Шарлотта Брандиш

Мюзик-холл на Гроув-Лейн

Многодневный морской переход из Шанхая завершился с полным успехом, и 26 июля 1935 года Корабль Его Величества «Саффолк», оснащённый четырьмя паровыми турбинами, бросил якорь в гавани Портсмута. Мешкать не стали, и разгрузка началась немедленно.

Вместительные сундуки, обитые стальными листами, спешно выносили из трюма и бережно, со всеми предосторожностями, ставили на палубу крейсера таким образом, чтобы они образовывали аккуратные ряды с узкими проходами. Всего их было девяносто три, каждый сундук был заперт на внушительного вида замок, и на всех без исключения можно было заметить красные ленты, испещрённые иероглифами.

За разгрузкой пристально наблюдал сухопарый джентльмен в пенсне и стёганом суконном пальто, слишком тёплом для этого времени года, но отлично защищающем своего владельца от порывов сырого ветра, дующего с пролива. Когда один из матросов крейсера оступился на скользкой палубе и раздался глухой звук удара железа о дерево, джентльмен поморщился и, стремительно подойдя к виновнику, допустившему оплошность, наклонился к нему и сделал резкое замечание. Светлые глаза его за стёклышками пенсне сузились от гнева, пальцы непроизвольно сжали карандаш в кармане пальто, чуть не сломав его пополам. Выпрямившись, он натянуто улыбнулся, адресуя свою улыбку представителю китайской стороны, но тот остался невозмутим, и ни одна мышца не дрогнула на маленьком бесстрастном лице.

Пока сундуки выгружали из трюма, пока медленно сносили по трапу, наблюдающие сохраняли молчание. Ветер внезапно утих, затаился где-то высоко в оснастке корабля и теперь забавлялся тем, что заставлял полотнище флага отсюда, с палубы казавшееся размером не более носового платка, отчаянно трепетать, словно язычок пламени, сражающийся со сквозняком. Воды гавани в свете догорающего дня отливали тусклым оловом и с вкрадчивым плеском толкались в борта судна, пока ветер не сменил направление и не нагнал серые тучи, угрожающе повисшие над головой. Джентльмен в пенсне поднял воротник пальто и мысленно похвалил себя за предусмотрительность.

Разгрузка длилась до самой ночи, и всё это время портсмутская гавань была заполнена королевской охраной в штатском. Один за другим к трапу подъезжали крытые брезентом фургоны и увозили затем сундуки с бесценным грузом в направлении железной дороги. Всё шло по установленному плану, без проволо́чек и досадных недоразумений, и краснеть перед иностранцами не приходилось, но джентльмен в суконном пальто, а это был не кто иной, как сэр Персиваль Дэвид, директор выставки, видный учёный и страстный коллекционер китайских марок и керамики, всё равно был взвинчен до предела и по своему обыкновению ожидал всяческих неприятностей.

Глава первая, в которой Эффи Крамбл и Имоджен Прайс предпочитают смирению месть, а Марджори Кингсли и Лавиния Бекхайм терзаются ревностью

– Да её убить за это мало, миссис Бенни! Вот честное слово, попадись она мне сейчас, я… Я просто не знаю, что бы я с ней сделала!

Эффи Крамбл, субтильная узкоплечая блондинка с остреньким подбородком и лицом простоватым, но выразительным и не лишённым своеобразной прелести, сжала миниатюрный кулачок и потрясла им перед собой. Другая рука девушки скрывалась в уродливом коконе из серого гипса и не слишком чистых бинтов.

– Ну, уж прямо. Не стоит так злобствовать, золотко, – осуждающе покачала головой миссис Бенни, передавая Эффи чашку, наполненную тёмно-рубиновым чаем и блюдце с половинкой тоста, смазанного тончайшим слоем маргарина.

Несмотря на обуревающие её чувства, Эффи красноречивым взглядом выразила недовольство крошечной порцией, и миссис Бенни, заметив это, в обычной своей манере категорично пресекла все возражения:

– Растолстеешь – не поместишься в коробку и пробкой вылетишь из номера. Да и костюмы перешивать придётся.

Эффи вздохнула, признавая её правоту, и, капитулируя, приняла блюдце с тостом. Чашку с чаем она поставила на круглый умывальный столик, который вместе с невесть как затесавшимся сюда креслом-качалкой и узкой кроватью составлял всю обстановку её тесной комнатки в пансионе на Камберуэлл-Гроув. Даже платяной шкаф сюда не влез, заняв место в коридоре, прямо напротив двери, и по утрам, чтобы одеться, приходилось ждать, когда уляжется суета и можно будет без помех достать платье и чулки.

– Но всё же, миссис Бенни, что же мне теперь делать? – губы у Эффи задрожали от обиды. – Ведь я так этого ждала, так надеялась! Как же она могла так бессовестно со мной поступить?!

Миссис Бенни, или, как её любовно прозвали в труппе «Лицедеи Адамсона», Мамаша Бенни, наклонилась к ней и утешительно похлопала по колену.

– Хватит слёзы лить, – мягко посоветовала она, хотя Эффи ещё даже не приступала к полноразмерным страданиям. – Бог ей судья, этой выскочке. Она своё ещё получит, вот увидишь. Тут надо как можно быстрее связаться с этим мистером, что тебе ангажемент обещал, и без обиняков ему сказать, что так, мол, и так, произошло недоразумение, и на выступлении он видел другую актрису.

– Я уже!

Тут Эффи, не вняв доброму совету старшей подруги, мгновенно залилась слезами. С ошеломляющей быстротой, больше похожей на какой-то ловкий трюк, слезинки покатились по её подвижному личику, закапали на воротник халата из шерстяной фланели, на тонкий, почти прозрачный ломтик хлеба.

– Я уже, уже позвонила ему! Сразу же, как всё узнала! И он… – она всхлипнула, стиснула воротник здоровой рукой, судорожно вздохнула и продолжила: – И он мне сказал, что её уже утвердили! Им, оказывается, непременно нужна брюнетка! И ещё он сказал, что других ролей для меня у них нету! Вы и не представляете, миссис Бенни, какой это был ужасный разговор! – Эффи закатила глаза к потолку. – Ну просто сущий кошмар! Со мной никто никогда не говорил в подобном тоне. Он обращался ко мне: «Голуба моя!» Представляете? Ума не приложу, что ему наговорила про меня эта…

– …Ну-ну, золотко, не будем сквернословить, – миссис Бенни, в прошлой жизни много лет простоявшая за стойкой паба, принадлежавшего её мужу, ныне покойному, не терпела бранных слов в своём присутствии.

– Да я так зла, миссис Бенни, так зла, что меня всю буквально трясёт. Или это от холода? – Эффи прижала ладонь к щеке и вскрикнула: – Ну конечно! Я так продрогла, что у меня руки как ледышки!

Она бросила быстрый изучающий взгляд на свою гостью, а затем решительно достала из сумочки плоскую фляжку в потёртом замшевом чехле.

– Мне просто необходимо согреться, – пояснила она, подливая немного бренди в свою чашку с чаем, – а то не хватало ещё слечь, как два года назад. Не желаете ли капельку, миссис Бенни? – и она протянула фляжку гостье.

Та покачала головой, отказываясь, и, сделав большой глоток чая, поинтересовалась:

– Ты, золотко, лучше мне вот что расскажи: кто тебе сообщил, что она обскакала тебя с ролью?

От возмущения слёзы Эффи высохли так же стремительно, как и появились.

– Она, миссис Бенни, она же сама мне и сказала! И уж вся светилась от восторга, ярче, чем гирлянды на Трафальгар-сквер в рождественскую ночь. И смотрела на меня с этакой мерзкой ухмылочкой, точно ждала, когда я разрыдаюсь у неё прямо на глазах! Вы, миссис Бенни, непременно подумаете обо мне дурно, да только я уже решила, что сделаю. Да, да! Я так просто этого ей не спущу! Проберусь после вечернего представления к ней в гримёрку и вырву с корнем этот её уродливый цветок, над которым она так трясётся! Пусть он зачахнет, пусть! Это, похоже, единственное, чем она дорожит. И… и всё расскажу про неё Эдди! Он, дурачок, увивается за ней и знать не знает, какая она на самом деле гадкая. И не останавливайте меня, миссис Бенни. Я знаю, что это дурно, но она не оставила мне другого выбора, вы же видите!

Эффи вынула из пузатой дерматиновой сумочки, лежавшей рядом на подушке, носовой платок и осторожно промокнула лицо, стараясь не смахнуть остатки пудры. Торопливо опустошила чашку с чаем наполовину и переставила её на столик. Затем она бережно прикрыла повреждённую руку здоровой и, тихонько раскачиваясь, несколько минут безучастно смотрела в окно, за которым сгущались сизые сумерки. В этот час, когда весь театральный люд предавался отдыху в перерыве между дневным и вечерним выступлениями, в пансионе миссис Сиверли было на редкость спокойно, и тишину комнаты нарушал только уютный скрип кресла-качалки да едва различимый бодрый говорок радио, доносившийся из комнат хозяйки.

– А ведь это, миссис Бенни, был мой последний шанс, – вздохнула Эффи, и тон её был лишён всякого налёта театральной драматичности, которым частенько грешат актрисы.

– Ну, уж и последний, – Мамаша Бенни выпрямилась в кресле и с преувеличенной горячностью принялась убеждать Эффи, что всё у неё впереди, и сценическая карьера дело такое – сегодня пусто, а завтра густо, и что в Театре Флоссома не раз ещё о ней вспомнят, и что подлинный талант всегда найдёт свою дорогу к зрителю, и множество подобной этому жизнеутверждающей чепухи, в которую обе женщины на самом деле никогда не верили, но одна считала своим долгом всё это говорить, а другая слушать.

Когда Мамаша Бенни – чуть более пышная, чем следовало, и чуть более смуглая, чем можно было ожидать от уроженки графства Монмут – закончила свою полную оптимизма речь, Эффи порывисто сжала её тёплую ладонь:

– Миссис Бенни, погадайте мне! – попросила она.

Та, не отнекиваясь, поставила свою чашку на столик, с готовностью вынула колоду из кармана и, придвинувшись вплотную к кровати, принялась раскладывать карты. Первым на пёстром лоскутном покрывале появился юноша в колпаке с колокольчиками и с котомкой за спиной. Справа от него легла карта, изображавшая руку, сжимающую посох, слева – карта с тремя танцующими девами, поднимающими золотые кубки. Нахмурившись, гадалка добавила в расклад ещё одну. Сверху, над улыбчивым юношей, она выложила карту, изображавшую лежащее на земле тело, пронзённое девятью мечами. Губы её сжались в тонкую линию, и она неодобрительно покачала головой.

– Что там, миссис Бенни? – Эффи не скрывала тревоги. – Что-нибудь нехорошее?

Та быстрым движением руки перемешала карты и вернула их в колоду.

– Чепуха какая-то получилась. Что-то я сегодня не в форме, ты уж, золотко, прости.

Раздался дробный стук, дверь распахнулась и на пороге, освещённая тусклым светом коридорных ламп, появилась миниатюрная девушка с охапкой нарядных платьев на вешалках.

– Та-дам! – она приложила одно из них к себе, крутанулась на месте и ликующе заявила: – Эффи, милочка, ты только посмотри, какой сюрприз нам приготовил мистер Пропп! Уверена, ты будешь в восторге!

Не услышав радостных восклицаний в ответ, Имоджен Прайс внимательно оглядела расстроенные лица коллег по театральной труппе. Её улыбка погасла, она решительно прошла в комнату и бросила сценические костюмы на кровать, не заботясь о том, что они могут помяться.

– Ну, рассказывайте, что эта гадкая особа ещё натворила?

* * *

В гримёрку, освещённую лишь парой светильников с плафонами из зеленоватого помутневшего стекла, вошёл высокий представительный джентльмен во фраке, цилиндре и белоснежных перчатках. Он прикрыл за собой дверь, аккуратно и неторопливо снял перчатки и уложил их в коробку, стоявшую на гримёрном столике, в которой находились несколько запасных пар, обёрнутых замшевой бумагой. Закинул руки за спину, повозился неловко, расстёгивая пуговицы, которые почему-то находились не на подобающем им месте, и, не без труда сняв фрак, повесил его на безголовый манекен, бережно расправив фалды и щелчком сбив с плеча невидимую соринку.

Под фраком обнаружились белоснежный жилет и батистовая рубашка несколько меньшего размера, чем это принято у джентльменов, предпочитающих выглядеть по старомодному изысканно, и чёрные прямые брюки, которые по-хорошему давно было пора расставить в поясе. Джентльмен отцепил пышную манишку, перепачканную гримом, и бросил её в корзину, затем снял цилиндр и, когда удерживаемые им золотисто-каштановые волосы рассыпались по его плечам, преображение завершилось.

Напротив зеркала, привычно избегая смотреть на своё отражение, стояла молодая девушка, очень широкоплечая, с крупными руками и резкими чертами лица, впрочем, не лишёнными некоторой привлекательности. Она не была красива и прекрасно знала об этом, давно смирившись со своим внешним обликом. Природа отказала ей даже в той миловидности, что зачастую свойственна юности, но вот глаза её – широко распахнутые, тёмно-серые, как лондонское небо в ноябре, опушённые такими густыми и длинными ресницами, что те казались данью ухищрениям опытного гримёра, были по-настоящему хороши. Глаза и, пожалуй, волосы – пышные, сияющие приглушённым мягким блеском в свете настенных ламп.

Кто-то пробежал по коридору, послышались весёлые восклицания. Она встряхнулась, быстро сняла остатки сценического костюма, оставшись лишь в одной шелковой сорочке со следами аккуратной штопки, и принялась торопливо снимать грим. Стерев остатки кольдкрема, припудрила лицо и распахнула шкаф, где висели несколько платьев. Поколебавшись, выбрала самое нарядное – лиловое, скрадывавшее её крупную, лишённую волнующих изгибов, фигуру, – и торопливо натянула его. Ловко застегнула мелкие пуговки на груди, причесалась, старательно взбивая над широким выпуклым лбом примятую цилиндром чёлку.

Из сундучка, задвинутого в самый уголок шкафа, она вынула роскошную коробку шоколадных конфет, крест-накрест перевязанную золотистой муаровой лентой. Немного постояла с коробкой в руках, с задумчивой нежностью проводя пальцами по гладкому картону, а потом одёрнула воротничок платья и отправилась на поиски того, кому предназначался сладкий дар.

В коридоре было пусто, и она, никем не замеченная, тайком поднялась по неприметной лестнице на следующий этаж, где располагались гримёрные актёров.

Напротив зелёной двери с плоским жестяным номерком она остановилась, старательно выравнивая участившееся от волнения дыхание, быстрым движением поправила волосы и деликатно постучала.

Дверь открыл молодой человек весьма приятной наружности. Его светлые волнистые волосы обрамляли мужественное лицо с выпуклым подбородком; широко посаженные, чуть навыкате, ярко-голубые глаза взирали на мир с детским простодушием и с великолепной, внушающей зависть уверенностью в себе, которая больше свойственна представителям высшего класса, а не актёру странствующей труппы. Сейчас, когда до его выхода на сцену оставалось не более четверти часа, он был одет в безупречно сидевшие белоснежные брюки и короткий светлый пиджак, и этот сценический костюм лишь подчёркивал его изящную, но вместе с тем атлетичную фигуру.

– О, Эдди, я всего лишь на минуточку! Не хочу тебя отвлекать перед выступлением…

– Лучше войди, Марджори, – он неохотно отошёл в сторону, освобождая проход, и, хотя голос его был преувеличенно бодрым, радости в нём не слышалось.

Девушка на секунду замерла, не отводя взгляда от лица молодого человека, а после неловким движением вынула из-за спины коробку с конфетами и протянула её, шагнув вперёд. Она улыбалась, но на душе скребли кошки, и шею обдавало жаром, как если бы она чересчур близко подошла к пылающему камину.

Эдди сделал шаг назад, потом ещё один. На его лицо набежала тень, и видеть это Марджори было невыносимо.

– Я просто подумала, мне одной она ни к чему, а мы могли бы как-нибудь вместе выпить чаю и поболтать, – заговорила она торопливо и весело, стараясь быть естественной и не выдать, как больно её ранит его холодность.

– Тебе не следовало… – с усталой досадой произнёс Эдди, проводя ладонью по волосам, отчего на гладкий лоб упала волнистая прядь.

Такими волнистыми бывают волосы после морской воды, после того, как солнце высушит их, сделав жёсткими от соли, а ветер наполнит ароматом водорослей и неуловимого счастья. Взгляд Марджори остановился на руке Эдди Пирса – на широкой ладони с длинными пальцами и перламутровыми, как изнанка морской ракушки, чистыми округлыми ногтями.

– Марджори, я ведь тебя уже просил об этом. Незачем ставить и себя, и меня в глупое положение, – в тоне его появилась жёсткость, будто его слова тоже побывали в морской воде и высохли на ветру, как льняные салфетки, измятые после пикника.

Он так и стоял в отдалении от неё, не принимая подарок из протянутых к нему рук, и ей не оставалось ничего иного, как положить коробку на гримёрный столик. После этого говорить больше было не о чем, и надо было уходить, но она не удержалась.

– Это всё из-за неё, да? Из-за Люсиль? Из-за неё ты больше не хочешь быть мне другом?

– Что за глупости, Марджори. Мы по-прежнему друзья с тобой. Просто я не хочу, чтобы ты выдумывала себе всякую чепуху, – он, наконец, высказал то, что давно собирался, и это освободило его и сделало жестоким. – Пойми, я о тебе же забочусь, и потому не хочу, чтобы ты выставляла себя на посмешище.

В дверь постучали. Джонни Кёртис, второй участник танцевального дуэта, заглянул в гримёрку напарника и, никак не показывая того, что заметил в ней Марджори Кингсли, флегматично предупредил:

– Арчи с Лавинией уже закончили. Нас объявят через пять минут.

Облегчение, появившееся на лице Эдди, сказало Марджори больше, чем все его недавние слова, и она быстро выбежала из его гримёрной, стараясь сжаться в своём крупном теле и никого не задеть.

Он отвергал её уже не в первый раз. На прошлой неделе, после дневного представления, она специально попалась ему на пути – предложила вместе пройтись, выпить по чашке чая в закусочной, поболтать о том о сём. Она была так же весела и беспечна, как те девушки, что стайками порхали по оживлённой Денмарк-хилл, задорно стуча каблучками, и на ней была надета новая шляпка, которая очень ей шла и стоила в два раза больше, чем она могла себе позволить.

Но чуда не случилось. Эдди отклонил её приглашение и разговаривал с ней сухо и бесстрастно, хуже, чем со случайной знакомой. Пока они говорили, его ротанговая тросточка выбивала по асфальту нетерпеливое стаккато, а глаза смотрели куда угодно, но только не на неё.

Она тогда забежала в первый попавшийся кинозал, в его спасительную темноту, и сидела там до самого окончания ленты, бездумно наблюдая, как зеленоглазая красотка с капризным гуттаперчевым личиком льёт глицериновые слёзы, и на какое-то время ей стало легче. Но после того как титры побежали по экрану и немногочисленные зрители принялись выбираться со своих мест, преодолевая препятствия в виде кресел так, словно шли по колено в воде, воспоминания недавнего позора вновь заставили её корчиться от жгучего стыда.

Вот и сейчас она шла по коридору, ничего не видя от выступивших слёз, и в очередной раз давала себе зарок навсегда забыть, выжечь в памяти тот летний день на побережье, когда лазурная морская гладь и опрокинутая синь небес внушили ей надежду на счастье.

* * *

Просторная, с той же высотой потолка, что и в вестибюле, и с такими же великолепными висячими люстрами, льющими яркий свет, многократно умножаемый зеркалами, костюмерная в театре «Эксельсиор» была царством Гумберта Проппа, где он безраздельно властвовал над платьями, фраками, смокингами, костюмами и шляпками. Вся эта деликатнейшая роскошь, хоть и являлась формально собственностью антрепренёра, на самом деле принадлежала ему и подчинялась лишь его умелым рукам.

Подобно главнокомандующему, каждое утро он проводил смотр своего шуршащего, пенящегося кружевами и сияющего шелковыми лацканами войска, расположенного на бесчисленных манекенах, стоявших вдоль стен, обитых плюшем. Ни одна мелкая пуговка, повисшая на нитке, или же кусочек оторвавшейся тесьмы не смели нарушить безупречное великолепие сценических костюмов, а если это и случалось по небрежности актёра или актрисы, две ловкие приходящие горничные, без устали утюжа, отпаривая и подшивая детали туалетов, нуждающихся в починке, возвращали нарядам тот лоск, которого они заслуживали. И только в самом углу, подальше от любопытных глаз, на передвижной конструкции с колёсиками располагались костюмы, работу над которыми Гумберт Пропп никогда не доверял чужим рукам.

Вечернее представление завершилось, но, несмотря на поздний час, он, бережно поддёрнув брючины на тощих ногах, стоял на коленях перед манекеном, облачённым в пышное платье из нежно-розовой, леденцового оттенка тафты.

Вооружившись подушечкой с иголками, хмуря высокий лоб с глубокими залысинами и вполголоса мурлыкая себе под нос бравурную песенку, Гумберт Пропп так и этак закалывал материю, всякий раз оставаясь недовольным результатом.

От работы его отвлекли торопливый перестук каблучков и звонкий голос, выпевающий заключительный куплет моряцкой песенки, которой всякий раз оканчивалось субботнее выступление:

И в штиль, и в самый ужасный шторм,

Я лишь одного хочу,

Увидеть тебя ещё разок, милая,

А об остальном промолчу!

Мисс Имоджен Прайс танцующей походкой пересекла костюмерную и, выдвинув на середину комнаты плетёное кресло, демонстративно упала в него, откинувшись на спинку и вытянув перед собой стройные ноги в узких коротких брючках, составляющих вместе с тельняшкой в талию и фуражкой с низким козырьком премилый ансамбль, наводящий на мысли о безмятежных морских прогулках. Фуражку она тотчас сняла и небрежно бросила на стол для раскроя тканей, отчего стала ещё больше похожа на расшалившегося юнгу, украдкой хлебнувшего рома.

Пригладив медового цвета локоны, она взглянула в зеркало и капризно пожаловалась манекену в смокинге, шутливо подёргав его за рукав:

– Терпеть не могу эту фуражку, слышите? Всякий раз, когда её снимаю, я похожа на страшилище. И следы на лбу остаются. Гумби, вы должны, вы просто обязаны с ней что-то сделать! Этот околыш, он слишком узкий для моей огромной головы. Не понимаю, зачем вообще нужна эта штука, ведь даже распоследнему болвану в зале ясно, что мы с этой гадкой Люсиль Бирнбаум – девушки.

Гумберт Пропп, обычно молчаливый, в присутствии мисс Прайс оживился и, пока она с недовольной гримаской разглядывала себя в зеркале, принялся уверять девушку, что нет, голова у неё ну просто истинный образец идеальных пропорций, и да, с фуражкой он непременно сделает что-нибудь такое, что обуздает её зловредный нрав.

Неловкие, но, вне всяких сомнений, искренние комплименты слегка успокоили мисс Прайс, и она соблаговолила поинтересоваться, чем же таким секретным занят костюмер труппы в столь поздний час, когда большинство актёров и актрис спешат в пансион в надежде получить сытный ужин и чашку чая или сидят в пабе за углом, согреваясь стаканчиком горячительного. Вместо ответа он показал ей свою работу, выдвинув манекен с платьем, и на лице его появилось горделивое выражение, ведь нежно-розовое облако рюшей и оборок предназначалось, конечно же, для мисс Прайс и номера, в котором она изображала нарядную куклу, покидавшую картонную коробку и принимавшуюся петь и танцевать под светом волшебного фонаря.

– Я тут подумал, мисс Прайс… То платье, в котором вы выступаете сейчас, не слишком-то годится для вас. Светло-зелёный – опасный цвет, в лучах софитов он придаёт лицу желтизну, а у меня как раз имелись четыре ярда превосходной розовой тафты…

– Ох, мистер Пропп, я просто с ног валюсь, – прервала она его, вновь откидываясь на спинку кресла. – Кажется, что больше не смогу сделать ни шагу. Эта противная Люсиль танцует из рук вон плохо, а поёт ещё хуже, и мне приходится отрабатывать за двоих. Угораздило же недотёпу Эффи отправиться за жареными каштанами и сломать руку. Как будто ей неизвестно, что возле колонки мальчишки устроили настоящий каток! И когда?! В самом начале сезона! Девочки тоже жалуются на Люсиль, и неудивительно. До чего же она подлая! Сегодня, например, кто-то из зрителей бросил на сцену плюшевого зайца, так она подхватила его и утащила в свою гримёрку! А вчера, когда я отправляла на почте посылку… – Имоджен вдруг осеклась, как если бы сказала больше, чем намеревалась, и, не вдаваясь в подробности, продолжила: – В общем, она следила за мной самым гнусным образом, мистер Пропп. Представляете?

Гумберт Пропп немедленно выразил своё неодобрение, но девушке было этого мало. Она долго перечисляла прегрешения напарницы по номеру и завершила обвинительную речь тем, что звонко хлопнула ладошкой по подлокотнику кресла:

– Решено! Давно пора избавиться от неё! И не смотрите на меня так осуждающе, мистер Пропп! Вы в труппе без году неделя, а я в ней уже четыре года. А кое-кто, например, Мамаша Бенни, Румяные Щёчки или Бродяга вообще страшно сказать сколько лет. За эти годы мы все привыкли выручать друг друга и стали настоящей дружной семьёй, но даже одна такая гадюка, как Люсиль Бирнбаум, может всё испортить. Я уже видела подобное и не раз. Взять, например, труппу Бернштейна, – Имоджен наклонилась к собеседнику и заговорщически понизила голос: – Одна девушка у них тяжело травмировалась, упав с декораций, и заменить её взялась племянница антрепренёра, – мисс Прайс сделала многозначительную паузу, хотя ничего особенно зловещего пока сказано не было, и, когда пауза раскалилась как кочерга в огне и держать её дольше стало невозможно, прошептала: – Так они же там все перессорились, мистер Пропп! Все до единого! Труппа распалась, Бернштейн разорился, актрисы спешно повыскакивали замуж, а актёры разбрелись кто куда. Счастливчика Феликса, говорят, видели в одном из варьете Вест-Энда, но этот всегда умел устраиваться, а про остальных никто и никогда больше ничего не слышал. Вот так-то!

– Но ведь нам это не грозит. Никто из нас не собирается ссориться, – примирительно сказал Гумберт Пропп, считавший свои долгом успокоить мисс Прайс, которая не на шутку разошлась.

– Ха! Скоро начнём, вот увидите, – мрачно пообещала Имоджен, с досадой подумав: «Какой-то он всё-таки слабохарактерный, честное слово! Другой бы на его месте сам уже что-нибудь предложил, а этот смотрит на меня, как на рожок с мороженым, которое вот-вот растает». – Если так и будем бездействовать, то непременно всё перессоримся, – усилила она натиск.

Под суровым выжидающим взглядом мисс Прайс Гумберт Пропп почувствовал себя неуютно. В прошлом, в жизни до театра, он был владельцем магазина готового платья для джентльменов, который достался ему от отца, и участие в закулисных интригах было ему в новинку.

Момент был поистине щекотливый. В конце концов, мисс Прайс пришла за помощью именно к нему, и он не смел обмануть её доверие. Опять же, собственные принципы не позволяли ему действовать во вред другой девушке, пусть даже она и демонстрировала ужасные манеры и успела завести в театре немало врагов.

Однако мисс Прайс ждала его решения. Он долго приглаживал жидкие волосы цвета грязного песка, поджимал тонкие бледные губы под редкой щёточкой усов, потом откашливался, чтобы выиграть немного времени, и, наконец, после долгой паузы неуверенно предложил:

– Ну… если я чем-нибудь могу помочь… В самом деле, это ведь так не по-товарищески…

И Имоджен Прайс, захлопав в ладоши, возликовала:

– Я знала, мистер Пропп, знала, что вы непременно что-нибудь придумаете! Вы ведь такой умный и так много всего умеете! Как же хорошо, что я обратилась именно к вам!

Она одарила его восхищённым взглядом, и он сразу же ощутил, как в груди разливается тепло и его словно окутывает облаком блаженства. В самом деле, стоит ли придавать так много значения беззлобной шутливой проделке? Ведь ни на что по-настоящему дурное Имоджен не способна, он был в этом абсолютно убеждён.

* * *

Рафаилу Смиту, довольно известному в театральных кругах иллюзионисту, которого в труппе прозвали Бродягой, с недавних пор были ненавистны фотографические карточки. И они сами, и те, кто был на них изображён, казались ему одной великой ложью. В своё время он избавился почти от всех немногочисленных свидетельств прошлой жизни, которая оборвалась для него с известием о гибели горячо любимой жены, полученным спустя три недели после её похорон. Во время Великой войны, в те месяцы, когда шли самые ожесточённые бои, бывали ещё и не такие задержки корреспонденции.

