуги – дворника, кухарок, сторожа. В семье было шестеро детей, и одну из девочек звали Софья, Сонечка, понимаете?

Девочка была большой озорницей и проказницей, всеобщей любимицей и младшенькой в семье. Случилось несчастье, Софья утонула в колодце прямо во дворе дома, няня не досмотрела за ней. Ей было всего шесть лет. Семья очень тяжело перенесла эту утрату. Я знаю, что моя речь выглядит как бред, но мне хотелось бы проверить одну версию. Давайте покажем Антошке фотографии нескольких детей и среди них будет Софья. А вдруг…

– Я согласна, – ответила мама, – Хотя это действительно какой-то бред.

Антошка внимательно смотрел на фотографии, которые показывала ему тётя психолог, и вдруг подскочил с места:

– Мама! Это же моя Сонечка!

Мама побледнела, психолог вздрогнула, и взгляды их пересеклись в немом вопросе «Неужели?»

***

Прошло несколько месяцев. Всё стало забываться и родители успокоились, Антошка был весёлым и тоже не вспоминал о том случае. За окном было солнечное летнее утро. Семья собиралась на прогулку. Отец повернул ключ в двери и семья направилась к машине, стоящей у ворот.

– Мама, – неожиданно спросил Антошка, – А когда я снова пойду в садик?

Мама нахмурилась:

– Я думаю, что никогда. Нам же хорошо с тобой вместе, правда? А осенью мы уже начнём готовиться в школу. А почему ты спрашиваешь, сынок?

– Просто Сонечка приходила вчера ночью, плакала и говорила, что она снова одна, ей очень грустно. Она спрашивает, когда мы снова сможем поиграть?

Оборотень

В студенческие времена жизнь бьёт ключом. Ты полон сил и энтузиазма. Времени хватает и на учёбу и на развлечения. Мы с подругой Надей снимали в те годы квартиру вдвоём. И вот, как-то раз, на майские праздники, наша однокурсница Наташа пригласила нас к себе на выходные.

Жила она в деревне. А родители её как раз должны были уехать к родственникам в другой город. Перспектива была заманчивой, сходить в баньку, пожарить шашлычков. Мы, конечно же, не отказались.

И вот, в субботу, после пар, мы втроём сели на автобус и отправились в гости. Уже подъезжая к деревне мы залюбовались живописным видом, открывшимся нам с дороги. Деревенька стояла в некотором углублении, как бы в чаше, а позади неё начинался густой еловый лес. Справа и слева расстилались луга и поля.

Мы вышли на остановке и направились к дому подруги. Свежий воздух, грунтовая дорога, уютные деревянные домики, палисадники с цветами, яблони и вишни в садах, у ворот лежали собаки на привязи, в огородах над грядками копошились женщины.

Дом подруги ничем не отличался от других, разве что палисадника не было под окнами, да стоял дом ближе всех к лесу, крайним в улице. Дальше, буквально метрах в ста, уже начинался густой ельник. Мы хотели было туда прогуляться, но Наташа сказала, мол, даже не думайте, там темно, хоть и день на дворе, да и вообще, тут лучше без нужды в лес не ходить. Мы посмеялись, мол, а что, леший утащит? Нам же всё смешно, по семнадцать лет людям.

А Наталья и говорит:

– Нечего ржать, тут и без лешего всякое бывает.

Ну да ладно, нет так нет. Открыли ворота, вошли в дом. Протопили баньку. Мясо замариновали. Вечером сделали шашлык, попарились, и даже чай попили во дворе из настоящего самовара! Наташа его в дровянике отрыла. Лепота одним словом.

Стемнело. Мы заперли входную дверь и легли отдыхать. Лежим, болтаем о том, о сём. Луна взошла, в окно так ярко светит, что пол избы освещает. В центре комнаты светло, почти как днём, а мы лежим в кроватях, что вдоль стен стоят, в темноте.

И вот, в один момент, мы вдруг видим, как в этом пятачке света на полу появляется тень силуэта, словно в окошко кто-то заглядывает. Почему-то мы даже не испугались, видимо то настроение, в котором мы находились, не давало места для страхов – мы весь вечер хохотали над чем только можно. Силуэт постоял пару минут, потом исчез, мы смеёмся, мол, женихи небось пришли. Неожиданно в окно постучали.

Я встала с кровати:

– Пойду, – говорю, – посмотрю кто там.

И направилась к окну. Хозяйка дома как-то занервничала:

– Не выглядывай, – говорит. – Мало ли кто там. Мы же одни.

– Так я ведь не собираюсь открывать, – отвечаю, – Я только тихонько посмотрю из-за шторки, они меня даже не заметят.

Я дошла до окна, осторожно выглянула и обомлела – под окном (дом у подруги был на высоком фундаменте, внизу был погреб) стоял белый-белый конь. Он был настолько белоснежный, что казалось светился в свете луны. С минуту я стояла в ступоре, разглядывая животное, а потом прыснула со смеху:

– Идите, посмотрите, какой тут жених пришёл! Слушайте, а может это конь принца? Ну как в сказке, а? Принц на белом коне. Только где же сам принц, что-то не видать.

Надя тоже подошла к окну, не поверив мне, а увидев коня, стала хихикать. Наталья почему-то не смеялась, а нам от этого было только веселее.

– Может это твой жених, а?

Наконец мы успокоились и уже серьёзно спрашиваем Наташу, мол, не знаешь чей это конь-то? Хозяева потеряли, наверное. Он прям непростой какой-то, породистый небось, такой красавец, и ухоженный, ну просто блестит весь.

Ответ Наташи нас поразил:

– Ничей это конь. Сам по себе. И вообще это не конь.

Мы посмотрели на неё, как на дурную:

– Ты в бане, часом, не перепарилась? Как это не конь?

Мы выглянули снова в окно, но там уже никого не было, лишь пустая длинная улица.

– Надо же, как быстро умчался, – удивились мы с Надей.

Мы подсели на кровать к Наташе и стали её донимать расспросами.

И Наташа рассказала нам следующее :

– Я слышала о нём много от наших деревенских, но сама не видела, надеялась, что не придётся. Некоторые у нас считают, что это сказки. Но большинство верят, потому что сами видели этого коня. А старые люди, те и вовсе помнят как это было. Но их всего двое осталось – бабка Марья да бабка Нюра. Им уже за девяносто. Вот они-то рассказывали, что, когда они ещё сами девчонками были, жил в деревне колдун. Ну с виду обычный мужик. Нелюдимый только. В огороде одну картошку и сажал. Всё больше из леса питался, ягоды собирал, коренья всякие, грибы, травы. Скотины не держал. Откуда в деревню пришёл, никто не знал.

Пришёл и поселился в заброшенном старом домике. И как он поселился, стали по ночам видеть припозднившиеся люди белого коня, который ходил сам по себе по улицам и в окна заглядывал. А колдуном мужика прозвали потому что к нему люди ехали отовсюду и он их лечил. А вот местные к нему ходить боялись, странный он был.

А однажды решили мальчишки коня того выследить и узнать откуда он приходит в деревню. Они все трое соседями были, как все дома уснут, выходили во двор и втроём следили из-за забора – не пойдёт ли конь. И вот однажды им это удалось. Они увидели коня, он медленно шёл по улице и заглядывал в каждый дом, в каждое окно. Мальчишкам страшно, конечно, было, но всё же любопытство пересилило.

Когда конь миновал их, они вышли со двора и, крадучись, пошли за ним. И вот, обойдя всю деревню, конь вышел за околицу, дошёл до леса, упал на траву, три раза перевернулся и вдруг превратился в того самого мужика! Перепугались мальчишки и дали дёру. А колдун их заприметил видать, хохочет им вслед.

Наутро мальчишки всё рассказали родителям, те отругали их за гулянья по ночам, а рассказам про коня и вовсе не поверили. А зря. В течении месяца все трое погибли.

Одного змея укусила и он умер прямо во дворе дома. Другой в колодце утонул. А третий упал с лестницы, когда на чердак полез и шею сломал. Тогда только все по-настоящему испугались. А что, если не врали мальчики про этого мужика? И смерть их теперь тоже не случайна? Ну и пошли они к дому того мужика, хотели поговорить для начала, по доброму попросить уйти с нашей деревни. Входят в избу, а он на лавке мёртвый лежит.

Такого никто не ожидал, что делать? Крещеный он или нет, никто не знает, в храм он не ходил сроду. Ну и порешили похоронить его в лесу, а не на кладбище. Так и сделали, Креста на могилу не поставили. А через некоторое время могила оказалась разрыта. То ли звери лесные отрыли, то ли он не мёртвый был тогда. И вот теперь уже лет восемьдесят, как иногда у нас по ночам видят люди этого белого коня.

Мы выслушали её рассказ, смеяться уже не хотелось и мы перевели разговор на более серьёзные темы. Но поговорить нам пришлось недолго. Внезапно в стену дома начали стучать, да так сильно что мы перепугались до смерти. Было ощущение, что стучат сразу несколько человек чем-то тяжёлым. Нам казалось, что бревна избы сейчас просто не выдержат и стена рухнет.

Мы прижались друг к другу. Бешеный стук продолжался минут пять. И так же внезапно смолк. Прошло минут десять, мы вроде бы начали успокаиваться, как вдруг одновременно застучали во все окна в доме. Зазвенели стёкла. Мы завопили во всё горло. После этого барабанить начали уже во входную дверь, она тряслась так, что готова была слететь с петель.

Когда всё стихло, мы, испуганные, начали шептаться, что происходит и что нам делать. На часах был уже час ночи. Наш шёпот был прерван новым стуком. Было чувство, что вокруг дома ходит целое войско и хочет раскатать избу по бревнышку. До самого рассвета мы не сомкнули глаз и сидели, прижавшись друг к другу, под одеялом.

С первыми лучами солнца всё стихло. Ещё часа два мы боялись выйти из дома и только, когда стало совсем светло, потихоньку выглянули на улицу. Деревня просыпалась. Пастух уже сгонял стадо. Мы обошли по кругу весь дом, всюду были следы человеческих босых ног. Стены дома в некоторых местах были поцарапаны, краска отлетела с наличников, нам снова стало жутко.

С первым же автобусом мы засобирались домой, в город. Наташа не поехала, потому что после обеда должны были вернуться её родители.

Уже позднее, когда мы вспоминали с девочками ту ночь, мы поняли почему тот, кто ходил вокруг дома, не смог попасть внутрь – мама Наташи была женщиной верующей и часто молилась, дома был устроен иконостас, а рядом с иконами на полочке хранились Евангелие, псалтирь и много разных акафистов, сам дом был освящен. Нам кажется, что именно это не дало проникнуть в дом оборотню, а мы остались живы и здоровы.

Чужая свадьба

Танька сегодня не спала всю ночь, глаз не сомкнула, всё просидела на кровати у окна да глядела на Славкин дом, что стоял напротив через улицу.

Славка нынче женился. Нет, ну вот как он мог? Ведь она, Танька, любила его без ума, из армии ждала, а он на этой мымре женится городской. Ну и что, что он не просил его ждать? Это вообще ничего не значит. Он просто обязан был оценить по достоинству её лебединую верность и умолять её выйти за него замуж, ведь такой, как она, Славка больше не найдёт.

Вот что умеет эта городская фифа, к примеру? Ногти красить? Глаза мазать? Наряжаться в разные платья да кудри крутить? А Танька она и пироги умеет, и корову подоить, и баню истопить!

Славка нравился Таньке с самого детства. Дома их напротив стояли через узкую улочку, с березами да рябинами возле палисадников. Бывало играется Танька с девчонками у своих ворот, а Славка на мотоцикле подъедет к своему двору, весь такой красивый, смелый! Ему тогда лет шестнадцать было, а Таньке только двенадцать исполнилось. Славка, конечно, внимания на такую мелюзгу не обращал, поздоровается в ответ, да и уедет дальше, со взрослыми парнями да девчонками куролесить. Но Танька терпеливо ждала.

– Вот, подрасту ещё и тогда он увидит какая я! В сто раз лучше, чем эта Лилька, что за ним по пятам ходит.

Таня и правда была красавица – волосы густые, каштановые, глаза голубые, губки пухлые, носик маленький аккуратный. Красотой она в мать пошла. Та тоже до сих пор была словно девушка молодая – стройная, хрупкая, с косой до пояса, хотя было ей уже за сорок. А как в город, бывало, поедут на базар, так какой-нибудь парень да и подойдёт к ним:

– Познакомимся, сестрички?

Всё за двух сестёр их принимали.

Но вот прошло ещё два года, Славке исполнилось восемнадцать, а Тане четырнадцать. Осенью пришла ему повестка. Родители устроили проводы, созвали молодёжь и взрослых. Даже Танька пришла. Соседка как никак.

Пришла и видит – Славка за столом с Лилькой сидит. Та щебечет что-то ему на ухо, посмеивается, а Славка ей в ответ улыбается. Долго смотрела Танька, терпела, а после не выдержала, выскочила из-за стола и домой убежала. Всю ночь проревела. А утром уехал Славка. Эта вертлявая Лилька на нём так и висла и кажется даже поцеловала несколько раз. Танька из-за угла клуба наблюдала, пока Славка в автобус не сел.

Потекли дни. Танька вызнала у тёти Ирины, Славкиной матери, адрес и начала письма ему писать, ну вроде как по-соседски, что такого. А когда от Славки ответ пришёл, это был самый счастливый день в Танькиной жизни. То, что Славка писал ей о погоде, о природе, девушку совсем не тревожило.

– Вот приедет, тогда всё станет по-настоящему! Тем более Лилька давно уже с Игорем крутит романы.

Вот и два года прошли и этот долгожданный день наступил. Танька нарядилась и вместе с другими ребятами пошла встречать Славку на автобусную остановку. Вскоре показался на дороге деревенский автобус и из него вышел её любимый… Боже, как же он возмужал, ещё красивее стал! Танькино сердце, казалось, сейчас выпрыгнет из груди. А Славка обнял её, как и всех остальных своих друзей и сказал:

– А ты выросла, мелкая!

Вот и всё. И снова Танька ревела ночью в подушку, пока Славка зажигал в клубе с парнями и девушками.

Вскоре Славка уехал в город, на работу устраиваться, а буквально через несколько месяцев объявил, что намерен жениться. Эта новость повергла Таньку как удар молнии.

– Да как же это? Её Славка женится?

Несколько дней ходила Танька сама не своя, на носу выпускные экзамены, а ей и дела нет. Она-то думала, что после выпускного уедет вслед за Славкой в город, поступит учиться в педагогический, и Славка рядом будет… И наконец уже обратит на неё внимание и увидит, что она давно уже не ребёнок, а он… Какая-то неведомая доселе ярость и злоба поднялась в Танькиной груди, глаза застило.

И вот сегодня свадьба. Женится её ненаглядный. Как рассвело, подошла Таня к зеркалу, распустила косы, причесалась не спеша, нашла в шкафу белое льняное платье с кружевом, вышла в сад, сорвала несколько белых лилий и вплела их в свои волосы. Она и сама нынче будет не хуже невесты. Нарядилась Танька и села у окна. За стенкой проснулись родители, мать захлопотала по хозяйству, отец ушёл на ферму, вскоре и мать убежала за ним.

Танька сидела в своей комнате словно кукла, недвижимая и безмолвная. Когда часы пробили девять утра к дому Славки начали съезжаться машины, украшенные лентами и шарами, а вскоре на крыльце показался и жених. Через несколько минут машины, заурчав моторами, умчались по дороге, подняв клубы пыли.

– За невестой поехали, – как сквозь туман подумала Танька.

Сколько она так просидела, она и не помнит, может два часа, а может и все пять, но вот улица за окном ожила, загудела, заплясала, загудели автомобильные гудки, вспугнув птиц, сидевших на крышах – возвращался свадебный кортеж.

– Пора! – поднялась с места Танька.

Она вышла к воротам и слилась с толпой гостей. Парни восторженно присвистнули, увидев её, а девчонки раскрыли глаза – Таньку было не узнать. Повзрослевшая и строгая, бледная и величественная, хрупкая и изящная, она похожа была на неземного ангела. Гости расступились, пропуская её вперёд. Танька подошла к жениху с невестой, окружёнными людьми.

– Поздравляю вас! – громко сказала она.

Славка обернулся и онемел, даже улыбка сошла с его лица – перед ним стояла не вчерашняя мелюзга, а прекрасная, юная девушка удивительной красоты.

– И когда только она успела так вырасти? – подумал он про себя, а вслух ответил, – Спасибо, Таня!

Невеста грубо одёрнула его за рукав, взмахнув свадебным букетом:

– Ну чего ты уставился? Идём уже.

И недовольным ревнивым взглядом окинула Таньку. Они ушли, а на траве осталась лежать белая роза, выпавшая из букета невесты. Какая-то вялая, не успевшая ещё сформироваться мысль, шевельнулась вдруг в голове Тани. Она машинально наклонилась, подняла с травы цветок, и медленно направилась к своему дому.

Неясная мысль начинала складываться в цепочку из услышанных когда-то историй, деревенских баек, бабушкиных рассказов про ведьм и порчу, про колдунов и нечисть. Наступил вечер, домой вернулись родители, поужинали все вместе и разошлись спать. Только Танька спать не собиралась. Тихонько выскользнув из избы, она направилась к кладбищу, сжимая в руках злополучную розу из букета невесты. Там, на кладбище, со стороны леса, за оградой, похоронен был колдун, живший когда-то давно в их деревне, так давно, что и бабка слышала рассказы о нём от своей бабки.

Поговаривали, что великой силой он обладал, и даже после его смерти продолжали ходить к нему на могилу те, кто проводил какие-то свои чёрные ритуалы и водил дружбу с нечистым. А в один год жители деревни сравняли могилу с землёй, чтобы и следа больше найти не могли те, кто приезжал сюда на свои чёрные мессы. Да только сами-то деревенские хорошо то место помнили и знали.

Знала и Танька, ещё покойная бабушка показывала ей однажды это место, да предостерегла, чтобы зазря тут не шаталась, да одна на кладбище не ходила.

– Всяко тут бывает! – добавила она.

Но сейчас ярость и ненависть затмевали разум и перевешивали страх, Танька решительно шагала к погосту, и темнота становилась всё гуще, окутывая, опутывая, затягивая, уводя Таню всё дальше и дальше от мира живых. Звуки свадьбы, доносившиеся позади, подстёгивали злобу в душе Таньки. Сама не зная, что она будет делать, шла она, ведомая уже не своей только волей, но и теми, кто был сейчас с ней рядом в чернильной тьме…

Стоит только злобе закрасться в сердце человека и он уже не принадлежит себе, он лишь думает, что рассуждает холодно и разумно, но не он уже хозяин своим поступкам, а бесы, впившиеся когтистыми пальцами в его сердце.

Танька дошла до могилы колдуна, оглянулась – никого кругом. Только ветер завыл по особенному – заунывно, тоскливо, протяжно, словно запричитал. Холодная трава хлестала Таню по ногам, оплетая, опутывая, мешая идти. Огни деревни остались позади, теперь лишь деревья шумели над Таниной головой, махали ветвями, как руками, перешёптывались.

– Закопаю розу на могиле колдуна, – подумала Танька, – И попрошу, чтобы эта фифа со Славкой расстались, а вдруг получится.

Танька опустилась на колени и начала ковырять пальцами твёрдую неподатливую землю, как вдруг почувствовала, как кто-то положил ей на плечо руку. Танька вскочила на ноги, оглянулась – никого. Лишь деревья шелестят. Дрожащими руками продолжила она своё дело, как снова рука легла на её плечо. Танька вскрикнула и обернулась. Позади стояла её любимая старенькая бабушка, умершая несколько лет назад.

Танька закричала и, зажав руками рот, поползла по траве назад, пока не уткнулась спиной в ограду кладбища. Бабушка же не говоря ни слова молча смотрела на внучку и кивала головой. Спустя несколько минут Тане удалось немного успокоиться и отдышаться, она тихо проговорила:

– Бабушка?…

– Ох, Танюшка, – вымолвила старушка, – Что же ты творишь, милая моя? Али не сказывала я тебе, чтобы ты про место это и не вспоминала и даже днём на кладбище одна не ходила? Не видишь ты сколько бесов сейчас вокруг тебя вьются, радуются, что ты дело тёмное задумала на погибель своей бессмертной души. Да разве ж можно такое подумать даже, Танюшка? Ведь грех какой.

Нервы Таньки не выдержали:

– Люблю я его, бабонька! Жить не могу без него! А он, он… Женится на городской!

– Разве ж так любовь можно заполучить, как ты задумала? Любовь-то она на Небесах рождается да в сердце голубком спускается, а не у колдунов выпрашивается. Ох, и глупая ты моя! Сердешная ты моя! Ведь коли сделаешь ты дело такое, то и свою и его душу погубишь. И на этом свете долго не проживёте и на том мука вам будет. Ладно тебе, ты грех совершила, а ему почто? Он-то в чём перед тобой виноват? Али жениться обещал да слово не сдержал?

– Не обещал, бабуленька…

– То-то и оно. Да не реви ты! Уж так и быть, открою я тебе секрет, хоть и не должны мы, небожители, много вам сказывать, да ведь натворишь ты, девка, дел. Слушай-ко, Славка твой недолго с этой женою пробудет. Не та она, за кого себя выдаёт, любит она волю да гулянья. А как увидит Славка истинное её лицо, так и расстанутся они. А там и на тебя он глянет по-иному. Попомни мои слова.

– Бабонька! – вскричала Танька, – Так мы вместе будем?

– Ничего больше не скажу и так сболтнула. Нельзя вам будуще знать, да уж простит меня Господь, – промолвила бабушка, – А теперь пора мне, до деревни тебя провожу, а дальше нельзя мне.

Бабушка вдруг пропала, а на том месте, где стояла она повис в воздухе яркий огонёчек, словно пламя свечи, только поболе того. Таня подошла ближе, взяла огонёк в ладони. Он был тёплым и не обжигал руки. На душе вдруг стало тихо и мирно, вся ярость и злоба улетучились куда-то, будто их и не было никогда. Не спеша Танька дошла до околицы, огонёк заморгал, расплылся, разлился вокруг ладоней, растёкся теплом, будто обнял Таню, покрыл её всю мягким светлым облачком, постоял так с минуту, а после начал бледнеть и гаснуть в темноте ночи.

Танька шла домой и слёзы ручьём текли по её щекам.

***

Прошло два года, Славка развёлся, устав от гулянок жены, слухов о её изменах, и в конце-концов застав её с любовником в машине.

Танька училась в педагогическом институте.

В тот вечер она гуляла по набережной у реки. Это был ветреный осенний вечер. Опускались сумерки. Люди, подняв воротники, спешили по домам. Зажигались окна. Почти никого не было здесь, у реки, лишь редкие собаководы проходили мимо. Тут Танька и столкнулась лицом к лицу со Славкой.

Они долго стояли, глядя друг на друга и молчали, одними лишь глазами крича друг другу всё то, что должны были сказать уже давно. Их немой диалог не нуждался в словах, ведь родные души умеют говорить друг с другом без помощи слов.

Мельник

Ветер сбивал с ног. Женька упрямо шёл вперёд, как будто не чувствуя того, как бешеные порывы норовят сокрушить, снести, уничтожить. Он шёл, не разбирая дороги. А ветер шумел, неистовствовал, трепал куртку, срывал с головы капюшон.

Женька шёл за деревню, туда, где на берегу реки стояла старая мельница. На удивление мельница хорошо сохранилась и по сей день, и этому было своё объяснение. Нет, дело было не в том, что деревенские были такими уж порядочными, что не разобрали мельницу, а считали нужным сохранить сей памятник старины. Нет, они с радостью растащили бы всё по брёвнышку и унесли по своим дворам на хозяйственные нужды. Если бы не одно но.

Если бы речь шла не об ЭТОЙ мельнице. Её же трогать никто не осмеливался, и не то, чтобы трогать, но и близко к ней подходить. Так что стояла она почти нетронутая временем, которое казалось было не властно над нею. А дело было вот в чём.

Лет эдак сто назад жил на этой мельнице мельник. Был он уже преклонных лет, женат не был, жил одиноко и обособленно. Зерно молол добросовестно, и работа у него всегда была. Да только вот поговаривали в деревне, что непростой этот мельник человек, а именно, занимается всякими делами нехорошими, колдовать умеет, знаниями владеет тайными.

Видели деревенские, как по ночам пролетал по небу огненный шар и залетал прямо в открытое окно под самой крышей мельницы, то вдруг видели пришедшие за мукой люди, как в то самое окно выглядывало некое существо, бледное и бесформенное, а ведь все знали, что мельник живёт один. То в безветренный день, когда вода в реке не шелохнётся, крылья мельницы вращались как будто подгоняемые кем-то невидимым.

Да много чего было непонятного связано с этим мельником. Однажды, например, мужики с покоса возвращались затемно уже, а дорога то с полей аккурат мимо мельницы шла, и слышат они то ли плач, то ли хохот. Прислушались – с мельницы эти звуки идут. Ну решили подойти поближе, посмотреть что там такое.

Подошли и видят в лунном свете – сидит на мостках, что к речке идут, девушка вся в белом, ноги в воду опущены, волосы длинные по плечам рассыпаны и лицо закрывают, а рядом старик мельник стоит, в руках книга какая-то, и вот он читает что-то в этой книге, а девушка то плачет, то хохотать принимается, словно умалишённая.

Мужиков жуть взяла. Переглядываются меж собой, а слово вымолвить вслух боятся, как бы старик их не заметил. И вдруг один из мужиков чихнул. Девушка замолчала и голову в их сторону повернула. Смотрят мужики – а это же Нинка, что в прошлом году в речке утонула. Да тело её так и не нашли!

Вот уж тут и понеслись они сломя голову в деревню, и вилы и косы побросали, такой страх их взял. А наутро всем деревенским они рассказали о том, что видели. Мельник-то, мол, учёный, оказывается, книги читает, да ещё покойников вызывает. Напал на всех страх. Да время прошло, мука закончилась в домах, что делать, надо идти на мельницу.

Приехали с опаской. А мельник ведёт себя так, будто и не было ничего. И до того он невозмутимо выглядел, что местные засомневались, не показалось ли чего мужикам, мало ли, ночью и не то ещё привидится! В общем, забыли про эти слухи.

И тут вдруг местный пьяница, Егоркой звали его, новый рассказ преподнёс. Отправился он вечером на погост, к жене покойной, выпил там, конечно, присел на землю у могилки, да на судьбу свою стал жаловаться, потом ещё выпил, всплакнул от жалости и к себе и к супружнице безвременнно ушедшей, да и уснул тут же, меж двух могилок в высокой траве.

Проснулся, говорит, уже ночью. Луна над кладбищем светит, полнолуние. Видно всё, как днём. Только хотел было подняться, да домой пойти, как вдруг слышит звук такой, словно лопатой стучат. Тихонько приподнялся на локте, огляделся и видит – через несколько могил от него стоит мельник и могилу свежую раскапывает. Вчера там только парня молодого похоронили, с лошади он упал, да и умер не приходя в себя.

Егорка сначала не понял, что к чему, но благо его в траве-то не видать было, лежит он значит, и дальше наблюдает – что будет. А мельник могилу раскопал, парня того выволок, и могилу с пустым гробом обратно закопал. А парня прикрыл рогожей какой-то и поволок в сторону мельницы. Егорка протрезвел вмиг, лежит только и Богу молится, чтобы его не заметил старый колдун. Ну а как тот ушёл, в деревню побежал, всех всполошил, на ноги поднял, рассказал, что видел. Кто-то поверил ему, а кто-то лишь усмехнулся, мол, меньше бражки пить надо да закусывать лучше.

Однако на кладбище сходили, убедиться, так сказать. Могила выглядела нетронутой, да и что там разберёшь, если она и так свежая была. В общем, дальше расследовать никто не стал. Списали всё опять на видения и фантазию. Ну а потом вот что приключилось, баба Дуня в лес пошла по ягоды, да через час обратно прибежала, еле дышит, бледная, трясётся, еле в себя пришла. А как говорить смогла, так и поведала, мол видела сейчас в лесу, на поляне, Мишку – того самого парня, которого лошадь сбросила. Живее всех живых, говорит. Посмотрел, говорит, на меня, улыбнулся так нехорошо и спрашивает:

– Что ж ты, баба Дуня, по лесу одна бродишь? Нехорошо это.

И расхохотался.

Тут уже деревенские порешили, что и вправду дело нечисто, занимается мельник делами страшными, мёртвых оживляет, и пошли они на мельницу, чтобы сжечь её вместе с хозяином и книгами его. Вооружились они кольями, вилами, топорами и с криками двинулись в сторону мельницы. Вышибли дверь, ворвались внутрь а там – пусто. Никого. Ушёл мельник, прознав видимо, об их намерениях. И куда он пропал, никто не знал. С тех пор не видели его больше в наших краях. А мельницу сколько ни пытались сжечь, не тронул её огонь. Сломать пытались, но топоры гнулись об стены, как тряпочные. Ничто не брало мельницу. Так и стоит она по сей день. А книги те, по которым мельник колдовал, говорят, хранятся где-то в тайной комнате и сейчас.

И вот сегодня Женька направлялся на мельницу, пробираясь сквозь заросшее поле, начинался дождь, ветер рвал на нём куртку, но парень упрямо шёл вперёд. Женька был городским, не местным, недавно на одном из сайтов прочитал он про эту мельницу и с тех пор загорелся желанием отыскать книги старого мельника. Машину Женька бросил в лесу, чтобы не светиться у деревенских. С собой взял лишь фонарик, и на всякий случай нож, и отправился на мельницу.

Нашёл он её без труда, фотки и описание места на сайте были подробными. Пока он пробирался через заросли, ветер усилился, и сейчас был практически штормовым, словно вся нечисть неистовствовала. Женька подошёл к двери и толкнул её, ни на что особо не надеясь, однако дверь легко отворилась, словно его тут ждали. Он вошёл внутрь.

Здесь пахло сыростью, старым деревом, пылью и чем-то ещё непонятным, сладковатым и тошнотворным. Женька включил фонарик, луч света выхватил из тьмы несколько мешков в углу, какие-то горшки, стол и скамейки, справа была дверь. Открыв её, Женька увидел лестницу, ведущую наверх. Он поднялся и оказался на чердаке. Обшарив там каждый уголок, он не нашёл ничего примечательного и уже совсем было разочаровался, спустился вниз, обошёл еще раз комнаты и тут, в одной из них луч света выхватил ещё одну дверцу в углу комнаты.

За дверью оказалась лестница, спускающаяся в погреб. Женька спустился по скользкой лестнице и ощутил, что ноги его оказались по колено в воде. Было темно и холодно, только лишь небольшой луч света от его фонарика освещал узкую полоску. Внезапно слева раздался всплеск воды и луч света выхватил из темноты нечто. Женька напрягся и осторожно шагнул в ту сторону, как вдруг опора под ногами исчезла и он провалился в ледяную воду с головой.

Секунды, и отфыркиваясь, Женька показался на поверхности. Он отдышался и попытался нащупать под ногами пол, но никак не мог, в это время рядом с ним из воды показалась женская голова и вперившись глазами в Женьку, громко расхохоталась.

***

Очнулся Женька в комнате, он лежал на полу, а вокруг него горели свечи. Множество свечей. Спиной к нему стоял старик в длинном чёрном облачении и что-то бормотал, склонившись над книгой. Женька попытался встать, но у него ничего не вышло, руки и ноги не слушались его, голова была словно в тумане:

– Эй, что тут происходит? – вымолвил он наконец непослушным, заплетающимся языком. И удивился тому, каким чужим показался ему его собственный голос. Старик в чёрном медленно повернулся к нему.

– Ну что же, у нас пополнение.

– Что происходит? Вы кто?

– Я? Хозяин этой мельницы.

– Но вы же давно должны быть мертвы!

– Как видишь, я жив и здоров. Много лет я искал рецепт бессмертия, прочитал тысячи книг, сделал миллион ошибок, но однажды у меня получилось. Я оживил утопленницу, утонувшую в этой реке, молодую девушку Нину. Да ты уже знаком с ней, – усмехнулся старик. И Женька вспомнил синюшное лицо, вынырнувшее из воды.

– С тех пор я начал оживлять мертвецов. Я нашёл средство, возвращающее к жизни. Я был уже почти что у цели, когда деревенские прознали, что я промышляю на кладбище. Они решили убить меня. Но я узнал об этом быстрее и исчез. А позже я нашёл рецепт бессмертия.

– Я хочу уйти, – пробормотал Женька.

Старик расхохотался:

– Куда тебе идти? Теперь ты наш.

Женька замотал головой:

– Простите, что ворвался к вам. Я был неправ. Отпустите меня. Я уйду и никто не узнает о том, что здесь было, я обещаю.

– Я бы рад тебя отпустить, – театрально вздохнул старик, – Но это невозможно.

– Почему?

– Потому что тебя больше нет в мире живых.

– Я не понял… О чём вы?

– Ты утонул пятнадцать минут назад.

– Что?! Что за бред?! Я сейчас разговариваю с вами! Я живой!

– Ты не живой. Ты оживлённый, – усмехнулся старик, – А это значит, что если ты вернёшься в мир живых, то тебя быстро вычислят. Ты не дышишь. Твоя кровь не течёт по твоим венам. Твоё сердце не бьётся. Раньше тебе вбили бы в грудь кол. Но в современном мире, я думаю, ты станешь интересным экспонатом для научных опытов.

– Это бред какой-то, – прошептал в отчаянии Женька, – Вы не в себе.

– Ну что же, хорошо. Если хочешь, ты можешь идти.

Женька встал. Ноги были ватными. Он сделал два шага в сторону двери, когда раздался голос старика за его спиной:

– Только помни, мёртвые всегда возвращаются к мёртвым. Однажды ты придёшь сюда снова.

Женька рванул с места, сбежал по крыльцу, и побежал через поле, продираясь сквозь колючки и раздирая кожу. Он бежал всё быстрее и быстрее. Наконец впереди показался лесок и машина, стоявшая между сосен. Женька с разбегу открыл дверцу и влетел в салон. Чуть успокоившись, он повернул ключ и завёл мотор, и тут взгляд его упал на руки, исцарапанные ветвями и ужас сковал его. В одном месте виднелась большая, глубокая рана, однако боли Женька не чувствовал, но не это напугало его. Из раны не текла кровь. Её не было вообще. Ни капли.

Открыв дверцу, Женька вышел из машины, пригладил волосы, постоял немного и, отбросив в траву ключи, улыбнулся и медленно направился туда, где сквозь темноту ненастной ночи ярко светилось окно под крышей старой мельницы.

В чужую жену бес ложку мёда кладёт

Давно уже Григорий на Тосю заглядывался, и то дела ему нет, что замужем она, совсем голову потерял, как чумной ходит. А началось всё в прошлом году, на покосах.

Тоськин-то муж тогда ногу поранил шибко, день ещё вышел в луга, а к вечеру совсем худо стало – распухла нога, что бревно. Ну и на следующий день остался он дома. Тоська сбегала к бабке Никитишне, та в травах толк знает да разбирается во всяком таком. Запарила Никитишна в горшке какие-то листья, да велела ногу обложить и тряпицей обернуть. Дня через три, мол, как рукой снимет. Так и сделала Тоська. И с утра в луга одна пошла. Ну как одна, известное дело, с бабами. Да без супруга. Тогда-то и случилось всё.

Наработались за день деревенские, устали. Некоторые тут же ночевать решили, в стогах, а иные домой засобирались, и Тоська посреди их. Да перед тем, как в деревню пойти, решили девки освежиться, искупнуться в озере. Каким уж макаром туда Гришку занесло, непонятно. Но не нарочно он там оказался, то ли замешкался да отстал от мужиков, то ли по нужде в кусты залез, но пока он выходить собирался, девки-то уже в воду и попрыгали, его и не заприметили. Смеркалось уже.

А уж вот дальше всё, конечно, нарочно было. Да и какой дурак не полюбуется на женскую красоту, будучи уверенным в том, что его никто не видит? Много ль таких среди вас? То-то же, неча и осуждать.

Выглядывает Григорий потихоньку из-за веток, глядит, как бабы сарафаны скинули да в воду бросились плескаться, а Тоська на камень села, потянулась так сладко, посидела малость, рубаху неторопливо стянула, косу распустила и пошла, качая бёдрами к озеру. Словно в первый раз тут Гришка её увидел… Как по темени ему обухом стукнули. До чего красива девка!

Опомнился он, лишь когда бабы на берег стали выходить. Выбрался потихоньку из кустов на тропку, стараясь не шуршать, да заспешил к деревне, пока не приметили его.

Спалось ему в ту ночь плохо, точнее вовсе не спалось. Всё Тоська перед глазами стояла. Как идёт она, длинноногая, стройная, с русалочьими длинными волосами к воде, а на озерной глади лунная дорожка дрожит, золотится, переливается. Входит Тоська в тот лунный свет, а после оборачивается и улыбаясь, манит к себе его, Гришку.

Что делать? Одно слово наваждение. Отмахнулся Григорий. – Али мало девок в деревне? Выбирай любую да сватайся. Парень он видный, да и мать давно плешь проела, когда да когда невесту в дом приведёшь, старшие братья все уж женились, а ты всё ждёшь чего-то.

В последующие дни старался Григорий держаться от Тоськи подальше. На покосе в самый дальний край ушёл, чтобы, как говорится, и глазом не грешить. Да только так ещё хуже, мысли в голову лезут разные, непристойные.

– Тьфу ты, – сплюнул зло Григорий, – Чтоб тебя!

И замахал косой с плеча, и пошёл вперёд всех, мужики аж диву дались, кричат:

– Кака муха бешена тебя укусила, Гришка?

А сами знай себе хохочут. Словно догадываются что у него там, в мыслях-то творится. Да никто не ведал, конечно, это уж Гришане померещилось, всё кажется ему теперь, что все знают про его мысли непристойные да беду горючую.

А то и была беда. Втемяшилась Тоська ему в голову, не выбросить. Осень уж пришла, он смурной ходит. И есть не хочется, и работа нейдёт. Всё понимает Гришка, что замужем она. Да ведь как сердцу прикажешь?

А лукавый, сидя на левом плече, ещё и подначивает:

– А что тебе муж? За три года, сколь живут, даже дитя не народили. Разве ж то семья? Да по любви ли она за него старого пошла? Ему, чай, уже сорок, вдовец, а Тоське двадцать всего. Соблазнить тебе надо Тоську, а потом уж она не отвертится.

Ангел же с правого плеча укорял:

– Одумайся, Григорий! Не бери грех на душу. Что ж потом будет? Нагуляешься и бросишь, а как узнает кто? Что тогда? Народ за такое и порешить может.

– Жениться я на ней хочу! – отвечал голосу Григорий.

– А кто ж тебе даст жениться? – снова шептал Ангел, – Замужем она.

– Муж не беда, – усмехался, вступая снова в разговор, бес, – Можно и от мужа избавиться при большом желании. И от людского суда уйти. Сбежите с Тоськой с этих краёв, начнёте жизнь новую, распрекрасную. Детей народит она тебе. У её-то старика и с первой женой детей не бывало, а тепереча откуда им взяться? Неплодный он. А бабе счастья нет без детей. Соблазни Тоську!

Тяжёлые думы одолели Григория, взгляд стал хмурый, ледяной. Правду бают, глаза – зеркало души. Коли что недоброе задумал, то лишь глаза и не соврут, не умеют они врать.

Мать Григория заприметила, что неладное с сыном творится. Спрашивает, а тот лишь бурчит в ответ, да отмахивается.

Уж несколько раз караулил он Тоську то в переулке, то за деревней, в поле, то в лесу, пока ещё лето было, всё подловить пытался. Да никак ему не удавалось с ней поговорить. А как солнце на осень покатилось, да ветра подули холодные, так и поймал однажды.

Темнеет рано осенью, холода уж пришли, снежок порхал, шла Тоська от подруги домой. Тут от забора тёмная тень отделилась, да в её сторону шагнула. Испугалась поначалу Тося, потом видит – свой это, отошла, улыбнулась.

– Чего пугаешь, Гришка?

– Не хотел испугать, прости, Тося. Поговорить бы мне с тобой.

– Говори, коль так, – ответила она, показывая белые зубки и блестя весело глазками.

– Люблю я тебя, Тося, жить без тебя не могу, – выпалил Григорий, – Давай сбежим отсюда, а, Тося?!

Покачнулась Тоська в сторону, побледнела, губы платком прикрыла:

– Да что ты болтаешь, Гришка? Аль с ума сошёл? Ведь замужем я.

– Не дурак, знаю, что замужем. Да ведь нет тебе счастья с ним, а со мной будешь как в раю, всё для тебя сделаю. Уедем отсюда, а, Тось?

Замолчала Тося, голову опустила, пальчик свой прикусила, задумалась. А после вскинула на Гришку пылающий взгляд и заговорила горячо:

– Откуда ж ты, Гришенька, мысли такие взял, что худо мне с ним? Что не люб он мне? Замуж меня силком не гнали мать с тятей. Люблю я мужа своего, не дури, Гриша. Опомнись. Девчонок на деревне много, на кой ляд я тебе сдалась!

Тяжело взглянул на Тоську Григорий, задышал с придыхом:

– Знал я, что так скажешь. Да я не тороплю, ты подумай хорошенечко. А я попозжа приду к тебе за ответом.

– Не надо ко мне ходить, Гриша, забудь про такое, – ответила ему твёрдым голосом Тоська и побежала по тропке к дому, скрылась в потёмках. Григорий же долго стоял ещё, прислонившись к забору, а снег кружил всё сильнее и сильнее, засыпая тропку, деревья и избы, начиналась зима…

Так и не дала Тоська доброго ответа ему, уж сколь раз после того караулил он её. Хоть бы раз взглянула с теплотой, надежду бы дала, нет, всегда взгляд колючий, сердитый. Вот только вроде смеялась с бабами, а только его, Григория, заприметила, тут же и нахмурилась, улыбка с лица сошла, не рада она ему. Невдомёк Григорию, что всё глубже он погружается в дебри, что одуматься бы ему пора да отступиться, так нет. Запретный-то плод сладок. А уж в чужую жену, и вовсе бес ложку мёда кладёт, люди говорят.

Видит Григорий, что не добиться ему Тоськи по-доброму, и задумал он дело тёмное, мужа Тоськиного со свету извести. Задумать-то задумал, а как сделать не знает того, боязно всё-таки, это ведь не порося порешить, а человека. Никитишна, конечно, знает кой-чего в таких делах, да к ней не подступиться, не станет она грех такой на себя брать.

Где же помощи искать? Как сделать дело, да так, чтобы и комар носа не подточил? Не даёт покоя эта дума Григорию, и вот однажды ночью, когда не спалось ему, всплыла в его памяти картина одна – сумерки, в избе лучина горит, бабы шерсть прядут, усевшись на лавках, бабка его старая тут же, тепло в избе, дрова в печи потрескивают, за окном вьюга воет, Гришка сам на полу со щепочками да веточками возится, играет, лет семь ему, не больше, а бабушка его рассказывает соседкам то ли быличку, то ли сказку, много она их знала.

– Жил в наших краях колдун. Шибко много умел он, и помочь, и навредить мог. За помощь денег не брал, а особую плату просил. У каждого свою. И не всегда сразу, мог и через годы уж спросить с человека, всё помнил. Сила его велика была, но и плата была страшна. Не хочу и поминать даже и сказывать вам.

Говаривали люди, что мог он душу человеческую себе забрать, и хранились у него в избе, в особом месте куклы тряпичные, в каждой из них чья-то душа жила, до поры до времени, пока колдун не решит, что с ней дальше делать. Да шептались люди, не человек он был вовсе, колдун этот, когда по улице шёл он, следы на земле оставались двупалые. Когда колдун помирать собрался, вздохнули все с облегчением.

Только помереть не мог он, ох и мучался, терзали его бесы за дела его тёмные, ох, как терзали. Кричал он и выл на все лады, так что и к избе его подойти жутко было. По ночам до первых петухов тени чёрные вокруг избы его летали, словно лохмотья рваные, ожившие. В одну из ночей гроза разразилась, а над избой колдуна молнии метались, в ту ночь и помер он. Так люди побоялись его на погосте хоронить, как душу христианскую, покумекали, да и унесли тело его в лес дремучий, сколотили там домовину, да там и оставили.

Да только с той поры бродит, бают, он по лесу ни живой, ни мёртвый, ни в том мире, ни в этом. Нет ему покоя. А домовина его стоит нетронутая временем и по сей день, так то…

Встрепенулся Гришка, согнал с себя туман образов забытых, всколыхнувших память его, и вскочив с места, топнул ногой:

– Завтра же пойду в лес! Отыщу ту домовину! А там будь что будет…

***

Выбрал Григорий день, когда погода встала сухая, жаркая, да и снарядился в лес, будто бы по дрова.

– Да куда ж ты собрался? – подивилась мать, – Ведь у нас три поленницы стоят, да и по осени за дровами-то ездят.

– Я место приглядеть, – буркнул Гришка и, взяв в сенцах топор, вышел из избы, пока старушка-мать не начала расспросов.

Быстро прошёл Гришка через деревню и вышел в луга, за лугами и лес начинался. Берёзки белые обступили опушку хороводом, словно девицы стройные в сарафанах светлых, перебирают косы свои зелёные до пят, улыбаются. Рядом липы медовые в золотом цвету, поразвесили солнечные соцветия, дух стоит сладкий кругом, а над липами пчёлы-труженицы жужжат, стараются, лето оно скоро пролетит, не заметишь, надобно впрок успеть медку запасти.

Залюбовался Григорий этой картиной, даже на душе вроде легче стало, и мысль закралась вдруг – правильно ли я делаю? Не далеко ли зашёл? Ёкнуло внутри – ведь грех… Но тут вновь всплыла в памяти улыбка Тосина, смех её звонкий, стан стройный, и нахмурил Гришка брови, насупился, да быстрым шагом зашагал в лес.

Долго он бродил, сначала по тропкам, а после по нехоженым местам, уходя всё дальше от мира людей, в самую глушь леса, в чащу, пока не понял, что кружит на месте. Остановился Гришка, отдышался, огляделся. Точно, был он уже здесь, вон и коряга знакомая лежит. С досады Григорий пнул трухлявый, тёмный бок. И тут послышался скрежет, словно дверь на петлях ржавых, давно несмазанных, заскрипела. Замер Григорий, не понимая что тут творится и тут коряга трухлявая заворошилась, заворочалась, закряхтела тяжело и стала подниматься. Струхнул было Гришка, а после усмехнулся:

– Быстро же ты, братец, испужался!

И, подняв топор, приготовился к встрече с неведомым существом. Меж тем поднялась коряга, расправила длинные корявые пальцы-сучья, разлепила морщинистые наросты на коре, за которыми показались жёлтые сонные глаза, взглянула сурово на того, кто посмел потревожить её покой, и разинула чёрный гнилой рот:

– Кто ты? Чего рыщешь?

– Григорий я! – выступил парень вперёд, сжимая в руках топорище, и готовый в любую минуту всадить в чудище острое лезвие.

– Зачем пожаловал?

– Колдуна ищу, домовину его, – ответил Гришка, – Знаешь, поди, где она? Я уже с утра тут и ничего похожего не встретил.

Замолчала нежить лесная, вперилась в Григория жёлтыми своими глазищами, задумалась:

– Впервые вижу, чтобы сами смерть свою искали. Неужто люди нынче так глупы стали?

– Не твоё это дело, – резко крикнул Григорий, – Знаешь, так скажи, где мне его искать, а не знаешь, так и нечего голову мне морочить.

Расхохоталась коряга, широко разинув бездонную чёрную пасть:

– Отчего не сказать, скажу, мне до того дела нет. Да больно ты напористый, таким нахрапом далеко не уйдёшь в лесу. Тут с уважением надобно, с почётом, али не учили тебя старые люди?

– А ты кто таков будешь? – спросил Григорий.

– Лесовик я.

– Это Леший что ли?

– Эка вы молодёжь, неграмотна! Леший в лесу главный, всему голова, а мы лесовики да лесавки помощники его, много нас.

– Ну так скажешь про колдуна? – снова спросил Георгий.

– На болоте ищи, – вздохнул тяжело лесовик, зевнул утробным голосом, да опустился неслышно, сложился, свернулся, прикрыл веки и снова стала с виду коряга корягой. И не поверишь, что только что говорила она, коль сам не увидел бы того.

Встряхнул головой Григорий:

– Наваждение какое-то, а всё таки терять мне нечего, пойду-ка и вправду на болото, может и не врал лесовик.

Долго пробирался Гришка сквозь густой и плотный лес, уже вечереть стало, когда вышел он наконец к болоту. Простиралось оно до самого горизонта – голодное, ненасытное, зыбучее. Мошкара вилась тучами над кочками и зарослями камыша, квакали лягушки, за спиной где-то ухнула два раза сова и смолкла.

Осторожно ступая, проверяя дорогу толстой крепкой ветвью, срубленной тут же, пошёл Гришка вперёд, глядя по сторонам – не видать ли где домовины.

Внезапно хлюпнуло что-то сбоку, запузырилось. Оглянулся Гришка, окинул взглядом болотное царство, что там скрывается в сумерках? Не видать ничего, тишина. Только ступил было Гришка, как снова хлюпнуло что-то, а после смех послышался, неприятный такой, злорадный, да как ухватит что-то Гришку за штанину, так, что упал он прямо в жижу болотную. Вскочил быстро на ноги, взмахнул палкой, обернулся – нет никого.

– Ах ты, нечисть болотная! – выругался Григорий и только повернул голову, как прямо перед ним возник тощий силуэт в лохмотьях. Отскочил Гришка в сторону, а тощая фигура расхохоталась знакомым уже злорадным смехом и затянула писклявым голоском:

– Григо-о-о-рий к нам пожаловал!

– Ты ещё кто будешь? Откуда имя моё знаешь?

– Кикимора я, али не признал? – захихикала тощая.

– Откуда вы все повылазили?

– Мы-то всегда тут жили, спокон веку, а вот ты что тут забыл?

– Али не доложили тебе вместе с именем моим? – передразнил Кикимору Гришка.

– А ты чего такой суровой? – закрутилась, засуетилась вокруг волчком Кикимора, отводя глаза.

– Ушла бы ты с дороги, – рыкнул Гришка и замахнулся на тощую топором. Глядь, а её уж и нет.

– Я может помочь хочу, – раздался голос со стороны. Григорий обернулся в сторону, откуда доносился писклявый голосок – Кикимора уже сидела на дальней кочке. В сумерках выглядела она грудой тряпья, из которого торчал длинный тонкий нос и тощие ручонки.

– Тебе какой умысел помогать-то мне?

– Умысел у нас, у нечистых, один, Гришенька, – ответила болотная нежить и снова затряслась в беззвучном хохоте. – Так показать аль нет, где домовина-то стоит? Сам ты её не найдёшь, голубчик.

– Показывай уже, – вздохнул Григорий и пошёл следом за Кикиморой, радостно и шустро запрыгавшей с кочки на кочку.

Пока они шли, совсем стемнело, кругом слышались какие-то вздохи, болото жило своей ночной жизнью, кто-то ходил тут кроме них с Кикиморой, то и дело проплывали мимо бледные зеленоватые огоньки, в их фосфорическом свете вспыхивали и гасли очертания каких-то неведомых существ, глядевших на Григория из своих укромных зарослей тины.

– Что за огоньки летают? – спросил Гришка у своей провожальщицы.

– Так Игоши то, младенчики некрещёные, – кинула та через плечо, – А мы пришли уже почти.

– Вот, – остановилась тощая, – Сюда тебе, Григорий. Дальше сам уж, прощевай!

Хихикнув и взмахнув лохмотьями, Кикимора резво метнулась куда-то в сторону и исчезла с глаз.

Григорий осмотрелся. Глаза совсем уже привыкли к темноте и хорошо различали предметы, к тому же болотные огоньки освещали это мрачное место. Холодом вдруг повеяло, сыростью древней, топью болотной, поёжился Гришка и впервые только и задумался:

– А что же я дальше стану делать, как домовину ту найду?…

Ответа у него не было. А домовина тем временем возвышалась перед Гришкой безмолвной тёмной горой на высоких столбах…

– Дурак я всё же, – думал Григорий, стоя по колено в болотной жиже, – Пошто я взял, что стоит мне найти только эту проклятую домовину, как всё и решится? Что в ней проку? Ну лежит там покойник, да и то, какой там покойник, ежели ему пара сотен лет поди? Так… Кости одни. И тех поди нет.

Огоньки обступили Гришку со всех сторон, позвали жалобно:

– Дай имечко, дай имечко…

Оторопел Гришка, какое имечко ещё, чего им надобно? Как вспомнились вдруг рассказы бабки, о том, что живут на болоте души младенцев, которых горе-матери утопили, налетают они в виде блуждающих огоньков на одиноких путников, заманивают в самую глушь, откуда уже не выбраться, но ежели станут они просить тебя наречь их именем, и ежели ты имя дашь, то обретут души несчастных покой.

– Никита! – выпалил Григорий.

– Спаси-и-ибо… – прошелестело в ответ и один огонёк, вспыхнув, померк.

Остальные закружились вокруг неистово, заверещали:

– Нареки! Нареки! Имя!

– Агафья! Василий! Пётр! Василиса! – закричал Григорий, отмахиваясь от них, и отступая назад. Огоньки же прыгали, гасли один за другим, и пропадали в темноте ночи.

И тут затрепетало всё кругом, задрожала топь болотная, метнулись огоньки в стороны врассыпную, и стало совсем темно. Тьма плотной стеной обступила Григория, обволокла липким холодным туманом, пронёсся шёпот по кругу:

– Идёт, идёт…

Жуть напала на Григория, страх заполз под одежду и свернулся у горла удавкой, стало трудно дышать. Небо заволокло тучами, огромная невидимая пасть разверзлась и поглотила луну на небосводе. Полный мрак опустился на землю. Внезапно наступила тишина, такая что резало уши. И в этом мёртвом затишье Гришка вдруг услышал позади себя шипящий, низкий голос, идущий казалось из самой преисподней:

– Долго ждал я тебя, Григорий… Ну, здравствуй!

Григорий стоял молча, спиною чувствуя того, кто находился сейчас позади – ярость, злоба, гнев и тьма были его сущностью, весь он, колдун, был сгустком ненависти. Ненависти ко всему, что жило, цвело, рождалось и умирало на земле, созданной Творцом. Превозмогая страх, Гришка медленно повернулся лицом к подошедшему, но как ни пытался он представить того в мыслях, как ни готовился ко встрече с колдуном, он и не ведал того, что увидел сейчас.

Перед ним стояла высокая фигура, ростом на две головы выше его самого, а Гришка ростом был не мал и в плечах крепок. Луна вышла из-за туч, и в её мертвенном свете колдун похож был на каменное изваяние, холодное и неподвижное, казалось, лишь длинные седые волосы его были живыми, они развевались по ветру, как тонкие вертлявые змеи, готовые в любой момент схватить, ужалить, убить ядом. Лицо, с запавшей глубоко, тонкой линией рта и чёрными смоляными глазами в провалившихся глазницах, безносое и покрытое пятнами, было лицом покойника, но при этом колдун был жив.

Костлявые тонкие пальцы перебирали воздух. Гришка попятился, упал, запнувшись о скользкую тину, нитями опутавшую ноги, в голове помутилось, а колдун подойдя ближе, склонился над ним, и тут ветер распахнул полы его длинного одеяния и Гришкиному взору предстала мёртвая плоть, изъеденная, разложившаяся, в которой копошились опарыши, тошнотворный дух тлена и гнили пахнул на него, и парень закрыл глаза, не в силах смотреть.

***

Прошло мгновение или вечность, Гришка сказать не мог, время остановилось на этом проклятом болоте. Ему показалось, что словно как в ребячьей считалочке мелькали дни, что-то светлое и тёмное сменяло друг друга с немыслимой быстротой, Гришка потерял счёт этим вспышкам. Он находился в какой-то тесной, тёмной избе, такой тесной, что трудно было дышать и невозможно пошевелиться, лишь слегка приподнять затёкшую руку и сжать пальцы, и в то же время такой большой, что колдун ходил свободно по этой избе, уходя порой в самые дальние, скрывающиеся во тьме углы, что он там делал Гришка не понимал.

Лишь однажды ум его прояснился, когда колдун завёл с ним разговор, усадив перед собою и влив в бескровные Гришкины губы вонючее горькое зелье. Пристальным взглядом всмотрелся колдун в его лицо, а после заговорил:

– Долго ждал я тебя, Григорий. Время текло, зима сменяла лето там, у вас, в мире людей. У меня же здесь годам иной счёт, год как день, а день как мгновение. Да и то притомился я ждать тебя… Знатно проклятые черви поглодали моё тело, прорыли бесчисленные ходы, ох, и редко мог я выбраться в ваш мир, да и то недалёко, прикован я к своему болоту, спасибо прадеду твоему да ещё одному…

Колдун замолчал, подбирая слово, да так и не подобрав, ударил костлявым кулаком в стену, затряслась изба.

– Долго они со мною силами мерялись, знатно мне жизнь попортили, всё травили меня своими молитвами да поповскими штучками, и после смерти покоя мне не дали, заковали меня, проклятые, в домовине, и с тех пор ни живой я и не мёртвый. Ну ничего, Григорий, теперь-то, когда дождался я тебя, вернусь я в ваш мир, а ты уж, брат, не обессудь, вместо меня тут полежи!

При этих словах колдун расхохотался.

– А ведь ты, дурачок, силу в себе хранишь, ох какую, да не знаешь! Коли захотел бы, так Тося бы у ног твоих давно лежала, а ты не ведал ничего. Давно я тебя приметил, летал дух мой, искал, искал потомков прадеда твоего, попа проклятого, отомстить хотел я им. Да дед твой с отцом больно набожны были, не подступиться к ним, а вот ты, Гришка, про Бога-то забыл, ой, молодец, а я не дремал, нет! Ждал я, когда род ваш слабеть начнёт. Вот и дождался. Да и морок на тебя послал, любовь, значит, – колдун скривился и захихикал.

– А Тоську-то я не зря выбрал, – ухмыльнулся колдун, помолчав, – Муженьку её досадить хотел. Знаешь ли кто он?

Гришка покачал головой, с трудом понимая услышанное.

– А-а, то-то же, – дохнул ему в лицо гнилью колдун, – А я тебе скажу, правнук он того самого дьячонка, что на пару с твоим прадедом меня гнали.

Григорий молчал, страшное открытие пронзило его душу насквозь, мерзок он стал сам себе, горько и больно сделалось на сердце, тошно от самого себя, словно от предателя.

– Ждал я, что ты его порешишь из-за Тоськи-то, – продолжал колдун, – Так нет же, слабоват ты оказался, труслив. Ну да ничего, скоро я вас обоих раздавлю, в твоём теле жизнь новую обрету, а уж с правнуком дьячка и сам разберусь, мне бы только тело, тело… Ещё чуть-чуть, Гришенька, как полная луна над болотом встанет, так и власть моя придёт и тогда…

Колдун, бормоча что-то, взмахнул своими лохмотьями, плюнул Гришке в лицо, и тот снова впал в полусон-полуявь, сделался будто кукла тряпичная, безвольный, да бессильный. Лежать. Ждать своего часа.

– Заслужил, – текла в голове мысль, переливаясь, теряясь, то уходя, то вновь всплывая в воспалённом сознании.

***

Страшный скрип, грохот и стуки доносились до Гришкиного, почти уже ушедшего в мир иной, разума. Кто-то громко кричал. Голоса. Звуки топора. Боль падения. Жар пламени. И почему-то лицо Тоськиного мужа, Степана, так близко и так далеко, то склоняющееся над Гришкой, то уплывающее вновь куда-то в туман.

– Держись, держись, браток! Потерпи, миленькой, – уговаривал его знакомый голос.

– Что он делает тут? Как попал сюда? – всполохами вспыхивали мысли в Гришкиной голове.

А Степан лишь твердил как заведённый:

– Терпи, Гришенька, скоро дома будем.

Взвалив на свои плечи безжизненное Гришкино тело, он тащил его куда-то, временами проваливаясь в болото. А кругом шли ещё какие-то люди.

– Кажется наши, деревенские, – потихоньку начинал узнавать Григорий, снова проваливаясь в небытие.

***

В избе было тепло и тихо, потрескивали в печи дрова, кошка свернулась клубочком на половичке, мирное мурлыкание и уютный запах человеческого жилья проникал сквозь толщу тумана в сознание Григория.

– Сыночек! Очнулся! – мать-старушка гладила Гришкину руку и плакала.

Рядом с нею пристроилась Никитишна, с каким-то горшком в руках:

– А я говорила ить, что очнётся скоро! Ну что, парень, в рубахе ты, знать, родился, али прадед твой шибко за тебя там молится.

Никитишна подняла палец вверх и потрясла рукой.

– Матушка, что же было-то со мной? – шёпотом спросил Гришка, с трудом разлепляя ссохшиеся губы.

– Ох, сынок, – махнула мать рукой, слёзы не давали ей говорить, – Пусть вон Никитишна лучше сказывает.

Никитишна присела к Гришке, вздохнула, утёрла лицо передником, и начала свой рассказ:

– Как ушёл ты в лес-то, неспокойно было матушке твоей, чуяло сердце материнское, что солгал ты, не за дровами в лес отправился. А тут и темнеть стало, а тебя и нет. Побежала она к Петру, старшему твоему брату, а он уж деревенских поднял. Думали мы поначалу, что в озере ты утоп. Всё обыскали – нет тебя.

На следующий день, как рассвело, и в озеро ныряли, и по лесу ходили, не нашли и следа. Коли зверь бы разорвал, так хоть бы одежду нашли разодранную, так ить нет ничего. Что и думать не знали. Не чаяли уж и живым тебя увидеть. А тут Тоськин муж, Степан, ко мне прибегает и говорит, мол, сон ему приснился, что искать тебя надо там, где колдуна хоронили.

Дак где ж искать-то? Уж и людей тех нет, кто ведал, где то место, давно это было. Снова в лесу искать стали, а Степан сам не свой, не там, говорит, мы ищем, надо на болото идти. И вот там-то и нашли мы домовину, стоит она на высоких ногах, чёрная, страшная. Мужики и давай их рубить, упала домовина, открыли мужики её, а в гробу-то двое лежат – один как есть мертвец, гниль одна, колдун, знать, а второй-то – ты, Гриня!

Да тоже на живого-то не похож, а Степан кричит – живой он, живой! Вытащили тебя, а колдуна проклятого сожгли вместе с домовиной. Уж и чёрный дым валил, страсть. Только после того, стал ты в себя приходить, глаза открывать, да как чумной всё был. Степан тебя и до деревни тащил сам. Если бы не он, конец бы тебе, Гришка, сгинул бы там на болоте… Да ты скажи хоть, как ты там оказался-то?!

– Не помню ничего, – соврал Григорий, – Как во сне всё было.

***

Уже лес в золото оделся, по утрам росы выпадали холодные, птицы курлыкающими стаями потянулись по небу, с нависшими свинцовыми тучами, когда Григорий встал на ноги и окреп. В один из хмурых осенних дней постучался он в избу Тоськи да Степана, вошёл на порог, помолчал, сняв с вихрастой головы картуз, а после встал на колени перед спасителем да и повинился во всём. Всё как есть Степану рассказал, со слезами покаяния, и как Тоську увидел на озере, и как в голове у его помутилось, и как Стёпку погубить хотел, и зачем колдуна искать пошёл.

Молча выслушал его Степан, Тоська за спиной мужа стояла, положив ладони ему на плечи, и потупив взор. А как закончил Григорий, подошёл к нему Степан, поднял с колен и обнял, как брата родного.

С той поры и стали они как братья, ох и дружно жили! Прадедов своих часто поминали. А проклятие-то колдовское спало с их рода. У Степана с Тоськой ребятишек аж трое народилось, вот тебе и неплодный! А Григорий-то на девушке хорошей женился – скромная да красивая, заглядишься и глаз не отведёшь, Полюшкой звали, душа в душу они с ей прожили, ребятишек тоже народили. До сих пор вот правнуки Степана да Григория в нашей деревне живут, хорошие люди, всем пример!

Волчья жизнь

Волчонка Фёдор подобрал в лесу совсем махоньким. Было это так.

Фёдор о ту пору берёзовый сок собирал и почки заготавливал, они ведь, как известно большую силу лечебную имеют. И вот на обратном пути, пробираясь к тропинке через валежник, услыхал Фёдор как кто-то тихохонько подвывает, будто младенец плачет, огляделся он, начал искать место, откуда звук идёт и нашёл.

Под старым поваленным деревом, вывороченном вместе с корнями, в самой гуще скрюченных переплетённых корневищ, виднелась нора, а рядом со входом посреди бурых тёмных капель, высохших на траве, лежал волчонок. Махонький совсем, глаза только-только открылись, он беспомощно тыкался крошечным носом в окровавленную траву, и обречённо, горько плакал, не находя материнского тёплого бока и знакомого родного запаха.

Фёдор замер. Посмотрев по сторонам, он понял, что здесь произошло – охотники убили мать-волчицу, скорее всего и самца тоже, они всегда в паре – верные до самой смерти (что там народ про лебедей лишь песни слагает), других волчат тоже не было видно. А этот видимо остался каким-то образом незамеченным, может в норе притаился глубокой, так что не нашли его, может ещё как. Но вот теперь остался он один на белом свете. Без семьи, без родных.

Фёдор хорошо знал, что такое остаться одному. Сам сиротой рос, у тётки родной в услужении. Отец на войну ушёл да и не вернулся, а мать застудилась зимой сильно, да и сгорела по весне, растаяла. Забрала трёхлетнего Фёдора родная сестра по отцу, тётка Галя, женщина властная, недобрая, у самой у ей ребятишек было четверо, а тут ещё один. Она бы и рада не принимать пацана, да нельзя, в деревне осудят, не поймут, пришлось. Только никогда Федя не слышал от неё слова ласкового, как ни старался всю работу по хозяйству выполнять, всё одно – нахлебником был да гадёнышем приблудным.

Ну ничего, вырастила всё же его, не дала с голоду умереть. Как вырос Фёдор, да в армии отслужил, собрался в город, на тракториста учиться. Тётка ему сказала, мол, помочь я тебе ничем не смогу, мне своих учить надо, а муж-то тоже с фронта не вернулся, одна растила детей. Ничего, сказал ей Фёдор, я сам как-нибудь, ты не беспокойся за меня. Поклонился ей за все годы, да и уехал, в одной рубахе, в одних штанах, верёвкой подпоясанных. И ничего. Устроился всё ж таки. Мир не без добрых людей.

Дали ему даже общежитие. Днём учился, а по вечерам баржи разгружал, чтобы на жизнь заработать. Как отучился, дали ему распределение, директор училища, бывший фронтовик похлопотал, вот уж кто был им как отец родной, о каждом у него сердце болело, как о своём дите. Уехал Фёдор в молодой колхоз, жизнь там кипела, работы много, знай не ленись. А Фёдор никогда работы не боялся, к труду крестьянскому с малых лет был приучен. Так и жизнь потекла.

Поначалу жил у деда одного, Степаном звали, хороший дед, строгий, да справедливый. Ну а после свою избу поднял. С Тоней познакомился, она дояркой на ферме работала. Красивая! Фёдор к ней поначалу даже и подойти-то боялся, куда ему, она вон какая видная – коса толстая, глазищи зелёные, весёлая да ладная, а он и ростом невысок и лицом не вышел, так средненький. А Тоня однажды сама подошла, может, говорит, сходим вечером нынче в клуб? Кино там новое крутить будут.

Так и началось у них всё. Дружить начали. По осени Фёдор предложение сделал, Тоня согласием ответила. Стали жить в новой избе, потихоньку обживаться хозяйством. А по весне забеременела Тоня. Вот радости-то было! Фёдор будто не ходил, а парил, вот и к нему счастье пришло! Да только недолго счастье продлилось. Аккурат под Новый год Тоня рожать начала. Метель в тот день мела страшная, всё вокруг крутило-вертело, в трубах завывало, стучало по крышам.

Не заладилось что-то у Тони. Местная фельдшерица сказала, что нужно срочно Тоню в город везти, в больницу, ребёночек встал неправильно. На председательском ГАЗике повезли Тоню сквозь непроглядную мглу и круговерть, как сами в полях не остались неизвестно, дороги все замело, где небо, где земля непонятно – всё смешалось. Доехали таки. Тоня уже белее мела была, стонала только, не кричала даже. Врач как осмотрел, сразу крикнул в операционную везти, а Фёдор с фельдшерицей ждать остались.

Время текло как туман, сквозь пелену слышал Фёдор шумы больницы – быстрые шаги, голоса, запах лекарств. Через час вышел к нему врач, жестом на крыльцо показал, вышли вместе. Закурили. Пожилой врач, не глядя Фёдору в глаза, сказал:

– Прости, брат, не сумел я спасти их.

Метель выла и выла, надрываясь и стеная, покрывала мир белым саваном, погребая под собой жизнь и тепло.

У ребёночка выпала ручка, пока развернули операционную и дали наркоз, он уже погиб, не хватило совсем чуть-чуть, если бы на пол часа хоть раньше… А Тоня…

– Я такое за свою жизнь лишь два раза видел, – сказал врач, – Чтобы на ровном месте молодое здоровое сердце останавливалось. Вся наша реанимация была безуспешна. Прости, брат, мы сделали всё, что могли.

Фёдор сошёл с крыльца и в одной рубахе побрёл неведомо куда. Фельдшерица, плача, и кутаясь в большую шаль, бежала за ним, пытаясь остановить, хватала за руки, но Фёдор шёл как слепой, сквозь густую пелену снега. Фельдшерица побежала за водителем, чтобы тот остановил Фёдора, он был не в себе. А Фёдор шёл и шёл, он вышел за ворота больницы, прошёл через аллейку и лишь дойдя до оврага остановился.

Некий отблеск сознания промелькнул в его взгляде, когда он поднял глаза к небу. Ноги его подкосились, и он упал в снег. Крик разорвал лёгкие. Он кричал и кричал, и не мог остановиться. Чьи-то руки подняли его и взвалили на свои плечи, а потом понесли куда-то. А он всё плакал и плакал, и слёзы замерзали на его щеках.

Фёдор встряхнулся от воспоминаний и снова взглянул на волчонка, скулившего в мокрой от крови траве. Он наклонился и взял кутёнка на руки.

– Ишь ты, махонький, бедняжка, – сказал Фёдор, пряча малыша на груди, под куртку, – Замёрз, оголодал. Ну идём домой, не оставлять же тебя здесь.

Так и принёс Фёдор волчонка в свою избу. Потекли дни. Фёдор будто и сам ожил вместе с найдёнышем, несмотря на свои шестьдесят три года и старые болячки, резво забегал, засуетился. Появился у него смысл жизни – заботиться о ком-то. О своих хворях позабыл. Выкармливал кутёнка как ребёночка, нарочно для этого в город съездил, купил в аптеке бутылочку мерную и соску резиновую. А имя ему дал Ермак.

Как подрос маленько, мясо стал мелко-мелко резать да ему давать. Так и выходил. Спать его с собой клал, пока махонький был. Тот скулил больно сильно, тосковал по матери. А как подрос, так на двор его определил, на цепь, правда, не сажал, жалел. Да и маловат еще для цепи-то. Волчонок до того к Фёдору привязался, что бегал за ним хвостом, куда дед, туда и он. Да ещё потявкивал на чужих, коли в калитку кто зайдёт.

Соседи посмеивались, волчьей мамкой Фёдора в шутку стали звать. А Колька-сосед, тот сказал, мол, ничего у тебя, Фёдор, не выйдет, сколь волка не корми – он в лес глядит, всё равно уйдёт, как подрастёт.

– Ну что ж, – отвечал Фёдор, – Я ведь не держу, пущай идёт, ему, конечно, лес – дом родной, ему воля нужна. Что же мне было делать – бросить его малого погибать? Пусть подрастёт, а там отпущу его.

Да только не ушёл волчишка никуда. Сколь раз Фёдор не отводил его в лес и не оставлял там, каждый раз волчишка через день-другой обратно приходил. Нагуляется видать, да домой, к деду. Что с ним делать? Так и стали вместе жить – Фёдор да Ермак. Как дед в лес соберётся – волк за ним, сзади ступает, охраняет от чужаков. На собак соседских лает, дом охраняет. На рыбалку тоже с дедом. Вечерами выйдет дед на завалинку, Ермак у ног ляжет, вроде спит, а сам сквозь веки посматривает по сторонам, бдит. Бывало, что в лес уходил, но ненадолго и всегда назад возвращался.

Время что вода, летят годы, сыпятся как песок сквозь пальцы. Шестнадцать лет, как волк хвостом смахнул. Ермак слёг в один из дней. За окном звенела весенняя капель, пели звонко птицы, как и в тот далёкий майский денёк, когда нашёл его в лесу человек и подарил свою любовь и заботу, спас от смерти. А вот сейчас она стояла близко, никто ещё не уходил от неё насовсем. Каждому свой срок, своё время. Дед Фёдор утирал скупые мужские слёзы, стекающие по морщинистым щекам в рыжеватую бороду и гладя лохматый бок тяжело дышавшего друга, приговаривал:

– Ты что это удумал, Ермак? А как же я без тебя, а? Кто ж меня теперь защищать станет?

Ермак через силу открыл глаза и лизнул сухим шероховатым языком руку деда, это было последнее на что у него хватило сил. Спустя несколько минут он вздохнул порывисто несколько раз, вытянулся и замер. Фёдор долго сидел, глядя куда-то вдаль и там, за горизонтом видел он свою жизнь, Тоню, смеющуюся задорно, их неродившегося сына, отца, погибшего на полях войны, где-то под Лениградом, мать, молодую совсем ещё, в белом платке, несущую на коромысле воду из колодца.

Похоронил Фёдор Ермака под старой разлапистой елью, в тени её светились яркие огоньки калужницы, рядом было озеро. Посидел немного в траве, покурил, да и двинулся медленно в обратный путь, толкая перед собой скрипучую свою тележку.

С того дня сник Фёдор, словно с Ермаком ушло из его жизни то последнее светлое, что держало ещё его здесь на земле. А поздней осенью, когда уже лежал кругом снег, нашли Фёдора в постели, умер во сне. Так и закончился его земной путь.

Похоронили Фёдора на деревенском погосте, проводили в последний путь, помянули, да и разошлись. Метель мела. Последней уходила с кладбища Егоровна, задержалась малость в сугробах, ноги уже не те, старые, неловкие, да и сердце прихватило от расстройства. Велела она остальным идти, а я, мол, отдышусь и приду сейчас, вы не волнуйтесь.

Она-то и рассказывала после деревенским про это чудо. Когда она потихоньку двинулась в обратный-то путь, отдышавшись, то пройдя несколько метров и вспомнила, что дурья башка, забыла у креста авоську свою тряпичную, да и воротилась. И увидела. Прямо от могилы по белому нетронутому полотну снега, в сторону полей, уходили свежие, даже не припорошенные ещё, следы – одни человеческие, а другие как собачьи, только большие…

– Волчьи, – помолчав сказала она.

Живущая в лунном свете

Рассказывала мне бабушка моя, когда я был маленьким, то ли сказку, то ли быль, что живёт, мол, в нашем лесу Белая женщина. Высокая она, такая высокая, что с деревьями вровень, в белых одеждах, стройная, прозрачная, как зыбкий туман, идёт и трава под нею не гнётся и веточка не шелохнётся.

Показывается она людям нечасто, только тогда, когда опасность им грозит. Вот тогда и можно её увидеть, да и то не каждому на помощь она приходит, а лишь тому, кто сердцем добр да душою чист, кто сам другим зла не творил. Деревенские эту женщину не боялись, и мне интересно было, отчего, сам-то я ещё как боялся встречи с ней, как-никак, а неведомое это, потустороннее. Как бывало идём в лес, я к бабушке жмусь, ни на шаг от неё не отхожу.

– А что это за женщина, бабуль? – спросил я бабушку как-то раз, когда мы вечорничали, – Откуда она взялась? И почему вы её не боитесь?

– Не всегда она в наших краях была, – ответила бабушка, отложив спицы и задумавшись, – И мы даже знаем, кто эта Белая Женщина, вот оттого и не боимся её.

Жил возле нашей деревни барин с семьёй, усадьба их как раз на опушке леса стояла, и было у них четверо детей – два сына да две дочери. Старшая, Анастасия, очень уж люба была дворовому да деревенскому люду за свой нрав простой, безхитростный, за характер приветливый. Для каждого у неё доброе слово найдётся да ещё и подарочек небольшой. Все её промеж себя Настенькой звали, ну а так, конечно, Настасьей Михайловной величали, как полагается.

Лицом Настасья не красавица была, но доброта была её истинным украшением. А ещё был у ей изъян один, хромала она на одну ногу. На роды, говорили, доктор из города прибыл молодой, старый приболел и не смог приехать, так вот молодой-то неопытный ещё был, да и роды тяжёлые были, ребёночек ножками шёл, он и потянул сильно за ножку, видать. Так она и осталась неровной на всю жизнь.

И вот по этой-то причине, али ещё по какой, не знаю, но женихи к ней не сватались. Это те, что из богатых, значит, из ровни. А вот один парень деревенский, охотник простой, полюбил Настасью. И она его полюбила. Тайком от отца они в лесу встречались. Настасья горевала, что не может он посвататься к ней, да и предложила ему убежать.

– Давай, мол, Гаврилушка, уедем отсюда, далёко-далёко, где никто нас не знает. Заживём семьёй.

Ну и уговорила. В одну из ночей ушла она из дома в чём была, взяла лишь платье на смену, да собачонка ейная увязалась за ней следом. А Гаврила её в лесу поджидал.

Но как-то, каким-то путём, прознал про то барин. А был он злой очень, суровый, на расправу скорый. И вот что он сделал. Устроил он с людьми засаду в лесу, так, чтобы, значит, на Настасьиных глазах всё свершилось. С умыслом, мол, вот тебе, непутёвая дочь, урок.

И как только Гаврила с Настасьей встретились, так из-за деревьев выбежали барские приспешники да схватили парня. Но он, недаром охотник был, крепок да силён. Раскидал их в два счёта. А Настасья и кричит ему:

– Беги, беги, Гаврилушка!

Поняла она, что отец это устроил.

А Гаврила и говорит:

– Сроду я от врага не бежал и сейчас не побегу. Пусть знает твой отец, что люблю я тебя. Неужто сердца у него нет, ведь ты его дочь, смилуется он над нами. А нет, так я до последнего за тебя драться готов.

И тут грянул выстрел. И вышел из кустов отец Настасьи с ружьём в руках. Закричала Настасья, побежала к жениху, а тот ещё на ногах держался.

– Бежим, бежим вместе, – кричит ему.

Подхватила она его на плечо своё и поволокла в лес, откуда только силы взялись, ведь сама хроменькая была? А барин за спиной кричит им вслед:

– А ну стой, стой, кому говорю, не то обоих порешу!

А Настасья не бросает Гаврилу, тянет его из последних сил.

И тут вскинул барин ружьё и снова прогремело несколько выстрелов. А как дым рассеялся, увидели люди лежащих на земле Гаврилу и Настасью. Оба мертвы были. А Настасья так и держала руку Гаврилы на своём плече.

Ох, и горе было… Возненавидели все этого барина, и так-то не любил его никто, а после такого и вовсе прокляли. Да и он долго не зажился. Нашли его вскоре утопшим в собственном пруду. То ли сам, то ли помог кто. Следов не нашли. Да никто и плакать по нему не стал.

– Бабушка, – спросил я, – А почему вы думаете, что Белая женщина это Настенька?

– А потому, что поначалу видели эту женщину в барской усадьбе. Дворовые сказывали, что ходит она ночами вокруг дома и плачет, так горько, безутешно. А за ней собачка её махонькая бежит следом, собачка-то, кстати, после гибели хозяйки перестала и пить и есть, и вскорости дух испустила от горя. Так вот и ходили они вдвоём – Настасья да Жулька.

А уж потом, как сорок дней минуло, перестала она там появляться. Решили люди, что упокоилась душа её невинно убиенная. Оно, может, так и есть. Но время от времени приходит Белая женщина в наши места – то заплутавшим в лесу путь укажет, то уснувших в поле в метель разбудит, то ещё что. А когда Великая война была, сыночек, вот тогда-то она чаще всего появлялась. Солдат из окружения выводила, врагу глаза застилала, так, что они наших раненых в упор не видели и мимо проходили. Много чего было. Теперь-то редко она приходит. Может оттого, что и бед меньше случается, а может и оттого, что люди нынче злые стали, недобрые, каждый о своей выгоде думает, брат брата ненавидит. Мало нынче хороших людей на свете осталось.

***

Крепко запомнил я бабушкины рассказы. Годы прошли. Бабушки уже в живых не было. Я вырос, женился, дети подросли. И вот однажды приехал я в те места, где детство моё прошло, поохотиться.

Деревня та почти сошла с лица земли. Пустые, покосившиеся избы глядели одиноко провалами окон. Слёзы невольно навернулись на мои глаза. Вспомнил я бабушку с дедом, горячую большую печь в избе, на которой грелись мы, бывало, после снежных баталий, кота Ваську, бескрайний огород, в котором заставляла нас бабушка полоть бесчисленные грядки моркови да лука, баньку с веником и бабушкин пирог с вишней… Куда ушли вы, детские мои годы? Где вы теперь, родные люди? Хорошо ли вам там?

В тот день поохотился я отлично, зря я зверя никогда не бью, лишь столько сколько себе на пищу нужно, не гублю зазря. Уже темнело, когда повернул я в обратную сторону, к деревне, возле которой бросил я свою машину, как вдруг в стороне послышался еле различимый шорох. Обычное ухо и не уловило бы его, пожалуй, а ухо бывалого охотника тут же отреагировало на постороннее.

Я притаился, держа ружьё наготове. Но тут из-за кустов показался человек. Я выдохнул. Вот ведь, чуть было не выстрелил.

– Здорово, – говорю, – Друг! Ты откуда здесь?

И в этот момент я заметил, что у человека не было при себе ни охотничьего снаряжения, ни даже корзины какой или ведёрка, чтобы можно было принять его за припозднившегося грибника. В сердце закрались смутные мысли. Сзади послышался шорох, но я лишь краем глаза успел увидеть, что из-за деревьев вышел второй человек, как получил сильнейший удар по голове.

Не знаю сколько я так пролежал, но видимо всё же недолго, поскольку, очнулся я в тот момент, когда двое обыскивали меня, шаря по карманам охотничьей куртки. Ружье валялось в стороне.

Подельники увидели, что я очнулся и усмехнулись. Как я понял, им нужно было моё ружьё, а что они после собирались сделать со мной, одному Богу известно, но вряд ли меня ждало что-то хорошее.

Я мысленно попрощался с жизнью, как вдруг между деревьев мелькнуло белое облачко. Я повернул голову в ту сторону и увидел её. Это была она – Белая женщина. Вид её поражал, её рост был таков, что голова её доставала до макушек самых высоких сосен. Она была одета в длинное платье и медленно шла к нам. Я увидел, как она припадает на одну ногу и вспомнил бабушкины слова о том, что Настасья была хромоножкой.

Весь облик её был прозрачен и лунный свет просвечивал сквозь неё, как бы через туман. Но несмотря на это, я видел её совершенно чётко, как по видимому и те двое, что напали на меня.

Один ткнул другого локтем и молча указал на призрака. Оба попятились и упали на землю, я же продолжал лежать, поскольку знал, что Белая женщина не причинит мне зла. Она молча приблизилась к этим двоим и остановилась, те лежали, не в силах сдвинуться с места. Маленькая собачка бегала рядом и звонко лаяла. Женщина же не проронила ни слова.

Молча закружила она вокруг лежащих, всё быстрее и быстрее, словно вихрь. Зашумел лес, закачались верхушки могучих, старых деревьев. Луна скрылась за тучей. Потемнело кругом. А когда перестала она кружить, то я увидел, как те двое лежат на земле с закрытыми глазами. Я испугался.

И тут женщина обратила своё лицо ко мне и я услышал её голос:

– Не бойся, они просто спят. Позови помощь, они никуда теперь не уйдут, пока ты не будешь в безопасности.

После этого женщина взмахнула широким рукавом и я вмиг оказался на опушке леса, у своей машины. Я потянулся к мобильнику, лежащему в кармане, слава Богу, сеть была. Я вызвал помощь и привалился к колесу, не в силах подняться на ноги, голова кружилась и болела невыносимо.

Она стояла и смотрела на меня. После улыбнулась мне тихой, кроткой улыбкой и, медленно повернувшись, пошла в сторону леса, собачка преданно бежала за ней вслед, не отставая ни на шаг. Лунный свет заливал поляну и высокий силуэт в белом. Она удалялась всё дальше и дальше, пока не слилась с туманом, стелющимся по траве.

– Спасибо, – прошептал я, вспомнив, что даже не поблагодарил её, – Спасибо, Настенька…

Вредная бабка и фельдшер Андрюха

Андрюха со вздохом вышел из кабины кареты скорой помощи и, оглядев спящую пятиэтажку с тёмными окнами, отметил, что в единственном светящемся окне мелькнул бабкин силуэт.

– Сейчас откроет дверь и ляжет на диван, – Андрюха уже изучил до мельчайших подробностей бабкин маршрут, и поэтому мог предсказать все её действия и даже слово в слово весь диалог, который сейчас состоится между ними.

Бабка эта вызывала скорую с завидной регулярностью, будто бы по чётко спланированному графику – два раза в неделю и непременно ночью, в районе часа-двух пополуночи. Жалобы были тоже одни и те же:

– Помираю!

И на все вопросы диспетчера о том, что и где конкретно болит, бабка упорно и заученно твердила одно слово «Помираю!».

Поначалу, конечно, скорая реагировала как полагается, ну то есть, мчались к больной, измеряли ей давление, пульс, снимали ЭКГ и определяли уровень сахара в крови, но из всех этих показателей следовало одно – бабка может хоть сейчас лететь в космос или пускаться в одиночное плавание в открытое море. Таким цифрам мог позавидовать любой человек.

К тому же бабка шибко бывала недовольна, ежели медики осмеливались провозгласить прямо и открыто об идеальном состоянии её здоровья, для её возраста соответственно. Тогда она начинала ругать всю современную медицину на чём свет и обещала написать с утра жалобы в горминздрав, после чего с криками выпроваживала бригаду вон из квартиры.

Когда фельдшеры и врачи станции СМП раскусили бабку, то энтузиазма в спасении бедной страдалицы у них поубавилось и они начали перекидывать вызова друг на друга. Каждая бригада, заслышав в рации знакомый адрес, тут же начинала ссылаться на все мыслимые и немыслимые препятствия, мешающие именно им принять данный вызов.

И вот в одну из таких ночей после короткой, но весьма бурной перепалки в прямом эфире, на вызов и был отправлен молодой ещё совсем фельдшер Андрюшка.

Андрюха пришёл на работу не так давно, по сравнению с остальной старой гвардией, всего два года назад. Однако что значат два года на скорой? За это время ты можешь стать профессором медицины, ибо теория ничто, а практика всё! Так что Андрей быль уже весьма опытным специалистом, а в коллективе его к тому же любили за добрый, отзывчивый характер и быструю сообразительность, старый кардиолог Петрович неоднократно повторял, что Андрюхе нужно поступать в мединститут, а не тратить молодые годы на скорой понапрасну. Но Андрюха отнекивался, мол меня и так всё весьма устраивает.

Так вот, на удивление всей станции, бабка Андрюху тоже весьма приветила, не выказывала ему недовольства как остальным и даже, вызывая в очередной раз ночью скорую, просила прислать к ней именно Андрюху. Уж каким чутьём она угадывала его смены, ведь график не всегда был стабильным, одному Богу известно, но коллеги в коротких чайных паузах на станции между вызовами, посмеивались, что бабка по всей видимости положила на Андрюху глаз. А что, очень даже ничего себе невеста – и с квартирой, и с хорошей пенсией, и даже детьми не обременена (единственная дочь жила где-то во Владивостоке и к матери кажется совсем не приезжала). Андрюха лишь смеясь, отмахивался от шутников.

Но всему есть предел, и даже терпению Андрюхи он тоже однажды настал. Нет, в открытую он бабке не грубил, но всякий раз, когда они заруливали в знакомый двор и он выходил из машины, возводил глаза к бабкиному окну и видел её силуэт, резво прыгающий к двери, на сердце его нападала тоска. Он вздыхал и, перекинув через плечо чемоданчик с укладкой, обречённо поднимался на третий этаж, толкал незапертую дверь, и входил в полутёмную прихожую с жёлтыми обоями в коричневую полосочку.

– Милок, тута я, – доносился из зала умирающий полушёпот-полувздох.

Андрюха надевал бахилы и, пройдя в зал, лицезрел одну и ту же картину – бабка томно возлегала на высоких подушках, на груди её сидел кот Васька, которого хозяйка поглаживала слабой рукой, а рядом, на тумбочке, стоял корвалол и рюмочка с водой.

– Что-то снова мне поплохело, Анрюшенька. А я уж молюсь, чтоб ты приехал, остальны-то ваши совсем лечить не умеют. Ох, помираю я, милок. Видимо пора мне к моему Коленьке ТУДА, – и бабка театрально поднимала вверх указательный палец и многозначительно кивала головой в подтверждение своим словам.

– Валентина Ильинична, вы ещё меня переживёте, – отвечал Андрюха и доставал тонометр.

Все показатели, как обычно, были в норме. Сатурация отличная, кардиограмма, как у семнадцатилетней молодухи, давление и пульс тоже. Однако Андрюха по опыту знал, что поможет «безнадёжной» больной и поэтому отвечал:

– Ну что, придётся нам с вами укольчик в вену поставить, давление немного поднялось. Нам как раз дефицитное лекарство доставили на днях, для особо тяжёлых случаев.

– Ох, милок, тяжёлый, тяжёлый у меня случай, сам видишь. Ведь совсем плохо мне. В глазах темнеет, смерть близко.

– Да какая смерть, вы ей не по зубам. Вот сейчас укольчик сделаем и вовсе полегчает.

Андрей привычным, быстрым движением набирал в шприц физ. раствор, затягивал жгут и неторопливо вводил в вену чудо-средство от всех болезней.

Спустя десять минут, в течении которых Андрюха выслушивал подробный рассказ всей жизни своей пациентки, старушка уже сидела в своих подушках и, потирая грудь, выдыхала:

– Ох, отпустило, сынок. Спасибо тебе, спаситель ты мой.

– Да не за что, Валентина Ильинична. Вы ложитесь, а я пойду, вызовов ещё много.

– Ступай, ступай милок, такой как ты специалист кругом нужен! А если поплохеет, так я только тебя вызову.

В один из последних вызовов всё шло по накатанному сценарию, только в конце бабка вдруг попросила Андрюху достать с верхней полки шкафа пыльную старую коробку, и, смахнув с крышки пыль, извлекла из неё наручные часы на чёрном кожаном ремешке. Любовно погладив их морщинистой ладонью, и о чём-то на миг задумавшись, бабка подняла глаза на Андрюху:

– Это самое дорогое, что у меня есть. Часы моего отца, офицера, прошедшего всю Великую Отечественную Войну и расписавшегося на стенах рейхстага. Он получил несколько ранений, но всегда возвращался в строй. Медали я недавно отдала в наш городской музей, они давно уж у меня спрашивали. Что уж теперь хранить?… Не сегодня-завтра помру, а люди в музей придут и увидят, и вспомнят, и задумаются быть может какой ценой досталась та Победа… Да…

Старушка замолчала, но тут же, спохватившись, продолжила:

– Так я к чему? Эти часы я тебе хочу подарить за то, что не нагрубил мне ни разу, не оскорбил. Нас, стариков, нынче не почитают. А ты не такой. Хорошо ты воспитан, правильно. Оставайся таким всю жизнь, Анрюшенька. А часы возьми, не смей отказываться, это от всего сердца. Часы, почитай уж раритет, антиквариат, да ещё и трофейные. Они старше меня. Отказа не приму, бери говорю!

Андрей бережно взял часы из сухой бабкиной ручонки, сжал их в ладони и почувствовал их тепло, и какую-то неведомую силу, которую они таили в себе – это была вещь Героя. Мурашки пробежали по спине Андрюхи, холодок, прокатившийся по всему телу остановился в груди и вдруг вспыхнул, разлился таким жаром, будто в груди разгорелся огонь! Огонь Победы, зов крови наших предков, наших прадедов и дедов, отдавших жизни за Родину. К горлу подступил комок.

– Спасибо вам, – еле слышно ответил Андрюха, чувствуя, что ещё немного и на глазах его выступят слёзы, – Это бесценный подарок, я понимаю, как он вам дорог.

– Иди, сынок, ступай, тебя люди ждут. Настоящие больные, а я ведь что…

Бабка замолчала. Андрюха вышел из квартиры и спустился во двор. Оглянувшись, он увидел в окне знакомый силуэт. Бабка медленно подняла сухонькую руку и перекрестила Андрюху вслед.

***

– Радуйся, Андрюха, свободен! – такими словами встретил Андрюху, пришедшего на дежурство, водитель Саныч.

– А что такое?

– Да бабка твоя померла.

– Какая бабка?

– Ну вот-те здрасьте, да твоя любимая, к которой мы каждую ночь катались. Эй, а чего ты? Чего поник-то? Вот это да, расстроился что ли, – Саныч почесал затылок, глядя вслед Андрюхе, уходящему из гаража.

Бабка померла тихо, во сне. Оторвался тромб. Полицию вызвала соседка, ежедневно заглядывающая к бабке на вечерний чай. Сообщили о смерти единственной наследнице. Кота Ваську забрала та самая соседка.

Андрюха каждый раз по оставшейся привычке, приезжая на вызов в тот двор, поднимал взгляд на третий этаж, и ему казалось, что он видит бабку, стоящую у окна и осеняющую его крестом на прощание.

Марьин камень

В деревне нашей место есть одно, называют его все просто – Марьин камень. Место как место. Для тех, кто не знает.

Небольшая полянка посреди леса, почти у самой деревни, поросла она вся невысокой травой, а в самом центре поляны камень возвышается, большой такой, чёрный, бугристый, как он тут оказался посреди леса никто не знает. Вокруг нет больше ни одного камня. Да только есть про него легенда одна. Сейчас я вам её расскажу.

Какая же деревня без ведьмы? Вот и в нашей деревне тоже жила когда-то давно, как и водится, ведьма. Жила она одиноко, детей не было, мужа тоже. Односельчане её побаивались, но чуть что случалось сами же к ней и бежали. Та никому не отказывала, лечила отварами разными, снадобьями, травами, которые сама и собирала, мужей в семью возвращала, вора находила и даже роды принимала. В общем, много чего умела.

Денег за свои услуги не брала, продуктов тоже, лишь одно у неё условие было, чтобы тот, кто к ней за помощью обратился, крест нательный с себя снимал. Иначе, говорит, не могу я помочь. Видимо не действовала сила её в таком случае. Кто-то не соглашался, уходил ни с чем. Но находились и немало и тех, кто шёл на это. Бывает, что так человека прижмёт, что он и чёрту готов поклониться, лишь бы полегчало. Вот этим старая ведьма и пользовалась. И вот так и жили. Местные особо старались с ведьмой не пересекаться, да и та ни с кем не общалась, пока сами не придут.

Но однажды всё переменилось. Женился парень из нашей деревни на девушке издалека. Привёз её в свой дом, стали жить. Девушка видная была, красивая, высокая, статная, коса русая в руку толщиной, хозяйка тоже хорошая. Но ведьма старая невзлюбила отчего-то Марью (так звали девушку) с первого взгляда. Встретились они впервые в жаркий полдень, когда старуха ковыляла из леса с мешком трав за спиной, а Марья по воду пошла к колодцу. Прямо посреди улицы и столкнулись они лицом к лицу, подняла ведьма глаза и вдруг подскочила, как ужаленная, глаза огнём вспыхнули, вперилась она злобным взглядом в девушку и сказала ей:

– Так вот ты какая значит стала! А я уж думала не доведётся мне тебя увидеть больше.

Марья от неожиданности даже вёдра уронила, а от слов ведьмы растерялась, стоит и не знает, что и ответить. Ведь она эту старуху и знать не знала, что за бред она несёт? Какие преследования?

Ведьма бросила ещё один испепеляющий взгляд на девушку и пошла прочь, что-то бормоча под нос, а Марья обратно к колодцу повернула за водой, да всё успокоиться не могла и в себя прийти от слов старухи. Но, прикидывая и так и эдак, пришла она к выводу, что старуха либо нездорова на голову, либо перепутала её с кем-то.

Вечером мужу Ивану рассказала о том, что случилось. А Иван и ответил, мол так и так, ты с ней не связывайся, ведьма она. Кто знает, что у неё на уме. Согласилась Марья с мужем. Да скоро и не до старухи ей стало, поняла Марья, что отяжелела, а к осени время рожать пришло. Вернулся как-то Иван с поля, а Марьи нет в избе, туда-сюда бросился, зовёт жену, слышит, из бани она отозвалась, вошёл Иван в баню, а там жена на полу сидит, вся мокрая, измученная, встать нет сил:

– Беги, – говорит, – Иван на помощь зови кого-нибудь из женщин. Помираю я. Не идёт ребёночек наш.

Иван как с ума сошёл от страха, выскочил со двора, не знает куда бежать. Тут соседка как раз с поля тоже шла, её и окликнул Иван. Та в баню зашла, вышла мрачнее тучи.

– Плохо дело, Иван, – говорит она ему, – Надо старуху звать.

До смерти перепугался Иван, себя не помнит, побежал он к ведьме. А та словно его и поджидает уже, будто знает зачем пришёл. Сидит у дома своего на лавочке.

– Что, – спрашивает, – Время пришло?

– Помоги, -только и вымолвил Иван, – Отблагодарю тебя как пожелаешь.

– А не возьмёшь ли назад своих слов?

– Не возьму, не бойся, спаси только Марью и дитё.

Усмехнулась ведьма:

– Давно я этого ждала, а оно вот как всё обернулось, сама ко мне в руки пришла.

Ничего не понял Иван, да и не хотел думать над словами старухи. Торопит только – быстрее да быстрее. Старуха в избу сначала сходила, вернулась с корзиной небольшой, и пошли они быстрым шагом к избе Ивана.

– Останься тут, нельзя тебе дальше, – сказала ведьма, лишь только они дошли до калитки и указала на скамейку у ворот. Иван сел послушно. Он на всё был согласен, лишь бы жену спасли. От бессилия уронил он голову, обхватил её руками и сник. А из бани крики несутся нечеловеческие, такие, что сердце заходится от ужаса.

Нырнула старуха в тёмную пасть предбанника и пропала. Сколько времени прошло, Иван не знал, перестал соображать, да только вышла из бани ведьма, когда стемнело уже. Подошла к Ивану, постояла перед ним молча, а потом произнесла:

– Спасла я Марью, не волнуйся. Да и ребёнок живой. Если будешь делать, как научу, то будет жить, а нет, так недолго он протянет. Больно слабый.

– Всё сделаю, как надо.

– Вот и славно. А про обещание помнишь ли?

– Помню.

– Ну так смотри, как мальчишке семь лет исполнится, ко мне его приведёшь. А я подожду пока.

Мало ли что за семь лет случится, подумал Иван, и согласился. Дала ему ведьма травы какие-то и велела заваривать их и ребёнка потихоньку отпаивать этим отваром, по капельке.

– Да только Марье о том ни слова.

Пролетело семь лет, всё Иван сделал как ведьма велела, сын выжил. Только вот больше детей у них с Марьей так и не получилось, как отрезало. То ли ведьма чего наколдовала, то ли после тяжёлых родов в организме что-то произошло, да только не было больше детей. И вот однажды, когда Иван поле пахал, пришла к нему ведьма и напомнила о долге. Да только Иван не захотел обещанное выполнить. Не согласился он сына к старухе привести.

– Ну что же, пожалеешь ты, ох как пожалеешь, что слово нарушил, – проскрипела старуха и пошла восвояси.

Тем же вечером, когда семья спать легла, подлетел к окну чёрный ворон и стал биться о стекло, да так страшно, что казалось сейчас разобьётся птица. Марья неладное почуяла, хотя и не рассказал ей муж ничего про визит старухи. Перекрестила она окно, закаркал ворон и улетел прочь.

Спустя немного в дверь начали колотить со всей силы, скребут словно когтями, скрежет стоит, снова Марья дверь перекрестила, вой раздался нечеловеческий и снова тишина наступила. Тут Иван и открылся жене, что обещал он ведьме семь лет назад сына к ней привести, да не сдержал слова. Заплакала Марья, укорила мужа, да что теперь поделать, слов не вернуть, решила Марья за сыном в оба глаза смотреть, от себя не отпускать.

Уснули, и снится ей сон – стоит она у ворот дома родимого, лет пять ей от роду всего, в руках кукла тряпичная, любимая, как вдруг откуда не возьмись, старуха показалась на пустынной улице, страшная, лохматая, всё ближе и ближе она к Марье подходит, а у той ноги словно приросли к земле, стоит на месте и не шелохнется. Подошла старуха, руку костлявую протянула и говорит ей:

– Пойдём со мной деточка, у меня для тебя пряничек есть дома.

А Марья в ответ головой мотает, не пойду, мол.

И так и этак старуха наступает, не идёт Марья с ней. Вскрикнула старуха в сердцах:

– Да я тебя научу такому, что ты сама сможешь и дождь вызвать и сладостей себе гору наколдовать, и платьев новых нарядных.

Да и схватила Марью за руку. Закричала девочка от страха, мать выбежала из хлева, глядь а старухи уж и нет, как не бывало.

Проснулась Марья в поту, принялась Ивана будить:

– Вспомнила! Я вспомнила! Ведьма хотела меня забрать, когда я маленькая была, вот откуда она меня знает.

Крепко не понравилось это всё Ивану и отправился он утром сам к ведьме домой. Вошёл в избу, поздоровался и сразу и спросил в лоб, что ей нужно от жены его и от сына, рассказал он ей, что Марья вспомнила её. Помолчала старуха, а потом ответила:

– Ну что ж, коли и сама меня вспомнила, расскажу. Сила в твоей жене есть огромная, прабабка её ведьмой была, да не смогла свой дар передать никому, долго она помирала, ох, как долго. Но ни у бабки, ни у матери Марьи не проявилась сила, обычные они были. А вот девчонке передалась прабабкина сила. Только не знает она о ней. Я хочу научить её всему, а после своей смерти и свою силу ей передам, сильнее Марьи не сыщешь тогда ведьмы. Ты должен уговорить её!

– Ну а если не нужна нам сила эта? – спросил Иван.

– А это уж от вас не зависит, – усмехнулась старуха, – А коль Марью не уговорить, так я мальчонку заберу, найду способ.

Замахнулся Иван на ведьму, ударить хотел в сердцах, да та словно растворилась, нет её нигде, один только смех слышен в избе, морок видно наслала.

Ушёл Иван от старухи и стал с того дня мрачнее тучи. Как жить дальше не знает, как семью уберечь не ведает.

И вот однажды Марья с сыном в лес пошли по ягоды. Полные корзины уже набрали и обратно повернули в деревню, как вдруг возникла прямо перед ними старуха, чёрная, сгорбленная, глаза ненавистью горят:

– Ну что, Марья, согласна ли ты дар мой принять, ведьмою стать, как прабабка твоя?

– Не согласна, – крикнула Марья, – Поди ты прочь, проклятая!

– Ну что же, тогда сыночка твоего я заберу сама, – крикнула ведьма и схватила мальчишку за рубаху. Заревел тот от ужаса.

Встрепенулась Марья и вдруг произошло то, что потом, спустя время, не могла Марья объяснить ни себе, ни людям. Замахнулась она на ведьму, дрожа от гнева и ярости, но не успела ударить её, как от руки Марьиной словно пламя вспыхнуло, всё вокруг ослепило, а Марья сознание потеряла. Очнулась она от того, что сынок её рядом сидит, склонился над нею, плачет, а слёзы его капают матери на лицо. Поднялась Марья, по сторонам огляделась, нет нигде старой ведьмы, а на поляне, где только что ничего не было, кроме травы да ягод, камень стоит огромный, бугристый, чёрный, и холод от него идёт, словно из погреба.

Вернулись Марья с сыном в деревню. Людям обо всём рассказали. И порешил народ, что Марья ведьму в камень тот заключила. Вроде и самой Марьи стали побаиваться, да только ни разу больше сила её не проявилась. Всю жизнь прожили они с Иваном в деревне, никому зла не делали, умерли уже в преклонных летах.

А камень тот так и стоит на поляне. Бывает, что приезжают люди на него посмотреть, те, кто услышал от кого-то эту историю. А в основном ничего такого там не происходит. Кроме одного. В полнолуние камень тот перемещается по поляне, словно его кто двигает и те, кто видел это, долго, говорят, потом не живут.

Чёрный человек

Черный человек на кровать ко мне садится, Черный человек спать мне не дает всю ночь…

(С. Есенин)

В ту ночь, когда он впервые пришёл, было очень ветрено. Ветер дул с такой силой, что казалось, дом сейчас взлетит. Воздушные потоки огромными волнами налетали на стены и обмывали их со всех сторон. Дрожали стёкла в стареньких деревянных рамах. Одинокий фонарь на улице скрипел и раскачивался из стороны в сторону, и ветер играл на проводах заунывную свою песню.

Мне не спалось. Болели колени, ломило поясницу – извечные спутники старости. Я лежал в кровати, слушая завывания ветра и пытался уснуть, как вдруг услышал какое-то движение в комнате. Я открыл глаза и присмотрелся – никого. Однако ощущение чужого присутствия не покидало меня. Кто тут мог быть? Жил я один. Взрослые дети давно жили своей жизнью, а супругу я похоронил три года назад.

Но лишь только я прикрыл глаза, как снова ощутил это движение. Словно дуновение ветра пролетело по спальне.

– Пожалуй всё дело в старых окнах, – решил я.

И тут взгляд мой упал на окно и тут-то я и увидел его. Высокий, худой, в длинном то ли пальто, то ли плаще, на голове его надет был цилиндр, полностью чёрный, будто сгусток тьмы. Свет фонаря, падающий из окна не просвечивал его.

Я хотел приподняться, чтобы разглядеть его получше, но не смог. Тело сковало холодом. Чёрный человек подошёл к креслу, что стояло в углу комнаты и сел. Он не говорил ни слова, но я чувствовал, как он сверлит меня своим взглядом, хотя глаз его я тоже не видел. Мне казалось, что время остановилось. Картина замерла. Ни звука, даже ветер, как будто, стих. Немое кино. Лишь ходики напоминали мне, что я ещё жив – тик-так, тик-так, тик-так…

Сколько это продолжалось не могу сказать. Но в какой-то момент он просто исчез. Вот так, ни говоря ни слова, ни делая ничего, просто исчез. Кто он был и что хотел от меня, я не смог разгадать, сколько не ломал голову над этим. Постепенно я списал всё на давление, непогоду и разыгравшееся воображение.

– Старый дурак, – сказал я себе, – Докатился до галлюцинаций.

Прошло время. И вот он пришёл снова. На этот раз мела метель, она стучала в окна, заметала крыши и дорожки, залепляла жёлтый глаз фонаря, чтобы он ослеп, стонала и ухала, жалуясь на что-то своё. И снова я не спал. На этот раз я уже не так испугался его прихода. Да и чего особо бояться, когда тебе уже под восемьдесят? Смерти? Она неизбежна. Поэтому во второй раз меня уже взяло любопытство. Кто он? Что хочет от меня? Зачем приходит? И отчего всегда в ненастье?

Десятки вопросов роились в моей голове, не находя ответов. Тогда я решился спросить это у него самого, показаться глупым мне было не перед кем, разве что старый мой кот мог увидеть эту сцену, да и тот мирно спал в своей корзине в углу. Кстати, он не реагировал на ночного гостя ни в прошлый, ни в этот раз.

– Кто ты? – задал я вопрос сидящему в кресле.

В комнате воцарилась тишина. Чёрный человек молчал. Человек ли?

– Ты из прошлого? – снова спросил я, потому что вид этого господина весьма напоминал мне мужчин из 17—18 веков.

И снова лишь тишина была мне ответом.

– Что тебе нужно?

Молчание.

Тогда меня взяло зло.

– Нет, всё же, каков нахал! Заявляется ко мне в дом и рассиживается в моём любимом кресле, и при этом даже не считает нужным ответить на мои вопросы, – подумал я про себя.

Меня разрывало желание подняться с постели и включить свет, чтобы этот мерзавец пропал. Мне отчего-то казалось, что он непременно пропадёт, если зажечь лампу. Но я не мог подняться, каждый раз, как появлялся он, с моим телом что-то происходило, я не в силах был пошевелить и пальцем.

С тех пор так и повелось, лишь только разыгрывалось ненастье за окном, жди его. Чёрный человек появлялся бесшумно, только если раньше он просто сидел в кресле, то теперь он уже расхаживал по комнате, и даже выходил в другие, и ходил по дому, я слышал, как под его ногами скрипят половицы. Спустя ещё какое-то время, он наконец заговорил. Но слова его обращены были не ко мне. Он словно разговаривал с кем-то невидимым, будто кто-то ещё был здесь, некто третий.

Сначала я не мог разобрать слов, они были похожи на рокот морских волн вдалеке или шум радио, когда по нему идут помехи. Но постепенно я стал различать отдельные слова и даже предложения. В один из его приходов я с радостью осознал, что могу двигаться. Холод не сковывал больше мои члены. Тогда я встал с постели, прошёл к выключателю и щёлкнул им.

– На тебе, получай, непрошеный гость!

Яркий свет залил комнату, силуэт метнулся к двери и послышался его испуганный голос.

– Ага! – обрадовался я, – Так тебя! Будешь знать!

В другой раз мне приспичило в туалет, в то время, когда этот снова был в моём доме. Я сделал своё дело и смыл воду. Этот звук почему-то несказанно напугал его. Чёрный силуэт вздрогнул и проплыл в гостиную.

Однажды я пошёл на кухню, чтобы попить воды, и ненароком уронил чашку, она упала на пол и разбилась вдребезги – старость не очень приятная штука, твои руки порой не слушаются тебя и отказываются подчиняться. В тот же миг в кухню влетело чёрное облако. И тут я не выдержал.

– Да кто ты такой? Что ты бродишь тут? Оставь меня в покое, пошёл отсюда, уходи!

Я долго кричал. Хорошо, что я живу в частном доме, иначе, боюсь, мои соседи вызвали бы бригаду. Но этот нахал словно и не слышал меня. Наконец я успокоился. Я ушёл в свою спальню и лёг в постель, пытаясь уснуть. Мне это удалось.

Но сегодняшней ночью наступил предел моему терпению. Чёрный человек снова пришёл, сидел в моём кресле, ходил по моему дому. Я решил взять свою трость и прогнать наконец негодяя из моего дома. Выйдя в гостиную, я увидел его, стоящим у камина. Он что-то с интересом рассматривал на каминной полочке. Я подошёл сзади, размахнулся и ударил что было сил.

Но я промахнулся. Трость прошла в сантиметре от черного силуэта и попала прямо по часам, что стояли на полке. Часы пролетели в воздухе через всю комнату и разлетелись на винтики, ударившись о стену. Я стоял потрясённый, на мои глаза навернулись слёзы. Мои любимые часы. Ведь это ещё покойная моя жена покупала их, заботливо выбирая в универмаге. И тут я услышал слова, которые произнёс чёрный человек. Впервые я слышал его голос настолько отчётливо и ясно.

Он сказал: «Кажется пора вызывать священника. В нашем доме творится что-то неладное, мне кажется мы не одни здесь. Может это бывший хозяин? Эти часы остались в доме после его смерти»

Урман

Урман стеной стоял возле деревни. Густой, дремучий. Кормил урман людей, ягоды давал, грибы, зверьё, пушнину, дрова для очага, коренья да травы для лечения от хворей всяческих. Могучий был урман, старый, где заканчивается он никто в их деревне не знал. Старые люди говорили, что нет ему конца, переходит он другим своем краем в иной мир. Мир духов и таинственных существ, что бродят по урману и иногда показываются людям. Мир, куда уходят умершие души.

Много рассказов слышала Айгуль от своей бабушки Назыргуль о том, кто живёт в урмане. И чаще всего говорила она про Албасты – страшную женщину, ведьму, которая могла оборотиться и ребёнком, и мужчиной, могла принять облик зверя или клубка ниток. Живёт она в самой глухой чаще, логово у неё там. Заманивает она к себе людей, а иногда и сама в деревню приходит. Кормит младенцев грудью и ребёнок уже никогда не просыпается. Крадёт маленьких детей, а взрослых хитростью в чащу заводит и ест.

– А детей она тоже ест? – спрашивала маленькая Айгуль, прижимаясь к бабушке, когда та долгими зимними вечерами рассказывала ей про Албасты, прядя пряжу при свете лучины.

– Нет, детей она кормит лягушками да мышами, купает их в болоте, слова особые говорит, и превращаются дети в духов лесных да болотных.

А однажды поведала бабушка Айгуль об Томанлы, который тоже живёт в урмане.

– Никто его не видел по-настоящему то, истинный облик свой скрывает он от людей, туманом оборачивается, одни глаза жёлтые видны из того тумана. Обволакивает, дурманит, в чащу уводит, и никто почти не смог оттуда вернуться. Знала я только одного егета, парня, который от Томанлы уйти сумел, да и тот стал ненормальным, рука левая у него что сухая ветка сделалась, недвижимая, да всё рвался он после в лес, сколько раз родные его ловили и назад домой возвращали, да так и не смогли удержать.

Однажды вечером туман сильный встал, всю деревню накрыл, люди по домам попрятались, говорили – Томанлы за своим пришёл, не хочет отпускать. Так и вышло. Ночью, пока все спали, ушёл тот егет из дома, и больше его никто никогда не видел. У самого урмана тюбетейку лишь его нашли.

– А зачем ему люди? – спрашивала Айгуль.

– Кто знает, – вздыхала бабушка, – Нечисть она на то и нечисть, что человека не любит, сгубить пытается или на свою сторону переманить.

– Смотри, – добавляла, – Близко к урману не ходи играть, хитрые они, лесные нежити, заманят к себе и следов не найдёшь после.

Айгуль слушалась старенькую бабушку. Близко к урману не ходила. На улице играла, да в саду, днём к речке бегали с друзьями. Вечером-то нельзя, водяная, Су анасы, выходит из воды, волосы зелёные расчёсывает, сидя на мостике, да под луной хороводы водят с другими Су анасы. Ночь – их время.

И вот как-то раз одна Айгуль осталась, друзья кто куда разбежались. Играла Айгуль поначалу на улице своей, после цветов ей захотелось набрать, чтобы венок напоследок сплести, лето уже на исходе, скоро и осень, завянут цветы до следующего года, уснут под покровом снега семенами, чтобы вновь воскреснуть на следующее лето.

Пошла Айгуль по дороге, вот и крайняя изба, за ней луг начинается, за лугом урман. Туда нельзя. Вышла Айгуль на луг, принялась букет собирать. Беленький да аленький, синенький да голубенький – цветок к цветку. Низко наклоняется Айгуль, каждый цветок разглядывает, хочется ей такой букет набрать, чтобы бабушка удивилась и ахнула – где ж ты, мол, внученька, такую красоту-то нашла!

Сорвёт цветок – да в веночек и вплетёт, сорвёт – да вплетёт. И вот почти готов венок, осталось последний цветок сорвать и вплести. Сама не заметила Айгуль, как дошла она до другого края луга. Распрямила спину, подняла голову, смотрит – урман перед ней высокой стеной стоит. Деревья небо подпирают, качаются их верхушки из стороны в сторону, шумят, переговариваются, ветви-руки к Айгуль тянут.

Замерла Айгуль. Стоит и глядит заворожённо. И вдруг разом стихло всё. И такая тишина наступила, что уши заложило от этой тишины. Словно весь мир стал одной большой картиной. Птицы в небе замерли, звуки застыли, деревья смолкли, из деревни, что позади осталась, тоже ни звука не доносится, не мычат коровы, не ржут лошади, не кричат ребятишки на улице… Тишина.

Смотрит Айгуль, а по лугу туман пополз, белый, плотный, густой. Со всех сторон разом заклубился, всё ближе и ближе к ней подбирается. И вот окружил туман её со всех сторон, ничего не видать, не слыхать. Тянет Айгуль руки, а вокруг пусто. И слышит она вдруг сквозь толщу тумана будто зовёт её кто-то по имени. Пошла она медленно вперёд, тело стало, как сонное, ноги тяжёлые, голова словно в угаре.

Вот уже вошла Айгуль под сень высоких деревьев, полумрак тут и прохлада, а туман всё стелется и стелется, а голос всё зовёт и зовёт. А не видно никого.

И тут мелькнуло что-то сбоку. Повернулась Айгуль, а там глаза жёлтые на неё глядят, зависли в воздухе, а кроме глаз ничего нет – ни лица, ни тела, туман один.

– Томанлы – пронзила Айгуль мысль, – Томанлы!

Вмиг вышла она из забытья и закричала во весь голос:

– Бабушка-а-а!

Туман поглотил её голос, приглушил крик, дышать тяжело сделалось. Жёлтые глаза, не мигая, пристально смотрели на Айгуль. Она сорвалась с места и побежала, сама не ведая куда, лишь бы подальше отсюда, от этих неподвижных жёлтых глаз. Спотыкаясь о коренья и падая в траву, цепляясь за сучья и ветви, обдирая руки и ноги, бежала Айгуль всё дальше и дальше. Внезапно ноги провалились во что-то мягкое, мокрое. Булькнуло и стихло.

– Болото, – поняла Айгуль.

Она задрала голову в надежде, что рядом есть хоть что-то, за что можно ухватиться. Но позади была лишь короткая пожухлая трава, а впереди тёмное, дышащее болото. Уже по пояс ушла Айгуль в болото, уже по грудь. Силы оставили её и она поняла, что пришла её смерть.

Внезапно что-то твёрдое, шершавое ухватило её под руки и потянуло вверх. Через мгновение Айгуль лежала на траве, тяжело дыша и отплёвывая болотную жижу. Что-то большое и тёмное склонилось над нею. Когда в глазах просветлело, ей открылась страшная картина. Прямо над нею стоял невысокий человек, ног у него не было, до пояса был он деревом, тяжёлый, бугристый ствол переходил в цепкие корни. Вместо рук у человека поднимались вверх густые, тёмные ветви. И лишь лицо его и тело по грудь оставались человеческими. Это была девушка. Она смотрела на Айгуль и шептала что-то тихо, не разобрать было её слов, казалось, что это ветер шелестит листвой.

– Кто ты? – еле вымолвила Айгуль, объятая ужасом.

– Я Гульбика, – прошелестела девушка.

– Почему ты… такая?

– Я была такой же, как и ты. Но однажды заманил меня Томанлы, а все, кто попался ему становятся такими.

Айгуль вспомнила, как бабушка рассказывала про Гульбику, девочку из их деревни, которая пропала, было это давно, Айгуль тогда ещё на свете не было.

– Я ещё могу двигаться немного, – прошептала Гульбика, – Шевелятся мои руки-ветви, язык мой ещё помнит человеческую речь, а сердце – родной дом, но скоро и этого не будет. С каждым годом всё больше я превращаюсь в дерево, а после никто уже не узнает меня. И нас много, очень много таких. Потерянных, пропавших в тумане, забытых…

По щекам девушки потекли слёзы.

– Возьми эту ленточку, передай моей семье и расскажи им про меня.

Ветви качнулись и среди них увидела Айгуль голубую ленту, необычную, атласную.

– По этой ленте родные поймут, что ты не обманываешь. Отец мне её привёз из города, ни у кого такой не было среди подруг.

Айгуль взяла ленту.

– Гульбика, – спросила Айгуль, плача, – Неужели никак нельзя помочь тебе?

– Нет, поздно, – прошелестела Гульбика, – О себе думай.

– А как же мне выйти из урмана? Туман кругом, Томанлы рядом! Разве могу я уйти?

– Можешь. Томанлы можно глаза закрыть, так, что не увидит он тебя. Ленточку мою в косу себе вплети, она ему глаза отведёт, да одежду свою наизнанку переодень и иди, не бойся. Там тебя уже ждут.

– Спасибо тебе, Гульбика, – плача произнесла Айгуль и обняла шершавый ствол, прижавшись к нему всем телом. Где-то в глубине услышала вдруг она тихий ритмичный стук – это билось сердце Гульбики.

– Прощай! – прошелестела Гульбика.

– Прощай, милая Гульбика, – ответила Айгуль и, повязав ленту на свои волосы, побежала прочь.

Туман стоял плотной стеной, жёлтые глаза мелькали среди клубившегося воздуха, но уже не видели Айгуль. Чуяли, но не могли поймать. Вот и опушка. Выбежала Айгуль из урмана и упала прямо в руки людей. Это бабушка сердцем услыхала её крик и поняла, что беда случилась. Собрала людей и к урману пошла. А вокруг урмана туман стоит. Кричали они, звали, не могли найти Айгуль.

А Айгуль молчала и плакала, растрёпанные волосы её рассыпались по плечам, а в руке она что-то крепко сжимала. Когда разжали её кулак, то увидели там голубую атласную ленту. Кто-то вскрикнул в толпе и зарыдал. Это был отец Гульбики…

Когда ты откроешь глаза

«Жизнь человека имеет смысл лишь в той степени, насколько она помогает сделать жизни других людей красивее и благороднее. Жизнь священна. Это наивысшая ценность, которой подчинены все прочие ценности».

Альберт Эйнштейн

Виталик возвращался домой с работы в ужасном расположении духа. Всё его неимоверно раздражало. Сегодня его уволили с работы ни за что.

А ведь он отличный специалист! Даже эти новые компаньоны-иностранцы, заключившие с ними контракт на производство автомобилей на базе их завода, и те уже успели познакомиться с Виталием Аркадьевичем – инженером, специалистом в своей области. Сам же директор и представил им его, хвалил. И вот сегодня уволил, да чего там, выгнал, как паршивого пса! И было бы из-за чего. Ну выпил он, ну и что. Ну не первый раз, и даже не второй. Так ведь он не вдрызг пьяный был на рабочем месте.

Нет, директор устроил показательные разборки и при всех сказал, мол, не намерен больше терпеть это всё и отвечать за Виталия.

– А чего за меня отвечать? – пьяно бормотал Виталик себе под нос, жалуясь на свою судьбу, – Я сам за себя могу ответить. И отвечу. Всем вам покажу, сволочи.

Виталик зашёл в магазин и купил ещё бутылку водки. Домой идти не хотелось, жена и так в последнее время всё пилит его за выпивку, как будто он алкаш какой, а что такого? Он просто хочет немного расслабиться после работы, устаёт, имеет право. На нём ответственность большая, между прочим. Это она сидит там, в своей библиотеке, книжечки полистывает, а после дома опять за книжками торчит, как всё уберёт да приготовит. Даже ребёнка ему родить не может, а ещё его в чём-то попрекает!

При мысли о ребёнке, сердце заныло, разбередив старую рану. В браке с Таней они жили уже семь лет, а детей всё не было. В последний год, конечно, они почти и не ложились вместе спать, неприятно ей, видите ли, с ним, не переносит она запах алкоголя. Да понять, наверное, Таню можно, отец её алкоголиком был, насмотрелась она в детстве на эту беду. Но ведь он-то, Виталик, не такой. Он выпивает в меру и себя контролирует. Лучше бы сына ему родила, чем постоянно выговаривать свои претензии, достала.

Да ещё этот квартирный вопрос. Четыре года назад они с Таней вложили свои накопления в строящийся новый дом, всё казалось надёжным, строительство шло полным ходом, они уже выбирали обои в новую квартиру, мечтали как расставят мебель и обустроят уютный балкон, как вдруг одним днём всё остановилось. Их и других дольщиков кормили обещаниями, но дело так и не сдвинулось с мёртвой точки. За эти годы на суды потратили больше, чем вложили в будущую квартиру. А сами так и ютились в комнатке общежития.

Виталик сидел на лавочке в парке, несмотря на то, что на улице была зима, пил горькую, и мысли в его голове становились всё мрачнее с каждым выпитым глотком, жизнь казалась беспросветной мглой, а сам он рабочим тяглом, от которого всем что-то нужно. Внезапно в голову закралась смутная, ещё не оформившаяся мысль, постепенно приобретавшая формы и смысл.

В пьяном мозгу начал складываться вполне конкретный план действий. Коль его никто не ценит, то вот пусть и живут без него. И Таня, и директор их завода, и родители, и все остальные. Вспомнят ещё его, а поздно. Довольно ухмыльнувшись, словно изобрёл нечто гениальное, Виталик поднялся со скамейки, и, шатаясь и покачиваясь, побрёл по направлению к железнодорожным путям, благо идти было недалеко. Жили они на самой окраине города.

– Как последняя нищета, в трущобах, – подметил Виталик для себя очередной печальный факт.

Завод стоял тут же, недалеко, рабочих развозила по городу вахта, но Виталик предпочитал идти домой пешком до своей конечной, тут и дороги-то минут на двадцать. Машины у него не было.

– Конечно, откуда у неудачника машина, – снова поддакнул внутреннему голосу пьяный Виталик.

Тут же располагалась и железная дорога, по которой ходили междугородние поезда. Виталик дошёл до путей, спотыкаясь и падая на каждом шагу. Вот и пути. Вдалеке как раз показались огни приближающегося поезда. Виталик выждал нужное время, рассчитав, чтобы машинист уже не смог затормозить, и наклонился в сторону путей, чтобы упасть.

Дальнейшее происходило, как в замедленной съёмке. Перекошенное лицо машиниста, визг тормозов, скрежет железа, пронзительный гудок и некая сила, похожая на порыв ветра, но усиленного стократ, мощный поток тёплого воздуха, ударившего в грудь, будто взмах громадного крыла. Он был такой силы, что Виталика отбросило на пару метров от дороги лицом в сугробы. Поезд промчался мимо на полной скорости.

Виталик лежал и смотрел ему вслед, повернув голову в сторону удаляющихся огней. Сердце бешено колотилось.

– Неужели это всё сейчас было со мной? До чего я допился?

Страшные мысли сдавили голову чугунным обручем, вмиг сошёл весь хмель и теперь Виталика трясло мелкой дрожью от холода и ужаса произошедшего. Но как же ему удалось избежать смерти? Что это было?

И в эту минуту он услышал рядом печальный, тихий голос, наполненный такой болью, что сердце сжалось в груди:

– Что же ты творишь, Виталий?

Мужчина посмотрел туда, откуда доносился голос и не поверил своим глазам.

– Ну всё, белочка пришла, – ошарашенно стучало в мыслях.

Прямо в метре от него стоял ангел. Такой, какого рисуют обычно в добрых мультиках или изображают на стенах храма и иконах. Высокий, в два человеческих роста, светлоликий и строгий, в белоснежных одеждах и сложенными за спиною крылами.

– Кто ты? – просипел Виталик.

– Я твой Ангел-Хранитель, данный тебе Богом при крещении.

– Это ты меня спас?

Ангел кивнул и произнёс:

– Я должен быть с тобой до конца, и даже после того, как ты умрёшь, я должен сопроводить твою душу к Богу. Но Ангелы тоже устают. Я устал. От твоего нытья и жалоб на жизнь. От твоей злобы на весь мир и на своих близких. От того, что ты погряз в, невинной на твой взгляд, привычке пить вино.

Виталик молчал.

– Я всегда был рядом с тобой, даже когда ты ругал и меня и Бога, старался направить тебя на путь истинный, помогал тебе.

– Что-то не чувствовал я твоей помощи, – подал голос осмелевший Виталик, – Если бы ты помогал, то я, наверное, не жил бы так плохо.

– А ты считаешь, что живёшь плохо, Виталий?

Тот кивнул в ответ.

– Что ж, тогда я покажу тебе, что было бы, если бы я не помогал тебе все эти годы.

Ангел взмахнул крылами, так, что они закрыли пол неба и Виталик увидел себя.

Вот он идёт по улице, пьяный, с работы выгнали, жены и вовсе никакой у него нет и не было, кто за такого пойдёт, вот он засыпает прямо на остановке и отмораживает руки, сердобольные люди отвозят его в больницу, руки ампутируют, так как началась гангрена, после выписки он живёт на нищенское пособие, продолжает пить и однажды, в тёмном переулке, его просто забивает толпа подростков, ради прикола… Он умирает и попадает в ад.

Видение исчезло. Ангел кротко стоял рядом, а протрезвевший Виталик рыдал, уткнувшись лицом в колени, рыдал так, как не плакал с того дня, когда похоронил свою мать.

– Иди домой, – ласково сказал Ангел, – Тебя там любят и ждут. А я всегда буду рядом. Только и ты помоги мне.

***

Виталик исправил свою жизнь. Он бросил пить и директор с радостью принял его обратно на завод. Таня расцвела от любви и заботы мужа. Всё наладилось в их отношениях, ведь они вместе сумели пройти через все тяготы. Через год они въехали в новую квартиру уже втроём. Маленькая жизнь зародилась клубочком под Татьяниным сердцем.

Попутчик

– До деревни не так уж и далеко. Километра три всего через лесок от станции. Родители не желали перебираться в город, да и то верно – вон тут какая благодать, поля, леса, река, закаты одни чего стоят. Да и в деревне сейчас есть и газ, и свет, и телевидение. А у нас в городе пыль да машины, толпы равнодушных лиц и никому нет дела до тебя. Просто вот порой, страшно за них становится, случись что, пока скорая из города доедет… – так размышлял я, шагая бодро по высокой траве, что росла вдоль железнодорожных путей, дорога моя лежала в родительский дом. Приезжал я к родителям только на зимние каникулы в Новый год, да летом, когда в отпуск выходил. Чаще не мог – дела, работа, городская суета, что затягивает как водоворот.

Я свернул на поле, которое расстилалось до самого горизонта и, казалось, не было ему края. Колосья стояли ровно, ни ветерка, ни движения никакого. Солнце приближалось к горизонту. Я прислонил ладонь к глазам и нашёл тропинку, бегущую по этому золотому морю узкой ленточкой и пошёл туда, где она начиналась, чтобы пересечь поле. За полем лесок, а там и деревня. Как раз к темноте доберусь.

Миновав уже почти половину поля, я остановился, и посмотрел на широкую грунтовую дорогу, что шла через лес в деревню. Там уже можно будет идти не торопясь. Неожиданно сзади послышался голос:

– Витька, ты что ли?

Я оглянулся, чуть поодаль стоял пожилой мужик.

– Я, – ответил я ему, недоумевая откуда он мог тут взяться, ведь я не заметил, чтобы по полю шёл ещё кто-то кроме меня. Да и тропинка была одна. Ну мало ли, может задумался я, ушёл в свои мысли, вот и не приметил. И только хотел я его спросить, мол а кто ты такой, откуда меня знаешь, как узнал в нём соседа нашего. Вернее не совсем соседа, жил он через улицу, но к нам огородами, дядя Ваня зовут его, родителям моим ровесник почти, за шестьдесят ему.

– Здорово, – отвечаю, – Дядя Ваня! А я и не признал тебя поначалу! Ты откуда идёшь? Я что-то тебя даже не заметил.

– Так тоже с поезда иду, – ответил дядя Ваня, – Вот в город ездил, к внучке своей. Она ж у меня одна, внученька-то. В этом году школу заканчивает, собирается поступать в институт. А сын со снохой в городе дом построили, квартиру-то продали, теперь тоже на земельке живут, как вот мы здесь. На своей-то земельке ведь оно завсегда лучше, чем в бетонных хоромах. Правда, Витёк?

– Правда, дядь Вань, – согласился я, и мы зашагали с ним в сторону деревни.

Мы шли, болтая о том о сём, вспоминая былое, обсуждая настоящее и строя планы на будущее. Обычный разговор. Минут через десять мы вышли к лесу. Солнце почти уже село. Но потеряться тут было негде, дорога широкая и ровная, шла до самой деревни. Мы пошли по грунтовке.

Лес закончился и мы увидели перед собой огни деревни, послышался лай собак, потянуло запахами человеческого жилья, где-то мычала корова, блеяли овцы.

Каждый раз с замиранием сердца выходил я на этот пригорок, с которого глазам открывалась эта картина, всегда как в первый раз, и сжималось сердце от радости, от какого-то умиления и неведомой щемящей тоски по ушедшему времени, по далёкому детству, по тому, что никогда уже не вернётся. Немного постояв, мы начали спускаться с пригорка.

– Красота у нас тут, Витёк, правда?

– Правда, – ответил я.

– Ты, сынок, родную землю никогда не забывай. Здесь истоки твои, корни. А без корней человек ничто, так …перекати-поле.

– Разве забудешь нашу деревеньку, дядя Ваня! – улыбнулся я.

– Да я так, к слову пришлось. Старческое это уже, – улыбнулся в ответ дядя Ваня и похлопал меня по плечу.

– Послушай-ка, у меня к тебе просьба одна будет, ты как отдохнёшь, завтра прогуляйся-ка до Кольки рыжего, что у магазина живёт. Только с собой участкового возьми. Как придёте, в сарай к нему загляните, там в углу, под сеном зарыто кой-чего. Ну там сам увидишь.

– Ничего не понял, дядь Вань, – рассмеялся я, – Что за игра такая «Что? Где? Когда?»

– А ты не думай, сынок, просто сделай как я прошу, а там узнаешь ответ.

– Видимо заговаривается старик уже, – подумал я про себя, а вслух ответил, – Конечно схожу, не волнуйся, дядь Ваня!

– Ну вот и дошли, давай, бывай. Родителям привет передавай, – остановился дядя Ваня на углу, – Мне сворачивать.

Мы распрощались, и я отворил ворота, и вошёл во двор. Умылся из бочки, стоявшей на углу избы, тёплой, нагревшейся за день на солнце, водой для полива огурцов, и вошёл в дом.

Родители обрадовались моему приезду, начались расспросы, да объятия, разговоры, кто, что, да как. Ну одно, другое, и говорю я им, мол, вот с дядей Ваней дошли до деревни вместе от самой станции почти, так что не скучно было дорогой. При этих словах родители как-то странно переглянулись.

– Что не так? – посмеиваясь спросил я, – Вы как будто привидение увидели!

– Мы-то не увидели, – подал голос отец, – А вот ты похоже его и встретил.

Мать при этих словах перекрестилась.

– Да будет вам, – сказал я, – Смеётесь что ли надо мной? Какие ещё привидения?

– Сынок, – тихо спросила мать, – Ты не ошибся часом? Может это не дядя Ваня был?

– Да что я, дядю Ваню не знаю что ли? Он это был. Про сына мне своего рассказывал, про внучку, мол помочь надо им, она же в этом году в институт поступать будет. Да и вам ещё привет передал. Да что случилось-то?

Отец потёр рукой подбородок и растерянно произнёс:

– Так ведь умер дядя Ваня-то.

– Как это умер, когда я с ним только пятнадцать минут назад говорил и видел его вот как вас вижу?

– Не знаю, Витёк, – ответил отец, – Только так оно и было. Ты где его встретил?

– Да в поле, почти на самой середине догнал он меня, правда, не заметил я того, как он подошёл, ну вот и вся странность.

– Так вот на том самом поле и нашли его убитым, в самом центре поля и лежал он в стороне от тропки. Дней двадцать назад.

– Да ты что, пап! – только и смог вымолвить я.

– Иван тогда в город собрался ехать, к сыну. С собой деньги у него были, сумма круглая сказывал наш участковый позже, он эти деньги для внучки копил много лет, с пенсии потихоньку откладывал, хотел помочь. Ну и пошёл он на утреннюю электричку, часа в четыре утра вышел, а электричка-то в половине пятого подходит к станции. Ну и через поле шёл, когда ударили его по голове, и ограбили.

Так и не нашли того, кто это сделал. Никто ничего не видел. Но поговаривала милиция-то городская, что был это кто-то знакомый Ивану, потому как не сопротивлялся он убийце, доверял следовательно. Одним ударом тот его убил. Нашли Ивана почти сразу же, с приехавшей электрички Пестрецовы наши в деревню возвращались в тот день. Считай, что по свежим следам обнаружили. Да только ничего уже сделать нельзя было, умер Иван мгновенно, голову ему проломили.

Я сидел поражённый, но вдруг меня словно током дёрнуло и я подскочил со стула:

– Постойте-ка! Ведь он мне про Кольку-рыжего говорил что-то… Мол, сходи к нему завтра с участковым. Я ещё подумал про себя, что блажит старик.