Когда он вернулся в родные края, то нашёл дом, в котором они оба были когда-то счастливы, пустым и холодным. В очаге громоздилась горка сажи и пепла, рядом валялся стул с отломанной спинкой. Кто-то оставил дверь чёрного хода открытой, и в кухне на полу намело снежный сугроб. Бродячая кошка устроила на его кресле лежбище и разместилась там с клубком новорождённых котят, угрожающе шипя всякий раз, как он подходил к ней ближе, чем на три фута. Котята бестолково копошились возле её тощего живота. Что она ест, подумалось ему. Здесь же нет ничего. Ничего, кроме сажи и пепла. Дом был так безжизнен, что, казалось, в нём не было даже мышей.

Он тогда поднялся на второй этаж, в спальню, где стояла кровать под пологом, расшитым васильками. Постоял перед ней, потом подошёл к комоду и стал методично вынимать из рамок фотографии. Отнёс их вниз и бросил в камин, а после долго трясущимися руками не мог разжечь огонь. Кошка прекратила шипеть и наблюдала за ним с усталым любопытством. Когда наконец пламя принялось жадно облизывать угощение, он, не выдержав, выхватил из стопки одну фотокарточку, пальцами притушил искры, поедающие верхний край, – и все эти годы, неважно, каким испытаниям подвергался он сам, и куда швыряла его жизнь, – он бережно хранил изображение единственной женщины, которую любил.

Фотограф запечатлел новобрачную на качелях – такую юную, беспечную, хохочущую, – что сердце вдруг болезненно заныло, как принимаются ныть замёрзшие пальцы, когда попадаешь в тепло. Развевающиеся ленты, надувшийся колоколом подол лёгкого платья и раскинутые в стороны руки, точно она хотела сжать в объятиях и его, и весь мир в придачу – ни он, ни она и представить себе не могли, какое будущее их ждёт.

Рафаил Смит, как и тогда, много лет назад, вынул фотографию из простой деревянной рамки, и теперь держал снимок в руках, глядя не на изображение юной беспечной девушки, а поверх него, в зеркало, в котором отражалась другая женщина, много старше и красивее той, что сгинула в жадной пасти времени.

– Ну же, ни к чему медлить, – с повелительной нежностью произнесла она, поправляя шляпку и находя в зеркале отражение глаз старого фокусника. – Ушедших не вернёшь, так ведь? Ты и сам знаешь, как важно уметь прощаться с прошлым. Прощаться и прощать. Без этого нет жизни, нет будущего.

Она подошла ближе, положила руки ему на плечи. Тепло её ладоней придало ему сил. Сдерживая обещание, он разорвал фотографию сначала на четыре части, а потом каждую четверть ещё надвое. Посидел, глядя на кучку мусора, в которую превратилось его прошлое. В какой-то момент пришла ярость: захотелось скинуть женские руки со своих плеч, сжать пальцы с тёмными от лака ногтями так, чтобы увидеть на прекрасном распутном лице замешательство и страх.

Будто ощутив перемену в нём, она отступила на несколько шагов. Вынула из сумочки помаду, выкрутила яркий конус и мазнула им по губам. Подхватила из груды обрывков клочок фотографии и приложила к губам обратной стороной, снимая лишнюю краску. Бросила его в мусорную корзину, со снисходительной лаской взглянула на Рафаила Смита, улыбнулась и вышла, победно стуча каблуками, оставив его размышлять о самом главном иллюзионисте этого мира – о времени и о его бесстыжих фокусах.

* * *

Рафаил Смит только закурил трубку, набитую дешёвым скверным табаком, какой предпочитают лишь отставные моряки чином не выше боцмана и уличный народ, ночующий на грязных улочках Бетнал-Грин, когда в дверь его гримёрки постучали. Не испытывая желания в этот момент говорить с кем бы то ни было, он всё равно сварливо крикнул: «Войдите!» – молясь про себя, чтобы это не оказался Филипп Адамсон, которому опять спешно потребовалась помощь в решении одного из многочисленных организационных вопросов.

Его молитвы были услышаны, однако альтернатива вовсе его не обрадовала. В гримёрную вошла женщина средних лет, одетая с пышной старомодной изысканностью. Глядя на неё, можно было вообразить, что эдвардианская эпоха в самом начале своего расцвета, и не далее как вчера Лондон от Тауэра до Ламбета пересекло траурное шествие, провожающее Викторию в последний путь.

– Лавиния, дорогая, что стряслось? Я и не думал, что здесь кто-то остался, – он ловким движением натренированных пальцев незаметно смахнул клочки разорванной фотографии в мусорную корзину, стоявшую под столиком. Теперь они лежали там вперемешку с табачным пеплом, и в его голове всплыли строчки: «…пепел к пеплу, прах к праху…»

– Ох, я и правда что-то припозднилась сегодня, – Лавиния Бекхайм жеманно улыбнулась и, не снимая пальто, присела на краешек кресла, не слишком достоверно изображая непринуждённость.

Смиту было совершенно ясно, что она только что прибежала из пансиона, в котором проживала вся труппа «Лицеедев Адамсона». Также он отлично знал, что именно ей от него требуется, но из дружеских чувств не спешил, дожидаясь, когда она сама задаст волновавший её вопрос.

Сначала Лавиния Бекхайм, которую в труппе за глаза прозвали мисс Румяные Щёчки, неспешно и крайне обстоятельно рассказала Смиту пару старых, уже потерявших свежесть сплетен, и он сделал вид, что слышит их впервые. Она никогда не переходила к сути вопроса сразу, и, хоть и досадуя на эту её особенность, он не менее четверти часа притворялся, что с интересом её слушает.

К счастью, вскоре запас пустячных тем иссяк. Гостья, притворившись, что эта идея только что пришла ей в голову, прекратила терзать пышный бант шелковой блузы, украшавший её грудь, ненатурально оживилась и воскликнула:

– А что если нам, мистер Смит, зайти за Арчи и всем вместе отправиться в одно из этих уютных местечек, куда остальные ходят по субботам? Как думаете? По-моему, это отличная идея! Нет, правда, мы каждый день развлекаем публику, почему бы нам и самим не развлечься немного? – и она изобразила руками в воздухе нечто, что должно было означать бурное веселье.

Вот оно, наконец-то. Смит украдкой вздохнул. Чтобы не смотреть на неё в этот момент, он принялся выбивать трубку в огромную морскую ракушку, служившую ему пепельницей.

– Арчи давно ушёл, Лавиния. Сразу после вашего с ним выступления.

– Ну надо же! – Лавиния Бекхайм всплеснула руками, продолжая спектакль. – А я была уверена, что он всё ещё в театре. И куда это он отправился? Верно, сыграть партию-другую в бильярд с этими молодыми щёголями, Эдвардом и Джоном, – и она вновь принялась теребить бант, сохраняя на лице игривую безмятежность.

Пальцы её то сматывали в трубочку, то разматывали один из шелковых кончиков банта, и отчего-то смотреть на это было неприятно.

– Не знаю, Лавиния. Может статься, что и так. Ты ведь знаешь Арчи не первый год, – он отвечал ей бесстрастно, чтобы она не искала в его словах потайной смысл.

– А Люсиль? Она ещё здесь? В пансионе её нет, – проговорилась она, не в силах сдержаться.

– Возможно, она ещё здесь, – уклончиво выразился мистер Смит, не желая давать однозначный ответ.

Тотчас руки её опустились на колени и замерли там. Голову с высокой причёской по моде начала века она запрокинула как можно дальше, видимо, чтобы слёзы не вздумали прочертить по напудренным щекам позорные дорожки.

Голосом глухим от сдерживаемых чувств и оттого, что её голова была запрокинута, как на приёме у дантиста, она неуместно восхитилась:

– Ты только посмотри, какие здесь высокие потолки! Ну просто настоящая роскошь! Как вспомнишь, где ещё недавно мы все ютились, так просто мороз по коже. Я, Лавиния Бекхайм, вынуждена была пригибаться всякий раз, когда входила в общую гримёрную, в эту убогую клетушку. А теперь у каждого есть собственная, и места хоть отбавляй. Всё-таки, кто бы что ни говорил, а мистер Адамсон буквально спас нашу труппу.

Минута слабости прошла, она села как подобает и гордо вскинула голову. Рафаил Смит криво улыбнулся в ответ, постаравшись, чтобы сочувствие, которое он испытывал к ней, не слишком бросалось в глаза.

Было заметно, что уходить ей не хотелось. Лавиния Бекхайм ещё разок прошлась по гримёрной, рассматривая её обстановку так, как если бы находилась тут впервые, и уделив особое внимание искусно вышитому гобелену, украшавшему стену напротив солидного дубового шкафа, где хранился реквизит. На гобелене был изображён трёхголовый Цербер, стерегущий врата в царство Аида, и она тихонько пропела старую песенку, копируя наивную манеру прошлых лет:

…Волшебный шлем Аида

На голову надень,

И даже Артемида

Не попадёт в мишень…

Всё это время Рафаил Смит молчал, удерживая на лице вежливую улыбку. Наконец, украдкой вздохнув, Лавиния Бекхайм набросила на плечи пальто и взяла в руки сумочку. Уже приготовившись уходить, она вдруг приглушённо вскрикнула, округлив глаза. Иллюзионист вздрогнул и проследил за её взглядом. Он был устремлён на его гримёрный столик, где валялась пустая деревянная рамка, окружённая мелкими клочками разорванной фотографии, и забытый, или же, наоборот, оставленный с умыслом, золочёный футляр с помадой.

– Боже мой, Рафаил, – голос Лавинии задрожал, – как же это? Вы же так ею дорожили! Значит, и вы поддались чарам Люсиль? И вы причислили себя к её многочисленным поклонникам, готовым на всё ради её расположения?

Не дождавшись ответа, она повернулась и выбежала из гримёрки. Комкая найденный в кармане пальто носовой платок, она спешно пересекла галерею и, неловко ступая по скользким мраморным ступеням парадной лестницы, спустилась в вестибюль. Там она постояла с минуту, приходя в себя и вытирая горячие слёзы. Её рука с платком мелко дрожала. За спиной послышался шорох – она обернулась, но старинный друг не последовал за ней, глупо было и ждать, что он поспешит с утешениями. «Нет утешения в мире, слёзы и тлен лишь вокруг», – вспомнились ей слова из оперетки, партию в которой она исполняла когда-то. В те времена голос её ещё обладал притягательной силой, а сама она была так молода, что слова эти казались ей бессмысленными и никакого отклика в душе не находили. Лучшие годы промелькнули с той же стремительностью, с какой равнодушный ветер пролистывает страницы распахнутой книги. Дуновение, шелест – и вот уже солнце юности, ещё недавно такое щедрое, гаснет, оставляя печаль по безвозвратно ушедшей радости.

На Гроув-Лейн её встретил колючий ноябрьский дождь, и всю дорогу до пансиона она дрожала в его объятьях. Лёгкое пальто было плохим защитником от непогоды, и она так продрогла, что, войдя в свою комнату на третьем этаже, под самой крышей, тут же сбросила его и закуталась в одеяло.

Долго ходила по узкой комнате, не обращая внимания на скрип половиц, потом, погасив лампу, караулила у окна, из которого было видно полукруглое крыльцо у парадной двери. Свет фонаря превращал его в подобие сцены, и она недолго оставалась пустой.

Сначала послышался приглушённый смех, потом на ступеньках появились импозантный джентльмен с тростью и стройная, очень красивая женщина из тех счастливиц, чей истинный возраст определить невозможно, как ни пытайся. Модная шляпка лишь подчёркивала необычные черты лица – полные губы, лоснящиеся от помады, высокие скулы, большие, широко расставленные глаза с приподнятыми вверх уголками. Её плечи и шею от промозглого ветра прикрывал серебристый мех: тонкие лисьи лапки печально свисали на одну сторону, с другой болталась безглазая плоская мордочка с прижатыми ушами. Люсиль Бирнбаум держала в руках букетик поникших на ледяном ветру гортензий и улыбалась загадочно и нагло.

Словно догадываясь, что за ними наблюдают, она приподнялась на цыпочки, потянулась к самому уху джентльмена и сказала что-то такое, от чего он расхохотался, запрокинув голову. От этой сцены Лавинию Бекхайм бросило в жар. Пламя обиды выжгло остатки гордости, и она чуть не кинулась прочь из комнаты, надеясь застать их внизу, в холле, чтобы заглянуть в глаза негодяю Арчи, вопреки всем обещаниям, вновь обманувшим её.

Уже взявшись за дверную ручку, она отдёрнула ладонь. Благоразумие одержало победу над чувствами. Лавиния Бекхайм вспомнила слова своей наставницы, сказанные той много лет назад и по совершенно иному поводу, однако сейчас они как нельзя лучше остудили её гнев. «Запомните, девочки, истинная леди никогда, никогда не выставляет себя на посмешище. Всегда есть способ добиться своего, сохранив достоинство», – говорила мисс Тирли, обводя внимательным взглядом юных воспитанниц.

К сожалению, эта поучительная сентенция недолго служила ей утешением. Она разделась, не зажигая света, потом ещё долго вытаскивала многочисленные шпильки из причёски, чувствуя, как вся покрывается гусиной кожей, и улеглась в постель, всем телом ощущая ледяной холод простыней. Сон долго не приходил к ней, но, когда она наконец скользнула в мутный плен видений, несколько слезинок всё же вырвались на свободу, торопливо пробежали по щекам и скрылись в пышном кружевном воротничке ночной сорочки.

А вот Эффи Крамбл в эту ночь спала сном младенца. Ей не понадобилась даже бутыль с горячей водой, которую она каждый вечер демонстративно требовала у горничной в надежде пристыдить хозяйку пансиона, экономившую на отоплении. То, что она совершила, прокравшись в гримёрку Люсиль Бирнбаум после того, как все покинули театр, согрело её так, как не согревали ни ежевечернее какао со щедрой порцией бренди, ни аплодисменты зрителей. Эффи подготовилась к тому, что совесть слегка её помучит, но ничего подобного – на душе, напротив, воцарилось спокойствие.

К утру уродливый цветок с мерзкими болтающимися корнями, похожими на извивающихся червей, зачахнет, и Люсиль на собственной шкуре почувствует, каково это, когда лишаешься чего-то очень ценного для себя. Вообще, отмщение оказалось делом приятным и вовсе необременительным, и это открытие позабавило Эффи и в очередной раз заставило усомниться в догмах морали, вокруг которых все вечно поднимают такой шум.

Глава вторая, в которой дневное представление в театре «Эксельсиор» оказывается несколько пикантнее, чем надеялись зрители, а Эдди Пирса ожидает жестокое разочарование

На следующий день Сара Матильда Бенджамин, или Мамаша Бенни (это прозвище пристало к ней давно и стало уже таким привычным, что порой в мыслях она и сама себя так называла) с раннего утра не могла избавиться от необъяснимого гнетущего чувства. Оно царапало сердце, как когтистая лапа голодной бродячей кошки, и могло означать лишь одно – скорые перемены.

Жизненный путь Мамаши Бенни не был безоблачным, и умение быстро ориентироваться в происходящем не раз служило ей добрую службу. Эта постоянная готовность предугадать, выхватить из воздуха нити зарождающихся событий и определила её дальнейшую судьбу после того, как тяжёлый на руку и скорый на расправу супруг тихо угас от непонятной болезни, а принадлежавший ему паб, в котором она двадцать лет кряду цедила из бочонков пиво и протирала стойку, пошёл с молотка в оплату счетов от докторов-шарлатанов.

Оказавшись в буквальном смысле на улице, пятидесятилетняя вдова быстро покончила с трауром и обратила природную предприимчивость себе во благо. Мадам Элоиза – под этим именем её узнали легковерные жители Эдинбурга, которым требовалось утешение, развлечение или подсказка – всё едино! – и у которых были на это лишние шиллинги и пенсы.

Пребывая в хорошем расположении духа, мадам Элоиза обещала молодым замужним женщинам скорого прибавления в семействе, незамужним – сердечного друга или удачный брак, зрелым дамам благополучия и крепкого здоровья, джентльменам в возрасте – приращение капитала и приятное приключение, юным – рост по карьерной лестнице или выгодную женитьбу. В скверные же дни, когда на душе скребли кошки, предсказания мадам Элоизы сулили всем лишь казённые хлопоты, пустые дороги и провал всех начинаний.

Деятельность эта, осуществляемая с большим тактом и осмотрительностью, какое-то время приносила ей неплохой доход, пока в городе не объявилась заезжая знаменитость из Марселя с волшебным стеклянным шаром, в котором каждый мог узреть своё будущее (во что предприимчивая вдова, разумеется, не поверила ни на секунду), и не переманила всю постоянную клиентуру, падкую на внешний блеск и трюкачество.

Когда накопления иссякли, и стало ясно, что в Эдинбурге её более ничего не ждёт, Мамаша Бенни уложила в дорожный сундучок затёртые карты, шаль с бахромой и вышитыми руническими символами и прочие немногочисленные пожитки, и примкнула к труппе странствующих артистов. Поначалу скептически отнёсшаяся к очередному витку судьбы, она неожиданно обрела и покой, и постоянный (весьма скромный, не чета прошлому) заработок, и собственное место среди людей таких же неприкаянных, как она, но вовсе этого не стыдившихся.

Однако годы брали своё, и вскоре постоянные разъезды и выступления летом в душных павильонах, а зимой в холодных промозглых залах стали её тяготить. Поэтому, когда одержимая большой сценой (иначе это и не назовёшь, кроме как одержимостью, сама-то Мамаша Бенни была начисто лишена актёрских амбиций) Имоджен Прайс торжествующе объявила всем членам труппы, что в этом сезоне их ждёт постоянный ангажемент и к их услугам будет целый театр в Лондоне, она встретила новый поворот событий с облегчением.

Филипп Адамсон не произвёл на неё убедительного впечатления. Простачок, каких пруд пруди, так охарактеризовала она его про себя, а простачками Мамаша Бенни называла всех, кто находился от неё по другую сторону стола и готов был выслушивать небылицы и безропотно расставаться с медяками. Что уж там наплела ему чертовка Имоджен, чем заманила – её не особенно интересовало, но вот рвение, с каким новоявленный антрепренёр взялся за дело, изрядно её позабавило.

Подумать только, всерьёз решить, что их странствующая труппа комедиантов мало того, что станет трамплином для сценической карьеры Имоджен, так ещё и искренне надеяться составить конкуренцию ведущим лондонским мюзик-холлам! Прав был её старинный приятель Рафаил Смит, с которым они исколесили всю Англию, прав во всём – больше всего в этой жизни, едва ли не больше, чем дышать, люди хотят верить в чудо. Ну, и, конечно, надежда. Под этими двумя знамёнами и маршируют простачки от колыбели до могилы, и лишь немногим хватает ума выйти из строя и воспользоваться наивностью ближних себе во благо.

Но одно дело простаки – сытые, лоснящиеся, с тугим кошельком, и совсем другое – те, кто сидит по ту же сторону стола, что и ты. Кто делит с тобой и скромную трапезу, и изысканные яства, и солнечные дни на побережье лучших морских курортов, и осеннюю сырость, когда от зрителей и улыбки-то не дождёшься, не вывернувшись перед ними наизнанку.

Мамаша Бенни не первый год на свете жила и знала доподлинно (да и видела такое не раз): если в труппе начинаются склоки, добра не жди. Мелкие обиды и разногласия – это одно дело, куда без них, – но то, что началось в театре Адамсона с появлением Люсиль Бирнбаум, могло плохо кончиться, а начинать всё сначала и вновь отправляться в путешествие, не зная, где окажешься завтра, было не по ней.

Неплохо разбираясь в людях, Мамаша Бенни сразу поняла, что увещевать новенькую вести себя поскромнее бесполезно. Люсиль точно была не из простаков, но её неоправданная дерзость симпатии отнюдь не вызывала. За своё недолгое пребывание в театре она умудрилась настроить против себя большую часть труппы, и на пользу общему делу это явно не пошло.

Выраженный актёрский темперамент Имоджен Прайс заставлял ту вспыхивать как порох всякий раз, когда Люсиль пыталась раззадорить её малопонятными намёками на некую тайну, а заноза Эффи так и вовсе зеленела как кочан салата, когда новенькая позволяла себе отпускать колкости на её счёт. Марджори Кингсли глубже и сложнее всех переживала крушение своих иллюзий, произошедшее сразу после появления в труппе Люсиль, но тот, кто не умел достойно выдерживать удары судьбы, не мог претендовать на сочувствие Мамаши Бенни.

Самые же большие опасения у неё вызывало состояние Лавинии Бекхайм, которая вот уже много лет безуспешно ждала, когда для неё и Арчибальда Баррингтона, комика в амплуа «светский лев», запоют-загудят свадебные колокола. Ни для кого не являлось секретом, что Арчи падок на молодых актрис и в бурных житейских волнах его корабль готов бросить якорь в каждой гавани, что сверкает манящими огнями. Лавинии, не желающей смотреть правде в глаза, стоило больших усилий соблюдать внешнюю благопристойность и держать свои чувства в узде, но, как было хорошо известно Мамаше Бенни, порой чашу терпения способна переполнить всего лишь одна капля.

Этим утром, за завтраком, отменный по обыкновению аппетит демонстрировала только Эффи. Из мужчин никого не было – Адамсон с Рафаилом вставали рано и сразу же отправлялись на Гроув-Лейн, в театр, мистер Пропп уходил в костюмерную к восьми, а Арчи, Эдди и Джонни почти всегда пропускали завтрак, валяясь в постелях до тех пор, пока не наступало время готовиться к дневному представлению. Имоджен Прайс тоже находилась у себя, так как её утреннюю трапезу неизменно составляла лишь чашка кофе и апельсин, посыпанный корицей, которые ей приносила горничная Элис прямо в комнату.

Люсиль Бирнбаум, тщательно причёсанная, надушенная и с подкрашенными губами, набросив на плечи кашемировый кардиган цвета топлёных сливок, сидела и листала газеты отдельно от всех, у окна, за которым кружились неряшливые снежные хлопья. Она единственная из жильцов пансиона завтракала всегда долго и основательно, и сейчас перед ней на столе стояла большая тарелка, полная разнообразной снеди – яичница-глазунья, подрумяненный бекон, грибы, ломтики копчёной рыбы и треугольнички тостов, поджаренные строго с одной стороны (и нельзя сказать, что подобная требовательность так уж радовала кухарку). Лицо её казалось непроницаемым, но возле рта обозначились жёсткие складки, словно она крепко-накрепко сжала зубы.

Марджори, напудренная до полного сходства с мраморной статуей (само собой, если бы кому-то пришло в голову придать изваянию её грубые черты), со вселенской печалью в коровьих глазах цедила чай и вопреки обыкновению не притрагивалась к тостам. Лавиния Бекхайм тоже выглядела так, будто бы уксуса хлебнула – даже не верилось, что через несколько часов и та, и другая выйдут на сцену, и публика будет рыдать от смеха от каждого их движения, от каждой реплики, метко пущенной в зал, точно плоский камешек по воде. Это перевоплощение актёров, то, как они умудряются сбрасывать собственную шкуру и примерять на себя чужую личину, завораживало Мамашу Бенни и вызывало у неё чувство сродни суеверному трепету.

Потому-то ей и хватило одного взгляда на Эффи, чтобы всё понять. Обычно та по утрам бывала вялой и хмурой, но сегодня девушка сияла, прямо-таки вся лучилась довольством и радостью. Она исподтишка посматривала на Люсиль, и в уголках её губ трепетала шкодливая улыбка, сказавшая Мамаше Бенни всё, что ей нужно было знать.

С сожалением отвергнув предложенную горничной вторую чашку обжигающе горячего чая, Мамаша Бенни сослалась на необходимость выйти за покупками и быстро поднялась к себе. У неё было не больше получаса, чтобы предотвратить неизбежный скандал. Выходка Эффи могла иметь далекоидущие последствия и стать первым звеном в цепи будущих раздоров, которые могли привести к провалу всей программы и возвращению к неустроенной и беспорядочной жизни странствующих артистов.

Кляня про себя безмозглую дурёху Эффи, дородная Мамаша Бенни, переваливаясь, как гусыня, и задыхаясь от быстрой ходьбы, спешила через людную в этот час дня Камберуэлл-Гроув. Она не знала, что Люсиль решительно отложила газеты и встала из-за стола, не притронувшись к завтраку, ровно в ту же минуту, когда Мамаша Бенни вышла из пансиона через чёрный ход. Тем не менее какое-то шестое чувство заставляло её не сбавлять темп до самого театра и, чуть не угодив под автобус, она вошла в здание, выиграв фору в семь с половиной минут.

В вестибюле ей повстречался Рафаил Смит. Он поприветствовал её кивком и, как это принято у старинных знакомых, не утруждая себя предисловием, начал втолковывать ей что-то про свой новый номер. С минуту Мамаша Бенни покорно слушала его, но вскоре, понимая, что это может затянуться надолго, а времени остаётся всё меньше, не слишком вежливо прервала того и направилась к лестнице, которая вела на второй этаж, где были расположены гримёрные для актрис.

Сейчас все они были пусты, и Мамаша Бенни уже было вздохнула с облегчением, как в глубине коридора показался Филипп Адамсон. Он издал приветственный возглас и поспешил ей навстречу.

– Вас-то я и искал, миссис Бенджамин, – довольно сообщил он. – Надеялся, что вы придёте пораньше, и у нас с вами до репетиции будет минутка поболтать. Мне нужен ваш совет насчёт шатра гадалки: эскиз готов, но мистер Пропп почему-то ни в какую не хочет использовать ту материю, что вы хотели. Я постарался его переубедить, но вы же знаете, каким он бывает упрямым.

– О, мистер Адамсон, да пускай сам выберет, я не буду в обиде, – заверила его Мамаша Бенни и поспешила вперёд по коридору.

Филипп Адамсон недоумённо уставился ей в спину. Не далее как позавчера дискуссия по поводу обустройства нового шатра гадалки заняла целый вечер, и итогом её стали две противоположные и непримиримые позиции.

– Но… Миссис Бенджамин! – Филипп посмотрел на часы, но всё же решил догнать Мамашу Бенни и уладить текущие вопросы, чтобы не оставлять их на потом. – Вы должны взглянуть на эскиз! Мистер Пропп внёс в него правки, и я не уверен, что…

Мамаша Бенни резко остановилась. Когда она обернулась, то лицо её не выражало ничего, кроме подчёркнутого внимания, и только тот, кто очень хорошо её знал, понял бы, что она пребывает в сильнейшем раздражении. Филипп ожидал, что обсуждение продолжится у неё в гримёрной, но она взяла эскиз, всмотрелась в него, близоруко прищурившись, а потом быстро вернула, бодро сообщив:

– Превосходно, мистер Адамсон! То, что надо. У вас просто врождённый талант!

– Но эскиз делал не я, – запротестовал Филипп. – Мистер Пропп взял на себя смелость…

– И хорошо! – оборвала его Мамаша Бенни. – И замечательно! Я полностью доверяюсь мистеру Проппу в этом вопросе. Уверена, шатёр получится – загляденье! – и она закатила глаза в мнимом восторге. – А сейчас прошу меня извинить, мне срочно нужно… пересчитать карты Таро и отполировать шар судьбы.

С этими словами она юркнула в свою гримёрную и заперлась. Морщась от тянущей боли в спине, склонилась и приникла ухом к замочной скважине. Секунду было тихо, а потом до неё донеслось мелодичное посвистывание. Она выпрямилась, крайне осторожно приоткрыла дверь и выглянула в коридор.

Филипп Адамсон стоял напротив гримёрной Имоджен Прайс. Придвинувшись вплотную к двери, он подышал на позолоченную табличку с цифрой 8, а потом долго полировал её рукавом пиджака, добиваясь блеска. Всё это время Мамаша Бенни бесшумно переминалась с ноги на ногу, обзывая его про себя идиотом и молодым ослом.

Наконец, Адамсон прекратил своё поистине дурацкое занятие, выставлявшее его в наиглупейшем свете, и, насвистывая, зашагал по направлению к лестнице и вскоре скрылся из виду.

Мамаша Бенни тут же выскользнула в коридор и на удивление резво для такой пышной особы добежала до гримёрки Люсиль Бирнбаум. Она осторожно потянула дверь на себя, состроив приветливое выражение лица на случай, если всё-таки её опередили и, лишь убедившись, что комната пуста, вошла и осмотрелась.

Загубленный цветок она увидела сразу. Благодарение небесам, дурочка Эффи не расколотила вазон, а всего лишь выдернула ни в чём не повинное растение с корнем и бросила его на гримёрный столик, прямо на белоснежную фуражку от костюма юнги. Молочно-белые корешки, все в подсохшей земле, уже омертвело скукожились, листья подвяли.