Я не стал заканчивать фразу и бросился прочь из дома.

***

Участковый был дома. Я как мог, сбивчиво поведал ему о том, что произошло, сразу предупредив, что я не пил, и сам понимаю, насколько абсурдно выглядит моя речь со стороны.

– Но, Михаил Степанович, ведь нам ничего не стоит просто сходить и убедиться, правда? Умоляю вас, давайте просто сходим, а… А вдруг…

Михаил Степанович, надевая китель, пристегнул кобуру, и ответил коротко:

– Идём, Виктор, но смотри, если ты шутить вздумал, я тебе такой штраф вкачу, мало не покажется над милицией шутки шутить.

***

Через два часа у дома Кольки-рыжего уже стоял милицейский УАЗик, с приехавшим из города следователем, расписывались в бумагах понятые, у палисадника, несмотря на поздний час, собралась толпа деревенских, ахая и охая, глядевших во все глаза на Кольку, которого в наручниках вывели под руки двое милиционеров и усадили в зарешёченный «зад» УАЗика.

– И кто бы мог подумать, – шептала бабка Маруся, вытирая слезу, – До чего Ивана-то жалко. Убивца проклятый этот Колька.

– А мне он никогда не нравился, – ответила ей Шура, – Как приехал из города, так и был бирюком.

– А деньги-то, слыхали, закопал под яблоней, в банке трёхлитровой. Видать хотел раскопать, как всё уляжется, гад.

– А топор в сарае, слышала, припрятал, под доской, а сверху-то сеном завалил.

– Интересно и как только это Степаныч додумался там искать?

***

Виктор вернулся домой почти под утро. Участковый просил его ничего не рассказывать городским о том, как встретился он с Иваном в поле. А то, мол, не ровен час увезут тебя, Витёк, самого с санитарами в город под белы рученьки. Как уж он там всё объяснил следователю, неизвестно. Но дело было закрыто. Справедливость восторжествовала.

Ближе к обеду следующего дня Виктор пришёл на деревенское кладбище и остановившись у свежей могилки с жёлтым, деревянным крестом, долго молчал, глядя на фотографию, с которой улыбался дядя Ваня.

– Вот и всё, дядя Ваня, спи спокойно.

И подержавшись рукой за тёплый от солнца крест, медленно пошёл в сторону деревни.

Там, где осталось детство

– Привет, бабуль, здорово, дед! Как поживаете?

– Ну приехал наконец, сорванец наш! Совсем забыл про стариков.

– Ба, да ты что, ничего я не забыл. Просто то одно, то другое, Алинка вон болела, у Максимки зубы режутся, жена с ними замучилась. Я уж помогаю ей как могу с домашними делами, но я ведь почти всегда на работе. Сами понимаете, ипотеку надо платить.

– Эх, Серёженька, вот понатыкались вы в эти каменные муравейники друг на друга, хвораете вечно, бетоном дышите, да ещё и кабала на двадцать лет. Это, почитай, полжизни платить. Да было б за что! То ли дело у нас тут, в деревне, сорок соток и на всех ты хозяин. Дом стоит у тебя дворцом, ни сверху тебя сосед не давит, ни снизу не стучит, ни сбоку не воняет. Каждый сам себе хозяин. А во двор выйдешь – красота какая, яблони в цвету по весне, сирень цветёт, черёмуха. Да в раю-то, поди, хуже?

– Да всё ты правильно говоришь, ба, понимаю. Но что сделаешь? Деревня нынче не нужна государству, задавили её, разрушили. Вот и живём в своих коробках, газами выхлопными дышим…

Дед кряхтя закрутил самокрутку, задымил, закашлялся:

– Бают, мол, дорогу делать нынче станут от нашей деревни до города.

– Правда? Вот здорово, а то пока ехал до вас сегодня, два раза застрял, пришлось откапываться да ветки стелить. Грязище. Ну да по осени тут всегда так было. Это хорошо, что позаботиться решили о вас. А то ведь ни почте, ни скорой не проехать толком.

– Э, – махнул рукой дед, – Да то разве о нас? Просто тут начальничек один дачу себе прикупил. Помнишь, поди, Воробьевых? Так вот, там теперь котэжж двухэтажной стоит. До него и асфальт будут класть. А дальше ни-ни. Мы-то, на краю, так и останемся грязь месить. Да и ладно, много ль нам осталось. У свово двора я и без асфальту могу пройтись.

– А вот, поди, Серёженька наш тоже начальником станет, так и он отстроит тут коттэж! – вмешалась бабушка, – А что? Сломает нашу стару избу да и новую выправит.

– Бабуль, – улыбнулся я её простодушию, – Ну куда мне в начальники? Там свои сыновья есть для тёплых мест. А я как ездил на пожары, так и буду до пенсии рядовым тушилой.

– А и пусть, – поднял палец дед, – Что оно – место? Они вон богатые спокойно не спят, всё трясутся о том, как бы не рухнуло у их всё разом. То инфляция, то падение доллара. А ты живи, сынок, по совести, мы все так жили – и я, и отец мой, и дед, и ты сынок так живи, и правнука нашего Максимку этому учи. Нет большего богатства, чем чистая совесть. Я вот спокойно помирать буду, никому зла не делал.

– Ага, не делал он, – отозвалась бабушка, – А как межу с соседом Потапычем всю жизнь делили, забыл что ль?

– Ну и чо, ну делили, что с того, – проворчал дед, – Зато забор всегда новый был, что ни год. В этом лете на полметра к нему стоит забор, в следующем – на полметра к нам.

Я улыбался глядя на незатейливую возню моих стариков. Вырос я в этой деревне, пока родители мои всё по экспедициям мотались. В армию отсюда ушёл. Друзья тут же были. Теперь уж почти никого тут не осталось, а из оставшихся половина спились. А какие пацаны были!

– Ну чо сидишь? – поглядел дед на бабушку, – Иди, стол накрывай! Расселась. Человек с дороги, голодный, чай. Корми давай. И это…

Дед почесал нос.

– Там у тебя вроде осталось ещё маненько? За шкафом-то?

– Ба-а-а! А ты откедова прознал, что за шкафом-то?

– Я чо, я ничо, так случайно наткнулся.

– А ну я пойду гляну.

Через пару минут бабушка вернулась в комнату:

– Ты когда успел, старый ты подлец? Ведь тут полна бутыль была, а теперь на донышке. Вот он чо маненько-то говорит, знает собака чьё мясо съела!

Я покатывался, наблюдая за этой сценой. Дед смущённо крякнул:

– Ну дык тут это… Потапыч заходил.

– Ох, я вас с Потапычем!

***

Мерно тикали на стене старые ходики, отмеряя время. За окном шелестела под дождём старая берёза, под которой собирались мы в молодости на посиделки. Жёлтые листья прилипали на мокрое стекло, катились крупные капли, где-то вдалеке громыхнул гром.

– Надо же, – удивился я, – Уже конец октября, а тут на тебе – гром. Ну что, поеду я, пожалуй. Теперь уж до весны, родимые. Держитесь тут, не хворайте. Весной правнуков вам привезу в гости, чтобы тоже увидели и черёмуху вашу, и сирень райскую…

Я поднялся со стула, прошёлся по стылой избе, взял со стола фотографию, стоявшую напротив меня, и вернул её на полку серванта за стекло, смахнув с полки пыль. Вот и снова набрался сил, теперь до весны буду хранить, по капельке принимая долгими зимними вечерами, когда на сердце вдруг ни с того ни с сего порой завьюжит, когда с женой поссоримся, или на дежурстве не успею спасти человека. Тьфу-тьфу-тьфу, конечно. Пусть всё будет хорошо.

– Спасибо вам родные, вот и снова я зарядился, поеду!

Я махнул на прощание рукой. С фотографии в серванте смотрели на меня баба с дедом и улыбались:

– Поезжай, поезжай, внучек. С Богом!

Ночница

Любите вы сказки? Я вот очень люблю. А ещё больше люблю я слушать, что люди старые рассказывают. Мно-о-ого от них можно услышать интересного, такого, что и не поверил бы, да вот человек перед тобой, который сам это всё и видел. И одну такую историю, услышанную мною от старого человека, я вам сегодня и поведаю.

Жили в деревне одной мать, отец, дочка Глашка да сынок Ивашка. Глашке годов девять было, а Ивашка только народился, месяца три ему было от роду. Раз собрались родители на ярмарку, к вечеру обещали назад воротиться, а Глафиру на хозяйстве оставили. Девчонка бойкая она, смелая, матери помощница во всём.

Уехали. Сколько-то времени прошло, Ивашка есть просит, накормила его Глаша из рожка, да в зыбке укачала. Сама по дому хлопочет, не смотри, что годами мала, всё умеет, и картохи сварить, и полы помыть, и скотине корм задать.

Но вот и вечереть стало. Ивашка уж всё съел из рожка, а матушки с тятенькой всё нет и нет. Плакать начал братец. Взяла его Глашка на руки, да ко двору пошла. Встала у ворот, ждёт-пождёт, на дорогу глядит – не видать их лошадки, не слышно их скрипучей телеги за поворотом… Что делать?

Солнце уж закатилось. Стемнело вовсе. Зашумели кусты, пробежал ветерок, заворочалось что-то за овином, задышало в спину. Страшно сделалось Глашке. Побежала она в избу, молока коровьего в рожок налила, кое-как братца накормила, в зыбку уложила. Качает люльку час, другой, а Ивашка всё плачет да плачет. Выбилась Глашка из сил, а родителей всё нет. Что за беда с ними приключилась?

Наконец уснул Ивашка, Глаша и до кровати не добралась, тут же у зыбки и сама уснула. Вдруг сквозь сон слышит – окно отворилось, пламя лучины задрожало, закачалось, протянулись по стене длинные чёрные тени с корявыми пальцами. А в окно голова просунулась – косматая, страшная, глаза горят, как у совы. От страха Глашка и голос потеряла и онемела. Сжалась на лавке, спящей притворилась, а сама наблюдает.

Глянули глазищи жёлтые туда, сюда – нет никого. И влезла в избу старуха тощая, с длинными руками, с лохматыми волосами, в чёрном платье до пят. И как змея к зыбке проползла, прошелестела. Тени по стенам за ней следом потянулись, свернулись клубком у её ног, растеклись дымом по избе. Чует Глашка дышать ей трудно, такая тяжесть сверху навалилась, что рук и ног не в силах она поднять, пальцем пошевелить.

А старуха мерзкая шмыгнула к Ивашке, руки свои тонкие, мёртвые протянула, да давай его щипать да теребить. Закричал младенец, заревел. Осерчала Глашка и про страх забыла, вскочить хочет, прогнать злыдню, а не может – будто сковали её по рукам и ногам, связали верёвками, голова дурная сделалась, как в угаре.

А старуха лохмотья свои распахнула, Ивашку на руки подхватила и грудь свою мёртвую ему даёт. Закричала Глашка, и вдруг дверь распахнулась и родители в избу вбегают. Старуха страшная Ивашку тут же в зыбку бросила, а сама в окно шмыгнула.

– Маменька, тятенька, где же вы были? – с плачем кинулась к родителям Глашка.

– Ох, дочка, ось на телеге сломалась в обратном пути, насилу наладили. Я уж извелась вся, как вы тут без нас?

Приголубила мать Глашку, успокоила Ивашку, глядит окно распахнуто – что такое? Тут и поведала ей доченька, как старуха страшная приходила да Ивашку щипала.

– Вон оно что, – сказала мать, – Ночница, значит, к нам пожаловала. Ну да ничего, знаем мы от этой беды спасение. Ложись-ка, дочка, спать, утро вечера мудренее.

Встали наутро, отца на работу проводили, да давай с матерью по дому хлопотать. А как управились, так и говорит мать:

– Неси-ка, Глафира, корзинку мою для шитья, станем мы с тобой куколок-куваток мастерить.

– Что за куколки? – спрашивает Глашка.

– А навроде пеланашки, без лица, куколки эти нас охранять станут. Только, гляди, ножниц, Глаша, не бери, и иголки не тронь, нельзя.

Наделали куваток, рассадили на окошки. А после сбегала мать до соседки, привела её и затеяли они что-то. Глашке велели за Ивашкой глядеть, а сами траву в горшке зажгли, какую-то «полуночницу», да всю избу обошли, над окнами зарубки топором сделали, Ивашкиных волос прядочку отрезали да в том горшке с травой и сожгли, а сами слова какие-то приговаривали, не запомнила их Глашка.

Вот ночь пришла. Страшно Глашке, а ну как снова эта ночница пожалует? Все уснули, а она лежит на полатях, на окно поглядывает. Вдруг заскребло по окну, словно ногтем кто царапает. Смотрит Глаша, а в окно жёлтые глаза заглядывают. Ночница пришла, да не может в избу-то попасть! Походила вокруг избы, покричала птицей ночной – резким голосом, постонала, по стенам поскреблась, да и ушла, сгинула куда-то. Да больше с той поры и не возвращалась. Так то вот.

Тополиный пух

– А на что ты рассчитывала, когда с ним встречаться начала? Ты ведь видела, что мальчик ещё студент, ему ещё учиться целый год, потом надо работу найти, на ноги встать. Он тебе жениться обещал?

– Нет, – вытирая слёзы прошептала Мила.

Она сидела на краешке стула, сжавшись в комочек, словно стараясь вообще исчезнуть, превратиться в точку, лишь бы не слышать этого надменного, насмешливого голоса с нотами издёвки и превосходства, не видеть этого унижающего взгляда, как будто эта женщина напротив видит перед собой не её – Милу, а безобразное, мерзкое, склизкое существо из недр канализации.

– Знаешь, что я тебе скажу, девица, думать о предохранении всегда должна женщина. Мужчина он не создан для этого, он привык брать от жизни всё. Господи! – воскликнула дама, театрально воздевая руки к небу, – Да мужчины они всю жизнь остаются детьми! Что ты хочешь от юноши, которому всего двадцать лет?

– Мне кажется, двадцать лет это достаточный возраст для того, чтобы принимать решения самостоятельно, без помощи мамы, – подняла Милочка опухшие от слёз, покрасневшие глаза. Голос её стал неожиданно твёрдым и сухим. Она вдруг выпрямила спину и перестала дрожать.

– Да что ты говоришь? – усмехнулась ядовито дама и затем прошипела, скорчив гримасу, – А ты роди для начала, а уж потом поговорим и поглядим, будет ли тебя волновать судьба твоего ребёнка или ты всё пустишь на самотёк.

И помолчав добавила:

– В общем так, на Илюшу не рассчитывай. Ему ещё надо жизнь устраивать. Если уж у тебя не хватило мозгов предохраняться, то могу только помочь тебе вот этим, – и дамочка положила на стол перед Милочкой конверт, – Тут сумма, достаточная для того, чтобы… Ну ты понимаешь.

– Для того, чтобы убить вашего внука?

– Да ты ещё дерзишь мне! Вот уж действительно дрянь, я не ошиблась, что велела Илюше порвать с тобой. В общем, это деньги тебе на больницу, там, кстати, и телефончик есть, это моя знакомая, она сделает всё аккуратно и быстро.

– Вы-то, конечно, знаете это наверняка. Не раз пользовались её услугами, правда? Потому и родили только одного Илюшу.

– Ах ты, мерзавка! – задохнулась дама от возмущения, – Я ухожу! Не желаю больше слушать такую нахалку!

Дверь в комнату затворилась. Милочка осталась одна. Точнее не совсем. Нет, даже отнюдь не одна! У неё есть он – её будущий ребёнок, вот здесь, где-то внизу живота, крохотная жизнь, у которой уже есть своя судьба, и она, Мила, сделает всё, чтобы эта судьба улыбнулась малышу. Она не собирается убивать его, как бы не хотели этого её молодой человек и его мать. Ничего, она справится. У неё есть хоть небольшая, но своя комнатка в малосемейке, доставшаяся ей от бабушки, есть работа, да и с её профессией она может трудиться и дома, когда родится малыш. Мила вдохнула поглубже, расправила плечи, улыбнулась своему отражению в зеркале и сняв с вешалки плащик, вышла из комнаты.

***

Вероника шла по улице уверенным шагом, надо успеть забежать в магазин, купить продукты и корм для собаки, а завтра, в выходной, семья собиралась на дачу – майские праздники, нужно прибраться в домике и просто отдохнуть.

– Мишка снова «забыл» сделать географию, – думала Вероника, – Нужно сказать Фёдору, чтобы сам с ним поговорил, опять звонила учительница, уже третья двойка подряд. На уме одни соревнования по борьбе. Учёбу забросил. Так дело не пойдёт.

Вероника запнулась на выходе из подземки и чуть было не выронила сумку из рук.

– Так, ещё нужно постирать Леркину форму с танцев. А то уедем на дачу, забуду, а потом не отстирается.

Вероника вышла из магазина с полными пакетами. Фёдор будет поздно, так что и ужин тоже на ней.

– Уфф, хотя бы на один день взять передышку, – подумала Вероника и тут же подвернула ногу на ступеньке и полетела вниз, ударившись головой о металлические перила.

Подбежавший мужчина собирал рассыпавшиеся по тротуару яблоки из пакета, какая-то женщина склонилась над ней и что-то спрашивала, но в ушах гудело, всё вокруг плыло, голова кружилась от нестерпимой боли в ноге.

– Ой, у неё кровь, вызовите скорую – верещала полная женщина в пестром платье, кто-то достал телефон.

***

– И как только вы так умудрились, милочка? – цокал языком врач, когда Вероника отошла от наркоза в палате, – Упасть, ну практически на ровном месте, и получить открытый перелом, сотрясение головного мозга и рваную рану головы разом!

– Мужу позвоните, – слабо прошептала Вероника, – Я уже в полном порядке.

– Да уж вижу, что в порядке! А муж уже здесь, ему из приёмного покоя ещё позвонили. Ну что же, будем пока лечиться, завтра вас ещё разок осмотрит невропатолог, а пока лежим, соблюдаем покой. Операция прошла хорошо, осколки соединили, пришлось пока поставить аппарат.

Вероника с горечью взглянула на свою ногу с торчащими из неё спицами, вот тебе и майские праздники.

***

Когда сняли спицы и провели вторую операцию, врач разрешил выходить в коридор на костылях. Вероника потихоньку прыгала на одной ноге, стараясь побольше двигаться, не залёживаться в палате. Здесь она и встретила однажды этого мужчину. Преклонных уже лет, лицо покрыто морщинами, невысокого роста, со щетиной на лице, редкие седые волосы уложены набок, задумчивый, глубокий взгляд, дрожащие пальцы.

– Выпивает? – подумала про себя Вероника, когда мужчина впервые подсел к ней на диванчик в коридоре. И тут же стыдливо одёрнула себя, укорив за осуждение и скоропалительные выводы.

– Что читаете? – спросил мужчина.

– «Зулейха открывает глаза», новый бестселлер, роман Гузель Яхиной, она из Казани, – зачем-то пояснила Вероника.

– Вот как. А я всё больше классику. А с ногой-то что?

– Да вот, упала, буквально три ступеньки не смогла перешагнуть, как нормальный человек, – рассмеялась Вероника, – Да я всю жизнь, честно говоря, была неуклюжей. Мама даже забрала меня из детского садика, потому что я вечно попадала во всякие ситуации. Однажды даже повисла на веранде, зацепившись пояском платья за угол крыши. Невысоко, конечно, метра два там, но для ребёнка вполне себе даже высота. В наше время воспитателя бы по судам затаскали, а тогда с этим проще было, люди понятливее что ли. Мама решила, что не стоит больше искушать судьбу и решила работать на дому, чтобы я была под присмотром.

– Да, значит вы с детства хулиганка, – улыбнулся мужчина. Улыбка его была грустной и какой-то даже печальной, – А кем же работала мама?

– Она была швея, – Вероника помолчала, – Шесть лет назад мамы не стало.

– Простите.

– Всё нормально. Как говорила мама, это всего лишь жизнь, так и должно быть, старые листья опадают, чтобы дать дорогу новым. За осенью всегда приходит весна. Мне её очень не хватает.

– Мудрая была ваша мама.

– Очень. Она вырастила меня одна. Отец бросил её, когда узнал, что она забеременела. Но мама справилась. Правда замуж больше так и не вышла. Не смогла больше никому поверить, как она сказала.

Оба замолчали.

– Однажды я поступил так же, как твой отец, – проговорил, спустя несколько минут молчания, мужчина.

– Молодой я тогда был. Двадцать лет мне было. Когда она сказала мне, что беременна, я испугался. Как жить будем, думал я. И я смалодушничал. Предложил своей девушке сделать аборт. Мы поссорились. Прошло месяца два. Я сходил с ума. Она не шла у меня из головы. И я принял решение, что плевать, как нибудь выдюжим, буду работать по ночам. Пришёл к ней. А она встретила меня холодно. Мама, говорит, твоя была уже у меня. Денег дала на аборт. А я, говорит, её послушала. Так что нет больше никакого ребёнка. Убила я его. Спасибо вам, что жизни научили да на путь наставили. Вот так она мне ответила…

Мужчина замолчал, в глазах его стояла невыразимая, щемящая тоска.

– А ведь сейчас моему ребёнку было бы почти сорок лет.

– Что прошло, того не вернуть, – Вероника положила свою ладонь поверх его ладони, она была грубая и местами в шрамах, – Я своего отца давно простила.

– Вы правы, конечно, – ответил мужчина, – А вот теперь мне под шестьдесят, жизнь почти прошла, можно сказать. И я, слава Богу, своё получил. Ответил за свой грех.

Вероника постеснялась спросить, что же случилось с ним, а тут как раз и медсестра позвала её на перевязку.

***

– Вы бы поменьше общались с этим пациентом, – сказала медсестра, ловко бинтуя Вероникин голеностоп.

– А что с ним не так?

– Он к нам с улицы поступил. По скорой. Бомж он. Хотя квартира есть. Да сынок единственный пьёт по-чёрному, несколько раз избивал его, он к нам в травматологию не впервые уже поступает. Жаль его, конечно, но что поделать. Подписал, говорят, на сына квартиру, а сын вот как с ним… А теперь вот сынок и вовсе его из квартиры выгнал. Второй год бомжует. Может заметили, трёх пальцев у него нет на левой руке? Прошлой зимой отморозил.

В груди Вероники шевельнулось нечто, что поднималось всякий раз, когда она видела или слышала то, что было противоестественно её мировоззрению, сначала медленно, словно тлеющий уголёк, а затем всё более и более разгораясь и превращаясь в бушующее пламя. В такие минуты ей хотелось, взяв в руки знамя, выступить из окопа и пойти против врага, ведя за собой товарищей.

В последний раз она испытывала подобное чувство, когда Лерка притащила домой собаку со сломанной лапой и отрезанным хвостом. Какой-то живодёр истязал бедное животное и теперь собака жалась в тёмный угол прихожей, плача, скуля и не веря человеку. Но они сумели вернуть ей эту веру. Лапа зажила, а собака осталась жить в их семье. Так и назвали её – Найда. От слова найденыш.

И сейчас, слушая рассказ медсестры, Веронике хотелось вскочить и бежать, неся перед собой развевающееся знамя, и исправить эту возмутительную ошибку, ведь не должно так быть в мире – чтобы дети били престарелых родителей! Вот будь у неё отец, она бы… Из перевязочной она вышла, дрожа. Но не от боли, а от пожара, бушевавшего в груди. Она немного постояла у окна, прижимая ладонь к губам, а потом достала из кармана телефон и набрала мужа.

***

Мужчина сидел на лавочке в больничном саду. На нём была всё та же больничная пижама. Он склонился вперёд, скрестив ладони.

– Ух, еле до вас допрыгала, – опустилась Вероника на скамейку рядом с ним, и положив костыли, – Погодка-то какая, а? Тополиный пух летит, всегда обожала это волшебное время. Летняя зима.

– Замечательная погода, – согласился мужчина.

– А вы знаете, в такое время лучше всего на даче, засесть где-нибудь под яблоней, в тенёчке, с чашечкой холодного чая и книгой, почитать… или же просто прикрыть глаза и помечтать, поразмышлять, а вокруг благоухают цветы, и пчёлы жужжат, ветерок жаркий колышет ветви…

– Как заманчиво вы всё описали, аж душа открылась.

– Так в чём же дело, приглашаю вас к себе на дачу! Отдохнёте у нас.

– Да вы что, неудобно, нет. Меня скоро выписывают, домой поеду.

Вероника помолчала, а потом, повернувшись к мужчине, взяла его ладони в свои, и тихо сказала:

– Послушайте, я понимаю, что это нехорошо, что я так прямо, но я знаю про вашу жизненную ситуацию, и я хочу сделать вам предложение – нет, не предложение, а я вас умоляю, пожалуйста, поедемте к нам на дачу, мне тоже не помешает отдохнуть, а вам и тем более. Там сейчас и муж мой и дети, мы всегда летом на даче живём. А потом, когда мы вернёмся осенью в город, вы приедете с нами.

– Милая вы моя, да ведь вы даже не знаете моего имени, а приглашаете меня к себе погостить. А вдруг я плохой человек? Вдруг болею чем-то нехорошим?

– Ой, вы знаете, мы все болеем чем-то нехорошим. И гораздо страшнее гнилая душа, чем немощное тело. Так что это не уважительная причина. И, – Вероника замолчала на мгновение, а потом продолжила, понизив голос, – И я не договорила. Я хотела не просто пригласить вас на дачу, я хотела пригласить вас к себе навсегда, не в качестве гостя, понимаете, я хочу, чтобы вы стали членом нашей семьи.

– Деточка…

– Постойте, пожалуйста, всего одну минуточку, сейчас! – голос Вероники срывался, – Вы знаете, я всегда мечтала, чтобы у меня был отец. Да, я понимала, что он поступил с мамой не по-мужски, но это всё были их взрослые дела, понимаете, а я… Я всё детство мечтала, чтобы у меня был папа, как у Васьки и у Алёнки, как у всех ребят нашего двора, чтобы он учил меня кататься на велике, чтобы мы ездили в лес печь в костре картошку, чтобы зимой катались на лыжах и дурачились. Я каждый Новый год загадывала одно и то же, чтобы мой папа вернулся и нашёл нас с мамой. Но папы не было. Я выросла. Вышла замуж. Но в душе я всё та же маленькая девочка, которая ждёт своего папу, понимаете?

Голос Вероники дрогнул, в глазах блеснули слёзы и покатились по щекам. Она не вытирала их.

– Медсестра рассказала мне о вашем сыне, это не моё дело, простите меня, но знаете, мне ничего не надо от вас, у нас всё есть, и квартира, и дача, и машина. У нас нет только дедушки. Муж мой, он детдомовский. А я, про меня вы уже знаете. Я вас прошу, умоляю вас, будьте нам папой, а нашим детям дедушкой.

Мужчина слушал в изумлении, то порываясь что-то ответить, то прижимая руку к груди, унимая волнение, наконец он проговорил:

– Вы даже не знаете моего имени, деточка.

– Ах, разве ж это беда? Мы сейчас познакомимся! Меня зовут Павлова Вероника Ильинична. Ну фамилия по мужу, конечно, а девичья была Морозова.

– Как? Как ты сказала, деточка? Морозова? – мужчина побледнел, губы его дрожали, он смотрел на Веронику во все глаза.

– Ну да, Морозова. Что с вами? Вам плохо? Господи, это я вас довела своим рассказом, дура! Сейчас я приведу медсестру! Не вставайте!

– Не надо, не надо медсестру, Вероника, присядь. Мне сейчас полегчает. Скажи мне лучше, а как звали твою маму?

– Мила.

– Мила, – повторил старик, – Значит она обманула меня, она не делала аборта, не делала.

– Я ничего не понимаю, – пробормотала Вероника.

– Скажи, а мама твоя жила по улице Толстого, в пятиэтажном доме? И тебе, Вероника, сейчас должно быть тридцать восемь лет, верно?

– Всё так…

Старик опустил лицо в ладони и расплакался, худые плечи его тряслись, сквозь слёзы он повторял:

– Прости, прости меня, ведь я ничего не знал…

В голове Вероники начала складываться некая логическая цепочка, Но она боялась озвучить свои мысли вслух.

– А как же вас зовут? – осторожно спросила она.

– А меня зовут Половецкий Илья Борисович. И я тот самый мерзавец, бросивший твою маму, и желающий тебя убить.

– Господи помилуй… Да как же… Как же так? Значит… Вы мой отец?

Мужчина кивнул.

Вероника молчала потрясённая. Сколько же дорог должны были сойтись в одну, чтобы она сломала ногу в тот злополучный день и попала сюда, чтобы скорая помощь доставила её отца именно в эту больницу их огромного города, чтобы медсестра решила поведать ей подробности жизни этого пациента, чтобы они просто присели в тот день на диванчике в коридоре травматологии…

– Благодарю Тебя, Боже, – прошептала еле слышно Вероника, и уняв дрожь, вслух сказала:

– Я нашла тебя. Завтра мы едем домой… папа! Теперь всё у нас будет хорошо.

Сон-трава

Гроза разразилась так внезапно, без каких-либо обычных своих предвестников – запаха приближающегося дождя, влаги, наполнившей воздух, порывов ветра и собирающихся на горизонте туч, что показалось, будто небеса разверзлись в одно мгновение от мощного удара невидимой десницы и начался конец света. Ливень хлынул стеной. Молнии прорезали небо огненными стрелами. Кругом грохотало, скрипело, стонало, выло.

Девчонки укрылись под каким-то раскидистым кустом, от которого впрочем мало было толку, и, присев на землю, с ужасом глядели на разбушевавшуюся стихию.

– И зачем только я поддалась на твои уговоры! – стараясь перекричать раскаты грома, крикнула Алёнка подруге, – Потащилась с тобой на ночь глядя в лес за какой-то ерундой!

– И вовсе не за ерундой, – плаксиво ответила Варя, – А за сон-травой!

Алёна и Варя жили вместе в городе, учились на втором курсе института и делили на двоих комнату в студенческом общежитии. Обе русоволосые, сероглазые, стройные, очень уж они походили друг на друга, так, что однокурсники и преподаватели поначалу принимали их за сестричек. Да и характерами девчонки сошлись, что одна, что вторая рассудительная, тихая, приветливая. Приехали обе из маленьких городков, где жизнь текла неспешно и размеренно и обеим пришлось привыкать, вливаться в этот непривычный стремительный ритм мегаполиса. Вот и подружились они с первых дней, жили вместе душа в душу, делились секретами и тайнами.

Так и узнала в один из вечеров Алёнка, что у Вари отец сильно пьёт.

– Поначалу-то не был папа такой, – отставив в сторону остывший чай и подперев голову кулачком, горько вздыхала Варя, – Когда я маленькой была, работал он на заводе, как зарплату получит, так мне игрушку новую несёт и шоколадку большую, в кино меня водил, на аттракционы. Хорошо мы жили тогда, счастливо.

А в один день пришёл отец домой сам не свой, прошёл к дивану прямо в уличных ботинках, сел и долго так сидел. Мы с мамой даже спросить боялись, поняли что-то плохое случилось, в городке нашем давно слухи ходили, что дела у завода, на котором работали большинство местных жителей не так хороши как раньше.

Наша догадка подтвердилась, папа посмотрел на нас, так растерянно, и говорит, мол, завод наш закрыли. Я тогда во втором классе была, а мама в декрет только что вышла, беременна была младшим братом моим.

Новость, конечно, стала ужасной для всех. Жители нашего города выживали как могли, кто в большие города ездил вахтой, кто шабашил, работы особой у нас нет, один завод и был. В общем, тяжело было не только нам.

Папа тоже не сдавался, таксовал, на стройке подрабатывал, а однажды приходит, радостный такой, говорит, нашёл я работу с хорошей зарплатой, буду вахтой ездить, месяц дома, а месяц на работе.

Варя вздохнула.

– Полгода примерно всё было отлично, жизнь наша начала снова налаживаться. А после… Ехал отец домой с очередной вахты, деньги с собой вёз, ну и в поезде видимо кто-то узнал, что у человека крупная сумма денег при себе имеется – избили его, деньги отняли, а самого скинули с поезда.

Алёнка прижала ладонь к губам:

– Как же он выжил?

– Да чудом, – ответила Варя, – Какой-то старик его нашёл, а ведь там места безлюдные совсем, на то и рассчитывали бандиты. Старик этот жил в лесу, а в тот день за травами ходил, и то ли чутье его привело к железнодорожным путям, то ли что, но вышел он из леса к дороге. Был он то ли знахарем каким, то ли кем, не знаю. Отец говорил, в избушке у деда кругом травы да ягоды хранились. Лечил он людей, так он сам сказал папе.

Он отца и вернул к жизни. Тот почти умер уже, плохо понимал, что происходит. Сутки старик его отпаивал отварами, а после пошёл в деревню и попросил мужика одного, чтобы тот отца в город увёз, и сам поехал с ним. Если бы не тот дед, давно бы отца в живых не было.

В больнице отца держали долго, а вышел он оттуда без одной руки. После перелома заражение пошло, не спасли руку. Да и проблемы со здоровьем начались после такого. Но отец и тогда не сдавался, всё пытался работу найти, устроиться хоть куда-то. Но где уж там! Для здоровых работы нет, а тут инвалид. Так папа и запил.

Я его не виню. Жалко мне его. Он ведь поначалу от бессилия пить начал, ну а потом уже и сам не мог избавиться от этой напасти. А пить ему нельзя совсем, дикий он становится, страшный, будто и не он это сам, а черт какой в него вселяется. Мать устала от всего, братишка смотрит на такого отца, да и у меня на сердце всегда тяжесть, не могу жить спокойно, всё время думаю, неужели никак нельзя остановить это пьянство? Ведь он нам нужен. Мы его любим.

– Может закодировать? – спросила Алёнка.

– Думаешь не пробовали? Хоть бы что! Три дня не пил, а потом хуже прежнего. То ли враньё вся эта кодировка, то ли организм у отца такой, только не берёт его этот способ.

– И вот однажды вычитала я в одной книге, ты только не смейся, – робко глянула девушка на подругу, – Что есть на свете растение одно, сон-трава называется. Растёт оно в наших краях и лечат им от пьянства, а ещё успокаивает эта трава буйных, потому так и называется.

Варя замялась, словно желая что-то сказать, да не решаясь.

– Но за травой этой идти нужно на закате, так было в книге написано. А мне боязно одной. Может ты, Алёна, поможешь мне, пойдёшь со мной?

Алёна уставилась на подругу:

– Да ты что, Варька? И правда в это веришь? Травы какие-то… Заговоры ещё почитай, с бубном попляши!

– Надо будет и попляшу, – резко ответила Варя, глаза её наполнились слезами, – Я думала, что могу тебе довериться, что ты не станешь смеяться, а ты… Да знала бы ты, что это такое, когда на твоих глазах твой близкий человек погибает! Знаешь каково это, жить с алкоголиком?

Алёна опомнилась, соскочила со стула, подбежала к подруге, обняла:

– Варенька, миленькая, прости меня дуру! Прости, пожалуйста! Я тебя очень понимаю и жалею. Ну может есть какой-то официальный, так сказать, метод, а?

– Не помогает это, – сквозь рыдания ответила Варя, – Не хочешь помочь так и скажи, я пойму. Зачем смеяться только?

– Да что ты, что ты? Если ты веришь, что это поможет, то я согласна. Но ты хоть знаешь, как выглядит она, эта сон-трава и что с ней вообще потом делать, если нам посчастливится её найти?

Варя полезла в сумку и достала вчетверо сложенный листок.

– Вот, из той книги вырвала.

Листок был жёлтый и потрепанный, похоже книга была очень старая, на листке изображено было растение, что-то наподобие синенького колокольчика с чёрной бахромой. Под рисунком шло описание сон-травы и рецепт отвара.

– А ты уверена, что она не ядовитая? – засомневалась Алёнка.

– Уверена, я после этого нарочно искала в разных травниках информацию, и везде написано было, что в старину этой травой лечили пьянство.

– Ну что же, давай в выходной и поедем? – предложила Алёна, – До второго экзамена ещё два дня.

***

Гроза бушевала не на шутку, словно намереваясь смыть человечество с лица земли. В лесу совсем стемнело, ливень не прекращался, а даже усиливался, девчонки вымокли до нитки в первые же минуты и сейчас тряслись от холода, сидя в кустах.

Внезапно раздался ужасный грохот, такой, что заложило уши, всё вокруг осветилось ярким светом, по земле пробежала дрожь и высокая ель, стоявшая рядом с кустарником, раскололась надвое сверху донизу. Девчонки завопили от страха.

– Нам нужно куда-то спрятаться, – прокричала Варя, – Нельзя оставаться под деревьями.

– И куда здесь спрячешься? – закричала в ответ Алёнка. Но, понимая, что подруга права, она схватила её за руку, и девчонки побежали вперёд, сами не зная куда. Дорогу, откуда они пришли, в такую бурю сложно было разглядеть.

– Давай в ту сторону, кажется мы оттуда пришли, – подала голос Алёнка.

Они бежали уже минут пятнадцать, но края леса так и не было видно. Напротив, лес становился всё гуще и темнее.

Впереди замаячили неясные очертания, то ли небольшого холма, то ли груды камней. Подбежав ближе девчонки увидели вход, похожий на пещеру или нору.

– Давай сюда!

– Ты что, вдруг там медведь?

– Какой медведь? Они зимой только спят в берлоге. Лезь давай.

Где-то совсем рядом снова ударила молния и земля под ногами взволновалась. Завизжав, девчонки одним махом забрались под своды пещеры-норы.

– Не будем отходить далеко от входа, скоро гроза закончится и выйдем, – отдышавшись сказала Варя.

– Ага, – стуча зубами, отбила в ответ Алёнка. В норе было намного тише, чем там, под открытым небом. Мягкая земля скрадывала звуки, приглушала раскаты грома. Дождь не попадал сюда. Места было достаточно, чтобы свободно сидеть и даже встать, не разгибая головы. Пахло чем-то прелым, залежалым, как старыми листьями, и ещё чем-то, похожим на мокрую собачью шерсть.

– Как же мы теперь выберемся? – прошептала Алёнка, – Уже ночь практически, а из за туч и вовсе не видать ни зги.

– Главное не паниковать, в крайнем случае дождёмся рассвета. И откуда она взялась только, эта гроза? – недоумевала Варя, – Ведь на небе не было ни облачка. У меня такое ощущение, будто эта гроза нарочно для меня, чтобы я не смогла сон-траву найти.

– Вот ещё, просто природное явление, – отозвалась Алёнка, – Не выдумывай.

Девчонки тихо шептались в темноте, глаза уже привыкли и различали очертания их убежища. Нора действительно была огромной. Кто здесь жил и кто выкопал её или она сама образовалась каким то образом, оставалось неизвестным. Главное, что сейчас она была пуста. Но пуста ли?…

– Варя, ты это слышала? – прошептала испуганно Алёнка, когда они сидели в норе уже около получаса. Варя молча кивнула, прислушиваясь к звукам.

В глубине норы что-то заворочалось, задышало тяжело с присвистом, зашуршало, придвигаясь ближе. Девчонки замерли, широко распахнув глаза, пытаясь разглядеть неведомое нечто. Потянуло сладковатым запахом, тленом, мокрыми тряпками и землёй. Всё ближе и ближе. Хрустнуло что-то. Тяжёлый смрад заполнил пространство, сипло дохнул в самое ухо:

– Пх-х-а-а… Оберни-и-ись…

Девчонки онемели от страха, не в силах даже закричать. Вжавшись в липкие, холодные, земляные стены, они зажмурили глаза, чтобы не видеть то, что сейчас стояло там, в глухой бездонной тьме норы. Алёнка, не отодвигаясь ни на миллиметр от стены, боком начала отползать к выходу, что выделялся среди чёрной непроглядной тьмы чуть более светлым пятном. Ноги не слушались, тело сковало от ужаса, но Алёнка потихоньку двигалась вперёд, крепко сжимая в своей руке подол Вариного платья.

– Только не смотри, только не смотри, – шептала она подруге.

До выхода оставалось буквально пол-метра, как вдруг пространство под сводами норы взорвалось дьявольскими звуками, безумным то ли хохотом то ли рыданием.

Оголённые нервы не выдержали, девушки сорвались с места и бросились наружу, на какой-то миг распахнув глаза. Что-то большое, кривое, тёмное мелькнуло мимо них, извиваясь, протянуло из норы длинные руки, судорожно ощупывая то место, где только что сидели Варя с Алёнкой, и не найдя их, быстро-быстро поползло по земляной стене куда-то вверх.

Истошно крича девчонки бежали сами не зная куда, не разбирая дороги, не глядя по сторонам, лишь бы подальше отсюда. Дождь утихал, глухие раскаты грома слышались откуда-то справа, рокоча и жалуясь.

– Я больше не могу, – простонала Варя, – Стой, стой…

Тяжело дыша, девушки упали прямо в высокую траву. Подолы мокрых платьев облепили ноги, мешая идти. Волосы обвились вокруг шеи, мелкий мусор и веточки запутались в них. Всё тело покрыто было грязью, налипшими листьями.

Гроза утихала, отползала на край неба, сворачивая клубящиеся тучи и пряча их в свой бездонный мешок до следующего раза, пока они подкопят сил, напитаются, наберут мощь, чтобы вновь изрыгнуться на землю яростными сверкающими молниями.

Лес замер, отдыхая после бури, настороженно вслушивался в далёкие раскаты грома, отряхивал мириады каплей с бесчисленных листьев, расправлял ветви, поднимал побитые градом травы.

На небе, в зыбкой туманности, расплылась огромная бледная луна. Где-то над головами заухал филин.

– Что делать, куда идти, не понимаю ничего?, – плакала Варя, – Мы же не заходили далеко в этот проклятый лес, почему мы никак не можем выйти обратно? И кто это был, там, в норе?

Алёнка тяжело дышала и молчала, проведя руками по мокрому лицу и откинув волосы, она ответила:

– Чёрт его знает кто там был, главное, что мы сумели уйти от него. Теперь надо думать как мы сможем переночевать тут до утра.

– До утра? – воскликнула Варя.

– А у тебя есть другие варианты? – огрызнулась Алёнка, – И вообще, не ори, может та ползучая тварь где-то рядом!

Варя опустила голову на руки:

– Как же холодно… Всё бы отдала за тёплое одеяло.

Алёнка резко вскочила на ноги:

– Смотри, Варька!

Варя поднялась и посмотрела в ту сторону, куда показывала Алёнка. Там, вдалеке, среди густый ветвей дрожал, переливаясь в каплях дождя, слабый огонёк.

– Идём туда, может это дом лесника или деревня какая-то!

Девчонки, спотыкаясь и падая то и дело в колючую высокую траву, скользя по глинистой мокрой почве, перелезая через поваленные деревья, направились к источнику тусклого света.

Вскоре они вышли на поляну, посреди которой, вся озаренная мертвенным лунным светом стояла изба, в одном из окон которой теплился огонёк.

– А может лучше в лесу заночуем? – прошептала Варя.

– С ума сошла? Лично я уже не чувствую ног и замёрзла до мозга костей. Идём.

В траве у крыльца внезапно промелькнуло что-то юркое, быстрое, величиной с кошку, взметнулось вверх по стволу дерева, зацарапало по коре, заверещало, затянуло нараспев:

– Где пряжа? Где пряжа? Наше отдай, своё забери!

– Мамочки, это ещё кто? – сжались от страха подружки. И в одно мгновение запрыгнув на ветхое скрипучее крыльцо, затарабанили что было сил кулачками в дверь.

За дверью послышались шаги, девчонки чуть отступили назад, с опаской глядя на дверь – что ещё преподнесёт им этот лес? Однако на пороге показалась обыкновенная старушка, ростом она была невысока и весьма миниатюрна, седые волосы выбивались из-под тёмного платка, одетая в длинное платье с передником и вязаную кофту, выглядела она вполне себе дружелюбно. Алёнка с Варей расслабились и выдохнули, теперь можно переждать ночь, а с утра старушка выведет их на дорогу.

– Здравствуйте, бабушка! – затараторили девчонки, – Мы заблудились и промокли!

Старушка оглядела с головы до ног своих незваных гостей и махнула рукой, мол, проходите.

Девчонки шагнули под крышу и их сразу обдало теплом русской печи, тягучим терпким ароматом трав и запахом старых вещей – так пахнет одежда, пролежавшая много лет в сундуке или страницы древних книг.

– Как же вы в лесу-то оказались, голубушки? – приветливо расспрашивала старушка, представившаяся бабой Нюрой, пока Аленка с Варей, укутанные в толстые лоскутные одеяла, разомлев, сидели за столом и пили горячий чай с разными угощениями, которые у старушки были необычные. На столе не было привычных магазинных лакомств – зефира, конфет, печений. На блюдечках лежала тёмно-коричневая ягодная пастила, пироги с калиной, засушенные ягоды малины, налито варенье из черники.

Чай тоже был особым – горьковатым, крепким, душистым. А разрисованные чашечки и чайные ложечки с витиеватыми, узорчатыми ручками напоминали музейные экспонаты. Варе почему-то вспомнилась книга про маленькую ведьму и её ворона Абрахаса, и она улыбнулась своим мыслям. Только старушка была явно не молодой да и никакого Абрахаса у неё не было. Вот кошка наверняка есть, спит сейчас где-нибудь на тёплой печке.

Девчонки рассказали старушке всё как есть, что пришли за сон-травой, да не нашли, а вот попали в страшную грозу, вымокли, натерпелись страху, и вдобавок потеряли дорогу. Старушка покачала головой и всплеснула ладонями, услышав, как они прятались от дождя в большой норе:

– Ох вы, горемыки, уж лучше бы под кустом отсиделись, чем лезть незнамо куда, хорошо что целы ушли.

– А кто же это был, там, в норе? Вы знаете, баба Нюра? – спросила Варя.

– Трясавица это. Живёт она по норам сырым, да болотам, караулит заплутавших людей да припозднившихся путников. Хорошо, что не обернулись, иначе напала бы на вас, накинулась, дохнула мёртвым придыхом, погубила бы обеих.

– Как это – погубила?

– А так, как дохнёт трясавица на человека, так и начинает он чахнуть да слабеть, сил у него всё меньше и меньше, весь высыхает от хвори, а что с ним творится и неведомо, от чего лечить непонятно. Так и погибает человек. Всю силу его трясавица вытягивает, себе забирает. Если бы посмотрели ей в глаза, так бы и конец вам. Умница Алёнка, сообразила, что нужно глаза закрыть, – похвалила старушка Алёну.

– Да я что, – засмущалась Алёна, – Я так…

– Нет, это чутьё тебе подсказало, – ответила баба Нюра, заглянув девушке в глаза, – Сила в тебе есть, только не знаешь ты пока о ней. Я тоже не знала в твои годы… После уж пришло знание.

– Да вы пейте, пейте чай-то, – спохватилась старушка, – Стынет ведь.

– Баба Нюра, а кто это у вас у крыльца кричал про пряжу что-то? Отдай говорит наше, своё забери..

– А это помощник мой, вот завтра увидите может его, не любит он, правда, чужим показываться.

Девчонки переглянулись, странно всё как-то, чудная старушка.

– Нам показалось, что это не человек, может зверёк какой…

– А он и есть не человек. Но и не зверёк тоже, – улыбнулась хитро старушка.

– Ну совсем ничего не понятно, – одним взглядом перебросились Аленка с Варей.

– Бабушка, а как вы тут живёте одна в лесу и зачем? Ведь тяжело. В городе-то и вода горячая, и магазины, и аптеки, и люди рядом если что случится, – полюбопытствовала Варя.

Старушка улыбнулась:

– У меня тут кругом аптека – травы да коренья, на что мне заводская химия? Магазина, правда, нет, да мне почти ничего и не надо, а что нужно, так помощник мне приносит. Ну а люди, – старушка задумалась, – Не всегда от них добро-то. Иной раз может и лучше вот так, подальше от людей. Мир сейчас не тот, злоба в сердцах поселилась, зависть. Да что далеко ходить? Ведь и твой отец, – баба Нюра обернулась к Варе, – От людей пострадал.

– Откуда вы про отца узнали? – подняла брови Варя.

– Да ведь ты сама мне поведала, что за сон-травой пришли вы в лес.

– Да… Но я не говорила для кого она мне нужна, – смутилась Варя.

– Для кого нужна несложно было догадаться. А вот отчего всё началось, ты и не знаешь. Почему твой отец пить начал?

– Работу потерял сначала, а потом ещё и инвалидом стал, – вздохнула девушка.

– А от чего так произошло?

– Ну как… Судьба наверное.

– Судьбу люди придумали, чтобы себя оправдывать, – ответила старушка, – Сами мы свой путь выбираем. А пострадал отец твой от людей. Точнее от одного человека. Больно уж семья ваша дружной была да образцовой, не все люди чужое счастье могут вынести, да радость чужую разделить. И друзья порой лживыми бывают. Была у твоей мамы подруга, часто в гости к вам ходила, всё вас хвалила, а сама от злобы сохла, что у неё не так. А после, как с отцом всё случилось, и пропала она, редко теперь у вас появляется. Верно говорю?

– Есть такая, – протянула Варя, – Это тетя Галя. Лучшая подруга мамина была. Она часто к нам ходила, у неё семьи не было, а после она замуж вышла, как раз, когда с отцом беда случилась. Теперь у нас не бывает. Но ведь это понятно – у неё сейчас муж, дела, заботы. Да и папа часто пьяный, кто захочет идти в дом, где пьяница?

– Заботы у ей другие, – усмехнулась старушка, – Как бы счастье своё липовое, краденое не упустить. Оно ведь как? Что с ветра пришло, на ветер и уйдёт. А она это хорошо знает, вот и боится. А к вам не ходит оттого, что тошно ей на том месте, где зло сделала, не может она там находиться.

– Баба Нюра, это что же выходит, на папу порчу сделали?

– Можно и так назвать, – кивнула головой старушка, – Люди сами не понимают, что творят. Для нашего же блага не получаем мы порой просимое. А иному втемяшится в голову что-то, надо и всё тут, хоть тресни. А она решила колдовским путём заполучить то, что не имела. Грех на душу взяла, краденое у неё счастье. К колдунье она обращалась, чтобы ваше себе забрать. Колдуньи-то правда сейчас так себе, брехня, но попадаются среди той шушеры и настоящие. Вот и ей попалась.

А маме твоей подарила эта Галя шарфик из пряжи связанный. Вот в нём-то зло и было, заговорённый он был.

Алёнка вдруг вскинула изумлённые глаза на бабу Нюру:

– Погодите-ка, не про то ли помощник ваш и говорил? «Где пряжа, где пряжа? Наше отдай, своё забери» – задумчиво проговорила девушка.

– Умница, – снова похвалила Алёнку баба Нюра, – Всё подметила.

Варя молчала, не зная верить ли в услышанное, всё баба Нюра правильно рассказала, словно по соседству с ними жила и лично знала, но в то же время не верилось в какое-то там колдовство и прочие сказки, бред какой-то.

– Никакой не бред, – ответила баба Нюра так, что Варя аж подскочила, – Есть добрые силы на земле, а есть и злые, а кому служить это уж тебе выбирать.

– А разве обязательно кому-то служить? – спросила Алёнка, – Я вот, например, сама по себе.

– Ошибаешься, – улыбнулась баба Нюра, – Это ты так думаешь, а на самом деле каждый из нас на той или иной стороне. И после смерти нас заберут либо те, либо те.

Старушка показала пальцем сначала куда-то вверх, а затем вниз.

– И что же мне теперь делать? – задумалась Варя, – Неужели отцу никак не помочь и он будет пить до самой смерти?

– Можно ему помочь, – ответила баба Нюра, – Только о том давайте с утра побаим, времени у нас много ещё будет.

– Как много? Мы с утра домой пойдём, вы же нам покажете дорогу? – насторожились Алёнка с Варей.

Баба Нюра вздохнула:

– Не сможете вы пока домой пойти, девоньки.

– Почему это? – испугались девчонки.

– Потому что перешли вы на эту сторону. Не в своём вы мире сейчас, в ином.

– В каком, в ином?

– В том, что невидимый людям, параллельно существует.

– А как же нам обратно выйти?

– Грозу нужно ждать. Тогда снова проход откроется.

***

За печкой оказалась кровать с высокой периной, на которую баба Нюра уложила девчонок, сама же полезла на печь, предварительно пошептав что-то, стоя возле двери. Некоторое время в избе было тихо, вскоре с печки послышалось сопение.

– Уснула, кажется, – прошептала Алёнка.

– Ага, – ответила Варя.

– Что делать-то станем? Странная она какая-то, может того? – Алёнка покрутила пальцем у виска.

– Не знаю, Алёна, про папу она всё правильно угадала. Да и выбора у нас нет, по ночному лесу я не пойду, да и знать бы куда идти. Так что давай пока спать, а утром видно будет.

Жёлтый свет луны лился сквозь окно, небо стало ясным, гроза совсем прошла, лишь слышно было как шелестят мокрые ветви деревьев, переговариваясь промеж себя, да время от времени раздавалось ворчание, словно кто-то колобродил вокруг избы, но страшно не было, здесь в избе девчонки ощущали себя в безопасности. Вскоре усталость от пережитых волнений сморила их и подружки уснули крепким сном.

Утро разбудило девчонок позвякиванием посуды. Выглянув из-за печи, они увидели, что баба Нюра возится у печки, ловко управляясь с ухватом,

– Надо же, – прошептала Алёнка, – Я думала такое только в сказках осталось.

Подружки вышли из своего закутка и пожелали хозяйке доброго утречка.

– Встали, девоньки? – откликнулась баба Нюра, – Вот и ладно, давайте завтракать, а потом за травами пойдём.

– За какими травами? – полюбопытствовали Алёнка с Варей.

– За всякими. Я вас тоже научу какую траву когда и как берут. Не в любое время это можно делать, каждому растению свой черёд.

– Домой бы нам, – осторожно протянула Варя.

– Дак ведь сказала я вчерась, что никак вам покамест домой не попасть, девоньки. Грозу надобно ждать. Тогда переход откроется, можно будет проскочить. Главное на хвосте никого не зацепить отседова.

– Кого это?

– Да много кого, тут нежити-то хватает, а в такие вот дни, когда выход открывается, они и стараются успеть проскочить.

– А про какой переход вы всё время говорите, баба Нюра?

– Как же вам сказать-то попроще, – задумалась баба Нюра, – Есть ваш мир и наш. Невидимый, зеркальный, с виду навроде как одинаковые они, да не совсем, обитает у нас тут всякое, нежить одним словом. Есть и добрые силы, конечно, светлые. Разделены миры между собою невидимой гранью. Ежели в обычное время пройти по той границе, дак даже и не заметишь и не поймёшь. Ничего не произойдёт.

Но когда начинается гроза, грань эта стирается и открывается на время проход между вашим миром и нашим. Тогда можно и проскочить… Да зимою вот, в непогоду, то же. Метель аль буран разыграется и тогда берегись, можно попасть на ту сторону. Хотя иные нарочно этого момента выжидают. Кто с добрыми намерениями, а кто и не очень.

– А где он находится, а, баба Нюра?

– Да вот почти рядом с избой моей и находится.

– Это что же, вы, вроде как, на границе живёте что ли?

– Навроде того.

– И давно вы тут? – сыпали вопросами девчонки.

– Так давно, что и годам счёт потеряла, время здесь по иному течёт, – ответила баба Нюра.

– А вы тоже из нашего мира попали сюда?

– Оттудова, – покивала головою старушка, – Сама пришла. Горе у меня случилось неизбывное, нигде я не могла найти утешения, потеряла я всю семью, когда враг напал на нас, деревню дотла пожгли, девушек в плен увели, уничтожили многих. И я тоже была тогда молодой девкой, удалось мне в лес убежать, пока всё кругом полыхало. А от бабки я слыхала, что есть проход такой меж мирами и где расположен он, тоже она мне сказывала. Как раз под вечер и разыгралась буря, да такая, что деревья гнулись вековые. В тот день и пришла я сюда. Сколько лет прошло? Может двести, а может и тысячу? Время оно вода, утекает сквозь пальцы, не веду я ему счёт, да и есть ли у него счёт?

Девчонки слушали завороженно, не в силах поверить в её речи. Хотя были они складные, да уж больно невероятным казался её рассказ.

– Ну что, девоньки, допили чай? Идемте теперь.

Алёнка с Варей поднялись из за стола и вышли в сенцы вслед за бабой Нюрой. Та придирчиво осмотрела их со всех сторон, поцокала языком, покачала головою.

– Ни на што не годится ваша одёжа. Разве в такой ходят? Нате-ка, оболакайтесь, – сказала она вслух и протянула им сарафаны да лапти.

– Вот теперь ладно, – полюбовалась она спустя несколько минут на Аленку с Варей, – Гляди-ко каки гоженьки! Загляденье!

Спустившись с деревянного крылечка, тёмного от времени, девчонки огляделись. Лес сегодня казался уютным, солнечным, приветливым, совсем не таким как вчера. Солнце играло в листве, лёгкий ветерок качал траву, щебетали в вышине птицы, стрекотали кузнечики в цветах.

Баба Нюра неторопливо шла по тропке, то и дело останавливаясь возле какой-нибудь непримечательной ничем травинки или бледного неказистого цветка, и бережно срывая, клала его в плетеную корзинку. И про каждое растение поясняла, от чего оно, да как правильно сготовить, да когда рвать.

– Травы они ведь живые, всё понимают, всё слышат, могут и спрятаться от ненужных глаз, могут и сами человеку показаться. Брать их надобно с поклоном да с уважением, поблагодарить не забыть, а не так, что сорвал на бегу да бросил в суму.

– Это вот, гляньте-ка, петров крест, потаённицей ещё кличут. Интересна трава. Листьев у ей вовсе нет, потому что она корнями к другому растению прирастает, к дереву какому либо. Оттуда и силы берёт. Корни у ей в виде креста, оттого и прозванье такое, – баба Нюра указала на розоватые коротенькие, с пальчик величиной, лохмотья, торчащие у корней дуба, – Берут эту траву с собой в дорогу, бережёт она от нечисти, а ещё женская это трава, ежели кто ребёночка не может заиметь, так нужно отвар пить, только готовить надобно всё точно, потому как ядовитая потаённица.

– А это вот полынь, её знаете, небось? Она от русалок бережёт.

Алёнка с Варей, не удержавшись, улыбнулись. Им всё ещё казалось, что рассказы бабы Нюры не более, чем сказки. От глаз старушки не укрылся их смешок.

– Чего зубоскалите зазря? Я вам дело баю. Как на Троицкой неделе разгуляются русалки, так без полынь-травы в лес и ходу нет, даже не вздумай соваться. Защекочут, заморочат, уведут за собой.

– Так русалки-то в воде живут вроде?

– В воде, – передразнила старушка, – То-то и оно, что не только в воде. В русальную неделю они и по лесу, и по лугам гуляют, на ветках качаются. Али не слыхали у Пушкина «русалка на ветвях сидит»?

– И правда, – удивились девчонки, – А мы как-то и не задумывались, когда учили «Лукоморье» наизусть в школе.

– Ладно, – подобрела старушка, – Глядите-ко лучше сюда.

Алёнка с Варей наклонились и увидели голубенькие шарики на длинных тонких ножках, они покачивались в такт ветерку и на какой-то миг девочкам показалось, что они услышали нежную, еле различимую мелодию. Шарики будто светились фосфорическим ровным светом.

– Ой, какие хорошенькие! А что это, а, баба Нюра?

– Эта травка адамовой головой зовётся. Много для чего она служит, даёт ум и умение видеть скрытое от глаз, тайное.

Варя протянула руку, чтобы сорвать один шарик, но баба Нюра одёрнула девушку.

– Погоди! Не время её брать, рвут её на Ивана Купалу с утречка. А так лишь без надобности растенье потревожишь. А толку от него тебе не будет.

Троица двинулась дальше. Узнали Алёнка с Варей и про разрыв-траву, что замки любые отворяет да от дурного глаза хранит, и про чертополох, и про плакун-траву, что из слёз Богородицы по поверью выросла, и про многие другие травы.

– Баба Нюра, – задала Варя давно мучивший её вопрос, – А как сон-трава выглядит? Я её только на картинке видела.

– Красивая она, сон-трава, необыкновенная. Росту невысокого, стебельки зелёные, крепкие, листочки толстеньки, и все то пушком серебристым подёрнуты, будто дымкой туманной, а сверху, на ножке-то, колокольчик сидит цветом, как ночь – иссиня-фиолетовый, а в серёдке у него шарик золотой лежит.

С травой этой нужно уметь обращаться, потому как силу она имеет великую. С нею можно на тот свет сходить и назад воротиться! Ежели корень её в рот положить, то человек засыпал так крепко, что словно мёртвый делался… Остывал, не дышал почти, сердце еле слышно билось, не всякий и разберёт – жив человек аль помер? И вот так лежал он пока месяц новый три раза на небе не народится, всё по тому свету гулял, значит. Вот и бывало, что хоронили такого человека по незнанию.

Ну а ведуны да знахари, те, кто умели пользоваться той силой, те уходили в лес, подальше от глаз людских и там лежали неприкосновенно всё это время, а как время придёт, то и просыпались, душа в тело возвращалась.

А ежели приготовить отвар из сон-травы, то можно и от хворей лечить разных. Только опять же умеючи надо.

Девчонки так увлеклись, что и сами не заметили, как лес поредел и вышли они на луг. За лугом был обрыв и виделась широкая река, за которой снова начинался стеной лес, только гуще да темнее, чем тот, что на этом берегу. Несмотря на жаркий летний день выглядел он пугающим, мёртвым.

– На той стороне самая страшная нежить обитает, туда без надобности и соваться нечего, – молвила баба Нюра, глядя из-под ладони вдаль, – А сейчас давайте-ка я поручение вам дам, справитесь – молодцы. Найдите-ка на этом лугу сон-траву.

Девчонки принялись искать, медленно обходили они луг, шаг за шагом, как вдруг Варя закричала:

– Нашла, нашла!

Баба Нюра подошла к ней, глянула из-за плеча, кивнула одобрительно:

– Срывай бережно, да гляди, больше трёх цветов не бери, иначе силы не будет. Вот. А теперь в корзинку клади, да в сторонку, отдельно от остальных. Вечером научу тебя, как правильно отвар сготовить. Поправится твой отец, навсегда о зелёном змие забудет.

Варя радостно улыбалась. Она сама, сама нашла! И скоро отец её исцелится. Внезапно она нахмурилась:

– Баба Нюра, а как же с Галиной быть? А ну как она снова зло задумает? Может её наказать?

– Бог с тобою, детонька! Наказывать один Бог могёт, нельзя человеку в такое вмешиваться. Иначе чем ты сама лучше той Галины окажешься, а? То-то же. Прости её, хоть и тяжело это, знаю. Но ты постарайся. А зло её вернётся ей семикрат, таков закон.

Варя вздохнула и задумалась, жуя стебелёк.

***

Потекли дни за днями. Девчонки жили у бабы Нюры в лесной избушке и если поначалу изнемогали от тревоги, то после постепенно успокоились и даже забыли счёт дням. Много интересного знала баба Нюра, учила она девчонок знаниям да тайнам, которые им под силу могли быть пока. О другом не говорила, лишь обмолвилась, что с малого начинать следует. Днём гуляли они по лесу да у реки, иногда встречались и с теми, кто обитал тут, да только хранили их обереги, сделанные руками старушки из трав и воска, да повешенные на шею на верёвочках. Потому не боялись девчонки.

Вечерами же пили чай на крылечке, ходили в баню да вели долгие разговоры при свете лучины. Полюбили девчонки добрую и сердечную старушку за её мудрость да ласку так, что и подумать о расставании было горько. Но и остаться было нельзя – там, дома ждали их родные, с ума небось уже сошли, обыскались, при мысли о доме Алёнка с Варей печалились и переживали, шутка ли – уже третий месяц они здесь!

И вот однажды ночью тишину нарушили далёкие раскаты грома, всё ближе и ближе… Прокатились над лесом огненные всполохи, потянуло сыростью, ветер закачал верхушки деревьев, зашелестел листвой, внезапно всё небо рассекла вспышка молнии и громыхнуло так, что девчонки проснулись и, испуганно озираясь, сели на кровати.

– Пора, девоньки, – послышался с печи голос бабы Нюры, – Собирайтесь!

Сборы были недолгими, девчонки переоделись в свои платьица, достали из-под кровати запылившиеся сумочки. Наскоро сложив в холщовую сумку травы, заботливо собиравшиеся всё то время, что провели они в гостях у старушки, все трое вышли на крыльцо. Ветер уже завывал, небо потемнело и в лесу сделалось чернее чёрного, ни зги не видать. Попрятались птицы и насекомые. Громыхало кругом и сверкало. Первые капли дождя тяжело и лениво упали на плечи. Надвигалась буря.

– Идите за мной! – крикнула баба Нюра сквозь порывы ветра, – Ничего не бойтесь, назад не оборачивайтесь, что бы ни послышалось, что бы ни привиделось. Сейчас нежить полезет, на хвост вам сядет, чтобы проскочить в переход.

Алёнка с Варей, согнувшись под ветром, двинулись по тропке вслед за старушкой. Полил дождь. Кругом творилось нечто невообразимое. Скрежетали и клацали зубы где-то позади них, трепыхалось множество крыльев, хрюкало, завывало, выло, звало девчонок по имени на все голоса. Однако они, помня наказ бабы Нюры, шли вперёд, не оборачиваясь. Внезапно впереди что-то засветилось, заклубилось, закручиваясь в спираль, затягивая в себя.

– Пришли, – выдохнула баба Нюра, – Давайте прощаться, девоньки! Всё ли запомнили чему вас учила?

– Всё, – заплакали девчонки, – Мы будем скучать, баба Нюра! Спасибо тебе за всё! Мы тебя никогда не забудем!

– Ну ладно-ладно, будет. Чего реветь? Ступайте, шагайте смело и ничего не бойтесь, – старушка крепко обняла девчонок и расцеловала в обе щеки.

– Баба Нюра, а мы ещё свидимся когда-нибудь?

– Как знать? – хитро улыбнулась баба Нюра, – Всё может быть. Только нарочно входа не ищите, ничего не выйдет. Когда время придёт, он сам для вас откроется. И не только здесь может это произойти. А теперь пора. А я прослежу, чтобы никто за вами не прошёл.

Девчонки шагнули вперёд к отливающему зеленовато-фосфорическим светом проходу, в последний раз оглянувшись на бабу Нюру, они взялись за руки, и зажмурив глаза, вошли в переливающуюся спираль.

***

– Вы что, с дуба рухнули? – хохоча во весь голос, спрашивал их Вовка Бубликов, их однокурсник, сидя на подоконнике студенческой кухни, и болтая ногами, – Какие два месяца? Вы сегодня в обед ушли, а сейчас девять часов вечера и вы уже дома. Вы куда ходили-то? Ой не могу, мухоморов что ли наелись? Ох, пойду ребятам расскажу, ой не могу.

Вовка спрыгнул с подоконника и, продолжая ржать, удалился с кухни.

– Ничего не понимаю, – поражённо уставилась на подругу Алёнка, – Это что же выходит, мы с тобой отсутствовали здесь несколько часов? А там прошло два месяца?

– Выходит, что так, – вымолвила Варя.

прошёл год…

Отец Вари навсегда избавился от пагубной привычки и открыл в себе талант плотника, теперь он целыми днями вырезал у себя в мастерской затейливые стулья, рамки и полочки, украшенные искусной резьбой. Заказы на такую красоту сыпались отовсюду. В семье снова воцарились мир и счастье.

Алёна с Варей продолжали учёбу и учились на отлично. А ещё они заметили, что теперь они могут слышать то, что недоступно другим людям – шёпот растений, голоса животных. Об этом даре бабы Нюры они молчали, не выставляя напоказ, но иногда употребляли свои знания на благо, помогая людям.

Галина развелась со своим мужем, долго болела, а затем уехала жить в другую страну, дальнейшая её судьба неизвестна.

Отличница и двоечник

I

Ох, как же вкусно пахло бельё, занесённое домой с мороза! Ирочка развешивала на кухне негнущиеся наволочки, сгибала до хруста ледяные, покрытые инеем пододеяльники, растирая замёрзшие пальцы, ловко прицепляла прищепкой платья и колготки. Мама помешивала суп, стоя у плиты.

– Ира, мне сегодня тётя Валя сказала, что Максимка тебя опять до дома провожал.