Мамаша Бенни осуждающе поцокала языком. Стряхнула землю с фуражки, сгребла её со столика и высыпала в цветочный вазон. Потом, сложив пальцы лопаточкой, принялась выкапывать в подсохшей земле глубокую ямку, одновременно размельчая комки. Шершавое это ощущение зацепило со дна памяти воспоминания из детства, проведённого на ферме в Уэльсе, вытащило их на поверхность, точно ведром из колодца, но она не успела удивиться причудам человеческого разума – в гримёрную Люсиль Бирнбаум настойчиво постучали.

Мамаша Бенни так и замерла на месте. От неожиданности пальцы её сжали круглый земляной комок в горсти так сильно, что ладонь заныла. Сердце пропустило удар и сразу же застучало, заторопилось так, что в ушах зашумело. Она поднесла ладонь к глазам и внимательно осмотрела её содержимое.

– Люсиль? – робко позвали из-за двери. – Люсиль, ты у себя?

Мамаша Бенни, стараясь успокоиться, растёрла оставшуюся землю в руках, пересыпала в другую ладонь и, поднеся к вазону, проследила взглядом, как тёмная струйка медленно образует холмик.

– Люсиль, я пришёл просить прощения, – в голосе послышались страдающие нотки. Мамаша Бенни нахмурилась и склонила голову к плечу. – Я повёл себя как распоследний идиот, честное слово. Забудь, пожалуйста, всё, что я наговорил. Это было глупо с моей стороны, глупо и нечестно. И я больше никогда так не поступлю, обещаю. Люсиль, ты слышишь меня?

Мамаша Бенни мигом сообразила, что не одному только Арчи устраивают сцены ревности. Эдди, чтоб его! И надо же ему было выбрать именно тот момент, когда она здесь, в чужой гримёрке, и Люсиль вот-вот объявится на пороге и потребует объяснений.

Теперь, чтобы выпутаться из всего этого кошмара без потерь, Мамаше Бенни необходима была удача. В свете новых событий молиться она не посмела, чтобы не навлечь гнев Господа. Она стиснула зубы и очень тихо, очень аккуратно поместила в вырытую ямку пустую фарфоровую коробочку, а затем увядшее растение. Присыпала корни землёй, стараясь, чтобы сверху оказалась сухая почва. Эдди тем временем всё продолжал каяться и уверять дверь гримёрной, что больше никогда не посмеет вести себя неподобающим образом.

В пяти футах от него Мамаша Бенни беззвучно выдохнула, отряхнула руки и осторожно опустилась на гримёрное креслице напротив зеркала. Собственное отражение напугало её – вытаращенные глаза, бисерины пота на лбу, съехавшая набок шляпка. Она привела себя в порядок, стараясь пошире расставлять локти, чтобы не шуршать рукавами, и тут в коридоре, прямо возле двери, послышались чьи-то тяжёлые шаги.

В первую секунду Мамашу Бенни охватил ужас, но она быстро сообразила, что лёгкая поступь Люсиль ничуть не похожа на этот слоновий топот. Тем не менее ситуация осложнилась – она чувствовала, что хозяйка гримёрной вот-вот явится и застанет непрошенную гостью на месте преступления.

– Слушай, Эдди, мне нужно потолковать с тобой кое о чём. Красотка Молли подвела меня, пришла предпоследней, а я тут малость задолжал одному типу…

Мамаша Бенни заскрежетала зубами в беззвучной ярости. Джонни Кёртис! Только его здесь ещё не хватало! В здании театра столько укромных уголков, а этим бездельникам нужно решать свои дела непременно у гримёрки Люсиль Бирнбаум. На мгновение её охватил порыв распахнуть дверь и выбежать наружу, а там будь что будет, но новые обстоятельства не позволяли поступить столь опрометчиво.

Голоса стали отдаляться. Она медленно подобралась к двери, наклонилась, заглянула в замочную скважину. Потом приоткрыла дверь на полдюйма – в конце коридора, у лестницы, ведущей на третий этаж, виднелись Эдди и Джонни, стоявшие к ней спиной и увлечённые разговором.

Другого шанса не будет, решила она и выскользнула из чужой гримёрки, со всей возможной осторожностью прикрыв за собой дверь. Коленки у неё дрожали, когда она шла по коридору, не осознавая, куда идёт и зачем, и чувствуя, как изнанка платья прилипла ко взмокшей спине. Встретив по дороге Люсиль Бирнбаум, идущую ей навстречу, Мамаша Бенни опустила взгляд, опасаясь, что выдаст себя, а иначе бы она непременно заметила, что на высокомерном лице новенькой застыло несвойственное ей выражение сильнейшего испуга.

* * *

Скандал, которого Мамаша Бенни так стремилась избежать, всё же разразился.

Во время дневного представления по понедельникам публика была немногочисленной и в основном тихой – контрамарочники, почтенные матроны с детьми, горничные из лондонских предместий, развлекающиеся в свой заслуженный выходной, – поэтому адский шум, поднявшийся в зале, стал полной неожиданностью как для Филиппа Адамсона, так и для остальных членов труппы, дожидавшихся выхода на сцену.

Крики «Возмутительно!», «Разврат!», «Прекратите это немедленно!», улюлюканье, топот – зрители вскакивали со своих мест, пробирались к выходу и требовали вызвать администрацию театра, чтобы подать жалобу. Громче остальных возмущались дамы, особенно те, что пришли с детьми, джентльмены же ухмылялись себе в усы и билеты сдавать не торопились.

Рафаил Смит и Филипп Адамсон, узнав причину волнений, попытались вернуть благосклонность публики, заверив их в непреднамеренности действий актрисы и пообещав контрамарки на весь театральный сезон, но часть зрителей всё же покинула зал, кипя от возмущения.

Люсиль Бирнбаум, оказавшаяся в эпицентре скандального происшествия, не проронила ни слезинки. Переступив через ком ярких лоскутков и кружевных лент, в который неожиданно для всех превратился её сценический костюм, в короткой шелковой сорочке с низким вырезом, облегающих панталонах и кружевном поясе для чулок, она спустилась через заднюю часть сцены и приняла из рук Эдди, по-джентльменски опустившего взгляд, его бархатный плащ, в котором он изображал испанского гранда, поющего серенаду под балконом возлюбленной. Работник сцены, регулировавший движения занавеса, оказался не так хорошо воспитан и смотрел на побледневшую от ярости артистку до тех пор, пока она, сверкая глазами, не объяснила в мельчайших подробностях, куда ему следует отправиться, отчего Эдди Пирс весьма заметно покраснел.

Новость разнеслась по театру в считаные секунды. Все, конечно, тотчас сообразили, что к чему, но выказывать сочувствие Люсиль Бирнбаум никто, кроме верного Эдди, не спешил. Имоджен, во время инцидента находившаяся вместе с ней на сцене, успела укрыться в своей гримёрке, чтобы её имя никак не связали со скандалом. Представление оказалось сорвано, посетители осаждали кассу, требуя вернуть им деньги за билеты. Филипп Адамсон готов был от отчаяния провалиться сквозь землю, и только выдержка Рафаила Смита, оказавшегося рядом, спасла его от опрометчивых решений.

Пока антрепренёр разбирался с недовольными и опровергал обвинения в нарушении общественной морали, Люсиль чеканила шаги по направлению к артистической уборной Имоджен Прайс. Губы её плотно сжались, сузившиеся глаза метали молнии, на Эдди, путающегося под ногами, она не обращала ровно никакого внимания. Как была, в алом бархатном плаще и танцевальных туфлях, она, выпростав руку из складок материи, толкнула дверь гримёрной, не постучав.

Для Имоджен визит Люсиль не стал неожиданностью. На её месте она бы тоже была взбешена сверх всякой меры и немедленно потребовала бы объяснений. Имоджен не переоделась, оставшись в пышном кукольном платье, только сняла гигантский розовый бант, крепившийся к поясу булавками, да прошлась по разгорячённому лицу пуховкой. Когда дверь распахнулась, она встретила гостью победной улыбкой, в которой не было и тени раскаяния. У бедняги Эдди, попавшего в перекрестье взглядов двух женщин, объявивших друг другу войну, перехватило дыхание, и он счёл за лучшее отступить с линии огня.

Люсиль вошла внутрь, и некоторое время на этаже было тихо. Лавиния Бекхайм, Мардж, Эффи и Мамаша Бенни – все одновременно приоткрыли двери и принялись с азартом вслушиваться в невнятное бормотание, доносившееся из гримёрки Имоджен. Эдди стоял у окна и от волнения сжимал и разжимал ладони, не зная, как ему поступить, если послышатся звуки потасовки или крики о помощи. Кого в этом случае он должен защищать? Имоджен, с которой его связывала артистическая солидарность и три года, проведённые бок о бок на театральных подмостках? Или же Люсиль, вокруг которой, казалось, сам воздух накаляется и вибрирует, словно над неукротимым пламенем? Не успел Эдди честно признаться себе, что, подобно отважному герою из рода Муциев, чаявшему великой славы и мало ценившему плоть, готов пожертвовать на этот огненный алтарь не только правую руку, но и всего себя целиком, как дверь гримёрки открылась, и Люсиль вышла в коридор. Остановившись напротив застывшей на пороге Имоджен Прайс, она победно расхохоталась.

– О, будь уверена, я всё тебе верну стократно! – пообещала она и улыбнулась особенно сладкой улыбкой. – Только вот это случится тогда, когда ты не будешь ожидать, милая Имоджен. Я же всё время буду настороже, и ты больше не сумеешь застать меня врасплох. Конечно, я ведь могу и передумать, так что на твоём месте я была бы очень, очень вежливой. Слишком многое на кону, правда, дорогая? Ты так долго к этому шла… Будет досадно, если все усилия окажутся тщетными, не правда ли? – Люсиль послала растерянной Имоджен воздушный поцелуй, повернулась на каблуках – её позабавило, как в ту же секунду одновременно захлопнулись все двери на этаже – и не спеша направилась к своей гримёрке.

Эдди, чья защита не понадобились ни одной из участниц несостоявшегося поединка, не успев осознать, что делает, двинулся за ней в надежде, что слова поддержки ободрят её и утешат, но его жестоко отвергли. В силу житейской неопытности и поглощенности собственными чувствами он не учёл, что Люсиль Бирнбаум относится к тому типу женщин, что лучше возденут противника на копьё или переедут колесницей, чем будут предаваться унынию и лить слёзы в тиши своей гримёрки. Внутри у Люсиль, будто олово в тигле, плавилась ярость, и щёки её пылали вовсе не румянцем стыда оттого, что все в зрительном зале увидели какого цвета её подвязки, а чистым пламенем жажды отмщения.

Услышав за спиной робкие шаги Эдди, она обернулась и дала волю чувствам. Этот тюфяк с лицом и телом мускулистого боттичеллиевского ангела успел до смерти ей надоесть. Поначалу он и его робкие ухаживания забавляли её, позволяя отвлечься от забот, и она даже немного подыгрывала ему, но с каждым днём он всё больше действовал ей на нервы.

– Что тебе нужно?! – она обернулась, и Эдди отпрянул от неприкрытого насмешливого презрения в её взгляде. – Да сколько же можно за мной таскаться, господи? – Люсиль закатила глаза, демонстрируя, что сил её нет больше это терпеть. – Что ты вечно мычишь как телёнок? Отстань от меня, слышишь?! Не смей за мной ходить! Ты понял, Эдди? Видеть тебя не могу!

Ошеломлённый переменой в ней, он стоял очень близко и силился понять, что же он сделал, чем заслужил такой бурный гнев. В алом плаще, струившемся вокруг её тела, с глазами, сияющими после недавней словесной баталии, Люсиль показалась бы ему прекрасной жрицей культа огнепоклонничества, если бы не выражение лица и жалящие слова, злыми осами слетавшие с её губ. И даже такой она оставалась ему дорога – в ореоле искр, порождённых неутолённым гневом, с бледным от пудры лицом, искажёнными злобой чертами – прекрасная, точно в жилах её текла не кровь смертных, а божественный ихор, и потому ей было позволено больше прочих.

– Уходи же, Эдди! Разве ты не слышишь, что я тебе говорю? Лучше иди к Марджори Кингсли, к этой безобразной толстухе, что вечно таскает тебе шоколад и пирожные. Не сомневаюсь, что вы составите с ней отличную пару! Будете до самой старости распевать на сцене куплеты и веселить отребье с галёрки.

Он всё ещё оторопело смотрел на неё, и Люсиль в ярости, что не может его прогнать, топнула ногой, а затем ещё раз, и ещё.

– Уходи! Сейчас же! Да уйди ты, наконец!

– Нечестно так говорить, Люсиль, – Эдди, который был немного тугодум, предпринял попытку вступиться за старую подругу. Он не принял во внимание тот факт, что все артистки театра «Эксельсиор», включая Мардж, прильнули к замочным скважинам и жадно ловят каждый звук, и потому слов не выбирал. – Марджори очень одинока, и мне было её жаль, только и всего. Я никогда не ухаживал за ней, всего лишь старался быть к ней добрее. Никогда, никогда я не относился к ней так, как к тебе! И ни она, ни кто другой не значат для меня столько же, сколько ты! Ты можешь мне верить, Люсиль!

У всех на виду Эдди покорно проследовал в подготовленную для него западню и даже не понял, когда наспех сплетённая крышка хлопнула над головой, отрезая путь к отступлению. Добыча была настолько бесхитростна и наивна, что Люсиль Бирнбаум не ощутила даже удовлетворения.

– Ты первостатейный идиот, Эдди Пирс, – сказала она устало перед тем, как швырнуть ему в лицо плащ испанского гранда и запереться у себя.

Он так и остался стоять под её дверью, комкая бархат в руках так, что нежная материя зазмеилась полосками, а совсем рядом, в своей гримёрке беззвучно рыдала, закусив кулак, Марджори Кингсли, которая опрометчиво приняла жалость за любовь.

* * *

Тот, кто однажды выбирает для себя путь служения Мельпомене, знает, что рассчитывать на карманы, полные звенящих монет, могут лишь немногие, а вот тяготы обретения мастерства и неизбежные тернии ждут каждого. У Джонни Кёртиса наблюдался прискорбный недостаток первого и не менее удручающий избыток второго.

Деньги в его руках никогда не задерживались надолго. Сколько бы он ни выигрывал на бегах, всё утекало сквозь пальцы, будто мелкий речной песок. Недельное жалование, которое полагалось ему как второму танцору труппы, было, по его нынешним меркам, просто смехотворным. Как правило, его хватало на пару-тройку дней, а потом приходилось снова выгребать медяки из подкладки пальто и брать взаймы на приличный табак. Нищета, от которой он страдал в прошлом, внушила ему стойкое отвращение к экономии и склонность к неуёмным тратам и экстравагантным жестам.

Тем не менее Джонни и в голову не приходило требовать у Адамсона надбавку. В глубине души он был уверен, что не стоит и тех денег, которые ему платят. Вот Эдди Пирс – это да! Всё, что Джонни знал о сцене, о работе с публикой, о танце – он узнал от Эдди, и разница в жаловании казалась ему вполне справедливой. Если бы не Эдди, научивший его всему, то он бы так и остался в Дареме, где его ждала судьба отца и старших братьев, годами вдыхающих угольную пыль.

Джонни тоже пришлось потрудиться на благо империи – в двенадцать лет он первый раз спустился в шахту, ведя за собой грустного ослика с тележкой, и с тех пор – с самого первого дня – был готов на всё, лишь бы избежать этой незавидной участи. Однажды после окончания смены он даже пошёл на преступление: снял с осла упряжь, отвёл подальше от входа в шахту и, хлопнув его как следует по спине, отправил на вольный выпас. Глупый осёл, пробежав несколько ярдов, обиженно взревел и привычно потрусил в свой загон, отринув свободу. Этот случай только укрепил Джонни в желании как можно скорее покончить с работой в шахте и покинуть Дарем, и с той поры дня не проходило, чтобы он не искал возможностей осуществить своё намерение.

Поэтому, когда в их городишко приехала труппа странствующих артистов, Джонни безвозмездно предложил им свои услуги и с небывалым энтузиазмом принялся таскать коробки с реквизитом и путаться у всех под ногами, в надежде примелькаться и стать незаменимым. Он не гнушался бегать в лавку за табаком, пивом и сардинами, начищал песком сбрую ослицы Дженни и выполнял сотни других мелких поручений, лишь бы получить шанс перебороть судьбу и покинуть отчий дом, где в трёх крохотных комнатушках ютилась его семья из шести человек, четверо из которых спускались в шахту каждый божий день.

Старания его увенчались успехом. Расторопный, понятливый, неизменно вежливый и забавный – то на руках пройдётся, то расскажет немудрёный стишок или отпустит солёную шуточку, – Джонни Кёртис пришёлся странствующим артистам по душе, и они предложили ему должность работника сцены с небольшим, но стабильным жалованьем.

После этого ни один его день не походил на предыдущий. Нортумберленд, Йоркшир, Корнуолл, Маргейт (больше всех ему понравился Бристоль, где из любой точки города были видны пронзающие небо мачты кораблей) – труппа разъезжала по стране с весны до осени, к зиме сужая круги, чтобы в разгар сезона оказаться поближе к Лондону.

Однако работа, которую выполнял Джонни, не отличалась разнообразием, и вот, когда его уже начали посещать мысли, что он просто сменил одного осла на другого, всё круто переменилось.

Однажды в Шеффилде, после вечернего представления, когда все разошлись и павильон с дырявой крышей опустел, Джонни поднялся на сцену и, возрождая в голове слышанную им не раз мелодию, попробовал повторить то, что так непринуждённо и мастерски проделывал каждый вечер перед публикой Эдди Пирс. Само собой, на деле это оказалось совсем не так легко.

Он запинался, путался с ритмом, который отбивал руками за неимением музыки, неуклюже падал. Вставал, вновь пытался заставить своё тело быть ловким и собранным. Он не видел себя со стороны, но подозревал, что выглядит как последний дурак. Каждый вечер, когда труппа предавалась заслуженному отдыху в театральной берлоге (так почему-то назывались гостиницы и пансионы для артистов, и это тоже стало одной из примет новой жизни), Джонни принимался репетировать.

Со временем он научился подчинять тело ритму и его движения стали свободнее и пружинистее, хотя всё ещё напоминали сельскую чечётку. Он соорудил для своих растоптанных башмаков съёмные подмётки из расплющенных пивных крышек, и после этого дело пошло увереннее. Теперь, выбивая в гулкой тишине пустой сцены ритмичную дробь, он постигал новые возможности степа. Пяткой, носком, всей стопой – щелчок, поворот, двойной удар – вновь пяткой, носком, скользящей стопой – и хлопок, и вперёд-назад на три четверти свободной от веса тела ногой. Сама собой, из ниоткуда, в его голове возникала музыка, и в часы, которые необходимо было тратить на отдых и сон, Джонни Кёртис предавался изнурительным тренировкам.

В день, когда он решил усложнить себе задачу и создать новый ритмический рисунок с помощью забытой кем-то из зрителей трости, его застали с поличным. Рафаил Смит и Мамаша Бенни давно обсуждали между собой то, что Найдёныш, как прозвали Джонни Кёртиса члены труппы, в последнее время сам на себя не похож. Вечно осунувшийся, измождённый, какой-то весь примученный; одежда в беспорядке, глаза, сверкавшие нездоровым блеском – ну, на что это может быть похоже? В этом мире вдоволь соблазнов, вдоволь ловчих ям, а пороки юным душам часто кажутся привлекательнее добродетелей.

Он не сразу заметил, что за ним наблюдают. В тот вечер он чувствовал себя в ударе, впервые за долгое время ощущая полную власть над собственным телом и упиваясь тем, как чётко и послушно его ноги повинуются заданному ритму. Движения наконец обрели подобие той лёгкости, что восхищала Джонни в выступлениях Эдди Пирса, и аплодисменты старших товарищей стали первой наградой на тернистом пути к обретению подлинного мастерства.

Посовещавшись, старожилы труппы решили, что потенциал Найдёныша необходимо развивать, и уже на следующий день Эдди Пирс стал его наставником. Обучение Джонни не было лёгким. Одного природного чувства ритма для работы на сцене было мало. Худощавое, даже тщедушное телосложение и короткие ноги не позволяли ему претендовать на роль солиста, а вытянутое лицо с узким лбом, широкой массивной челюстью и оттопыренными ушами закрывало дорогу к амплуа артиста с лирическим репертуаром. (Надо сказать, Джонни Кёртис отлично сознавал недостатки собственной внешности и никогда не выходил к зрителям без шляпы, отвлекавшей внимание от его невзрачного облика.)

Тем не менее синхронный степ, к которому его готовил Эдди Пирс, оказался делом непростым, но достижимым. На протяжении полугода, шесть дней в неделю, три часа в день Джонни с фанатичным упорством беспощадно, как если бы объезжал упрямую лошадь, не желавшую покоряться, тренировал своё тело и брал уроки вокала у Лавинии Бекхайм, бывшей оперной певицы.

Тот вечер, когда Рафаил Смит от лица всей труппы поздравил его и преподнёс кожаные танцевальные туфли с алюминиевыми набойками, стал для него началом новой жизни, девиз которой звучал так: «Никаких больше ослов!» Этих безгрешных, в общем-то, созданий, которые у многих вызывают симпатию, Джонни крепко невзлюбил и до сих пор морщился всякий раз, когда они попадали в поле его зрения.

Теперь, спустя три с половиной года, сценическая карьера перестала казаться ему такой уж заманчивой долей, и театральные подмостки потеряли всякое очарование. Труд, ежедневный тяжкий труд. Избалованная, капризная лондонская публика, которую дважды в день нужно объезжать, как норовистую чистопородную кобылу, иначе рискуешь быть затоптанным в опилки манежа. Невозможность завести нормальную семью. И полное отсутствие перспектив.

Последнее больше всего удручало Джонни, который дураком отнюдь не был и прекрасно понимал, что давным-давно достиг пика своих невеликих возможностей. Большого актёрского таланта у него не было, подходящей фактуры тоже, а на одном степе далеко не уедешь. К тому же времена стремительно менялись. Джонни, обладавший хорошей интуицией, ещё два года назад понял, что прежние деньки не вернёшь, и вскоре на один мюзик-холл будет приходиться дюжина кинозалов.

Скандал, связанный с непристойным обнажением на сцене, прошёл мимо его внимания, так как сразу после своего выступления Джонни отправился к себе в гримёрку и предался невесёлым размышлениям.

Придвинувшись к зеркалу поближе (он с самого детства страдал близорукостью, но выписывать рецепт на очки не спешил из убеждения, что в них будет похож на гробовщика или младшего клерка какой-нибудь занюханной конторы), Джонни не слишком свежей салфеткой снимал грим, попутно размышляя, где достать сумму, необходимую для субботнего забега.

На ипподроме Кемптон-Парк у Джонни был верный человек, который не раз его выручал, подсказывая, какая лошадка кажется ему достойной хорошей ставки. Ошибался он редко, а когда брал свою долю, делал это так запросто и по-приятельски, что Джонни искренне считал его близким другом. Будет чертовски досадно, если он не добудет деньги к субботе и пропустит забег Заводной Мейбл.

Когда он, стерев с лица остатки грима, начал шарить в карманах небрежно брошенного на спинку кресла пальто в поисках папиросы, в дверь его гримёрки постучали.

– Не заперто! – выкрикнул Джонни невнятно, потому как в этот момент, зажав папиросу зубами, пытался прикурить от сломанной спички.

Высокий широкогрудый джентльмен с пышными усами и седеющей остренькой бородкой (точь-в-точь как у Эдуарда VII, внешнее сходство с которым Арчибальд Баррингтон сознательно подчёркивал) вошёл в гримёрку и, вдохнув аромат дешёвого табака, поморщился.

– Джонни, мальчик мой, немедленно брось это непотребство, – посоветовал он грудным раскатистым баритоном.

Он был в стёганом халате из плотного синего бархата, и на его внушительной фигуре с безупречной осанкой тот смотрелся как парадное облачение главнокомандующего. Арчибальд Баррингтон запустил руку в карман и вынул оттуда две короткие манильские сигары и механическую зажигалку.

– Брось, говорю тебе, – он протянул Джонни одну из сигар и принялся с видимым наслаждением раскуривать вторую.

Некоторое время мужчины молча дымили, наблюдая, как гримёрная наполняется ароматным туманом и очертания предметов – платяного шкафа, обувной стойки с танцевальными туфлями, настенного гобелена, на котором изображено многорукое чудовище, обратившее к небесам сотню страдающих лиц – становятся все расплывчатее, словно медленно погружаются на глубину.

– Эта Люсиль Бирнбаум та ещё штучка, верно, Джонни? – вдруг хохотнул Арчибальд Баррингтон и шутливо подул на кончик сигары, отчего тот немедленно превратился в тлеющее дьявольское око. – Горяча, как горчица! Того и гляди обожжёшься! Эх, вот бы я был помоложе… Ну, вот как ты, например, а, Джонни?

Джонни Кёртис, который, пожалуй, единственный из мужской части труппы остался равнодушным к чарам новенькой, неопределённо пожал плечами.

– Такую девушку приятно сводить в какое-нибудь шикарное местечко, угостить парой коктейлей… – мечтательно продолжал Арчибальд. – У неё, знаешь ли, есть вкус. На неё и посмотреть приятно, и послушать, хотя она и не трещит без умолку, как некоторые. – Он помолчал, но так как Джонни не делал попыток поддержать беседу о Люсиль Бирнбаум, то спросил напрямую: – Признайся-ка мне, Джонни, мальчик мой, ты тоже решил попытать счастья? Я тут заметил, как ты любезничал с ней после репетиции. Решил перейти дорожку Эдди, а?

– Нет, вовсе нет, – подобное предположение почему-то возмутило Джонни, и он резко выпрямился в кресле. – Мы обсуждали очерёдность репетиций, только и всего. Имоджен постоянно нападает на неё, заставляет больше заниматься…

– Очерёдность репетиций, ну, надо же! – Арчибальд, откинув голову, расхохотался, а после добавил назидательно: – Поверь мне на слово, ни к чему быть таким скромником! Женщины… – вздохнул он и не спеша направил дымное колечко к потолку. – Женщины, юноша, не терпят мямлей вроде Эдди Пирса. Пламя в их сердцах не разжечь телячьими взглядами и овечьим блеянием. Не будь ослом, мой тебе совет! А совет Арчибальда Баррингтона чего-то да стоит! – он пригладил бороду и принялся сыпать историями из тех времён, когда ему довелось выступать на сцене лучших лондонских мюзик-холлов и свести знакомство с настоящими звёздами комического жанра.

Все участники труппы не раз слышали эти байки (наполовину выдуманные, как многие полагали и, надо сказать, что тот, кто это утверждал, был не так уж далёк от истины), и Джонни приготовился отчаянно скучать в ожидании, когда же фонтан воспоминаний Арчибальда Баррингтона иссякнет. Пока собеседник извлекал из глубин памяти сомнительные подробности не менее сомнительных похождений, Джонни пришло в голову, что одна-единственная сигара – ничтожно малая плата за то, чтобы покорно выслушивать стариковские небылицы. Деньги у Арчибальда Баррингтона водились всегда, и он по-товарищески одалживал их тем, кто знал к нему подход.

– Послушай, Арчи, раз уж ты сам про это начал… – Джонни сделал вид, что замялся. – А впрочем… Ладно, забудь.

– Ну-ка, ну-ка! – оживился тот.

Глаза его загорелись любопытством, и вид сделался как у добродушного дядюшки, снисходительно внимающего пылкому юнцу.

– Есть у меня на примете одна бойкая мисс, – Джонни опустил глаза, якобы из скромности, и продолжил: – Ножки, талия, да и мордашка ничего. Вот если бы у меня было несколько лишних шиллингов к субботе…

– Боже, что я слышу! Несколько шиллингов! Нет, вы слышите, господа?! Этот безумец говорит о нескольких шиллингах! – Арчи воздел руки к потолку и закатил глаза. – И этот скупердяй собирается приглашать несчастную девушку провести с ним субботний вечер! Да будет тебе известно, мистер Крохобор, что пара хороших шёлковых чулок и та стоит дороже нескольких шиллингов. Ты что же, поведёшь её в забегаловку за углом, а после отправишь домой на автобусе? Нет, Джонни, мальчик мой, я и не подумаю давать тебе несколько шиллингов. Если неизвестная мне юная мисс когда-нибудь узнает об этом, то она, отринув правила хорошего тона, плюнет старому Арчибальду в лицо, и кто её осудит за это? Уж точно не я! Я дам тебе три фунта и записку швейцару в «Аделфи», чтобы он пошептался с кем надо насчёт столика у эстрады. И обязательно закажи бутылку ледяного «Пола Роджера»! – закончив витийствовать, Арчи вынул из кармана халата портмоне и тут же выдал Джонни три фунта, присовокупив к ним горстку мелочи для уплаты чаевых.