Пальцы девушки на миг замерли, но тут же снова продолжили работу:

– Ничего не провожал. Он просто шёл к Коле Звягину, они же в конце улицы живут, по пути нам было. Вот и всё.

– Ой, смотри, Ира, не водись ты с ним, ведь он хулиган и двоечник. А ты у нас умница такая, отличница. Не пара он тебе.

– Да какая пара-непара, мама! Я тебе говорю, нам просто было по пути. И вообще, никакой он не хулиган. Ну что он такого сделал, вот скажи?

Мама неопределённо пожала плечами:

– Ну… Ну как, – она замялась, явно не имея весомых аргументов в пользу своих слов, но тут же спохватилась, – И живут они бедно, вон мать одна их с сестрёнкой воспитывает. Ни одежды нормальной, ни еды сроду нет.

– И что? В чём вина этих людей? В том, что они живут честно? – парировала Ирочка.

– Да то, что отец их бросил, променял на молодую кралю, да и сын значит по его стопам может пойти! Дурная наследственность – раздражённо бросила мать.

– Мама, вот уж это вообще полная ерунда, – ответила Ирочка, – Ты сама себя слышишь?

– Так, – резко ответила мать, – Хватит. Я тебе сказала, будь добра слушаться мать. Ещё раз увижу, как этот двоечник мимо нашего дома таскается, скажу отцу. Провожальщик нашёлся, тоже мне, – проворчала она себе под нос.

Ира нахмурилась, сжала губы, и отвернувшись от матери продолжила развешивать бельё.

II

Максим и Ирочка были одноклассниками и учились в десятом классе первой школы. В их небольшом городке школ было всего три. А ещё одно ПТУ, где можно было обучиться рабочим профессиям. Вот и всё. Выпускники обычно уезжали в другие города, чтобы поступить в институты, и никогда уже не вернуться в провинцию, разве что в отпуска к родителям.

Ира училась на одни пятёрки, гордость школы и родителей. Скромная, вежливая, но при этом «твердолобая», как звала её мать, уж если что в голову себе вобьёт, то непременно добьётся, сила воли у неё была такая, что впору позавидовать, характером Ира в отца пошла. Учиться на отлично для неё было принципом – либо делай дело хорошо, либо вообще никак.

Хотя что говорить, учёба давалась ей легко. Она никогда не зубрила уроки, словно весь материал уже давно был ей знаком и сейчас она лишь вспоминала его, повторяла. И поскольку на домашку девушке не приходилось тратить много времени, вечера её были свободны и она могла заниматься рисованием. Нет, Ирочка не ходила в художественную школу, она была самоучкой, любителем, но при этом картины её выходили невероятно талантливыми, живыми, пронзительными, будь то рисунок простым карандашом или же акварель.

Родители поначалу, заметив у дочери талант, настаивали на поступлении в художку, однако маленькая Ирочка ответила, что она не собирается становиться художником, а рисует для души, и в таком случае для чего ей знать технику мазка? Заставить делать что-то по принуждению Иру уже тогда было совершенно невозможно. Она твёрдо стояла на своём. Твёрдость её характера однако никоим образом не вязалась с её внешностью – худенькая, невысокого роста, с россыпью веснушек на лице, длинные волосы всегда заплетённые в косу. Обычная внешность, если не считать удивительных, необыкновенных глаз. Казалось весь мир вместился в эти бездонные, неземного цвета глаза – то ли голубые, то ли серые, то ли фиолетовые, их цвет сложно было описать, он менялся в зависимости от настроения и даже погоды за окном. Может в эти глаза и влюбился Максим?

Максим был двоечником. Не потому, что был глуп, вовсе нет, скорее даже наоборот. Юноша обладал весьма находчивым и цепким умом. Однако использовал он свои способности больше по бытовой части, житейской – как помочь матери корм для поросят достать подешевле, где в лесу найти участок, чтобы самому дров заготовить на зиму, а не покупать втридорога, на какую приманку рыба лучше клюёт. Учительница, видя, что парень мог бы учиться хорошо, жалея его, пыталась заниматься с ним отдельно, но Максим отмахивался:

– Я не могу оставаться после уроков, мне нужно за сестрёнкой смотреть, мама сегодня на дежурстве.

Максим был высоким, крепким парнем, ежедневный физический труд давал свои плоды, юноша практически никогда не болел. Рыжие волосы, серые глаза, широкие плечи и большие сильные ладони, внешностью Бог Максима не обидел, красивый парень, ладный.

– Только вот куда он дальше со своими двойками? – переживала мать.

– Сынок, – говорила она Максиму, – Когда же ты возьмёшься наконец за учёбу? Ну ведь подкопила я денежек немного, хватит нам на дрова, оставь ты это дело, займись уроками.

– Мама, – обрывал её Максим, – Я сам знаю, что нужно делать. А ты на эти деньги лучше Ленке сапоги новые купи, старые у неё совсем прохудились, да и в этом году в школу ей идти, сколько всего нужно будет. Так что прибереги свои деньги, а о дровах я позабочусь, нашли мы у реки полянку одну, а с машиной Коля Звягин поможет, на его УАЗике и возить будем.

– Максим, друзья у тебя не ровня, сынок, ведь им всем по двадцать с лишним лет, а тебе семнадцать только исполнилось, ну что за компания?

– Хорошая компания, мама, – отрезал сын, – На этих ребят я положиться могу. А ты мне что прикажешь? На дискотеку ходить с моими одноклассниками или в танчики резаться после школы у Витька дома?

– Так ведь, – робко возражала мать, – Сынок, ведь они тебя курить научили.

– Никто меня не учил, мама, – заканчивал разговор Максим, – Хватит волноваться уже, я не маленький. Сам решу что и как.

Сын уходил спать, а мать долго ещё сидела на кухне, подперев рукой щёку и глядя, как кружатся в свете настольной лампы одинокие пылинки, смахивала набегающие на глаза слёзы. Сложная штука эта жизнь, думала женщина, её сыну всего семнадцать, а он уже вынужден быть взрослым, нести на своих плечах ответственность за семью, вместо отца, предавшего их, закрутившего на работе роман с коллегой и бросившего семью. Иногда ей казалось, что не она глава семьи, а сын Максим, рассудительный не по годам, серьёзный, ответственный.

– Прости, сынок, что рано пришлось тебе взвалить этот груз на плечи, – шептала мать, вытирая слёзы.

На дворе начинались 90-ые.

III

Как так произошло, что двоечник Максим начал оказывать знаки внимания однокласснице, да ещё не абы кому, а самой лучшей ученице – Ирочке, никто не знает. Некоторые девчонки шептались, что Максимка был влюблён в Ирку ещё с первого класса, только скрывал. Другие утверждали, что чувства у него возникли после того, как он спас Иринку от Валерки.

Всё случилось внезапно. Однажды местный шутник, гроза школы Валерка Петров, решил подшутить над отличницей, которую терпеть не мог, он не придумал ничего лучше, как подкараулить её после школы в переулке, которым Ирочка обычно возвращалась домой, и «нечаянно» выпустить из рук поводок, на котором он выгуливал своего пса неизвестной породы – громадного, лохматого и злого. Пёс рванулся к девушке, сшиб её с ног и повалил в сугроб. Ирина закричала от страха. А Валерка сделав «испуганное» лицо, тем не менее не торопился на помощь, а лишь бросил:

– Да ты не бойся, он же просто играет, сейчас я его отзову.

А сам наблюдал, как пёс теребит рукав Иркиного пальто, даже и не думая позвать собаку.

Вдруг, откуда не возьмись, из-за угла выбежал Максимка и кинулся на помощь девушке, он схватил пса за ошейник и оттащил его в сторону, а затем поднял из сугроба заплаканную, дрожащую девушку.

– Ты чего творишь, урод? – кинулся он к Валерке.

– А чего? – стушевавшись ответил тот, Валерка знал с какими парнями дружит Максим, и понимал, что возмездие прилетит ему очень скоро, ежели он сейчас продолжит ерепениться.

– Рекс нечаянно сорвался, что я мог сделать, я подбежал и просто не успел его отозвать, как ты подлетел.

Вместо ответа Валерке прилетел сильный удар в челюсть.

– Ты чего, совсем нюх потерял? – плаксивым девчачьим голосом проныл он, лёжа в снегу и потирая щёку, на которой разливался багровый синяк.

– Это тебе за враньё, – грубо ответил Максим, – Ты мужик и за свои слова отвечать должен. Никогда не ври.

– Я отцу скажу, он тебя прибъёт, – пропищал вслед Максиму Валерка.

Максим, не оглядываясь, плюнул в сторону жалкого нахала и взяв под локоть Иринку, повёл её домой.

– Не бойся, я провожу тебя до дома, – сказал он ей, – Сильно испугалась?

– Да, – всхлипнула девушка, пытаясь собрать воедино разорванный рукав и прижимая обрывки ткани к руке.

– Больше он к тебе не подойдёт.

– А как же ты? Валерка сказал, что расскажет отцу, а ты же знаешь, что он блатной, отец его начальник.

– Плевать, – улыбнулся Максим, – Разве ты не знаешь, что я двоечник и хулиган? Я давно для всех отрицательный тип.

– Ты… Ты совсем не такой, – прошептала Ирочка, – Ты добрый. А оценки… Оценки это не показатель души человека. Мне, например, тоже не нравится алгебра, но я учу по инерции, просто мне легко даётся, но ведь не у всех так. Послушай, – помолчав спохватилась она, – А хочешь, я тебе помогу подтянуть знания, а? Мне не сложно!

– Нет, – снова улыбнулся Максим, – Спасибо, не стоит.

Так, болтая, они дошли до дома Ирины.

– Ну до завтра, – сказал Максим, когда они остановились у ворот.

– До завтра, спасибо тебе, ты меня спас, – ещё раз поблагодарила своего спасителя девушка.

– Брось, на моём месте так поступил бы любой нормальный человек.

– Нет, всё равно, спасибо тебе – замялась Ирочка, и смущаясь, быстро поцеловала Максима в щёку и убежала домой.

IV

Пролетела зима. Весна ворвалась в город грачиными стаями, звонкой капелью, шумными ручьями, стекающимися в реку, птичьим гомоном и солнечными брызгами. Ирина всё чаще ловила себя на мыслях о Максиме. Он часто провожал её теперь до угла улицы после школы, дальше Ирина не разрешала, она не хотела, чтобы их увидели родители.

Это была только их с Максимом тайна, что-то нежное, робкое, вечное, глубокое и бескрайнее просыпалось в их душах, складываясь из мимолётных взглядов, из нечаянного прикосновения, из ласковой улыбки. Наверное, это и есть первая любовь, когда весь мир словно перестаёт существовать, а точнее, исчезают люди, лица, а остаётся только это чувство, остаются двое под синим-синим весенним небом, и ничто остальное не важно.

Когда наступили летние каникулы, Ирочка и Максим стали проводить вместе всё свободное от домашних дел время. Мама Ирины ворчала, спрашивая где она пропадает, но девушка отмахивалась, что с подружкой. Пока однажды к ним домой в жаркий летний вечер не забежала дура Лизка, чтобы позвать Иринку гулять. Вечером мать впервые устроила дочери разнос:

– Ты мне говорила, что вы гуляете целыми днями с Лизой. А сегодня я узнала, что она тебя видела в последний раз неделю назад! Ты где мотаешься, с кем? Отвечай!

– Мы гуляем с Максимом, -спокойно ответила девушка.

Мать чуть не задохнулась от возмущения:

– Это с каким ещё Максимом? Это с тем двоечником что ли?

– С ним самым, – подтвердила Ирина, а в глазах её зажёгся так знакомый матери огонёк. Теперь уж не жди раскаяния, дочь будет стоять на своём как партизанка в войну. И ни за что не сдаст позиций.

– Дочка, ну разве он тебе пара? – попыталась уговорить дочь по-хорошему мама – Ну что он может тебе дать? Жизнь в нищете? Какое он получит образование? Его ж не возьмут никуда с таким аттестатом.

– Мама, при чём тут аттестат? Ты знаешь, Максим спортом занимается, он на борьбу ходит много лет.

– Пф-ф, на борьбу, – фыркнула мать, – Сила есть, ума не надо. Что ему даст эта борьба? Семью что ли кормить будет разбоем?

– Знаешь, мама, это уже слишком! – крикнула Ирочка, резко поднявшись со стула, – Ты его совсем не знаешь! Что за убогие суждения! Ты кроме денег вообще ничего в жизни не признаёшь?

– А что в этом плохого? – крикнула мать, – Или ты думаешь, что у тебя новые платья и еда сами собой появляются? Чтоб я этого Максима рядом с тобой больше не видела и не слышала про него.

– Да пошли вы все к чёрту! – бросила Иринка и выбежала из комнаты, хлопнув дверью.

Мать застыла у стола, не узнавая свою милую и тихую девочку.

Ирочка прибежала на берег реки. Рыдания душили её.

– Ненавижу, ненавижу их всех, – думала она, – Весь мир помешан на деньгах, все лишь думают как переплюнуть друг друга, как соседу кукиш показать, мол ты фуфло, а я молодец! Почему про её Максима родители такого мнения? Что он им сделал? Разве его вина в том, что мать, работающая медсестрой в местной больнице, получает копейки, а Максимка старается помочь ей чем может? Разве ценность человека и глубина его души измеряется школьными оценками? Разве не может отличник вырасти последним подлецом?

Такие мысли кружились в голове Ирочки и она долго плакала, не сдерживая слёз, пока совсем не стемнело. Лишь тогда она вернулась домой.

VI

Пролетел незаметно ещё один учебный год, последний. Ребята окончили одиннадцать классов. Максим всё же подтянулся немного в течении этого года, благодаря стараниям Ирочки, и получил аттестат с тройками и даже несколькими четвёрками. Пятёрка была одна – по физкультуре. Но ведь без двоек!

Наступило второе лето, принадлежащее только им двоим. Ирина встречалась с Максимом украдкой, они либо гуляли по берегу реки, либо в большом старом парке, где можно было быстро спрятаться за каким-нибудь раскидистым деревом или же свернуть на тайную тропинку, если вдруг повстречаешь знакомого. А ещё Ирочка приходила к Максиму домой, его мама была не против их дружбы, в отличие от мамы самой Ирины. Сестрёнка Максима очень полюбила свою Ирочку, как она её называла, как и его мама, она тоже привечала Ирину как родную.

Мама накрывала стол – чай с лимоном, незатейливое домашнее печенье, чёрная смородина, замороженная с сахаром – аромат от неё витал просто бесподобный! Они разговаривали о многом, попивая чай при свете зелёного абажура. Только мама Максима нет-нет да и вздыхала:

– Ох, Ирочка, нехорошо это, милая, что мама твоя не знает про вас и про то, что ты в гости к нам приходишь. Может расскажешь ты ей, поделишься? Ведь она твой самый родной человек, который всегда поймёт. Тем более ведь вы не сделали ничего плохого, вы любите друг друга и хотите быть вместе, ну а дальше, кто знает, как жизнь повернёт.

Я всем сердцем желаю вам счастья, дай Бог, чтобы вы пронесли своё чувство через многие годы, сохранили его. Но ведь жизнь прожить – не поле перейти. Вы ещё совсем юные. Вот сейчас Максим наш в армию уйдёт, ты, Ирочка, в институт поступишь, рядом молодые люди будут, может и понравится тебе кто.

– Что вы! – возмущённо негодовала Ирочка, – Никто мне не нужен. Кроме Максима.

И спохватившись, смущённо краснела и отводила глаза.

– А мама… Нет, не стану я ей рассказывать. Может со временем всё само разрешится. Она совсем не такая, как вы. Она хорошая, но… Она по-другому смотрит на мир. Она видит счастье в финансовом благополучии, независимости от других. Любовь для неё дело второстепенное.

– И всё-таки нужно рассказать маме, если она узнает, что вы уже второй год дружите тайком, ей будет очень обидно и больно. Нельзя так, Ирочка. Ты расскажи ей, а уж что она скажет, увидишь, главное, что на твоей душе не будет висеть груз обмана.

Мама Максима была верующей. Она ходила в храм на исповедь и причастие, а дома читала по вечерам молитвы. В углу её комнаты был оборудован небольшой иконостас, где на стенах были образы святых, а внизу на полочке лежали Евангелие, горела лампадка, и ещё было много тоненьких книжечек под названием акафисты. Что это такое Ирочка поначалу не знала. Мама Максима тоже никогда не заговаривала с ней на тему веры, не учила ничему и не настаивала, только однажды задала вопрос, крестили ли Иру? Ирочка ответила утвердительно, и добавила:

– А вам зачем?

– Буду и за тебя тоже молиться, – ответила мама Максима.

VII

На город налетели холодные ветра, срывая с деревьев пожелтевшую листву, стучась в окна домов, завывая в печных трубах, заморосил дождь, небо затянуло серыми тучами. Осень в этом году наступила ранняя, с первых же дней вступила в свои права, уже в начале октября запорошил снег. Ирина поступила в педагогический институт и домой приезжала лишь на выходные.

Они писали с Максимом друг другу письма, не в силах ждать неделю, чтобы поделиться своими мыслями. Но в эти выходные Максима забирали в армию. Ирина старалась быть сильной и не плакать при своём любимом при встречах, но в городе, в тесной комнате общежития, отвернувшись к стене от шумных подруг, она давала волю слезам, было страшно представить как они расстанутся на долгих два года и что вообще там, впереди, в зыбкой пелене тумана, в этой смеси холодного дождя и снега, за размытыми колеями, километрами трасс и бесчисленными городами, которые разделят их с Максимом, лягут между ними каменной стеной.

– Ну нет, она его дождётся и с ним всё будет хорошо! – твердила Ирочка шёпотом. В себе-то она была уверена, она боялась другого. На дворе был 1995 год. В новостях передавали тревожные сводки про Кавказ, многое скрывая, перекраивая и утаивая. Однако в их городке были ребята, уже вернувшиеся оттуда и поэтому Ирочка знала что там творится на самом деле.

Конечно, ребята не рассказывали всего, о таком невозможно, страшно, больно говорить вслух, об этом молчат на кухне ночами, перед опустевшей бутылкой водки на столе и куском хлеба, об этом плачут у икон в храме, об этом знает холодный одинокий крест на кладбище, под которым лежит мальчишка, которому не было и девятнадцати… Но и того, что ей довелось услышать – обрывками, кусочками, недосказанными фразами – ей было достаточно. И Ирка вся леденела внутри при мысли о том, что её Максимка может попасть в эту мясорубку.

– Только не туда, пожалуйста, только не туда, – просила она сама не зная кого.

И вот пролетели проводы. Накануне Ирочка, войдя в комнату к родителям, необычно бледная и сама не своя, встала на пороге и помолчав немного, холодным безжизненным голосом словно выплюнула:

– Завтра проводы у Максима. Я иду к нему. До утра.

Родители замерли, ничего не понимая.

– Так, а чего, – подал голос отец, – Так и сходи, одноклассник же, надо проводить. Как не проводить. А ты чего такая вся… Никакая-то? Случилось чего?

– Давно уже случилось, давно – бросила Ирина, – Если бы вы хоть чуточку интересовались чем-то кроме своих денег…

– Да ты как с отцом разговариваешь, дрянь? – крикнула мать.

Иринка усмехнулась горько:

– Вот и вся ты в этом. Только и умеешь нападать, огрызаться. Мама, неужели ты никого никогда не любила? Мама!

Ирочка схватила с вешалки курточку и выбежала из дома.

Она заночевала у своей бабушки, а утром пошла в дом Максима. Помогала матери приготовить угощение, накрыть столы, встречала друзей, одноклассников, улыбалась и с виду казалась самым беззаботным человеком на свете. Мама Максима вела себя также и лишь пересекаясь взглядами, женщина и девушка видели, что творится у каждой из них там, глубоко, за ширмой улыбок и спокойствия.

Отплясали, отшумели, выпили за скорейшее возвращение и вот утренний автобус увёз Максима, оставив Ирину одну под порывами ветра, сковывающими руки без перчаток, путающего длинные волосы, прилипающие к мокрому от слёз лицу, маленькую потерянную девочку в большом холодном мире, заметающем следы автобуса снегом.

VII

Сердце не знало покоя. Она не знала где найти себя, в чём обрести хоть какое-то успокоение. Именно так однажды, бродя после учёбы по улицам большого города, спешащего в тёплые квартиры, и набрела Ирочка на церковь. Постояв немного у входа, разглядывая купола, девушка поднялась по ступеням и вошла под своды старого храма.

Здесь было удивительно тихо, словно весь город со снующими машинами, широкими проспектами, спешащими людьми остался в другой реальности. Горели свечи, мерцали лампадки, со стен взирали кротко и одновременно строго лики. Ирочка немного растерялась, она никогда не ходила в храм в своём городке. Что делать, как вести себя? Старушка, протиравшая подсвечники, обратила внимание на девушку, робко оглядывающую всё вокруг.

– Что, милая, первый раз пришла в храм? – подошла она к Ирочке.

– Да, в первый…

– А ты не переживай, я тебе подскажу всё, научиться не сложно, главное, что ты уже пришла сюда, к Богу. Меня баба Маня зовут.

– А меня Ира, – представилась девушка.

– Вот и славно, – улыбнулась баба Маня, – А хочешь я тебе твою святую покажу? Вон в том дальнем углу икона святой мученицы Ирины, память её празднуется 16-го апреля.

– Ой, а я ведь в этот день и родилась, – удивилась Ирочка.

– Вот видишь, как Господь промыслительно всё устраивает.

Так за беседой с бабой Маней незаметно пролетел час, Ирина помогла старушке протереть подсвечники, почистить их от воска и смазать маслом. Прощаясь, баба Маня пригласила Ирину в воскресенье на службу.

Так и завязалось их знакомство. Ирочка полюбила всем сердцем добрую тихую старушку, как оказалось, она была ветераном войны, подорвала своё здоровье, но несмотря ни на что, сумела сохранить радость духа и свет души. Сейчас дети выросли, внуки тоже уже были взрослыми, дедушка умер, а вот баба Маня помогала тут, в храме, чтобы не чувствовать себя одинокой и не унывать в пустой квартире.

– Пока ноги носят меня и слава Богу! Послужу ещё на этом свете, – улыбалась она, рассказывая Ирочке про свою жизнь. А послушать было что. Жизнь у бабы Мани была длинная и непростая. Ирина тоже поведала ей свою боль, рассказала про Максима.

– А ты, девочка, не бойся, ты молись о своём Максиме. Нельзя унывать. И Бог всё управит. И я о вас молиться буду. Моего деда-то тоже Максимом величали. Ох, и любовь у нас была! И вы поженитесь непременно, и деток народите, не плачь, милая, всё будет хорошо.

Постепенно слова службы стали уже не такими непонятными, прихожане узнавали Ирину, здоровались с ней, обнимали, девушка стала различать акафист и канон, узнала что такое Псалтирь и Литургия, а однажды исповедовалась и причастилась. Выйдя в тот день из храма, Ирочка почувствовала необъяснимую радость, которой давно уже она не испытывала, за спиной словно выросли крылья, а душу наполнило чувство уверенности в том, что она теперь не одна.

– Доверяю тебе свою жизнь, Господи, – прошептала девушка, глядя в синее весеннее небо, – Не оставь меня.

VIII

В тот день Ирина прибежала в храм в слезах.

– Баба Маня, его отправили, отправили.

– Куда отправили? Что такое? – всполошилась старушка.

– Максима в Чечню отправили. Что же теперь будет?

– А будет всё по воле Божьей, – ответила старушка, гладя девушку по голове, – А ты молись за него.

Потянулись дни. Письма теперь стали редкими. Приезжая на выходные домой, правда теперь это случалось очень редко, Ирина шла к матери Максима, узнать, нет ли новостей от её любимого. Вести были редкими.

А спустя семь месяцев матери позвонили из военкомата – ваш сын в госпитале, угрозы для жизни уже нет, вот только… у Максима нет теперь обеих ног.

– Ваш сын поступил как настоящий герой, благодаря ему остались в живых множество людей. Во время операции по ликвидации группировки он отвлёк на себя огонь противника, превосходящего наших по силам, и своим поступком спас товарищей от неминуемой гибели, – торжественным тоном сообщил матери Максима военный комиссар, – Он будет приставлен к награде.

В выходные мать Максима сама пришла домой к Ирочке, приехавшей на выходные:

– Дочка, – произнесла она, тяжело опустившись на стул, – Ты знаешь, горе у нас. Да нет, нет, не реви ты, живой Максимка, только инвалид он теперь. Безногий. Ты устраивай свою жизнь, ты молодая ещё, а я пошла. Скоро за ним поеду в госпиталь.

Ирина потеряла сознание.

Максим приехал уже три недели назад, но до сих пор отказывался видеть Ирочку. Она приходила каждые выходные, умоляла его, лежащего в другой комнате, хоть поговорить с ней, а мать лишь плакала, прижав платок к губам, но Максим был непреклонен.

– Уходи, Ирина, уходи. Оставь меня. Я не хочу, чтобы ты меня даже видела таким. Не приходи ты, прошу, ну не мучай ты меня. Жить тошно.

А баба Маня твердила одно – молись.

Наступило лето. Однажды Ирина пришла на берег реки в их маленьком городишке, на их с Максимом место, когда-то, в прошлой жизни, они были тут счастливы. Впереди была вся жизнь, сколько радужных планов они строили на будущее. А что сейчас… Впереди неизвестность и мрак. Она до сих пор так и не увидела Максима, он отказывался видеть её. Она лишь молилась о нём, пусть они не будут вместе, лишь бы он не потерял себя, не сник, нашёл в себе силы жить дальше, верить, любить.

Сзади послышался голос:

– Ира?

Девушка стремительно оглянулась, этот голос она узнала бы из тысячи других! За её спиной на тропинке стояла инвалидная коляска, а в ней сидел… Да, это был он, её Максим!

– Максим, – прошептала она и замерев на мгновение, бросилась к нему навстречу.

– Максимка, за что, за что ты так со мной? Ведь я люблю тебя!

Девушка рыдала, спрятав лицо на коленях любимого, а он гладил её волосы большой сильной ладонью:

– Прости, малыш, прости. Теперь всё будет по-другому. Ты же знаешь, я двоечник, а значит мне ничего не страшно!

IX

Прошло много-много лет. Максим и Ирина поженились. Они перебрались в большой город, где Ирина преподавала в школе, а Максим открыл свою спортивную секцию, которая впоследствии переросла в большой и известный военно-патриотический клуб «Отечество» имени Героя России Максима Соколова, где ребята обучались боевым искусствам, борьбе, военной дисциплине. Воспитанники Максима принимали участие в соревнованиях и российского и международного уровней, ребятишки боготворили своего тренера. Многие его выпускники стали курсантами военных училищ и связали свою жизнь со служением Родине.

У Ирины с Максимом родились двое детей, и обе бабушки души не чаяли во внуках. Мама Ирины многое переосмыслила в своей жизни, хотя и нелегко далось ей это, теперь же это была совершенно другая женщина.

Максим изменил многие судьбы, объединив и сплотив вокруг себя людей, став примером для подрастающего поколения, он нашёл в себе силы не только жить дальше, не просто существовать, а дышать полной грудью, нести людям свет, оставить после себя след на этой земле, ведь он знал цену жизни и смерти, он узнал её там, в горном ущелье. А ещё он хотел жить для того, чтобы любить – свою жену, детей, воспитанников, Отечество. Ведь ничего нет на этой земле выше Любви.

Эту науку он усвоил на отлично. Бывший двоечник, ставший Героем России.

Ненастный вечер

Старик вошёл в комнату и сел в своё любимое кресло, что стояло у самого камина, поближе к теплу. В камине потрескивали поленья, наполняя полумрак гостиной приглушённым светом и придавая уют. Пёс Ричи лениво поднялся с тёплого налёженного места и, помахивая хвостом, подошёл к хозяину. Он положил свою большую лохматую морду на колени старика и лизнул его ладонь.

– Хороший мальчик, – улыбнулся старик, потрепав собаку за ухом, – Хороший Ричи.

Пёс уткнулся в его колени носом и довольно фыркнув, постоял так немного, а затем вернулся на своё прежнее место, и улёгся, свернувшись клубком, и спрятав нос в пушистой рыжей шерсти.

Мерно тикали часы на каминной полке, по окну стучали капли дождя. Старик любил приходить сюда в пасмурные, ненастные дни, подобные этому, когда за окнами выл ветер и шёл дождь, а старый дом вздыхал, скрипел и жаловался хозяину на свои немощи и плохое самочувствие.

Тишину нарушил звонкий смех, в комнату вбежал внук. Это был шустрый, смешливый мальчик, лет трёх от роду, со светлыми волосами и огромными карими глазами, словно малыш всё время чему-то удивлялся. В руке мальчик держал паровозик, вырезанный дедушкой из дерева прошлой зимой.

– Мама, я поиграю здесь, хорошо?

Из кухни раздался голос снохи:

– Хорошо, сынок, только не подходи близко к огню!

– Ладно, мамочка.

Мальчишка погладил пса по голове и поцеловал его между ушей:

– Ричи, я тебя люблю.

Пёс проворчал что-то, не поднимая головы и пряча нос в шерсти. Мальчик повернулся к креслу и лицо его озарила солнечная улыбка:

– Деда! Давай поиграем!

– Давай, – ответил старик, с любовью глядя на единственного внука, и протягивая руки ему навстречу, – Ну иди ко мне скорее!

Внучок подбежал к деду и резво вскарабкался к нему на колени:

– Деда, давай опять играть в машиниста? Я поведу поезд, а ты на нём поедешь в гости.

Старик согласно кивнул.

***

Часы отсчитали семь часов. За окном стемнело. По крыше пробарабанило что-то, словно постучали три раза – раз, два, три. Старик поднял голову.

– Мне пора, мой хороший, я ещё приду поиграть с тобой.

– Я буду скучать, деда, приходи скорее, хорошо?

– Хорошо. Я люблю тебя.

– И я тебя люблю, деда.

В коридоре послышались шаги, на пороге появилась женщина в фартуке, она подошла к мальчику и взяла его на руки:

– Ну как ты поиграл, малыш? Не скучал? А я уже испекла пирог.

– Не скучал, – ответил малыш, – Я играл с дедушкой, мам!

Женщина нахмурилась:

– Мы ведь договорились, что ты больше не будешь меня обманывать.

– А я и не обманываю!

– Сынок, пойдём ужинать, а потом я почитаю тебе твои любимые сказки.

***

Хлопнула входная дверь.

– Это муж вернулся с работы, – подумала Элизабет.

Малыш уже сладко спал в своей комнате, а она читала в кресле у камина.

– Привет, как прошёл твой день? – спросила Элизабет, целуя мужа в щёку.

– Всё отлично, только устал очень и голоден, как волк. Ну и погодка на улице. Я весь промок, пока добежал от машины до двери.

– Умывайся, я пока накрою на стол.

Сидя за столом напротив мужа, Элизабет внимательно смотрела на него, а потом сказала:

– Майкл, Тони сегодня снова играл с твоим отцом, ты понимаешь? Может нам стоит показать его доктору?

– Я думаю, что это слишком, Лиззи, малыш просто очень скучает по дедушке, вот и выдумывает.

– Наверное, ты прав, просто иногда у меня бывает такое чувство, что Тони не врёт, он так уверенно об этом рассказывает. А что если?…

– Лиззи, да ты что? Это не может быть правдой, мой отец умер уже год назад, и Тони не может никого видеть. Тебе просто и самой нужно отдохнуть, ты устала. Ложись, я сам помою посуду и скоро приду к тебе.

Элизабет согласно кивнула и отправилась в спальню. Проходя по длинному, тёмному коридору мимо гостиной, она на секунду остановилась и посмотрела в приоткрытую дверь, ей показалось на какой-то миг, что в кресле сидит человек, она явно разглядела силуэт. Но в комнате никого не было. Красноватый отсвет углей в камине отбрасывал длинные тени по стенам.

– Показалось, – прошептала Элизабет и, вздохнув, пошла на второй этаж по старой деревянной лестнице. По окну барабанил дождь.

Просьба с того света

Разное люди бают, одни говорят, что после смерти ничего нет, одна темнота только, вечный сон. Мол, похоронят тебя и дело с концом. А другие верят в то, что жизнь наша не заканчивается со смертью тела и усопшие не только продолжают существовать, но и видят и слышат нас, оставшихся жить, и даже помогают нам. Верить или нет, дело ваше, а я поведаю вам сегодня вот какую историю.

В деревне одной жила-была семья – мать, отец да трое дочерей. Старшей десять годочков было, средней восемь, младшей пять, да ещё четвёртого мать под сердцем носила. В старые-то времена так оно было заведено, детишек много в семьях нарождалось, а там уж как Бог даст. Болезни лютовали. Люди тогда так и приговаривали «Бог дал, Бог взял», кто покрепче были, те и оставались жить.

Отец охотой промышлял, мать по хозяйству управлялась. И вот в один из дней не вернулся отец из леса. День нет, другой. Побежала жена по деревне, мужиков созывать, мужа идти искать. Пошли те в лес, да вскорости и обратно вернулись. Нашли под елями лишь кафтан разодранный, да косточки.

– Медведь лютовал, видать – понурив головы, принесли страшную весть в деревню мужики.

От того горя слегла жена. Лежит в горячке и всё твердит одно:

– Найдите Тасюшку… Найдите Тасюшку…

– Что за Тасюшка, маменька? – спрашивают девочки.

Да только ничего не добились.

А вскоре, родив крохотную слабенькую девочку, мать померла.

Остались девчоночки одни. Как жить? У всех свои заботы да горести. Тётка у них неподалёку жила бездетная, да уж больно злая она была баба, пакостная. Позвала она сироток к себе сквозь зубы, лишь бы только люди в деревне плохого не сказали о ней. Так пригласила, что будто в лицо плюнула.

Задумались девчоночки. Избёнка хоть и махонькая да своя. Никто слова худого не скажет, не попрекнёт. Старшенькая уже давно матери помогала по хозяйству справляться, и похлёбку сварить умела, и коровку подоить, единственную их кормилицу теперь.

– Останемся, сестрицы? Али к тётке пойдём? – спрашивает она младшеньких. А те головой мотают, не хотим, мол, к злой тётке идти жить.

А та и рада-радёхонька! При всём народе девки отказались к ней идти, чиста её совесть теперь, сами так порешили, а она-то уж звала, все тому свидетели. Самую махонькую только из люльки схватила да и к себе убежала. Буркнула только, что эту девочку как родную воспитает.

Заплакали сестрицы, жалко им маленькой, да что поделать, понимают они, что права тётка. Где им выкормить младенчика, самим бы с голоду не сгинуть.

Так и жить стали. Мужики им дров из лесу привезли, нарубили. Бабы съестного несли помаленьку, кто яиц, кто сала, кто крупы. Соседка их, бабка Авдотья, сердобольная была, жалостливая. Сильно помочь не могла она сиротам, сама в бедности жила, да ведь не всё на земле можно рублём измерить. Дарила она девчонкам то, чего на базаре не купишь, на ярмарке не продашь – ласку да заботу, слово доброе, приветливое, согревала теплом своей кроткой и чистой души, приголубит девчоночек, обнимет, вроде и жить-то легче.

Полетели денёчки. Тяжело сироткам да ничего, потихоньку втянулись, стали хозяйство вести. Где соседки забегут, подсобят, где бабка Авдотья приковыляет.

– Зато вместе, – утешают они друг друга, бывало.

А младенчик-то у тётки долго не прижился, не сумела она выходить малую, оно может и к лучшему, чем с такой мачехой расти.

Подросли девчоночки. И тут стали им сны снится всем разом, как матушка их покойная приходит, да снова всё умоляет их Тасюшку найти. Стали девки думать, что делать? Всех в уме перебрали – одну Таисью всего и припомнили из их деревни. Да чего её искать? Она всю жизнь тут жила. Значит не о ней матушка сказывала.

И решили девушки в соседнее село идти, где храм стоял, у батюшки совета испросить. Пришли они в храм, службу отстояли, а опосля подошли к старенькому священнику да всё и рассказали. И поведал им батюшка вот какую историю:

– Знаю я какую Тасюшку ищет матушка ваша. Вот какое дело тогда приключилось – когда была она молоденькой девушкой, понесла она. Как прознали про то родители, так отправили её к дальней родне в село Никольское, что отсюда за двести вёрст находится. Там родила ваша мать девочку, назвала её Таисией.

Приехала бабка забирать её, да велела Таисью оставить в том селе, у родни, чтобы никто ничего не прознал. Не хотела матушка ваша оставлять дитё, да тут уж её не спрашивали, позор на всю семью и так, мол, принесла. Вернулись в деревню, а вскоре выдали матушку вашу замуж за тятеньку вашего. После и вы народились. Тятя ваш и не знал про то дитё. Смолчали про это.

– Что же нам делать? – спрашивают девушки.

– Поезжайте в Никольское да там отыщите Таисью. Просите её на могилку к матушке приехать. Отслужите на могилке заупокойную литию да как живой матушке поклонитесь, и скажите, что вот, мол, нашли мы Таисью. Тогда душа её и успокоится.

Так и сделали девушки. Нашли они Таисью да только та с ними ехать не захотела. Крепкая обида у неё всю жизнь на мать была, что оставила её. Так и уехали девки ни с чем.

И вдруг, спустя неделю, Таисья сама к ним пожаловала.

– Не могу, – говорит, – Я больше. Сниться мне стала мать, да будто в огне она мучается, плачет, мол, пока не простишь ты меня, страдать мне тут. Так вот я и приехала, не могу больше на мать зла держать, и вы, сестрицы, меня простите, что груба была с вами в прошлый раз, коль позволите, дак я с вами тут останусь, станем дружно жить, ведь родные мы.

Обрадовались девушки, обнялись да расплакались. А после на погост пошли, к матери. Честь по чести литию отслужили, псалмы спели. Да и говорят, как батюшка велел:

– Нашли мы Тасюшку, как ты просила, маменька. Простила она тебя. И ты нас прости. Покойся с миром.

И тут диво дивное случилось. Сзади откуда-то услышали они голос матушки своей:

– Живите, мои девоньки, дружно. Господь с вами.

Обернулись девушки, а там нет никого. Тут младшенькая самая как закричит:

– Глядите, глядите!

Да рукой наверх показывает.

Смотрят девушки, а над их головами голубица белая кружит. А рядом с нею голубёночек махонький беленький. Круг сделала, второй, третий, будто благословила, да и пропали обе с глаз, как не было их!

***

Стали сёстры все вместе жить в родительской избе. А вскоре и замуж повыходили. Девки они были гожие да работящие. Давно уж их деревенские бабы своим сыновьям в жёны приглядели. И Таисьюшка за местного вышла. Хорошо их семьи жили, дружно, на радость себе и всем людям.

Тайна заброшенного дома

– Мам, а правда, что то пугало живое?

– Ерунда какая, обычное тряпьё, набитое соломой! Что за мысли в твоей голове?

– А мальчишки говорили, что оно живое. Совсем, как человек. Они видели, как пугало шевелилось, а когда они подошли поближе, чтобы его разглядеть, то оно чуть было не схватило рукой Вовку.

– Послушай-ка, моя милая, мальчишкам, наверное, показалось. Ну или они просто решили немного прихвастнуть перед вами, чтобы показаться храбрыми. На самом деле, это обыкновенное чучело. Я надеюсь, ты не лазила на чужой огород?

Мама строго взглянула на Марину.

– Конечно нет, – вздохнула Марина.

– Ну вот и славно. А теперь давай-ка ложиться спать.

– Спокойной ночи, мамочка!

Марина ворочалась в постели с боку на бок, сон не шёл. Сегодня мальчишки с их улицы хвалились, что были в том саду и рассказывали такие чудеса, что непонятно было, где тут правда, а где ложь. Дом этот стоял заброшенным много лет, никто там не селился. А когда-то давно, когда ещё Маринкина мама была молодой, жила там женщина. Она была странная, как говорили в деревне. Ни с кем особо не общалась, поздоровается сухо да пройдёт мимо, разговоров, как уж водится по деревенской привычке, не заводила. Остальные бабы соберутся у чьего-нибудь дома да калякают, а эта женщина всё одна, всё молчком. Был у неё единственный сын, но гулять он не выходил, только из окна и смотрел, как другие ребятишки по улице бегают.

Поговаривали, что он немного не в себе. С головой что-то. Оттого, мол, и не отпускает мать его гулять. Порою ребятня подсматривали за ним через щели в заборе, когда он сидел во дворе на траве и играл игрушками, а ведь он был уже большой, лет пятнадцать или около того, но каждый раз, заметив ребят, он смотрел на них пристальным злобным взглядом исподлобья, не отвечая на их приветствия и те старались уйти поскорее прочь.

Однажды ребята решились в очередной раз позвать его, чтобы познакомиться и может даже подружиться, но мальчишка плюнул в их сторону и запустил деревянным паровозиком. Игрушка попала прямо в глаз одному из ребят, и случилась беда. Удар был такой силы, что глаз спасти не удалось. Родители мальчика пришли к той женщине, они были в ярости. Пригрозив женщине судом, они ушли, а виновник в это время сидел в сторонке на полу и ковырял в носу, глядя на непрошеных гостей сверлящим злыми взглядом.

Прошло какое-то время и женщина та внезапно скончалась. Вроде бы что-то с сердцем случилось. Ну и мальчишку определили в детский дом для особых детей, поскольку родных у него не нашлось. Дом остался пустовать. Лишь однажды там пытались поселиться приезжие – учитель с семьёй. Но прожив в доме буквально три недели, они быстро собрались и уехали.

Сосед рассказывал, что учитель успел шепнуть ему о каком-то чучеле, которое, якобы, ходит по двору ночью. С той поры так и стоял дом заброшенным. Сад разросся кругом непролазными кустами вишни и крыжовника, сирени и черной смородины. Постепенно покосились крыша и окна, прогнило крыльцо, однако в целом дом был ещё крепким.

И вот этой весной на огороде появилось пугало. С виду обычное пугало – туловище, набитое соломой, улыбчивое добродушное лицо, намалёванное на мешковине красками, старый плащ, на голове – дырявая шляпа. Оно стояло посреди зарослей на высоком шесте, и при каждом дуновении ветра побрякивало бубенчиками, привязанными к полям шляпы. Обычное чучело, вот только один вопрос – кто его мог там поставить и зачем?

Обнаружили пугало вездесущие мальчишки. Они частенько проникали в тот сад полакомиться ягодами и поиграть в индейцев. Такие заросли были самым подходящим местом для военных баталий. Да и ягоды у соседа, как известно, завсегда вкуснее своих. Иногда ребята заглядывали в мутные окна, но через пыль, годами накопившуюся на стёклах, ничего нельзя было рассмотреть. Заходить внутрь они побаивались. Хоть и храбрые они, но кто знает, а вдруг не зря об этом доме дурная слава ходит?

И вот сегодня Славка с Петей поведали девчонкам, что пугало-то это непростое! Когда они играли утром в том саду, оно смотрело на них, ну совсем как живое, а после схватило Вовку за плечо своей рукой.

– Да Вовка, небось, сам зацепился за него! – смеялись девочки, – А со страху-то и напридумывал!

– А вот и нет! – горячо утверждали Славка с Петей, – А не верите, так сами проверьте.

Но проверять девочки отказались. А вот Маринке запало это в душу. Так захотелось поближе посмотреть на это пугало.

– Завтра схожу в тот сад, – решила про себя Маринка и наконец уснула.

Наутро мама озадачила её работой по дому, ведь был разгар летних каникул и Маринка была совершенно свободна. А вот после обеда девочка отпросилась гулять, но к подружкам не пошла, а потихоньку пробралась в старый сад. В густых зарослях было душно и жарко, сладко пахло вишней, её много уродилось в этом году, ягоды краснели яркими каплями среди зелёной листвы.

Марина осторожно прокралась к дому, именно там, по словам Славки и Пети, почти у самого крыльца, и стояло пугало. Кусты мешали идти, вьюнок цеплялся за ноги, оборачивался вокруг лодыжек, жалилась крапива, а пугала всё не было видно. Марина уже было отчаялась и решила повернуть назад, как вдруг взгляд её упёрся в толстую деревянную палку. Она остановилась и подняла глаза наверх. Это было оно – пугало. Его улыбчивое лицо смотрело прямо на девочку, словно подмигивая. Светлый плащ спускался почти до самых ног чучела, шляпа, лихо сдвинутая набок, приоткрывала, торчащие сквозь мешковину, соломенные волосы.

Марина медленно обошла кругом.

– Хм, пугало как пугало, – сказала она вслух, – Мальчишки просто хвастуны.

И только она повернула было назад, к еле заметной тропке, по которой пришла сюда, как вдруг подул легонький ветерок и тут бубенчики, что висели на полях шляпы, тихонько зазвенели. Марина обернулась и посмотрела на пугало. Всё было так же, но что-то неуловимо изменилось в нём. Что?

И тут липкий страх окатил Марину – пугало подмигнуло ей правым глазом.

– Нет, не может быть, почудилось, – подумала девочка и попятилась назад. Но, наткнувшись на ствол яблони, остановилась, не сводя глаз с пугала. И тут оно медленно подняло руку и потянулось к ней.

Марина открыла рот, чтобы завопить, но из её рта не вылетело ни звука, горло сковало тисками ужаса. Девочка медленно обошла яблоню и пошла по тропинке, всё так же не отворачиваясь от пугала. Это было почему-то страшнее, чем рвануть с места. Ведь тогда ей пришлось бы повернуться к нему спиной, а этого она сделать не могла.

Пугало всё так же следило за ней цепким взглядом и, вдруг, в одно мгновение слетело с шеста, и всё так же улыбаясь, направилось к девочке ломаной, кривляющейся походкой. Лицо его вмиг изменилось, всё добродушие слетело с него, и теперь нарисованный рот оскалился, обнажив ряд мелких, острых зубов и длинный, словно змеиный язык, извивающийся меж ними. Чучело подскочило ближе и схватило Марину железной хваткой.

***

Марина бредила уже который день. Высокая температура не спадала. Врачи разводили руками.

– Все обследования и анализы в норме. Возможно девочка перенесла какое-то сильное душевное потрясение?

– Я не знаю, – шептала мама, – Мы нашли её в старом саду заброшенного дома. Ребятишки рассказывали накануне про живое пугало и скорее всего Маринка пошла туда, чтобы посмотреть на него. Я обыскалась её, когда узнала, что с подружками она сегодня даже не встретилась, а после и догадалась пойти в тот сад.

– И что вы там увидели?

– Да ничего особенного. Пугало там и вправду есть, обычное совершенно, и даже не страшное, улыбается так… Не знаю, конечно, кто его додумался там поставить. В доме сто лет никто не живёт. А Марина лежала на тропинке недалеко от него. Я подбежала и попыталась привести её в чувство, но всё без толку. Тогда мы вызвали врача и нас привезли сюда.

– Мама, мамочка, – шептала Марина в бреду, не открывая глаз, – Закрой окно, оно смотрит, мне страшно.

– Доченька, там никого нет, мы на пятом этаже. Не бойся, я рядом.

– Нет, мама, оно хочет меня забрать! Закрой, закрой окно.

– Да кто, оно, дочка?

– Пугало…

***

Дни проходили за днями. Девочке становилось всё хуже. Бедные родители, обессиленные тревогой и бессонными ночами, не находили себе места. В один из дней врач сообщил им, что они в полной растерянности, ни один консилиум не дал результатов, лечение не помогает, да и от чего лечить неясно, они действуют наобум. Такого случая ещё не было в их практике.

– Поезжайте-ка пока домой, – вздохнул врач, – Отдохните немного. А завтра приезжайте.

Родители вышли из больницы в прострации. Что делать? Куда идти? Чем помочь малышке?

Внезапно к ним подскочила, невесть откуда взявшаяся, женщина. Она выглядела странной – в разноцветном тряпье, похожая на нищенку, растрёпанные волосы, сморщенное лицо, по которому сложно было определить её возраст.

– Сожгите пугало, – горячо зашептала она, вцепившись тонкой птичьей рукой в рукав платья Маринкиной матери, – Сожгите его и девочка поправится. Только скорее. Сегодня ровно сорок дней. Завтра душа вашей дочери покинет тело. Сожгите пугало!

Онемевшие родители застыли от ужаса, не в силах что-либо ответить незнакомке. А та убрала свою руку, и отойдя на небольшое расстояние, посмотрела на них снова и повторила:

– Сейчас же поезжайте!

И скрылась за углом больницы.

В ту же минуту оцепенение спало с родителей и они, ни слова ни говоря, кинулись к машине.

***

Сад был пуст. Пугала не было!

– Господи, помоги, – плакала мать, – Где же оно? Куда оно могло деться? Почему именно сейчас это проклятое чучело пропало?

– Мы его найдём, родная, оно наверное, упало в траву, – утешал супругу муж.

Но в траве не было ничего, кроме повалившегося шеста.

Мужчина с женщиной решили идти в дом. Глупо, но сейчас уже ничто не казалось им невероятным и они готовы были поверить во всё. В доме было сыро, пахло плесенью и трухой, тленом. Свет еле пробивался сквозь мутные окна.

– Я нашёл его! – крикнул вдруг отец Марины.

Пугало сидело за пыльным полуразвалившимся столом и улыбалось, будто дразня людей. На столе перед ним стояло три чёрных свечи и рядом с ними прядь волос.

– Это же Маринины волосы! – прошептала мать.

И, подняв взгляд на чучело, проговорила:

– Что же ты такое?

Супруг схватил чучело за плечи и поволок из дома на улицу, но на пороге внезапно споткнулся, упал и застонал.

– Я, кажется, ногу вывихнул. Давай, неси его во двор, я сейчас потихоньку выберусь сам.

Жена поволокла пугало дальше. Бросив его на траву, она принесла канистру с бензином, которую супруг всегда возил в багажнике про запас. Щедро полив из неё чучело, женщина чиркнула спичкой и бросила её вперёд.

В тот же миг раздался нечеловеческий крик. Мать с отцом вздрогнули, не веря своим ушам. Пугало кричало, корчась в огне. Лицо его приняло злобное, страшное выражение. Оно пыталось увернуться от языков пламени, лизавших его соломенное тело. Отец схватил валявшуюся рядом палку и, прижав чучело к земле, держал его до тех пор, пока от него не остался лишь чёрный пепел. Смрадный дым не давал дышать, глаза слезились. Внезапно зазвонил телефон в кармане маминого платья.

С трудом разглядев экран, женщина нажала на кнопку:

– Да?

– Это ваш лечащий врач! Приезжайте скорее!

– Что случилось? – приседая на землю, прошептала женщина.

– Всё хорошо! Всё хорошо! – кричал врач, – Это невероятно, но Марина пришла в себя и у неё нет абсолютно никаких признаков болезни!

– Мы сейчас приедем, – тихо ответила женщина и заплакала.

Муж потирал ногу, и глядя на жену, то смеялся, то плакал.

– Всё хорошо, – сказала ему жена, – Марина очнулась, едем к ней, я сама поведу машину. Мы успели.

Кукольный домик

I

– Слава, ты знаешь, Светочка хочет на свой день рождения кукольный домик, ну, такие в рекламе ещё показывают – деревянный, двухэтажный, с окошечками, балкончиками и всё такое.

– Ну хорошо, я сегодня поищу после работы, заеду в «Детский мир».

Тем же вечером Вячеслав направился в магазин детских товаров, чтобы приобрести тот самый заветный домик для своей дочери Светланки, которой в субботу исполнялось пять лет. Светлана была их единственным пока что ребёнком, желанным и любимым, и, конечно, папа готов был исполнить любой каприз своей дочурки.

Дочка родилась, когда Вячеславу было уже тридцать шесть, а его жене Инне тридцать два. До этого оба строили карьеру и о ребёнке не задумывались, но вот решили наконец, что тянуть дальше нельзя и на свет появилась Светлана.

Вячеслав обошёл весь магазин, но, домика не нашёл. Консультанты с сожалением разводили руками и отвечали, что вот буквально пару часов назад купили последний экземпляр, и просили подождать несколько дней, до понедельника, когда будет новый завоз.

Но до понедельника Вячеслав ждать не мог, подарок нужен был ему в субботу. Он поехал по другим торговым центрам, обошёл все детские магазины и магазинчики, но как назло такого домика нигде не было. Придя домой и поужинав, Вячеслав попытался завести с дочкой разговор:

– Светочка, а ты знаешь, я сегодня видел в магазине такую замечательную пони! На ней можно кататься, как на настоящей, представляешь? Хочешь такую на день рождения?

– Не-е-ет, пап, – нахмурила бровки малышка, – Ну это скучно. Я хочу домик. Там будет жить Настя, и Лиза, и Кен.

Вячеслав вздохнул и решил ещё поискать назавтра.

На следующий день он снова отправился после работы по магазинам, предварительно загуглив все торговые точки, где могли продаваться детские товары. Но его снова ждала неудача. В последнем небольшом ларьке он чуть не поругался с продавцом, но вовремя осёкся, понимая, что человек-то тут ни при чём. Всё же досада не оставляла его.

Выйдя на улицу, он зло выругался и ударил кулаком по углу здания, старой двухэтажной постройки конца прошлого века:

– Чёрт! Да где мне найти этот проклятый домик!

– Ах, не стоит так волноваться, – раздался сзади шуршащий старческий голос, – Разве ж можно так переживать? Следует беречь себя.

Вслед за словами послышался шелестящий смешок, словно ветер зашуршал сухими жёлтыми листьями.

Вячеслав обернулся и увидел позади себя невысокого сгорбленного старичка, он стоял, опираясь руками на трость, покрытое морщинами лицо скрывалось за складками большого вязаного шарфа, пальто камышового цвета переходило в клетчатые брюки, а затем в коричневые ботинки.

– Эм-м, добрый вечер, – смутился Вячеслав, – Да вы понимаете, просто мне очень нужна одна игрушка, а я как назло нигде не могу её найти, а заказывать через интернет уже поздно, она нужна мне к субботе.

– Э, – отозвался старик, – Интернет… Не доверяю я всем этим современным штучкам. Он вам не поможет, а вот я могу, пожалуй.

– Правда? – обрадовался Вячеслав, – Вот замечательно! А вы что, владелец магазина игрушек?

– Можно и так сказать, – снова прошелестел старик, словно ветер прогнал листву по тротуару, – Игрушек у меня много. Играть ведь все любят. Не только дети. Вы согласны со мной?

– Ну, наверное, – задумался Вячеслав. Ему не терпелось скорее заполучить домик, и ехать домой отдыхать, – Так где я могу его купить?

– Пойдёмте со мной, моя лавка находится неподалёку.

Старик нырнул в тёмную арку и Вячеслав последовал за ним. Идя сзади он прислушался к странному звуку шагов старика, тот словно цокал копытцами по асфальту. Приглядевшись, Вячеслав разглядел, довольно высокие для мужской обуви, каблучки на его ботинках, они-то и издавали этот стук.

– Будто со со страницы старинной книги сошёл этот дед, – подумал Вячеслав.

Они долго петляли то в один проулочек, то в другой, дворы-колодцы были похожи друг на друга как братья-близнецы, и вскоре Вячеславу стало казаться, что старик просто водит его по кругу. Постойте, да нет же, они и правда ходят по кругу – вот эту красную кирпичную пристройку с железной дверью и ржавым навесным замком он уже видел.

– Мы же ходим по кругу! – позвал он старика.

– Вы правы, – с азартом отозвался тот, – Вся наша жизнь есть ни что иное, как хождение по кругу. Всё повторяется. Время идёт по кругу, мой господин.

– Странный какой-то, – подумал про себя Вячеслав, – Больной что ли? И разговаривает как-то… Словно мы в 18 веке.

_ А вот мы и пришли! – воскликнул старик, указывая на небольшую витрину в доме из серого камня.

– Но, погодите, ведь мы с вами пришли к той же арке, откуда начинали свой путь, вон за углом тот самый магазин, возле которого мы с вами и встретились! Зачем нужно было бродить по этим дворам? Мы могли просто пройти арку и завернуть в вашу лавку.

– Э, нет, – ответил старик, – Не всё так просто. А теперь извольте пройти в мою скромную лавочку.

Старик толкнул тяжёлую дверь, украшенную кованой резьбой, и они вошли в небольшое помещение с низкими потолками. Это был первый этаж старинного дома, и в принципе вид изнутри соответствовал виду снаружи. Несколько ламп с приглушённым светом освещали лавочку, тусклый свет из низких окон, расположенных почти вровень с землёй падал на предметы. Все полки, расположенные вдоль стен, заставлены были предметами, словно из антикварной лавки.

– Мрачновато, – подумал Вячеслав, с трудом протискиваясь среди всего этого нагромождения.

– Да что вы! – откликнулся из угла старик, – Очень даже уютно и мило.

Вячеслав почесал нос, думая о том, что с этим домиком он уже совсем вышел из равновесия, коль уж начал разговаривать вслух.

– Ну так что же? – подошёл он к старику, – Где же домик?

– А вот, вот он, милостивый господин!

Старик суетливо раздвинул какие-то занавесочки над полом и Вячеслав действительно увидел перед собою аккуратный маленький домик в два этажа, высотою около метра, он был выполнен настолько искусно, что выглядел словно настоящий, мало того, внутри домика стояла крохотная мебель, а на кошечках висели шторы.

– Ого! – удивился Вячеслав, – Да это не игрушка, а произведение искусства, Его нужно в музее выставлять, а не отдавать на детские игры.

– Что вы, что вы, – ответил старик, любовно оглаживая рукой черепичную крышу с флюгерами и башенками, – Дети наше всё. Они дают нам любовь и смысл жизни.

– Я вряд ли смогу осилить такой домик, – сказал Вячеслав, – Он наверняка стоит целое состояние.

– Да что вы, – махнул рукой старик, – Пустяки! Я недорого возьму за него. Ведь вы и так уже потратили много сил на поиски. Пусть этот домик будет подарком от меня вашей дочке. Заплатите символическую цену и будет. Я не нуждаюсь в деньгах.

И старик назвал сумму, за которую можно было купить разве что резиновый мячик в «Детском мире».

Вячеслав недоверчиво посмотрел на старика.

– Точно больной, – подумал он про себя, – Нет, я так не могу, получить желаемое за счёт убогого человека, который сам не понимает, что делает? Это самый настоящий обман.

И он протянул старику пять тысяч.

– Вот, возьмите. Больше у меня с собой нет. А по карте, как я понимаю, вы не принимаете?

– Нет, я предпочитаю живые деньги, – улыбнулся старик, – Однако же, я уже озвучил сумму и не возьму с вас более того ни копейки.

Вячеслав пожал плечами и ещё раз покосившись на старика отсчитал столько, сколько тот просил.

– Вот и славно! – обрадовался старик, – А теперь забирайте ваш домик и передавайте от меня привет вашей девочке!

Он проводил Вячеслава до двери и помахал вслед, всё так же довольно улыбаясь.

– М-да, дела, – подумал Вячеслав, садясь в машину и поворачивая ключ зажигания, – Чудной старик. Ну что ж, я предлагал ему деньги, он сам не взял. И всё-таки отличный домик, раритет! Стоит небось бешеных денег!

Он завёл двигатель и поехал домой.

***

В субботу в доме было оживлённо и весело, кругом сновали мальчики и девочки в нарядных костюмчиках, жевали конфеты, прыгали, шумели, хихикали, и радовались празднику. Светочка была рада больше всех, ведь это она была главным действующим лицом вечера – именинница. Вынесли торт. Дети захлопали в ладоши. Светочка задула пять свечей и Инна нарезала торт на большие куски для каждого гостя. Когда же Вячеслав внёс в комнату подарок – кукольный домик – Светочка и вовсе пришла в неописуемый восторг. Она крутилась вокруг домика, то приседая, то поднимаясь, заглядывая внутрь через маленькие оконца и то и дело радостно хлопая в ладошки.

– Мы угадали с подарком, – сказала Инна, обнимая мужа, – Посмотри, как она счастлива.

– Да, – поцеловал Вячеслав жену в макушку, – Ты права. Думаю, что она будет часто с ним играть.

***

С того дня Светочка проводила всё своё время возле этого домика. Возвращаясь домой после детского сада, она тут же бежала в детскую и проверяла всё ли с ним в порядке. Она ревниво оберегала его от гостей, когда по выходным кто-то приходил с детьми и те пытались потрогать домик и заглянуть внутрь.

– Света, ну нельзя же так! – говорила Инна, – Разве ты жадина?

– Нет, – мотала головкой дочка, – Я не жадина. Но домик не дам.

Света забыла все свои остальные игрушки и только и делала, что занималась с этим домиком, то переставляя мебель в его комнатах, то расправляя занавески на окнах, то протирая с него пыль. Бывало, что родители находили дочку уснувшей на полу возле этого произведения искусства, хотя и в несколько вычурном, бутафорском стиле.

В один из дней Светочка вдруг пожаловалась родителям на боль в ногах. Те встревожились и повели дочку к врачам, сдали все анализы и прошли консультации специалистов, но те ничего не обнаружили, предположив, что это некое нервное перенапряжение.

– У вас всё благополучно дома? – огорошил Инну и Вячеслава психолог.

– Да, конечно, – покраснели те от подобного вопроса.

А Светочка тем не менее сильно изменилась. Из милого, послушного ребёнка она вдруг превратилась в капризную, плаксивую, озлобленную девочку. Родители не понимали, что делать и где искать причины. Они окружили девочку ещё большей заботой и вниманием, но та не реагировала на их ласки. В садик она ходить отказывалась, устраивала страшные истерики и Инне пришлось уйти с работы, чтобы сидеть со Светочкой дома. А та всё своё время проводила возле домика, играя с ним с утра до вечера.

– Послушай, – сказала однажды Инна мужу, – А что, если её состояние связано с этой игрушкой? Ну это ведь ненормально, что всё своё время она проводит только за игрой с домиком. Она не хочет ни рисовать, ни петь, ни танцевать, только этот дом!

– Возможно ты права, – ответил Вячеслав, – А знаешь что, давай я унесу его пока в гараж, подальше от её глаз, может она придёт в себя. Она, пожалуй, просто слишком впечатлилась им.

Так и поступили. Рано утром Вячеслав отнёс кукольный домик в гараж и прикрыл там старым одеялом. Спустя час их дом огласили громкие вопли, Светочка билась в истерике, а Инна никак не могла с ней справиться. Девочка металась по кровати, затем спрыгнула на пол, бросая в родителей всё, что попадалось под руку, разбила вазу, поранилась, и всё кричала:

– Где он? Где он? Где он?

– Слава, ради Бога, принеси этот домик, иначе она не успокоится.

Вячеслав бросился в гараж и вернул игрушку на место. Только тогда Светочка стихла и позволила перевязать себе руку. Инна плакала на кухне. Вячеслав молчал, погружённый в тяжёлые мысли. Они решили обратиться к психотерапевту.

***

В один из вечеров Светочка вдруг заявила маме:

– Мам, можешь не оставлять на ночь ночник в моей комнате?

– Отчего же, детка? Ведь будет темно, как ты встанешь в туалет?

– Нет, не будет темно, в домике горит свет и мне всё видно.

– Какой ещё свет? – не поняла Инна.

– Ну в моём домике ночью зажигается свет, и мне светло.

– Дочка, но ведь домик ненастоящий, там нет света, давай всё-таки оставим ночник?

– Нет! Нет! – закричала Светочка, – Нельзя. Свет мешает ему!

– Да кому ему-то? – отчего-то холодея внутри, спросила Инна.

– Тому, кто живёт в домике.

– Кену?

– Нет, Кен ненастоящий, а он настоящий. И он не хочет, чтобы горел ночник.

– Хорошо, хорошо, детка, мы сегодня выключим свет, а я лягу с тобой, договорились?

– Ладно.

В ту ночь Инна выключила ночник в спальне дочери, а сама пристроилась на небольшом диванчике в углу комнаты. Никакого света в домике, естественно не было. И вскоре Инна спокойно уснула, Светочка тоже сопела в своей кроватке. Внезапно среди ночи Инну разбудил громкий крик дочери.

– Что с тобой? Сон приснился? – подскочила она к кроватке Светочки.

– Он меня укусил, мама! Он не хочет, чтобы ты тут была, он говорит, ты ему мешаешь!

Инна взяла дочь на руки и постаралась успокоить, она прижимала девочку к себе, качая её и целуя мокрые щёчки. Постепенно Светочка успокоилась и снова уснула. Инна наклонилась к постели, чтобы уложить дочку и только сейчас увидела – на маленькой ножке, почти у самой пятки, краснело пятно. Инна пригляделась. На ноге малышки краснел укус мелких, частых зубов, похожий на человеческий.

II

Утро в семье было мрачным. Инна ходила из угла в угол, Вячеслав пил кофе с хмурым лицом.

– Я думаю, что в доме завелись крысы, – наконец сказала Инна мужу.

– Это не крысиный укус, – пробубнил Вячеслав.

– А какой? – крикнула Инна, – Человеческий что ли?

– Ну ты же сама видела, что он сильно похож на него.

– Прости, – осеклась Инна, – Просто я действительно в полной прострации и не знаю что делать. Всё это странное поведение Светланы… А что если… Ну этот укус он же маленький, вроде как детский, что если, пока я спала, она…

– Что она сама себя укусила? Ты это хочешь сказать?

– Да.

– Я не знаю, – закрыл лицо руками Вячеслав и потёр глаза, – Тогда выходит, что у нашей дочери действительно какое-то психическое заболевание. И видимо всё серьёзно, если она уже начала вредить себе. Так. Я сегодня позвоню Олегу, он же врач, у него должны быть связи в этой области. Пригласим к себе специалиста пока что неофициально.

Через пару дней в их доме появился Константин Андреевич, психотерапевт с огромным стажем и опытом работы именно с детьми. Его представили Светочке, как папиного сослуживца. Светочка поначалу неохотно беседовала с папиным другом, но после притащила на диван всех своих кукол и принялась рассказывать Константину Андреевичу про своих питомцев.

Потихоньку он перевёл речь на домик.

– Какой же чудесный домик тут у тебя! А можно я его осмотрю?

Светочка нахмурилась:

– Можно, только недолго, он злится, когда на него смотрят.

– Кто? Домик?

– Нет, тот, кто в нём живёт.

– А кто же в нём живёт?

Светочка прошлась по комнате, затем снова вернулась к Константину Андреевичу.

– А ты никому не расскажешь? – прошептала она, оглядываясь по сторонам.

– Нет, ни за что! – заверил её тот, – Пока мама с папой накрывают на стол, ты можешь мне рассказать свой секрет. А потом я расскажу тебе свой, ладно?

Светочка кивнула.

– Там в домике живёт он. Я его сразу не увидела. А потом он показался мне как-то раз и сказал, что теперь он мой лучший друг и мне не нужно дружить с кем-то ещё.

– А какой он, Светочка? – спросил доктор.

– Ну… Как сказать, – замялась малышка, – Он такой. Как привидение из мультика. У него голова и снизу простыня болтается. И руки есть. А ножек нет. Он сказал, что ему нужны ножки. И спросил, может быть я с ним поделюсь.

– А ты что ему сказала?

– Ну я сказала, что поделюсь, мы же друзья. А потом у меня стали болеть сильно ножки.

Доктор задумался:

– А у твоего друга теперь есть ножки?

– Да, – ответила Светочка, – Теперь он говорит, что ему нужны глазки, а то он совсем ничего не видит.

Инна с кухни крикнула, чтобы все шли за стол и Константин Андреевич, взяв Светочку за ручку, пошёл на кухню.

– Я не вижу ничего такого, что указывало бы на психическое заболевание, но у девочки явно богатая фантазия – сказал доктор после ужина Инне и Вячеславу, – Однако же я хотел бы понаблюдать за Светланой, случай всё-таки неоднозначный, с вашего позволения я буду приходить к вам каждый вечер на протяжении недели и понемногу разговаривать со Светочкой, мне и самому интересно понять, что это такое.

Родители девочки, конечно же, согласились.

***

Прошло два дня. Однажды утром Светочка проснулась и не смогла надеть своё платьице.

– Что с тобой, доченька? – встревожилась Инна.

– Не знаю, мама, у меня глазки плохо видят, как под водой, когда мы купаемся в бассейне.

– Может ты не выспалась?

– Не знаю.

К обеду состояние девочки не улучшилось и Инна помчалась к окулисту. Тот осмотрел девочку и удивлённо развёл руками:

– Да тут всё отлично. Вам стоит обратиться к невропатологу. Похоже это по его части.