Джонни, который и не надеялся получить такую крупную сумму, обратил к Арчи сияющее от радости лицо. Он уже видел, как ему улыбается удача – как объявляют его фаворита, пришедшего первым, как кассир, то и дело окуная большой палец во влажную губку, отсчитывает хрустящие купюры, а ипподромные приятели одобрительно хлопают его по спине и поздравляют с небывалым выигрышем.

– Я верну, Арчи, не сомневайся, я всё верну, – Джонни долго тряс его мягкую холёную ладонь, чувствуя к старику такую сильную признательность, что чуть было не попросил рассказать историю о Дэне Лено, который якобы много лет назад похвалил его комический номер, но, слава богу, вовремя одумался. – У меня скоро сыграет одно небольшое дельце, и я сразу же полностью расплачусь с тобой.

– Эх, молодёжь, – Арчи снисходительно покачал головой. – У вас одни сплошные дела, а жить когда вы будете? Вот, посмотри на меня! – он незаметно раздул щёки, чтобы усилить сходство с Эдуардом, и пригладил усы. – Я уже не так молод, как раньше, но по-прежнему полон сил и жизненной энергии! Я выступал на одной сцене с Маленьким Тичем и Вестой Тилли! Делил гримёрку с Джорджем Роби и Альбером Шевалье! Но никто! никто не может сказать, что Арчибальд Баррингтон сдулся! Я ещё таким, как ты, могу фору дать!

…Он долго ещё рассуждал о прежних временах, когда девушки были сплошь хорошенькие, а публика умела по достоинству оценить комический номер, постепенно вновь скатываясь к воспоминаниям о том, как в него была влюблена восходящая звезда Голливуда (без имён, мой мальчик, без имён, мы ведь с тобой джентльмены), а сам он в то же самое время разрывался между двумя актрисами из Друри-Лейн. Джонни же, который больше не вслушивался в поток нафталиновых баек о временах, когда его и на свете-то ещё не было, в мечтах уже видел себя владельцем успешной киностудии, или, на худой конец, заводчиком скаковых лошадей.

Однако в этот час только они вдвоём и предавались приятному отдыху. Пока Арчибальд Баррингтон сдувал пыль с блистательного прошлого, а Джонни Кёртис лелеял мечты о сияющем будущем, под ними, на втором этаже театра «Эксельсиор», где находились гримёрки актрис, вспыхнул новый скандал, который по силе отличался от недавнего так же, как короткая летняя гроза отличается от извержения вулкана.

Глава третья, в которой Оливия Адамсон обзаводится жильём на Аберкорн-плейс и получает письмо

Сент-Джонс-Вуд – не самый фешенебельный район Лондона, однако до трущоб Уайтчепела и Бетнал-Грин ему тоже далеко. В основном здесь живут служащие контор и банков, люди искусства, младшие клерки из Сити, преуспевающие аптекари, галантерейщики, зеленщики, продавцы готового платья и прочие лавочники из тех, у кого неплохо идут дела, а также молодые семьи с детьми, ценящие уют старых домов террасного типа и возможность иметь крошечный, размером с носовой платок полисмена, но всё же собственный садик.

Поутру в воскресенье те, кто живёт в непосредственной близости к церкви Святого Марка (где, к слову, можно насладиться видом великолепных мозаик Сальвиати), принаряженные и воодушевлённые, заполняют Гамильтон-Террас, Аберкорн-Плейс и близлежащую Лиссон-Гроув. В толпе слышится детский смех и отголоски разговоров бойких молодых женщин и их спутников. Джентльмены здесь большей частью носят котелки и шляпы, а не пропылённые матерчатые кепки фабричных рабочих, а на пальто каждой третьей модницы можно заметить меховой воротник из кролика или серебристой лисы.

В вечернее время первые этажи домов расцвечивают яркие витрины больших магазинов и мелких лавчонок, многочисленных пабов, чайных и закусочных, и потому центральные улицы Сент-Джонс-Вуд всегда выглядят празднично. Жизнь бурлит здесь в дневное и вечернее время, ночью же в районе относительно спокойно и между стен здешних домов не мечутся крики ограбленных или вопли перебравших забулдыг.

Обилие живущей здесь молодёжи, близость к Художественной школе Вуда и приятное, покойное ощущение, которое рождает вид основательных пятиэтажных домов из красного кирпича, окружённых тисовыми деревьями, решили дело. Договор об аренде небольшой, но уютной квартиры с одной спальней и двумя окнами, выходившими в сад, был заключён сроком на год. Когда Оливия Адамсон, молодая женщина с прямыми тёмными волосами, заплетёнными в небрежную косу, вышла из конторы агента по сдаче недвижимости, сжимая в кармане пальто тяжёлый ключ, то от радости была готова пуститься по лестнице вприпрыжку. Мистер Бруденелл, составивший договор, не утерпел и подошёл к окну сразу после того, как проводил клиентку к выходу.

Почтенный джентльмен пребывал в том возрасте, когда его никто бы не смог упрекнуть в чём-либо предосудительном, тем не менее он не мог отвести взгляда от высокой и стройной фигуры мисс Адамсон, которая спустилась с крыльца конторы и пружинистой походкой направилась к подземке.

В широких брюках, свободном пальто и тёплом берете вместо шляпки, придерживая одной рукой холщовую сумку, в каких обычно ученики художественных школ носят принадлежности для рисования, она двигалась так стремительно, что вскоре скрылась из виду, оставив мистера Бруденелла стоять у окна со щемящим чувством, будто он забыл что-то важное и никак не может вспомнить, что именно.

* * *

Постигая новый опыт одиночного существования в разлуке с братом-близнецом, Оливия Адамсон неожиданно для самой себя вошла во вкус. Для неё, привыкшей жить в дешёвых пансионах и гостиницах средней руки, тут всё было внове: и то, что в многоквартирном доме на Аберкорн-Плейс толстые стены заглушали голоса других жильцов; и крохотная кухня с грандиозной, занимавшей почти всё свободное пространство плитой, к которой она пока так и не смогла найти подход; и даже тот факт, что спальня с огромной высокой кроватью и очаровательным кованым светильником в виде парусной шхуны находилась на втором этаже, куда из гостиной вела шаткая деревянная лесенка с резными перилами. По вечерам, погасив внизу свет, в спальню приходилось добираться на ощупь, или же брать с собой свечу в медном подсвечнике, и в такие моменты Оливия, так до конца и не избавившаяся от детской манеры сообщать окружающему миру дополнительные штрихи, воображала себя хозяйкой огромного замка, поднимающейся в свою опочивальню.

Радость обладания вещами, ранее чуждая ей, бурно расцвела в эти наполненные одиночеством дни. С экстатическим наслаждением Оливия рассматривала в витринах фарфоровые сервизы, бродила по хозяйственному отделу Хэрродса или, напустив на себя придирчивый вид, трогала различные образцы диванной обивки, воображая, как тот или иной узор будет смотреться в её новом жилище. Результатом этих изысканий стало неумеренное транжирство, которого Оливия, обладая весьма скромными средствами, обычно себе не позволяла.

Все вещи в квартире, которые ей не нравились, перекочевали в коробки и отправились в ссылку – в пыльную гардеробную под лестницей, где, как подозревала Оливия, некогда ютилось мышиное семейство, по неизвестной причине покинувшее своё тёмное и уютное жилище. Заполнив гардеробную коробками до самого потолка, оставив лишь небольшое пространство для своих скромных пожитков, она учинила генеральную уборку, а затем принялась расставлять по местам покупки.

В гостиной сразу стало уютнее, когда у пружинного дивана со сломанной спинкой появился компаньон – большое ушастое кресло с клетчатой обивкой и массивными подлокотниками. Рядом устроился торшер на высокой латунной лапе. По вечерам он создавал волшебство: проникая сквозь жёлтый, яичного оттенка бархатный абажур, яркий свет заставлял позабыть о том, что за окном начало декабря и Лондон не видел солнца вот уже шесть недель по самым скромным подсчётам.

Кухня тоже преобразилась. В буфете поселились жестяные банки с печеньем, кофе, чаем и прочей бакалеей. На открытых полках, вытеснив щербатые чашки из дешёвого фаянса, стоявшие здесь невесть сколько и успевшие покрыться липким налётом, теперь стояли две фарфоровые – одна белоснежная, в мелких незабудках, вторая же ярко-голубая, с серебристой каёмкой, похожей на иней. На приставном столике обосновался тостер, над плитой нашла себе место медная кастрюля такой величины, что в ней можно было бы приготовить целого кабана, и в недрах посудного шкафа, как апофеоз хозяйственной лихорадки, охватившей Оливию, скрывался её побратим – невероятно пузатая фарфоровая супница, больше походившая на компактную сидячую ванну. (Это была не просто супница, а королева среди всех супниц – супница-символ, супница-олицетворение всего самого домашнего, что только существует в этом мире. Оливия нашла её в комиссионной лавке, и, хотя за неё просили больше, чем допускал здравый смысл или элементарные понятия о приличиях, она всё равно гордилась этой покупкой.)

Как ни странно, но после того, как разошлись их с братом пути и она без всяких сожалений съехала из маленького грязного пансиона миссис Флойд, что на Броуди-стрит, эта меблированная квартира на Аберкорн-Плейс подарила ей чувство настоящего дома. Впервые за множество лет Оливия по утрам пила чай из собственной, только лишь ей принадлежавшей чашки, а по вечерам читала или слушала радио в своём собственном кресле, устроив ноги на брошенной на пол подушке.

Изменения в жизни брата-близнеца, Филиппа Адамсона, она вопреки всем стараниям принять так и не смогла. Теперь, когда они оба благодаря полученному наследству имели возможность купить наконец дом в понравившемся месте, вести размеренную жизнь и перестать скитаться по дешёвым пансионам, его одержимость некой Имоджен Прайс, актрисой смешанных жанров, и идеей арендовать для неё целый театр, казалась ей сродни предательству.

Ещё летом между близнецами наметилось охлаждение. Они отдалялись друг от друга медленно, но неотвратимо. Каждый из них искренне сожалел о размолвках и потере взаимопонимания, но непоправимое уже свершилось – незримая связь, благодаря которой даже в разлуке они оставались единым целым, прервалась, и в новом одиночном существовании Оливия против собственной воли отчаянно тосковала по брату.

В августе, несмотря на все призывы сестры внять здравому смыслу и оставить пустую затею, которая может лишить его последних сбережений, Филипп окончательно решил посвятить себя драматургии и стать антрепренёром труппы странствующих артистов. Это поставило точку в спорах между близнецами. Поддавшись чарам обворожительной Имоджен Прайс, Филипп с головой погрузился в новую жизнь, а Оливия из гордости запретила себе приезжать на Гроув-Лейн.

Близнецы, которые раньше с трудом переносили расставание длиной даже в пару дней, теперь получали друг от друга редкие письма, тон которых был прохладен и преувеличенно любезен. Каждый ждал от другого капитуляции, и каждый собирался держать оборону до последнего. Затянувшаяся ссора разбивала Оливии сердце, но свойственное ей упрямство не позволяло пойти на попятную. Решимость Филиппа отстаивать свои убеждения и право поступать по-своему была также непоколебима.

Неизвестно, во что бы превратилось это противостояние между близнецами, если бы не письмо, которое доставили с вечерней почтой. Оливия вынула его из почтового ящика вместе со счетами от бакалейщика и, как только по надписи на конверте она узнала неряшливый почерк брата, сердце её забилось быстрее.

Сама не зная, что ожидает в нём найти, Оливия, которая только что вернулась с прогулки и успела не на шутку продрогнуть, бросила покупки на стол, включила плиту, так как в квартире было зябко, присела на низкую кухонную скамеечку и торопливо вскрыла конверт.

«Привет, Олив!

Надеюсь, у тебя всё хорошо. Дни стоят морозные, настоящая холодрыга. Вообще, зима в этом году не радует. Как поживает кузина Грейс с малышкой Полли? Ты, случайно, не виделась с ними? Наверное, кузина и тётушка Розмари уговаривают тебя приехать к ним на Рождество?»

Оливия нахмурилась. Кружить вокруг да около было не в характере Филиппа. Обычно его письма больше походили на телеграммы.

«Слушай, Олив, тут такое дело. Всё идёт не так гладко, как того хотелось бы».

Дальше между строк была втиснута фраза, явно написанная позже: «Сделай усилие, постарайся не злорадствовать».

Оливия ухмыльнулась и продолжила чтение.

«Чем ты там занимаешься сейчас? Записалась на художественные курсы, как планировала? А у нас тут всё наперекосяк. Квартира, что ты сняла, она хотя бы тёплая? У нас в пансионе собачий холод. Стараемся больше репетировать.

Хотел спросить тебя. Если ты сейчас не занята чем-нибудь крайне важным, то было бы неплохо, если бы ты смогла приехать на несколько дней. Познакомлю тебя с членами труппы. Серьёзно, все страшно хотят с тобой познакомиться. Миссис Сиверли, наша хозяйка, уже приготовила для тебя комнату.

P.S: бери с собой побольше тёплых вещей».

Вместо подписи в конце письма была наспех изображена долговязая женская фигура в фартуке с оборками, остроносых туфлях на кривых каблуках и с большущей бородавкой на кончике длинного носа. Оливия догадалась, что карикатура изображает хозяйку пансиона, и хмыкнула.

Она отложила письмо и выключила плиту. От сухого воздуха у неё резко разболелась голова.

Сумбурное послание Филиппа, в котором не было ни одного упоминания об Имоджен. Вопросы невпопад. Что-то произошло там, на Гроув-Лейн, и ей стало ясно, что письмо брата на самом деле было не чем иным, как отчаянной просьбой о помощи.

Глава четвёртая, в которой Оливия Адамсон прибывает в пансион на Камберуэлл-Гроув и получает от брата предложение, которое ей категорически не нравится

Миссис Сиверли, женщина немолодая и в высшей степени добропорядочная, с раннего утра была на ногах. Как всегда по понедельникам, впереди предстояла масса хозяйственных хлопот: отправить постельное бельё в стирку, предварительно обновив на нём метки, пересчитать полученные от прачки наволочки и простыни, заставить горничную хорошенько начистить серебро и сбить лёд с каменного крыльца, заказать провизию на всю неделю и оплатить счета бакалейщика и мясника – да мало ли дел найдётся у хозяйки пансиона?

Всю жизнь проведя в промышленном городке на севере Англии, миссис Сиверли, оставшись на всём белом свете одна, выгодно продала свой уютный коттедж и, добавив к вырученной сумме скромное наследство, переехала в Лондон, на Камберуэлл-Гроув, и завела пансион.

Дело сразу пошло. Её заведение стало пользоваться успехом сначала у отставных военных и пожилых леди, чьё благосостояние с годами медленно, но верно ухудшалось, потом у молодых клерков и юных девушек, вынужденных зарабатывать себе на жизнь конторским трудом, а потом, совершенно неожиданно для неё – у артистов, которые почему-то называли её респектабельный пансион «берлогой» и относились к самой шумной категории постояльцев.

Платили они, как правило, вперёд (такой порядок миссис Сиверли завела после нескольких весьма огорчительных для неё эпизодов) и вносили в размеренную жизнь пансиона яркие краски и праздничную суету. «Никаких хождений в халатах и горячительных напитков! Разврата я не потерплю, у меня приличное заведение!» – строго, но доброжелательно заявляла она, и, хоть порой, конечно, бывали некоторые недоразумения, но по большей части означенные требования соблюдались.

Её отношение к жильцам было сродни отношению пожилой тётушки к любимым племянникам – шумным, не слишком воспитанным, от которых вечно ждёшь неприятностей, но без которых всё же не представляешь свою жизнь. Миссис Сиверли никогда не упускала возможности поведать молоденьким актрисам поучительную историю, которая должна была служить для них наставлением, или мягко обратить их внимание на необходимость посещать церковь и меньше пользоваться гримом вне сцены.

К джентльменам она относилась с опаской и если журила их за шум на лестнице в позднее время суток или находки в виде пустых пивных бутылок, о которых ей сообщала горничная, делала это с такой добродушной лаской, что назидание мало чем отличалось от похвалы. (Надо сказать, что миссис Сиверли состояла в обществе борьбы с пьянством и никогда не упускала случая подчеркнуть своё отношение к этому пороку.)

Кто-то, вероятно, мог бы назвать её чересчур бережливой или даже попросту скупой особой, но сама она, случись ей услышать намёки на подобное, любила цитировать Адама Смита, который утверждал, что всякий расточитель – враг общества, всякий бережливый человек – благодетель. Поспорить с этим было трудно, и жильцы молча терпели еле тёплые батареи и скудные трапезы, радуясь, как дети, когда по вечерам в гостиной разжигали камин и подавали хрустящие тосты с маргарином и домашним джемом.

Пансион миссис Сиверли располагался между постижёрной мастерской и аптекой, и выглядел так, словно кто-то сумел исхитриться и увеличить в несколько десятков раз кукольный домик, принадлежавший маленькой девочке. Фасад трёхэтажного здания в викторианском стиле был выкрашен в нежно-сиреневый цвет, но краска успела поблёкнуть и облупиться, и кое-где сквозь неё виднелись трещины в кирпичной кладке. У входа в пансион, на полукруглом крыльце с коваными перильцами стояли каменные вазоны с греческим орнаментом, и в одном из них неряшливо топорщились сухие, побледневшие от инея стебли. Из ниши рядом с дверью выглядывал металлический скребок для обуви.

Оливия Адамсон, стараясь по поскользнуться на обледенелой корке, покрывающей ступени крыльца, с осторожностью приблизилась к парадному входу. Ей пришлось дважды дёрнуть за шнурок и услышать, как где-то в глубине дома гаснет дребезжащий звук, прежде чем дверь открыла раскрасневшаяся юная горничная в криво повязанном переднике.

– Вам кого, мисс? – спросила она с терпеливым видом человека, давно смирившегося с тем, что его непрестанно отвлекают от важных дел.

– Полагаю, мне нужна миссис Сиверли. Для меня должна быть приготовлена комната, – Оливия дружелюбно улыбнулась, но бледное лицо горничной осталось хмурым.

Та украдкой вздохнула и посторонилась, пропуская гостью внутрь, и Оливия, шагнув вперёд, очутилась в прихожей, до того тесной, что, казалось, войди сюда ещё один человек, и ему придётся стоять на одной ноге.

– Кто там, Элис? Я же тысячу раз говорила тебе, чтобы ты и не думала любезничать с зеленщиком на парадном крыльце! Он должен являться к чёрному ходу и оставлять свой товар там, и не отвлекать тебя от работы, а сразу же идти по своим делам!

Крутая деревянная лестница, ведущая на второй этаж, заскрипела, и сначала Оливия увидела худые ноги в тёмно-серых нитяных чулках и остроносых туфлях, затем подол платья того же унылого оттенка, а после и целиком миссис Сиверли. Хозяйка оказалась худощавой высокой женщиной с блёклыми полуседыми волосами, узкими бледными губами и бесцветными, но очень густыми бровями. И её одеяние, и весь облик придавали ей сходство с гигантским мотыльком, которое усилилось, когда она стремительно спустилась в прихожую. В её маленьких светло-голубых глазках светилась насторожённость, а на кончике носа чудом держались очки в стальной оправе. Единственным украшением её скучного облика служила брошка в виде белой ленты, приколотая к лифу платья, какие носят члены британской женской ассоциации трезвости.

Взмахом руки хозяйка отпустила горничную, и та стремительно скрылась в глубине коридора, прошелестев накрахмаленным подолом форменного передника.

– Меня зовут Оливия Адамсон, миссис Сиверли. Мой брат, мистер Филипп Адамсон, написал мне, что у вас найдётся для меня комната.

Мимолётным движением руки миссис Сиверли поправила очки и сразу же расплылась в улыбке.

– Ах да! Ах да, конечно, – повторила она. – Комната! Ну разумеется, мисс Адамсон! Для вас имеется чудесная комната. Очень уютная. Вам непременно понравится. Я так и сказала мистеру Адамсону: предоставьте это мне, и я устрою вашу сестру как принцессу. Комната отличная, вот увидите. Небольшая, но очень, очень уютная. С великолепным видом. И… довольно тёплая, да.

Пока хозяйка расхваливала на все лады комнату, Оливию охватывали все большие подозрения на этот счёт. Внезапно умолкнув, миссис Сиверли подошла ещё немного ближе, впрочем, по-прежнему не делая никаких попыток забрать у гостьи саквояж, и, деликатно понизив голос, как если бы речь зашла о не самых приличных материях, поинтересовалась:

– А вы, мисс Адамсон, что же, поёте, танцуете? Вы ведь актриса, не так ли?

– Нет, нет, миссис Сиверли, – Оливия поспешно открестилась от принадлежности к братству служителей Мельпомены, – я приехала навестить мистера Адамсона, по его просьбе.

– Как угодно, мисс Адамсон, как угодно, – миссис Сиверли явно ей не поверила. – Да что же это такое! Где носит эту девчонку? Никогда её нет под рукой, когда она нужна. Элис! – она нахмурилась и, сделав пару шагов по направлению к коридору, крикнула ещё раз: – Элис!

Горничная появилась с ещё более недовольным лицом, чем прежде.

– Проводи мисс Адамсон в её комнату и не задерживайся, пожалуйста. Ты нужна мне на кухне.

Горничная, вновь демонстративно вздохнув, нехотя взяла у Оливии саквояж и, ни слова не сказав, принялась подниматься по лестнице. Она была такой худенькой, что ступеньки даже не скрипели под её весом.

Вместе с ней Оливия поднялась ещё на один этаж, потом ещё на один, потом проследовала по длинному коридору, в который выходило множество дверей. Как и на первом этаже, стены здесь были отделаны линкрустом, а на полу лежал линолеум, и такое пристрастие к искусственным материалам могло бы сильно порадовать Фредерика Уолтона[1], будь он до сих пор жив.

Было очень тихо, и Оливия поинтересовалась:

– А что, Элис, все остальные уже в театре?

– Что вы, мисс, – Элис так развеселило это предположение, что она даже повернулась к новой постоялице. – Все ещё спят. Театральные так рано не поднимаются. Правда, я видела, как мистер Адамсон уходил с час тому назад, и вроде бы с ним был мистер Рафаил. Вот они ранние пташки.

Она отперла ключом дверь, находившуюся в самом конце коридора, в неприметном закутке, и вошла в комнату. Пристроила саквояж на стул, стоявший возле кровати, одёрнула передник и мрачно посоветовала:

– Располагайтесь, мисс. – После короткой паузы она добавила: – Миссис Сиверли считает, что вам здесь будет очень удобно.

Спрятав неподобающую улыбку, горничная вышла, оставив гостью одну.

Опасения Оливии подтвердились. Как она и подозревала, комната отнюдь не соответствовала высокой оценке хозяйки пансиона.

Узкая, с таким низким потолком, что Оливия могла упереться в него макушкой, если бы встала на цыпочки, загромождённая какими-то коробками и баулами, стоявшими у стены, она производила впечатление картонного жилища для куклы, которое наспех смастерил старательный ребёнок. Правда, определённый уют в ней всё же был, особенно если сравнивать с сырыми и тёмными комнатами пансиона на Броуди-стрит.

Стены, выкрашенные в кремово-бежевый цвет, были почти сплошь покрыты потускневшими портретами актёров и актрис, вырезанными из газет и журналов, и репродукциями на пасторальные темы, изображавшими барашков, пастушек и покрытые зеленью холмы и долины. Некоторые были без рамок, и бумажные края обтрепались и свисали неряшливыми фестонами.

Небольшое полукруглое окно украсили кокетливыми голубыми занавесками, которые сейчас были задёрнуты, узкую кровать застелили лоскутным одеялом с пышными рюшами, и в некоторых лоскутках можно было узнать ту же материю, из какой были пошиты занавески. По кровати беспорядочно разбрелись некогда пухлые бархатные подушки, сейчас своей формой напоминавшие чёрствые овсяные лепёшки. Платяного шкафа здесь не было, да он бы сюда и не поместился, зато к стене робко жался низенький пузатый комод с захватанными латунными ручками. Здесь, на Камберуэлл-Гроув, могла бы поселиться старая дева, сестра каноника или сельского викария, обожающая своего сиамского кота, или пожилая горничная, получившая скромное наследство, подумалось Оливии.

Она присела на кровать. Та незамедлительно издала протестующий скрип, а потом отчётливо что-то хрустнуло, и вся конструкция ощутимо зашаталась. Оливия тут же вскочила на ноги и подошла к окну. Отдёрнула занавески, помня о великолепном виде, обещанном хозяйкой пансиона – через мутное стекло виднелась часть улицы, параллельной Камберуэлл-Гроув, и чахлое деревце на заднем дворе, в ветвях которого вяло трепыхался обрывок бумаги. На подоконнике лежали жёлудь и сухая муха.

Она покатала жёлудь туда-сюда, ещё раз бегло осмотрела комнату и, обращаясь к томной красотке в меховом боа, улыбавшейся ей со стены, заверила её:

– И ничего страшного! Тут довольно уютно. Мне, знаете ли, доводилось жить в местах и похуже, тем более что это всего на пару дней.

Девушка на афишке продолжила улыбаться, скептически приподняв одну бровь.

* * *

Театр «Эксельсиор», в котором «Лицедеи Адамсона» с самого начала сезона давали по два представления в день, благодаря подсказке миссис Сиверли долго искать не пришлось. Он располагался совсем рядом с пансионом, на пересечении двух оживлённых улиц, и выглядел весьма внушительно.

Четырёхэтажное угловое здание из серого песчаника имело величественный фасад с колоннами, широкими проёмами арочных окон и лепниной в виде виноградных лоз и притаившихся в них мифических существ. Черепичная крыша скрывалась за множеством стрельчатых башенок, дымовых труб и флигелей, отчего здание напоминало важничающую даму в богато украшенной шляпке.

Подойдя ближе, Оливия прочла на самой большой, самой красочной афише: «Спешите видеть! Каждый день, не исключая воскресенья, на сцене покорительница зрительских сердец, восходящая звезда мюзик-холла – несравненная мисс Имоджен Прайс!»

Тут же, в правом нижнем углу афиши, была изображена несравненная мисс Прайс: в матросском костюмчике, лихо сдвинутой набекрень фуражке и почему-то со штурвалом, который прижимала к груди обеими руками, кокетливо отставив в сторону ножку в парусиновой туфельке. Фантазия художника на этом себя не исчерпала – за спиной девушки красовались пальмовые ветви, экзотические цветы, пламенеющий закат и огромный попугай с видом одновременно хулиганским и недоумевающим. Нижний уголок был плохо закреплён, ветер трепал его, словно бродячий пёс обрывок промасленной бумаги, и от этого казалось, что девушка на афише танцует, не в силах оставаться неподвижной.

Имена на остальных афишах Оливии были незнакомы. Она мельком просмотрела репертуар и, с усилием потянув на себя высокую дубовую дверь, вошла внутрь.

Запахи старого театра тотчас же обступили её со всех сторон, медленно подкрались, окутали тенями, заставили воскреснуть воспоминания из прошлого. В детстве близнецы, чей отец был знаменит громкой карьерой пианиста и не менее громким разводом с их матерью, часто бывали в театрах и музыкальных салонах, и запахи пыльных портьер и сухих цветов, сладковатой пудры и театрального грима, дерева и мастики на мгновение вернули ощущение предстоящего счастья, заставили сердце биться быстрее. Мимолётное дуновение сквозняка пронеслось дыханием призрака, и Оливия догадалась, что где-то внутри театра кто-то открыл двери в зрительный зал.

Она начала подниматься по широкой лестнице, одновременно оглядываясь по сторонам. Шаги её были бесшумны, рука скользила по мрамору перил, ощущая его гладкую прохладу. Роскошная люстра, висевшая под сводчатым восьмигранным потолком, сейчас терялась в сумраке, и вестибюль освещал лишь тусклый утренний свет, проникавший сквозь арочные окна. При таком освещении здание театра казалось спящим, заброшенным, как будто в нём не было ни одной живой души, кроме неё. Захотелось спуститься и толкнуть двери – проверить, откроются ли.

В ту же секунду, как ей пришла в голову эта мысль, она услышала голос брата.

– Олив! Ты не представляешь, как я рад, что ты смогла приехать так быстро!