Но и тот не нашёл ничего особенного в состоянии Светочки. Все рефлексы и обследования показывали отличные результаты.

***

Родители Светочки сходили с ума.

– Я уверен, что дело в этом домике! – раздражённо сказал вечером Вячеслав, – Я сейчас же поеду и найду того старика, а после вручу ему эту проклятую игрушку.

Он погрузил домик на заднее сидение автомобиля и поехал в тот район, где расположилась лавка старика. Но напрасно он кружил по дворам старых двухэтажек, между покосившихся крылечек и обломанных ступеней парадных, мимо чужих окон и полуразвалившихся сараюшек. Лавки нигде не было!

– Милок, ты чего всё кружишь-то? – остановила Вячеслава старушка, сидевшая у одного из крылечек.

– Вы не знаете, где тут лавка старика, у которого ну что-то вроде антиквариата? Она вот здесь была, сразу за аркой.

– Да ты что, милок, я тутося всю жизнь прожила, а это, почитай, без малого восемьдесят лет, никакой лавки тут никогда не было. А за этой дверью подвал. Да только теперь уж лет двадцать как мы им не пользуемся. Так и стоит на замке, уж замок-то весь проржавел, видишь?

Вячеслав был в полной растерянности. Проклятый старик исчез, как и его лавка, словно их никогда и не было. Что же происходит? Что это за старик вообще и что за домик он вручил ему? Наконец Вячеслав решил оставить проклятую игрушку прямо здесь, в одном из дворов. Он вытащил домик из машины и принёс его в тёмный угол между домами, где когда-то давно вероятно находилась собачья конура, от которой теперь остались лишь прогнившие доски, и водрузил его прямо на них, а затем, не оборачиваясь, ушёл прочь.

Вернувшись домой, он с чувством выполненного долга прошёл в спальню дочери, чтобы проверить чем она занимается. Но войдя к Светлане, остановился как вкопанный на пороге. Прямо в центре комнаты стоял проклятый домик, возле которого сидела Светочка и играла. Обернувшись на звук папиных шагов, она спросила:

– Пап, это ты?

– Я, дочка, как делишки?

– Хорошо.

– Ну я пойду ужинать, а после приду к тебе.

– Ладно, папа.

Вячеслав отошёл от двери буквально на несколько шагов, как сзади послышался голос Светочки:

– Папа, не отвози больше его. Он сердится. Он сказал, что ему ещё нужно сердце и тогда он уйдёт сам.

Мороз пробежал по коже Вячеслава. Он бросился в гостиную к жене:

– Нам нужно что-то делать! Врачи нам не помогут, это не по их части. Эта тварь, что живёт в домике, она просит уже сердце. Помнишь, Света говорила про ноги, потом про глаза. И после этого у неё самой начинали болеть ножки, а потом и глазки. А теперь оно просит сердце, понимаешь?

Инна в ужасе смотрела на мужа и глаза её становились всё больше.

– Так, я поехал в церковь. Может они нам помогут, – сказал Вячеслав, на ходу набрасывая куртку, – А ты пока глаз не спускай со Светочки.

***

В храме было тихо и пахло ладаном, мерцали на подсвечниках множество свечей, служба уже закончилась и храм был пуст, только двое работниц копошились, протирая иконы и убирая огарки свечей в маленькие ведёрки. Наверное и священник уже ушёл. Но тут из алтаря вышел пожилой батюшка в чёрной скуфье и направился к выходу. Вячеслав бросился за ним.

– Подождите, батюшка, стойте! Пожалуйста…

Они сидели в уголке на низенькой скамеечке и Вячеслав торопливо рассказывал старенькому священнику с белой бородой и голубыми светлыми глазами о том, что происходит в их доме.

– Что же нам делать? – в отчаянии спросил наконец Вячеслав.

Батюшка долго молчал, перебирая чётки, молился. Наконец спросил:

– Вы давно причащались и исповедовались?

Вячеслав смутился неожиданным вопросом.

– Я, я не знаю. Ну никогда, наверное.

– Вы крещёный человек?

– Да, конечно, в двадцать лет крестился.

– Вы знаете, что крещение само по себе не даёт пропуска в рай и не делает нас святыми? – тихо сказал батюшка, – Это лишь билет. А дальше уже предстоит большая и тяжёлая работа. А люди думают, что крестился и автоматом в рай. Нет. Нужно жить жизнью христианина, коль уж ты отрёкся от сатаны. Ведь отрекался? Плевал три раза ему в лицо? Говорил слова – отрекаюся тебе?

– Говорил, – вспомнил Вячеслав.

– Так как ты думаешь, будет ли он нападать на тебя, коль ты ему в рожу плевал?

– Вы про сатану?

– Про него.

– Наверное будет.

– То-то. А чтобы устоять твоих сил не хватит. Нужна ещё помощь Бога. Для этого и нужно Причастие и Исповедь. А дочка-то ваша крещена?

– Нет. Мы за то, чтобы человек осознанно выбирал веру. Вот вырастет и решит сама.

– А если не вырастет? Не успеет? Что тогда?

Руки Вячеслава задрожали:

– Да как же… Ведь она ещё ребёнок…

– А вы думаете, что умирают лишь больные и старые?

– Я понял вас, батюшка.

– Вот, сынок, – вздохнул старенький священник, – Понимаешь, это хорошо. Ты ведь не оставляешь свою дочку голодной, мол, а вдруг она не любит каши? Вот вырастет и сама решит, что ей есть – кашу или суп. Так почему ты лишаешь её духовной пищи? Святого Причастия. Вот и привязался к ней сатана. К вам-то с женой тяжелее ему подступиться, вы как-никак крещёные, а она нет.

– Мы окрестим дочь обязательно! Вот прямо в эти же выходные.

– Я думаю, что у нас нет столько времени, – вздохнул священник, – Крестить будем завтра. Приезжайте с утра, служить буду я же. А сейчас тебе стоит исповедоваться самому, сынок, ведь по грехам родителей часто страдают дети. А с утра и супруга пусть готовится к исповеди. Я благословляю причаститься без поста. Вам пока не до того.

– Я не умею, – тихо сказал Вячеслав.

– Не бойся, я подскажу тебе, идём, – ответил священник и повёл Вячеслава в один из приделов храма.

Через час Вячеслав вышел на ступени храма, по щекам его текли слёзы, свежий ветер осушил их, он оглянулся на купола храма, впервые в жизни перекрестился, не стесняясь никого, и уверенным шагом пошёл к машине. Теперь он знал, что делать.

***

Утро выдалось солнечным и свежим. В храме было много прихожан. Сегодня был праздник – Рождество Пресвятой Богородицы. Инна исповедовалась перед службой, поначалу стесняясь, а после плача о своих грехах, вспомнив всё, что тяготило, душило, лежало на душе тяжким грузом, а ведь она и не осознавала этого, думала – вот, настроение плохое, всё вокруг какое-то унылое, раздражающее, бессмысленное, а это грехи давили на сердце, чтобы унывал человек, чтобы забыл о милости Божией, чтобы отчаялся. А ведь мы не одиноки, никогда, всегда с нами Бог.

После исповеди стало так тихо и мирно на душе, словно обогрели её солнышком, обласкали, утешили. Вот и причастились. И теперь стояли в ожидании крещения.

Работники храма принесли купель, зажгли свечи. Крёстной позвали сестру Вячеслава. Она была женщиной скромной, хорошей, и как нельзя лучше подходила на эту роль. Светочка смотрела удивлённо по сторонам:

– Мама, мне не нравится здесь, мне дышать тут тяжело. И ножки болят, и глазки. Он сердится.

– Скоро всё у нас будет хорошо, – ответила ей мама, – И ножки болеть не будут, и глазки.

Священник приступил к Таинству. Полетели молитвы под купол храма, отражаясь под его сводами, и расплываясь повсюду. Лики святых взирали с икон на маленькую девочку, которая скоро станет христианкой.

– Крещается раба Божия Фотиния во имя Отца и Сына и Святаго Духа, – произнёс священник трижды, погружая девочку в большую купель.

После того, как Светлана присела и встала в третий раз, все вздрогнули. Густое чёрное облако взвилось вверх от её макушки, с шипением пронеслось по храму и вылетело в распахнутые двери. Пахнуло смрадом под сводами, зловонием и мерзостью, и пропало. Девочка вздрогнула, будто по телу её пробежала крупная дрожь и стихла. Присутствующие стояли не в силах вымолвить ни слова, лишь старенький священник громче запел молитву и улыбнулся, широко перекрестившись.

– Вот и новый христианин пришёл в мир! – возвестил он родителям радость, – Теперь живите по-Божьи, приходите к нам в храм, мы всегда вам рады!

– Мама, папа, смотрите! – вдруг закричала Светочка, на груди которой поблёскивал серебряной звёздочкой крестик на гайтанчике.

Все повернули головы в ту сторону, куда указывала пальчиком малышка, но ничего не увидели.

– Что там, дочка?

– Ну вот же дяденька в белом платьишке, у него голова светится, смотри, он летает! Он такой смешной, улыбается мне.

Батюшка улыбнулся:

– Господь сподобил её увидеть своего Ангела. Вот, милая, не огорчай теперь его, чтобы он всегда улыбался.

– Светочка, а ты что, видишь? Глазки не болят больше? – взволнованно спросила Инна.

– Нет, ни капельки, – звонко ответила малышка, – Я всех-всех дедушек вижу, которые на стенах нарисованы. Они тоже смотрят на меня и улыбаются.

Инна отвернулась и заплакала от радости. Вячеслав обнял жену.

– Батюшка, а с домом этим что нам сделать?

– Сожгите его на пустыре каком-нибудь. И молитву прочтите. Псалом 90-ый. Всё будет хорошо, не бойтесь лукавого, с вами Бог.

***

Светочке исполнилось восемнадцать. Она забыла про тот домик, но навсегда в памяти её остался тот светлый миг, когда она увидела своего Ангела-Хранителя. Она точно знала, что Бог есть.

Отучившись в школе, она поступила в медицинский, чтобы нести добро людям, лечить деток. А вскоре вышла замуж за священника. А за кого и выходить, когда всё детство она провела при храме! Кстати, тут же вырос и её будущий муж. Это был внук того самого старенького священника, крестившего Светлану и приведшего её с родителями к Богу.

Домовой

– Маменька, да не брешу я, видел я его! Сам махонький, с ладошку, с веничком, ка-а-а-ак махнёт на меня, я весь в золе сразу стал, пока глаза протёр, его уж нет! Не полезу больше в печку мыться!

Авдотья обтирала младшенького, Кузьму, которому вот только пошёл пятый годок, мягкой ветошкой. Раскрасневшийся от жара мальчонка тараторил без умолку, а началось всё с того, что семья этим вечером собралась помыться.

Печку с утра жарко протопили, золу выгребли, да под вечер и принялись за банные процедуры, вернее печные. Зимой-то оно так сподручнее. Старшие ребята сами помылись. Запарила им Авдотья трав в котелке, чтобы обтереться, да яичной воды навела для мыльности. Ну а младшенького, Кузьку, с собой взяла в печь, да как помылись, вперёд вылезла, да буквально на минутку отвернулась, чтобы полотенчишко чистое взять для сынишки, а он уж весь в золе. Вылез весь чёрный! И где только набрал? Ведь всё выскребла Авдотья, всё вычистила. Вот ведь пострелёнок! Да нет, чтобы сознаться, так ещё и сочиняет.

Усадила Авдотья сыновей за стол, чай пить, мёду душистого поставила, хлеба. А Кузька всё не унимается, губёнки надул обиженно:

– Вот не верите, не верите, да? А я видел его! Это печной дух.

– Не бывает такого, – возразил меньшого старший Васятка, вихрастый и круглолицый мальчишка, лет девяти.

– А вот и бывает! – распалялся Кузька.

– Домовой это, вот кто, – сообразил средний брат, Ванюшка.

– А вот и не домовой, – спорил Кузьма, – Того я знаю, он старенький и с бородой, во-о-от такенной, а этот дядька с усами!

– Знает он, глядите-ка вы, – засмеялся Васятка, – Прям на короткой ноге они.

Кузьма засопел ещё сильнее и на глазах блеснули слёзы:

– Ну и не верьте, а когда вас дома нет, домовой выходит из угла и пол метёт. А этого я первый раз вижу, который в печке. У-у! – погрозил он пухлым кулачком, – Ещё и золой мажется, насмешник!

– Будет вам над маленьким смеяться, – осадила Авдотья сыновей, – Вот придёт отец, расскажу ему про вас.

Васятка с Ванюшкой притихли и молча принялись пить душистый чай, отхлебывая из чашки горячий отвар, и макая хлеб в янтарный, тягучий мёд, пахнущий летом и лугом. Кузька ещё малость повздыхал, покосился обиженно на старших и тоже взял чашку.

– Ох и выдумщик он у нас, отец – шептала Авдотья мужу, накрывая на стол, когда ребятишки уже крепко спали на полатях. – В печке мыться больше не стану, бает, там печной дух какой-то с веником. Изгваздался весь в золе, пока я полотенчишко искала, ну отвернуться нельзя, только было намыла его, напарила, а он опять весь чёрной. То он с домовым в прятки играет, забавляется, пока мы в поле да огороде, то ещё что. И в кого он у нас такой выдумщик, не знаю.

Муж Захар сидел напротив жены и хлебал похлебку большой деревянной ложкой. Выслушав жену и отломив знатный кусок от каравая, Захар, помедлив малость, ответил:

– А ну как не выдумывает?

– Да ну, Захар, ну сказки всё это, что ты! – отмахнулась Авдотья.

Муж улыбнулся хитро и сказал:

– Поди и я видел этого домового…

– Брешешь? – всплеснула руками Авдотья.

– Чего мне брехать? Я, почитай, в этом доме вырос, тятю с мамкой в последний путь отседова проводил. Матушка, между прочим, тоже его видала. Ну да я не о ней. Я когда маленьким-то был, мать с отцом уйдут, бывало, а меня со старшими оставят. Тем больно охота со мной вошкаться, посидят малость да сбегут на улицу, меня дома запрут. Вот я и ревел поначалу.

Однажды сижу так, реву, а из-за печи выходит кот, большой такой, толстый, полосатый. А у нас такого не было. Испугался я. А кот ко мне. Трется спинкой, мурлычет, после набок свалился и лапками так умильно задергал, что я не сдержался, и про страх забыл, ну и давай хохотать. А кот и рад. Вскочил, спинку прогнул, и будто вот, право, улыбается. Чего смеёшься? Как есть говорю.

– Да не смеюсь я, не смеюсь, – ответила Авдотья, пряча улыбку, – Чего дальше-то было?

– Так вот и сказываю. Несколько дней кот этот со мной играл и ласкался. И я уже и реветь перестал, напротив, ждал, когда все уйдут. Кот-то при других не показывался. Ну а вот значит, как прошло несколько дней, тут-то он мне в настоящем обличье и показался.

– Кто – он?

– Да ты меня вовсе что ли не слушаешь? Домовой, конечно, кому ещё быть.

– Слушаю, слушаю, не серчай.

– Так вот, раз вышел он вот эдак-то из запечья, подошёл снова ко мне, потёрся ласково, а после как перекувыркнется через голову, да тут и стал дедом таким махоньким, а борода пышная да белая. Я аж рот разинул. А он мне подмигнул эдак хитро и пошёл по кругу вприсядку, шёл-шёл, а как до меня дошёл, так и пропал. С той поры нет-нет да и показывался он мне. А вот как подрос я, так и не встречал его более. Он, видать, только малым детям, вон навроде Кузьки нашего, показывается.

– Ну и чудеса, ты говоришь, отец, так выходит, что и печной дух тоже есть? – подивилась Авдотья, – Ну, доедай да спать пора.

***

В тот день неспокойно было на сердце у Авдотьи, поехали они с Захаром с раннего утра на ярмарку в город, повезли молоко да масло, творог да сметану на продажу, яичек подкопила Авдотья целую корзину, Захар дичи в силки наловил.

Приехали на базарную площадь, лошадь распрягли, сена задали, начали торговать, поначалу народ ходил да больше того приглядывался, а ближе к обеду, как потеплело да распогодилось, торговля бойко пошла. Только Авдотья вдруг невесёлая сделалась, стоит хмурая, задумчивая, грудь рукой потирает.

– Ты чего это, мать? – засмеялся Захар, – Ты нам эдакой кислой рожей всех покупателей отобьёшь.

– Ох, Захарушка, не могу, тошно мне чего-то, сердце беду чует… Поедем домой!

– Да ты что, Авдотья? Ведь только дело пошло! Куда ж мы потом всё это? – Захар обвёл рукой телегу, тяжело гружёную плодами их долгого и тяжкого крестьянского труда.

– Всё понимаю, Захар, но и ты пойми, чует мое сердце, случилось чего-то дома.

– Да чего ж там случится-то может? Старшие дома с Кузьмой.

Замолчала Авдотья, как мужу перечить? Торгует, а сама всё с беспокойством вдаль глядит, чтой-то там дома делается?

Прошло время, наконец не выдержала Авдотья:

– Не могу больше, Захар! Запрягай лошадь! Беда дома!

Глянул Захар на супругу, а она белее снега, губы трясутся, сам испугался. Кто его разберёт это бабье чутьё? Поди и вправду что случилось там? Запряг лошадь и поехали они в деревню. Авдотья всю дорогу молчит, только губы шевелятся, молитву читает. Наконец показались вдали родные крыши. Вглядывается Авдотья с тревогой вдаль, и вдруг видит – дым чёрный столбом. Ахнула она, с телеги спрыгнула, кинулась бегом.

– Да куда ты? Садись! – кричит ей Захар, тут уж и он понял, что беда случилась.

Погнали они лошадь во весь дух, понеслись, что есть мочи, как только Бог уберёг, да телегу не свернули набок. А как подъехали к избе и увидели – пожар тут был, народ толпится, переговариваются. Подскочили Авдотья с Захаром к людям:

– Где? Где они? – кричат.

– Здесь они, всё хорошо! – кричат в ответ.

Обняла Авдотья старшеньких, Кузьку на руки подхватила, а сама ревёт, слезами обливается:

– Детушки мои родимые! Живы, слава Богу!

Подошёл дед Трофим, успокоил Захара:

– Ничего, не сильно обгорело, быстро мы успели пламя-то потушить, к холодам подправим избу, не горюй, главно робяты живы!

Захар и не горевал, он обнимал жену и детей и плакал, не стыдясь своих слёз. А ведь Авдотья звала его домой! Эх, он…

– Спасибо тебе, дед Трофим, спасибо, люди добрые, – поклонился Захар люду деревенскому, – Кабы не вы!

***

Вечером, успокоившись, Авдотья с Захаром допытывали ребятишек, что же произошло. Нехотя признались Васятка с Ванюшкой, что сами виноваты.

– Мы гулять захотели, а Кузька ревёт, дома хочет играть, мы и оставили его, – понурив голову поведал Ваня.

– А там в печи угольки оставались красненьки, – продолжил Вася, – И Кузька с ними поиграть решил, вытащил несколько на пол, а там ветошка лежала, ну и загорелась, а после по полу пошло…

– Мы как дым увидали, домой побежали, а тут не зайти в сени уже. Тут и дядька Митяй прибежал, голову рубахой накрыл и в избу. Долго Кузьку искал, он ведь испугался и под лавку залез, насилу его дядька Митяй нашёл, говорит, хорошо, что кот истошно орал, только по тому воплю и понял он куда ползти. Так-то ни зги не было видно.

– Какой кот? – не поняла Авдотья, – Мурка наша?

– Не, не Мурка, наша Мурка махонькая, а этот здоровый был, серый, полосатый, во-о-от такой котище! – показал Васятка, распахнув руки, – Он на крыльцо выскочил, а за ним следом дядька Митяй, а кот всё орёт – мяу да мяу, а как дядька Митяй с Кузькой на руках вышли из избы, так кот-то и пропал, вывел их, значит, из огня-то.

Переглянулись Авдотья с Захаром, посмотрели друг на друга долгим взглядом, а после велели ребятам спать ложиться.

Избу-то к холодам подправили, зажили лучше прежнего, а Авдотья с той поры стала в запечье молока оставлять блюдце да каши ложку. И ведь съедал кто-то кашу-то…

Лес кукол

Случилась эта история лет двадцать назад. Ребята с филфака тогда практику проходили, ну и отправили их в деревню одну, находилась она в самой глубинке российской земли. Но оттого их туда и определили, что жили там одни древние старики, а следовательно практика могла получиться богатой на материал, фольклора и быличек всяких здесь хоть отбавляй.

Поселили студентов, а было их пятеро, у бабы Дуни, миловидной, крошечной старушки, глядя на которую поражался – и в чём только душа держится. Однако душа не только держалась, но и весьма активно боролась за эту жизнь. У бабы Дуни был немаленький огород и две козы в придачу.

С огородом, правда, дети помогали, приезжая на выходных из города, а вот с козами баба Дуня воевала сама, косила для них сено прямо за домом, благо луга начинались тут же, так как дом стоял на отшибе, доила, кормила и вообще ухаживала за ними, как за родными внуками. А по вечерам доставала баба Дуня из «шкапа» старую гармонь, выходила к воротам, садилась на лавку и давала бесплатные концерты – вспоминала молодость, как она сама говорила.

Студенты за два дня пропололи баушкин огород, а после принялись за свой непосредственный труд – собирание фольклора. Целую неделю ходили они по домам и вели с местными задушевные беседы. Много всякого понарассказывали им старики, всё было записано в толстые тетради и уложено в дорожные сумки.

И вот, когда все истории, пожалуй, были пересказаны, а впереди была ещё целая неделя практики, решили студенты пойти в поход в местный лес. Недалеко, конечно, чтобы не заблудиться. С вечера собрали съестных припасов, воды, спичек, соли, палатку, предусмотрительно захваченную из города, компас, конечно же, и с утра двинулись в путь, пообещав бабе Дуне вернуться на следующий день к вечеру.

Лес звенел на все лады, пели птицы, светило солнце, настроение у всех было радостным – впереди студентов ждали каникулы, развлечения и отдых. Вскоре хорошо заметная тропа начала сужаться, а после и вовсе пропала, но никого это не смутило, поскольку всё было ожидаемо, кому тут особо в лес-то ходить? Молодых в деревне практически не было, самому юному жителю было за шестьдесят.

Ребята шли, переговариваясь о том и о сём, вспоминали забавные случаи из своей жизни, обсуждали преподавателей и однокурсников, и делились планами на предстоящие каникулы. Вскоре впереди замаячил просвет меж деревьями и туристы решили сделать привал. Спустя час компания двинулась дальше. Так потихоньку молодые люди уходили всё дальше от деревни, однако лес был светлым, лиственным, погода хорошей, а компас работал исправно, поэтому решено было пройти ещё немного вперёд.

Вскоре начало смеркаться и ребята решили, что пора устраиваться на ночлег, ну а утром двигаться в обратный путь. На небольшом пространстве, свободном от леса, между двумя елями поставили палатку и развернули лагерь, к тому же рядом было озеро, где можно было умыться и вымыть руки. Пока трое человек устраивали всё в лагере, двое остальных отправились за хворостом, чтобы разжечь костер. Уже стало довольно темно, так как лес здесь был гуще и больше росло хвойных пород.

Всё было отлично. Как вдруг двое тех, что ушли за хворостом, прибежали с криками обратно, перепугав всех. На вопросы о том, что случилось, парочка ответила, что это лучше увидеть воочию. И вся компания двинулась в ту сторону, куда показывали испуганные товарищи. То, что открылось их глазам, выглядело и вправду пугающе.

На круглой ровной поляне, где росла низкая густая трава, стояли по периметру деревья, и на каждом стволе были привязаны младенцы, так сначала показалось всем. Ужас охватил собравшихся. Парни подошли поближе, чтобы понять, что же здесь произошло, и рассмотрев как следует, выдохнули и крикнули девушкам, что это всего лишь куклы.

Девушки решились подойти и тоже посмотреть на всё своими глазами. На стволах деревьев, белея на тёмном фоне коры белыми тельцами, на уровне человеческого роста, висели куклы. Это были пупсы, очень похожие на настоящих детей. Иные были прибиты гвоздями, другие привязаны верёвкой, третьи просто воткнуты между веток. Одежды на куклах не было. У некоторых частично или полностью отсутствовали конечности, у других были разорваны животы и обнажены «внутренности», в которых копошились насекомые и черви, по их маленьким тельцам шли зеленовато-синие пятна, похожие на трупные.

Но всех их объединяла одна общая черта – как бы ни изуродованы были тельца кукол, у всех них были целы глаза, и взгляд этих глаз был настолько ясным, что казалось, будто куклы живые. Особенно страшным было то, что все куклы смотрели в одну точку, повернув свои маленькие безволосые головки как раз на то место, где был разбит лагерь.

– Какая жуть! – произнесла наконец Лиля, – Что это за место?

– Не знаю, – ответил Сергей, – Но выглядит всё это мерзко. Однако уже темно и у нас в любом случае нет выбора, ночевать будем здесь.

– Да и в конце концов это всего лишь куклы, – поддержал Лёшка, – Хотя и страшные.

Ребята друг за дружкой двинулись к лагерю. Куклы провожали их пристальным взглядом мёртвых глаз.

Ночью спалось плохо, ребята то и дело слышали странные шуршащие звуки, будто вокруг палатки кто-то ползает в высокой, влажной от росы, траве, топочет маленькими ножками и скребётся в стенки палатки острыми коготками. К тому же ночь выдалась не по летнему холодной, что было странно.

Наконец наступило утро. Как только рассвело, друзья выбрались из палатки продрогшие и голодные. Решено было развести костёр, чтобы согреться и позавтракать, а затем двинуться в обратный путь. Неожиданно закричала Вика. Подбежавшие ребята увидели, как она указывает куда-то рукой. Там, в траве, почти у самой палатки лежала кукла.

– Как она могла здесь очутиться? – дрожащим голосом спросила Вика остальных.

– Может она была здесь, просто мы не заметили?

– Да бросьте, – ответил Лёшка, – Мы бы заметили её, когда ставили палатку. Она ж лежит прямо впритык к ней.

– Ребята, мне это всё не нравится, – хмуро сказала Лиля, – Эта странная поляна, жуткие куклы, невесть откуда взявшиеся в глухом лесу, это шуршанье вокруг палатки всю ночь!

– Сейчас поедим и пойдём в деревню, – сказал Денис, – Мне тоже здесь как-то не по себе.

Ребята быстренько позавтракали и затушив костёр, двинулись в путь. Однако пройдя некоторое расстояние, друзья заметили, что дорога не похожа на вчерашнюю.

Денис достал компас. Его стрелка дрожала на одном месте, не двигаясь ни влево ни вправо.

– Что за ерунда творится? Ведь мы вчера шли по этой тропе и всё было нормально! – воскликнул он.

Другие недоумевали так же, как и Денис. Решено было идти наугад, ориентируясь на солнце, мох и знакомые места, если таковые будут.

Уже перевалило за полдень, всех мучила жажда, запасы воды закончились, а деревни всё не было видно. Девчонки плакали. Парни мужественно пытались найти дорогу. Прошёл день, солнце клонилось к западу, когда впереди забрезжил огонёк. Обрадованные ребята поспешили навстречу. Однако это была не деревня. Одинокий домик стоял на поляне, вокруг дома бегала большая собака, увидев ребят, она громко зарычала.

– Барс, ко мне! – раздался крик и из домика вышел пожилой мужчина.

Это был лесник. Он пригласил ребят в дом, усадил за стол и после ужина начал расспрашивать о том откуда они. Друзья рассказали свою историю и из какой они деревни. Лесник внимательно выслушал их, а потом сказал:

– Ваша деревня находится примерно в восьмидесяти километрах отсюда. Да, да, не удивляйтесь, я не оговорился, здесь такое случается порой. Вы ведь сами видели как вёл себя ваш компас?

Друзья переглянулись. Лесник не выглядел неадекватным человеком, но его слова звучали нереально.

– А что за поляна с куклами? – спросила Лиля, – Их там не меньше полусотни. Кто мог принести их в лес?

– Хорошо, я расскажу вам, что знаю, – помолчав сказал лесник, – Переночуете у меня, а с утра я провожу вас в соседнюю деревню, она буквально в получасе ходьбы от моего домика, оттуда в вашу деревню ходит автобус раз в день, я договорюсь, чтобы вас довезли бесплатно.

Ребята расположились на ночлег, а лесник, которого звали дядей Мишей, начал рассказ:

– Раньше стояла тут недалеко деревня одна. Сейчас она полностью заброшена, никого не осталось. Так вот, однажды, когда жизнь ещё кипела в этих краях, случилась там беда. В одну ночь уснули во всех домах младенцы, а утром не проснулись. Нет, они не умерли, они дышали, но при этом были абсолютно как неживые – не плакали, не шевелились, не просили грудь – они просто лежали, как куклы. Единственное, что давало понять, что они ещё живы, это дыхание. Да и то было очень слабым.

Врача в деревне не было, за ним нужно было ехать в город, до которого около ста километров, да и надо сказать, жители этой деревни не особо жаловали врачей и вообще посторонних, они были то ли сектанты какие-то, то ли кто, в общем заведовала у них всем древняя старуха, которую они почитали, ну навроде ведьмы какой-то. Я вот, кстати, думаю, не она ли и напустила этот морок, чтобы так сказать поднять после свой авторитет и власть.

Так вот люди бросились к ней, мол что делать, как быть? А она пришла в избы, глянула на младенцев и изрекла, что в деревню их пришла смерть и через два дня дети умрут. Но она может их спасти, для этого нужно поехать в город и привезти оттуда кукол. По одной кукле на каждого младенца. Обезумевшие от горя люди, верящие во всём старой ведьме, снарядили три телеги и отправили нескольких людей в город, чтобы те привезли кукол.

На следующий день те вернулись, на телегах в картонных коробках, лежали куклы, похожие на живых младенцев, в розовых и белых кружевах. Кукол тогда делали замечательных. И вот велела ведьма тащить всех младенцев в центр деревни, класть прямо на землю, а рядом с каждым младенцем куклу пристраивать. Сделали всё люди. А старуха объявила, что сейчас она переведёт смерть из детей в кукол. Не знаю, что она там делала, но только дети и вправду ожили, заплакали. А кукол, в которых смерть перешла, ведьма велела нести в лес и там привязать к деревьям, прошептав определённые слова.

Деревенские выполнили на радостях всё, что ведьма велела. И потихоньку жизнь стала возвращаться в обычное русло, только вскоре начали в том лесу люди плутать, вот так же как и вы, пропадали иные, а те, кто находил дорогу и возвращался, рассказывали о живых куклах, что живут в лесу и жуткие вещи говорили они, не стану вам всё пересказывать, ни к чему. Но куклы те и правда не мёртвые, живёт в них кто-то или что-то. Со временем они портятся, но их глаза остаются неизменными. Сам в этом убедился. Я ведь уже всю жизнь, считай, в этом лесу лесничим тружусь.

Наутро лесник проводил ребят в деревню и посадил на автобус. В тот же день ребята собрали сумки и поблагодарив за гостеприимство бабу Дуню, уехали в город.

Вернуть себя

Это безумие, но сейчас я могу утверждать это совершенно точно, дома тоже живые. У них есть своя душа и свой характер. Не возьмусь утверждать о «каменных джунглях», но вот в деревенской избе этот дух ощущается с лихвой, и дом может скучать, любить и помнить, жить и умирать… Да и не только дома. Деревья, травы, камни могут многое рассказать человеку. Этот мир скрывает много тайн и загадок. Но, обо всём по порядку.

В тот период своей жизни я развелась с мужем, оставшись одна после десяти лет брака. Детей у нас не было. Сначала муж не хотел, а потом уже и не получалось. Забегая вперёд, скажу, что, как оказалось, у него росла дочка на стороне, причём родилась она уже тогда, когда мы с ним были женаты. Да, он изменял мне. Гулял все эти годы. И в принципе, я догадывалась, но внутри было какое-то равнодушие и безразличие, я давно не любила супруга, но мне просто было лень что-то менять в своей жизни.

– Плевать, – думала я, – Пусть живёт как хочет.

Я же жила своей полноценной жизнью, работала в известной компании переводчиком, занималась спортом, ездила по миру. Мне не было скучно жить. Но одновременно с этим одиночество было моим постоянным спутником. Не хватало чего-то, и это были не мужчины. Не было у меня чего-то настоящего, чистого, меня всё время тянуло куда-то, душа рвалась, мне казалось, что я проживаю не свою жизнь. Но что именно мне следовало делать, я не понимала. Поэтому просто жила, плывя по течению. Муж тоже отчего-то не уходил туда, где рос его ребёнок, может быть и там у него не было любви? Да и любил ли он кого-то вообще кроме себя?

В один прекрасный день я просто заехала в ЗАГС после работы и подала заявление. Через месяц нас развели. Муж был не против.

Жизнь потекла дальше, практически в том же русле.

Всё изменилось в один день. Это случилось в конце апреля. Неделю назад мне исполнилось тридцать лет. А через несколько дней позвонила мама и сообщила, что не стало бабушки. Нужно было ехать хоронить бабулю, и сделать это следовало мне. Мама моя была единственным ребёнком у бабушки. А я единственной внучкой. Последние шесть лет мама моя практически не выходила из дома после перенесённого инсульта. Она замечательно обслуживала себя и готовила еду, а я приносила продукты и делала уборку в её квартире. Перебираться к нам она категорически отказывалась, да оно и понятно, ведь дома родные стены и сама ты хозяйка всему. Но дальняя дорога была бы для мамы невыполнимой миссией и потому, я поехала одна, пообещав, что устрою всё наилучшим образом.

Итак, ранним туманным утром я выехала в путь. Дорога мне предстояла длинная. Бабушка жила в другой области нашей необъятной страны, переезжать поближе к нам она не хотела, так как в тех местах она родилась, выросла и прожила в общем-то всю свою долгую жизнь. В детстве родители отвозили меня к бабушке с дедом на каждое лето. Я ждала этого события целый год. Здесь, в небольшой деревеньке, среди холмов и полей, за лесом, на берегу реки жизнь текла по-особому.

Тогда ещё был здесь крепкий колхоз. Кругом царило оживление и радость. Пастух гнал в луга деревенское стадо на утренней заре. Колхозники шли на работу. Старики выходили копаться в огородах и хлопотать по хозяйству, ну а мы, ребятишки, торопились выпить кружку парного молока с бабушкиными плюшками и скорее бежать за новыми свершениями и проделками.

Чего мы только не вытворяли, и на тарзанке прыгали, и лазили в норы в поросшем кустарником овраге, которые уходили глубоко в недра земли, и купались в речке, в которой были омуты, и в них, как говаривали наши бабушки, водились русалки и водяной, и в лес бегали за ягодами, и катались на колхозном бычке Мальце, который был удивительно смирный для своего богатырского телосложения. Как не хватила кондражка наших бабушек, я не знаю, тогда, в детстве все наши забавы казались мне абсолютно безопасными и невинными.

Бабушка моя, ко всему прочему, знала много удивительных историй, и когда мы с ней занимались домашними делами, рассказывала мне то одно, то другое. Иные истории были страшными, иные просто жизненными, но в каждой из них была мудрость, и я до сих пор помню всё дословно.

А ещё бабушка моя ведала. Умела она заговорить зубную боль, грыжу, вправить вывих, вылечить любую хворь. Лечила она травами да баней. Травы мы с ней заготавливали охапками и чего только бабушка из них после не делала – и настойки, и отвары, и мази на гусином да медвежьем сале, и восковые свечи с травяной крошкой. И помаленьку учила бабушка и меня своему мастерству и знаниям. Я с жадностью впитывала в себя всё до капли.

А потом мне исполнилось шестнадцать, я окончила школу и поступила в университет, там познакомилась с будущим мужем, и всё – началась совершенно другая жизнь, где не было места далёкой глухой деревеньке, в которой к тому времени всё уже разладилось, колхоз развалился, молодёжь поразъехалась в города, и лишь старики остались здесь доживать свой короткий век.

За все эти годы я была у бабушки лишь три раза. Быстрыми наездами. Бабушка была бодрой, несмотря на свой возраст, пила разные отвары, но, конечно, уже не ходила за травами далеко, а выращивала понемногу самое нужное на своём огороде. В последний раз я видела её четыре года назад. Неужели столько времени прошло? Уколы совести пролились слезами, которые с момента того, как я услышала о смерти бабушки, никак не шли, и я остановила машину на обочине, чтобы отдышаться.

Рыдания душили меня, я задыхалась от потоков собственных слёз, словно сейчас выплакивала всё, что накопилось у меня за эти последние годы. После того, как я пришла в себя, мне стало настолько легче, будто врач вскрыл мне давний гнойник, который мучил меня много лет, и выпустил гной, очистив рану. Да, впереди предстояло ещё долгое лечение, однако главное уже свершилось. Думаю, что именно эти слёзы и стали первой главой последующих событий.

Утерев слёзы, я вышла из машины, до родной деревни оставалось буквально часа полтора езды. По обеим сторонам трассы стоял лес, первая юная листва зелёной лёгкой дымкой волновалась в воздухе, пели птицы, стучал дятел, пахло мокрой землёй, свежестью, зеленью и счастьем. Внезапно в кустах раздался лёгкий треск, я насторожилась, мало ли кого тут носит, а вдруг лось или вообще волк какой выйдет сейчас на дорогу. На всякий случай я вернулась ближе к автомобилю, и тут из-за кустов показался дед. Самый обыкновенный, старенький такой, в высоких сапогах, шляпе, коричневого цвета куртке и зелёных штанах. Одной рукой старик опирался на посох, а в другой руке держал корзину.

– Странно, – подумала я про себя, – Чего делать в лесу в это время с корзиной? Да вроде и деревень тут рядом я не приметила.

– Да мало ли что можно в лесу интересного найти, – ответил вдруг дед, заставив меня подпрыгнуть от неожиданности.

– Он что, читает мои мысли? – подумала я, а вслух ответила, – Ну да, вы, пожалуй, правы. Здравствуйте, дедушка!

Старику видимо пришлось по душе, что к нему обратились так ласково и он растянул в улыбке рот.

– Ишь какая, а вроде городская.

– Городская, – согласилась я, – А что?

– Да то, что у вас в городе люди по большей части чёрствые, всё официально обращаются, прямо вот фу ты-ну ты, господин да госпожа. А ты меня дедушкой величаешь, спасибо, внученька.

Я улыбнулась:

– Господинами только в правительстве, пожалуй, и зовут друг друга.

– Всё равно, – стоял на своём старик.

– Не стану спорить, – подумала я, – Не стоит того, из-за ерунды.

– А вы откуда, дедушка?

– Оттуда, – старик махнул рукой в неопределённом направлении, – А ты Алевтины Ивановны внучка?

– Да-а-а, – удивлённо протянула я, – А как вы догадались, дедушка?

– А похожа ты на неё сильно, точь в точь Алевтина в молодости.

– Значит вы с моей бабушкой знакомы были?

– А то, она ведь травница была известная, в моих владениях завсегдатаица!

– А, так вы, значит, лесничий?

Дед усмехнулся в пышную бороду, в которой тут и там виднелись застрявшие крохотные веточки и моховинки:

– Ну, можно и так сказать. Тебя ведь Варварой зовут?

– Верно, – снова удивилась я, – Вы и имя моё знаете…

– А как же, ты ведь с бабушкой часто в лес приходила, пока маленькой была. Косища была у тебя вот кака, и глазищи зелёные в пол-лица. Где коса-то?

– Отрезала, давно уж, – вздохнула я.

– Эх, вот что город с людьми делает, – вздохнул дед.

Я поникла, вспомнив, что еду провожать свою бабулю в последний путь. Наш разговор с дедом заставил меня на миг поверить, что сейчас я подъеду к родной избе, и бабушка встретит меня, как и прежде, выйдя на крылечко. Оботрёт о передник руки и, ахая, поспешит мне навстречу.

– А ты не реви, – вырвал меня из горестных мыслей голос деда, – Не надо реветь. Всё на земле течёт по закономерному пути. Старое уступает место молодому. Опадают листья, чтобы дать пищу дереву, чтобы оно по весне выпустило новые листочки – юные, зелёные, свежие. Помнить надо – вот без этого нельзя. Пока мы помним, все живы.

Я кивнула, соглашаясь.

– Может вас подвезти надо? – спросила я деда.

– Нет, ты поезжай, дочка, я дальше пойду, надо ещё Заячью поляну проверить. Помнишь такую?

– Нет, – ответила я.

– А ведь была ты на ней. Ну ничего, всё вспомнится.

Я хотела было спросить, почему он так сказал, но тут громко каркнула ворона на соседней берёзе. На миг я отвлеклась, а когда повернулась обратно, никакого деда уже не было, как след простыл.

Удивлённо оглянувшись по сторонам, я так и не увидела нигде уходящего деда.

– Ну и чудеса, – проговорила я и села за руль, собираясь продолжить путь.

Но чудеса ещё только начинались.

I

Впереди показались очертания холмов, окружавших родную деревню. Моё сердце забилось чаще, ещё чуть-чуть и мне предстоит подняться по скрипучим, прогретым солнцем, ступеням крыльца, отворить окрашенную зелёной краской дверь в сенцы, в которых пахнет травами и яблоками в любое время года, затем толкнуть ещё одну дверь – тяжёлую, на больших петлях, которые ковал ещё деревенский кузнец, и войти в избу. А в избе меня ждёт бабушка…

И то, что её уже нет в живых, не меняет дела. Она ждёт. Я знаю это. Я совершенно в этом уверена. И дом ждёт. И старый сад с густыми зарослями вишни. И поросший ряской пруд позади огородов. И бабушкин кот Тимофей. Кот… Сколько ему лет? Я помню его вечно. Неужели коты столько живут? Ещё чуть-чуть, ещё немного и я буду на месте.

Колёса мягко зашуршали по траве, и машина остановилась у знакомых ворот. Они были прикрыты, но я знала их секрет. Нужно было просунуть руку в квадратную дырку в заборе, справа от ворот, нащупать брусочек, лежащий поперёк ворот на железных скобах, и потянуть. Я так и сделала. Странно, что они вообще закрыты. Наверное бабушкины соседки заперли их по старой привычке.

Я поднялась на крыльцо и вошла в избу. Тишина. Мерно тикают ходики на стене. Лишь слышно из передней, как чей-то голос нараспев читает псалтирь. Прохожу, осторожно ступая по половичкам, сотканным руками хозяйки. И вижу бабушку. Она лежит в гробу, обитом красной тканью, на лавке, что стоит под иконами, а рядом примостились на стульчиках три старушки в чёрных платочках.

Они похожи на больших раненых птиц, сложивших крылья, и прижавшихся друг к другу, чтобы обогреться от холода этого мира. От их вида что-то щёлкает в моём сердце, как выключатель. И кажется мне, что нет больше ничего настоящего в нашей бесконечной вселенной, кроме вот этих бабушек, читающих молитвы над усопшей подругой – всё остальное лишь суета, мишура и бутафория. И лишь они то светлое и незыблемое, что держит ещё этот мир на плаву, не давая ему кануть в вечность и быть забытым Богом.

Подхожу ко гробу. По углам его горят свечи. Белая атласная оборка отражает их ровное мирное пламя, в котором нет ни боли, ни тоски, а лишь покой и некое знание. Бабушка лежит тихая, крохотная, словно просто уснула. Мне сразу вспоминаются слова, слышанные мною ещё в детстве.

– Если человек после смерти сильно уменьшается, значит душа у него большая была.

Вот и у моей бабушки видимо душа была большая, добрая, как вышла она из тела, так и стало оно маленьким, будто у младенца, словно и нет ничего под белым покровом. Сухонькие тонкие запястья почивают рядом с небольшим образком Богородицы, приставленном к ним. Лицо спокойное и будто даже улыбка, лёгкая и простая, на её губах. Чудится мне, что сейчас бабушка откроет глаза и охнет:

– Батюшки мои, Варенька приехала, а у меня не сготовлено ничего!

И побежит скорее хлопотать и накрывать на стол.

Узнаю старушек, это баба Зоя, баба Вера и баба Клава, всю жизнь они с бабушкой дружили, с молодых лет ещё. Ребятишки вместе росли. Праздники отмечали большими семьями, в последний путь провожали все вместе. А вот теперь разъехались дети, ушли в мир иной мужья, выросли внуки и завели правнуков, и эти старушки остались одни. Никого и нет у них кроме друг друга. Вот и ещё одна ушла, покинула их.

– Ой, вот и Варя прибыла, – поднимает глаза баба Зоя, отрываясь от псалтири. Глаза у неё совсем уже небесные, выцветшие, наполовину здесь, а наполовину уже на небе живут эти бабулечки.

– Приехала, – отвечаю, и подхожу обняться.

– А мы вот тут устроили, как смогли. Обмыли, в гроб уложили. У Алевтины-то ведь давно смёртное собрано было и гроб заготовлен, на хлеву стоял. Так нам Лёшка снял его, помог. Лёшку-то помнишь, поди? Бабы Тоси внучок, так он ведь теперь здесь живёт, уж года три, пожалуй. Бросил город-то свой, нажился, видать. С женой развёлся. Тут хозяйство завёл. На охоту ходит. Нам всегда помогает. А то ведь и молодёжи тут совсем не осталось, одни старухи, да дед Митяй вон ещё. От него проку нет, балабол. Веселит нас вечерами и то спасибо.

Я улыбнулась, бабушки были всё те-же, что и раньше. В душе поднялось тепло и одновременно с этим теплом накрыла такая волна горечи, такой беззащитной и одинокой почувствовала я себя от осознания того, что ничего уже не вернуть, не вернуть тех прошедших лет детства, бабушки с дедом, что я разрыдалась.

– Поплачь, поплачь, милая, – утешали меня бабушки, поглаживая по спине и обнимая, – Это хорошие слёзы. С ними боль уходит.

На следующий день пришли все жители деревеньки, все, кто ещё остался здесь от некогда цветущего колхоза-передовика. Среди низеньких старушек с палочками и деда Митяя в пиджаке, выделялся высоким ростом незнакомый молодой мужчина. Поначалу я удивилась, таким разительным был контраст между ним и стариками, словно он был из другого мира. А после вспомнила вчерашний разговор о том, что Лёшка приехал, и поняла, что это он. Я немного помнила его по детству. Но с ним мы играли редко, он был старше лет на пять и мы для него были уже малявками.

Бабушку проводили в последний путь на старый погост, поросший берёзками да сиренью. Поставили на могилке высокий деревянный крест. Всплакнули. Вернулись не спеша в избу, сели за стол, поминать. Сидели долго, вспоминали былое, беседовали, вздыхали. Всем им было уже недалеко от того, как и их самих понесут в последний путь по знакомой дороге, и оттого сильнее, чем молодые, ощущали старики это дыхание вечности, словно уже успели прикоснуться к тайне жизни и смерти, знали что-то, что нам, молодым, знать пока не дано.

На другой день я принялась за уборку. Сняла занавески, вымыла окна, полы и потолок. Перебрала вещи, что-то оставила на память, что-то сложила в мешки, чтобы после сорокового дня раздать бабушкам. Погода стояла совсем весенняя, денёк был светлый, солнечный, на липе под окном свили гнездо какие-то пичужки и теперь щебетали во всё горло, и от их птичьих трелей успокаивалась душа, смирялась.

К вечеру истопила баньку, запарила бабушкины травы, веничек. Хорошо-то как… Вот она где настоящая жизнь, простая, незатейливая, неприхотливая. При воспоминании о городе внутри пробежал холодок. Смахнув эти мысли, я попарилась и пошла домой, пить чай с цветочным мёдом, который принёс вчера на поминки Алексей-Лёшка. У него, как оказалось, ещё и пасека имеется.

– Бывают же на свете рукастые, хозяйственные мужики, – подумала я с гордостью за Лёшку, словно он был мне родной, сравнивая его мысленно со своим бывшим мужем. А и почему не родной? На одной земле мы выросли, все как одна семья здесь. Это в городе, бывает, двадцать лет проживёшь и так и не узнаешь кто твой сосед по лестничной клетке. А в деревне всё иначе. Тут и в горести и в радости помогут, в беде не оставят.

Засыпая на высокой бабушкиной перине, думалось мне о прошлом, мелькали перед глазами словно кинолента, картинки из детства: дедушка, косящий косой траву у палисада, бабушка, хлопочущая у печи, девчонки-подружки, хохочущие задорно над какой-то шуткой озорных мальчишек, кот Тимофей ещё котёнком, неловко тычущийся в миску с молоком и чихающий от того, что молоко попало в нос…

– Завтра в сад пойду порядок наводить, – засыпая думала я.

– Тик-так, тик-так, вот и славно, вот и хорошо, – отвечали ходики на стене, – А пока спи, спи, спи…

II

Утром меня разбудил крик петуха, он вопил так истошно, что казалось и мёртвого поднимет из могилы.

– Какой голосистый, – продирая глаза, подумала я, и пошла на кухню ставить большой эмалированный чайник с цветочками на пузатом боку.

В открытое окно из сада ворвались свежие ароматы весенней зелени и влажной земли, к которым примешивался тонкий цветочный шлейф. Я выглянула в окно.

– Тюльпаны расцвели!

Внизу, у самого фундамента дома бабушка устроила клумбу и сейчас на ней враз распустились с десятка два тюльпанов разных расцветок.

– Привет от бабули, – улыбнулась я. Она и оттуда продолжала радовать меня и заботиться о своей внученьке. За спиной мяукнуло.

– Тимка, – почесала я кота за ухом, – Идём молочка налью.

– Тик-так, – проговорили ходики, – Доброе утро, хозяюшка!

Я сладко потянулась и поняла, что не чувствовала себя так спокойно и отрадно уже много лет. За окном снова завопил петух. Начинался новый день.

Позавтракав, я вышла в сад, решив, что сегодня начну потихоньку расчищать дальние заброшенные закутки. Зачем мне это было нужно, я и сама не знала, ведь пройдёт сорок дней и я уеду отсюда, всё снова зарастёт, запустеет. Найдутся ли покупатели на дом? Много ли нынче желающих жить в деревне? Да и при мысли о продаже родового гнезда сердце ревностно заныло.

– Буду делать то, что велит душа, – сказала я сама себе, – А там видно будет. Сейчас мне это нужно и точка.

Я позвонила маме, как ни удивительно, связь здесь была, и телефон ловил вполне прилично. Мама была в порядке, но, конечно же, сильно переживала, как я тут справляюсь и снова всплакнула о бабушке. Убедив маму, что всё отлично, я пообещала, что после обеда к ней заглянет моя подруга Светка, занесёт продукты и поможет чем нужно. А после, взяв в сарае инвентарь, я направилась в сад, меня ждали великие дела.

Весь день прошёл в хлопотах. Заходили в гости баба Вера и баба Клава, заглянула Мария, женщина средних лет, с дальней улицы. Как оказалось, в деревне нашей всё же были не одни древние старушки, а жили и несколько семей вполне себе молодых и даже с ребятишками, поселившимися здесь по разным причинам. Мария оказалась очень приятной женщиной, принесла парного молочка и приглашала к себе на огонёк, рассказала, что живут они здесь несколько лет, переехали из-за здоровья детей. Думали тяжело будет, хотели попробовать, а остались навсегда. Конечно, никто не говорил, что будет легко, но им тут нравится, и в город они не вернутся ни за какие коврижки.

– А как же школа? – удивилась я.

– А муж мой собирает ребят своих да соседских и отвозит каждое утро до города, ребят-то всего пять человек с нашими. До райцентра ведь всего двадцать минут езды, – улыбнулась Мария.

– И правда, недалеко тут, – подумала я, – Надо будет съездить, посмотреть что да как. Раньше мы ездили в город с бабушкой на жёлтом, пахнущем пылью автобусе. Воспоминания снова заполнили мои мысли.

После обеда я решила отвлечься от огорода и прогуляться до леса, который начинался сразу за деревней. Отыскав в чулане высокие резиновые сапоги и лёгонький бабушкин плащ, я отправилась на прогулку. В лесу стоял такой шум и гам, что я поразилась – искала тишины и покоя, чтобы побродить, привести в порядок мысли, а нашла вот что. Птицы пели на все голоса, где-то невдалеке журчал ручей, шелестели ветви деревьев, проносились мимо с жужжанием первые насекомые, ошалевшие от радости, что наступила весна. Всё цвело и жило кругом.

Я решила пойти вдоль кромки леса, чтобы не заблудиться. Пройдя так некоторое расстояние, я внезапно увидела, как вдалеке, среди деревьев, мелькнуло огромное синее озеро. Я поразилась – показалось? Цвет был такой насыщенно-синий, что казался невероятным, неземным. Мне непременно захотелось посмотреть на это чудо поближе и я, свернув с тропинки, направилась к озеру, перешагивая через валежник и пробираясь сквозь колючие кусты шиповника.

С тропинки мне казалось, что озеро находится намного ближе, да и вела к нему вполне сносная тропка, но сейчас, продираясь сквозь кусты, я поняла, насколько я ошибалась. Ощущение было такое, будто озеро, как живое, уползало от меня всё дальше и дальше в лес. Вконец измаявшись, я всё же добралась до этого синего чуда и тут меня ждало новое открытие. Озеро оказалось вовсе и не озером, а огромной поляной, сплошь покрытой сине-фиолетовыми цветами. Я остановилась, переводя дух, и приходя в неописуемый восторг от великолепного вида цветов.

– Соберу-ка домой небольшой букетик, – решила я, -Тут их столько, что будет и незаметно.

Я сорвала несколько цветов, стебли их, покрытые пушком, были очень приятными на ощупь, бархатные бутончики источали сладкий, густой аромат.

– Пожалуй, пора возвращаться, – подумала я и повернула в обратную сторону. Край леса виднелся впереди, я отчётливо видела тропинку, с которой свернула на эту поляну, до неё было рукой подать. Но стоило мне тронуться в обратный путь, как начало происходить что-то невероятное. Сколько я ни шла, кромка леса ближе не становилась. Я словно топталась на месте!

Внезапно где-то сбоку послышалось хихиканье. Вздрогнув от неожиданности, я повернула голову и увидела сухонькую старушку.

– Ой, здравствуйте! – удивилась я.

– Здравствуй, Варенька! – писклявым голоском ответила старушка.

– А, – обрадовалась я, – Вы тоже из деревни? Давайте вместе пойдём!

– Нет, – снова захихикала старушонка, – Не из деревни. Тутошняя я.

– Странная какая-то, – подумала я, – Не в лесу же она живёт. Как вернусь в деревню, надо будет расспросить бабу Веру и других, нет ли в деревне чудной бабушки, а то вдруг она из дому уходит да бродит вот так по лесу, ещё заблудится.

А вслух ответила:

– Послушайте, а может вы поможете мне выйти из леса, а то со мною что-то непонятное происходит, я никак выбраться не могу.

– Отчего же не помочь, – важно ответила старушка, – Пойдём, я тут кажной уголок знаю.

Я послушно поплелась вслед за бабушкой, и вот тут начались чудеса. Идём мы вроде как к тропке, а лес вокруг всё гуще и гуще, темнее и темнее. Я непонимающе остановилась и только было открыла рот, чтобы спросить, а что собственно происходит, как вдруг услышала старушкин смех.

– Вот и пришли!

– Господи, да она и правда чокнутая, – ужаснулась я, – И я не лучше, попёрлась за ненормальной в чащу.

– Да что за! – начала было я, как увидела, что никакой старушки передо мною и нет вовсе, а лежит перед моими глазами огромный ворох прошлогодней листвы с торчащими из него корявыми веточками да сучьями.

Оторопев, я замерла от неожиданности, простояв в недоумении несколько минут, а после оглянулась по сторонам в надежде всё же увидеть старушку. Однако кругом никого не было. Но самое страшное было не в этом. Лес кругом был незнакомый, чёрный, сырой. И тут я поняла, что заблудилась…

III

Я стояла посреди леса, сжимая в руках свой букет чудесных синих цветов и совершенно не понимая, в каком направлении мне следует идти. Уже начали опускаться сумерки. Мой лёгкий плащ намок от росы и я замёрзла.

– Ерунда какая-то, – проговорила я вслух, – Мы и не отходили далеко от опушки, тропинка должна быть где-то рядом, И бабка эта странная куда-то подевалась. Ну и лес. Прямо как у Пушкина «там чудеса, там Леший бродит…»

Не успела я договорить, как в кустах что-то затрещало и я, перепугавшись не на шутку, отскочила в сторону и спряталась за могучий, замшелый ствол дерева. Кто-то закашлял и мне навстречу вышел тот самый дед, которого я встретила по дороге в деревню. Я выдохнула и шагнула из своего укрытия к нему.

– Здравствуйте! Я так рада вас видеть! Я тут заблудилась, кажется.

– Здравствуй-здравствуй, Варенька! Далеко ты забралась, разве ж можно одной да с непривычки в лес заходить.

– Так ведь тут вон тропка-то – неуверенно махнула я рукой.

– До тропки твоей часа два ходу, – усмехнулся дед, и увидев мои изумлённые глаза, добавил, – Да ты не бойся, выведу я тебя. Идём.

И я уже второй раз за этот вечер поплелась за своим проводником по лесу. По пути разговорились.

– Дедушка, а я ведь так и не спросила в прошлый-то раз, как вас зовут?

– По разному величают, – ответил дед, – Но бабушка твоя Алевтина звала меня Лешачим.

– Забавно, – хихикнула я, – Прямо как Леший. Это потому, что вы лесник?

– А разве я лесник? – хитро прищурился старик, – Я такого не говорил.

– Так как же, – замешкалась я, – А кто же вы?

– Лесной хозяин.

Я задумалась. Странные все тут кругом какие-то, ну да ладно, лишь бы вывел меня из той чащи, куда меня бабка затащила.

– Да, кстати, а что это за старушка у вас по лесу бродит, коль уж вы лесной хозяин? Невысокая, сухонькая, завела меня сюда и бросила. Она, видимо, из деревни какой-то близлежащей? А ещё она малость не в себе.

– Да это Лесавка, – рассмеялся дед, – Она проказы такие любит устраивать. Ты не обижайся на неё, она в общем-то безобидная, просто за зиму истосковались лесные жители в спячке, вот и проказничают маленько.

– Лесавка? – протянула я, – Названия у вас тут чуднЫе какие-то. Лесавки, Лешачие.

– А тут, девонька, чудного-то много. Ты ещё и десятой части не видела. Погоди, вот лето начнётся, то ли ещё будет!

– Летом я уеду. Я тут до сорокового дня, до конца мая. Взяла на работе отпуск сразу за два года. Руководство отпустило, скрипя зубами. Мама вот, правда, там одна в городе осталась, она у меня инвалид. Но я подругу свою, одноклассницу бывшую Светланку, попросила приглядеть и помочь.

– Маму-то твою тоже сюда надобно. Здешний воздух её скорёхонько на ноги поставит, да вон у Марии корова есть, молочком парным будешь матушку поить, а я тебе ещё травки летом покажу кой-какие. Да ты и сама их знаешь, только забыла ты всё в своём городе, Варенька. А ведь бабушка учила тебя.

– Дедушка, – спросила я, – А вот ты всё знаешь тут про всех, а где ж ты сам-то живёшь? Ты, небось, годами бабушке моей как раз ровесник?

– Тут и живу.

– В лесу? – не поверила я.

– В нём родимом. А годами я и сам не скажу какими. Много мне лет. Когда твоя бабушка ещё без штанов бегала, я и тогда уж дедом был.

– Точно сумасшедший, – подумала я.

– Ну вот и здрасьте, – обиделся дед, – Я её из леса вывожу, а она обзывается. В дурачки записала меня.

Я встала, как вкопанная.

– Ну всё, шагу больше не ступлю, пока вы мне всё не расскажете! Что за Лесавки? Что за тайны? Как вы мои мысли читаете? Откуда вы мою бабушку знаете и кто вы сам такой?

– Здрасьте-приехали, – крякнул дед, – Али до сих пор не поняла с кем ты идёшь? А я-то думал ты девка неглупая.

– А я и не глупая.

– Да чой-то не сказать.

– Дедушка, да кто ты?

– Леший я.

Я с минуту молчала, словно меня оглушили, а после принялась хохотать.

– Ой, ну вы шутник! Ну а если правда, а, дедушка?

– Тебе бают, а ты всё своё заладила. Говорю же – Леший я, лесной Хозяин.

И тут меня окатило холодным потом осознания того, что дед вовсе не врёт, и что он отнюдь не похож на дурачка. Да и бабка та загадочная, что будто сквозь землю провалилась, тоже ведь непростая. Пазлы начинали складываться в единую картину. Синяя поляна, бархатные цветы.

– А-а, вот так-то, припоминаешь? Вспомнила Заячью Поляну-то?

И тут дед подошёл ко мне, и положил мне на голову свою большую шершавую ладонь, от неё пахло мхом и сладкой ягодой. В голове моей помутилось, я вдруг перенеслась в иное пространство и время, перед глазами замелькали кадры собственной жизни. Вот мы с бабушкой идём по лесу, она рассказывает мне подробно про каждую травинку, про каждую букашку. Наклоняюсь, срываю синий цветок.

– Этот цветок необычный, Варенька, он с Заячьей Поляны, а она кому попало не открывается, только знающим, ведающим. Силу он имеет большую. Много дел с ним можно сотворить, и добрых, и злых. Ты, внученька, добро твори, нельзя людям зло делать. Никому нельзя. Не обижай ни зверя, ни букашечки, ни травинки малой.

Вот мы с бабушкой в избе. Она запаривает в глиняном горшке какие-то травы, снова меня учит, приговаривает, какая трава от какой хвори служит.

Вот мы на речке, смотрим на воду, по реке идёт рябь, а после всплывает на поверхность белоснежный чудный цветок, я ахаю. Бабушка входит в воду, бережно срывает цветок, кланяется и благодарит матушку-реку за её дары, а после объясняет мне:

– Это одолень-трава, Варенька, от нечистой силы человека бережёт, от хворей многих лечит.

Вот мы идём по лугу, я бегаю за бабочками, как вдруг со стороны леса направляется к нам какой-то человек. Я узнаю уже знакомого мне деда. Только одет он немного иначе. Рубаха на нём вышитая, брюки светлые, босой, на голове шляпа соломенная, в руках корзина с кореньями.

– Большая ты стала, Варенька, – улыбается дед мне, – Скоро бабушке помощницей станешь.

Внезапно сознание выхватывает из темноты отдельными вспышками бабушкины уроки, слова, какие-то действия. И я понимаю, что вспомнила всё… Всё, до последней капли. Меня засасывает в тёмный коридор и я лечу с бешеной скоростью, а после падаю, и вздрагивая, прихожу в себя.

Я всё так же стою на тропке рядом с дедом. Но всё изменилось. Я в-с-п-о-м-н-и-л-а.

Лешачий смотрит на меня внимательно, улыбаясь.

– Что, девонька, теперь-то веришь?

– Верю, – прошептала я.

Мир моего детства, юности, отчётливо предстал перед моими глазами. Бабушка готовила меня к другой жизни, не той, которую я сейчас проживаю. Это не моя жизнь, чужая. А вот здесь, здесь должна быть моя жизнь.

– Поняла теперь, Варенька, что некуда тебе ехать отсюда? Здесь твой дом, твоя земля.

Я киваю.

Душу внезапно переполняет небывалое чувство свободы, радости, полёта. Так, наверное, возвращались странники из далёкой земли в отчий дом. Так птицы после долгой зимы встают на крыло и летят в родные края. Так человек умирает, не умирая телом, но существом своим, чтобы перевернуть себя полностью и начать новую жизнь, когда и ты уже не ты, а новый человек, как монах умирает для этого мира, чтобы войти в мир иной, с Богом.

Мы уже вышли из леса, перед нами расстилается поле, а за ним моя деревня и там жёлтой точечкой – бабушкин дом. Мой дом.

– Спасибо, дедушка, – оборачиваюсь я к Лешачему, – Я дальше сама дойду.

– Иди-иди, Варенька. Теперь ты уже на правильном пути, – кивает он.

И я ухожу по широкому, тёмному полю, над которым повисла круглобокая бледная луна, я иду не спеша и мне совсем не страшно, ведь я вернулась домой.

IV

Прошло три года. Я живу теперь в бабушкином доме, мама тоже живёт со мной, хотя поначалу и смотрела на мою идею как на совершенную дикость. Но когда спустя год жизни в деревне она впервые сама вымыла в доме полы, ликованию её не было предела. Силы её восстанавливались с каждым днём, она перестала хромать и припадать на одну ногу, а ещё через год ей и вовсе стало некогда хандрить. Ведь она стала бабушкой.

Да, вы уже, наверное, догадались, что я вышла замуж за Алексея. Он удивительный человек, мой муж, невероятно добрый, смелый, самый лучший. Наконец-то я счастлива. Единственное, чего мы долго не могли решить – это то, где нам жить, в доме моей бабушки или же в доме Алексея. В итоге поселились у нас, а в тот дом ходим каждый день и поддерживаем порядок.

Наш сынок растёт очень спокойным и милым ребёнком, иногда он прислушивается к чему-то и улыбается. И я знаю, что это старый дом рассказывает ему свои сказки.

Мы всю жизнь ищем счастье, кто-то находит сразу, а кому-то для этого не хватает и всей жизни, но теперь я знаю точно, что нужно лишь остановиться и прислушаться к себе, отыскать, услышать себя среди шума этого мира, и тогда счастье придёт к тебе само и тихо ляжет на твои плечи невесомой лёгкой вуалью.

Неверующая Вера и её бесы

Вера с молодости любила ходить по гадалкам. Впервые её взяла с собой подруга, которую бросил муж. Для поддержки, так сказать. Вере тогда было двадцать пять, она уже была замужем и воспитывала с мужем детей-погодок. Во второй раз она вернулась к гадалке уже одна, месяца через три. Это были 90-ые, жилось тяжело, денег не хватало, хотелось узнать как выбраться из этой ямы безденежья и начать зарабатывать. Гадалка подсказала пути. Вера послушалась. И увидев результаты, всецело поверила в могущество магии.

С тех пор ни одного своего шага она не делала без посещения гадалки. Обойдя всех в своём городе, Вера начала узнавать про бабок и знахарок из других городов. Приезжая в гости к родственникам, обязательно ходила к местным «ясновидящим» и магам. В общем, втянулась она в это дело окончательно и бесповоротно. Подросли дети. Дочь, глядя на мать, тоже увлеклась эзотерикой и магией. Теперь они уже ходили к гадалкам вдвоём. Пили наговорённую водичку в бутылочках, сыпали в еду наговорённую соль от сглаза, носили амулеты на удачу. Да и домой покупали кучу всякой литературы с заговорами.

Прошло несколько лет. И однажды Вера вдруг почувствовала в себе великий дар. Она поняла, что теперь и сама может узнавать будущее, и ей не нужно обращаться для этого к другим гадалкам. Она сама может ей стать. Как именно её накрыло, кто знает, но решила она эти «способности» развивать и раскрывать. С каждым днём Вера всё больше убеждалась в том, что она особая и избранная. Просто раньше её «талант» спал, дремал в ожидании подходящего времени. А тут как раз и очередной поход к ясновидящей её в этом убедил, потому как та сказала Вере, мол не стану я тебе гадать, ты и сама это можешь.

В общем, мало-помалу, начала Вера посетителей принимать. Узнавать будущее она решила с помощью карт Таро.

Во дворе дома обустроила она помещение, которое сама называла кельей (и очень злилась, когда однажды подруга возразила ей, что келья – это жилище святого или монаха, но никак не комната для колдовства). В этой «келье» и принимала Вера людей. Своё занятие она считала не магией и уж, конечно, не гаданием, хотя и подходящее слово для этого подобрать тоже не могла, поэтому называла свой род занятий просто «помогаю людям». Та же приятельница пыталась образумить Веру, раскрыть ей глаза, но без толку. Дошло до того, что Вера начала сравнивать себя со святыми.

– Святые тоже говорили людям о их будущем. Почему это не было грехом? – спорила она с подругой Лизой.

– Да потому, что этот дар у них был от Бога. Да и говорили они о будущем далеко не каждому, а только, когда знали, что человеку это не повредит и уж точно не за деньги.

– Так может и у меня дар от Бога? – с вызовом вопрошала Вера приятельницу.

– Верочка, чтобы дар от Бога заслужить, надо немало сил приложить к тому – святые-то этот дар молитвой стяжали, постом, смирением. А ты в церкви-то хоть когда была в последний раз?

– В церковь я хожу часто, там энергетика сильная очень, особенно под куполами. Встанешь и напитаешься вся этими лучами.

– Вера, ты себя слышишь? Какие лучи? Ты исповедовалась давно? А причащалась?

– Да никогда. На кой мне эти поповские сказки. Я верю в душе! Ещё попам деньги носить, они тоже вон кто гулящий, кто вор.

– Тогда к чему ты увешала иконами стены своей комнаты для посетителей, раз не веришь никому?

– Потому что я людей к хорошему призываю, говорю им, чтобы в церковь ходили.

– А по-моему ты сама запуталась, Верочка, и уже не знаешь во что ты втянулась, – грустно отвечала приятельница, – Ведь сама ты своим советам не следуешь, следовательно ты просто прикрываешься этими советами, разве карты и Бог могут быть в одной упряжке?

– А я так и знала, что ты меня не поймёшь, потому и не говорила с тобой никогда о моём даре! Знала, что ты не поверишь, – негодовала Вера.

– Да верю я в твой «дар», только вот вопрос – от КОГО он, дар-то твой? Не задумывалась? Бесы тоже могут человеку помогать, да какой ценой? Помнишь? Душу забирают.

– А я считаю, что ты мне просто завидуешь, – подытоживала Вера, – И разговор окончен!

В иной раз Вера уже не сравнивала себя со святыми, а напротив начинала хулить их:

– Да кто они были все, твои святые? Кто колдун, кто убийца, кто блудница. Я знаю! Я читала в книге. А потом святыми вдруг стали, ха-ха!

– Вера, в том -то и дело, что не сразу и не вдруг, а через скорби многие, покаяние, смирение, годы строгого поста и молитвы. Плоть свою умерщвляли. Вспомни Марию Египетскую, раз уж ты читала житие.

Но переубедить Веру было невозможно. С приятельницей она перестала общаться, считая, что та ей завидует, ведь Вера уже стала популярна в своём городе и в подругах у неё теперь были такие же мастерицы, как она – гадалки, колдуньи, ясновидящие и прочие. Сарафанное радио работало отлично и люди шли вереницей. Этих денег хватало, чтобы жить безбедно и не работать, занимаясь лишь гаданием.

Подруга Веры, правда теперь уже бывшая, но всё равно переживающая за Веру, решила обратиться к своему духовнику за советом, как помочь заблудшей Вере. Старенький батюшка выслушал внимательно, не торопился с ответом, думал, молился, перебирая чётки, потом сказал:

– Лизавета, вот что скажу тебе, подруге твоей лукавый сильно, очень сильно, глаза застил пеленой, поэтому сколько бы ты не взывала, она не услышит тебя. Только ещё больше ненавидеть тебя станет. Множество бесов нацепляла она, бегая столько лет по гадалкам, за плечами её вереница тянется этих бесов страшных. Лукавый ей действительно силу дал, не врёт она о своём «даре», но внушил он ей, что дар этот не от него, а от Бога. И прозреть ей будет трудно, может быть и никогда не прозреет она, но дай Бог, чтобы покаялась и одумалась.

Ответ ей придётся страшный нести, мало того, что за себя, но и за всех людей, кто к ней обращается. Ведь каждому она по бесу подсадила невольно во время своих ритуалов. Каждый, уходящий от неё, унёс с собой по бесу в свой дом, в свою семью. Как ведь Господь сказал про колдунов, помнишь, наверное? «Не ворожите и не гадайте», и ещё «Не твоим ли Именем, Господи, мы чудеса творили? И скажу Я им: Я никогда не знал вас, отойдите от Меня, делающие беззаконие». Ну а то, что Вера для того, чтобы людям головы морочить, использует свечи церковные да иконы, это великое кощунство, но Бог поругаем не бывает. Страшен будет час расплаты.

– Батюшка, может мне молиться о ней?

– Не вздумай, Лизавета! Дьявол не отдаёт так просто своих. Она уже в его лапах. Дьявол крепко Веру держит в своих когтях и без боя не отдаст. Оставь всё, как есть, Лиза, коль свою семью и себя любишь. Детей своих пожалей. Вера должна сама одуматься и покаяться.

И Лизавета вняла совету отца Григория. С грустью наблюдала она за жизнью Веры. Но та и не думала каяться, жизнь её была прекрасна – деньги, удача, популярность среди посетителей. И вот у Лизаветы родилась внучка и она всё своё время посвятила помощи снохе, благо была уже на пенсии, как и Вера, которой тоже было за пятьдесят. На какое-то время Вера пропала из поля зрения Лизаветы. Другие заботы захватили её.

Пролетел год. И вот однажды, гуляя в парке с коляской, Лиза встретила их общую с Верой подругу – Светлану. Разговорились о том, о сём. Зашёл разговор и про Веру.

– Как?! – воскликнула Светлана, – Разве ты ничего не знаешь? Ведь Вера умерла три месяца назад! И как тяжело она умирала, не приведи Бог.

– Что ты говоришь? Ох, погоди, на скамейку присяду, сердце прихватило, – Лизавета опустилась на скамейку и достала из сумочки лекарство. Спустя пару минут она продолжила разговор.

– Так что же случилось с Верой? Какая-то трагедия? Авария?

– Нет, не авария. А если точно, то я и не знаю, что с ней было и никто не знает. Врачи руками разводили в изумлении – все анализы идеальны, МРТ провели и прочие обследования, тоже всё отлично. Они даже сказали, что у Веры организм как у двадцатилетней девушки.

Но при этом у Веры были дикие боли, болело всё, до такой степени, что она не могла двигаться и корчилась в муках. Днём, главное, всё хорошо. А только лишь наступает ночь – её корчит в судорогах, кричит не своим голосом «Они пришли за мной! Уберите их! Мне страшно! Идите вон!». Кого она там видела? Загадка.

Муж уже и психиатра вызывал, но тот, проведя тесты, сказал, что интеллекту Веры можно только позавидовать и она абсолютно здорова психически. Болеутоляющие ей не помогали, даже самые сильные. Все думали, что ей чудится, а у неё на теле к утру синяки и укусы появлялись, словно кто-то бьёт её всю ночь и грызёт. Врачи и те уже сказали мужу:

– А сходите-ка вы в церковь, тут не по нашей части. Мы бессильны.

Сходил муж за батюшкой. А тот только в сени зашёл, как Вера из дома зарычала и закричала:

– Пошёл прочь, ненавижу тебя и Того, Кто с тобой.

Батюшка крест вперёд выставил и вошёл. И ты представляешь, что произошло? Вера кинулась на него было, а как крест увидела, в угол забилась и завыла, да так жутко, рассказывал муж нам после её смерти, что у него волосы дыбом встали от страха. Батюшка ушёл, сказав, что им надо к старцу ехать, тут дело серьёзное. Беснуется она.

Но не успели они никуда поехать. Через два дня утром нашли Веру в петле в той самой её «келье». Сама ли забралась или кто помог, неизвестно. Но точно не муж, он в тот день у сына на даче был, помогал с постройкой веранды и машина сломалась, он и заночевал там. А утром приехал, жены нет нигде. Он в ту комнату пошёл во дворе, а она уже ледяная висит. Вот так, Лизонька. Страх-то какой. Ну я пойду, мне в ночную смену, я ж на работу шла.

– До свидания, Светочка, – тихо ответила Лизавета, она сидела задумавшись и по щекам её стекали слёзы, не покаялась всё-таки Вера, а бесы её в петлю затащили. От тяжёлых дум Лизу отвлёк плач проснувшейся внучки:

– Тихо-тихо, моя золотая! Иди к бабуле.

И успокоив девочку, Елизавета, пошла к дому.

Теперь Вере уже было не помочь. Она сама отвергла Бога.

Неопалимая Купина

Жила-была в селе одном бабушка Паня. Рано она вдовой осталась, всего-то и успела с мужем три годика прожить-помиловаться. Пошёл муж как-то зимой на реку рыбачить, да в полынью угодил. А река широкая была да полноводная, другой берег как в тумане видать. По весне только и нашли тело. Прибило к берегу на несколько вёрст ниже ихой деревни. Бабе Пане на тот момент всего двадцать два годочка и исполнилось. А вот какая доля к ней пришла горькая.

Да одно утешенье было у ней – доченька от мужа осталась, Аннушка. Была девчоночка копией отца своего покойного, нраву весёлого, добродушного, хлопот у матери с ней и не было никаких. Помощница росла у Панюшки.

Вот выросла Аннушка, исполнилось ей девятнадцать годков и посватался к ней парень из местных, Василий. Сыграли свадьбу и вскоре тяжёлая сделалась Аннушка, да на радость всем родила она по весне двух девочек-близняшечек, Марьюшку да Дарьюшку.

Баба Паня каждый день к молодым бегает, хлопочет, помогает. Словно сама помолодела враз. Да только недолго счастье их продлилось. Заболела внезапно Аннушка, горячка родовая с нею сделалась. И сгорела Аннушка за несколько дней, истаяла будто свечечка восковая.

Окаменела баба Паня, и плакать даже не могла, ни слезинки не проронила, словно и сама умерла вместе с доченькой. Взгляд стал неживым, губы ломаной чертою прорезали лицо, волосы в одну ночь седыми сделались.

А горевать некогда, девчоночки малые в избе. Надо их накормить, укачать, да и по хозяйству управиться. Пришла баба Паня к Василию да и говорит:

– Вот что, сынок, ты отдай мне девок-то. Сам ты ещё молодой, женишься и жизнь устроишь, а у меня окромя них и нет никого. Да и не под силу тебе одному будет их поднимать. Хоть бы парень, а тут девки, да две разом.

Долго думал Василий, тяжесть у него на сердце, камнем тянет вниз. Да понимает он, что права баба Паня. Кивнул.

– Я, мать, помогать тебе буду. Поеду в город, работу искать. Денег вам стану присылать.

Вот и ладно. Стали жить. Растут девчоночки, смешные, славные, на Аннушку маленькую похожие. Оттаяло вновь сердце бабы Пани, ожило. Лелеет она своих внученек, бережёт. А Василий помогает тоже, как и обещал. Годы летят, как карусель, вот и десять лет минуло. Да вдруг и перестал Василий в деревню наведываться.

– Знать семью завёл в городе, – думала баба Паня, – Вот и ладно, негоже человеку одному. А я ничего, я справлюсь и сама.

Оказалось, и вправду женился Василий. Новая жена ему сына народила. А к девчонкам и ездить запретила, и денег отсылать. Первое-то время Василий всё же втихую ездил. А после и сам, видать, остыл к прошлому. Забыл дочек. Так и росли они с бабушкой.

А баба Паня с той поры, как дочь похоронила, молитвенницей стала. И раньше веровала, да не так. А сейчас лишь в Боге силы и черпала. Иначе сгинула бы, сломалась. Однажды нашла она на чердаке икону старую, от времени почерневшую, и вспомнилось сразу – бабкина.

Бабушка самой Пани крепко верующая была, перед этим образом подолгу на коленях простаивала, так что икона эта намоленная была. А вот родители Панины не особо верующими были. Больше для виду. Чтоб как все быть.

Так и оказалась икона та на чердаке.

Обтёрла её баба Паня передником, поцеловала, да в избу принесла. В красный угол поставила. Марьюшке с Дарьюшкой сказывает, как те подросли немного, мол, вот, девоньки, икона-то вашей прапрабабки ещё.

Каждое утро начинала баба Паня с молитвы, и день молитвой заканчивала. А девчоночки, видя это, и сами, бывало, рядом с бабанькой встанут и шепчут незатейливые свои просьбы. Да ещё и шутят иногда, кому икона в наследство достанется. Так и годы шли.

Вот и Марьюшка с Дарьюшкой заневестились. Марья вскоре замуж вышла в соседнее село, а Дарьюшка пока с бабушкой поживала. У Марьюшки друг за дружкой двое деток народились, сынок Ванюшка, да дочка Дунюшка.

А муж её невзлюбил за что-то бабу Паню, да и вовсе человек не добрый был, Марьюшку поколачивал бывало, всё обвинял её в изменах. А та плачет и молчит, бабаньке своей не жалуется, не хочет её беспокоить. Вот муж в город как-то раз собрался, а Марьюшка к бабоньке своей с детками решила поехать. Уж давно она не была в родимом доме, соскучилась очень. А муж всё не отпускал.

Приехала Марьюшка к сестрице да к бабушке. Наговорились, намиловались, баньку истопили, напарились да спать легли. Баба Паня на печь забралась в задней, а Марьюшка с Дарьюшкой в передней вместе легли, всё набаяться не могли друг с другом.

Как вдруг ночью глухой шум какой-то, трещит кругом, гудит. Пока встали да сообразили спросонья, огонь всю избу объял. Изба-то старенькая была, ветхая да сухая. Вспыхнула как пучок соломы.

Соскочила баба Паня с печи, кинулась к двери, а дверь не отпирается, ровно кто нарочно её держит. Что делать? За окнами огонь бушует, воет. Бросилась в переднюю, а там внучки с правнуками в кучу сбились, плачут, дым кругом, дышать уже трудно, а выйти никак.

Подбежала тут баба Паня к образу Богородицы, тёмному от времени, перед которым всю свою жизнь она молилась, схватила его, на колени упала, да начала молить Матушку, чтобы хоть внучек её да деток малых огонь не тронул, она сама-то хорошо уже пожила, а они и жизни ещё не видали.

Плачет баба Паня, молится, а дым такой кругом, что не видно уже ничего. В задней-то комнате уже вовсю огонь пляшет. Жарко кругом, мочи нет. Слезы из глаз текут. Дым едкий горло раздирает. Вдруг затрещало что-то, стены в задней повалились и потеряли они все сознание. Что дальше было не помнят.

А было вот что. Увидал люд сельский, что бабы Панина изба пламенем объята и кинулся на помощь. Прибежал, а близко уже и не подойти, такой жар пышет. Пока к колодцу за водой бросились, пока что, слышат страшный треск – стены в задней избе повалились.

И тут чудо произошло – со звёздного, чистого неба хлынул дождь. Да такой силы невиданной, что бил по лицу, по телу наотмашь, хлестал сначала струями, а после такими потоками полил, будто вся река из берегов вышла и могучей волной обрушилась на село. Такого ливня не видела ещё молодёжь, а старики лишь крестились, склонив головы.

И как только чуть огонь спал, побежали мужики в избу и видят – лежат посреди передней избы баба Паня с внуками да правнуками. Всё кругом обгорело дочерна, а вокруг них пятачок нетронутый… Пламя будто наткнулось на стену невидимую и не смогло пройти дальше, даже половички в пятачке том лежали целёхонькие, лишь бахромка по краешку обгорела. А на досках пола ровно круг кто очертил чёткой, красной линией.

Схватили мужики бабу Паню да девушек, выволокли с пожарища под дождь, и не чаяли уже, что те живы. Но как только дождь их омыл, пришли они в чувство. Огляделись, зарыдали, и не верят счастью своему, что живы, неужели такое возможно? А баба Паня так и сжимает в руках икону свою – образ Божией Матери Неопалимая Купина.

Обнимают их люди, утешают, всех по домам развели, обогрели, одели.

И вот что узналось опосля. Муж Марьюшкин ни в какой город не поехал, а решил таким образом за женой проследить. Уверен он был, что она к полюбовнику, им выдуманному, пойдёт. Видит, и вправду жена куда-то собралась. Да ещё и ребятишек с собою взяла.

Отследил до самого дома бабы Пани.

– Ага, – думает, – Детей бабке оставит, а сама гулять пойдёт.

И откуда мысли такие были в его голове?

И вот ведь что он удумал. Как уснули все в доме да притихли, заколотил он дверь, избу соломой обложил, да и поджёг. Пламя разом вспыхнуло. А ирод проклятый убежал оттуда.

Да не рассчитал. Увидела его молодёжь, что по деревне гуляла. А после и пожар учуяли. На следующий же день взяли его под суд, в город увезли, да там и признался он во всём. Много лет ему дали, туда ему и дорога.

А бабе Пане с внучками всем селом новую избу подняли, скарб домашний собрали, да на ноги встать помогли. Все их в деревне любили, люди они были хорошие, беззлобные, к другим ласковые да приветливые.

А спустя время вышли обе внучки замуж, и Дарьюшка, и даже Марьюшка с двумя детьми. Хорошо они зажили, за бабушкой своей смотрели.

А как не стало бабы Пани, так образ этот, что жизнь им спас, забрала к себе Марьюшка и берегла его как великую ценность.

Да вот что ещё не сказала. После пожара-то того ещё одно чудо было. Образ Богородицы, что тёмным был, еле различимым, заиграл вдруг после того дня яркими красками…

Ведьма

Мать спала на полатях, маленький Никитка сопел у матери под боком. Отец ещё вчера уехал по делам в город. Тоня открыла глаза, окончательно проснувшись, и осмотрела избу. Что могло её разбудить? Сквозь сон она услышала какой-то резкий звук, словно хлопнули дверью, да только дверь с вечера запирали, так отец наказывал, мол, когда меня нет, чтобы спать не ложились не заперев дверь.

– Приснилось, чай, – подумала про себя Тоня.

В тот же миг наверху, на чердаке, что-то зашуршало. Тоня поискала глазами кошку, та спала на лавке, свернувшись клубком.

– Ветер шуршит по крыше, – решила Тоня и повернулась на другой бок. И тут по полу проползла длинная чёрная тень – кто-то заглядывал в окно. Тоне стало не по себе.

– Разбудить что ли мамку? Да заругает ещё, скажет взрослая девка, а будишь меня по пустякам. Мать и так уработалась за день. Да ну, ерунда какая-то, мерещится мне, сама себе напридумывала страху.

С этими мыслями Тоня подняла голову и посмотрела в сторону окна, уже заранее зная, что увидит там лишь берёзу, что растёт у них под окнами, её-то ветки и качаются, небось, под ветром и в окно «заглядывают». Но тут девушку окатило холодом – в окне было лицо бабки Таисьи, которую похоронили на прошлой неделе. Глаза бабки, злые и жёлтые, как у совы, смотрели прямо на Тоню, застывшую от страха на полатях.

– Господи, помилуй, – прошептала девушка, – Пресвятая Богородица, помоги…

Глаза в окне блеснули злобно и пропали. Лишь ветви берёз, длинные и тонкие, колыхались под ветром.

Наутро не выспавшаяся Тоня кружила подле матери, не зная как начать разговор. И вот, когда убирали они в хлеву, Тоня решилась:

– Мама, я вчера ночью бабку Таисью видела в окне.

– Да что ты болтаешь, дочка, ведь её уж неделю как в живых-то нет!

– Правда, маменька, видела. Она в избу к нам заглядывала, и прямо на меня смотрела, я чуть со страху не умерла.

– Ох, дочка, – вздохнув ответила мать, вытирая лицо уголком платка, и присаживаясь на ворох соломы в углу, – Не к добру это. При жизни от неё покоя не было и теперь, видать, не успокоилась она. К батюшке надо сходить, что скажет.

Бабка Таисья на селе считалась за ведьму, помирала она тяжело и долго, мужики уж и крышу лазили разбирать, а толку не было. Священника она к себе близко не подпускала, хотя приходил он к ней несколько раз, с попыткой примирить её с Богом и призвать к покаянию, пока не поздно. Но лишь только батюшка входил в избу, бабка Таисья, ещё не видя его, уже чуяла, что он близко и принималась орать нечеловеческим голосом, извиваясь на кровати, как змея, тело её начинало корчиться в судорогах.

– Уберите его! Уберите его! – орала она на всю улицу.

Бабы, толпившиеся в сенцах, испуганно крестились и поспешно выходили на крыльцо. Бабка уже почти месяц не ела и не пила, как она была до сих пор жива, уму непостижимо. Бабы заходили по двое, по трое утром и вечером, чтобы проверить её, поначалу даже пытались накормить, всё ж живой человек, но та грубо отталкивала миски с едой, поставленные к её кровати.

Просила ведьма лишь одного, чтоб ей подали руку. И прямо говорила и хитростью пыталась – да всё без толку. Слишком хорошо знали деревенские что нельзя того делать. Бабка бесилась, корчилась в муках на своей измятой постели, и никак не помирала.

Наконец, в ночь с четверга на пятницу бабка Таисья испустила дух. Бабы, пришедшие утром, нашли её бездыханной. Они омыли тело и уложили в гроб. Глаза ведьмы никак не закрывались, а положенные на них монетки несколько раз оказывались в ногах старухи. Тогда просто решили заколотить гроб прямо дома. Священник совершил Чин отпевания и Таисью похоронили у самой ограды кладбища. Установив на могилу крест, народ разошёлся.

На следующий день Галина, идя мимо кладбища, увидела, что крест на могиле бабки упал и лежал тут же, на тропинке. Мужики пришли, поправили ест, но на следующий день он снова лежал возле

могилы, словно кем-то вырванный из земли. Сельский люд, посовещавшись, решил креста больше не ставить, пусть лежит где лежит, мол, не принимает Господь её чёрную душу, видимо. Да и то верно, нехорошими делами занималась Таисья, страшными, о них и говорить вслух ненадобно. Людей со свету сживала, привороты делала, и даже младенцев, говорят, во чреве морила, деревенские сами к ней не ходили, а вот городские часто похаживали, да с подарками всё.

– И вот на тебе – увидела Тоня ночью ведьму в окне. То ли почудилось девке, думала мать про себя, то ли и взаправду душа её неупокоенная по земле ходит.

– Подождём пока, а ежели повторится, тогда и пойду к батюшке – решила она.

А в следующее утро пронеслось по селу – у Катерины ребёнок грудной помер этой ночью. Обезумевшая мать рыдала и всё твердила собравшимся бабам о каких-то жёлтых глазах в окне, да о том, как дверь скрипела в избе, когда она прилегла, покормив младенца. А потом сон на неё навалился крепкий, как в дурмане, и встала она лишь под утро, как петухи запели. А малютка-то в люльке уж бездыханный лежит.

– Умом тронулась, – шептали бабы.

– Не тронулась она, – выступила вперёд Тоня, стоявшая позади, за спинами женщин, – Я тоже второго дня видела её. Бабку Таисью. Она к нам в избу ночью заглядывала.

Шёпот пронёсся по избе, примолкли бабы.

– Бабоньки, айда к батюшке, – нарушила тишину бабушка Дарья.

Женщины вышли из избы и пошли в сторону церкви.

***

На кладбище было тихо и мирно, солнце стояло высоко, день был жаркий и безветренный, в кроне деревьев пели птицы, устремлялись к небу деревянные кресты кругом, пахло крапивой и мятой – царство усопших, спящих глубоким сном в ожидании Страшного Суда.

У могилы ведьмы столпился сельский народ, мужики держали в руках лопаты, бабы стояли полукругом и подпевали священнику, читавшему молитвы и окроплявшему могилу святой водой. Когда батюшка кивнул мужикам, те принялись копать. До того, как пришли они все сюда, состоялся у них разговор с батюшкой, и уговорились они, что если увидят что нехорошее в могиле, то поступят как надобно и батюшка не будет чинить препятствий, всё равно сделают по своему.

Когда под лопатой раздался глухой стук, на соседний крест с карканьем приземлилась огромная чёрная ворона, она смотрела на людей и сверкала чёрными глазами. Начали поднимать гроб. В эту минуту ворона сорвалась с креста и налетела на мужиков, она била их крыльями, клювом и когтями. Те замахнулись на неё и прогнали прочь. Она отлетела в сторону и усевшись на дальние кресты, оттуда принялась наблюдать за дальнейшими действиями.

Спустя минуты гроб был открыт и ужасная картина предстала перед глазами людей – в гробу, повернувшись набок, лежала молодая женщина с распущенными волосами, лицо её было искажено гримасой ненависти, на губах запеклась алая кровь, словно ведьма только что вернулась с кровавого пира, но самое страшное было то, что глаза ведьмы были открыты – и казалось, что она следит мёртвым взглядом за каждым, оглядывая толпу.

Бабы вскрикнули, некоторые отвернулись, не в силах смотреть на то, что лежало в гробу.

– Убить чудовище! Убить ведьму! – закричали мужики.

И через мгновение в грудь ведьмы вбили приготовленный заранее осиновый кол. Изо рта её вырвался рычащий вздох и по щекам потекла свежая кровь. Гроб забили освященными гвоздями и закопали могилу. Крест поставили снова на место и пошли в село. Когда же проходили люди мимо ведьминой избы, то увидели, что крепкая и добротная изба рухнула, крыша провалилась и теперь лишь печь стояла посреди руин. Все перекрестились.

– Ушла проклятая, – сказал кто-то из толпы.

Заброшенная деревня

Мальчишками ещё поехали мы с друзьями в лагерь, ну как поехали, родители по путёвке отправили. В то время давали такие путёвки бесплатно. Мы, три дворовых друга – Колька, Влад и я, дружили с малых лет и всюду были вместе, и на хоккей зимой, когда во дворе коробку заливали, и лужи, размером с небольшое озеро, сапогами мерить весной, и летом на речку, в общем не разлей вода были. А этим летом исполнилось нам по тринадцать лет.

И вот родители устроили нам подарок, всех в одну смену в один лагерь отправили, сюрприз надо сказать получился. До этого мы ещё ни разу вместе не ездили, всё выходило в разное время, и поэтому рады мы были неимоверно.

Ранним утром ребят и вожатых забирали с городской площади несколько автобусов. Дорога прошла спокойно и вот мы уже в лагере. Среди высоких сосен, на берегу реки, расположились корпуса, в которые нам предстояло заселиться, чуть поодаль виднелись медпункт, столовая и клуб. Пели птицы, дул лёгкий летний ветерок, со стороны реки навевало свежестью, слышался шум волн и крики чаек, жужжали насекомые и всё это смешивалось в сладкое, томящее предвкушение замечательного отдыха, который запомнится надолго. Тем более в толпе девчонок виднелись и симпатичные особы, а мы уже начали засматриваться тогда на девчонок. В общем, смена обещала быть прекрасной.

Нас разделили на отряды и повели по комнатам, мы с друзьями заселились в комнату номер шесть, вместе с ещё одним парнишкой в очках, стеснительного вида. Вначале он даже показался нам занудой. Однако первое впечатление оказалось обманчивым. Когда в первый же вечер мы познакомились поближе, то выяснилось, что Женька, так звали пацана, мировой парень. А зрение он испортил, упав в детстве с высоты и получив сотрясение. Женька всерьёз увлекался историей родного края, знал много всего интересного, информацию он находил в книгах в библиотеке, расспрашивая старожилов, работников музея, и изучая доступные документы. Он-то и рассказал нам в одну из ночей про ту деревню. Историю эту поведал ему бывший житель той деревни, бывший в ту пору ещё ребёнком, а сейчас уже пожилой мужчина.

Находилась деревня, а точнее то, что от неё осталось, где-то недалеко от лагеря в лесу. С этим местом связана была загадка и даже некая мистика. Дело в том, что до войны это была обычная в общем-то деревня, жители которой занимались хозяйством, разводили скот, работали на полях. И была в той деревне, как полагается, своя ведунья, знахарка. К людям она выходила редко, чем она там занималась в своей избушке одному чёрту ведомо, в лес часто ходила, а в остальное время из избы носу не казала.

Добра и помощи от неё никто не видел, одно вредительство. По крайней мере, всё, что происходило в деревне плохого, приписывали её козням. Да и то дело, вид у старухи был всегда злобный, взгляд исподлобья, волосы косматые, нос крючком, ну истинно Баба Яга. В те редкие мгновения, когда она выходила на улицу и шла по деревне, люди старались спрятаться, и детей с улицы в избы заносили, потому что боялись. Поравнявшись с человеком, ведьма останавливалась и сначала долго смотрела в глаза, будто оценивала, и если ей виделось что-то своё, что привлекало её, то она улыбалась жуткой беззубой улыбкой, а потом тыкала корявым пальцем в грудь человека и шептала:

– Хорошее сердце, мне такое нужно, очень нужно!

Ну а если не нравилось ей чего, то она проводила своей палкой вокруг человека и уходила. А у того после беда случалась непременно, то корова окочурится, то дома кто заболеет, то урожай не уродится, то пожар случится.

А вот с теми, чьё сердце «понравилось» старой ведьме, дело было так. Жили они ровно до следующей полной луны. С каждым днём, пока луна прибывала, человеку становилось всё хуже, и никто не мог понять что у него болит и как ему помочь, человек просто высыхал, как растение без воды. А лишь только наступало полнолуние, умирал.

Однажды местный крестьянин божился, что видел ночью возле кладбища старую ведьму в окружении четверых полупрозрачных сущностей, и разглядел он, что были это те люди, которые в последнее время умирали у них в деревне, как раз те, к кому старуха подходила. Правда это или нет, но ему поверили, и с той поры стали бояться ведьму ещё больше.

И кто знает, как бы шли дела дальше, но наступила война. На фронт ушли все мужчины, что ещё были в силе, остались в деревне лишь дряхлые старики, да бабы с детьми. Ведьма лютовала пуще прежнего, не было у неё больше «хороших сердец», не из кого стало помощников себе для колдовства делать. Старая Маланья, которой было уже за девяносто, и которая тоже ведала кой-чего, и помогала людям, лечила, сказала однажды, мол, хватает ведьме одной души на год, ровно год служит она, а после не действует уже колдовство и уходит душа в мир иной, а ведьме новые помощники требуются.

И вот пришли однажды в деревню немцы. Заняли самый лучший дом. Народ прижали, чтоб по струнке ходили, да и то, кого прижимать-то – одни бабы да старики. Людям и вовсе житья не стало. Одна лишь ведьма никого не боялась. По прежнему шастала по деревне с безумным видом, в своём рваном чёрном балахоне, и бормотала себе под нос проклятия. Немцы отчего-то её не трогали, то ли принимали за чокнутую, то ли забавляла их эта старуха, вместо развлечения была. Как-то раз, когда она снова шла мимо того дома, где жили немцы, один из них сидел на крыльце и курил. И вдруг ведьма остановилась, подошла к нему и встала напротив, глядя в глаза. Ему это не понравилось и он крикнул ей что-то грубо на своём языке. Но никакого действия на старуху это не возымело. Она пробормотала слова себе под нос, улыбнулась своей жуткой ухмылкой и пошла дальше. Всё это видела одна из женщин. И как она рассказывала ведьма бормотала:

– Хорошее сердце, мне такое нужно!

И вот стал тот молодой немец чахнуть, слёг, немцы к нему привозили какого-то фельдшера своего, да без толку, на полнолуние умер он. Но перед смертью успел рассказать про старуху и её бормотание. Немцы очень боялись и верили во всякую мистику и поэтому безоговорочно решили, что старая ведьма навела на них всех проклятие и вскоре их постигнет та же участь, что и умершего. В большом гневе помчались они к дому ведьмы, выволокли её на улицу и забили штыками насмерть, а после сожгли и её и избу. Лишь печь осталась торчать посреди чёрного пепелища.

Люди сидели по домам в ужасе, что и их дома сейчас сожгут заодно со старухиным, но обошлось, как ни странно. Немцы вроде как успокоились. Прошло несколько месяцев и в деревню вступили наши войска, люди плакали от радости, встречали наших солдат как святых, они и были, наверное, святыми, эти люди, прошедшие ад войны. Деревня была освобождена от оккупации. Но жизнь у людей всё равно не заладилась. Стала умершая ведьма в полнолуние к людям являться, дети начали пропадать бесследно. И начали люди уезжать с проклятого места. Так и разъехались все кто-куда. А дома стали рушиться со временем, а в один из дней случился в пустой деревне пожар. Сгорело всё дотла. Одни печи остались стоять посреди гари. Выглядело это жутко, говорили те, кто видели эту картину, случайные грибники да ягодники, забредшие туда, бродя по лесу.

История, рассказанная Женькой, нас очень впечатлила. Но приняли мы её больше с шуткой, вроде как лагерных страшилок, которыми вечерами пугали мы друг друга у костра. Женьке это показалось обидным.

– А слабо сходить туда? – вызывающе сказал он нам.

Мы своим ушам не поверили. От Женьки такого никто не ожидал, слишком он казался нам правильным. Но он стоял на своём, называя нас трусами. И мы согласились.

В ту ночь после отбоя мы тихо выбрались в окно комнаты и, прижимаясь к стене, прячась от сторожа и света фонарей, перелезли через забор и вышли за территорию лагеря. Женька уверял, что дорогу он найдёт, потому что однажды был рядом с той деревней, когда родители ездили в лес за грибами. Ночь была лунная, светло почти как днём, дорога просматривалась отлично и мы шли бодрым шагом к месту назначения. Нам было весело и немного страшно, острота ощущений усиливалась тем, что мы совершаем что-то противозаконное, устроили побег и если попадёмся, то нам конкретно влетит за такое.

Как ни странно, до деревни мы и правда добрались, это, конечно, звучит немыслимо, но тогда нам это не показалось удивительным, в силу возраста, скажу одно – было чувство, что нас ведут, помогают обойти преграды и препятствия, ведя самым коротким путём. Нас будто ждали там…

Деревня открылась перед нами пустошью, на которой лишь местами разросся лес, остатки печных труб торчали то тут, то там из-под земли, словно пальцы, готовые схватить ночных гостей, и, залитая лунным светом картина, на миг поразила нас своей ужасающей разрухой и мёртвой тишиной. Здесь было удивительно тихо, никаких звуков не было слышно в ночи. Мы осторожно пошли между рядами печных останков, решив обойти всю деревню, там где, как мы предполагали, были её примерные границы, и двигаться в обратный путь.

Мы шли медленно и вдруг почувствовали запах гари, пахло так сильно, что мы остановились испуганные, помимо запаха гари пахло чем-то ещё, будто сгоревшим мясом. И тут мы увидели её. В лунном свете нам навстречу брела костлявая полулысая фигура в рваных обгоревших лохмотьях, глаза её были похожи на два варёных яйца – белые, безжизненные и тусклые, нос провалился, а беззубый рот без губ был растянут в жуткой ухмылке. Мы застыли в страхе, не в силах пошевелиться, а старуха дошла до нас, остановилась, повела провалом носа в нашу сторону, принюхиваясь, а потом мы услышали глухой скрипучий голос, идущий казалось не из губ, а откуда-то из живота старухи:

– Хорошие сердца, очень хорошие, мне нужны такие.

Мы заворожённо смотрели на неё и вдруг, как по команде, рванули с места и понеслись прочь. Ведьма, до этого еле двигающаяся, резко поднялась в воздух и полетела за нами, она кружила вокруг нас и тянула к нам свои обгоревшие чёрные пальцы с которых свисали лохмотья обгоревшей кожи, обнажая белые кости, она хохотала и выла.

Мы добежали до деревьев и понеслись дальше, не останавливаясь, ведьмы не было видно и мы уже было решили, что нам удалось уйти от старухи, как вдруг она вылетела прямо перед нами, всё так же дико хохоча и завывая.

И тут, сам не знаю откуда, я, пионер, вспомнил молитву, которую читала моя бабушка, я никогда не учил её, лишь слышал как бабушка тихо молилась, в то время, как я что-то мастерил, к примеру, или читал книгу. Сам не знаю каким образом отложились в моём сознании старинные, малопонятные слова, но сейчас я выкрикивал их беспрерывно. И вы знаете, это подействовало и, скорее всего, именно это нас и спасло.

Ведьма, в очередной раз подлетев к нам, заверещала и отдёрнула свою костлявую руку, будто обжёгшись. Злобно закричав, она отлетела за дерево. Мы бежали так, как никогда в жизни ещё не бегали, как только не оставили глаза на одной из торчащих веток, царапающих нам лица. Вот что ещё было интересно – в обратную сторону дорогу словно подменили, гладкая и ровная она сейчас стала непроходимым заросшим лесом. Хорошо что луна светила по прежнему ярко.

Вскоре впереди показались корпуса лагеря, мы из последних сил рванули вперёд и перелетев через забор упали прямо перед носом сторожа Филипыча, который от неожиданности громко матюкнулся, а после, разглядев, что это мы, взял за шкирки и отвёл прямиком к вожатым. Но мы были рады и ругани Филипыча и крикам вожатых, и лишь блаженно улыбались, слушая их, и приходя в себя. Конечно же, про деревню мы им не рассказали, сказали, что просто поспорили, кто не побоится ночью сделать круг по периметру лагеря и вернуться обратно. И нам даже сошло всё с рук, вожатые не стали ни о чём сообщать ни директору лагеря, наверное, сами боялись получить по шапке за то, что проглядели детей, ни родителям. Всё так и осталось шито-крыто.

Сейчас мне уже за сорок лет, а я до сих пор отчётливо помню скелеты печных труб, залитые лунным светом и уродливую жуткую старуху, кружащую в воздухе.

Как Марья за мертвяка замуж ходила

– Что же ты, Марья, нос воротишь от моего Илюши? – сгорбленная, одетая во всё тёмное, Кулапиха кружила вокруг Марьи чёрным вороном, заглядывала в лицо, дышала тяжело, сверкала злобно выцветшими глазами.

Марья уставившись под ноги, не глядя на старуху, и лишь крепче сжимая руками коромысло, на котором несла в тяжёлых вёдрах воду из колодца, упрямо шла вперёд.

Хороша была Марья! Нынче пошёл ей семнадцатый год, заневестилась – коса до пояса, глазищи бездонные, статная да стройная, как идёт по деревне с коромыслом, покачивая упругими бёдрами, так все парни оборачиваются. Она вроде и без умысла дурного, а разве красоту да стать скроешь?

Марья была девка строгая да скромная, к себе шутников близко не подпускала, зубоскальство на корню пресекала. Парни поначалу-то пытались к ней подкатывать, да не тут-то было. Взглянет Марья быстрым взглядом из-под чёрных ресниц, обожжёт будто. Слова бесстыдные у парней сами в горле застревали, отходили те оглушённые, вот так без слов Марья сказать могла.

А однажды, когда на реке она бельё полоскала, подошёл к ней сзади Илья – рыло у его как у порося, глазки маленькие, бегающие, сам толстый как боров, на голове не волосы, а щетина белобрысая, губы мясистые, улыбка самодовольная.

Наглый был Илья, гоголем по деревне-то ходил, и то понятно – бабка его Кулапиха ведьмой слыла, могла любому устроить такое, что мало не покажется. Боялись её люди, старались на глаз её дурной не попадаться и не перечить. А то и до беды недалёко, то ветрянку пустит, то пошепчет вслед, а у человека потом ничего не ладится, то на порог перья подбросит, красной ниткою перевязанные, и вся скотина передохнет в хозяйстве, то сору под порог подметет и пошло-поехало, ссоры да ругань в той избе. Много чего умела Кулапиха, да только ничего доброго. А прозвали-то её так оттого, что на левой руке не было у ней трёх пальцев, кулапая она была, ещё в детстве, сказывают, собака на неё бросилась, отхватила.

Ну а Илья был единственным внуком у ведьмы, дочка-то её умерла вскорости после родов, как люди говорили – Бог покарал ведьму за её ремесло, а зять сбежал от такой тёщи в город, вроде как на заработки, да и не возвратился. Кто знает – жив ли теперь.

Вырастила Кулапиха Илью как родное дитя, во всём потакала, души не чаяла, баловала, пестовала. И вырастила борова Илюшеньку, себе на радость, людям на муку. От него, что от бабки, одна морока деревенским-то была. Ворожить он не умел, толку в том не знал, как и ни в чём другом, однако ж гадости творил на раз-два. Чуть что не по нём, так напакостит обязательно – то забор сломает, то кур передушит, то огород потопчет.

А связываться с ним боялись, другого бы давно уже отмутозили да и дело с концом, а этого поди ж ты тронь. С эдакой бабкой-то. Так и жили, мучались. Ждали пока Кулапиха кони отбросит, а там, глядишь, и на Илюшеньку управа найдётся.

А как Илюша женихова возраста достиг, так и заприметил он Марью. Да и как не заприметить, когда она на деревне первая красавица! И стал он караулить девку, да приставать к ней, мол, всё одно – моя ты будешь, зря ломаешься. Уж как Марья от него бегала, как отбивалась. А тятеньке сказать не смела, боялась, что тятя не стерпит, поколотит Илюшу, а после Кулапиха отомстит им за внучка своего. Так и молчала, своими силами держала оборону.

Вот и сейчас, значит, подошёл Илья к Марье, а та бельё в реке полощет, не слышит ничего. Юбку за пояс заткнула, ножки стройные до колен оголила, коса распушилась, на личике капли пота выступили, рубаха мокрая стан облепила – ох, и хороша Марья!

Илья так и разомлел, ближе подкрался, да как схватит её, к себе развернул, целоваться полез. Растерялась Марья в первое мгновение, а после опомнилась, да давай мокрыми штанами Илью по роже свиной хлестать!

Отступился тот от неожиданности, после захохотал:

– Чего ты, Марьюшка, ерепенишься? Всё равно моя будешь, сама не захочешь по доброй воле, так бабка моя заставит. Она слова знает заветные!

– Да катись ты к чёрту, боров проклятый! – крикнула Марья, – Не боюсь я тебя!

– С чёртом моя бабка в друзьях, а мне ни к чему, – зубоскалит Илья, а сам так и норовит прижаться, губами толстыми чмокает.

Тут бабы с пригорка к реке спускаться начали, корзины с бельём несут, отошёл Илья от Марьи, вздохнул тяжело, облизнулся, как хищник, пальцем погрозил:

– Не дури, Марья! Всю семью твою изведу…

И засеменил на коротких толстых ножках вверх по склону, к деревне.

Мало было Марье Ильи-борова, так и Кулапиха принялась её теперь обихаживать, то у колодца подкараулит, то из-за забора закаркает, когда Марья в саду яблоки собирает, то в переулке тенистом встретит, в котором даже в самый солнечный полдень темно, и давай вокруг колобродить, бурчать, приговаривать, то угрозами осыпает, то речами слащавыми убаюкивает.

– Смотри, Марья, до конца лета жду я, не дашь ответа Илюшеньке добром, присушу тебя присухами. Не хотела я волю твою мутить, нужна мне приемница, а потому ясным ум твой нужен мне, но коли не согласишься, то не стану я глядеть, как Илюшенька страдает, наведу такой морок, что сама к нему прибежишь да в ножки упадёшь.

Стала Марья пуганой, от малейшего шороха вздрагивает, от всякой тени, как заяц шарахается.

А тут в воскресный день собралась Марья по ягоды. В логу за деревней много их уродилось нынче. С раннего утра, на зорьке ещё, по утренней прохладе, и снарядилась Марья.

А кругом благодать разлита какая! В тумане клубистом над рекой солнце встаёт, чтобы по небу покатиться, свет и тепло миру Божьему подарить, чтобы цвело всё, да радовалось, чтобы новое нарождалось, чтобы старики на завалинку выходили кости древние погреть, чтобы девки хороводы водили да песни пели, чтобы жизнь продолжалась. Росы на травах лежат медвяные, сладость в воздухе стоит немыслимая, тягучая, ароматная, сердце замирает от восторга и умиления. Крикнет где-то птица, рыба в реке всплещется, ветерок пролетит, и снова тишина.

Как вдруг – ветка хрустнула, кусты затрещали, и вылез на тропку Илюша-боров. Побледнела Марья, никого кругом, что хочет может сотворить он с нею. Попятилась она, корзину с ягодами вперёд выставила, дрожит вся, как зайчонок. А Илюша ухмыляется, ближе и ближе крадётся, как зверь, напасть готовится.

– Посиди со мной, Марьюшка, – молвит.

– Ни к чему мне с тобой сидеть, – отвечает Марья, – Ступай своей дорогой.

– Так куда ж мне идти, коли я к тебе и шёл? – спрашивает он, скалясь.

– Уйди, Илья, добром прошу…

– А то что? – усмехается.

А сам руки растопырил, и идёт на Марью.

А сзади кусты росли на склоне лога, пятилась Марья, пятилась, да в кусты те спиной и уткнулась, нет дальше пути.

Захохотал Илюша-ведьмин внук:

– Что, попалась, птичка, в силки?

Бросила Марья корзину в него, да Илья её рукой откинул. Подскочил к Марье одним прыжком, схватил её ручищами, целовать принялся.

Закричала Марья, да нет никого поблизости, никто не услышит. А тот уж лапает её, да под юбку лезет. Вцепилась Марья нахальнику в руку зубами, что было сил. Завопил Илюша-боров одурью, запрыгал, рукой затряс, захныкал, что дитя обиженное:

– Ну всё, допрыгалась ты, Марья, сегодня же вечером бабке скажу, пусть ворожит!

И вдруг, Марья опосля и сама не смогла бы сказать, как это произошло, то ли камушек какой под ногу ему попал, то ли оступился, то ли от боли в глазах помутилось у Илюши-борова, да только увидела лишь Марья, словно невидимый кто Илюшу толкнул, закачался он на краю лога, замахал руками, глаза выпучил – замер на мгновенье – и… Полетел вниз с обрыва…

Охнула, Марья, бросилась за ним, да только воздух пустой руками схватила. А лог-то глубокий был, обрывистый, по нему лишь потихонечку, полегонечку спускались деревенские, высо-о-кий. Понизу, в прохладной низине, среди кустов густых, ручей бежит широкий, тут и в жару солнца не видать.

Покатился Илюша кубарем, за траву хватается, да обрывается трава, лишь клочья зелёные летят, всё быстрее и быстрее катится Илья, подпрыгнул на невысокой кочке, подняло его в воздух в последний раз, да и бросило рывком вниз. И пропал Илья, исчез в клубах тумана, что в логу стелется.

Старается Марья скорее за Ильёй поспеть, спускается скоро, да быстро тут никак, больно уж крут лог. Сердце у девушки как птица бьётся, хоть и поганый человек Илья, а ведь человек, Божье создание, коли в беду попал – спасать надобно.

Спустилась наконец Марья в туман, тишина её объяла, окутала, лишь ручей журчит рядом. Стала она кликать Илью – не отзывается.

Принялась искать – и нашла вскоре. Лежит недвижимый, руки-ноги раскинул, вывернулся весь, что кукла тряпичная, а у самого виска камень большой, аккурат на него налетел Илюша, кровь алая на траву вытекла.

Заплакала Марья, ужас её обуял, затрясла за плечо Илюшу, дыхание слушает, да где там! Испустил Илюша дух, мёртв лежит и мёртвым взглядом прямо в Марью вперился.

Смотрит Илюша мёртвым взглядом и словно говорит: – А и теперь не уйти тебе от меня, Марья. Откуда ни возьмись ворона чёрная налетела, да огромная какая, сроду Марья таких ворон не видела, крыльями захлопала, закричала пронзительно, закаркала, на грудь Илюшину опустилась, когтями рубаху его скребёт, перебирает.

А после глазом красным на Марью сверкнула, взвилась в воздух, да как бросится камнем вниз, и прямо на Марью, когтями сарафан её рвёт, клювом острым в лицо метит.

Свернулась Марья калачиком, голову спрятала, плачет, а ворона насмерть клюёт, не останавливается ни на миг, по всему телу у Марьи кровавые пятна уже. Тут чует она, прямо под ней палка корявая лежит, ветка видимо. Схватила Марья суковатую палку, вскочила с земли, и давай ворону охаживать. Та увивается, отлетает, а клевать уже не может.

Изловчилась Марья и ударила страшную птицу, по крылу попала. Упала ворона на траву, клювом стучит, красными глазами жжёт. А Марья палку бросила и прочь побежала.

Выбралась она из лога, да домой, в бане спряталась, отмылась, косу переплела, сарафан переодела, никому ни словом не обмолвилась о том, что случилось, будто и не было ничего. Корзину, правда, мать искала, да после забыла, не до того ей, забот много.

А днём по деревне весть пронеслась – Илюша, внук Кулапихи, помер, в лог упал, да и разбился насмерть. – Истребил Господь ведьмин род! – шептались люди.

Про Марью никто не обмолвился, никто не видел её в то утро, огородами она вернулась домой.

А под вечер Кулапиха к ним в избу ввалилась. Чернее ночи встала у порога, и всегда-то тёмная была, а тут словно туча грозовая, в несколько слоёв одёжа на ней чёрная, полы развеваются, на голове чёрный платок повязан, а рука правая косынкой подвязана, как сломана будто.

Встала каменным изваянием, зыркнула на всех недобро и рыкнула: – Слыхали, небось, что внучок мой единственный помер, Илюшенька ненаглядный? Нашла я его нынче в логу с головой разбитой. Чую я, что не сам он убился, ну да ничего, убивцу я отыщу и тогда не поздоровится ему.

А сама всё на Марью глядит, сверлит взглядом. Мать с отцом притихли в недоумении, младшие за материну юбку попрятались, зарылись в складках. Страшная бабка к ним пожаловала. Марья ни жива ни мертва от страха у печи с ухватом замерла.

А ведьма продолжает:

– Думаете, для чего я к вам пожаловала? Так скажу я. Марью вашу за Илюшу хочу взять!

Встрепенулась мать, вскинулась:

– Да в своём ли ты уме, Кулапиха?! Что ты несёшь?

От горя видать разум твой помутился! Где это видано, чтоб живых за мёртвых сватали?

Ударила старуха с размаху посохом своим об пол, задрожали в избе стены.

– Ум у меня яснее вашего! Али не знаете вы, дурни, что коли молодец али девица умрут безбрачные, то надобно обычай соблюсти, свадебный обряд провести!

– Знаем мы обряды, не морочь нам голову, – разозлился отец, – Уж сколь лет в нашей деревне дерево обряжают вместо жениха аль невесты! На кой ляд тебе Марья?

– То то и оно, что дерево, – прошипела ведьма, – Забыли, забыли люди обычаи, разве заменит деревяшка живого человека? Тут плоть с душой нужна, иначе нет толку от обряда.

– Да хоть и так, нам какое дело? – гаркнул отец, – И почему Марью? Бери кого хочешь, полно девок в деревне.

– Э, не-е-ет, – протянула вкрадчиво Кулапиха, – Только Марья мне нужна, Илюшенька мой любил её без памяти, свататься хотел. Да вот не успел, родимый.

Карга всхлипнула и тут же подобралась, взъерошилась, став похожей на чёрную ворону, просипела:

– А добром не пойдёт, так силой возьму. Сколько у вас там ребятишек?

Она протянула к детям свои костлявые, скрюченные пальцы с острыми когтями:

– Не отдадите одну, всех заберу!

Отец схватил кочергу и, замахнувшись на Кулапиху, закричал страшным голосом:

– А ну пошла отсюда, нехристь проклятая!

Сверкнули красным старухины глаза, взметнула она вверх руку, вспыхнул на кончиках её пальцев огненный шарик, словно молния шаровая, завис в воздухе, задрожал, а после одним махом к отцу полетел, да в грудь его вошёл. Упал отец на пол, глаза закатил, будто и не дышит уже.

Закричала мать, заплакали дети, упала Марья на колени перед отцом, зовёт его:

– Тятя, тятенька, очнись, родимый!

– Сколь слёз не лей, не очнется твой тятя, пока ты согласие мне не дашь.

– За что ты сгубила его?

– Не сгубила ещё, жив он покамест, но в моей воле погубить его или нет. Соглашайся, Марья, за отцом и всех остальных сгублю.

Глянула Марья на ведьму, поднялась с колен, слёзы отерла, и бесцветным голосом молвила:

– Согласная я.

– Что ты, что ты, доченька, – зарыдала мать.

– Не плачь, маменька, пропадём мы без тяти. Ничего со мной из-за обряда не сделается.

Жадно сверкнули глаза Кулапихи, расхохоталась она радостно, посохом стукнула:

– Так-то, девка! Утром завтра чтоб у меня была. Не придёшь умрёт твой отец. Сказала так Кулапиха, взмахнула бесчисленными своими подолами и чёрной тучей вылетела из избы.

Всю ночь не спали Марья с матерью, сидели подле отца. Лежит тот на лавке, словно неживой, дыхание еле слышно, белее снега лицо его, руки-ноги похолодели. И такая злоба Марью взяла, что и страх весь прошёл. Да и чего бояться, в самом деле, прабабка ещё сказывала, что был такой обряд у них в деревне.

Коли девушка молодая умрёт, не успев замуж выйти, то выбирают ей жениха среди парней, обряжают его как и положено, песни свадебные поют после панихиды, подружки невесты наряжаются в сарафаны вышитые, а жениха потом семья умершей зятем считает. То же и с парнем холостым. А коли не соблюсти обряд, не будет покоя на том свете умершему и станет душа его по земле шататься, как неприкаянная, а может и того хуже – нежитью стать, вроде ырки.

Да только было это давно, с тех самых пор обряжали вместо жениха да невесты деревце простое, ленточками да бусами украшали, нитками красными обвязывали, да приговаривали, причитали, а после похорон сажали то деревце на могиле.

А Кулапиха-то вот что удумала – Марью невестой сделать мёртвому Илюше, и станет она после обряда вдовицею, наденет платок чёрный, не распустит косы длинной, не запоёт песни весёлой. Посвататься-то после можно к такой девице, да только много ли будет желающих взять в жёны ведьмину сноху.

Тоскливо у Марьи на душе. Вот и зорька утренняя в окнах забрезжила, первые петухи запели. Мать у лавки прикорнула, возле отца.

– Пора идти, – подумала Марья, – Не стану маменьку будить, незачем ей сердце рвать. Авось вернусь домой живой. Перекрестилась Марья на образа, вышла на крылечко, росой медвяной умылась, солнышку поклонилась, оглянулась на дом родительский да направилась к дому Кулапихи.

Вот и изба её. Сроду бы сюда ногой не ступила, да тятеньку ведьма погубит, надо идти. Толкнула Марья дверь и шагнула в сени. Дохнуло на неё сладким, тошнотворным, прелым. Помутилось в глазах, однако ж вошла Марья в избу, огляделась. Темно в избе, тихо. Вдруг еле различимый шёпот послышался со всех сторон сразу, пронёсся ветерком, зашуршало по стенам, по полу, по потолку и видит Марья – полчища пауков полезли отовсюду, изо всех щелей, побежали по стенам, по потолку, по полу. Подняла Марья глаза, а в центре избы гроб стоит на лавке, покрывало белое из него свесилось, лапы еловые внизу постланы, а в гробу том Илюша лежит.

И при жизни-то нехорош был, а теперь и вовсе страшный сделался – лицо-то тёмное, вокруг глаз чёрные круги залегли, рот приоткрыт, будто сказать что силится, руки вспухли. Мерзко стало Марье и жутко, да назад ходу нет, тятя пред очами на лавке возник – недвижимый от ведьминых чар. Подошла Марья ближе, а пауков всё больше и больше становится.

– Морок, – думает Марья, – Запугать меня хочет ведьма проклятая.

А пауки уж по покрывалу взбираются, и вдруг, видит Марья – все они Илье прямо в рот полезли, много пауков и конца края им нет, и всё лезут и лезут внутрь. Тошно стало Марье, прикрыла она глаза, молитву читать про себя принялась и тут ударило что-то по крыше, загрохотало, дверь отворилась и Кулапиха вошла. Открыла Марья глаза и смотрит – пусто кругом, сгинуло наваждение.

– Что, пришла, Марья? – оскалилась старая карга, – Молодец, что слово держишь. Ну чего встала? Обряжайся давай, скоро в путь. Вот и гости уже подоспели.

Глянула Марья по сторонам, хотела спросить – где же гости? И тут видит, как прямо из стен образины полезли пакостные, рожи жуткие, с копытами да рогами, и худые и толстые, и с глазами и без глаз, и низкие и высокие, корявые, кособокие, у иных клыки торчат, иные вовсе без рта.

Дурно стало Марье, закружило голову, а сзади уж подхватили её невидимые руки, потащили куда-то, волосы распустили, сарафан стащили, другой напялили, а перед тем измазали с ног до головы мазью вонючей, на ноги обувку обули, на голову венок, с виду цветы как цветы, а как на голову-то надели, словно шипы впились, вскрикнула Марья от боли, а руки дальше продолжают, бусы красные на шею накинули, а на грудь траву неведомую прикололи, вроде как веточка с горошинками чёрными.

Толкнули Марью куда-то вперёд, распахнулись створки тёмные от времени, а там – зеркало огромное, с головы до пят в нём Марья отразилась, себя в отражении не признала, Словно чужая девка на неё из зазеркалья глянула. Как во сне всё Марья видит. Кулапиха подлезла сбоку, засуетилась, складки на сарафане Марьином расправила, оглядела придирчиво, кивнула одобрительно.

– Пора! – крикнула и завертелось всё кругом, закружилось, поднялось как в вихре и упала Марья без чувств.

Но снова невидимые руки подхватили, потянули больно за волосы, плеснули в лицо холодным, кислым и очнулась Марья.

Видит она, крыша избы неведомым образом раскрылась и все они – Кулапиха, нежить, гроб с покойным и Марья, вверх поднялись. Всю деревню увидела как на ладони. Из-за реки солнце взошло, поднялось над горизонтом, разлилась над миром зорька алая, народ деревенский, многострадальный, по хозяйству уж хлопочет, пастух коров погнал, хозяюшки печи растопили, хлеб печь собираются, мужики да молодёжь на луга идут с косами. А Марью с Кулапихой и всем полчищем бесовским будто и не видит никто, что за наваждение?

Но, как глянула Марья на ведьмину избу, так и поняла всё – увидела она, что посреди избы гроб на прежнем месте стоит, а в гробе Илюша, рядом Кулапиха безутешная, а чуть в стороне она сама, Марья, замерла. А вокруг них, в горнице, деревенские, вон и тётка Груша, и бабка Игнатьевна, и дед Макар уже тут. Кто ради любопытства заглянул, кто из страха перед ведьмой, поди ж ты знай, может она всех запомнит, кто не зашёл с Илюшей проститься, да опосля и отомстит.

Перехватила Кулапиха Марьин взгляд, усмехнулась недобро:

– Что дивишься? Не мы это там, внизу. Тульпы это.

Тут загогоготали нечистые и почувствовала Марья, как взмывают они ввысь, засвистело в ушах, завертелось всё перед глазами, темнота, звёзды, и далеко-далеко внизу земля, реки как веревочки, города, как платочки вышитые, леса зелёными омутами. Холод объял колючий. Всё неслось на немыслимой скорости в потоках воздуха.

Сколько продолжалось всё это и не знает Марья, потеряла она счёт времени. Наконец стало затихать, медленнее полетели они и вот начали опускаться вниз. Лес дремучий внизу, самая чаща, посреди чащи поляна круглая, ровная, словно тысячами ног вытоптана, отполирована, а вокруг поляны вал высокий из земли, веток, мха да камней.

– Ведьмина поляна, – вспомнила Марья. Слышала она от деревенских про места такие, мол, на поляны эти ведьмы слетаются на шабаш, творят тут злые свои дела. Ежели простой смертный забредёт случайно в такое место, да перелезет через вал, то обратно уже выбраться не сможет, пока кто-то из ведьм не отпустит бедолагу. А вот когда они прилетят в следующий раз это неизвестно, может и вовсе сгинешь тут за то время.

Опустились на поляну. Гроб ровнехонько стал на земле, нежить по кругу разбежалась, а Кулапиха велела Марье рядом с ней стоять, сама же достала из бесчисленных складок своей одёжи какую-то старую, потрепанную книгу, неимоверной толщины и, раскрыв её, принялась читать что-то, бормоча себе под нос.

Закачались деревья-исполины, обступившие поляну плотным кольцом, застонали, потянули к ним со скрипом сухие ветви с корявыми пальцами. Небо вмиг потемнело, тяжёлый вздох пронёсся над лесом, словно сама земля вздохнула тяжко. А Кулапиха всё быстрее читает, всё громче.

Смотрит Марья – покрывало на мёртвом поползло, упало с гроба, дрогнули веки у покойного и внезапно распахнул он глаза и сел во гробе, мутным взглядом обвёл всех – страшный, раздутый. Марье вдруг вспомнились полчища пауков, что лезли к нему в рот нескончаемым потоком.

Закричала Марья от ужаса, а Кулапиха расхохоталась довольно:

–Что, Марья, страшно? Ну ничего, скоро всё закончится. А там вернёмся мы в деревню и на кладбище пойдём, пусть все думают, что чин чином похоронили мы Илюшеньку моего.

– Думают?…

– Да, думают! Потому как на самом-то деле тульпу мы похороним, пустышку, а настоящий Илюшенька будет и дальше жить.

– Так ведь умер он! – со слезами ужаса прошептала Марья, – Умер! Обман это всё.

– Обман, не обман, бабушка надвое сказала, а будете вы с Илюшей муж да жена теперь.

– Не понимаю я ничего, – вскричала Марья, – Ты сказала, что хочешь обряд провести, какой испокон веков в деревне нашей был. Я думала, что до погоста провожу Илью, и всё на этом, а что же это творится?

– Творится то, что блажь одна этот ваш обряд, пустое всё! Настоящий-то обряд вот он.

– Стало быть обманула ты меня?

– Стало быть так, ухмыльнулась карга, – Но раз уж Илюшеньку не оживить, то ведь можно и по-иному поступить.

– Как это, по иному?

– Тебя мёртвой сделать! – загоготала ведьма, – Что ж ты недогадлива кака!

Марья покрылась вся холодным потом, задрожала:

– Да ведь узнают все про то, не сойдёт тебе это с рук, расправятся с тобой люди наши!

– Ох, Марья, ты меня видать за недоумка держишь? Никто тебя и не хватится. Видела, поди, когда над избою мы поднялись саму себя-то, там, внизу?

Кивнула Марья.

– Вот так и будет эта тульпа вместо тебя на свете жить. Никто и не отличит. Одна лишь мать может, да кто ей поверит, ежели и скажет кому о том?

– А я?…

– А ты с Илюшенькой тут останешься.

– Где это, тут?

– В этом мире, в оборотном. Да что противишься, дура, ведь ты теперь знаешь какой соделаешься? Сильнее меня! Сколь бы ты там прожила? Десятков семь, восемь? А здесь ты вечно жить будешь!

Кулапиха оглянулась назад, на покойного, что сидел в гробу подобно восковой кукле.

– А сейчас пора, ступай к Илюше, вставай рядом с ним, да за руку бери, осталось недолго.

Илюша, выгнув шею назад, выпростал одну руку, затем вторую, и медленно выполз из гроба, а опосля поднялся на ноги и, уставившись белёсыми, пустыми глазами на Марью, оскалился в улыбке.

– Не пойду, – закричала Марья во весь голос, – Ни за что не пойду! Ненавижу тебя и Илюшу твоего, борова, да будьте вы прокляты оба!

– А из тебя хорошая ведьмачка выйдет, – кивнула Кулапиха.

– Ненавижу, ненавижу! – кричала Марья.

– А ну, – скомандовала Кулапиха, – Держите её, с норовом девка, да оно так-то и лучше будет.

– Хорошая, хорошая ведьма выйдет, – бормотала карга. А нежить тем временем облепила Марью со всех сторон, повисла на шее, руках, подоле.

– Конец мой видать пришёл, – мелькнула мысль. С тоской вспомнила она деревню свою, промелькнули перед очами её мать с тятенькой, братцы младшенькие, сад их яблоневый, что цветёт по весне белой пеной, колодец у тёткидуниного дома, река их широкая, певучая, небо над ней бескрайнее, синее…

– Прощайте, родненькие, – прошептала Марья прикрыв глаза.

И тут вдруг ещё один образ всплыл в её памяти, неведомый, далёкий, словно сон, было ли то иль привиделось… Стоит она у кромки леса, маленькая совсем, года три не больше, а деревья перед ней высокие раскинулись, качаются приветливо, словно зовут к себе, как оказалась тут, не помнит, верно через поле перебежала, пока родители жали. А из леса смотрит на неё кто-то, выглядывает из-за дерева, щурится от яркого света, к себе манит. Сам длинный, худой, крючковатый, глаза жёлтым горят, а в руке у него колокольчик золотой на верёвочке, звенит колокольчик, хочется девочке поиграть с ним.

И Марья уже совсем было близко подошла к чудищу, как вдруг неведомо откуда старичок вышел горбатенький, одет во всё чёрное, борода седая, как снег, на палочку опирается. Взял он Марью за руку и повёл по полю туда, где родители её остались. -Идём-идём, Марьюшка, идём, голубушка. Что же ты убежала от маменьки, от тятеньки? Чуть было в лапы не попалась душегубу. Ну пойдём, я провожу тебя.

А когда до родителей осталось всего ничего, остановился старичок, наклонился к Марье пониже, да и сказал, глядя на неё лучистыми, голубыми, как небушко, глазами:

– Слушай меня, Марьюшка, внимательно, и запоминай. Коль вдруг случится с тобой беда какая, ты только кликни меня, и я помогу тебе. Зовут меня Митенька. Марья даже рассмеялась, таким забавным показалось ей, что старенький дедушка себя Митенькой величает, ровно маленький.

А дедушка ничего, не обиделся, улыбнулся лишь Марьюшке, да за ладошку её взял:

– А чтобы не забыла ты про меня, пусть у тебя на память вот это останется. Тронул он тихонько Марью за запястье, а когда пальцы свои убрал, то увидела она, что на том месте след остался в виде крестика махонького.

Подняла Марья глаза на старичка, а того уж и след простыл. Только видит она – родители к ней бегут по полю. Подхватили её на руки, забранились:

– Куда ж ты убегла, окаянная? А ежели волк бы из лесу вышел?

– Меня Митенька проводил!

– Какой ещё Митенька?

– Дедушка добрый, он горбатенький и с палочкой.

Переглянулись мать с отцом, ничего не ответили. А вечером, когда уж домой вернулись, снова давай Марью расспрашивать про того дедушку. Когда Марья уж спать улеглась, то сквозь сон и услышала она, как маменька с тятенькой шептались, мол, не наш ли это Митенька Марьюшке явился?

Был у отца старший брат, хворым родился, слабым, думали и не выживет. Выжил он. Окрестили его Димитрием. Рос мальчик болезным, да на одно плечо кособокеньким, а когда подрос, то и вовсе горб у него образовался. И вот однажды пришли в деревню богомольцы, много их тогда по Руси ходило, и запросился Митенька с ними. Не хотели родители отпускать, мол, куда пойдёшь ты, слабенький ты, сынок, а идти далёко. Но тот на своём стоял. Отпустили тогда. А когда вернулся Митенька, то и сказал, что делает он Богу служить и в монастырь идти.

– Забудет ещё, – думали мать с отцом.

Однако не забыл мальчонка, и как пятнадцать ему исполнилось, так, после долгих уговоров, испросив родительского благословения, и ушёл он в монахи. Раза три приходил он после того к родителям, после те умерли, а вскоре и Митеньки не стало, умер он ещё до Марьиного рождения, Марьин-то отец, у родителей, вишь, последышем был. Поздно народился. Поговорили так Марьины родители, поахали, подивились, да спать легли. А у Марьи тот след на запястье так и остался на всю жизнь, да только подзабылось всё за годы-то, а вот сейчас и вспомнилось.

– Митенька, миленький, помоги! – вскричала Марья, – Спаси меня, Митенька!

Ещё сильнее деревья сухие заскрипели, заволновалась нежить, почернело лицо Кулапихи, один Илюша-боров всё пялился бессмысленными своими рыбьими глазами на Марью. И тут откуда не возьмись зайчик махонький через вал перескочил, да по бурелому вниз, да к Марье, запрыгал вокруг, заскакал, сам беленький и словно будто светится даже! Обрадовалась Марья, засмеялась.

А зайчонок вокруг Марьи три раза обежал и на вал запрыгнул, а сам глядит оттуда глазенками ясными, мол, иди за мной, Марьюшка, иди, не бойся! Бросилась Марья за ним, а нежить следом, за ноги хватает, тянет назад, Кулапиха подскочила, тянет за подол, рвёт на Марье сарафан. Но чувствует Марья, что не та хватка уже у них, что прежде, рванулась она и выбралась на вал. А там старичок стоит горбенький, в рясе чёрной, чётки в руке его, перебирает он их и шепчет что-то, прикрыв глаза. А после поднял лицо, глянул на поляну, на которой нечисть бесновалась, да перекрестил всех широким жестом.