Филипп стоял на верхней площадке и казался искренне обрадованным. Не в силах дождаться, пока она поднимется, он легко сбежал вниз, обнял сестру и повлёк её наверх, всё это время не прекращая говорить и прикасаясь к её плечу своим так, точно они по-прежнему были детьми и нуждались в ежеминутном подтверждении присутствия рядом другого. Радость от встречи и теплота, с которой брат её принял, согрели Оливии душу, заставили позабыть о недавних размолвках и о том, что послужило их причиной, и она даже не сразу поняла, почему в бурном потоке слов Филиппа всё чаще упоминаются имена Имоджен Прайс и некой Люсиль Бирнбаум.

Филипп распахнул перед ней двери, ведущие в зрительный зал, не слишком деликатно подтолкнул сестру вперёд и помахал рукой кому-то, кто находился на ярко-освещённой сцене.

– Я же говорил, что она непременно приедет! Сейчас я вас познакомлю! – прокричал он ликующе, и энтузиазм в голосе брата Оливии категорически не понравился.

Ровным счётом ничего не понимая, она вслед за ним поднялась на сцену и теперь сумела рассмотреть того, кому Филипп так сильно желал её представить. Это был сухой жёлчный мужчина лет шестидесяти на вид, с длинным носом с горбинкой, очень тёмными глазами и такой же тёмной бородкой, свивавшейся в мелкие кольца и придававшей ему облик водевильного злодея. На бесстрастном лице его застыло выражение, будто бы он, разочаровавшись в жизни единожды, решил больше не давать ей шанса обмануть себя, и теперь на всё происходящее взирал с подозрительным ожиданием неминуемого подвоха. Одет он был небрежно: вязаный свитер горчичного цвета, фланелевые брюки с заплатками на коленях и твидовый пиджак, такой ветхий, что лацканы и манжеты обзавелись по краям неряшливой бахромой.

– Рафаил Смит, знаменитый маг, чародей и иллюзионист, объездивший всю Англию, Ирландию и Шотландию и всюду удивляющий публику своим мастерством. Моя сестра Оливия Адамсон, – представил их друг другу Филипп и сразу отошёл в сторону.

Ни слова не говоря, знаменитый маг и чародей медленно обошёл вокруг Оливии, крайне невежливо рассматривая её сверху донизу и время от времени бросая странные взгляды на Филиппа.

Оливия уже привыкла к тому, что их поразительное внешнее сходство вызывает у большинства людей изумление, сравнимое с оторопью, но подобное поведение заставило её порозоветь от досады.

– Филипп, может быть, ты объяснишь мне, что происходит?

– Вы и правда очень похожи на брата, мисс Адамсон, – вдруг произнёс Рафаил Смит, всё ещё разглядывая её. У него был мягкий бархатистый голос, однако в нём не было ни толики обаяния или желания расположить к себе собеседника. – И вы такая же высокая, как и мистер Адамсон, что не слишком подходит для наших целей, – неудовольствие в его тоне позабавило Оливию. – Тем не менее, я полагаю, что при должных усилиях мы непременно добьёмся успеха. Руки у вас достаточно крепкие?

– Кто добьётся успеха? И причём здесь мои руки? – быстро спросила Оливия и тотчас же обернулась к брату. – Филипп, что происходит?

Мужчины переглянулись, и Филипп, подхватив сестру под локоть, вновь повлёк её за собой. Всю дорогу упираясь и повторяя, что больше не сделает и шагу, пока Филипп не ответит на её вопросы, Оливия всё-таки последовала за братом и оказалась в каморке за сценой, всю обстановку которой составляли письменный стол, два стула, конторка и низкая кушетка из тех, что обычно стоят в привратницких. В качестве единственного украшения на облупившейся стене висел тканый гобелен, изображавший одного из античных близнецов-лучников – Апполона, златокудрого юношу в ниспадающем складками хитоне, с колчаном серебряных стрел за спиной и лирой в руках. Его окружали девять прекрасных танцующих муз в развевающихся хитонах: их лица выражали божественный экстаз, а в волосах сверкали золотые ленты.

Окна здесь отсутствовали, и источником неяркого жёлтого света, липкой плёнкой лежавшего на всех предметах, была настольная лампа с треснувшим плафоном. В этой тесной комнатке запахи старого театра почему-то усилились, и к ним прибавился отчётливый душок сырости.

Филипп усадил сестру на стул, предварительно смахнув с него пыль, а сам уселся на диван и обречённо вздохнул. На лицах близнецов застыло одинаковое упрямое выражение, но Оливия первой нарушила молчание.

– В третий и последний раз спрашиваю, Филипп, что происходит? Зачем я здесь? Если ты не ответишь на мои вопросы, я сейчас же заберу вещи из пансиона миссис Сиверли и уеду.

– Постой, Олив, не кипятись так. Я… я и правда должен объяснить тебе кое-что. Признаюсь, с моей стороны было не совсем честным умолчать о некоторых обстоятельствах. Но если бы я написал всё как есть, ты могла отказаться приехать!

– Как приехала, так и уеду, – хладнокровно заявила Оливия, демонстративно беря в руки сумочку. Лицо брата вдруг приняло такое потерянное выражение, что она невольно смягчилась: – Расскажи мне, Филипп. Расскажи, в чём дело.

– Я уже писал тебе, что у нас не всё так гладко, как хотелось бы, – было заметно, что признание далось ему с трудом. – Труппу с самого начала сезона преследуют неудачи. Срок уплаты первого арендного периода в конце декабря, и плата фиксированная. Как бы туго ни шли дела, я должен буду заплатить, иначе нас вышвырнут на улицу. Оркестранты тоже потребуют свою долю. Мне повезло найти подходящее помещение, сама видишь, – и Филипп с нелепой гордостью обвёл руками крохотную комнатку, затерявшуюся в недрах театра, – но если мы его потеряем, то другого не найдём. Сейчас разгар сезона, сама понимаешь.

– Что за неудачи? Ты ничего не писал мне об этом, – тон Оливии всё ещё был холоден.

Филипп вновь испустил горестный вздох и принялся перечислять:

– Сперва случилось замыкание в реквизиторской. Потом Эффи Крамбл сломала руку. Имоджен осталась без напарницы – у них было два совместных номера, очень удачных, публика их хорошо принимала. Кроме того, Эффи ассистировала иллюзионисту, и из-за того, что она выбыла из строя, мы лишились уже четырёх номеров, а это треть программы, ведь труппа совсем небольшая.

До Оливии вдруг начало доходить. Теперь пристальное внимание к её персоне со стороны Рафаила Смита получило объяснение, как и замечания насчёт её роста и лживые уверения брата в письме, что «все страшно хотят с ней познакомиться».

– Постой, Олив, дай мне договорить! – взмолился Филипп. – Мы взяли на место Эффи новенькую, временно, пока она не придёт в форму, но и тут нам не повезло. Люсиль Бирнбаум упала с капитанского мостика, и мы снова в ужасном положении. Шекспировская пьеса, в которой у Имоджен главная роль, ещё не готова к премьере, а включить её в репертуар раньше, чем мы будем готовы – это значит навлечь гнев критиков и испортить Имоджен шанс показать себя как серьёзную актрису. Это может погубить её сценическую карьеру, а играть всю жизнь в мюзик-холле слишком мелко для её таланта, сама понимаешь.

Оливия просто ушам своим не верила – худшие её опасения подтверждались.

– И ты вызвал меня, чтобы я вместе с Имоджен наряжалась юнгой, пела и танцевала на сцене? – Оливия вложила в эти слова всю язвительность, на которую была способна.

– Ну, это у тебя вряд ли получится, – с покоробившей её снисходительностью заявил Филипп. – Работа на сцене – это не так-то просто, как тебе кажется. Но ты права: я написал тебе, чтобы умолять выручить меня и всю труппу и на время! слышишь? только на время! ассистировать Рафаилу в нескольких номерах.

– Позволь, я уточню… – Оливия прикрыла глаза, будто не могла поверить услышанному. – То есть ты просишь меня стать помощницей фокусника? Ходить по рядам со шляпой в руке, а потом в эту же шляпу засовывать кроликов? Подкладывать в карманы зазевавшимся зрителям червовых дам, поддельные записки и прочую чепуху… – она оборвала себя на полуслове. – А что же несравненная мисс Прайс? Разве она, такая опытная актриса с большим будущим, не справится с подобной ролью?

– У тебя крайне превратное представление о том, чем занимаются иллюзионисты уровня Рафаила Смита, – обиделся Филипп, никак не комментируя нападки на Имоджен. – «Лицедеи Адамсона» – это тебе не ярмарочные крикуны, и никаких кроликов в программе нет. Вообще, из животных у нас только мисс Дженни, почтенная ослица на пенсии, и Геркулес, дунайский кудрявый гусь.

– В самом деле? – холодно осведомилась Оливия, вставая и натягивая перчатки. – Какая прелесть. Ну, тогда успехов, – кротко пожелала она и решительно направилась к двери.

Филипп не остановил её. Она стремительно прошла по узкому коридору, потом поднялась по неприметным ступенькам, сразилась с бархатной портьерой, набросившейся подло, исподтишка, и, одержав над ней победу, оказалась снова на сцене, где маг и чародей Рафаил Смит возился с какой-то подозрительной штукой, торчавшей из разверстого люка в полу, пробежала по дорожке между рядами кресел, обтянутых винного цвета плюшем, толкнула неподатливые двери раз, другой, и наконец оказалась на площадке перед вестибюлем. Двери с мягким шорохом, словно кто-то испустил полный печали вздох, захлопнулись за её спиной.

Оливия сделала ещё несколько шагов вперёд. Ступила одной ногой на лестницу, замерла. Ей вспомнились летние события во Фроингеме[2] и то, как она, применив фразу-заклятье родом из детства, вынудила Филиппа помочь ей.

Оливия ещё раз оглядела вестибюль, сейчас утопающий в тусклых сумерках зимнего утра.

Выход был совсем близко.

Представила, как вечером здесь закипит жизнь: нарядные пары будут подниматься по лестнице, предвкушая веселье, дети путаться под ногами и выпрашивать яркие безделушки и карамельных лошадок – всюду гомон и суета, позолота на серых буднях.

Достаточно добежать до пансиона, забрать вещи, и она даже успеет на дневное занятие в художественную студию. Мистер Ходжсон считает, что она делает заметные успехи.

Дунайский кудрявый гусь по имени Геркулес? Оливия, в прошлом у которой было не очень удачное, но гораздо более тесное, чем входило в её планы, знакомство с гусиной братией, понадеялась, что с Геркулесом ей дела иметь не придётся.

Она проделала обратный путь значительно медленнее. Филипп по-прежнему сидел в крохотной каморке за сценой. Он увидел сестру, и глаза его просияли надеждой.

– У тебя что, совсем никаких вариантов нет, кроме меня? – спросила Оливия, опускаясь на стул.

– Ты – наша последняя надежда, Олив, – просто ответил Филипп. – В разгар сезона невозможно найти стоящую свободную актрису, да ещё на то жалованье, что мы в состоянии платить ей. Никто в здравом уме на это не согласится. Кроме того, в реквизит Рафаила поместится далеко не каждая. Имоджен, например, слишком миниатюрная. Она попросту вываливается из кресла, а переоборудовать его будет стоить нам времени, которого у нас нет.

– Ну, хорошо, Филипп. Я согласна. И я хочу тридцать шиллингов в неделю. И никаких гусей! Если хоть один гусь приблизится ко мне ближе, чем на пять футов, то я…

– Двадцать, – быстро сказал Филипп. – И ещё жильё и стол. И никаких гусей! К тому же Геркулес пропал с неделю назад, и мы до сих пор не можем его найти.

Оливия, поразмыслив, кивнула, сняла пальто и повесила его на спинку стула.

– Договорились. Я помогу твоему Мардуку[3] таскать кроликов из шляпы, но только до того момента, пока Эффи или та, новая девушка, Люсиль, которую вы нашли, не сможет меня заменить.

– Эффи нужно буквально пару-тройку недель, чтобы рука окончательно восстановилась, – медленно, со странной гримасой на лице ответил Филипп и нехотя добавил, понимая, что Оливии рано или поздно всё равно станет об этом известно, – а вот на Люсиль надеяться не стоит.

– А что с ней? – мельком поинтересовалась Оливия, разматывая шарф. – Она что же, серьёзно пострадала?

– Серьёзней некуда, Олив. Люсиль сломала шею.

Глава пятая, в которой Оливия Адамсон сводит знакомство с почтенной мисс Дженни, постигает изнанку магических иллюзий и узнаёт много интересного о Люсиль Бирнбаум

Исчезновение с последующей материализацией – вот что всегда по-настоящему изумляет как городскую, так и сельскую публику. За свою сценическую карьеру Рафаил Смит показывал этот фокус тысячи раз, но всё равно тот миг, когда улыбающаяся девушка из плоти и крови, в блестящем костюме, отвлекающем внимание от реквизита на сцене, бесследно исчезает, буквально растворяется в пространстве, – вызывает у зрительного зала долгий восхищённый вздох после того, как каждый из них следил, затаив дыхание, за таинственными манипуляциями Великого мага и чародея.

Прочие иллюзии, входившие в репертуар Рафаила Смита, тоже исполнялись с присущим ему мастерством и нравились публике, но ничто не могло сравниться с главным номером программы. Теперь же, в отсутствие ассистентки, исполнение хитроумного трюка было невозможно, и старый иллюзионист предвидел недовольство разочарованных зрителей, что, само собой, неминуемо отразится на сборах.

Не особенно полагаясь на Адамсона, который заверил его, что сестра непременно согласится выручить труппу, Рафаил посвятил утро тому, что пытался при помощи инструментов хотя бы на дюйм передвинуть крепления кресла, чтобы хрупкая Имоджен Прайс могла стать той самой исчезающей девушкой. Однако театральный реквизит был сработан на совесть, о чём говорило и фирменное клеймо известных в своей области мастеров «Штайнер и сыновья», и вытисненный на толстых кожухах герб австрийского городка, откуда они были родом.

В сердцах побросав инструменты, Рафаил негромко выругался, но тут по ступенькам на сцену вихрем взлетел Филипп Адамсон. Нехотя, с обречённым и растерянным видом, за ним следовала его сестра. Поразительное сходство близнецов сейчас не слишком бросалось в глаза, так как лица их выражали совершенно различные эмоции.

– Она согласна, мистер Смит! Оливия согласилась!

Адамсон радовался, как ребёнок, не понимая, что подготовить его долговязую сестру к работе с реквизитом будет такой же непосильной задачей, как выдрессировать для этого ослицу Дженни. А уж её хмурый и неулыбчивый вид! Ни грана обаяния, даже странно. Впрочем, девушки сейчас совершенно не такие, как во времена его молодости.

Опасения иллюзиониста подтвердились сразу же. Сначала мисс Адамсон не желала лезть в тёмный люк, из которого тянуло сыростью и мышами, потом с великим трудом, после долгих споров и заверений, что с ней не произойдёт ничего непоправимого, удалось пристегнуть её за талию, руки и ноги к креслу и медленно, чрезвычайно медленно и осторожно продемонстрировать работу реквизита.

На этом этапе Рафаил Смит и предвидел основные сложности, и, как человек поживший и с большим опытом, оказался прав. Когда мисс Адамсон вместе с креслом описала полукруг и на несколько мгновений оказалась в положении вниз головой (не то чтобы это было сделано специально, скорее, иллюзионист хотел подготовить свою будущую ассистентку к тому, что её ожидает), то из-под сцены отчётливо донеслись такие слова и выражения, каких девушки времён молодости Рафаила Смита себе ни в коем случае не позволяли. Дюжие работники сцены, проходившие в этот момент мимо, вздрогнули и принялись озираться по сторонам.

Когда же кресло описало полный круг, и мисс Адамсон вновь показалась из люка над сценой – самую малость растрёпанная и с такими глазами, что иллюзионист решил немного выждать перед тем, как вернуть ей свободу, – то она прерывистым тоном, сдувая с лица прядь волос, категорически заявила:

– Я бы хотела перекинуться словечком с мистером Адамсоном, если не возражаете. Прямо сейчас!

Филипп нашёлся неподалёку, у оркестровой ямы, где вёл ожесточённый спор с музыкантами о недопустимости опозданий на репетиции. Рафаил Смит в нескольких словах передал ему суть проблемы и удалился. Оливия так и осталась пристёгнутой к креслу, и, как мог видеть иллюзионист со своего наблюдательного пункта, брат тоже освобождать сестру не спешил, предусмотрительно держась на безопасном от неё расстоянии.

Неизвестно, о чём близнецы говорили, но через четверть часа Филипп тяжело опустился на стул рядом с Рафаилом Смитом и устало сообщил:

– Можете работать дальше, мистер Смит. Только… как бы это сказать… не наседайте на мисс Адамсон очень уж сильно. К ней нужен особый подход. Тут похвалить, там промолчать. В общем, как-то так.

Ничего на это не ответив, фокусник сверился с карманными часами. До дневного представления, когда придётся освободить сцену, времени оставалось достаточно.

Вопреки ожиданиям, дальше дело пошло легче. После беседы с братом мисс Адамсон заметно присмирела, и из её взгляда пропало выражение хищного зверя, запертого в клетке. Убедившись, что работа поворотного механизма не наносит ей никакого вреда, девушка уже не так отчаянно закрывала глаза перед тем, как описать полный круг и вернуться в ту же точку.

Техническая сторона трюка с исчезновением и последующей материализацией сложностью не отличалась. Темп, темп и ещё раз темп – вот залог успешного фокуса. Тут многое зависело от того, насколько быстро двигается ассистентка и что иллюзионист предпринимает, чтобы отвлечь внимание публики от истинных действий участников иллюзии.

Весь расчёт строился на том, что Оливия, пока фокусник делает вид, что читает магическое заклинание над накрытой покрывалом фигурой, должна была молниеносно привести в действие скрытый механизм, открывающий в сцене люк и переворачивающий кресло, задержаться под сценой для того, чтобы освободиться от оков, и ловко пробраться через тайный ход в зрительный зал, где её триумфальное появление возвещало публике о том, что фокус удался в полной мере. После этого Оливии предстояло проделать обратный путь и зафиксировать себя в кресле до того, как иллюзионист приведёт в действие поворотный механизм и вернёт его на сцену.

Для всего этого от ассистентки, по мнению Рафаила Смита, не требовалось большого ума, только подходящее сложение, ловкость и беспрекословное подчинение его приказам. Со вторым, и в особенности с третьим, дело обстояло плачевно.

Мисс Адамсон, немного освоившись, принялась задавать множество каверзных вопросов, и старому фокуснику пришла в голову мысль, что ему гораздо спокойнее, когда новая ассистентка находится в люке, под сценой, а не буравит его взглядом потемневших от досады серых глаз.

Тем не менее дело двигалось. Разумеется, впереди были долгие часы репетиций, так как все действия мисс Адамсон с поворотным механизмом хитрого кресла требовалось отточить до полного автоматизма, но даже сейчас, спустя несколько часов с начала работы, результат внушал Рафаилу Смиту надежду на успешный исход.

Пока лучшим показателем можно было считать четыре с половиной минуты, тогда как уложиться необходимо было в пятьдесят секунд. А ведь следовало ещё научить эту несговорчивую, как все они сейчас, девицу, правильно двигаться по сцене, обаятельно и открыто улыбаться публике, пользоваться гримом, а также обрядить её в шелковый восточный костюм, расшитый полумесяцами, блёстками и стеклярусом. С этим, как справедливо подозревал старый фокусник, могли возникнуть особые проблемы.

Когда отпущенное им время истекло, и за сценой послышались протестующие крики мисс Дженни, которую запрягали в тележку для номера, открывавшего дневное представление, Рафаил Смит вынул из кармана не слишком чистый носовой платок и устало промокнул взмокший лоб. В эту минуту ему казалось, что если бы ему и вправду пришлось готовить к выступлению на сцене ослицу, располагая всего пятью днями, то это и вполовину не было бы так утомительно.

– Ну, мисс Адамсон, для новичка вы справились неплохо, – неохотно признал он, помня слова Филиппа об особом подходе, и сразу добавил: – Но настраивайтесь на большую, большую работу.

Оливия же, стараясь сохранить достоинство и не пыхтеть как паровоз после многочисленных утомительных пробежек под сценой, мрачно заверила его:

– О, я нисколько в этом не сомневаюсь, мистер Смит. А теперь поведайте мне, где я могу найти мистера Адамсона? Очень уж хочется повидаться с ним.

* * *

Растирая покрасневшие запястья, Оливия, с трудом сохраняя внешнее спокойствие, отправилась за кулисы на поиски брата.

Ещё недавно сцена и закулисные помещения были пусты, сейчас же всюду сновали рабочие в матерчатых кепках и серых куртках, переносившие громоздкий реквизит, где-то близко открывались и закрывались невидимые двери, отчего девушку, разгорячённую беготнёй по узкому тайному ходу под сценой, обдавали волны ледяного сквозняка и запахи зверинца. Никто не обращал на неё внимания, и какое-то время она растерянно бродила в сумрачном закулисье, неловко уворачиваясь от рабочих и стараясь не путаться у них под ногами.

Внезапно совсем рядом раздался истошный хриплый вопль, исполненный нечеловеческой муки, и Оливия нервно отшатнулась. Отступив на два шага, она наткнулась рукой на что-то горячее, покрытое шерстью, и резко обернулась, не представляя, что ожидает увидеть.

Из-под густой каштановой чёлки на неё смотрели самые кроткие в мире глаза. Мисс Дженни, почтенная ослица с постоянным ангажементом, закивала, кокетливо запрядала ушами, потянулась маленькой аккуратной мордой с белым пятном на носу к руке Оливии. Не обнаружив в ней угощения, ослица, не пытаясь более быть обаятельной, обиженно фыркнула, запрокинула голову и, раздувая круглые бока, прикрытые нарядной, расшитой бисером попонкой, вновь оглушительно пожаловалась на несправедливость этого мира и жадность отдельных его представителей.

На мгновение Оливия буквально оглохла от пронзительных криков, метавшихся в изрезанном пространстве закулисья, а потом увидела, как сбоку к ней приближается, шагая вразвалочку, вкрадчиво и вместе с тем угрожающе, словно полисмен к мелкому воришке, облако белых перьев. Маленькая голова с клювом на длинной шее уже тянулась к застывшей от ужаса девушке, когда из-за угла вышел плечистый мужчина с плетёной корзинкой в руках.

Он быстро оценил ситуацию и, сняв суконную кепку, принялся отгонять ею гуся от Оливии, стараясь не распалить того перед выступлением.

– Отходите, мисс, вон туда, – махнул он корзинкой в угол, где стоял деревянный сундук, обклеенный газетными вырезками, и бутафорская этажерка из картона. – И, бога ради, не вздумайте шуметь! – предупредил он строго, хотя Оливия по-прежнему не издавала ни звука. – Гусь и так всегда нервничает перед представлением. Чарли не очень-то привычный к нашему делу, так что ни к чему его зря расстраивать.

Оливия, закатив глаза, не стала спорить и медленно отошла на безопасное расстояние. Всё это время ослица Дженни нетерпеливо перебирала копытами и тянулась мордой к плетёной корзинке, вновь совершенно беззастенчиво изображая приличную особу с кротким, как у голубицы, взглядом.

Загнав гуся на тележку, где тот принялся как ни в чём не бывало чистить перья, спаситель Оливии залихватски забросил кепку на голову, вынул из корзинки очищенную морковь и предложил её ослице на раскрытой ладони.

– Желаете, мисс, подружиться с нашей Дженни? – не оборачиваясь, спросил он. – Тогда угостите её. Смелее, мисс, она у нас девочка смирная.

Он протянул корзинку, и Оливия вынула из неё одну морковку, внимательно следя за настроением ослицы. Та весело хрустела угощением, по-прежнему выражая ангельскую кротость и миролюбие, и только её бархатные ноздри угрожающе подрагивали.

Оливия медленно, поглядывая на тележку, в которой как-то слишком подозрительно затих гусь, приблизилась к ослице на расстояние вытянутой руки, но тут над самым её ухом раздался голос Филиппа, полный неподдельного возмущения:

– Ну как же так, Олив?! Я же сказал тебе сразу после репетиции отправляться к мистеру Проппу, в костюмерную. Ты что, думаешь, у меня дел других нет, как искать тебя по всему театру?

Негодование Филиппа, молниеносно вошедшего в роль её нанимателя, позабавило Оливию, вот только возразить на это она ничего не успела. Брат, уверенно взяв её за руку, быстрым шагом пустился в обход сцены, и ей пришлось торопливо следовать за ним. До её слуха донеслась какофония звуков из оркестровой ямы, воспарили и сникли патетические ноты смутно припоминаемой оперной партии. Мальчишеский голос где-то рядом крикнул: «Давай, поднимай!» – и над близнецами с тихим опасным свистом пронеслось нечто огромное, цветное, отчего оба неосознанно пригнулись, и Филипп, распахнув неприметную дверцу, втолкнул Оливию в узкий коридор со стенами, затянутыми плюшем того же оттенка, что и сиденья в зрительном зале.

Всё это время он не выпускал руку сестры, и Оливия так и бежала вслед за ним, зажав в другой ладони очищенную морковку и неся её перед собой, как факел или же меч, вынутый из ножен. Из-за всей этой суматохи и шума она совершенно забыла, что собиралась без обиняков высказать брату всё, что думает по поводу его просьбы заменить ассистентку Рафаила Смита и подчиняться его безумным требованиям.

– Давай-ка заглянем к Лавинии Бекхайм, – неожиданно предложил Филипп и резко остановился перед фанерной дверью с жестяной семёркой, повисшей на одном гвозде.

Он деликатно постучал, и дверь тут же отворилась. На пороге стояла немолодая, но всё ещё красивая женщина с очень румяными щеками, высокой взбитой причёской, похожей на парик, и невероятно миниатюрными и белыми руками, которые она сейчас прижимала к пышной груди.

– Что, уже? – глаза её округлились. – Но ведь не было сигнала…

– Всё в порядке, мисс Бекхайм, не волнуйтесь, – успокоил её Филипп. – До вашего выхода на сцену ещё полчаса. Я забежал познакомить вас с моей сестрой, Оливией Адамсон. Ну, и узнать: как, на ваш взгляд, с Арчи сегодня проблем не будет? Как он?.. М-м-м… в форме?

Глаза Лавинии Бекхайм затуманились печалью. Она вяло кивнула Оливии, нелепо помахав ей рукой, будто прощалась с кем-то, кто сидел в купе поезда, и с нарочитым оптимизмом затараторила:

– Ну что вы, мистер Адамсон! – она даже всплеснула руками, демонстрируя всю неуместность предположения, что Арчи может быть не в форме перед выступлением. – Всего лишь лёгкая простуда, не более того! Это не помешает ему работать, уверяю вас!

Её глаза, круглые и блестящие, смотрели на Филиппа Адамсона, не моргая, и он в который раз подумал, что связываться с Арчи было большой ошибкой как для него, так и для неё.

– Ну, значит, всё в порядке! – заключил он в той же оптимистичной манере, что и собеседница. – Мы поспешим, мисс Бекхайм, нас ждёт мистер Пропп. И помните, вечером в пансионе будет торжественный ужин в честь прибытия моей сестры. Разумеется, вы приглашены!

Лавиния Бекхайм, опять всплеснув холёными руками, принялась благодарить, но Оливия уже этого не услышала – Филипп вновь повлёк её за собой.

– Торжественный ужин в мою честь? Филипп, ты с ума сошёл? – прошипела она на бегу, пытаясь вырваться вперёд и заглянуть брату в лицо.

– Ты не представляешь, как все удручены последними событиями. Людям, как воздух, нужны хорошие новости, – назидательно произнёс Филипп, старательно не замечая её попыток освободиться. – А твой приезд – это как раз то что надо. И прошу, – тут он обернулся к сестре и умоляюще сложил ладони: – Постарайся быть со всеми поприветливее. Особенно…

Тут широкие двустворчатые двери, над которыми висела чеканная табличка с надписью «Костюмерная», распахнулись, и на пороге Оливия увидела Имоджен Прайс.

– С Имоджен, – свистящим шёпотом закончил Филипп свою мысль.

* * *

Лёгкое замешательство на подвижном лице Имоджен Прайс мгновенно сменилось растерянностью, а затем и бурной радостью от встречи. Эта быстрая смена выражений не укрылась от внимания Оливии.

– О, дорогая, вы всё-таки приехали! – в голосе Имоджен чувствовались теплота и приязнь, и объятия, в которые она заключила Оливию, казались такими естественными. – Мы все тут просто сходим с ума, правда, Филипп? Это по-настоящему самоотверженно с вашей стороны – выручить нас в такой нелёгкий для труппы момент.

В одной руке Имоджен Прайс держала за лапу упитанного игрушечного медведя с пуговичными глазами, а Оливия – очищенную морковь, и обе девушки с любопытством оглядели друг друга.