Что тут началось! Завизжали бесы, как резаные, паленым запахло, захрюкали они, запрыгали, завыли, по земле катаются, друг на друга лезут. А в середине поляны Кулапиха скорчилась, упала, вертится, что уж на сковороде, пена изо рта её идёт. А после жижа чёрная, как смола, зловонная, потекла из ведьмы и засмердило так, что дышать стало нечем. Три раза перекрестил Митенька поляну, а после к Марьюшке обернулся:

– Вспомнила меня, родимая? Вот и умница. Не бойся ничего. Не сделает карга старая никому больше зла. А сейчас прощай, Марьюшка, оставайся с Богом! Никогда Бога не забывай, с Ним ничего не страшно!

И потемнело всё в Марьиных глазах. Ничего больше не помнит.

Очнулась она в светлой горнице, в избе родимой. Над ней матушка с тятей склонились, плачут, целуют её. Как отошла Марья, так и поведали они ей, что приключилось тут. Проснулась мать и видит – нет Марьюшки в избе, убежала к Кулапихе, не сказавшись. Тут же бросилась мать следом, побежала к дому ведьмы старой. Прибежала, а там уж народ, и гроб стоит, и Кулапиха рядом, и Марьюшка её стоит в стороне, бледная, недвижимая. Принялась мать доченьку трясти, да обнимать, а та как неживая, вроде и глядит, и слушает, а всё не то, как не Марья это будто.

– Подумала я, что ты умом от страха тронулась, – сказала маменька, – Уже и не чаяла в твоих глазах больше разум увидеть, как вдруг грохнуло что-то по крыше и по стенам, свет всю избу залил, будто молния пронеслась, все, кто там был из наших, ничком пали, ослепило нас.

А как растаял свет, смотрим – Кулапиха мёртвая лежит рядом с гробом, а ты тоже будто умерла. Схватила я тебя, плачу сама, на двор выволокла, на траву положила, и тут дождь полил, да такой, как из ведра, и льёт, и льёт, и вижу я – порозовело личико твоё, глазки ты приоткрыла, и глядишь на меня прежним своим взглядом ясным. После поднялась и спрашиваешь меня: «А где Митенька?» А после снова заснула, да только я уж не боялась, поняла, что всё теперь хорошо будет.

Тут гляжу, по дороге тятя наш бежит к дому Кулапихи – живой, невредимый! Ну и подняли мы тебя, да домой принесли, и проспала ты два дня! За это время уже Илюшу с Кулапихой схоронили. А в избу-то их в тот же день молния ударила и сгорела она подчистую. Как на соседние избы только огонь не перебросился? Так ведь словно кто держал его, ровной стеной горело пламя, никуда дальше ведьминого дома не ушло. Так-то, доченька.

***

Пролетело лето, а за ним и осень, зима пришла с морозами крепкими, со днями студёными, со снегами белыми, с метелями да вьюгами. А как сошёл снег, да весна-красна пришла и яблони расцвели, посватался к Марьюшке жених – Данила из соседнего села, хороший парень, добрый да статный, любая работа в руках его спорится. Вскорости и свадьбу сыграли, а следующей весной народился у них сыночек-первенец, Димитрий Данилович.

Гиблое место

Мы шли по топкому болоту уже целый час. Начинало смеркаться и мне стало казаться, что никогда уже мы не выберемся из этого сумрачного царства кикиморы. Но проводник наш оказался знающим своё дело, он уверенно шёл по ему одному видимой тропке и вёл за собой нас.

Спустя ещё двадцать минут мы ступили наконец на твёрдую землю и, присев под старой разлапистой елью, решили передохнуть, прежде, чем двигаться дальше.

В эти края привело нас любопытство. Мы с другом Сашкой давно уже интересовались необычными местами, заброшенными уголками нашей необъятной родины, о которых обычно говорят «аномальная зона», «проклятое» или «гиблое место».

Вдвоём мы побывали с ним во многих таких местечках, ловили адреналин, да и интересно было если уж не найти разгадку каждого конкретного случая, то по-крайней мере приблизиться к ней, это будоражило наши умы и подогревало вкус к жизни.

На этот раз объектом нашего внимания стало поселение, спрятанное в чаще леса, за болотами и труднопроходимой чащей. Точнее это было поселением когда-то, сейчас же, судя по той скудной информации, что мы смогли найти в сети, это место было заброшенным.

Лишь четыре раза там побывали люди, двое из них заблудились, а ещё два раза это были такие же искатели приключений, как и мы.

Вот эти-то и написали в сети, что там да как. По их описанию поселение состояло из тринадцати домов, стоящих чётким треугольником, в центре которого находилось нечто вроде алтаря или жертвенника.

По ощущениям тех, кто там был, в воздухе висела некая тревога и постоянно чувствовалось чьё-то невидимое присутствие. К рассказу было приложено три фотоснимка, потом, как писали эти люди, фотоаппарат у них сломался без видимых на то причин, а после выхода из той зоны снова начал работать, как ни в чём не бывало.

Нас заинтересовало прочитанное и мы решили отправиться туда, предварительно разузнав у местных какие-нибудь подробности про это место, кто там жил, куда они подевались и всё такое.

На дворе стоял июль, и мы решили не откладывать дел в долгий ящик, а поехать в ближайшие выходные, тем более место это находилось в трёхстах километрах от нашего города, не так уж и далеко.

Приехав к последней деревне, за которой дороги уже не было, а начинались леса и болота, мы оставили машину и постучали в первый же дом. Нам открыла женщина и выслушав нас, указала нам на аккуратную небольшую избушку, стены которой были покрашены весёлой жёлтой краской.

– Там дед Миша живёт, ему уже за девяносто, но память отличная, вот он у нас старожил, и тех поселенцев, о которых вы спрашиваете ещё застал. Может чего и расскажет вам о них. А я-то особо много не знаю.

Мы постучали к деду Мише, он открыл дверь и пригласил нас в избу. Старик действительно оказался не по годам бодрым и подвижным. Как выяснилось, был он прежде охотником, этим и зарабатывал себе на жизнь, продавал мясо, пушнину. Для себя любил заготавливать лесные дары: ягоды, орехи, грибы, травы. Лес знал как свои пять пальцев. И в том поселении бывать ему тоже приходилось, вот что он нам поведал:

– Впервые попал я к ним, когда ещё совсем молодым был, лет двадцать мне от силы исполнилось. Только начал тогда в одиночку охотиться, отца похоронил, это ведь он мне свою науку передал. О том, что за болотами поселение имеется, слыхал я от стариков нашей деревни, оно уже при них было, так что сколько лет ему я даже не берусь сказать, очень старое оно.

Старики говорили, что пришли эти люди когда-то из чужих краёв, спрятались подальше от людских глаз, религия была у них какая-то своя, особая, как культ что ли… Поклонялись они какой-то Маре, по их словам богине жизни и смерти, покровительнице колдовства.

Был у нас в деревне в то время знахарь один, вот он с ними крепко общался, ходил к ним в селение, однажды поведал он нам, что дома их не зря в виде треугольника построены, мол, есть ещё один, невидимый простому глазу треугольник, который своей вершиной соприкасается с этим. Навроде как зеркальное отражение.

И эти два треугольника образуют собой символ – соединение живого и мёртвого мира. Здесь Мара соединяется с Вием, хозяином мёртвого мира. Кроме того знахаря ни с кем эти поселенцы не общались. Чем питались, как жили, не знаю, огородов у них не было, даже заборов и калиток каких вокруг дома – ничего, просто дома на большой поляне.

Вот когда я к ним впервые попал, встретили они меня спокойно, приветливо, хотя и не особо радостно, объяснил я, что немного заплутал, и не той тропой пошёл, они мне показали в каком направлении наша деревня и даже обедать позвали, но я отказался, только попить попросил.

Вынесли они мне в кувшине какую-то жидкость мутную, я спрашиваю что это, мол. А они в ответ:

– Да отвар особый, целебный. Мы воду не пьём, только значит вот этот самый отвар.

Я для приличия вид сделал, что выпил, а сам только губы обмочил, на вкус, как жижа болотная, я однажды тонул, так знаю.

Поблагодарил, да пошёл в сторону нашей деревни, вышел к знакомым болотам, прошёл тропкой, её мне отец показывал.

Ну а второй раз попал я к ним уже нарочно. Наш знахарь-то, про которого я вам сказывал, попросил меня однажды помочь – донести в то поселение мешки с чем-то. Что в них было, он мне не сказал, по ощущениям и по запаху – как сырое мясо, пока на спине нёс я тот мешок, так мне показалось.

Сам знахарь два других мешка на себя взвалил и пошли мы. Как добрались – передали мешки местным, те в ответ знахарю какой-то небольшой предмет в руки сунули, я не разглядел что. Они в стороне от меня стояли, о чём-то говорили тихо. После ушли мы.

И вот спустя несколько часов, ночью уже, разразилась страшная гроза, природа бушевала, такой ураган начался, что деревья с корнем выворачивало, град и ливень, ветер, тьма кромешная. К утру лишь стихло всё.

Вышли мы, смотрим – у многих домов крыши провалились, сараюшки поломало, в поле хлеба побило, одним словом ужас, как смерть по деревне прошла.

А спустя два дня один из наших охотников в лес пошёл и путь его рядом с тем поселением пролегал, показалось ему – будто что-то не так там, подошёл ближе, видит – дома все пустые, ни одного человека нет, будто вымерли все. И кругом папоротник растёт, такие ли заросли, словно лет пять там никто не живёт.

Стены домов покрыты ползучими растениями, поляна вся заросла, на крышах домов папоротник растёт, зашёл он в одну избу – и там кругом папоротник, на столах растёт, на лавках, окна затянуты стеблями.

Жуть взяла того охотника, бросился он оттуда бегом. Как в деревню пришёл, рассказал об увиденном. Подивились мы, не поверили поначалу.

А знахарь наш улыбнулся только, словно знал, и сказал только, что ушли они. На вопрос наш, куда ушли, ответил только, что на ту сторону, за вершину. Больше ничего не сказал. Но мы так поняли, что теперь живут они во втором треугольнике, тот, что вершиной соприкасается с внешним. Вроде как в параллельный мир.

С тех пор никто там не живёт. Но это только видимо. А так, поговаривают, что дух Мары обитает там по сей день, и на Ивана Купалу, в ночь, когда папоротник зацветает, можно увидеть тот треугольник и тех, кто живёт там, в эту ночь стираются границы между мирами.

Может и правда это, потому как с той поры случаи были, что люди пропадали, но хотя болота кругом, так что может тому быть и вполне логическое объяснение.

Поблагодарив деда Мишу за рассказ, мы спросили ещё, не подскажет ли он нам кого в провожатые, чтобы через болото перейти.

– Отчего не подсказать? – ответил дед, – Кольку попросите, он лес хорошо знает.

И вот сейчас перевёл нас Колька через болото, отделяющее деревню от заброшенного поселения и мы сидим под елью и отдыхаем. Колька сказал, что дальше, в то гиблое место, не пойдёт. Итак, мы распрощались с Колькой, и дальше пошли одни. Колька пообещал встретить нас здесь завтра утром, так как переночевать мы хотели в том поселении.

Поселение мы нашли на удивление быстро. Мы вышли на поляну, всю поросшую папоротником. На поляне стояли дома, они были высокие и удивительно крепкие, только почернели от времени. Все стены обвивали ползучие растения, они опутывали как паутина двери, окна, крыши.

Выглядело это довольно странновато, однако мы и не такое видали и потому решили начать осмотр. Мы ходили от дома к дому, обходили не спеша каждую избу, и вскоре дошли до центра, если можно так выразиться.

Среди зарослей папоротника стояло невысокое сооружение, в виде каменного ложа, большой камень с углублением в середине, вроде кровати, а в центре отверстие диаметром около полуметра.

– Что это? – спросил друг Сашка, разглядывая каменное ложе.

– Похоже на жертвенник, – ответил я, – Или что-то в этом роде.

Мы заглянули внутрь отверстия, удивительно, но дна не было видно, создавалось ощущение, что оно уходит куда-то под землю.

Мы пошли дальше. Ничего особо удивительного мы больше не обнаружили, если не считать гнетущего чувства звенящей тишины и ощущения, что за тобой наблюдают.

Мы решили обосноваться в одном из домов на ночлег. С трудом отрезали мы ножом все ползучие лианы, плотно опутавшие вход в жилище, и вошли внутрь. Там, как и рассказывал дед, всё было в зарослях папоротника. Мы расчистили себе место для спальников и, перекусив, решили укладываться, так как уже стемнело, а назавтра обследовать все остальные дома, а вдруг да найдём что-то стоящее.

Мы уже заснули, как меня разбудило чувство, что меня окликнули, я приподнялся, прислушался. Сквозь тишину ночи я вдруг услышал тихий шёпот. Я осторожно встал и выглянул наружу.

В лунном свете на поляну собирались люди. Точнее это были тени, силуэты людей. Но я различал их довольно явственно. Я оцепенел, не решаясь даже шелохнуться. Люди были одеты в старинную одежду, как в кино. Мужики бородатые, в рубахах, подпоясанных широкими поясами, женщины в сарафанах, с длинными волосами, на головах венки из цветов.

Я осторожно разбудил друга и велел собираться, мы собрали спальники и надели рюкзаки на плечи. Снова выглянув из двери, мы увидели, что все люди собрались в центре, у камня. Камень этот отлично просматривался из каждого дома. Я шепнул, что нужно выбираться отсюда.

Мы осторожно спустились со ступеней крыльца и крадучись двинулись к лесу, как вдруг всё вокруг огласилось пением, мы вздрогнули и оглянулись. Люди качались из стороны в сторону и пели заунывным, утробным голосом, какой-то странный напев, то ли заклинание, то ли молитву.

Мы продолжили идти дальше и тут раздался крик. Мы упали в траву и притаились. Сердца бешено колотились в груди, руки дрожали, спины покрылись потом.

Из травы нам было видно, как из центра камня, из того самого отверстия, начало что-то вылезать, всё выше и выше поднимаясь над камнем, оплетая его длинными цепкими стеблями, словно щупальцами.

Мы не могли отвести глаз от страшного зрелища. Через мгновение над камнем поднялась женская фигура, волосы её были живыми и шевелились, в ярком лунном свете нам отчётливо было видно каждую деталь.

Её мертвенно-бледное лицо повернулось к нам, глаза были закрыты, она медленно приподняла веки и мы увидели, как из глаз её поползли такие же ползучие стебли, какие шевелились на её голове. Она приподняла одну руку и указав на то место, где мы лежали в траве, пронзительно закричала, из её рта потекла мутная, тёмная жижа.

Мы поняли, что пора бежать. Скинув рюкзаки, мы поднялись и понеслись так, как не бегали никогда в жизни. Не знаю почему, но я знал, что главное добежать до болота, а там им пути нет. Сашка бежал сзади, он отставал. Внезапно он упал, зацепившись ногой за какую-то ветку.

– Я не могу встать, кажется сломал ногу! – простонал Сашка.

Сзади неумолимо приближались тени. Я поднял друга и взвалив его на плечи, побежал дальше. Только бы успеть! За спиной слышался шёпот, похожий на шелест травы. Всё ближе и ближе. Силы покидали меня. В глазах прыгали красные искры. Вот и болото, ещё чуть-чуть!

Мы с Сашкой лежали в мокрой жиже, заползавшей в наши рты и уши. Болото. Как давно мы здесь? Где те люди? Я поднял голову. Тени стояли полукругом на самой кромке болота, не решаясь подойти к нам. Я не ошибся. Моя интуиция не обманула меня. Эти твари действительно не могут пройти через болото. Хотя рано радоваться, и мы тоже не можем через него пройти. Нужно ждать утра, когда придёт Колька.

Мы прижались друг к другу и отползли в более сухое место, под какое-то одиноко стоящее дерево. Тени тянули к нам руки, но оставались на местах. Мы слышали жуткий, мерзкий шёпот. Сашка стонал, нога жутко болела. Но нужно было терпеть.

Рассвет алой полоской осветил горизонт. Тени начали таять. Послышался заунывный вой. Как только показался огромный, красный шар солнца сквозь белый плотный туман, силуэты исчезли.

Мы сидели ещё несколько часов, пока вдалеке наконец не показался Колька. Мы встречали его, как ангела, чуть не плача от счастья. Спустя ещё пару часов мы были в деревне, сразу же сели в машину и поблагодарив Кольку, кое-как впихнув ему деньги, которые он никак не соглашался брать, выехали из той деревни.

Уже на трассе мы впервые заговорили друг с другом.

– Это была Мара? – спросил Сашка.

– Наверное, – ответил я.

– Как ты думаешь что они хотели снами сделать?

– Да наверное принести ей в жертву на том камне, – поёжившись, сказал я.

Сашка ничего не ответил, и всю оставшуюся дорогу мы ехали молча, грязные, мокрые, осунувшиеся. Потом была больница, гипс, долгое лечение Сашки.

Про то селение мы не любим вспоминать, но с тех пор каждый год, утром после ночи на Ивана Купалу, мы с другом находим рядом с кроватью веточку папоротника, словно кто-то напоминает нам о себе…

Пиковая Дама

Кристина дружила с тремя девочками, Светой, Мариной и Викой, которые были не робкого десятка, и те ещё штучки, они не боялись абсолютно ничего, постоянно придумывали что-то и попадали в разные приключения.

И вот однажды, собравшись вечером дома у Светы, они сидели и думали чем бы заняться сегодня. И тут Марина сказала:

– Ой, я придумала! Мне девчонки в школе рассказали одну штуку, говорят что прикол, но мне кажется что-то в этом есть. В общем, можно вызвать пиковую даму и задать ей вопросы, которые тебя интересуют, а она даст ответ. Но главное, закончить до конца, иначе она не уйдёт.

Девчонки засмеялись:

– Что за чушь? Страшилки из детского сада?

– Да хотя бы и так, тем более почему не попробовать, раз это сказки, а? Или боитесь?

– Вот ещё, – ответили девчонки, – Давай вызовем, раз уж так тебе хочется. Как её вызывать-то, расскажи хоть?

Ну и Марина объяснила, что надо взять зеркало, тринадцать свечей и карту – пиковую даму. Свечи надо поставить так, чтобы, отражаясь в зеркале, из них получился как бы коридор. А последняя, тринадцатая свеча, должна замыкать коридор, создавая тупик. Это чтобы пиковая дама не смогла выйти из коридора и остаться.

– А каким образом она на наши вопросы станет отвечать? – спрашивают девчонки у Марины.

– Надо взять лист бумаги и написать на нём алфавит по кругу, потом продеть нитку в иголку и, держа за кончик нити, как маятник, задавать вопросы, игла будет качаться и указывать на буквы, из которых потом можно составить слово.

– А как мы потом её заставим уйти? – поинтересовалась Кристина.

– Нужно будет задуть все свечи и включить свет в комнате, но только сначала непременно нужно сказать ей, чтобы уходила.

Ну что же, не откладывая дел в долгий ящик, тут же и принялись за дело. Свечи нашли у Светиной бабушки в шкафу, благо бабушка жила летом на даче. Зеркало взяли у мамы, небольшое, настольное. Всё поставили, алфавит нарисовали. Погасили в комнате свет и, усевшись на полу, глядя в зеркало, начали.

– Пиковая дама, выходи, – первой произнесла Марина.

Ничего не происходило.

– Звать нужно три раза, – толкнула она под бок Вику, – Давай, продолжай.

Вика тоже повторила те-же слова. Вдруг на кухне что-то звякнуло. Девчонки вздрогнули, но тут же переведя всё в шутку, похихикали и Вика сказала Кристине :

– Теперь ты.

Кристина повторила заклинание в третий раз.

Ничего не изменилось. Вокруг была тишина, а в тёмном зеркале отражался лишь пустой коридор из горящих свечей.

– Я же говорю сказки, – заявила Света.

И вдруг в ту же секунду пламя свечей начало мерцать и потрескивать. Девчонки замерли, стало немного не по себе, но они по прежнему пытались шутить друг над дружкой и пересмеиваться. Неожиданно в глубине зеркала, в конце светящегося коридора, появился вдруг чёрный силуэт. Он приближался и приближался к краю зеркала, словно шёл по направлению к девочкам. Они прижалась ближе друг к дружке и замерли, объятые страхом.

– Девочки, мне страшно, я не хочу задавать никаких вопросов, давайте закончим всё это, давайте включим свет, – заплакала Вика.

– Нельзя, – огрызнулась Марина, – Хочешь, чтобы она осталась тут? Она должна сама уйти, после того, как мы попросим.

– А если она не захочет уходить?

– Давайте лучше вопросы задавать, – прошептала Марина.

Но никто не хотел этого делать, все были слишком напуганы.

Вика вдруг резким движением перевернула зеркало и вскочила:

– Я не хочу больше! Хватит, я ухожу.

И с этими словами она включила свет.

– Я пошла домой. Кто со мной?

Девочки засобирались. Света принялась убирать с пола свечи и зеркало, пока не пришли родители. Собрав свечи, она пошла с ними в бабушкину комнату, как вдруг оттуда раздался визг. Девчонки рванули туда :

– Что случилось?

– Там, – прошептала Света, и показала пальцем на окно.

Там, в темноте, светились два зелёных глаза… Девчонки закричали от страха, а глаза медленно растаяли в воздухе. Надо сказать, что жила Света на двенадцатом этаже и это не могли быть какие-то шутники из числа прохожих или отражение витрин.

– Ну всё, мы пошли, зачем только мы это всё затеяли, – сказали девчонки, немного придя в себя и наскоро одевшись, вышли из квартиры. Они спустились на лифте на первый этаж. Всех трясло. Пройдя через арку они перешли два двора, тут надо было расходиться в разные стороны. Кристина жила тут же, в пятиэтажке. Вике нужно было пройти через подземку и потом уже она оказывалась возле своей девятижтажки. А Марине идти было дальше всех, сначала через двор, затем небольшую посадку, а уж потом только была её пятиэтажка, стоявшая на самом берегу небольшого пруда. Девочки распрощались и побежали по домам.

Наутро, в школе разнеслась весть, что пропала девочка из их школы. Это оказалась Марина. До дома она так и не дошла и родители искали её всю ночь по всей округе. Обращались в милицию, но там сказали, что пока прошло недостаточно времени, чтобы начинать поиски. Света, Кристина и Вика увиделись на перемене в коридоре. Всем было жутко и они не могли думать об уроках, а вспоминали то, что они сделали вчера, чувствуя, что это послужило причиной исчезновения Марины. Рассказать родителям об этом они боялись. Да и вряд ли те поверили бы им. Скорее всего точно так же, как и они сами вчера, приняли бы всё за сказки.

Марину нашли на третьи сутки, за городом, в лесу. Как она туда попала, она не могла объяснить, и вообще была не в себе, то смеялась, то плакала, взгляд был блуждающим, то и дело она принималась страшно кричать, смотреть на неё было жутко. Психологи и педиатры так и не смогли привести её в себя и Марина попала в психушку, где через два месяца скончалась в палате ночью. Официальная версия была инфаркт миокарда. Инфаркт у девочки пятнадцати лет. Смерть Марины осталась загадкой, как и то, как она оказалась в лесу. Остальные участники истории живы и здоровы, имеют семьи, но до сих пор помнят то, что произошло с ними тем вечером и не шутят больше с потусторонним миром.

Икотница

Ехал мужик один и ночь его в пути застала, страшно на дороге, разбойники в тех краях водились, и видит вдруг, изба стоит прямо посреди леса, огонёчек в окне светится, вот и попросился он на ночлег в ту избу. А в той избушке старуха жила, такая старая, что и не скажешь сколь ей лет. Накормила она мужика с дороги, да разговор повели, что да как. И зашла у них речь о чудесах всяких, старуха-то и поведала мужику вот какую историю.

В селе одном помещик жил. И была у него дочь, такая язва, что не сыскать такой второй. На работников отцу доносила, неправду говорила, а тех плетью наказывали за того, чего те не делали. С малых лет сердце у ей злое было, что ей в руки не попадёт, тому конец. Живая ль душа, иль вещь какая. Цыплят руками душила, утят ногами топтала, на мать-отца кричала, а уж дворовый люд и вовсе за людей не признавала. А мать с отцом лишь посмеиваются:

– Ай да, Лизавета, ай да озорница!

Ни за что её не наказывали, сроду она прута не знала, баловали её и холили, ну и вырастили её злыдня злыдней. Её и сватать-то никто не хотел, хоть и давал отец за ей богато приданое. Кому такая жена нужна? Она ведь со свету сживёт! А время идёт, Лизавете уж двадцатый год пошёл, она в девках сидит. Скоро и в перестарки уж запишут. От такого, значит, положенья, помещичья дочь совсем с цепи сорвалась, лютует, спасу от её никому нет.

И вот в один день, на ранней заре, лишь только первые петухи пропели, проснулся весь двор от того, что вопит кто-то страшным голосом. Вроде как по-собачьи, а не собака. После завыл, как вон волки на луну зимой воют. Аж мурашки по коже у всех пробежали. Что такое? Высыпали работники во двор, а там вот что творится – посреди двора в одной ночной рубахе сидит на корточках Лизавета, волосы распущенные во все стороны торчат, путанные-перепутанные, лицо белое, под цвет рубахи, глаза дикие, рот оскалила, и лает. А помещик с супругою вкруг неё пляшут, пытаются в дом затащить, да не могут близко подойти, кидается она на них.

Встали люди как вкопанные, глядят на неё, крестятся, а она обвела всех мутным взглядом, и как закричит снова, да только теперь уж по петушиному. Попятились бабы да мужики, спрятались в свой угол, оттудось подглядывают. Кое-как уволокли хозяева дочь свою в хоромы. Да только и оттуда слыхать было, как Лизавета то кукарекает, то квакает, то хохочет, то ревёт. День проходит, другой, а всё по прежнему. На помещике и его жене лица нет. Они уж из города дохтура вызвали, осмотрел он Лизавету и велел давать ей настойку каку-то да порошок глотать. Да только не было толку от тех снадобий.

Тогда велел помещик знахарей созвать, которые в окрестных деревнях живут. Нашли таких. Один как приехал, сразу с порога и сказал, мол, икотка к ей пристала. Очертил он круг кочергой и говорит Лизавете:

– А ну, вставай в круг.

А та не может. Стоит и глядит зло на знахаря того. Тогда тот красный платок взял да на голову ей накинул, запрыгала Лизавета, не своим голосом закричала, сорвала с себя платок да кинула вон, вынул тогда знахарь из сумы своей воды крещенской да плеснул Лизавете в лицо, осела она на пол, осунулась вся, притихла. А знахарь родителям и говорит:

– Кого она обидела крепко? Вспоминайте.

Те и не знают, что сказать. Девка-то их чисто чёрт, всем от неё зло, как тут упомнишь все её проказы, да и то дело – родители те проказы и не считали за зло, так, озорство одно вроде. Молчат, значит. Ну знахарь им и говорит снова:

– Напоил кто-то девку вашу квасом, с тем квасом и икотку ей подсадил, оттого она и лает, и кричит.

– Что за икотка? – спрашивают те.

– Порча такая, – знахарь отвечает, – На плесени её колдун вырастил, а после в квас добавил, да выпить дал. Попробую я лечить вашу дочь, да только не знаю будет ли толк.

Остался тот знахарь при доме. Стал Лизавету лечить. Одно-другое, ничего не помогает. Так и уехал ни с чем. После него ещё много ведунов приезжало, да только ни от кого из них толку-то не было.

И в один из дней решили помещики дочь свою в монастырь везти, к чудотворной иконе. Монастырь тот далеко располагался, три дня пути. Всю дорогу Лизавета икала да лаяла. Как добрались да к иконе её повели, стала она вырываться, припадок с ей сделался. Но всё ж таки приложили её к образу чудотворному. И сразу обмякла она. А как очухалась, глядят родители – совсем как прежняя дочь их стала. Глядит глазами разумными, речь завела грамотну. Обрадовались они, и слов нет как! На другой день домой собрались. Только отъехали с версту от монастыря-то, как начала Лизавета снова брехать по собачьи.

Что делать? Бегом развернулись да скорёхонько обратно ворочались. И снова у иконы хорошо ей стало. Во второй раз тронулись помещики в путь и снова та же беда. Лишь отъехали чуть, забрехала Лизавета да завыла. И в третий раз то же самое. Пока в храме находится девка – хорошо ей, как за ворота выедут – снова беснуется. Ну и оставила игуменья Лизавету у себя в монастыре, будешь, мол, пока тут жить, со всеми на молитвы ходить, а дальше видно будет. И родителям сказала:

– Раньше, чем через полгода не приезжайте.

Уехали помещики домой одни.

Вот прошёл назначенный срок. Поехали помещики навещать чадо своё. Прибыли и не видят нигде дочь свою. Перепугались они:

– Ах мы, – бают, – Дураки старые! Доченьку единственную оставили, да поди уж её тут и в живых-то нет!

Тут к ним игуменья идёт.

– Что, мол, такое? Отчего рыдаете?

– Да где ж дочка-то наша, Елизавета Дмитриевна?

Махнула рукой игуменья, туда, мол, идите, там и найдёте Елизавету. Пошли помещики, у самих ноги трясутся. Боятся к могиле прийти. Зашли они в сад и видят – ходит среди деревьев девица, в сарафане простом, платочке беленьком, чётки в руках перебирает, губы тихо молитву шепчут. Подошли они к ней и спрашивают:

– Не видала ли ты, милая, Елизаветы здесь, дочь это наша?

Повернулась к ним девица, тут они и ахнули. То Лизавета и была. Да только совсем другая она сделалась. Лицом посветлела, глаза ясные, лучистые, улыбка кроткая, ресницы опущены, вся тихая, так и идёт от неё тепло какое-то. Обнялись, обрадовались, всплакнули. Диву даются помещики, что с их дочерью стало.

– Ну поедем, мол, теперь домой, Лизонька!

А дочь им и отвечает, не поеду, мол, я домой. Решила я здесь остаться. Плохо я жила, зло людям творила, вот душа и заболела. А теперь хорошо мне, не лишайте вы меня этой радости.

Долго родители бились, и плакали, и уговаривали, и грозились. Она на своём стоит. Хочу, мол, в монахини пойти. Так и не договорились. Уехали родители. Думают, приедем через месяцок, авось одумается девка. Ну а как приехали через месяц, она уже встретила их в чёрных ризах, а глаза так и светятся.

– Теперь, – говорит, – Меня сестрой Серафимой зовут.

Обняли родители дочь, благословили её да и домой уехали. Поняли они, что так тому и быть. Вот какое дело-то было.

– Да, дела, – говорит мужик, – А ты-то бабушка откуда услыхала ту историю? Рассказал кто из проезжих?

– Отчего из проезжих? – улыбнулась старуха, – Сама я своими глазами всё и видала. И Лизавету знала.

Подивился мужик.

– Знать ты в том селе жила?

– В том, – отвечает старуха, – В самом помещичьем доме.

– Вон оно что. А кто ж икотку навёл, так и не узнали?

Помолчала старуха, а после и сказала:

– Я и навела, сынок. А после и сняла сама. Когда время пришло. Что глядишь? Думаешь ведьма я? Так и есть. Да ведь, согласись, Лизавете-то на пользу моё зло пошло. Так-то.

Заложный

Эту квартиру я купил месяц назад по весьма выгодной цене, двушка по цене однокомнатной. Риелтор объяснила данный момент весьма просто – хозяйку, бабушку лет восьмидесяти, забирают к себе дети, а квартиру хотят поскорее продать, вот и делают хорошую скидку. Да и к тому же ремонт в квартире был ровесницей самой бабули, нет, грязно тут не было, очень даже мило и уютно, но уж очень всё было древнее.

Итак, сделка состоялась, и я стал счастливым обладателем небольшой двушки. За две недели я сделал косметический ремонт в меру своих финансовых возможностей и переехал наконец в своё новое жилище. До этого лет семь скитался я по съёмным хатам и оттого во стократ приятнее было развалиться наконец на диване в своей личной квартире. Всё, что мне удалось накопить за эти семь лет я вложил в жилье и ремонт и теперь остался без средств, но это было не страшно, ведь я работал и деньги были лишь вопросом времени.

Итак, потекли дни на территории, где я был хозяином. Работаю я на скорой и поэтому смены мои меняются – день, ночь, бывает и сутки, если кто-то из коллег уходит в отпуск или на больничный. Поэтому, так получалось, что по ночам я, если и бывал дома, то отсыпался без задних ног, совершенно не обращая внимания ни на какие внешние раздражители, музыку, голоса соседей, шаги, чьи-то ссоры и сигналы машин за окном. Пока однажды не случилось это.

В тот вечер я был дома, мне выпало счастье целых трёх выходных подряд, поскольку напарник «вернул» мне должок, суточное дежурство. В первые сутки я выспался как сурок. А на вторую ночь решил устроить себе киносеанс с просмотром старого доброго фильма советской эпохи. Заказал себе пиццу и устроился поудобнее в кресле.

Примерно в одиннадцать часов ночи я увидел, что на стене появилась какая-то тень. Размером около метра в высоту, с нечёткими неясными очертаниями, она повисла на стене, противоположной от окна, чёрным густым пятном. Я просто заметил её краем глаза, не придав никакого значения. Ну тень и тень. Мало ли. Машина мимо проехала или ещё что. Я продолжил смотреть фильм. Но через несколько минут боковым зрением я уловил какое-то движение в комнате.

Я встал, прошёлся по залу, а затем и по всей квартире. Естественно, никого кроме меня тут не было. Я уже направился к своему креслу, как прямо мне под ноги бросился мой кот Кузька, рыжий толстый котяра, которого обычно не сдвинешь с места, а тут на тебе, такая прыть. От неожиданности я замер на месте, а кот, расфуфырившись как шар, подняв хвост трубой и выгнув спину, грозно зашипел, глядя в зал. Но там никого не было!

Я, конечно, не робкого десятка, десять лет работы на скорой – занятие не слабонервных, однако тут и я задумался, внутри нарастало волнение и смутное предчувствие чего-то нехорошего.

Осторожно заглянув в комнату, я убедился что там по прежнему всё на своих местах и нет ничего необычного. Но витало в воздухе нечто такое, что трудно объяснить словами, некое ощущение чьего-то присутствия. -Так, – сказал я сам себе, – Ну всё, доработался. Пожалуй лучше лечь спать. Я выключил телевизор и устроился поудобнее на диване в зале, спальня моя была пока абсолютно пуста, до её обстановки руки ещё не дошли.

Кузька вроде тоже успокоился, сел в моих ногах, уставившись на стену. Я проследил за его взглядом. Может муха там какая залетела или ещё кто? И тут я снова увидел её – тень. Теперь она переместилась чуть дальше в угол и слегка покачивалась.

– Да что за ерунда? – подумал я и начал размышлять, – Деревьев за окном нет. Машин на дороге не видно, изредка проедет какой-нибудь припозднившийся водила да и всё, район тут спальный, сильного движения и днём-то нет. Моя мебель не может отбрасывать такую тень. Да у меня и из мебели-то шкаф, диван да пара кресел. Причём шкаф стоит в прихожей. Что может отбрасывать такую тень?

Так и не додумавшись до чего-то определённого, я начал засыпать. И только я провалился в неглубокий и поверхностный сон, как почувствовал, что на моей груди лежит или сидит что-то тяжёлое, давящее так сильно, что мне тяжело дышать. Я открыл глаза и то, что я увидел, никак не поддавалось логике. На моей груди сидело мохнатое существо, всё покрытое короткой чёрной шерстью. Руки его были короткими, с длинными тонкими пальцами с когтями. Этими пальцами существо ощупывало моё лицо, внимательно глядя мне в глаза. Но самое страшное было не в этом, а вот в чём – у существа было человеческое лицо… Это было лицо младенца, с чёрными, как смола, глазами.

Увидев, что я проснулся, существо скривило свой рот в злобной ухмылке и захихикало, а я заорал во всё горло и вскочил с кровати, отбросив от себя жуткую сущность. Мне это удалось и я, выскочил в прихожую. а затем и в подъезд. Захлопнув за собой дверь, я стоял тяжело дыша и приходя в себя.

Внезапно отворилась соседская дверь и на площадку вышел дядя Миша, мужичок лет пятидесяти с чем-то, которому я пару раз делал уколы на дому.

– Ты чего? – спросил он меня, – Это ты орал, Санёк?

Я молча кивнул в ответ, не в силах что-то произнести. Перед моими глазами всё ещё стояла мерзкая ухмылка той твари.

Дядя Миша махнул мне рукой, пригласив к себе. Через несколько минут мы уже сидели на кухне, а на плите шумел чайник.

– Простите, что разбудил вас своими воплями, – извинился я, придя в себя.

– Ерунда, – ответил дядя Миша, – Я ведь один живу, сам знаешь, могу и до утра просидеть с книгой. Вон их у меня сколько.

Библиотека у него и вправду была знатная, несколько шкафов с книгами сверху донизу. Признаться, до него я вообще ни у кого не видел такого количества книг дома, хотя и сам заядлый любитель почитать что-то стоящее. Собственно на этой почве мы с дядей Мишей и сошлись.

– Ну а чего случилось-то у тебя? Кошмар приснился? – поинтересовался сосед, разливая по чашкам горячий чай.

– А? А, ну да, ну да, кошмар, – рассеянно покивал я, боясь рассказать то, что я увидел на самом деле, ведь это бы означало, что в медицине я теперь могу пребывать лишь в качестве пациента, да и то не в самой приятной её отрасли.

– Ну ладно, коли так, – сказал дядя Миша, шумно отхлёбывая чай, – А то я уж было подумал, что этот приходил снова.

Я насторожился.

– Какой ещё – этот? – осторожно спросил я.

– Да заложный. Давно уж его тут не видали. Думали пропал вовсе.

– Дядь Миш, расскажи, что это за неведомая зверушка? – попросил я. Дядя Миша внимательно посмотрел на меня, а после начал рассказ.

– В квартире-то этой, которую ты купил, Пантелеевна жила.

– Ну, знаю, – ответил я.

– Знаешь, да не всё, – буркнул дядя Миша, – Ты дальше слушай. Пантелеевна эта занималась разными делами нехорошими, ну там приворожить, отворожить, порчу навести, на картах погадать и всё такое, в общем, сам понимаешь, наверное, что не от Бога это всё. На шее-то, гляжу, крестик у тебя, крещёный значит, должен понимать что к чему. Я кивнул.

– Так вот, – продолжил сосед, – Поначалу-то она ничего не умела, так названье одно, шарлатанка она была, прямо сказать, дурила людЯм головы. Раз соврёт, другой, ну и потихоньку люди-то кумекать стали, что она врёт им. Ходить к ней перестали. А тут времена грянули как раз тяжёлые, перестроечные, денег нет, жрать нечего, заводы закрываются, всё рушится. Люди тогда как с ума посходили от горя, кто во что ударился.

И у Пантелевны тогда муж попал тоже под сокращение, ну и помыкавшись туда-сюда, от безысходности или ещё от чего взял да и… В общем нашла она его на люстре, уже остыл. А она тогда только-только третьим ребёнком забеременела, даже мужу ещё сказать не успела, не знала, говорит, как подступиться. Этих-то двоих кормить нечем, а тут ещё вот, третий. А теперь и мужа нет. Что делать? Как быть? Решила она от ребенка избавиться, да что-то там не заладилось, уж не знаю что, я в бабских делах не смыслю, ну и не сделали ей эту процедуру, а там и сроки прошли. Но в итоге всё равно ребёнок этот умер у неё. Сразу, как родился. Мы и не ведали что и от чего. А после и узнали страшную правду.

Я откуда знаю-то всё, Пантелевна раз с женой моей покойной разговорилась, и понесло её, разоткровенничалась, сроду ни с кем ни слова, а тут. Заявилась к нам, вроде как просто по-соседски, одно-другое, и тут она всё и выложила, то ли душу ей облегчить захотелось, то ли уже не могла терпеть больше как заложный к ней ходит, но вот что она моей супружнице поведала. Когда Пантелевна беременная была, помыкалась она тоже, работы нет, и решила она вновь начать людей принимать, гадать да ворожить. Авось прокатит.

И вот однажды один обманутый клиент её чуть и не пришил, нагадала она ему там чего-то эдакого, а оно и не сбылось, естественно. Еле удалось ей выпутаться из той истории. И вот тогда в сердцах и слезах, она возьми да и скажи: – Да хоть бы душу чёрту продала, лишь бы мне кто-то помог!

И тут, как в сказке, чёрт к ней и явился. Она, говорит, чуть не родила там же с испугу-то. А тот ей и говорит, мол, душу значит продать готова? Та кивает. Рассмеялся лукавый да и говорит:

– Твоя душа мне без надобности, ты и так уже нам служишь, а вот за эту готов я с тобой поторговаться, – и на живот её показывает.

Пантелевна недолго думала.

– Всё равно ребёнок этот мне не нужен, – решила, да и согласилась.

– Ну так по рукам, значит, – заржал чёрт, и добавил, – Будешь ты теперь гадать, как никто не умеет в этом городе, люди к тебе вереницей пойдут, от заказов отбоя не будет, деньги рекой потекут. А вот младенец твой умрёт, как только родится. И не вздумай его самовольно покрестить, помни, что ты его нам обещала!

Сказал так и исчез.

Ну а дальше всё и было, как он ей сказал, открылся у неё дар, клиенты потянулись. Чего она только тут не творила. А как день родов наступил, родила она в больнице, да ребенок и часу не прОжил, всё как и чёрт ей сказал.

Время потекло. А спустя некоторое время и начал он к ней являться.

– Кто – он? – снова задал я тот же вопрос.

– Да младенец тот. Только не человеком он уже был, а одним из этих… С копытами которые. Сам весь мохнатый, пальцы длинные, когти, на ногах копыта, а лицо человечье.

Меня передёрнуло. Дядя Миша заметил это и замолчал. А после и спросил:

– Так ты тоже его видел?

– Видел, – ответил я.

– Ясно, – сказал дядя Миша. Мы молча пили чай, а спустя некоторое время дядя Миша продолжил рассказ.

– Стал заложный младенец являться ей. Сначала в виде тени необычной, которая сама по себе двигалась, на стенах появлялся, а после и сам начал показываться. Поначалу ночью только, а после и днём.

В квартире невозможно жить стало, сильно шумел заложный, посуду бил, спящих душил, всех клиентов распугал. Он ведь и при них уже стал приходить. До того дошло, что на Пантелевну стал он нападать так, что та сплошь в синяках и укусах ходила. Я сам лично видел её руки. До самого плеча синие. А ещё говорил он ей, что это цветочки ещё, а вот, когда она помрёт, тогда он до неё доберётся и за всё она ответит, что продала его дьяволу.

Ну и купила себе Пантелевна новую квартиру и съехала отсюда, в надежде, что отстанет он от неё. А эту квартиру сдавать начала, да только долго тут никто не заживался, месяц проживут тихо, а после и начинается у них… Это тебе она сказала, что к детям уезжает, а на самом деле она уж лет пятнадцать тут не живёт. Да заложный-то этот за ней по пятам ходит, не спас её переезд. Разве ж от такого греха скроешься? Такое сотворила. Душу дитя родного продала.

Говорят, что и на новом месте несладко ей было. Так она и бросила своё дело, ворожбу да привороты. Только в грязи этой была она уже по самую шею, так что не отмоешься. Смерти она до ужаса боится. Да только от неё ещё никто не уходил, а годы у Пантелевны уже приличные, скоро придётся ответ держать за свои дела. Так то. А заложный в этой квартире нет-нет да и появится. Давно вот его не было, мы уж тут думали, что всё, а, вишь, опять пришёл.

– И что делать-то, дядь Миш? Продавать только квартиру эту.

– Не торопись, – ответил дядя Миша, – Ты вот что, поживи пока у меня, я ведь всё равно один, где что надо у себя, сходишь возьмёшь. Да и мне хорошо, укол где поставишь, когда давление подскочит. Так что у меня тоже своя корысть. Дядя Миша рассмеялся. – А там видно будет, что делать.

Так я и поступил. Решиться на продажу долгожданного жилья решимости не хватало, но и испытать ещё раз встречу с тем существом, желания у меня не было. Забрал я своего кота, и собрав кой-какие вещи, переехал к соседу. Прожил я у дяди Миши пол-года, за это время свыкся даже, как родные стали мы с ним. Квартиру освятил за это время.

А после новость до нас дошла – умерла Пантелевна неделю назад. Я перебрался к себе, первые ночи боялся, конечно, с опаской на всё смотрел. А потом понял, что ушёл заложный. Хочется верить, что после смерти матери душа несчастного младенца всё же ушла в рай…

Марианна Петровна из Берёзовки

Имя это дала дочери мама, в тот год, когда Марианна родилась на свет, по телевизору как раз шёл очередной мексиканский сериал, который с упоением смотрели все деревенские жители – и стар, и млад. Не то, что бабы, а и мужики с волнением ждали, что же произойдёт в следующей серии. А чего? Жизнь в деревне знаете ли не балует событиями, а тут такие страсти кипят! Вот и дивились деревенские на шикарные коттеджи, лимузины, пальмы на набережных, да огромные «двухспальны» кровати в спальнях, размером с их избы, отдыхая душой от собственной полунищеты, да раскисшей от дождя дороги за окном. А потом горячо обсуждали события последней серии на работе и дома по вечерам.

Вот и мама Марианны не была исключением. Замуж она вышла поздно, уже в тридцать три года, да ещё и дети у них с мужем Петром долго не получались, уже и не ждали, как тут, в сорок лет – на тебе! То ли, насмотревшись на мексиканские страсти, то ли уж само так вышло, только спустя год после того, как начался сериал тот, родилась у Петра с Алевтиной дочь. И назвала её Алевтина Марианной.

Деревенские, как не любили главных героев слезливой мелодрамы, но всё же Алевтине высказали – мол чего выдумываешь? Девке ещё жизнь жить, что за Марианна? Да ещё и Петровна. Смех один! Называй, мол, нашими русскими именами, как полагается. Однако счастливая мать упорно стояла на своём – Марианна и всё тут. Да и обосновывала между прочим, вот, мол, мою бабушку ведь Анной величали, а у Петра-то значит, Марией, вот вам и Марианна! Муж тоже вроде как спорил поначалу, но жена стояла на своём, так и зарегистрировали новорожденную под этим именем.

Ну жизнь потекла – пелёнки да распашонки, бессонные ночи, первые зубы, ясли, сад, первый класс. Дома отец дочку Марией величал, а мать та только Марианной. Ребятишки деревенские, друзья девчонкины, те по разному звали, кто Анькой, кто Манькой, кто Ариной, да ещё дразнили, где твой Луис Альберто? Сами-то они, конечно, и понятия не имели кто это такой, да видно родителей дома наслушались, как те зубоскалят, вот и выводы сделали.

– Где жених твой? Где Луис Альберто?

Но не всегда так было, конечно. Дружили как обычно, бегали вместе. Просто как ребятишкам без дразнилок, а тут имя необычное, чем не повод. У ребятишек языки без костей.

Время летит, не догнать. Вот и восемнадцать лет промелькнуло, как один миг. Выросла девка красавицей, и правда, будто заграничная – волосы все в мелких кудрях, глазищи большие зелёные, стройная, смуглая. Парни уж давно обзываться бросили, теперь бегали за ней по пятам, да в рот заглядывали, только Марианна от них лишь отмахивалась. Мол, не надо мне никакой любви, пока не выучусь, а я, говорит, на врача учиться поеду.

Родители отговаривали, времена тяжёлые, денег нет, давай в райцентр на «фельшера» тебя отправим, и будет с тебя, вернёшься в деревню в медпункт. Тем более старый фельдшер Степаныч уже давно на пенсии, и рад бы отдохнуть, да замену не присылают, не хотят молодые в деревню ехать. Степаныч уж уходил на пенсию-то, да всё одно – по старой памяти все к нему идут за советом, как где прихватит, иль совет нужен. Вот и вышел Степаныч обратно в свой медпункт.

– А чего, – говорит, – Бесплатно работать, пусть тогда уж платят городские власти, коль не хотят нового доктора присылать к нам.

Но Марианна ни в какую.

– Я, – говорит, – На бесплатное отделение буду поступать, там и общежитие дают иногородним. Вы только первый год мне помогите, а там я санитаркой устроюсь по ночам, сама буду зарабатывать. Но врачом стану.

Что поделаешь с ней? Согласились родители, всё равно, думают, домой вернётся, там таких желающих пруд пруди. Ан нет – поступила девка! Сама, безо всякого блату! Она умная девчонка-то была, в школе на одни пятёрки училась. Сложно было, не то слово, тяжко было родителям – на дорогу нужны деньги, на одежду, на питание в городе. Но ничего, выдюжили, ради дочери единственной. А потом и времена потихоньку налаживаться стали, полегче стало людям.

Так вот и шесть лет пролетели. Дочь закончила институт и началась у неё интернатура. Выбрала она для себя профессию неженскую прямо – хирургом стала. А тут программа началась какая-то по обмену специалистами, и как лучшей бывшей студентке выпала Марианне такая возможность, пригласили её в Германию, обучаться новой методике по хирургическому лечению злокачественных опухолей. Приехала Марианна к родителям, объявила им новость, да и улетела на целый год за море-океан, оставив ошарашенных родителей дожидаться её с новыми знаниями. Вот уж разговоров было в деревне!

А спустя пол года присылает дочь письмо, зовёт к себе в гости, мол билеты куплю, только прилетайте – замуж я выхожу тут. Батюшки! Мать в обморок упала, отец за голову схватился – что делается! Ну поостыли, письмо раз двадцать перечитали. Да куда ехать, тут хозяйство, его и на день не оставишь, коровы, куры… Посмотрели адрес обратный, больно мудрёный, самим и не разобрать. Написали ответ, отнесли на почту, там помогли с адресом обратным, подписали. Пролетело ещё пол года и в один из дней приехала в дом родной Марианна, да не одна, а с мужем! На такси приехали, прямо из аэропорта. Муж видный, красавец, доктор тоже! По-русски помаленьку уже балакает, дочка зря времени не теряла. Подарков родителям навезли. Гостили две недели. Пока гостили, родителям телефон провели, чтобы звонить можно было из Германии, значит, в любое время. Погостили да и уехали, оставив деревенским поводу для разговоров на цельный год вперёд.

А мужа-то, кстати, Альбертом зовут. Хоть и без Луиса.

Ёка

– А моя-то бабанька сказывала, что нельзя так ворожить, не то Ёка придёт, – горячо шептала подружкам веснушчатая Полюшка, подпрыгивая на месте. Весь вид её говорил о том, что она не на шутку взволнована, рыжие кудряшки выбились из толстой косы и торчали в стороны, обрамляя веснушчатое круглое личико, словно лучики – солнышко.

– Что за Ёка ещё? – спросила Полюшку Катерина, черноволосая, высокая девушка с красной лентой в косе. Катерине не терпелось узнать, женится ли на ней Игнат аль и дальше станет время тянуть, да подмигивать на посиделках насмешнице Веруньке. Веруньке-то что, ей всего шестнадцать годков, а Катерине уж двадцатый пошёл. Не ровен час и в девках останется, и так уж засиделась.

А ведь всё при ней – и статью вышла, и лицом взяла, и голосом. Да вот верно говорят – не родись красивой, а родись счастливой. Уже три года сохнет она по гармонисту Игнату, а тот лишь дразнится. Порой кажется Катерине, что всё, любит он её, и замуж позвать готов. А в другой раз пойдут с молодёжью на санках кататься с Медвежьей горы, а Игнат и в сторону её не глядит, будто и ни при чём.

А тут и Рождество наступило, закатилось на небосвод яркой Вифлеемской звездой, что в морозные лунные ночи светит так ярко, что можно вышивать без лучины, если сесть у окошка. Морозы стояли крепкие, такие, что углы избы трещали, а дым из печных труб застывал в густом кисельном воздухе недвижимой лентой. Деревья заиндевели, покрылись белой бахромой. Снег скрипел под валенком хрустко и весело.

А коль Рождество, значит за ним следом и святки. Вот где девкам раздолье! Станут они вечерять у кого-нибудь из подружек, соберутся все в одной избе, да ворожить примутся – на суженого, на судьбу свою, на будущее…

И слыхала Катерина когда-то от бабушки своей, что есть одно гадание верное. Да только страшное оно. Не каждая возьмётся. И случай рассказала, мол, жила у них в деревне девка одна, которая на святках вот эдак-то решилась погадать. А после нашли её мёртвой на поветях, да вся она седая была. Кто знает чего ей там привиделось, но что-то, видать, страшное очень. Опять же гадание непростое, надо всё соблюсти.

А заключалось-то оно вот в чём. Когда помрёт в деревне какая-нибудь старуха одинокая, которая всю жизнь без мужа прожила, вековуха, значится, то надобно прядь волос её заполучить, да так, чтобы никто не заметил, не догадался. Тут опять же условие, старуха непременно должна летом помереть.

Волосы те следует припрятать до зимы, а как наступят святки, тогда и ворожить можно. И вот как. Надобно отрезать прядь своих волос да с теми, старухиными, в одну косицу сплести, чтобы мир живых с миром мёртвых сошёлся, после нитью красной перевязать. А ночью забраться на повети, свечу зажечь, вокруг себя круг очертить, а волосы положить за круг и сказать заветные слова, какие, бабушка шёпотом бабам шепнула, да Катерина не зря спящей притворялась на полатях, всё услышала и припомнила, хоть и было ей тогда лет десять.

И вот сейчас пригодились они Катерине. Этим летом, как раз на Купалу, у них в деревне старая Авдотья померла, прожила она век свой одна одинёшенька, замуж не выходила. А бабка Катеринина читальщицей была, её и обмывать покойников звали, и псалтырь над ними читать. Позвали и к Авдотье. А Катерина следом увязалась, мол, помогу я тебе. Тогда-то и срезала она тайком прядь седых длинных волос у покойницы, да сунула в карман передника. С бьющимся сердцем припрятала она волосы те в хлеву до поры до времени. А тут и святки наступили.

Страшно было Катерине так гадать, да любовь к Игнату всё пересиливала. Но, памятуя бабушкин рассказ про девушку, которую нашли неживой, решила она поделиться своими намерениями с подружками – рыженькой Полюшкой да тихой, скромной Акулиной. Всё, глядишь, не так страшно будет. Ну и рассказала. Да покаялась. Полюшка тоже этот рассказ от своей бабки слыхала, да по-своему, и теперь, узнав, что задумала Катерина переполошилась и не давала ей проходу.

– Не вздумай так делать! – тараторила она, кружа вокруг Катерины, – Не позволю!

– Знала бы, так и сказывать тебе не стала! – огрызалась Катерина в сердцах, – Хоть ты что говори, а я всё по-своему сделаю, как надо. Сколько можно в девках сидеть, эдак я и сама вековухой останусь!

И вот сегодня собрались они у Катерины дома, родители с младшенькими в соседнее село к тётке укатили, а Катерину на хозяйстве оставили. Самое время значит гадать! Позвала она в гости Полюшку да Акулину и принялись они, как стемнело, воск лить, да зёрна бросать. Девчонки смеются, ахают, интересно им, а Катерина скучная сидит, не нужны ей эти шалости, хочется поскорее по-настоящему погадать.

Вот и ночь наступила. Девчонки-то у своих заране отпросились, сказались, что у Катерины ночевать будут. Ну, можно и начинать. Вздохнула Катерина, поднялась с места, а Полюшка всё за ней поглядывает, каждое движение ловит.

– Пора, девоньки, – сказала Катерина, – Я пойду, а вы тут посторожите, мало ли чего.

– Не пущу! – подскочила Полюшка.

– Опять ты за своё, – осерчала Катерина, – Тебе легко говорить, всего семнадцать годов, а мне уж двадцатый идёт. Боишься коли, дак так и скажи, иди домой, я никого не держу. Полюшка к ней и так и эдак, а после и сказала:

– Нельзя так ворожить, не то Ёка придёт.

Сказала и сама испугалась.

– Какая ещё Ёка? – спросила Катерина.

– Да та самая, которая на вопросы твои отвечать станет. Бабанька мне эту историю про девку-то тоже рассказывала, да только поведала от чего девка-то та померла.

– Ну и от чего?

– А её Ёка забрала!

– Да что за Ёка?

– Мне бабушка сказывала, что голос послышится, который на вопросы твои ответит и всё на том. И откуда твоя бабанька может знать, коли ту мёртвой нашли?

– А вот знает, потому как, сама знаешь, умеет моя бабка.

Бабка у Полюшки и правда на деревне считалась знающей, ведающей. Лечиться к ней ходили, да и просто за советом, никому она не отказывала.

– Коли станешь так ворожить, то явится к тебе старуха страшная из мёртвого царства, Ёкой её кличут, глаза у ей белые, волосы до пят седые, одета она в белый саван. Станет она на твои вопросы отвечать, всего три раза можно у неё спрашивать. После ни-ни. Иначе утащит с собой. Только хитрая она, морок наведёт, заговорит, и когда уже ты три раза спросишь, скажет – последний раз спрашивай. Ты и поверишь, да и спросишь. Тут-то и конец тебе придёт. Прыгнет она на тебя и жизнь из тела вынет.

– Глупости какие, – отвечает Катерина, а самой жутко стало. А ну как правду Полинкина бабка говорит, она много чего знает. С чего бы ей врать? Но снова любовь к Игнату перевесила, и переборов страх, ответила Катерина:

– Всё, я пошла. А вы тут ждите, в избе. Сказала так и выскочила прочь.

Вздохнули Акулина с Полюшкой, переглянулись и притихли. Сели на лавку ждать, самим страшно, да как подруженьку бросить. А Катерина молча поднялась на повети, поставила свечу возле себя, круг очертила, волосы за круг положила. И слова произнесла те самые, нужные. Произнесла и стала ждать. Холодно на поветях, морозно, а Катерина в одной рубашке да с распущенными косами стоит, босоногая. Тишина кругом, лишь доски нет-нет да скрипнут от холода лютого.

Вдруг затрепетало пламя свечи, побежали блики по стенам, задышало, заворочалось в тёмном углу, и вышла из него старуха, саван белый на ней до пят, волосы седые свисают, с виду как неживая, но безжизненные выцветшие глаза смотрели на Катерину зорко и цепко. Подкосились ноги у девушки, да поздно теперь бояться. Нельзя из круга выходить пока старуха на вопросы не ответит да первой не уйдёт. Подошла старуха к черте и словно обожглась, зашипела, отскочила, не может сквозь круг пройти. Встала с той стороны. Косицу волос, Катериной сплетённую, подняла с пола, в складки савана сунула, улыбнулась чёрным провалом беззубого рта, зашептала что-то себе под нос.

Пересилив страх, Катерина решила – пора начинать.

– Скажи мне, выйду ли я за Игната замуж? – произнесла она, дрожа, боясь услышать сам звук голоса этой страшной старухи. Запрыгали тени по стенам, заметались, зашептало со всех сторон, а старуха раззявила рот и утробным голосом, идущим, казалось, из глубины могилы, ответила:

– Выйдешь…

Проглотив ком в горле, спросила Екатерина снова:

– Хорошо ли мы жить станем?

Снова заметались тени, в неровном пламени свечи и пляшущих бликах, поплыла вдруг фигура старухи перед её глазами, закачалось всё вокруг, уши заложило, будто глубоко под водой, голова как в тумане сделалась.

– Хорошо, – ответила старуха. Голос её донёсся до Екатерины издалека тугой тягучей волной.

– Последний вопрос остался, – подумала Катерина, – Или ещё два? Не помню, не понимаю, голова кругом, сил нет в ногах. Уйти бы, да старуха стоит перед нею – нельзя.

– Будут ли детки у нас? – задала она свой вопрос и не узнала своего голоса, был он чужим, далёким, не её.

– Будут, – одним лишь словом снова ответила Ёка.

Катерина глядела на неё и ждала, когда же уйдёт жуткая старуха. Но та не торопилась, она стояла, покачиваясь, и глядела Катерине прямо в глаза.

– Последний вопрос, – прошипела Ёка, – Задавай…

– Нет, – подумала Катерина, – Был уже последний… Или не был?… Ничего не помню… Спать хочется… Мочи нет…

Всё плыло кругом. Свеча почти догорела, небольшой огарок слабо мерцал на полу.

– Странно как, – вяло подумала Катерина, – Как быстро свеча прогорела. А ведь скоро я останусь в полной темноте с этой, тогда конец…

Она глянула на старуху, стоявшую за кругом, пальцы её шевелились, а бескровные тонкие губы бормотали неразборчивые слова.

– Спрашивай, – снова повторила Ёка.

Катерина открыла было рот, но тут свеча моргнула в последний раз, и погасла. Темнота накрыла девушку. Вокруг завертелось всё, зашелестело, сотни ледяных когтистых лап царапнули по телу. Силы оставили Катерину и она упала, как сквозь сон услышала она топот ног, кто-то взбирался по лестнице на повети, а после померкло всё.

***

Очнулась Катерина в избе. Она лежала на кровати, укрытая тулупом, напротив, у большой жаркой печи хлопотала бабушка Полюшки, доставала какие-то горшки, переливала, подмешивала.

– Очнулась, девка? – повернулась она к Катерине, – Вот и хорошо! Жизнь победила. А мы уж думали, забрала тебя Ёка. Ишь чего удумала-то, как ворожить. Да мыслимо ли, в мир мёртвых соваться?

– Спасибо, – прошептала Катерина.

– Ты Полюшке спасибо скажи, она тебя спасла. Я ведь и её учу кой-чему, передаю знания свои. Пока гадала ты, проследила Полюшка за тобой, а как Ёка к тебе подскочила, успела Полюшка порошок из особых трав рассыпать вокруг тебя и себя, а после и на старуху сыпанула. Получилось у неё, ушла старуха, чудо конечно, Полюшка-то ещё молода, да видать есть у неё сила. Сумела тебя вызволить. Ты уж на границе, почитай, была, меж нашим миром и иным. Эх, Катеринка, Катеринка, как только додумалась ты до такого! Да не горюй, волосы-то твои на полу остались, сожгла я их, хорошо, что Ёка не унесла их, тогда уж не вызволили бы мы тебя, так и стала бы навью.

Долго поправлялась Катерина. Вот уж и весна пришла. А когда яблони зацвели, посватался к ней Игнат. По осени, на Покрова, и свадьбу сыграли. Долго они жили и счастливо, а урок тот на всю жизнь Катерина запомнила. Нельзя переходить грань. Никогда.

Тополь на краю села

Бабушка моя сказывала, что в бузине черти водятся. Мол, нельзя этот куст возле избы сажать. Не то беда может приключиться. Правда то али ложь, сказать не могу. А вот про тополь, который людей губил, расскажу вам.

Это всё присказка была, а сейчас сама сказка пойдёт. На краю одного села тополь стоял. Старый тополь, ветвистый, могучий. Все ребятишки любили возле него резвиться. Бегут, ну будто мёдом тут намазано – лазают, качаются, в прятки играют, прыгают по широким ветвям.

И вот как-то раз играли ребята, как обычно, у того тополя, да тут и вечереть стало, домой пора. Глядят, а мальчонка один, самый маленький, наверх залез, высоко, да и сидит там.

Принялись товарищи ему кричать, мол, спускайся, а он ни в какую. За ветку держится, вцепился в неё ручонками и ревёт.

– Давай я тебя сниму, – позвал Егорка.

Лишь только полез к нему, мальчонка пуще прежнего заголосил:

– Ай, больно, больно, стой!

– Да что такое?

А тот в ответ:

– Как ты полез оно меня сильнее схватило!

Ничего не поймут ребятишки.

– Да кто схватил тебя?

– Дерево! Оно меня держит!

Что делать? Ребята к нему и так и эдак, а мальчонку, знай своё, голосит.

И решили тогда ребята бежать за матерью того мальчика, чтобы она сына свлего успокоила, а они бы после и сняли его. Верно он испугался, как увидел, на какую высоту-то забрался.

Так и сделали. Побежали в село, за матерью. Воротились они назад с той женщиной и видят – а мальчонка уже на земле, под деревом лежит, еле дышит.

Подхватила мать сыночка, побежала в село, да не успела… Горевали сильно, в деревне ведь и горе и радость – всё общее.

Проходит неделя и та же история повторяется сызнова. Залез один из ребят на тополь, а слезть не смог, вытянулся на ветке, побелел, замер.

– Петруня, спускайся ты чего! – кричат ему ребята. А он лишь губами шевелит, что-то сказать силится, да со страху, видать, не может.

– Держит оно меня, не могу, – донеслось до товарищей.

А спустя мгновение упал мальчишка с глухим ударом на землю, да тут же и помер.

По селу ужас пронёсся, матери детям строго-настрого наказывают, чтоб и близко не смели к тому дереву подходить. А те и сами боятся, перешептываются промеж себя, что дерево-то, мол, живое. А кто-то и вовсе сказал, что на тополе том бес живёт, мол, видел вчерась, как нечистый скакал по ветвям. Сам махонький, с рожками да копытцами, а глаза красным горят.

Минуло несколько дней и весть разнеслась по селу – тополь Демьяна погубил. Демьяну девятнадцать годов было, гуляли они поздно вечером у реки с невестой Ульянкой, а после под тополем тем присели отдохнуть. Поначалу-то тихо всё было, а после видит Ульянка, что-то не то с женихом её. Глаза его округлились, ртом воздух хватает, руки в стороны раскинул.

Схватила Ульянка Демьяна за руку, тянет, хочет от дерева подальше оттащить, а не может – будто сила неведомая держит того. А Демьян уже посинел, хрипит, прижался спиной к тополю и сдвинуться с места не может. Плачет Ульянка, стучит по могучему стволу кулачками, да что толку. Упал Демьян бездыханный к её ногам.

Скорбь легла на лица сельчан. Все разговоры только о том тополе. Что тут творится? Али колдунья в их селе завелась? И решили люди идти к бабке Матрёне, что на другом краю села жила. Старенькая она уже была, под сто лет ей стукнуло, с постели вовсе не вставала. Жила она с дочерью, а дочери той и самой уж восьмой десяток пошёл. А в своём уме была бабка Матрёна и память у неё была ясная.

– Вот и испросим у ей совета как быть и что делать? – говорит народ.

Пришли к бабке, а та лишь только услышала их рассказ, тут же и велела тополь рубить, а пень выкорчевать и сжечь всё, а на том месте панихиду отслужить.

– Семьдесят лет он молчал, – проговорила Матрёна, – Знать снова крови захотел напиться.

– Да что такое с тополем тем? – спрашивают люди.

И вот что бабка Матрёна им поведала.

– Давно это было. Я тогда молодухой была, только замуж вышла. И случилось в нашем селе, что девку снасильничали. Так она сама братьям своим сказала. И указала на того, кто это сделал. Братья долго разбираться не стали и за такое зло устроили самосуд. Злодея на том тополе и повесили. А после и созналась девка, что наговорила она на него от ревности, что он ей другую предпочёл. А почему призналась? Да стала душа его являться к ней и грозить, что уничтожит род её.

Со временем поутихло вроде всё, забылось. Да спустя лет пять вот что произошло. На том тополе десять человек погибло за несколько дней разом.

А после утих тополь. Думали, что всё, рассчитался парень с обидчиками. Да, знать, не закончено ещё дело. Рубить надо это дерево, иначе ещё смерти будут. Проклято оно.

Послушались люди бабку Матрёну. Собрались всем селом, да и срубили тополь. Пень выкорчевали. Да сожгли всё. Один пепел остался на том месте. Батюшку пригласили да панихиду о усопшем отслужили. Вздохнули люди с облегчением. По домам разошлись. Теперь конец проклятью.

А утром семеро мужиков, из тех, что тополь рубили, не проснулись. Забрал таки он своих десятерых…

Тьма

Уже много ночей подряд я просыпаюсь оттого, что чувствую, как на мою кровать кто-то садится. Я ощущаю это очень ясно и даже могу дотронуться до сидящего кончиками своих пальцев на ногах, лишь боюсь открыть глаза и увидеть того, кто там сидит. Моё воображение рисует мне ужасные картины монстров из детских кошмаров, хотя я давно уже не ребёнок.

Мне двадцать восемь лет и я живу в своей небольшой, но очень уютной квартире за окнами которой расположен городской парк. Мой дом крайний в городской черте. Не знаю, быть может мой ночной гость приходит из этого парка? В нём много глухих уголков, потайных нишей, укрытых ветвями деревьев и невидимых тропинок, ведущих к озеру, поросшему ряской.

К озеру спускаются старые каменные ступени, поросшие мхом. Тут всегда сыро и пахнет дождём. Я люблю бывать тут одна. Я, вообще странная, как говорят обо мне за спиной. Меня никогда не тяготило одиночество, я не ищу себе собеседников или приятелей, мне не скучно наедине с собой. Конечно же, у меня есть друзья, но их немного, можно пересчитать по пальцам одной руки. Я не люблю, когда в моё личное пространство вступает посторонний человек и пытается заглянуть в каждый уголок моей души. Я легко завожу знакомства, но никого не приближаю к себе настолько, чтобы быть перед ним, словно открытая книга.

Так вот, началось это около месяца назад. Когда это произошло впервые я засиделась допоздна у того озера в парке, размышляя над довольно запутанным сюжетом очередной книги, и вернулась домой около восьми вечера. По работе мне нужно было закончить кое-какой проект к завтрашнему дню и поэтому легла в постель я уже около часу ночи. На тумбочке рядом с кроватью горела настольная лампа. В квартире было тихо. Лишь слышен был шёпот ветра за окном, лёгкий и мягкий. Я погасила свет и закрыла глаза.

Спустя минут десять я уже начала засыпать, когда вдруг почувствовала чьё-то присутствие в комнате. Я была не одна. Я ощущала еле слышное движение, моей руки коснулось что-то невесомое, как перышко. А после я услышала, как кто-то тихо позвал меня по имени:

– Ксения-я-а-а…

Даже не сказал, а прошелестел. Голос раздавался откуда-то издалека будто бы я находилась под толщей воды, а зовущий меня стоял там, на берегу.

От страха я замерла, не в силах пошевелиться. Я вся превратилась в слух. Голос снова позвал меня, а потом я вдруг почувствовала, как на мою кровать кто-то присел. Я касалась его кончиками пальцев. Но глаза мои были закрыты. Мне было слишком страшно открыть их и увидеть того, кто там. Я решила ждать. Может он уйдёт? Время тянулось как вечность.

Мне казалось, что я слышу ещё какие-то посторонние звуки, которым в моей квартире неоткуда взяться, какое-то равномерное гудение, а ещё шум, похожий на волны, шум прибоя. Сколько так продолжалось, не могу сказать, но в какой-то миг я поняла, что на кровати кроме меня больше никого нет. Только тогда я снова смогла дышать, ужас, сковывающий моё тело начал отступать.

Утром, при дневном свете, уже находясь на работе, я размышляла об этом ночном происшествии, и мне казалось, что всё было лишь моим богатым воображением. В самом деле, что за чушь, я живу в этой квартире уже три года и никогда не замечала здесь ничего подобного. Скорее всего сказалось переутомление. Я решила, что сегодня устрою себе отдых и лягу спать пораньше.

Придя домой, я включила музыку и приготовила себе расслабляющую ванну с эфирными маслами. После ванны, заварила себе травяной чай и решила остаток вечера провести за рисованием, недавно я приобрела себе картину по номерам – весьма увлекательное занятие. Спустя час я легла в кровать. Ничего не предвещало беды, как говорится, но вскоре я вновь услышала шаги, а после кто-то позвал меня по имени. Я вскочила с кровати и зажгла свет – никого.

– Что за шутки, чёрт побери?!

Так, это уже не смешно, если такая ерунда повторится ещё хоть раз, я обращусь за помощью к специалистам.

– Неужели я схожу с ума?! – эта мысль ужаснула меня ещё больше, чем визиты ночного гостя, – А что, если я и правда слетела с катушек? Хотя в моей родне все доживали до старости в здравом уме и рассудке. Но кто знает, когда природа может дать сбой…

На следующий день после работы я поужинала и отправилась гулять в парк, вернувшись, приняла душ и легла в постель. Нервы были напряжены. Я вслушивалась в ночные звуки, но всё было тихо и вскоре мне удалось заснуть. Проснулась я посреди ночи от того, что мне трудно дышать. Казалось сверху на мне лежит бетонная плита, я попыталась повернуть голову, но ничего не вышло. Всё мышцы сковало параличом, но ум работал ясно.

– А ведь это действительно сонный паралич, – пронеслось в мыслях.

Я читала о таком однажды, штука довольно страшная, но безопасная по своей сути. Я попыталась успокоиться и расслабиться, понимая, что в таком состоянии толку мало, нужно успокоиться, твердила я себе. Где-то сбоку послышались шаги, а я даже не могла повернуть голову и посмотреть в ту сторону.

Шаги остановились возле моей кровати. А после кто-то прикоснулся к моим волосам и начал гладить их. Видимо страх достиг своего апогея и я заорала во всё горло, разбудив, наверное, всех соседей, но зато это помогло, и я наконец то смогла почувствовать свои руки и ноги. Я вскочила с кровати и запустила в сторону изголовья фоторамкой, стоящей на тумбочке. Стекло разбилось вдребезги о стену и осколки разлетелись повсюду. Я бросилась к выключателю и зажгла лампу, мои ноги были в крови – я успела порезаться об осколки и даже не ощутила боли.

– Ну всё, это уже слишком, – думала я, судорожно наматывая трясущимися руками бинт, – Завтра же иду к врачу.

В платной клинике, куда я обратилась, было очень светло и уютно, персонал был вежливым и корректным. Меня попросили подождать, а потом проводили в большой кабинет, где меня уже ждал врач. Сбиваясь, я поведала психиатру о своих кошмарах и визитах ночного гостя, боясь, что сейчас услышу в ответ, что мне следует лечь в их клинику и пролечиться, так как всё серьёзно. Но этого не последовало.

Доктор объяснил мне, что такое бывает и называется сонным параличом, до сих пор доподлинно не установлены причины его возникновения. Но всё это проходит и совсем не говорит о том, что у меня не в порядке с головой. Я успокоилась и пообещала придти на повторный приём после курса, который он мне подписал. В него входили массаж, физиотерапия и травяные успокоительные препараты.

В первые два дня действительно стало спокойнее. Но после всё вернулось. Ничего не помогало. Причём, если раньше я слышала голос, зовущий меня, словно сквозь толщу воды, то теперь он стал более явным и близким. Прикосновения к моему телу я тоже ощущала всё чётче. Отчаяние поглощало меня… Нервы были на грани.

В ту ночь всё повторилось, как всегда, не успела я провалиться в сон – шаги, звуки, прикосновения. Кто-то теребил мою руку, а я ничего не могла поделать. Всё сильнее и сильнее, мне казалось, что ночной гость оторвет сейчас мои пальцы, да и пусть, я так больше не могу, я устала, пусть всё это закончится скорее. Внезапно руку пронзила невыносимая боль, такая, что сердце бешено заколотилось в груди, и всё тело вытянулось в струнку. Я закричала и…

– О, Господи, Ксюша… Она очнулась! Скорее сюда!

Уже не я, а кто-то другой кричал рядом со мной не моим голосом. Кто это? Почему в моей комнате такой яркий, режущий глаза, свет? Я видела всё сквозь пелену тумана. Силилась что-то сказать и не могла. Я с трудом приподняла голову и разглядела множество проводков вокруг себя. Тело ужасно болело. Рядом со мной суетились какие-то люди. Снова боль. Меня шевелят, что-то делают. Да отстаньте же вы от меня, что вообще происходит?? Голова закружилась и я отключилась.

Когда я очнулась и огляделась, то увидела, что лежу в незнакомой постели, это была больничная палата. Рядом сидела мама и почему-то плакала.

— Ксюша, доченька, ты очнулась.

Я разжала пересохшие губы и прошептала:

– Я в психушке?

– Что ты, дочка, какая психушка? Ты в реанимации уже месяц.

– Реанимация? Ничего не понимаю. Голова раскалывается.

– Ничего, дочка, и не надо это вспоминать, главное, что ты пришла в себя, я верила, что ты выкарабкаешься, ты же у меня сильная. Ты поспи, поспи, а я пойду, меня ведь ненадолго лишь пустили. Если всё будет хорошо, врач обещает завтра перевести тебя в отделение.

***

Я лежу в одиночном боксе уже третий день и потихоньку память возвращается ко мне. Я вспомнила, как вечером возвращалась из парка домой, переходила улицу, из-за угла вылетела машина, я не успела убежать с проезжей части. Водитель нёсся на красный. Визг тормозов, дикая боль и темнота.

Месяц в коме… И весь этот месяц я продолжала «жить» обычной жизнью – ходила на работу, встречалась с друзьями, рисовала и бродила по парку. На что ещё способен человеческий разум? Сколько загадок таит в себе наша душа?…

Девочка из ниоткуда

За двумя деревнями, у самой реки, в окружении старых, могучих дубов, стволы которых покрыты были зелёным бархатом мха, стояла барская усадьба. Несколько поколений прожили здесь свою жизнь от колыбели до могилы. Многое помнили каменные стены, и горе и радость, и тишину и ропот. А однажды в этой усадьбе появилась маленькая девочка, которая навсегда изменила прежний уклад. Хотите узнать как? Тогда слушайте.

Жили в усадьбе барин с барыней, среднего возрасту. В достатке жили и довольствии, ладно да ровно, только одна скорбь у них лежала на сердце – несколько лет назад не стало их сына единственного Алёшеньки, унесла его неведомая хворь. И то ли от горя, то ли ещё от чего, но так и не могла барыня более понести. А годы шли. Всё меньше надежды оставалось у супругов на дитя.

И вот однажды ранним весенним утром, когда даже работники ещё спали, барыня сидела у окна, проведя очередную бессонную ночь в воспоминаниях и горьких думах. Внезапно её мысли прерваны были резким и громким стуком в парадную дверь. Это было настолько неожиданно, что барыня вздрогнула и поднялась рывком с кресла. Три ровных ритмичных стука. Раз, два, три. Стук был тем более странным, что никого не видно было на дорожке, ведущей к парадному, которая хорошо просматривалась с того места, где сидела барыня.

Удивлённая и немного испуганная, хозяйка усадьбы направилась к двери, но отворив её, не нашла никого, кто мог бы стучать. Дорожка, усыпанная каменной крошкой, была пуста. Розовые кусты безмолвно обрамляли её, уходя вдаль, к воротам. Капли росы блестели на листьях в первых лучах рассвета. Барыня уже было собралась прикрыть дверь, как вдруг обнаружила у порога небольшую плетёную корзину, укрытую белоснежным ажурным покрывалом.

– Какая искусная, тонкая работа, – подумала барыня, глядя на кружево, – Что это за корзина и кто мог её сюда принести?

Она наклонилась и осторожно потянула кончиками пальцев за край покрывала, и тут увидела её. В корзине лежал младенец, абсолютно голенький, прикрытый лишь этим белым покрывалом, это была крохотная девочка, спящая сладким глубоким сном.

Сердце барыни бешено заколотилось. Она сбежала с крыльца, пробежала несколько метров по дорожке, осмотрела все кусты, звала и кричала, но никто не отозвался. Сад был пуст. Барыня вернулась на крыльцо и дрожащими руками взяла из корзины ребёнка, тот даже не проснулся, лишь улыбка пробежала по крохотному кукольному личику.

Так в барской усадьбе появилась Лизонька. Никаких следов её матери баре не обнаружили. Корзина была пуста. Кроме белого ажурного покрывала в ней не было ничего, что могло бы хоть как-то указать на родителей младенца. Но само покрывало говорило о том, что малышка непростая, вещь такой искусной, ручной работы стоила очень дорого и вряд ли могла быть у крестьянки из ближайшей деревни.

– Кто же твоя мать? – спрашивала порой барыня, задумчиво глядя на малышку, агукающую в колыбели, – Откуда ты?

Младенец молчал, а барыня вскоре привыкла думать, что Лизонька её девочка, и не было того утра и корзины на пороге, а это она, она сама родила эту малышку. Барин тоже души не чаял в Лизавете. Они сразу и безоговорочно полюбили её и решили оставить у себя.

Да и трудно было не полюбить такого очаровательного ребёнка. Красота Лизоньки была неземной. Нежное, фарфоровое личико, маленький аккуратный носик, розовые губки, белые локоны, но главным чудом и украшением были её глаза. Огромные, в пол лица, какого-то небывалого фиалкового цвета, в обрамлении длинных чёрных ресниц, они пронизывали всю душу смотрящего в них некой тайной, глубиной, загадкой, сокрытой где-то внутри. Бывало мурашки бежали у барыни, когда Лизонька вдруг задумывалась и внимательно смотрела куда-то в сторону, словно наблюдая за чем-то, видимым лишь ей одной. То вдруг улыбалась и тянула ручки навстречу пустоте, в которой кружили и плясали в солнечном луче пылинки.

Шло время. Девочка росла и не доставляла приёмным родителям никаких хлопот. Она никогда не хворала. Никогда не капризничала. Всегда ровная, спокойная, улыбчивая, она могла увлечься любой незначительной мелочью, какой-то незначительный пустяк мог привести её в неописуемый восторг. Её любили животные, все, от маленького котёнка до буйного жеребца Агата, чёрного, как ночь.

– Надо же, какой покладистый ребёнок, – удивлялся барин.

Когда Лизоньке исполнилось семь, родители решили, что пора нанять для неё учителей, чтобы те обучали девочку грамоте, музыке, рисованию и всему, что положено знать барышне из приличной семьи. Из города пригласили двоих учителей. Однако вскоре выяснилось, что девочка совершенно необучаема. Так сказали учителя. Это рассердило и расстроило родителей. Как же так? Ведь их девочка такая умная и любопытная, не может быть, чтобы она была неспособна к учёбе. Выписали из города других учителей, но и те, позанимавшись с Лизонькой несколько дней, признали свою беспомощность.

Девочка жила своей жизнью, в своём особом мире. Она заговаривала лишь тогда и только с тем, с кем хотела сама. Она ничего не делала по принуждению. Её больше влекло к созерцанию, к размышлению, к уединению, она часами могла наблюдать за букашкой, ползущей по тонкому стебельку пиона в саду или смотреть как играет солнце в струях фонтанчика, что стоял среди старых замшелых дубов в парке.

Наконец родители сдались, отправили восвояси всех учителей и докторов, и позволили дочери, которой на тот момент исполнилось уже десять лет, быть собой, вести себя так, как просит её сердце.

– Она особая, знать, навсегда она останется большим ребёнком, – вздыхала барыня, – Но что поделать? Мы ведь любим её. Да и не в силах мы что-то изменить. Зато она так добра.

Единственное, что Лизонька полюбила из предметов, это рисование. Но, усвоив основы, она скоро потеряла интерес к урокам, и учитель рисования также, как и его предшественники, был отпущен из усадьбы. Однако Лизонька с того момента начала рисовать, она подолгу сидела над листом и выводила на нём линии и мазки. И выходили из под её кисти удивительные, неземные пейзажи, горы и реки, холмы и равнины, чудные животные и необыкновенные цветы, распускавшиеся пышным цветом под лунным бледным светом.

А однажды Лизонька пришла из сада задумчивая. Она долго ходила из комнаты в комнату, поглядывая на барыню, словно желая что-то сказать, но не осмеливаясь. Наконец барыня не выдержала.

– Что с тобой, дитя моё? – спросила она у девочки.

– Маменька, – заговорила Лизавета, – Алёшенька просил передать тебе, что папенька должен быть осторожен, пусть не ездит нынче к лесорубам. Беда будет.

Барыня отшатнулась и побелела.

– Кто… Кто просил тебе передать?

– Ну как же, Алёшенька – братец мой!

Барыня дрожащей рукой нащупала стул и рухнула на него. В голове помутилось. Откуда Лизонька может знать про Алёшу? Они ни разу не обмолвились ни словом о нём. Не иначе дворовые растрепали. Уж она задаст им. И без того ребёнок не от мира сего, а теперь ещё и покойники будут ей «являться».

– Лизонька, деточка, где же ты видела Алёшеньку?

– Да у фонтана, маменька. Мы всегда там видимся.

– Как всегда?

– Он приходит поговорить со мной, рассказывает как живётся, а я ему рассказываю про нас. А сегодня он велел передать папеньке, чтобы тот не ездил нынче в лес.

– И как же ему поживается? – срывающимся голосом спросила барыня, сдерживая слёзы.

– Хорошо, он всегда в светлой рубашечке с голубыми отворотами, и в синеньких штанишках, чистенький и весёлый.

– Ты иди, Лизонька, – ответила тихо барыня, – Иди, деточка, порисуй.

Барин как раз после обеда собирался ехать в лес, проверять работников, те валили деревья верстах в трех от усадьбы.

– Не ездил бы ты нынче в лес, Василий Иваныч, – подошла к нему сзади жена.

– Да с чего это?

Барыня помолчала, а после и поведала мужу слова Лизоньки.

Нахмурился барин.

– Это ещё что за блажь? Поеду и точка. Мало ли что могло девчонке померещиться, уснула поди у воды, вот и привиделось.

А вечером привез барина приказчик со сломанной ногой. Вызвали доктора, наложили на ногу шину из досточек. А ночью, как всё улеглось, рассказал барин, как упало на него огромное дерево и чуть было не погубило, но чудом он успел отскочить и задело лишь ногу огромной корявой ветвью.

– А Лизонька-то права была, – прошептал он.

Спустя несколько дней Лизонька принесла родителям рисунок, она всегда показывала им свои работы. Но в этот раз они лишь успели взглянуть на лист, как тут же вскрикнули:

– Откуда ты взяла его?

– Нарисовала. Сама. Да что такое?

Родители промолчали. С листа смотрел на них их давно умерший сын Алёшенька.

Пришла зима. Всё чаще Лизоньке приходилось сидеть дома, но и тут она не скучала. Находила себе развлечения. Мастерила что-то из сухих листьев и шишек, ягод шиповника и еловых веток. В один из дней она соорудила некое подобие шалаша и показала матери.

– Вот под таким шалашиком Егорушка сидит.

– Какой ещё Егорушка? – удивилась мать.

– Скоро узнаешь, – ответила девочка.

А к обеду принесли дворовые весть, что пропал парень деревенский, за дровами в лес поехал и не вернулся. Лошадь домой пришла с пустыми санями, а его нет. Искали и не смогли найти. Тут-то и вспомнила барыня про шалашик.

– А как зовут парня-то?

– Егором.

– Ступайте бегом в деревню и передайте, что искать нужно под шалашом, – уверенно сказала барыня.

Вечером постучался в кухню старик Митрич:

– Передайте барыне, нашёлся Егорка-то. Угодил в заснеженную яму, прикрытую еловыми лапами, видать на зверя летом ставили, да и ногу подвернул. Почти сутки так просидел. Ну ничо, Пантелевна его на ноги поставит, застуду выведет. Так велели люди благодарность передать за подсказку-то.

Митрич мялся, теребя в руках картуз:

– Одно мне интересно, как же ж прознала барыня о том шалашике?

В другой раз Лизонька накрыла кукольный столик, рассадила своих кукол, подвязав им на головы чёрные тряпицы.

– Что это они у тебя такие печальные, Лизонька? – спросила барыня.

– Так ведь поминки справляют, – ответила девочка, «разливая» по чашечкам чай.

Через два дня пришла весть, что померла сестра барыни, живущая в соседнем поместье.

Уже все в усадьбе шептались, что Лизонька ведает. Только в глаза молчали. А ну как прогневается барин? А девочка тем временем предвещала то одно, то другое. Однажды барыня завела с ней разговор:

– Лизонька, откуда ж ты всё это узнаёшь?

– А мне люди сказывают.

– Какие люди?

– Разные. Приходят и говорят. Вот и сейчас дядя мне сказал, что перстень, который ты прошлым летом потеряла, под половицу закатился в гостиной, вторую от окна.

– Лизонька, да какой ещё дядя? Где он?

– Да вот же, возле тебя стоит, – рассмеялась девочка и убежала.

Барыня испуганно оглянулась, но никого с нею рядом не было.

Спустя время стала Лизонька грустной.

– Что с тобой, детонька? – спрашивает барин, – Уж не приболела ли ты?

– Нет, папенька, просто я не знаю как всё успеть.

– Да что за хлопоты у тебя?

– Люди приходят и просят, просят. А я не могу им всем помочь. То одно передай, то к другому пойди. А как я пойду? Мне ведь нельзя одной!

– Какие люди?

– Мёртвые.

Похолодели барин с барыней, да виду не подали. Спрашивают Лизоньку.

– Да как же мёртвые приходить-то могут? Спят они вечным сном.

– Это у вас они спят, а там, у нас, жизнь кипит.

– У вас?

– Ну да, там куда они все уходят. Или вы думаете, что со смертью и жизнь заканчивается? – удивлённо рассмеялась Лизонька и убежала, так и не дождавшись ответа.

– Что же делать нам, Василий Иваныч? – спрашивает барыня супруга, – Что же это творится? Да не умом ли тронулась наша Лизонька?

– Как же тронулась, когда все её предсказания сбываются? – ответил барин и оба замолчали, погрузившись в думы.

А Лизонька всё удивляла их день ото дня, то одно, то другое велит она сделать. И всё говорит, мол, усопшие велят. И вот пришла весна. Как раз то время, когда Лизонька появилась в их доме. Готовились супруги отмечать именины дочки. Созвали гостей. Пригласили музыкантов. Привезли из городу нарядное платье для дочери. А Лизонька лишь тихо улыбалась чему-то неведомому.

И вот наступил день именин. Во дворе накрыли столы. Развесили яркие фонарики. Собралось много народу. Все поздравляли именинницу, хлопали в ладоши и умилялись её красоте. Хотя за спиной перешёптывались, сочувственно вздыхая, мол, дурочка растёт, хоть и мила необыкновенно.

В самый разгар веселья Лизонька вдруг попросила слово.

– Маменька, скажи, а где моё покрывало?

Гости притихли. А барыня побелела.

– Какое покрывало, детка?

Они никогда не говорили Лизавете о тайне её появления в семье и всем дворовым наказали строго настрого молчать.

– Да то, которое в корзине было со мною.

– Доченька, я не понимаю, какая корзина?

Лизонька нетерпеливо подёрнула плечиком:

– Ах, маменька, да ведь оно в твоей комнате лежит, в коробке под кроватью, мне Алёшенька говорит.

Барыню бросило в жар. Гости молчали, уставившись на именинницу.

А та продолжила:

– Маменька, вели принести покрывало, а после я вам кое-что скажу.

Барыня велела сходить за вещью, а как покрывало принесли, Лизонька взяла его в руки и вышла в центр полукруга, образованного столами.

Яркий свет фонариков, со множеством свечей внутри, освещал её хрупкий, тонкий силуэт, белые кудри её рассыпались по плечам, а распахнутые глаза сияли нежным фиалковым светом, вся она излучала и передавала собравшимся какое-то непонятное, волнующее чувство. Лизонька обвела всех взглядом и произнесла:

– Маменька, папенька, однажды я пришла в ваш дом, чтобы утешить и принести радость. Но мне пора.

Барыня вскрикнула и прижала к губам кружевной платок. Барин побледнел и схватился за спинку стула.

А Лизонька продолжила:

– Теперь вы знаете, что жизнь души не заканчивается со смертью тела, вы сами видели портрет Алёшеньки, правда? И помощь других, тех, что приходили. Не забывайте меня, а я всегда буду помнить вас и вашу любовь, доброту и ласку. Не плачь, маменька, я ухожу, потому что уступаю место другому. Тому, о котором вы пока не знаете.

Лизонька нежно улыбнулась:

– Скоро у вас родится мальчик, он у тебя под сердцем, мама.

– Что ты говоришь, Лизонька! – вскрикнула барыня, – Я тебя никуда не отпущу.

– Это не нам решать, мама, – опустила ресницы Лизонька, – Но мы ещё встретимся, обещаю, ты же помнишь?

– Жизнь не заканчивается со смертью тела, – прошептала барыня сквозь слёзы, стекающие по её щекам.

– Верно. А теперь мне пора.

Лизонька взмахнула белоснежным ажурным покрывалом и оно, взметнувшись парусом, плавно опустилось на её плечи, окутав хрупкую фигурку с головы до ног, лишь огромные глаза глядели на всех.

– До встречи, маменька, папенька.

Тихое сияние охватило девочку, вся она засветилась нежным, мягким светом, всё ярче и ярче разгорался он, и вдруг два больших крыла взметнулись за её спиной, и яркая вспышка ослепила на миг людей.

А когда глаза вновь привыкли к сумеркам, Лизоньки уже не было среди них, лишь слегка примятая трава на том месте, где она только что стояла, напоминала о том, что всё это было не сном.

Барыня плакала на плече у барина, гости бесшумно расходились, поражённые увиденным.

***

В Рождественскую ночь, когда в доме пахло еловым духом и нежно позвякивали на лапах ели хрустальные ангелочки на золотых нитях, когда Вифлеемская звезда встала над самой крышей усадьбы, возвещая мир о приходе Спасителя, когда кружился снег, укрывая землю белоснежным покрывалом, в доме родился мальчик, которого нарекли Александром.

Комод

Ангелина любила бывать в этом магазинчике, переступая его порог, казалось, что попадаешь в иной мир – пахло стариной, деревом, книгами и ещё чем-то неуловимо загадочным, необъяснимым, здесь жили вещи, которым было уже очень-очень много лет.

Это был лавка антиквариата. В небольшом снаружи помещении, оказывалось удивительно много места внутри, вдоль стен стояли древние шкафы, комоды и секретёр, на столиках с изогнутыми ножками разложены были толстые книги и прекрасные шкатулки, стояли настольные лампы и диковинные статуэтки, по углам комнаты пылились стулья с высокими спинками, а у окна стояли большие часы с маятником, с исправным механизмом. Как есть сказка.

Когда удавалось отложить денег, Ангелина приходила сюда, чтобы приобрести очередную необыкновенную вещицу. Ей казалось, что старинные вещи они как люди, имеют свой характер и душу, а ещё у каждой из них есть своя удивительная история. Но того, что произошло с ней в этот раз, невозможно было даже вообразить…

Получив на работе премию, Ангелина решила приобрести в лавке старинный комод, на который давно уже она засматривалась. Комод был хорош – крепкий, сделанный из дуба, тёмного цвета с витыми ручками, позолота на них осталась лишь местами, что впрочем не портило комода, а напротив придавало ему некую винтажную элегантность и изящество.

Тем же вечером комод был доставлен в её квартиру и поставлен в спальне возле кровати. Жила Ангелина одна в небольшой двухкомнатной квартире, доставшейся ей от бабушки. Женская судьба её как-то не сложилась, и хотя было ей уже тридцать девять лет, замуж она до сих пор не вышла и детей у неё не имелось.

Прошла неделя и вдруг стали в квартире Ангелины происходить странные вещи. Сначала во всей квартире появился неприятный запах, он простоял ровно трое суток, а после так же внезапно исчез. Ангелина обыскала все углы, проверила вентиляцию, но нигде ничего не нашла.

Затем, проснувшись однажды ночью, Ангелина услышала приглушённый детский плач, он раздавался откуда-то из-за стены, и Ангелина решила, что у кого-то из соседей видимо не спит ребёнок, молодых семей в их подъезде было несколько и младенцы тоже имелись. Плач раздавался недолго, буквально минут двадцать, а после стих.

К утру Ангелина о нём и не вспомнила бы, если бы не одно но – плач стал повторяться еженощно. Да и это в принципе было объяснимо, младенцы плачут и днём и ночью, что тут такого. Но вот, что было непонятно – плач будил Ангелину ровно в половине второго ночи, а без десяти два резко смолкал, хоть часы замечай…

В принципе, эта ситуация хотя и казалась Ангелине странной, но особо не мешала, и она не заморачивалась на данную тему. Но однажды в ночь разразилась гроза и Ангелина не могла уснуть. Она лежала в кровати, глядя, как голубые всполохи освещают вспышками её спальню и слушала как грохочет гром, который казалось окружил дом со всех сторон, стихия бушевала, сильные капли дождя били по окнам. И вдруг, в одну из вспышек Ангелина увидела силуэт. Она замерла и вцепилась пальцами в одеяло, прижав его ко рту, чтобы не закричать. Она точно помнила, что перед сном закрывала входную дверь, так что никто посторонний не мог проникнуть в квартиру.

– Быть может это лишь игра теней? – успокоила себя женщина, напряжённо вглядываясь в темноту.

Но следующая вспышка молнии дала понять, что силуэт не был видением. У окна кто-то стоял. Это была сгорбленная, невысокая фигура в длинном балахоне, в руках она держала свёрток. Ангелина услышала низкое глухое бормотание. Женщина боялась пошевелиться и дышать. Внезапно фигура повернулась к ней и Ангелина увидела старушечье лицо и злой ненавидящий взгляд, а после потеряла сознание.

Когда она открыла глаза, было утро и за окном щебетали птицы, было свежо после ночной бури и солнечно. Кошмар вновь казался лишь видением, но Ангелина знала, что это была явь. А тем же вечером случилось последнее, что дало понять – здесь что-то не так.

Ангелина пришла с работы и, сбросив у порога туфли, прошла на кухню, чтобы разобрать пакеты из магазина. На кухне у стола стояла девушка с длинными всклокоченными волосами, одетая в белую рубаху до пят, всю испачканную в крови ниже пояса, она подняла на Ангелину безумные глаза. Ангелина уронила пакеты и попятилась, не в силах даже закричать от ужаса. А девушка протянула к ней худые, бледные руки и простонала:

– Ты не видела моего ребёнка?

Тут Ангелина наткнулась спиной на ручку двери, ведущей в ванную комнату, она очнулась, и заскочив в ванну, захлопнула дверь, повернув замок. Сердце готово было выпрыгнуть из груди. Немного успокоившись, женщина решила, что не может сидеть здесь вечность, и как бы ни было страшно, нужно однако выходить.

Выйдя из ванной, Ангелина с опаской заглянула на кухню – комната была пуста. Осторожно прошлась по квартире – никого. И всё же, разложив наспех продукты, Ангелина не решилась здесь оставаться и поехала ночевать к близкой подруге.

На следующий день Ангелина решительно вошла в антикварную лавку.

– Скажите, пожалуйста, – обратилась она к хозяину, – Вы можете рассказать мне, откуда у вас появился тот комод, что я купила месяц назад?

Хозяин, прекрасно знавший свою всегдашнюю клиентку, развёл руками:

– Да что сказать? Нам привезла его немолодая уже женщина, сказала, что комод этот достался ей ещё от прабабушки, однако сейчас он просто не вписывался в современный интерьер её квартиры, и после ремонта она решила от него избавиться, и продала нам, весьма недорого. Ну как вы знаете, я тоже не стал сильно завышать цену и продал его вам по весьма недорогой цене, учитывая его истинную стоимость, как антиквариата и дубовой мебели.

– Я вас очень прошу, вы можете дать мне какие-то данные этой женщины? -попросила Ангелина, ни на что особо не надеясь.

Однако хозяин вдруг посмотрел на неё как-то странно и, немного подумав, ответил:

– А вы знаете, я дам вам её адрес. Мы записываем эти данные в свою тетрадь. Я, конечно, не должен так поступать, но кажется я знаю, почему вы ищете владелицу комода. Это ведь всё из-за детского плача, верно?

Ангелина вздрогнула:

– Верно, – ответила она, – Вы тоже его слышали? Я думала, что это плач соседского ребёнка.

Хозяин помедлил с ответом:

– Однажды мне пришлось задержаться в лавке по работе с документами, я составлял опись. И вот в половине второго ночи внезапно я услышал плач, я долго не мог понять, откуда идёт звук, и только потом нашёл его источник. Он доносился из комода.

Ангелина похолодела, всё ещё серьёзнее, чем она предполагала. Она не успокоится, покуда не найдёт разгадку. Сжимая в руке бумажку с заветным адресом, Ангелина поспешила к бывшей владелице комода.

Это был красивый старый дом, ещё дореволюционной постройки. Дверь открыла старушка с седыми волосами, уложенными в высокую причёску, одетая в зелёное платье, заколотое у подбородка изящной брошью. Выслушав Ангелину, старушка пригласила её в дом. За чашкой чая она поведала женщине историю этого комода.

– Случилось это с моей прабабкой. Она жила в этом самом доме, муж её был купцом. Комод этот стоял у неё в спальне, сделан он был по заказу у какого-то городского мастера и подарен на свадьбу молодым, прабабка моя тогда вышла замуж и ждала первенца.

На роды намеревались привезти из города врача, с которым была уже договорённость. Однако всё пошло не так, как планировалось. У молодой матери внезапно отошли воды, роды начались раньше срока и привезти врача уже не представлялось возможным, поскольку до города добираться было прилично, а наш городок был тогда совсем деревней, и даже и не назывался ещё городом.

Но в деревне нашей имелась повитуха – старая уже бабка, которая дело своё переняла ещё от своей матери, а та от своей. Выбора не было, вызвали повитуху. Та пришла скоро и сразу же прошла в спальню к роженице. На вид она была ужасной, больше похожей на ведьму, чем на повитуху, хотя кто знает, возможно, что так оно и было? Раньше, говорят, повитухи частенько водили дружбу с иными силами.

Роды были тяжёлыми и прабабка очень мучилась, никак не могла разродиться. Тогда повитуха велела всех выгнать из дома и не заходить, пока всё не закончится, чтоб даже не смели появляться в доме, пока она сама не позовёт. Купец, муж моей прабабки, и вся челядь тут же исполнили приказ, лишь бы это помогло. Через три часа, когда маятник внизу пробил два утра, вышла повитуха во двор и объявила, что люди могут возвращаться в дом. Но только поздравить отца она не может. Все всполошились, что случилось?

А повитуха повернулась к купцу и отвечает с усмешкой:

– Сынок-то твой с моей дочерью гулял, да решил посмеяться над простой девушкой, надругался и бросил.

А надо сказать, что прабабка моя была у того купца второй женой, овдовел он давно, а от первого брака и правда был у него сын, взрослый уже, годов девятнадцати.

А старуха продолжала:

— Как узнал он, что дитя у них получилось, так и не появился больше, для него дочка моя была лишь забавой. Хотела она к вам в дом придти, да запретила я ей. Горевала она долго, а после нашла я её в саду на дереве… Не стало моей кровинки. Не уберегла я её. Так и тебе купец не видать своего дитя.

Кинулся купец к старухе, а та смехом злобным в воздухе рассыпалась и пропала, все это видели, люди креститься стали. А купец в дом бросился.

Лежит жена в спальне, на кровати своей, бредит. А дитя не видать нигде. Всё перевернул купец и нашёл. В том самом комоде. В ящике лежал младенец, спеленутый с головы до ног, а у личика – платочек прижат. Как кричал купец, все работники по углам попрятались, выйти боялись. Думали – порешит он всех.

Однако же затих купец. Приказал комод тот с глаз долой унести и сжечь. Да почему-то так и не сожгли его, не знаю почему. В сараюшке так и пылился он много лет в дальнем углу, двор-то был большой и хозяйство огромное. Дитя похоронили. А прабабка моя с той поры не в себе стала, с безумным видом по дому бродила, в одной рубахе и всё одно повторяла:

– Где мой ребёнок?

Все ждали, что оживёт ещё она, оклемается, молодая ведь. Но время шло, а лучше не было. Тихая она стала, молчаливая. Спустя два года родили они таки ещё одного ребёнка, моего деда. А спустя ещё год померла прабабка. Да и купец долго не зажился.

Повитуху ту, кстати, пошли искать наутро, пришли в её избу – а она на лавке лежит, не дышит, преставилась.

Шло время. Дед мой вырос, женился, родились дети, среди них моя мать. И вот при моей-то матери комод тот снова на свет извлекли из дальнего сарая, туда уж сколько лет никто не заглядывал. Но не знали, что это тот самый комод. Ведь думали, что тот сожжён был. Принесли в дом, так как матери моей он приглянулся.

Однако началось в доме неладное, как и у тебя сейчас, и когда догадались в чём дело, решили комод сжечь, но что удивительно – огонь не брал его. Будто старая повитуха что-то сделала, чтобы он служил вечным напоминанием о том младенце и о её родной дочери.

Комод унесли в подвал и там оставили. Почему нельзя было просто его выбросить – не знаю. И вот сейчас, спустя годы, я продаю многое из той обстановки, которая как видишь неплохо сохранилась. И комод я тоже решила продать за бесценок, думала, что такое действие он имеет лишь на наш род, а у других людей не станет проявлять своё проклятие. Но вижу, что я ошибалась.

Ангелина молчала, история казалась похожей на страшную сказку, но события последних дней говорили об обратном.

– Что же делать? – спросила она старушку.

Та покачала головой:

– Не знаю…

Ангелина распрощалась со старушкой и направилась к дому. Пока она шла, в голове её назрел чёткий план. Ещё от бабушки слыхала она, что вода уносит всё зло и потому решила, что немедленно отвезёт комод к реке и выбросит с моста, что был за городом.

Река в том месте была очень глубокой, говорили даже, что тот омут не имеет дна. Там комоду будет самое место. Но это не всё. Дитя то умерло некрещёным, нужно помочь ему, если это возможно. В тот же вечер Ангелина попросила двух друзей увезти комод к реке и выбросить его в омут, так и было сделано.

На следующий день Ангелина пошла в храм и узнала у священника как ей следует поступить. Сорок дней она читала акафист и раздавала милостыню, купила сорок нательных крестов и оставила их в храме для тех, кто будет креститься, чтобы они могли взять крестик даром.

Прошло сорок дней. И вот в сорок первую ночь приснился Ангелине сон. Посреди зелёного-зелёного луга стояла девушка в белой чистой рубахе, на руках она держала младенца, спелёнутого в голубые пелёнки, дитя мирно спало.

– Спасибо тебе, – улыбнулась девушка, – Я нашла наконец своё дитя. Пусть Бог благословит тебя, добрая женщина.

***

Спустя пол-года Ангелина счастливо вышла замуж и благополучно родила сына Богдана.

Оморочница

В деревне это место называли Гнилой угол. Сколько Пашка себя помнил всегда выражение это на слуху было. Хорошего, конечно, мало говорили. Если туча, к примеру, шла с той стороны, то знай, что мимо не пронесёт, непременно дождь польёт, да не просто дождь, а с грозой и ветром, недолго до того, что и буря разыграется.

Деревенские сразу бежали убирать с верёвок бельё, загонять скотину в хлев, запирать ставни на окнах. В их деревне ставни до сих пор не изжили себя, и традиция соблюдалась из поколения в поколение, как и другая – не выходить из дома ночью. Даже по нужде. А те, у кого удобства были на дворе, а было таких большинство, ставили дома ведро, но на улицу носа не показывали. И всё это связано было с тем самым Гнилым углом. В той стороне леса были непроходимые, в которые люди старались не ходить, дурная молва шла о том месте, жила там тварь, которая в потёмках выходила из чащи и подбиралась к человеческому жилью.

Если ребятня начинала чересчур баловаться, то и тут взрослые упоминали про Гнилой угол, мол, вот будете хулиганить – придёт Кликуша и утащит в чащобу. А сами ребятишки меж собой тоже рассказывали байки про Кликушу или Оморочницу, что если попадёшь ты в её лапы, то обратно не вернёшься, станешь ни живым ни мёртвым – услужником Кликушы или же её ужином.

Когда Пашка был маленьким, бабушка часто рассказывала ему по вечерам истории про былое да страшное, и однажды зашла у них речь про Гнилой угол.

– Бабуль, а почему его так прозвали-то? – спросил внук.

Бабушка задумалась на какое-то время, крутя в руках веретено, словно отсеивая то, что можно сказать десятилетнему мальчишке, а что пока не стоит.

– Прозвали так оттого, что гиблые места в той стороне находятся, неходимые, нелюдимые. Ещё я была девчонкой уже его так называли, и мои мать с отцом, и деды наши, и прадеды, все Гнилым углом звали. С той стороны, сам знаешь, деревень нет, никогда там люди не жили, болота там да топи, только нежить водится.

– Что за нежить такая, бабушка? – придвигаясь ближе в круг света лампы, и оглядываясь в тёмный угол избы, спросил Пашка, одновременно испытывая и жгучее любопытство и липкое чувство страха.

– Навьи там живут – с виду как люди, а спины нет и оттого все внутренности видны. Огоньки болотные – души детей, загубленных матерями. Аука водится, случайных людей в топи заманивающий, к болотнику. Но их ты не встретишь, коли сам туда не сунешься, сами-то они к людям не выходят. А таких людей, чтобы нарочно в те места пошли немало всё же было – одни из любопытства шли, другие на спор, третьи, те кому жизнь не мила стала, смерть искали умышленно…

Бабушка примолкла, будто и вовсе забыла про разговор, но помешав клюкой в печи, вернулась обратно на стул и, взяв в руки рукоделие, продолжила рассказ.

– Но самая страшная из всей нежити лесной – это Кликуша.

– А почему она самая страшная? – спросил внук.

– Потому что сама к людям идёт, нет для неё препятствий, кроме одного, знаешь небось, что у всех в нашей деревне над дверью и окнами трава висит особая, собирают её в ночь на Ивана Купалу. Через эту траву не может Кликуша в дом войти.

– Бабуль, а зачем же тогда мы ставни запираем, раз она не может войти?

– Она-то не может. А ты сам ей дверь отворишь.

– Это как? Зачем мне ей открывать?

– Встанет она под окном, да примется звать тебя, окликать, оттого ведь её так и прозвали, вот так вот окликнет по имени, ты и выглянешь в окно – взглядом с ней встретишься. А ей только того и надобно, как только ты в её глаза посмотришь, так дурной сделаешься, заворожённый.

– А какая она, бабусь?

– Этого никто не знает, Павлуша, – ответила бабушка, – А всё потому, что она любое обличье принять может, знакомым тебе человеком обернуться и незнакомым. А бывало и такое, что люди сами себя видели, вот как она может оморочить. Отсюда и второе её имя – Оморочница.

Всё она сделает для того, чтобы ты на неё внимание обратил, звать будет, за руку хватать, нападать, но пока ты ей в глаза не посмотрел, считай, что можешь ещё в живых остаться. Старые люди ещё баили, что истинный-то облик её бесформенный, словно куча листьев гнилых, из которой сучки торчат, коренья разные, и пахнет она жижей болотной, трухой. Видели раньше её в таком виде люди, а на их глазах она в человека оборачивалась.

Откуда она взялась не знаю, всегда она тут была. Днём только в чаще её повстречать можно, а как солнце закатится, выходит она к людям, за добычей. Ходит по улицам, одиноких путников высматривает, да и во двор забраться может.

Однажды случилась у нас беда. Муж с женой жили, поженились только недавно, муж-то этот не местный был, пришлый откедова-то. Смеялся он над нашим обычаем – по ночам из избы не выходить. Но всё ж таки, чтоб жену не тревожить, поначалу не выходил он после захода солнца из избы.

А как-то раз случилось, что гости к ним приехали, родня мужнина, посидели, как водится, выпили, покурить мужикам вздумалось, а жена перепугалась, отговаривает, не пускает их на двор, мол, Оморочница может придти. Мужу совестно перед гостями стало, что он в бабьи сказки верит, прикрикнул он на молодую жену, мол, не дури, и пошёл на двор.

Жена всё ж таки, хоть и страшно ей, за ними вышла, стоит в сенцах, поглядывает. И вдруг видит, из-за дальнего сарая девушка выходит, красивая такая, ладная, вышла из-за угла и встала. Жена похолодела, мужа стала звать, идите, мол, скорее в избу. А сама-то не говорит причину, нельзя Оморочнице показывать, что ты её заметил. А мужикам хоть бы что, отмахнулись от хозяйки и дальше курят.

Тут мужа по имени окликнули:

– Степан!

Оглянулся он в ту сторону и замер, как столб сделался, мужики не поймут ничего, тянут его за руки, он ни с места, словно потяжелел вмиг в несколько раз, не сдвинуть его стало. Стоит и глядит в одну точку, а жена кричит мужикам:

– Не оборачивайтесь! Не оборачивайтесь!

Сама тоже выбежала, ухватилась за мужа, пытается его в чувство привести, а толку никакого.

А Оморочница уже за спиной кружит, шипит, как змея, которая ужалить приготовилась, за плечи хватает жену и тех мужиков своими руками холодными, скользкими, хочет развернуть да в глаза поглядеть. Не выдержала жена молодая такого страху, бросилась в сенцы, и гости за ней. Забежали, дверь заперли, слова вымолвить не могут.

Выглянули в щель, и видят такой страх – девка та встала возле Степана, изогнулась вся, голову назад выгнула, рот огромный от уха до уха растянулся, руки и ноги длинные-длинные сделались, тонкие, перевернулась она на четвереньки, как паучиха огромная стала, раскрыла рот, Степана ухватила поперёк шеи и поползла быстро-быстро по стене сарая, потом по забору и скрылась в темноте. Надо ли говорить, что Степана больше никто не видел.

Прошли годы, вырос Пашка, бабушки давно уже не было в живых, родители состарились, однако же правило не выходить из дома после захода солнца в их деревне соблюдалось по прежнему строго и неукоснительно. Лишь только солнце начинало клониться к западу, люди обходили двор, запирали ставни, ворота и уходили в дома, чтобы выйти лишь утром.

В тот вечер Пашка засиделся у друга, возвращался домой поздно, но всё же последние лучи уходящего солнца ещё освещали деревню. Он шёл по опустевшей улице, размышляя над своими планами, как вдруг откуда-то со стороны его окликнули.

– Павлушенька!

Голос был таким весёлым и родным, что Пашка в первую секунду уже было повернулся к зовущему, как вдруг до его сознания дошло, что этот знакомый ему голос принадлежит давно умершей бабушке. Внутри пробежали мурашки.

– Неужели? – подумалось ему.

За все его тридцать четыре года, прожитые в деревне, ни разу не доводилось ему увидеть Кликушу. Что уж греха таить, иногда посещали мысли, что может всё это и вправду бабкины сказки. И тут этот голос.

– Может показалось? Да ведь и не темно же ещё! – решил он про себя, но на всякий случай не стал оглядываться и прибавил шагу, как совсем близко, прямо за его спиной, снова послышалось:

– Павлушенька! Что же ты, бабушку не узнаёшь?

Сердце в груди подпрыгнуло и застучало с силой. Пашка пошёл вперёд ещё быстрее, до дома не так уж и далеко, всего одну улицу пройти осталось. Краем глаза Пашка заметил движение сбоку, тот, кто его звал, поравнялся с ним, на ногах его были старые галоши, над ними развевалась пола ситцевого платья в цветочек, точно такое же действительно носила его бабушка, дальше Пашка не осмелился поднять глаз, боясь встретиться взглядом с Оморочницей.

То, что это была она, Пашка не сомневался. Он стиснул зубы и молча, но уверенно продвигался вперёд, глядя себе под ноги. Но Оморочница кружила вокруг, путаясь под ногами и не давая проходу, всячески мешая, видимо оттягивая время чтобы солнце окончательно скрылось за горизонтом. Деревня всё больше погружалась в сумерки.

Позвать на помощь было некого, ставни у всех уже были закрыты, люди разошлись по домам. Наступило пограничное время между днём и ночью, между временем человеческим и временем нечисти. Старуха кружила вокруг, а затем принялась хватать Пашку за рукава. Пашка чуть приподнял взгляд, вот уже и соседский дом показался, ещё пять минут и он будет у родного крыльца.

Старуха уже буквально висла на его руке, по прежнему называя его Павлушенькой, только голос её стал теперь мерзким, свистящим, режущим слух. Ещё немного. Вот и ворота. Пашка решительно отворил их и вошёл во двор. Тварь, висящая на нём, тянула его вниз, она была такой тяжёлой, что ноги еле шли. Последние лучи солнца скрылись за соседской крышей. За спиной Пашки послышался противный смешок, тварь что-то бормотала и взвизгивала. Ноги налились свинцом и Пашке казалось, что он никогда не дойдёт до крыльца, которое находилось всего в двух шагах от него.

Собрав все силы, он в последнем рывке шагнул и взялся за ручку двери. Тварь заволновалась, заскреблась в его спину, зашипела. Она чуяла, что жертва ускользает.

– Павлушенька! – снова донеслось сзади ласковым бабушкиным голосом.

Но Пашка знал, что верить нельзя.

Он из последних сил рванул дверь и, протянув руку, нащупал наверху пучок сухой травы, заткнутой за косяк, схватив его, Пашка ткнул наугад себе за спину. Послышался вой, шипение и скрежет. Тварь отвалилась от него и визжала нечеловеческим голосом. Запахло гнилью и разложением.

Пашка заскочил в дом и запер дверь, всё ещё сжимая в руке пучок травы. Вернув его на место, он сел прямо на пол, за дверью что-то, не умолкая ни на мгновение, визжало и скулило. Потом в дверь заскребли, будто когтями. Затем стали биться, так что казалось, что сейчас старая деревянная дверь не выдержит, но нет, устояла.

Тварь ушла лишь спустя час, показавшийся Пашке вечностью. А может быть и не ушла, а лишь притаилась где-нибудь в темноте двора, ожидая свою добычу, как хищник. Проверять Пашка не стал. После бессонной ночи, он вышел во двор, и первое, что он увидел, это надпись, словно выжженную на стене дома – «Что же ты не открыл мне, Павлушенька?»

Анна

– Эта пациентка находится у нас уже на протяжении двенадцати лет, – заведующий отделением провёл нас, двух практикантов, студентов четвёртого курса медицинского университета, в небольшую одиночную палату.

– Она поступила к нам по заявлению дальней родственницы, близких у неё не осталось. Родственница жаловалась, что у Анны, так зовут нашу подопечную, начались галлюцинации после того, как всё это случилось. – Случилось что? – спросил Константин, мой одногруппник.

– Она потеряла мужа и сына в страшной аварии. Месяц находилась в коме. Выкарабкалась. Более того, осталась в полной ясности ума и даже вышла после периода реабилитации на работу. Работала она бухгалтером. Однако спустя какое-то время, родственница навещавшая её раз в неделю, стала замечать странности в её поведении.

Мы с Костей внимательно смотрели на пациентку, женщину лет сорока, сидевшую на стуле напротив окна, и слушали рассказ заведующего, к которому приставлены мы были для прохождения практики. Женщина выглядела абсолютно спокойной, адекватной и разумной. Она бросила в нашу сторону быстрый взгляд, переключив на нас своё внимание, а затем снова вернулась к созерцанию картины на стене.

Это была обычная картина: большое раскидистое дерево на фоне заката, а на дереве качели – дощечка на двух верёвочках, от дерева тропинка убегала, петляя, вдаль, где виднелась кромка леса, уже погрузившегося в темноту.

– И какие же это были странности? – спросил я, – Эм-м, а ничего, что мы говорим при ней?

Последние слова я прошептал и покосился на пациентку.

– Не переживайте, – заверил нас заведующий, – Она полностью погружена в свой мир. Не вступает в диалог, лишь временами может осуществлять короткий зрительный контакт.

– Так вот, – продолжил он, – Странности заключались в том, что Анна утверждала будто умершие сын и муж приходят к ней, разговаривают, рассказывают о своей жизни после смерти. И приходят они посредством этой самой картины, которую вы видите перед собой. Поначалу Анну пытались лечить амбулаторно, но толку не было. Мы рекомендовали родственнице убрать из поля зрения эту картину, дабы не провоцировать развитие новых галлюцинаций.

– И она убрала? – спросил Костя.

– Да. Только Анна, не найдя в своей квартире картины, впала в такую истерику, что пришлось вызывать бригаду и вот с того момента она и находится у нас.

– А картина? Почему она здесь?

– Мы поняли, что исключить раздражающий фактор, в данном случае картину, было неверным решением. Этот момент лишь усугублял течение заболевания, а не помогал стабилизировать его. Поэтому мы попросили родственницу принести картину к нам и повесили её на стене. С того момента пациентка успокоилась, стала очень покладистой, даже замкнутой.

– Тогда почему она в одиночной палате? – спросил я, – Не лучше ли для неё было бы нахождение в социуме?

– Нет, – ответил врач, – Мы пробовали. Но в те моменты, когда Анна начинает беседовать с сыном и мужем, якобы появляющимися на картине, у остальных больных начинались приступы, они впадали в истерику, плакали, кричали, в общем реагировали весьма болезненно. Мы приняли решение поместить Анну сюда. Так лучше всем. Да, мы много раз пробовали прятать картину, но Анна каждый раз становилась буйной.

– Значит вы считаете, что выздоровление невозможно?

– Увы, – ответил заведующий, – Мы испробовали всё.

На следующий день нам предложили выбрать «своего» пациента, с которым каждый из нас будет заниматься особенно усиленно, но помимо этого, мы, конечно же, несли дежурства и вели дневники практики, наблюдая и за другими пациентами отделения.

Я выбрал Анну. Меня заинтересовал её случай, мне хотелось убедиться, что нет действительно никаких шансов побороть её безумие. Заведующий дал добро и мы с Костей приступили к своим обязанностям на ближайшие полтора месяца.

В первый день я попытался просто установить с Анной зрительный контакт. Я принёс стул и поставил его рядом с её стулом. Она по прежнему сидела и смотрела на картину, словно ожидая чего-то или кого-то. Время от времени она улыбалась и губы её тихо шептали что-то. Я тоже сидел и смотрел на картину, не говоря ни слова. Так прошло около часа. Затем я поднялся и ушёл. Ни она ни я не проронили ни слова.

Весь последующий день прошёл в обычных хлопотах студента-практиканта.

На пятый день, когда я снова пришёл к Анне, и присел рядом на стул, спустя какое-то время, вдруг почувствовал на себе её взгляд. Я посмотрел на неё. Анна не отводила взгляда. Она смотрела на меня внимательно и словно изучающе. А потом внезапно улыбнулась мне. Улыбка её была простой и ясной, не похожей на улыбку психов, которых я уже насмотрелся за годы учёбы. Я в очередной раз подивился её адекватности и тому, за какими масками может порой прятаться болезнь.

Спустя две недели Анна заговорила. Когда я впервые услышал её голос, то чуть не свалился со стула от неожиданности, я настолько привык к её безмолвию. Однако вовремя успел сориентироваться и взять себя в руки.

– Они обычно приходят вечером, на закате, или ночью, – сказала она так ровно и спокойно, словно продолжила уже начатый разговор. Голос её был мягким и тихим. Я в очередной раз подивился разнообразию форм проявлений заболевания.

– Кто – они, Анна?

– Борис и Матвейка. Борис – это мой муж, а Матвей – сыночек, – пояснила она.

– Они приходят к вам сюда, в палату?

– Да. Вот отсюда, – Анна подняла руку и указала на картину.

– Они живут там? В картине? – спросил я.

– Нет, что вы, – улыбнулась Анна моему вопросу и посмотрела на меня, как на несмышлёного ребёнка, – Они ведь умерли.

– Так, – подумал я про себя, – То есть она всё-же не исключает того, что их нет в живых. Это уже хорошо.

– Анна, – продолжил я вслух, – А часто они приходят?

– Мне хотелось бы чаще, каждый день, но это невозможно. Они приходят на полной луне. Но если ночь пасмурная и луны не видно, они не появляются.

– Понятно, – снова подумал я, – Обычное явление, приступы связаны с фазой луны, а в частности с полнолунием.

– В прошлый раз Борис сказал, что нам осталось недолго ждать встречи. Я все эти годы умоляю забрать меня туда, к ним, но они лишь улыбаются и уходят. В тот лес, видите?

Я кивнул.

– Но в этот раз он сказал, что мы скоро будем вместе, и теперь у меня появилась надежда. Борис сказал, что нужно подождать три луны. Одна уже прошла. Значит ещё две.

Анна замолчала и как я не старался разговорить её, в тот день она не проронила более ни слова.

***

В ту ночь выпало моё дежурство. Вечером я совершил обход вместе с дежурным врачом больницы и вернулся в своё отделение. Медсёстры выполнили назначения и ушли на пост. Наступила ночь. Я сидел в ординаторской, ожидая вызова от дежурных медсестёр в случае чего, и тут мне в голову пришла идея навестить свою подопечную. Я прошёл по коридору, палата Анны была последней в веренице дверей, тесная, крохотная комнатушка, где помещалась лишь кровать, стол и небольшая тумбочка в углу. Это был весь её мир.

Анна сидела как обычно на стуле.

– Она вообще спит когда-нибудь? – подумал я, а вслух же произнёс, – Здравствуйте, Анна! Я сегодня дежурю и вот решил зайти, навестить вас. Как ваши дела?

– Тс-с-с, – прошептала Анна, поднеся палец к губам, – Борис с Матвеюшкой тут.

Я замер, по коже пробежали мурашки от её слов, всё-так я был ещё не опытный врач, которого уже ничем не удивишь, а всего лишь студент четвёртого курса. Признаюсь, мне даже стало жутко, настолько убедительны были её слова.

Палату заливал яркий лунный свет. Предметы отбрасывали длинные тени. Картина на стене была видна, словно днём, мельчайшие детали можно было разобрать без труда.

– Полнолуние, – дошло до меня, – Точно, сегодня же полнолуние!

Я подошёл ближе к Анне, желая сказать ей, что, мол, вот, видите, тут никого нет, только мы с вами. И тут я увидел его.

На качелях, свисающих с дерева, сидел мальчик. Я остановился поражённый. Могу поклясться, что ещё сегодня днём никакого мальчика на картине не было. Что за… Может быть Анна сама нарисовала его? Но чем? В палате нет ничего, кроме полотенца, перекинутого через спинку кровати. Я подошёл вплотную к картине. Анна что-то бормотала, глаза её сияли, она не замечала ничего вокруг.

Я уставился на картину и тут увидел ещё один силуэт. Он стоял на тропинке, ведущей к дереву. Это был силуэт молодого мужчины. Мне казалось, что я схожу с ума. Это было невероятным. Но я совершенно отчётливо видел двоих людей на картине, которую изучил до мелочей за то время, что провёл в этой палате рядом с Анной.

Я достал телефон и сфотографировал картину, а после вышел из палаты. Ничего другого мне просто не пришло на ум. Дойдя до ординаторской, я достал телефон и внимательно посмотрел на фото. На картине никого не было!

Я постоял в полной прострации у двери ординаторской, а после развернулся и быстрыми шагами пошёл обратно. Когда я вошёл в палату, там было темно, видимо луна спряталась за тучи, либо завернула за угол здания, оно было расположено буквой «П». Анна мирно спала в своей постели. Я подошёл к картине и посветил на неё фонариком. Качели и тропинка были пусты.

***

Через день я снова пришёл к Анне и нашёл её в обычном состоянии – перед картиной. Я присел рядом.

– Ещё одна луна осталась, – внезапно произнесла Анна.

– Что? – не понял я.

– Вчера была вторая луна, – пояснила она, не спуская глаз с картины.

Мы посидели так ещё пол часа, но Анна не произнесла более ни слова.

Вскоре наша практика подошла к концу. Мы сдали работы главному врачу, он подписал наши дневники и выслушал отчёт по проделанной работе и истории ведения пациентов. Естественно, про то, что я видел в ту ночь, я умолчал, иначе и сам мог бы оказаться в том же отделении.

***

Прошёл месяц. Наша параллель отправилась на практику в ту же самую психиатрическую больницу, и однажды я спросил у Артёма из 408 группы, с которым был знаком, как поживает пациентка из последней палаты.

– Анна что ли? Не помню фамилию, – наморщил он лоб.

– Да-да, Анна. Она ещё всё время смотрит на картину. Я вёл её историю болезни.

– Так она же умерла.

– Как умерла?

– Да, это было в первые же дни нашей практики. Она умерла ночью. Нашли её уже утром, она лежала у стены, прямо под картиной, с таким блаженным лицом, даже улыбалась, представляешь? Когда же именно это случилось, погоди?… Ах да, в ту ночь как раз было полнолуние!

– Третья луна, – произнёс я.

– Что? – не понял Артём.

– Да так, я о своём, – ответил я, и пошёл прочь.

Последний хозяин

Ну вот и всё. Остался Василий один. Лукинична-то, хозяйка его, ушла туда, откуда не возвращаются. Там, значит, поджидать его станет. Ну а ему пока надобно здесь побыть, за домишком присмотреть, Лукинична во всём порядок любила. Да и что там за домишком! Вся деревня тепереча на нём.

Когда ещё был Василий маленьким котёнком, на тонких, шатающихся лапках, была эта деревня знатная. Народу в ней много жило. И Емекеевы, и Гостинцевы, и Мешалкины, да всех не перечислить. Ребятишек полно было, на улице всегда шум и гам, весёлая возня. Да и к Лукиничне внуки городские понаедут на каникулы, вот радость баушке! И Василию удовольствие, мяска кинут, молочка нальют, за ушком почешут, потискают.

Зимой сугробы, бывало, наметало по самую крышу, а ребятишкам всё нипочём. Катаются с горки на санках, хохочут, снежных баб лепят, крепости строят, все в снегу, одни щёки красные торчат из-под шапки ушанки. Весной опять же забава – ручьи потекли, зажурчали, заводь строить пора, кораблики пускать. Штаны мокрые, матери бранятся… Летом да осенью и вовсе благодать, много развлечений у детворы. Да…

А Лукинична его добрая хозяйка была, привольно Василию жилось у неё. Пока маленьким был, так Лукинична далёко его не отпускала, выйдут вместе во двор, она сядет на крылечко, а его на травку пустит. Мурава на дворе росла густая да пышная, изумрудная прям. Топает Василий туда-сюда, набегается, устанет, да к Лукиничне на колени заберётся, уснёт.

Как подрос Василий, так уж и сам начал хозяйничать, выйдет из избы, прыгнет на забор и поглядывает свысока на прохожих. Вон Егорыч за хлебом потопал в сельпо, вон тётка Луша с тёткой Зиной языками сцепились у палисада, обсуждают что-то, вон Наташка-егоза по ягоды побежала, размахивая плетёной корзинкой, вон Саныч лошадку запряг, поехал куда-то на телеге.

Как окреп да возмужал Василий, так стал уже и соседских котов пошугивать. Чтоб знали, значит, что тут его, Василия, территория. Рыжего Барсика гонял, чёрного Тимошку рвал так, что клочья летели. Ну и самому доставалось, конечно, а как без этого. Вон уши-то драные так и остались с той поры, на память о друзьях-товарищах, о боях-пожарищах…

Эх, а как вечером выйдет дед Михей на завалинку, да как растянет свою гармонь, и запоёт она и заплачет. Народ потихоньку подтянется, кружком сядут. Мужики закурят, бабы задумаются, теребя уголки цветастых головных платков. Дед Михей в войну воевал. И много с их деревни на ту войну ушло, да не все вернулись. Играет гармонь, за сердце берёт, без слов говорит, бабы всплакнут порой, вспоминая былое.

А по воскресеньям Лукинична пироги затевала. С ночи тесто ставила, подмешает да на печь. На ранней зорьке, когда и петухи ещё спят, заводила стряпню. Пастух стадо погонит, а у них с Лукиничной уж пироги готовы. Дух хлебный плывёт по избе, аромат такой густой, что слышно и за воротами. Выйдет Лукинична, соседских ребятишек угощать пирожками, а те и рады, уплетают за обе щёки. И Василий тут же трётся об ноги, мурлычет. А как же, он ведь тоже помогал – муку на лапах по всей избе таскал, яйца по столу катал, творожку успел слизнуть с ватрушки.

Зимним вечером, когда завьюжит за окнами, сядет Лукинична прясть да носки внучатам вязать. Опять Василий помогает – клубок покатать, нитки запутать, спицы лапкой под диван утолкать.

Летом выйдут в огород, Лукинична над грядками в наклон, и Василий опять же тут. Похаживает по меже, поглядывает – не идёт ли где рыжий Барсик. А коль заприметит, так сразу погонит его с огорода. А после сядет перед хозяйкой, зализывая проплешины на боку, да поглядывает браво на Лукиничну, мол, ну не молодец ли я?

Вечером, как стемнеет, на улицу принимается проситься, встанет на пороге, мяу да мяу. Выпустит его Лукинична, пальцем погрозит, смотри, мол, мне, с утра возвращайся. Как не вернуться? Лишь солнце взошло, Василий уж на крыльце, в дом просится. А после у соседских кошек сплошь котяты полосатые нарождаются, да мордочки-то широкие – все в отца! У Василия вон какая голова – тыковкой, да и лапы широкие, крепкие, и сам-то он весь сбитый, как боровичок. Хороший кот, так Лукинична говорит, поглаживая его шершавой, тёплой рукой по мохнатому боку.

Да вот и годы промчались. Хозяйка постарела. Ноженьки болят, еле ходит с палочкой. Глазоньки выцвели, а раньше, что васильки полевые были. Да и Василий уже не тот. Мышей в избе ловить да крыс в хлеву уже и сил почти не осталось. На соседских молодых котов издалека с окна поглядывает, товарищей уж и нет давно. Все уходят…

В один из дней и Лукинична слегла. Слегла да больше и не встала. Приехали дети, внуки. Проводили на погост, поминки отвели, да домой собрались. А Василий тут остался. Нет, люди они хорошие, вы не подумайте ничего. Хотели они его с собой забрать, кыскали, звали, поймать пытались. Да он от них убежал, хоть и тяжело было, лапы старые ломит уже. Нельзя ему дом покидать. Остался он последний хозяин тут теперича. Вся деревня ушла. И дед Михей, и Саныч, и Зина с Лушей. Молодёжь в города разъехались. Старики своё дожили.

А дому без хозяина никак, ведь он тоже живой, душа в нём. Да и шутка ли, всю жизнь свою кошачью он тут прожил. На Василии теперь вся ответственность. Ничего, он справится. Покуда сил хватит, присмотрит за домом. А в избу-то он проберётся, есть у него свой тайный лаз через подловку в дом.

Так и весна пролетела и лето прошло. Мышковал мало-помалу. На погост бегал, недалёко он, можно дойти, Лукиничну навещал. По ночам из окна на звёзды смотрел. Днём во дворе грелся на солнышке. Жил.

И вот осень наступила. Рябина под окнами яркими гроздьями расцвела, клёны в палисаднике разноцветным ковром землю укрыли, похолодало, по ночам морозец уже подмораживал. Стал чуять Василий, что пора. Пришло его время. Вчерась Лукинична ему во сне привиделась, всё за ухом чесала да приговаривала: – Припасла я тебе, Васенька, душа моя, молочка да рыбки кусочек, скоро свидимся. Уж так хорошо во сне было, что и просыпаться не хотелось.

Утром обошёл Василий не спеша свои владения, заглянул во все углы, обнюхал старый дом. Прощался. После обеда вышел на крылечко, улёгся. Солнышко сегодня не видать, совсем зябко. Ну ничего, скоро хозяйка его обогреет, приголубит как прежде на своих коленях. Интересно, болят ли они у неё теперь там? А его лапы будет ли также ломить перед непогодой? Скоро узнаем. Может и глаза снова сделаются зоркими, и сможет он ловить райских воробьёв.

***

Вечерело. Опускались на деревню сумерки. Пусто было в живых некогда избах, не светились радостно окошки, не вился дымок над печными трубами. На крылечке, прикрыв глаза, лежал старый облезлый кот, последний хозяин этих мест. Первый снежок, летящий с небес, не таял на его боку с проплешиной…

От автора

Выражаю огромную благодарность удивительной художнице и аниматору Яне Суворовой за волшебное исполнение обложки для данного сборника! Яна – талантливая и необыкновенная личность, яркие работы которой были отмечены мультипликатором из Диснея, трудившегося над образом Эльзы из «Frozen», и несомненно заслуживают вашего внимания, дорогие читатели. Познакомиться с её персонажами вы можете по ссылкам:

Сайт Яны aleoo. w.

Паблик ВК https://vk.com/aleooart

Арт-галерея https://www.artstation.com/aleoow

До новых встреч, мои дорогие!

С уважением ваша Елена Воздвиженская.

Content

Сон-трава
Истории, которые оживают
Елена Воздвиженская

Сад колдуна

Смотритель

Евдокия

Коронавирус

Свадьба

Сонечка

Оборотень

Чужая свадьба

Мельник

В чужую жену бес ложку мёда кладёт

Волчья жизнь

Живущая в лунном свете

Вредная бабка и фельдшер Андрюха

Марьин камень

Чёрный человек

Урман

Когда ты откроешь глаза

Попутчик

Там, где осталось детство

Ночница

Тополиный пух

Сон-трава

Отличница и двоечник I

Ненастный вечер

Просьба с того света

Тайна заброшенного дома

Кукольный домик I

Домовой

Лес кукол

Вернуть себя

Неверующая Вера и её бесы

Неопалимая Купина

Ведьма

Заброшенная деревня

Как Марья за мертвяка замуж ходила

Гиблое место

Пиковая Дама

Икотница

Заложный

Марианна Петровна из Берёзовки

Ёка

Тополь на краю села

Тьма

Девочка из ниоткуда

Комод

Оморочница

Анна

Последний хозяин

От автора