– Но я уже убегаю! Мне ещё нужно переодеться и наложить грим, ведь без него я сущее страшилище, а зрители, бедняги, такого явно не заслужили, – Имоджен переступила порог костюмерной, посылая всем воздушные поцелуи и помахивая медвежьей лапой, точно он тоже прощался. – Мой выход в самом начале второго отделения, так что я лучше потороплюсь.

Она ещё раз помахала всем и тут же скрылась из виду. Филипп и невысокий, начинающий лысеть джентльмен с портновским метром на шее несколько секунд прислушивались к перестуку её каблучков, сохраняя на лицах до смешного одинаковое рассеянно-мечтательное выражение.

Оливия откашлялась.

– Мистер Пропп, я хочу представить вам нового члена труппы, – Филипп пришёл в себя и вернулся к прежнему деловому тону. – Моя сестра – Оливия Адамсон. Мистер Пропп – наш штатный волшебник и повелитель костюмерной. Он творит просто невероятные вещи! Благодаря ему у нас лучшие костюмы, какие только можно вообразить!

Джентльмен с портновским метром в ответ улыбнулся скромно, но не слишком. Похвала, хоть и была ему приятна, явно считалась им вполне заслуженной и нисколько не преувеличивающей его заслуги. Он принялся осматривать Оливию профессиональным цепким взглядом, обходя вокруг неё так же, как и Рафаил Смит недавним утром.

– Ну, что я могу сказать… Придётся шить, – наконец заключил он. – Ничего готового на рост мисс Адамсон у меня нет, – он с сожалением развёл руками.

– И сколько это потребует времени? – Филипп не скрывал озабоченности. – Костюм должен быть готов к субботе, мистер Пропп. Это возможно?

– Значит, к субботе… – мистер Пропп произвёл в уме какие-то вычисления и ещё раз оглядел Оливию с некоторым неодобрением. – Ну, раз нужно к субботе, значит, костюм будет готов к субботе. Но необходимо определиться с материалом.

Тут он распахнул огромный шкаф и резво принялся таскать из него рулоны чего-то блестящего, сияющего, словно слюда или стрекозиные крылышки, и бросать их на огромный стол для раскроя. Оливия ужаснулась – все предложенные варианты, на её взгляд, больше подходили для нарядов дешёвых кукол, каких продают уличные торговцы на Стрэнде.

– Филипп, ты уверен… – начала она несмело, но никто её не услышал.

Пока брат с мистером Проппом выбирали материю для сценического костюма, в немалой степени не интересуясь её мнением на этот счёт, Оливия немного осмотрелась. Костюмерная поражала воображение обилием зеркал, высотой потолков с превосходной лепниной и великолепием свисавших с него кованых люстр, озаряющих каждый уголок помещения с беспощадной ясностью. Манекены, одетые во фраки и сюртуки, выстроились вдоль стены, как солдаты на плацу. В углу теснилась стайка роскошных платьев, в ней соседствовали как современные наряды, так и туалеты елизаветинской, викторианской и эдвардианской эпох. Матовый струящийся эпонж, ломкий крепдешин, атлас, муар, шармез и синель – можно было подумать, что это костюмерная Королевского театра. На открытом, от пола и почти до потолка стеллаже виднелись шляпные коробки, и Оливия, в общем-то, равнодушная к подобным вещам, вдруг поймала себя на мысли, что была бы не прочь заглянуть в эту пещеру Алладина и как следует порыться в её сокровищах. В простенке между двумя арочными окнами висело зеркало, над ним – гобелен с изображением крылатого воина с горящим взором и мечом, воздетым в запале битвы. Заинтересовавшись, Оливия подошла ближе и прочла надпись, вытканную золотыми нитями: «Зелус». Оглянулась в недоумении – суетливый лысеющий джентльмен с портновским метром на шее и подушечкой с иголками на запястье не обнаруживал никакого явного сходства с крылатым стражем из свиты Зевса, олицетворяющим страстное соперничество и рабскую преданность властелину.

– Оливия, подойди-ка сюда на минуточку, – Филипп поманил сестру рукой, и обманчивая кротость в его взгляде, совсем как у мисс Дженни, заставила ту почувствовать себя в ловушке. – Ты только взгляни! По-моему, это то, что надо!

После длительных препирательств с мистером Проппом на столе остались два рулона материи – тёмно-зелёный бархат цвета лесного мха и нежно-лимонная кисея, густо расшитая крошечными сверкающими звёздочками.

– Должно неплохо получиться, – нехотя вынес вердикт мистер Пропп.

И бархат, и кисею он специально отложил для платья мисс Прайс, играющей главные роли в шекспировской постановке, но спорить с Филиппом Адамсоном не стал, решив, что заменит материю для костюма Оливии позже.

Ей же не оставалось ничего другого, как покорно кивнуть, избавиться наконец от морковки, бросив её в мусорную корзину с обрезками тканей, и принять из рук костюмера портновский метр, чтобы снять мерки.

* * *

Эффи Крамбл отчаянно скучала. В этот час, когда все артисты труппы находились на Гроув-Лейн, пансион миссис Сиверли пустовал, и это нагоняло тоску. Книги Эффи не жаловала, а стопка театральных газет и журналов, лежавших под кроватью за неимением другого места, была давно прочитана от корки до корки.

Горничная Элис сразу же всем разболтала, что ранним утром в пансион прибыла сестра Филиппа Адамсона, и теперь Эффи караулила её, держа дверь своей комнаты приоткрытой и вслушиваясь, не заскрипит ли лестница внизу. Ей не терпелось первой составить мнение о новой постоялице, чтобы получить фору перед такими записными сплетницами, как Мамаша Бенни и Лавиния Бекхайм. Вместе с тем она помнила, что Имоджен настоятельно предостерегала её от излишней откровенности с сестрой Филиппа, и это несколько задело её самолюбие, так как Эффи совершенно искренне считала себя неболтливой и весьма осторожной в высказываниях.

Когда в коридоре послышались чьи-то шаги, она потянулась к двери и толкнула её мыском домашней туфли.

– Мисс Адамсон! Это вы? Не забежите ли ко мне на минуточку? – хорошо поставленный чистый и приветливый голосок Эффи был слышен, казалось, в каждом уголке коридора, и Оливии, утомившейся от новых впечатлений и мечтающей хоть на час оказаться одной, пришлось пересилить себя и откликнуться на зов.

На пороге комнаты появилась высокая стройная девушка, до того похожая на Филиппа Адамсона, что Эффи на секунду растерялась. Длинные волосы гостьи, уложенные в косу, в тусклом свете зимнего дня казались тёмно-каштановыми, а не рыжеватыми, как у брата, но выражение лица, походка и все те неуловимые особенности, что придают каждому человеку неотделимую от него индивидуальность, казались хорошо отрепетированным трюком, вроде того, как танцоры, выступающие дуэтом, ценой долгих усилий добиваются безупречной синхронности движений. Она была одета в мешковатые габардиновые брюки тёмно-синего цвета и свободный свитер из грубой коричневой шерсти, придающий силуэту громоздкость и скрывающий изгибы фигуры. Тёмная, невзрачная одежда подчёркивала белизну кожи, чистую яркость серо-голубых глаз и нежный румянец на высоких скулах, однако красавицей сестру Адамсона назвать было сложно. «Одеваться она явно не умеет. Или просто ленится прилично выглядеть», – отметила про себя Эффи. – «Да и губы не мешало бы тронуть помадой. Волосы остричь и завить, брови привести в порядок, свитер отдать бродягам, всё одно у них жизнь не сахар…»

Гостья, стоявшая на пороге, чуть нахмурилась.

– О, мисс Адамсон, я… – Эффи не сразу вспомнила приготовленные заранее слова, но уже через секунду принялась за своё: – Входите, входите же скорее! Тут такие сквозняки… Я Эффи Крамбл, ваш брат, вероятно, рассказывал обо мне? Присаживайтесь вот сюда, в кресло, всё равно больше некуда… Ужасная здесь теснота, верно? И довольно прохладно, если честно. Надо признать, что миссис Сиверли могла бы, если бы захотела, конечно, предпринять кое-что, чтобы мы здесь не так мёрзли, но нет… Она делает вид, будто бы в пансионе стоит страшная жара и все кутаются в шарфы и пледы исключительно из желания досадить ей. Выпейте со мной чаю, мисс Адамсон! Я тут целыми днями одна и просто изнываю от скуки! До ужина, когда все возвращаются после вечернего представления, просто целая вечность проходит, – Эффи склонила к плечу голову в мелких кудряшках и, умильно улыбнувшись, прибавила вполголоса: – Я попрошу Элис сделать нам тосты с тем чудесным инжирным джемом, который миссис Сиверли держит для особых гостей.

Последний аргумент оказался решающим, так как Оливия пропустила ланч и успела как следует проголодаться. Эффи правильно истолковала её заинтересованный взгляд, и, вне себя от радости, что сумела первой заполучить сестру Филиппа Адамсона, дёрнула за шнурок.

Вопреки ожиданиям, Элис оказалась как никогда расторопной. Меньше чем через четверть часа она без стука внесла в комнату Эффи поднос с горячим чайником, фарфоровым молочником, серебряной сахарницей и чашками (правда, от другого сервиза, но в пансионе миссис Сиверли никто на такие мелочи внимания не обращал) и восхитительно пахнувшими тостами, намазанными маргарином и тонким слоем янтарного, с мелкими косточками, джема из спелых фиг.

Тоста было четыре, и Эффи, вечно сражавшаяся со своим аппетитом, выбрала два самых больших, с толстым слоем маргарина и джема, радуясь, что некому отчитать её за такое вопиющее нарушение режима.

Горячий чай, тосты и дурашливая словоохотливость Эффи, которая молола всякий вздор и вела себя просто и дружелюбно, заставили Оливию расслабиться и перестать мысленно метать громы и молнии в адрес брата. Капелька бренди из небольшой фляжки, предложенная Эффи с бесшабашной щедростью пирата, превратила девушек в заговорщиц, а чай в их чашках – в согревающий и развязывающий языки грог. Вскоре они уже болтали как старинные подруги, отбросив всякие церемонии, и Оливия покатывалась со смеху, наблюдая, как Эффи пародирует манеру Рафаила Смита поглаживать бороду и свирепо шевелить бровями.

– Не представляю, мисс Крамбл, как вы ухитряетесь с ним работать, – призналась Оливия, содрогнувшись от воспоминаний о жутком переворачивающемся кресле и гневных окриках Рафаила Смита, раздосадованного её медлительностью. – Я как представлю, что завтра мне опять с ним репетировать…

– Вот глупости! Даже не вздумайте опускать руки, – Эффи в шутку легонько хлопнула Оливию по колену. – Это поначалу кажется, что нипочём не осилить новый трюк, а потом всё пойдёт, как по маслу, вот увидите. И с Бродягой сработаться несложно – просто выполняйте все его приказы и не спорьте с ним по пустякам. На самом деле он добряк, просто любит напускать на себя неприступный вид.

– С Бродягой?..

– Это мы так называем его, когда он не слышит, – Эффи нарочито принялась оглядываться по сторонам, прижимая указательный палец к губам. – Это потому, что когда-то давно, ещё до того, как стать волшебником, ему приходилось жить на улице. В труппе у всех есть прозвище, без этого не обходится. Миссис Бенджамин мы зовём Мамашей Бенни – ну, она вроде как не против, ей это даже нравится. Джонни – Найдёныш, Эдди – Танцор, Марджори – Греночка, Лавиния – Румяные Щёчки, вы поймёте почему, когда познакомитесь с ней. Имоджен – Куколка. Арчи – Лев, но это, скорее, из-за его амплуа, ну, вы понимаете.

Оливия не понимала, но решила не признаваться в этом.

– А у Люсиль, той девушки, что погибла, упав с декораций, было прозвище? – спросила она неожиданно для самой себя.

Лицо Эффи впервые за всю беседу приняло отчуждённое выражение. После паузы она всё же ответила, устремив взгляд в чашку, где ещё плескались остатки чая:

– Моровая Язва, вот как её прозвали. И не спрашивайте, пожалуйста, почему.

Последние слова Эффи прозвучали как приглашение, видно было, что девушке невероятно хочется поговорить об этом, но что-то её сдерживало.

Оливия, для которой тайны и недомолвки были, что для гончей свежий след зайца, сделала пробный заход.

– Я надеюсь, с Люсиль случилась неприятность не во время репетиции с мистером Смитом? Весь этот реквизит… Признаться, он не выглядит надёжным, – она постаралась облечь любопытство в опасения за собственную безопасность.

– Бродяга тут совершенно ни при чём, – Эффи сердито встряхнула кудряшками, отвинтила крышку фляжки и привычным движением плеснула щедрую порцию бренди прямо в остатки чая, потом быстро взглянула на гостью, но та как раз обернулась и, глядя в круглое зеркало, висевшее позади кресла, заправляла в косу выбившиеся пряди.

В зеркале отразилось лицо Эффи, и было так странно видеть на нём выражение неприкрытой злобы. Оливия вдруг ощутила, что в комнате холодно, а от окна сквозит. Когда она повернулась к собеседнице, та вновь улыбалась как ни в чём не бывало.

– Реквизит – это хлеб иллюзиониста, – серьёзно произнесла Эффи, явно повторяя чьи-то слова. – Нельзя допустить, чтобы на сцене что-то пошло не так, и Бродяга никогда и никому не позволяет прикасаться к своим сундукам. Он почти всё делает сам, ну, кроме мелочей, которые можно поручить ассистентке. Так что выкиньте эти глупости из головы! С Бродягой вы в полной безопасности, он проверяет каждый винтик до и после всякого выступления.

– Как же тогда всё произошло? – Оливия подалась вперёд, не скрывая своего интереса, и одновременно придвинула к Эффи блюдце с последним тостом.

Та всё же поколебалась несколько мгновений, но, вспомнив, в каких категоричных выражениях разговаривала с ней Имоджен, решила, что ничего страшного не случится, если эту историю сестра Адамсона услышит от неё, а не от кого-нибудь другого.

– Это целиком её вина, – заявила Эффи без всякой жалости, беря предложенное блюдечко с тостом. – Имоджен тут совершенно ни при чём. Никто даже и не думает винить её в случившемся. Всё дело в том, что Люсиль была чудовищно непрофессиональна. Её и взяли-то лишь потому, что я на время выбыла из строя. Да, признаю, она быстро схватывала, буквально на лету, но для сцены этого мало. Нужно постоянно репетировать, отрабатывать каждое движение… Вы, мисс Адамсон, скоро сами убедитесь, что иначе невозможно. Публика не прощает промахов, – Эффи, жеманно откусив кусочек тоста и торопливо его прожевав, продолжила: – Люсиль думала, что ей всё чудесно удаётся, а когда сбивалась прямо посреди номера или не успевала вовремя вступить, винила во всём музыкантов, Имоджен, реквизит, туфли не по размеру или выкрики из зала. У неё всегда был виноват кто-то другой, не она.

– Филипп упоминал, что она откуда-то упала и сломала шею. Звучит просто ужасно, – Оливия содрогнулась.

– С капитанского мостика, – уточнила Эффи. – Это такой помост с двумя лестницами по краям и с фанерным штурвалом на самом верху. Мы с Имоджен в костюмах юнг пели про морячка Джима и с каждым куплетом забирались всё выше, каждая по своей лестнице, чтобы в финале станцевать моряцкую джигу там, наверху. Не так уж это и высоко, – повела она плечом, набивая себе цену. – Я бы и со сломанной рукой вмиг туда забралась. Там футов десять, не больше. Но, разумеется, нужно уметь держать равновесие и всё такое.

– А с этим у Люсиль, как я понимаю, были проблемы?

– Ещё какие! – Эффи презрительно фыркнула, ничуть не опасаясь показаться бессердечной. Её давно никто с таким вниманием не слушал, да и горячий чай со щедрой порцией бренди сделал своё дело. – Я вам так скажу: если бы не Бродяга, который замолвил за неё словечко, то даже мистер Адамсон мигом бы сообразил, что из Люсиль Бирнбаум такая же актриса, как из меня – архиепископ Кентерберийский, – Эффи вспомнила, с кем говорит, и слегка покраснела: – Ну, то есть я хотела сказать, что мистера Адамсона можно понять. У него просто не было выхода – театральный сезон в самом разгаре, газетчикам уже раздали контрамарки…

– А кто-нибудь видел, как бедняжка упала? Присутствовал кто-нибудь при этом?

– Бедняжка, ага, как же! – Эффи скривилась и снова презрительно фыркнула. – Скажете тоже! Нет, конечно, жаль, что с ней такое приключилось, – тут же поправилась она, заметив, что Оливию покоробила её выходка, – но если бы вы, мисс Адамсон, знали Люсиль Бирнбаум, то ни за что не назвали бы её бедняжкой. Не из таких она была. Делала что хотела, и никто ей был не указ. С самого первого дня, как появилась, тут же принялась наводить свои порядки. Выбрала лучшую гримёрную из оставшихся, без спросу начала рыться в реквизиторской. Вытащила оттуда старющие пыльные гобелены, повесила сначала их у себя, а потом уговорила Лансело… то есть мистера Адамсона, – Эффи вновь легонько покраснела, и голос её взметнулся на пол-октавы, – развесить их у каждого в гримёрке. Вечно со всеми спорила, всех задирала…

…Эффи ещё долго перечисляла прегрешения покойной, но Оливия, повинуясь наитию, перебила её вопросом.

– А кто был изображён на вашем гобелене, мисс Крамбл?

Эффи скорчила презрительную гримаску:

– Кошмарное какое-то существо – полуженщина-полузмея. Ума не приложу, как кому-то в голову взбрело такое. Он у меня повисел два дня, а потом я его обратно отнесла, не желаю я каждый день смотреть на этакую…

– …Ехидна, – задумчиво пробормотала Оливия, более не вслушиваясь в слова Эффи, которую не так-то просто было заставить замолчать.

– …А она как увидела, что я избавилась от него, так и принялась улыбаться своей мерзкой…

– …Мисс Крамбл, а почему вы сказали, что Имоджен тут совершенно ни при чём, и её никто не винит? – запоздалая реакция Оливии объяснялась усталостью из-за раннего подъёма и непривычных акробатических этюдов.

– Потому что в тот жуткий день – ну, когда всё случилось, – именно она заставила Люсиль пойти в театр после вечернего представления и репетировать танец на помосте. Но, уверяю вас, мисс Адамсон, Имоджен ни в чём не виновата! Люсиль допускала столько промахов на сцене, что просто удивительно, как публика её ни разу не освистала. И ей даже не было стыдно, представляете?! – Эффи вытаращила карие глаза и всплеснула одной рукой, отчего тёплая шаль тут же скользнула ей за спину. – Да на её месте я бы репетировала с утра до ночи и с ночи до утра, а она лишь посмеивалась. А когда мистера Адамсона не было рядом, то и вовсе говорила, что зрители – сборище лентяев и недоумков, можете себе представить?!

Беседа вновь свелась к тому, какой ужасной актрисой была покойная Люсиль Бирнбаум, и Оливия попыталась это предотвратить.

– Вы, мисс Крамбл, должно быть, ужасно расстроились, когда всё произошло. Всё-таки несчастный случай, полиция… Это так действует на нервы, – сказала она участливым тоном.

– Ох, мисс Адамсон, и не говорите! – Эффи закатила глаза и прижала ладошку с наманикюренными пальчиками к груди. – Мы все до сих пор в себя никак не придём. Да, да! – Эффи покивала для большей убедительности и снова прижала ладонь к груди, и этот однообразный дежурный жест напрочь лишил её слова искренности. – Да мы-то что, мисс Адамсон! Вот ваш брат… Мистер Адамсон просто на себя был не похож, когда ему про Люсиль сообщили. Это ведь такие убытки для труппы! Мы уже неделю работаем по сокращённой программе, и недалёк тот час, когда кто-нибудь из публики сообразит, что за свои кровные получает только половину обещанного пирога. И Эдди, само собой, тоже загоревал.

– Эдди?

– Это который выступает с Джонни, – пояснила Эффи, ёрзая на кровати и пытаясь одной рукой накинуть шаль на оба плеча. – У них парные номера – чечётка, танцы, несколько скетчей.

– А почему Эдди горевал по Люсиль?

– Окрутила она его, – Эффи со старушечьим ханжеством поджала губы. – Голову ему морочила, а он, простая душа, ничего и знать не хотел. Ходил всё за ней, ходил, как дурачок какой-то, честное слово. Весь светился, когда она с ним заговаривала, – Эффи зажмурилась, а потом резко распахнула глаза, придав лицу восторженное и придурковатое выражение. – Бегал за ней как собачонка.

– А полицейские кого-нибудь допрашивали?

– Нет, что вы, мисс Адамсон! – подобное предположение, казалось, до глубины души возмутило Эффи Крамбл. – Мы все приличные люди, а не какая-нибудь шайка бандитов, чтобы нас допрашивать. Скажете тоже, допрашивать!

– Я подумала, что необъяснимая смерть одной из артисток…

– Как же необъяснимая-то, мисс Адамсон? – Эффи раздосадовало, что гостья, поначалу показавшаяся ей приятной собеседницей, оказалась такой непонятливой и вместе с тем дотошной. – Говорю же, Люсиль Бирнбаум случайно сорвалась с помоста, и ничьей вины в том нет. Ей следовало быть поосторожнее, только и всего. Вы, что же, полагаете, что кто-то из наших мог…

– Нет-нет, мисс Крамбл, вы неверно меня поняли. Я ничего такого не имела в виду, – Оливия, понимая, что чересчур далеко зашла, пошла на попятную, но было поздно.

Высоко приподнятые тоненькие брови Эффи Крамбл сошлись в одну линию, взгляд стал колючим и неодобрительным:

– Я вам так скажу, мисс Адамсон: мы все тут как одна семья. Грешно даже думать, что кто-то из наших мог… Нет, у меня язык не повернётся такое сказать! – и Эффи возмущённо вскинула голову. – Конечно, ангелы все на небесах, и всякое порой бывает. Мамаша Бенни, к примеру, при всей своей душевности скряга, каких поискать. Куда там до неё нашей хозяйке! Хоть бы разок внесла свою долю в общие посиделки. А недавно, когда у меня вышел весь воск для обуви – а на улицах была жуткая слякоть! – и мне понадобилось промаслить ботинки, чтобы не промокали, она сказала, что у неё ничего нет, а я сама! сама видела, как она принесла из аптеки целую бутыль касторового масла. Представьте себе, пожалела унцию касторки! – Эффи ехидно рассмеялась. – Или взять Лавинию. У неё есть небольшое наследство, которое она тратит в основном на наряды и на то, чтобы одалживать деньги своему ненаглядному Арчи, но с другими она вовсе не так щедра. Попробуйте-ка попросить у неё пару фунтов в долг, так она даст ровно половину, не больше!

Беседа вновь повернула не в ту сторону. Оливия, мечтавшая об отдыхе, сделала попытку завершить её и ускользнуть к себе:

– Подумать только, как всё непрочно в этом мире, – философски вздохнула она, отодвигая пустую чашку. – Никто из нас не ведает, какая случайность вдруг станет роковой.

От этих слов Эффи Крамбл нешуточно оживилась.

– Вот и Мамаша Бенни так говорит! Прямо слово в слово! – восхитилась она. – Хотя я, мисс Адамсон, в тот день с самого утра знала, что грядёт что-то недоброе, – Эффи покивала с важным видом. – В то утро всё пошло наперекосяк. К завтраку подали подгоревшие тосты – я потом два дня изжогой мучилась! Дневное представление сорвалось, Люсиль весь день закатывала скандал за скандалом, а потом и вовсе отказалась выходить на сцену во время вечернего представления. Уж как её ни стыдили, как ни уговаривали! Ещё совести хватило заявить: «Вы все мне тут враги!» Какова наглость, а? Наплевала на уговоры и вернулась в пансион. Элис, горничная, рассказывала, что она весь вечер дверями хлопала и жаловалась миссис Сиверли, как дурно с ней обходятся. Да если бы не отчаянная ситуация, то мистер Адамсон сразу бы её рассчитал! – Эффи решительно хлопнула раскрытой ладонью по колену и повторила: – Сразу бы и безо всяких разговоров!

– А что мистер Адамсон сделал вместо этого?

– Уговаривал её битый час, вот что! – Эффи не скрывала своего недовольства слабохарактерностью антрепренёра. – А она сидит, глазами сверкает, как кошка из-под кресла, и молчит. Ну, он и отступился. Сказал только, что жалованья за отработанную неделю она не получит, и что ещё одна такая выходка, и…

За дверью, в коридоре, послышался отчётливый шорох, и обе девушки непроизвольно вздрогнули. Эффи умолкла и поправила сползшую с плеча шерстяную шаль.

– Элис, это ты? – Эффи позвала горничную, но никто не откликнулся. – Наверное, миссис Сиверли, хозяйка, – прошептала она, застёгивая сумочку, из которой выглядывала фляжка, и убирая её под кровать. – На редкость любопытная женщина. Всё время подслушивает, вынюхивает… А когда все в театре, то и в вещах роется. Прямо не знаешь, куда от неё деться. И этот её вечный траур… Не хочу показаться бесчувственной, – сообщила Эффи, – но сына она потеряла давным-давно, а до сих пор ходит вся в чёрном, как ворона. И только и слышно: «Мой Уилбур то, мой Уилбур это». Ни к чему всё время поминать мертвецов, это живым не на пользу, ну правда же? Вы со мной согласны?

Дверь открылась без стука, и на пороге появилась запыхавшаяся Имоджен Прайс.

– Как хорошо, девочки, что вы уже подружились. Надеюсь, мисс Адамсон, Эффи не очень утомила вас своей болтовнёй? – светски поинтересовалась она, принюхавшись и мельком осмотрев поднос с пустыми чашками и молочником.

Глава шестая, в которой Оливия проводит вечер в мюзик-холле на Гроув-Лейн, а после представления её ждет скромный ужин в пансионе и домашний концерт

В мюзик-холле на Гроув-Лейн представления давались дважды в день: дневное в два часа пополудни и вечернее в шесть.

Днём среди зрителей можно было заметить мелких лавочников, уличных торговок и ремесленников, хозяев ломбардов, меблированных комнат и сдававшихся внаём экипажей; служанок, улизнувших с кухни среди белого дня, пока хозяева отдыхают после обеда, клерков, оставивших конторы под выдуманным предлогом, букмекеров, длинноволосых художников в нарочито заляпанных красками пиджаках и прочую грубоватую, но не слишком взыскательную публику.

Вечером же «Эксельсиор» посещали зрители посолиднее. Принаряженные семейные пары: дамы в шляпках и замшевых перчатках в тон, джентльмены в сюртуках и начищенных до блеска башмаках из воловьей кожи – респектабельные буржуа, предающиеся беззаботному отдыху. Хозяева универсальных магазинов со всей семьёй, банковские служащие в костюмах из гладкой плотной шерсти в ёлочку, младший персонал фондовой биржи, старательно копирующий на лицах выражение пресыщенности, свойственное завсегдатаям клубов на Дувр-стрит, влюблённые пары и стайки машинисток из Сити в лёгких не по сезону туфельках и шляпках – всем им требовалось хотя бы на один вечер позабыть о бесконечных однообразных буднях и окунуться в мир притворных страстей, чудес и музыки.

Праздничное воодушевление сгустилось под высоким сводчатым потолком вестибюля, оно почти что зримо мерцало над головами тех, кто дожидался своей очереди у шатра «Мадам Луизы, потомственной гадалки и предсказательницы судьбы» или бродил между высоких витрин со всякой блескучей чепухой, на которую так одинаково падки дети и юные девушки. Тут были картонные ветряные мельницы, обёрнутые золочёной фольгой, павлиньи перья, маскарадные шапочки, трещотки, миниатюрные складные трости, фальшивые носы и бороды, китайские веера с костяными ручками, блестящие мячики на резинке, набитые опилками и резаной бумагой, и «тёщины языки», разворачивающиеся с оглушительным треском, если в них подуть.

В воздухе мешались волнующие ароматы духов, пудры, сигар, влажной шерсти и твида, и от низкого вибрирующего гула у Оливии защекотало в ушах. Утром, когда она впервые очутилась под крышей старого театра, затея брата казалась ей не более чем игрой, забавой – одной из тех причуд, что в детстве заставляли его то часами мастерить из картона биплан в натуральную величину, то дрессировать соседского кота при помощи мясных обрезков и деревянных кубиков с буквами. Теперь же, рассматривая нарядную публику, прогуливавшуюся по залу, и любуясь мраморной лестницей, затейливой лепниной потолка и стеклянной люстрой, рассылающей во все стороны мерцающие разноцветные искры, Оливия убедилась в реальности его замысла. Здесь всё было настоящим – театр, актёрская труппа, хлопоты, свалившиеся на брата как на антрепренёра – и в этом не было ни капли игры. Филипп и правда верил в то, что делает, и теперь очередной виток судьбы приближал его к намеченной цели, или же, напротив, отдалял.

– Я встретила Джонни и попросила его отнести наши пальто в мою гримёрку, – Эффи, перекрикивая гомон толпы, наклонилась к Оливии очень близко, и та, погруженная в свои мысли, вздрогнула от неожиданности. – Идите за мной, мисс Адамсон, я познакомлю вас с Мамашей Бенни.

Прикрывая сумочкой, как щитом, сломанную руку, Эффи устремилась сквозь толпу к шатру, который был установлен слева от входа в полукруглой нише, возвышавшейся на два фута над мраморным полом. В прежние времена тут размещался оркестр, в перерыве между отделениями наигрывающий мелодии из опереток и короткие увертюры, но у труппы не было возможности приглашать дополнительных музыкантов, и потому теперь здесь располагался шатёр гадалки.

Шатёр был украшен колокольчиками, издававшими на сквозняке нежный мелодичный звон, и так умело подсвечен разноцветными лампочками, что купол его, казалось, был выдут великаном из нежно-абрикосового прозрачного стекла, а стены возведены из леденцов и полосатых тянучек. Только подойдя вплотную, можно было заметить, что полог шатра сшит из лоскутков кисеи и шёлка, шифона и бархата. Иллюзия была настолько убедительна, что Оливия с сомнением потрогала полотно и тут же заметила, как очень серьёзная дама в пенсне, думая, что её никто не видит, проделала то же самое.

Эффи, не обращая внимания на внушительную очередь, решительно пробралась к входу, и, откинув полотнище ткани, проскользнула внутрь. Через минуту оттуда выбежала раскрасневшаяся троица совсем юных девиц (все три заговорщически переглядывались, хихикали и сияли, будто им в мужья посулили наследных принцев), а Эффи высунулась наружу и поманила Оливию рукой.

Внутри шатра оказалось сумрачно и душно. Всё пространство занимали два стула и круглый столик, на котором стояли мутный хрустальный шар на бронзовой львиной лапе и лампа. Сливочно-жёлтое пятно света придавало сгустившемуся в шатре полумраку чернильную густоту, и тень гадалки от каждого её движения дрожала бесформенной глыбой.

Мамаша Бенни показалась Оливии уставшей и чем-то не на шутку обеспокоенной. Несмотря на духоту, она куталась в шаль и старалась натянуть рукава простого тёмного платья до самых кончиков пальцев. Мысли её, по-видимому, витали далеко, так что и Эффи, и Оливию она поприветствовала рассеянно и без большого воодушевления, а когда в шатёр вошла недовольная задержкой дама в пенсне, с порога принявшаяся возмущаться, кивком указала той на стул и не посчитала нужным даже улыбнуться.

– Пойдём, не будем мешать, – шепнула Эффи Оливии на ухо. – Мамаша Бенни не в духе. Видно, публика сегодня идёт тяжёлая.

Она вновь увлекла Оливию за собой, теперь к маленькому буфету, за стойкой которого бойко управлялся подвижный молодой человек в очень высоком белоснежном цилиндре и с явно бутафорскими усами, такие они были пышные, завитые и напомаженные. Наблюдать за ним было одно удовольствие: в паузах между продажей сластей он доставал из проволочной корзинки апельсины и невероятно артистично проделывал с ними нехитрые, но забавные фокусы.

Он то жонглировал ими, постепенно прибавляя новые в летающую по кругу гирлянду, то делал вид, что заглатывает их целиком, а потом, приподняв цилиндр, под которым вместо волос обнаруживалось птичье гнездо, с комичным изумлением доставал из него разноцветные яйца, круглые леденцы на палочках и хлопушки, которые тут же и продавал пищавшим от восторга детям, обступившим прилавок.

Подойдя ближе, Эффи помахала ему рукой, и он перекинул ей через толпу бумажный кулёк, который она ловко поймала в раскрытую сумочку.

– Джонни запишет на мой счёт, – пояснила она, хотя Оливия не произнесла ни слова и вообще вряд ли поняла, о чём идёт речь.

Толпа в вестибюле начала редеть – зрители поднимались по широкой лестнице, торопясь занять свои места и утихомирить расшалившихся детей. Внимание Оливии привлекла странная делегация: несколько женщин в строгих твидовых костюмах остановились у входа в зрительный зал и, встав в кружок, с жаром что-то обсуждали. Среди них была и та дама, что сначала с подозрением осматривала шатёр, а потом нагрубила гадалке. Сейчас она, вынув из сумочки блокнот, торопливо что-то в нём писала, посматривая снисходительно поверх пенсне на публику.

– Репортёры? – понимающе спросила Оливия, но Эффи с досадой закатила глаза: – Хуже, мисс Адамсон! Это члены Комитета по надзору за общественной нравственностью. У нас недавно случился инцидент, – Эффи, не удержавшись, хихикнула, но тут же посерьёзнела, – и теперь вот без них не обходится ни одно вечернее выступление. Ну, мистер Адамсон вам потом сам расскажет, если посчитает… Арчи, дорогой! Ну, как сегодня?

У широких распахнутых настежь дверей, ведущих в зал, принимал билеты, раскланиваясь направо и налево, импозантный джентльмен в превосходно сшитом смокинге, шёлковом цилиндре и с моноклем. Его галстук-бабочка сверкал миниатюрными капельками страз, на пальце правой руки матово блестел перстень с тёмным камнем, а из прорези жилетного кармашка свисала золотая цепочка часов. «Очень рад приветствовать! Ваша ложа справа… Мы счастливы, что этот вечер… Прошу сюда…» – рокотал он низким вкрадчивым голосом, успевая проверять билеты, направлять зрителей к их местам и подмигивать хорошеньким юным особам из числа машинисток и продавщиц.

Заметив Эффи, он широко улыбнулся и раскинул руки, намереваясь заключить её в объятия, но она проворно спряталась у него за спиной, а когда тот обернулся, приставила ладошку с растопыренными пальцами к носу и показала ему язык.

– Вот негодница-девчонка… – он вздохнул, его плечи карикатурно поникли, но в голосе, когда Эффи подошла ближе, слышалось ликование: – Недурная сегодня выручка, скажу я тебе! Почти полный зал. Хватит, чтобы расплатиться с оркестром и отложить на аренду… А это кто с тобой, Эффи, дорогуша? – обратив внимание на Оливию, стоявшую в сторонке, он приосанился и выпятил грудь.

– Мисс Оливия Адамсон, сестра мистера Адамсона, и новая ассистентка Бродяги, – Эффи представила её тонким манерным голоском, и Оливия поняла, что её прибытие уже обсуждалось между членами труппы.

– Арчибальд Баррингтон, ведущий комик в амплуа светский лев, к вашим услугам, мисс Адамсон, – вынудив Оливию протянуть ему руку, он склонился над её ладонью так низко, что она ощутила на коже тепло его дыхания, а потом выпрямился и долго бормотал что-то неразборчивое низким басом, глядя ей в глаза и многозначительно улыбаясь.

Эффи сочла своим долгом вмешаться. Она без всяких церемоний хлопнула Арчибальда Баррингтона по плечу, предупредила: «Всё расскажу Лавинии, имей в виду!» – и тут же увлекла Оливию в зал, великолепие которого сейчас, когда горели все светильники и люстры, поистине поражало.

Превосходно сохранившиеся резные дубовые панели, кресла, обтянутые плотным малиновым плюшем, позолоченная лепнина – купидоны, танцовщицы и мифические существа, выполненные едва ли не в натуральную величину, благосклонно взирали на столпотворение внизу, пряча лукавые улыбки. Зрительный зал театра был рассчитан на пятьсот мест, и этим вечером он и правда был заполнен почти что целиком.

Для Оливии явилось полной неожиданностью, что для них с Эффи была подготовлена ложа бенуара. Отсюда хорошо просматривались и сцена, и зал, и музыканты в оркестровой яме.

– Видать, мистер Адамсон сильно хочет, чтобы вам, мисс Адамсон, понравилась наша программа, – с лёгкой ехидцей заметила Эффи, уютно располагаясь в кресле с мягкой спинкой и тут же разворачивая бумажный кулёк, доверху заполненный мармеладом и засахаренными орешками.

Оливия не успела ничего на это ответить. Свет в зале начал гаснуть, занавес слегка дрогнул и тут же остановился. Бравурная музыка стихла, чтобы вновь зазвучать, но теперь уже легко и невесомо – в зал, наполненный шелестом одежды и голосами опаздывающих, полилась дивная мелодия. В ней чувствовались и обещание чуда, и туманная ностальгия, и что-то ещё – неуловимое, прекрасное, как шум первого весеннего дождя или запах цветущего сада поутру.

Мелодия оборвалась уже через минуту, оркестр грянул приветственный марш, и представление началось. На сцену, потешно вскидывая передние ноги, обутые в нарядные сапожки, и кивая головой, украшенной алым плюмажем с длинными перьями, вышла почтенная ослица Дженни в яркой малиновой попонке. Её запрягли в небольшую повозку, украшенную искусственными маками и васильками, которой правил джентльмен в невообразимом наряде – во фраке, сшитом из ярких лоскутков, и гигантском цилиндре, невесть как державшемся у него на голове. Он громко распевал нечто, отдалённо напоминающее песни тирольцев, и эти утрированно-горловые звуки сразу же вызвали громкий смех на галёрке.

Пока он давал публике возможность рассмотреть себя со всех сторон, занавес подняли, и за ним обнаружился задник, изображающий просёлочную дорогу. На фоне задника стояла леди в такой же огромной шляпе, что и цилиндр любителя йодля. В одной руке она держала большой фанерный чемодан, а в другой пару шляпных картонок, в несколько раз превосходивших размерами обычные. Платье экстравагантной леди подозрительно напоминало подвенечное, и, когда она принялась подскакивать на месте и залихватски размахивать над головой картонками и чемоданом, привлекая внимание джентльмена в повозке, зрители покатились со смеху.

Из дальнейшей комической пикировки публика постепенно узнавала, что некий мистер Пупс обещал жениться на мисс Бубс и увезти её в свой родовой замок в серебряной карете, запряжённой шестёркой белоснежных скакунов. «Ну где же они, милый? Где?» – драматическим сопрано пела разочарованная леди, заглядывая под повозку и даже приподнимая плюмаж на голове ослицы. «Я обменял слуг, карету и лошадей на повозку и ослика, дорогая, ведь мы с тобой и так богачи – у нас есть наша любовь», – низким басом пел в ответ мистер Пупс, одновременно подмигивая зрителям в зале. «Но как же мы будем управляться без слуг в твоём огромном замке, милый?» – леди чуть не плакала от досады. «В нём всего одна комната, дорогая, зато уборка не займёт много времени», – успокаивал её мистер Пупс. «Но что мы с тобой будем есть, милый?» «То, что ты вырастишь на нашем огороде. И то, что купишь на деньги, заработанные шитьём и стиркой», – терпеливо объяснял жених, поворачиваясь к залу и сетуя на непонятливость будущей супруги. В финале сценки взбешённая леди принималась колотить обманщика шляпной коробкой, и они гонялись друг за другом вокруг повозки с невозмутимой ослицей, продолжавшей кивать в такт музыке и переступать копытами в ярких сапожках.

Зрителям этот немудрёный номер пришёлся по вкусу. На галёрке одобрительно топали, кто-то, мнящий себя остряком, выкрикнул: «Да ладно тебе упрямиться, мисс! Прыгай в повозку, пока мистер не передумал!»

– Арчи и Лавиния всегда открывают вечернее представление, – прошептала Эффи, наклонившись чуть ближе, и Оливию окутало ароматом фруктового мармелада. – Они умеют настроить публику на нужный лад.

В следующем номере те же актёры изображали семейную пару, прощавшуюся на железнодорожном перроне. Декорации были весьма правдоподобны, как и поведение комиков: строгая супруга, высовываясь по пояс в окно, давала мужу многочисленные напутствия и наказывала следить за котом и канарейкой, вовремя платить молочнику и не захаживать в пивные по вечерам, не привечать молодую жиличку с пятого этажа и не вздумать кутить с приятелями – поток наставлений не иссякал, даже когда молодой человек в форме станционного дежурного дёргал за свисавшую с колосников ручку и из-под картонных колёс поезда не начинал валить пар.

Когда же вагон начинал медленно двигаться по сцене (что неизменно приводило публику в восторг), более не скрывающий своей радости супруг круто менял линию поведения и начинал петь: «Прошу, если в вас есть хоть капля человечности, забейте купе гвоздями!» Обняв воображаемую партнёршу пониже спины, он танцевал вальс, а супруга, чуть не вываливаясь из окна, грозила ему кулаком. Остряки с галёрки подбадривающе выкрикивали: «Давай выдыхай, бедолага! Готов угостить тебя пинтой, тебе явно нужнее!»

Номера следовали без перерыва, и публика, не успев опомниться от предыдущего, уже вытирала слёзы смеха, аплодируя следующему. Эффи, хоть и сидела в ложе и находилась этим вечером в роли зрительницы, тем не менее следила за выступлением коллег с полной самоотдачей. Она отбивала мыском башмачка заданный музыкантами ритм, жестикулировала, тихонько напевала себе под нос звучавшие со сцены слова, иногда без всякой деликатности толкала Оливию в бок локтем здоровой руки, призывая восхититься особенно удачным моментом сценки – и всё время ревниво, исподтишка, вглядывалась в её лицо, пытаясь понять, по достоинству ли та оценивает представление.

На сцену вышла актриса, что участвовала в предыдущих номерах, и, не дождавшись, пока вступит оркестр, доверительно сообщила зрителям, приложив ладони к сердцу, что ей ни за что не забыть дней своей молодости. Сначала она пела надтреснутым, подчёркнуто слабым голоском, копируя старомодную манеру прошлых лет, то и дело закатывая глаза и заламывая руки, но с каждым мгновением голос её становился всё сильнее – наполнялся мощью и неподдельным артистизмом, теряя комическую составляющую – и вот перед зрителями на сцене представала настоящая драма: оперная певица прощалась с днями своей славы, своей красоты и блеска юности. Финальные слова она пропела глубоким грудным контральто, и зрители из числа тех, кто хоть что-то в этом понимал, разразились аплодисментами. За сценой раздался голос ведущего, многократно усиленный при помощи технических ухищрений: «Для вас выступали Бесподобная Лавиния Бекхайм и Неподражаемый Арчибальд Баррингтон!» Актёров провожали овациями, и кто-то из зрительного зала даже бросил к ногам Лавинии несколько цветочных букетов.

После на сцену вышли двое молодых людей в белых брюках, в каких летом играют в крикет, льняных пиджаках и с ротанговыми тросточками в руках. Они изобразили комическое па-де-де, показали пару небольших скетчей, виртуозно исполнили синхронный степ и спели дуэтом баллады «Билли Барлоу» и «Прекрасная Кэти Клевер». Тот же хрипловатый и смутно знакомый Оливии голос отрекомендовал их зрителям как «Эдди Пирса и Джонни Джилленхола, лучших танцоров степа по обе стороны океана». Публика долго не хотела их отпускать, и они покинули сцену только тогда, когда вышел следующий актёр.

Это был широкоплечий, рослый и чрезвычайно грузный джентльмен во фраке и начищенных туфлях с длинными носами. На голове его неловко сидел цилиндр со вмятиной на боку, руками в белоснежных перчатках, какие носят официанты и носильщики в больших отелях, он хлопал себя по карманам, словно искал завалявшуюся за подкладкой монетку. Он начал петь дрожащим тенором, на терцию выше оркестра, с робостью глядя на зрителей в первом ряду и не в такт музыке переступая большими ногами. В душе Оливии шевельнулась жалость к нескладному джентльмену, она ждала, что публика освищет его, но, судя по восторженному лицу Эффи Крамбл, которая, как заворожённая, смотрела на сцену, всё шло по плану.

На самом деле номер Марджори Кингсли пользовался у зрителей неизменным успехом. В первой его части она представляла отчаявшегося клерка, который, устав от нищеты и бесплодных усилий по обретению капитала, мечтает вступить в брак с немолодой, но обеспеченной вдовой.

Пусть моя милая будет страшна как смертный грех,

Пусть у неё даже будет один-единственный глаз,

Но я буду любить и лелеять её,

Пока неумолимый рок не разлучит нас.

Я честный человек, ей-же-ей!

Эй, вдовушки всех возрастов с доходом от тысячи фунтов!

Я здесь – я горяч, я силён,

– тут клерк незаметным движением доставал из-под манжет ленты из алого шёлка и начинал махать руками, будто его объяло пламя, а потом принимал гротескную позу силача, демонстрирующего свои мускулы, отчего публика взрывалась истерическим смехом, так нелепо это выглядело и лишь подчёркивало унылые потуги тюфяка-клерка прорекламировать себя наилучшим образом:

И я уже безу-у-у-умно влюблё-ё-о-н!

По окончании первой части номера Марджори Кингсли бросала в зал букет бумажных цветов, неожиданно выхватывая его из-за спины, где он был хитроумно продет в петельку, пришитую к спинке фрака.

После этого актриса семенящими шагами удалялась за кулисы, чтобы буквально через несколько мгновений выпорхнуть на сцену в облике немолодой вдовушки. Под цилиндром скрывался нелепый кудлатый парик пегого цвета, под мешковатым фраком – кричаще-розовое платье с глубоким декольте в оборках и рюшах, на её огромных ногах оказывались блестящие туфельки из золотой парчи, которые лишь подчёркивали её мужеподобность. За те несколько мгновений, что проходили после исчезновения со сцены клерка, одержимого мечтой о женитьбе на состоятельной вдове – клерка-стяжателя, клерка-лицемера – она успевала нанести на лицо грубые мазки грима, и оно приобретало утрированные женские черты: чёрные гуталиновые брови с нелепым изломом, маленький алый рот и румяные щёки.

В таком вот виде она возвращалась на сцену, и публика принималась стучать по полу башмаками, выражая нетерпение и восторг. В образе вдовы Марджори начинала петь на самых высоких регистрах, отчего её голос ломался и приобретал писклявость.

О, как я счастлива, друзья!

– сообщала она всему залу, простирая к зрителям мощные руки в розовых атласных перчатках.

Я его покорила, я его очаровала!

Он не спит по ночам, мечтая обо мне!

Ведь он горяч! Ведь он силён!

И ведь он так в меня безу-у-умно влюблё-ё-он!

К окончанию номера с переодеваниями публика стонала от смеха, с галёрки слышались выкрики: «Берегите капитал, миссис! Смотрите в оба!» Пока зрители успокаивались, актриса успела вновь молниеносно переодеться в мужской костюм и спела ещё две комических песенки: «Джейн с голубой ленточкой», про джентльмена, что всю жизнь мечтал о непьющей бережливой супруге, а в итоге женился на страшной обжоре, и «Историю про Милли-лентяйку».

По завершении выступления голос за сценой грозно предупредил зал, что этим вечером для них выступала Великолепная, Непревзойдённая Мардж Кингсли, восходящая звезда комического жанра. Аплодируя вместе со всеми, Оливия вдруг поняла, почему этот голос кажется ей таким знакомым. Нахмурившись, она взглянула на Эффи и та, хихикнув, подтвердила её догадку.

– Мистер Адамсон решил, что так будет намного таинственнее, – забросив в рот очередную мармеладку, сообщила она. – Смотрите, смотрите, мисс Адамсон, начинается! – смяв пустой кулёк, она вновь фамильярно толкнула Оливию в бок, не позволяя отвлекаться от зрелища.

Музыканты заиграли мелодию с восточными мотивами, свет в зале медленно погас и бархатный занавес с еле слышным скрипом уплыл вверх. На фоне египетских пирамид, терявшихся в туманной дымке, двое плечистых подручных в рубашках с закатанными рукавами вынесли на сцену резной сундук на высоких гнутых ножках и удалились, посвистывая и отряхивая ладони.

Музыка теперь звучала тише и вместе с тем тревожнее, темп её нарастал. Когда напряжение достигло верхнего предела, на сцену стремительными шагами вышел Рафаил Смит в элегантном смокинге и шёлковом цилиндре. Его тёмная борода матово сияла в свете рампы, глаза были подведены чёрным. Он обвёл зал строгим взглядом, снял цилиндр и кинул его за спину. Публика ахнула – цилиндр завис на высоте человеческого роста кверху тульёй и, покачиваясь, будто невидимка, надевший его, удалялся размашистыми шагами, медленно уплыл за кулисы.

«Знаменитый иллюзионист, постигший загадочные учения иллирийских жрецов! Мистик, которому открылись секреты тамплиеров! Последователь тайных практик древних ольмеков! Дамы и господа, перед вами Рафаил Смит собственной персоной!» – когда Филипп закончил представлять артиста, публика взорвалась аплодисментами.

Всё в той же бесстрастной манере Рафаил Смит стянул бархатные белые перчатки и небрежно швырнул их на пол. Засучил рукава и поднял ладони вверх, демонстрируя публике обнажённые запястья. Щёлкнул пальцами – и на сцену выбежала румяная ассистентка в длинном платье из серебристой парчи и с высоким тюрбаном на голове. В руках она держала круглый столик на трёх ножках и серебряный поднос.

– Бедная Лавиния, – с лёгкой ехидцей заметила Эффи. – Вот увидите, мисс Адамсон, она обрадуется вашему приезду больше всех. Они с Бродягой недавно рассорились в пух и прах и до сих пор не разговаривают. Выходить с ним на сцену для неё теперь просто мука.

Внезапно Оливия с полной ясностью осознала: так это же ей, ей самой в скором времени предстоит выбегать на сцену, обсыпавшись блёстками, и улыбаться принаряженной толпе, выполняя требования Рафаила Смита подобно дрессированной собачке! Это же она спустя несколько дней будет подбирать его перчатки и распахивать крышку сундука, демонстрируя, что он совершенно пуст, а потом приглашать подняться на сцену самых недоверчивых зрителей, желавших обнаружить подвох!

Пока Оливия предавалась невесёлым размышлениям, выступление шло своим чередом. Сундук тщательно осмотрели несколько джентльменов и одна леди (из тех, твидовых, что так и сидели на своих местах, не выпуская блокноты из рук и всё время что-то в них записывая), после чего иллюзионист впервые обратился к залу с короткой речью:

– Я прошу добровольца записать своё имя на листке бумаги и передать его мне. Смелее, уважаемые, смелее!

Голос его, усталый, но властный, произвёл на зрителей небывалое впечатление. Оливия отметила про себя, что он не только не заигрывал с публикой, пытаясь ей понравиться или внушить к себе доверие, но даже, наоборот, демонстрировал подчёркнутое равнодушие к производимому им впечатлению.

В зале вскинулись вверх руки. Лавиния Бекхайм со стопкой писчей бумаги торопливо спустилась к зрителям. К ней тянулись желающие, раздавались выкрики: «Мисс, можно я? Пожалуйста, мисс, можно мне?» Она растерянно обернулась к Смиту, не зная, кого из них выбрать.

– Троих, мисс Бекхайм, – разрешил иллюзионист. – Трое могут записать свои имена.

Грянули аплодисменты. Лавиния, улыбаясь, поправила тюрбан, под собственным весом упрямо сползавший ей на затылок, и поднялась на сцену, держа над головой три листка с именами добровольцев.

– Вот ключ, леди и джентльмены, – всё так же бесстрастно произнёс Рафаил Смит, предъявляя его публике. – Самый обыкновенный ключ. Он запирает и отпирает сундук, что находится перед вами.

Иллюзионист прошёл по краю сцены, показывая всем большой позолоченный ключ.

– Свет, если можно, – попросил он, подняв голову, к колосникам, где находились осветители.

В ту же минуту вся его фигура оказалась освещена столь ярко, что зрители, сидевшие на первых рядах, увидели каждый завиток в бороде и каждую морщинку на смуглом лице. Он ещё раз прошёлся вдоль края сцены, терпеливо демонстрируя публике ничем не примечательный ключ. Зрители, вытянув шеи, следили за его руками – кое-кто был настроен скептически (по большей части молодые джентльмены в костюмах из дорогой шерсти), но у остальных на лицах застыло восторженное нетерпение и детское ожидание чуда.

– Мисс Бекхайм, – иллюзионист повелительно шевельнул бровями, и его ассистентка с подносом в руках подошла к краю сцены, так, чтобы все могли внимательно следить за происходящим.

Музыка почти умолкла, из оркестровой ямы доносилась только лёгкая брабанная дробь, похожая на учащённый стук сердца. Рафаил Смит на глазах у всех запер сундук, а потом взял с подноса записки с именами, попросил зрителей в первом ряду убедиться, что это именно они, и, похлопав себя по карманам брюк, недовольно покачал головой.

– Будьте любезны… – Он словно бы стыдился собственной забывчивости: – Есть ли у кого-то в зале спички?

Тут же взметнулась без малого сотня рук, но иллюзионист, подставив ладони, уже поймал картонку, брошенную ему с галёрки.

– Благодарю, – церемонно поклонился он публике, и по залу прошелестели нетерпеливые аплодисменты.

Дальше всё произошло быстро: иллюзионист зажёг спичку и бросил её на поднос. Листки бумаги вспыхнули и превратились в пепел за считаные секунды. После этого Рафаил Смит поднял ключ над головой и дал публике возможность ещё раз осмотреть его, отпер сундук, и, не откидывая крышку, обратился к залу:

– Прошу тех, кто записывал свои имена, подняться на сцену.

Двое молодых людей – один высокий, статный, в поношенном котелке, второй среднего роста, тучный и одышливый – и твидовая леди в пенсне, поднялись на сцену, чтобы вынуть из сундука листки с собственными именами.

Зал взорвался аплодисментами. Твидовая леди была так поражена, что пенсне окончательно съехало у неё с носа и теперь болталось на цепочке. Растерянность заставила её сбросить маску, и стало ясно, что она намного моложе, чем пытается выглядеть.

Оливия хлопала в ладоши вместе со всеми. Происходившее на сцене, разумеется, не являлось ничем иным, кроме как превосходно исполненным трюком, но это так походило на настоящее, взаправдашнее волшебство, что размышлять о механизмах выполнения фокуса не хотелось вовсе. Антипатия к Рафаилу Смиту, возникшая в её душе в первые же секунды знакомства, нехотя уступила место уважению.

После главного номера иллюзионист продемонстрировал ещё пару чудес. Сначала на сцене, повинуясь лёгким пассам его смуглых рук, из ничем не примечательного глиняного горшка с землёй показался зелёный росток, на глазах превращающийся в маленькое лимонное деревце. Публика, затаив дыхание, следила за тем, как под «Весеннюю песню» Мендельсона, которую нежно наигрывал оркестр, на тонких ветвях распускаются белоснежные цветы. Цветение длилось недолго – уже через минуту в густой зелёной листве появились мелкие жёлтые плоды, которые, к нескрываемому восторгу публики, были преподнесены нескольким счастливцам из числа тех, кто сидел на самых дорогих местах.

Чуть позже Рафаил Смит спустился в зал и с помощью подзорной трубы, которую подала ему мисс Бекхайм, превращал носовые платки и шпильки дам в бумажные цветы и яркие пуговицы; картонки со спичками, протянутые ему джентльменами – в превосходные сигары, а лакричные тянучки, взятые из липких детских ладошек, в новенькие сверкающие шиллинги. Последний фокус вызвал на галёрке настоящий ажиотаж: «Эй, мистер, а вот у меня яблоко! Только раз и откусил! Возьмёте яблоко за два шиллинга, мистер?!» – надрывались мальчишки под хохот зрителей.

Когда Рафаил Смит и мисс Бекхайм удалились и реквизит иллюзиониста унесли, на сцене появилась большая узкая коробка – точная копия тех, в которых универсальные магазины продают дорогих фарфоровых кукол с надменными личиками. Свет в зале вновь погасили, музыканты заиграли нежную лирическую мелодию. Откуда-то сверху на сцену начали падать снежинки – подсвеченная софитами разноцветная фольга медленно кружилась, и, когда коробка открылась и из неё вышла напудренная до белизны Имоджен Прайс в розовом пышном платье, в зале раздались одобрительные выкрики.

Номер был незамысловат, как и слова детской песенки, но Имоджен пела и танцевала с большим артистизмом. Оливия впервые видела избранницу брата на сцене и не могла не признать её незаурядного дарования. Партнёром Имоджен выступал гигантский, почти с неё ростом, плюшевый медведь, который под её руководством исполнял уморительнейшие па, отчего в зале то и дело вспыхивал смех.

Номер завершился под громкие аплодисменты, но гвоздь программы, как возбуждённо шепнула Эффи, был впереди.

Пока Имоджен переодевалась, на сцену выкатили высокий деревянный помост с двумя лестницами по бокам и штурвалом посередине. У Оливии быстрее забилось сердце, когда она вспомнила, что именно он стал невольным виновником гибели несчастной Люсиль Бирнбаум, но Эффи, заметив её замешательство, истолковала его по-своему:

– Да Господь с вами, мисс Адамсон! – в тоне девушки слышалась снисходительность профессионала. – Имоджен – будто кошка. Она и во сне сможет отработать номер, не уронив и волоска!

Оливия, как и зрители, убедилась в правдивости слов Эффи. Под оглушительную бравурную музыку на сцену выбежала Имоджен в матросском костюмчике и фуражке с козырьком и тут же вихрем взлетела по ступенькам. Партнёром её выступал Эдди Пирс, синхронно повторявший её движения, и вместе они станцевали на узком помосте такой зажигательный степ под попурри из популярных мелодий, что публика не жалела ладоней, порой заглушая оркестр. Но и это было ещё не всё.

На сцену спустили ярко-красный лакированный биплан – он угрожающе раскачивался в воздухе не меньше чем в десяти футах над полом, пока его не закрепили невидимыми тросами. Однако и после этого поверхность узких крыльев оставалась весьма неустойчивой, и Оливия поймала себя на том, что её ладони крепко стиснуты, а сердце бьётся так часто, что шум отдаётся в ушах.

Понемногу снижая темп, оркестр плавно перешёл к мелодии «Держите домашний огонь горящим», и артисты, мгновенно сменив фуражки на шлемы лётчиков, невесомо перепорхнули с помоста на крылья биплана и, мгновенно установив равновесие, заняли каждый своё крыло и принялись танцевать так, словно бы и не было под ними пустоты, словно узкие дощечки под их ногами были устойчивее самой тверди земной. Из-под шлема Имоджен Прайс выбивались светлые локоны, а её лицо выражало такой заразительный восторг и счастье, что маленькая девочка где-то в зале ревниво выкрикнула: «Я тоже так хочу! Мама, я тоже, тоже!»

Это не было трюком, это было одно сплошное мастерство и неисчерпаемая любовь к публике в каждом движении, в каждой улыбке, адресованной зрителям. Бросив взгляд на Эффи, Оливия заметила, что глаза её блестят от избытка чувств – ладонью здоровой руки, не закованной в гипс, она отбивала на коленке ритм и тихонько подпевала вместе со всем залом: «…нет худа без добра, и сквозь тёмные тучи засияет солнце, выверни тёмное облако наизнанку, пока наши мальчики не вернутся домой…»

Оливия выглянула из ложи – многие зрители стояли, аплодируя и смахивая с глаз слезы, ведь вряд ли в зале нашёлся хотя бы десяток семей, где не проводили бы на Великую войну сына, мужа, отца или близкого родственника. Твидовые леди побросали свои блокноты и присоединились к аплодисментам.

На сцену вышли остальные «Лицедеи Адамсона». Взявшись за руки, они низко склонились перед зрителями, выпрямились и так и остались стоять, не разжимая ладоней и держа спины очень прямыми, а танцоры над ними продолжали свой неистовый танец, и оркестр всё играл и играл одну и ту же мелодию, и аплодисменты не смолкали до тех пор, пока на сцену не опустился алый плюшевый занавес, и в зале не зажёгся яркий свет.

* * *

Стараниями горничной Элис и хозяйки миссис Сиверли, спустившейся ей на помощь, в столовой пансиона на Камберуэлл-Гроув накрыли поздний ужин.

К рисовому пудингу с патокой (из тех, что подают в сиротских приютах, дабы взрастить в воспитанниках смирение перед лицом жизненных невзгод и прочие унылые добродетели) никто из артистов не притронулся, и он медленно оплывал на блюде, теряя форму и покрываясь неаппетитной плёнкой. Жидкий картофельный суп тоже популярности у постояльцев не снискал, и миссис Сиверли, заметив это, поджала бескровные губы и осуждающе покачала головой, прикидывая, сумеет ли кухарка из остатков несъеденного ужина соорудить что-либо удобоваримое для завтрашнего обеда.

В столовой, чьи окна выходили на северную сторону, из-под плохо пригнанных рам сквозил ледяной воздух. Все кутались, во что могли, и время от времени с тоской поглядывали на пустой камин.

– Этот кошмарный холод нас всех угробит, – громко заявила Эффи Крамбл, не заботясь о том, слышит ли её хозяйка. Съев пару ложек супа, она решительно отставила тарелку и придвинула ближе к себе блюдо с золотистыми сардинами и ветчиной, которые по просьбе Филиппа прислали из лавочки, что за углом. – Прошлой ночью я к утру не чувствовала пальцев на ногах, так холодно было в комнате. Вам, мисс Адамсон, просто несказанно повезло, что в вашей комнате одно окно, а не два, как у меня, а не то бы вы тоже…

– Не стоит так налегать на ветчину, золотко, – Мамаша Бенни укоризненно поцокала языком и отодвинула блюдо подальше от Эффи, одновременно придвинув к ней коробку с диетическими крекерами.

Рукав её платья из тёмной шерстяной материи пополз вверх, обнажив запястье, и Оливии, сидевшей напротив гадалки, бросились в глаза синеватые отметины, выделявшиеся на бледной коже. Та, заметив её взгляд, мгновенно натянула ткань до самых кончиков пальцев и опустила руки на колени.

Громко, чтобы все слышали, миссис Сиверли отдала Элис приказание разжечь камин в гостиной и принести туда поднос с чайником и чашками. От перспективы согреться наконец у огня все оживились.

– А нельзя ли подать к чаю, миссис Сиверли, того чудесного печенья, что вы испекли сегодня днём? – заискивающе спросила Лавиния Бекхайм. – Вы просто мастерица! У меня никогда не получалось испечь печенье с такой хрустящей и румяной…

– Сожалею, мисс Бекхайм, но печенье предназначается для несчастных страдальцев, к которым жизнь вовсе не так благосклонна, как к нам с вами, – хозяйка пансиона строго пресекла комплименты её кулинарному мастерству, а после, немного смягчившись, добавила: – Весь секрет в том, чтобы использовать качественное сливочное масло. Только масло, никакого маргарина. Но не стоит забывать, что роскошь, – она обвела руками и стол, заставленный сероватым, «замытым» фарфором со скудным ужином, и не слишком чистую столовую со старомодной мебелью, освещённую тусклым светом настенных ламп, – доступна далеко не каждому. Многие, очень многие, мисс Бекхайм, не имеют в этот зимний вечер не то что сытного ужина и возможности согреться у огня, но даже и крыши над головой. Полагаю, нам всем стоит об этом поразмыслить, – и миссис Сиверли принялась за суп, довольная собой и своей маленькой проповедью.

Лавиния Бекхайм нервным движением тронула эмалевую булавку на воротнике лёгкой шелковой блузы. Сидя спиной к окну, она сильно озябла – шея так и вовсе заледенела, – но привитые в юности стандарты, которым истинная леди должна следовать в любой жизненной ситуации, не позволяли ей дрожать или вульгарно кутаться в шаль, как это делала простушка Эффи, не имевшая понятия о том, что дамам к ужину надлежит спускаться нарядными, а нытьё и злословие не делают женщину привлекательнее. На бледном лице Лавинии Бекхайм выделялись два румяных яблочка – ухищрение, которое вряд ли одобрила бы её школьная наставница, строгая мисс Тирли, однажды видевшая саму королеву, когда та проезжала по улицам Лондона в открытом экипаже, и рассказывавшая об этом всякий раз, когда кто-то из её воспитанниц совершал оплошность или позволял себе ослабить корсет после обеда.

Встретившись взглядом с Оливией, Лавиния смущённо улыбнулась, маскируя обиду, и светским тоном поинтересовалась её впечатлениями от просмотра театрального представления.

– Я получила истинное удовольствие, мисс Бекхайм, уверяю вас, – невольно подражая церемонному тону собеседницы, ответила Оливия, стараясь не смотреть на её шею, покрывшуюся гусиной кожей. – Филипп, конечно, писал мне, что программа пользуется у зрителей успехом, но такого фурора, признаться, я не ожидала. Вы, мисс Бекхайм, и мистер Баррингтон – вы оба были просто великолепны! А ваш последний номер!.. – Оливия совершенно искренне изобразила шуточный поклон. – Ваш голос, мисс Бекхайм… Думаю, что вы могли бы оказать честь и оперным подмосткам.

Несмотря на сквозняк, леденивший ей спину, Лавиния Бекхайм зарделась от удовольствия. Сестра Адамсона сразу перестала казаться ей холодной и высокомерной, как подумалось в начале знакомства из-за её непроницаемого выражения лица и бесстрастных манер.

– Я когда-то пела в опере, мисс Адамсон, – уклончиво ответила она, не в силах удержаться от упоминания своего блистательного прошлого. – Да, у меня когда-то был Голос…

Прозвучало это трагически, но Оливия, воодушевлённая и недавним представлением, и знакомством с настоящими артистами (теперь ей было стыдно за то, что когда-то она считала членов труппы Филиппа заурядными ярмарочными комедиантами) не обратила на это должного внимания.

– А вы, мисс Кингсли, – повернулась она к грузной мужеподобной девушке, которая задумчиво крошила хлеб над тарелкой с супом. – Как вам это удаётся? Я имею в виду, так быстро менять костюмы?

– О, вы очень добры, мисс Адамсон. На самом деле не так уж это и сложно. Мистер Пропп, – она кивком указала на мужчин, сидевших за другим концом стола и увлечённо обсуждавших реквизит для новой шекспировской постановки, – гений в своём деле. Нам с ним очень повезло. Все мои сценические костюмы скроены и пошиты особым образом. Ну и, конечно, множество репетиций. Когда повторяешь что-то миллион раз, то потом уже не замечаешь, как руки сами выполняют то, что требуется.

Лицо её озарилось застенчивой улыбкой, как если бы принимать похвалу для неё было в новинку, а успех её номеров целиком зависел от мастерства костюмера.

– Вот-вот! В точности это и я мисс Адамсон твержу! – с энтузиазмом вмешалась Эффи, попутно успевая ухватить лопаточкой последний ломтик ветчины и, ловко орудуя одной рукой, скрыть его от бдительного взора Мамаши Бенни между двумя диетическими крекерами. – Она ведь будет работать с Бродягой вместо этой кошмарной неумехи Люсиль Бирнбаум, у которой обе ноги были левые, зато самомнения и гонора на десятерых актрис из Друри.

При упоминании погибшей девушки все на мгновение умолкли, а потом разом заговорили, перебивая друг друга. Эффи, казалось, была единственной, кто нисколько не смутился. Она с видимым удовольствием жевала ветчину и явно не ощущала никакой неловкости. Она даже не заметила, как Эдди Пирс с выражением неподдельного страдания на лице метнул на неё такой осуждающий взгляд, что менее толстокожий человек непременно бы поперхнулся.

Реакция Пирса не жестокие слова Эффи не укрылась от Марджори Кингсли. Истерзанный кусок хлеба выпал из её рук прямо в тарелку с супом, и на лифе нарядного платья появилось сырое пятно, но она даже не сделала попытки промокнуть его салфеткой и продолжала оставаться неподвижной, пока оно расползалось по ткани, принимая очертания вставшего на дыбы скакуна.

– Чай подан в гостиную, мэм. Я разожгла огонь, как вы велели, и в комнате стало теплее.

Появление горничной заставило чары рассеяться. Все с облегчением принялись шумно отодвигать стулья, поднимаясь из-за стола и учтиво пропуская друг друга вперёд.

Гостиная в пансионе миссис Сиверли своим убранством походила на множество других гостиных в таких же небогатых лондонских домах и пансионах средней руки.

Бугрились выпуклыми складками старомодные портьеры из тяжёлого негнущегося репса цвета порыжевшей августовской зелени, вытертую обивку на подлокотниках и изголовьях низких кресел маскировали вышитые накидки. На широкой каминной полке, вперемешку с керамическими фигурками, не имевшими никакой ценности, стояли два кувшина из лоустофтского фарфора (один из них когда-то давно был разбит сыном миссис Сиверли, а после неумело склеен), на крышке рояля, задвинутого в угол – множество фотографий в потускневших серебряных рамках. С них на вошедших в гостиную смотрели бравые военные в форме двух последних войн и суровые неулыбчивые дамы, все как одна напоминавшие миссис Сиверли (у которой было множество и родных, и двоюродных сестёр, внешностью пошедших в прапрабабку, чьим первым мужем, согласно семейным преданиям, был палач, казнивший Карла I).

Фотографии и дагерротипы были скрупулёзно поделены на две части: слева стояли изображения усопших родственников, справа – здравствующих. К немалому сожалению миссис Сиверли, правая часть семейного архива была представлена крайне скудно, потому как большинство членов её некогда обширной семьи к этому времени уже покинули юдоль земных печалей.

Среди фотографий и дагерротипов, стоявших по левую сторону, были изображения и обоих супругов миссис Сиверли, и пяти её тётушек, и четырёх сестёр, и малолетней дочери, умершей от младенческой лихорадки. О том, что всех этих людей уже не волнуют мирские печали и соблазны, говорили чёрные креповые розетки, прикреплённые к уголкам серебряных рамок.

Единственная просторная комната в пансионе тоже не избежала участи остальных и была декорирована в соответствии со вкусом и финансовыми возможностями хозяйки. Всюду, на всех свободных поверхностях громоздились вручную раскрашенные вазочки из дешёвого фаянса, и в них стояли пыльные цветы на длинных проволочных стеблях, с лепестками, скрученными из обрезков замшевой бумаги, в какую заворачивают рождественские подарки. Подушки, потерявшие за долгие годы преданной службы манящую пухлость, обрели второе дыхание и обзавелись яркими лоскутными чехлами. Кое-какие из лоскутков в прошлой жизни явно были подкладкой пальто или нижней юбкой, но миссис Сиверли уповала на то, что далеко не все люди проявляют внимание к деталям. В гостиной, изначально обставленной пусть и старомодным, но весьма уютным традиционным образом, как и в комнатах постояльцев, на ум приходили сравнения с кукольным домом, который мог бы принадлежать хозяйственной, но не отличавшейся тонким вкусом девочке.

Чай сервировали на низком столике, который придвинули к дивану, и миссис Сиверли принялась разливать его в разнокалиберные чашки, неодобрительно посматривая на то, как Рафаил Смит счищает ножом маргарин с квадратного тоста.

– Собачья погода. Как подумаешь, что впереди ещё месяцы и месяцы холодов и стужи… – пробормотал он, бросив испачканный нож на блюдце и обхватив вечно зябнувшими ладонями чашку с горячим чаем.

– В собачью погоду собаке нужен новый нос! – игриво заметила Имоджен Прайс и переглянулась с Эффи.

Оливия не поняла шутки, но по тому, какой выразительный взгляд послал Филипп заговорщически улыбающимся девушкам, заключила, что речь шла о чём-то недозволенном в стенах пансиона.

Сидя в углу, Арчибальд Баррингтон рокочущим басом вольно цитировал Святое Писание:

– …И светила, говорю вам, сойдут с небес. И вскипят океаны, и взметнутся небывалые пожарища, и твердь земную поглотят бурлящие воды. Конец света близок, леди и джентльмены, и нам остаётся лишь покорно наблюдать за угасанием эпохи, не ропща и напоследок воздав должное земным радостям.

В конце этой тирады он подмигнул Эффи и Имоджен, которые сидели на диване, тесно прижавшись друг к другу и о чём-то перешёптываясь, а после обратился к Лавинии Бекхайм, стоявшей так близко к камину, что её лицо сравнялось цветом с нарумяненными щеками:

– Мисс Бекхайм, не согласитесь ли вы аккомпанировать мне за роялем? Полагаю, мы должны как следует поприветствовать нашу гостью, нового члена труппы «Лицедеи Адамсона»! – и он отсалютовал в сторону Оливии чашкой, наполненной чаем.

Лавиния с сожалением покинула укромный уголок, где наконец смогла согреться, и её место тотчас заняла горничная Элис, не собиравшаяся мёрзнуть в кухне после того, как немалыми усилиями натаскала из погреба уголь и развела огонь в камине. Красноречивый взгляд миссис Сиверли она предпочла не заметить.

С первых тактов мелодии артисты принялись дружно отбивать ритм ладонями, и, когда Арчи, приосанившись, вынул из кармана монокль и зажал его между бровью и щекой, обретя поразительное сходство с бульдогом Битти из детского иллюстрированного журнала, все разразились одобрительным хохотом. «Когда пойду тропой тенистой, шагая к милой на постой…», – начал он мечтательно, простирая руку вперёд, точно перед ним лежала зелёная, согретая солнцем долина с плывущими над ней облаками. «То загодя пришлю письмо ей, чтобы отбыть успел другой!» – хором закончили остальные, и Арчи с шуточной укоризной продолжил: «То не забуду поклониться холмистой местности родной».

Дальше последовали куплеты совсем уж фривольного толка и, чем больше артисты веселились, тем более кислое выражение лица становилось у миссис Сиверли. Она смягчилась только тогда, когда Лавиния с Арчи очень мило спели на два голоса рождественский гимн, а потом Эффи с Имоджен, сбегав по какой-то неочевидной надобности наверх, вернулись изрядно повеселевшие и, нацепив накладные бороды из войлока и взяв в руки по кочерге заместо тростей, представили абсурдный разговор двух почтенных, но совершенно глухих джентльменов, один из которых обсуждал бракосочетание старшей дочери, а другой хвалился приобретением для своих конюшен породистого жеребца с отличной родословной.

В комнате стало совсем тепло, все раскраснелись и выглядели оживлёнными и довольными жизнью. В чугунном камине багрянцем вспыхивали угли, насыпанные щедрой рукой, и отблески огня скользили по медному козырьку и старомодной решётке. Элис наводила суету, оправдывая собственное присутствие в гостиной – подливала в чашки чай, переставляла с места на место блюдца, бойко вмешивалась в разговоры. Рафаил с Филиппом, деловито поглядывая на Оливию, обсуждали реквизит для нового номера с её участием, Арчи беззастенчиво флиртовал с Лавинией, отчего та заливалась краской и то и дело поправляла пышную затейливую причёску.

Эффи, Имоджен и даже застенчивая Марджори Кингсли взяли в оборот Оливию и принялись посвящать её в тонкости работы на сцене, пока Эдди Пирс и Джонни Кёртис, почти неузнаваемые без своих шляп и щёгольских тросточек, с согласия хозяйки сворачивали ковёр, чтобы освободить место для танцев.

Атмосфера была до того непринуждённой, что даже Элис, стянув через голову передник и оставшись в сером саржевом платье с кокетливым пояском, принялась, краснея от смущения и опасливо поглядывая на хозяйку, разучивать движения нового модного танца, от которого была в восторге вся лондонская молодёжь. Миссис Сиверли, конечно, ни в коем случае не одобрила бы такое неподобающее поведение, но, во-первых, она сидела спиной к происходящему, а во-вторых, была увлечена беседой с Мамашей Бенни, чьи карты сулили ей родственную встречу и неожиданную дальнюю дорогу.

Вечер уже был довольно поздним, но расходиться никто и не думал. За окнами, на выстывшей до костяного стука улице хозяйничал ледяной ветер, но в гостиной пансиона в камине горел огонь, тостов и горячего чая было в избытке, и фотографии усопших родственников миссис Сиверли в серебряных рамках совершенно непристойным образом подпрыгивали на крышке рояля, так неистово колотил по его пожелтевшим клавишам Арчи, распевавший во всё горло старинную балладу, переиначенную на новый лад.

Все прекрасно проводили время, и вряд ли этим зимним вечером на Камберуэлл-Гроув нашлась бы ещё одна гостиная, где с таким же пылом предавались беззаботному веселью, однако Оливию Адамсон никак не оставляла мысль о незнакомой ей Люсиль Бирнбаум, чья недавняя трагическая гибель, казалось, не вызывала сожалений ни у одной живой души.

Глава седьмая, в которой судьба почтальона мистера Брэдшо меняется к лучшему, а Оливия получает посылку и дельный дружеский совет

Последующие дни завертелись сумасшедшей каруселью, и думать о Люсиль Бирнбаум Оливии стало некогда. Она втянулась в ритм артистической жизни много легче, чем могла себе представить: вместе со всеми она курсировала от пансиона к театру и обратно, изредка забегая то в лавку через дорогу за лакричными тянучками и сэндвичами, то в паб за углом, чтобы сменить обстановку и выслушать пару театральных историй, пропахнувших нафталином ещё тогда, когда Гилберт и Салливан были зелёными юнцами, а малютка Тич делал свои первые шаги на сцене.

Если театр напоминал Оливии роскошную музыкальную шкатулку, то пансион с его крохотными комнатками, узкими коридорчиками и стенами, затянутыми весёленьким розовым ситцем – кукольный домик. Все эти бесконечные рюши, лоскутные одеяла и мягкие круглые подушки, раскиданные в каждой комнате, наводили на мысль о том, что вот-вот в окно заглянет гигантский глаз ребёнка, обрадованного новой игрушкой. Как только Оливия оказывалась под крышей пансиона миссис Сиверли, ей чудилось, что она, подобно Алисе, выпившей волшебный эликсир, стремительно уменьшается в размерах, в театре же, втискиваясь в узкое кресло или прячась между зеркальными стенками магического шкафа, она всякий раз ощущала себя великаншей.

Нисколько не стараясь быть учтивым с сестрой антрепренёра, Рафаил Смит то и дело сетовал на высокий рост новой ассистентки и избыточную, по его убеждению, длину её рук и ног. Репетиции с ним доводили Оливию до полного изнеможения, и к вечеру она жаждала лишь одного – завернуться в одеяло, прижаться спиной к бутыли с горячей водой и дать отдых изнурённому телу и разуму.

Однако события дня не оставляли её даже во сне.

Грациозно пройтись по сцене, улыбнуться публике. Опуститься в кресло, снова улыбнуться. Позволить Рафаилу пристегнуть себя к креслу. Улыбнуться. Незаметно и быстро, пока осветитель фокусирует вспышки света на иллюзионисте, нажать на крошечную педаль и поднять тонкий, почти невидимый проволочный каркас, своими очертаниями повторявший фигуру сидящего человека. Дождаться, когда её с головой скроет покрывало, мягким движением привести в действие поворотный механизм, опускавший сидящего в кресле в люк под сценой и выбрасывавший наверх пустое кресло-обманку. Пока зрители сидели, ошеломлённые её исчезновением, Оливии надлежало, оказавшись под сценой, как можно быстрее извернуться, словно скользкий угорь, освободиться от оков, затем пробежать, пригнувшись, под сценой, проникнуть через неприметную снаружи дверцу в зрительный зал, на последний ряд, места на котором никогда не продавались, и, дождавшись заключительного пассажа увертюры, в лучах слепящих софитов, направленных на неё, послать публике воздушные поцелуи.

При всей кажущейся простоте трюка достойно исполнить его было не таким уж лёгким делом. На сцене важен темп, темп и ещё раз темп – любил повторять Рафаил, держа в руках секундомер, пока Оливия возилась с поворотным механизмом и, пригнувшись, преодолевала пространство под сценой, пахнувшее мышами и подгнившим деревом.

– Две минуты сорок секунд! Зрители негодуют и сдают билеты. Две минуты пятнадцать секунд! Неплохой результат для черепахи без одной ноги, – так он подбадривал её после каждой попытки, и Оливия скрипела зубами от досады на себя, на Рафаила, на брата, втравившего её в эту авантюру, и на весь мир, в котором существуют иллюзионисты и жаждущие развлечений зеваки, которым нечего больше делать, как проводить вечера в мюзик-холле.

Кроме номера с исчезновением, Оливии пришлось освоить и махинации с сундуком и записками, и трюк с тобиновскими зеркалами[4], основанный на оптической иллюзии.

Как ни странно, последний оказался вовсе не таким сложным, как Оливия опасалась. Когда на сцену впервые вынесли разборный полированный шкаф из красного дерева, единственным её желанием было попросту сбежать и никогда больше не видеть ни Рафаила, ни его театральный реквизит, но уже спустя полчаса она легко открывала дверцы, входила внутрь и… исчезала. Стоя в укромном закутке, скрытая за хитроумной системой зеркал, она должна была сосчитать про себя до десяти, а после выпорхнуть к зрителям с чарующей улыбкой и отвесить им поклон, держа в руках поднос с бокалом шампанского.

Надо сказать, в глубине души Оливия так и не простила брату того, что он вольно или невольно стал причиной утраты ею детского восторга перед театральным миром. Мир этот, основанный на притворстве, но казавшийся порой реальнее действительности, всегда вызывал у неё трепет, и резкий переход по другую сторону рампы – теперь она поняла истинный смысл расхожего выражения – лишил её чего-то пусть эфемерного, невысказанного, но очень важного.

Чувство это напомнило ей прошлогоднюю поездку в Гриффин-холл[5], в поместье их деда, в котором они с братом когда-то давно провели последнее лето своего детства, которое стоило помнить. Спустя более чем десятилетний срок они поднялись на чердак старинного особняка и отыскали свои прежние сокровища: мистера Хатчинсона – манекен с разрисованным мячом вместо головы, которому всегда доставались роли злодеев; библиотеку, состоявшую из иллюстрированных детских журналов и самодельных рукописных книг-малюток, чьё создание скрашивало дождливые дни, когда их не выпускали на улицу; сани Снежного короля – принадлежность для игры, в которой и у близнецов и у их кузины Грейс были свои чётко распределённые роли, и которой они все сначала не на шутку увлеклись, а потом также необъяснимо быстро охладели.

То, что помнилось ярким, воды времени лишили красок – журнальные картинки и чернила рукописных книг выцвели, ящики облупились. То, что в воспоминаниях виделось огромным – съёжилось и показалось удивительным, что когда-то в санях Снежного короля помещалось трое вертлявых детей и ещё оставалось место для кухонного кота, который не решался выпускать когти, но всем своим видом показывал, что происходящим он недоволен и забывать нанесённые его самолюбию удары никоим образом не собирается. Мистер Хатчинсон тоже потерял своё негодяйское очарование: фрак его пребывал явно не в лучшем виде, а разрисованное анилиновыми красками лицо выражало лишь сожаление о том, что годы никому не идут во благо, а вовсе не злодейскую ухмылку.

Участие в чужих иллюзиях лишило её собственных, а меж тем день, когда Оливии предстояло впервые в жизни выступить перед публикой, приближался, хотя никакой внутренней готовности к этому она не ощущала. Изнурительные репетиции с Рафаилом, который добивался от неё безупречного автоматизма действий, привели к результату, и вот, когда до её театрального дебюта оставалось чуть более суток, Оливия убедилась, что Люсиль Бирнбаум, о которой к этому времени все благополучно позабыли, стала жертвой жестокого преднамеренного убийства, а вовсе не роковой случайности.

* * *

Мистер Брэдшо, разменявший шестой десяток, любитель рыбалки, стаканчика на сон грядущий и безмятежной послеобеденной дрёмы, приступил к своим новым обязанностям почтальона с большой неохотой. После сокращения с текстильной фабрики, где он трудился, сидя в конторе, без малого три десятка лет, деятельность, связанная главным образом с длительными пешими прогулками, не вызывала у него никакого энтузиазма.

Посылки, письма, телеграммы – всё это надлежало доставлять жителям Лондона вовремя, и, по возможности, с улыбкой. И с тем и с другим у мистера Брэдшо имелись проблемы. Страдая от холода (зима и правда выдалась суровой), в поисках очередного адресата он позволял себе частенько наведываться в тот или иной паб, встретившийся по пути, после чего путал адреса, терял письма и посылки и сталкивался с возмущением лондонцев, как правило, избиравших довольно оскорбительную для его самолюбия риторику.

Потому-то искренняя признательность Оливии, которой он вручил коробку, завёрнутую в грубую обёрточную бумагу и обвязанную почтовой бечёвкой, согрела его озябшую душу не хуже стаканчика с горячительным напитком. На коробке, в оковах фиолетовой печати, виднелось полустертое «Ф. Адамс…» (окончание терялось под отпечатком пальца мистера Брэдшо, который был большим поклонником жирных пирогов со свининой, что продают румяные торговки на Гроув-Лейн), но незадачливый почтальон, как обычно, презрел такую условность как «Ф.», и при входе в театр сообщил высокой растрёпанной мисс в тёплом свитере, торопливо пробегавшей мимо, что должен вручить посылку кому-то по фамилии Адамс.

– Может быть, не Адамс, а Адамсон? – предположила мисс, заправляя тёмно-каштановую прядь за ухо.

– Может, и Адамсон, – покладисто согласился мистер Брэдшо и в мягкой форме дал понять, что ему в равной степени наплевать и на Адамсов, и на Адамсонов, и на посылки, которые им отправляют из камберуэллского полицейского отделения.

– Из полицейского отделения? – серо-голубые глаза растрёпанной мисс округлились, и вся она вытянулась в струнку. – В этом случае вам нужен человек по фамилии Адамсон. И он перед вами. Я мисс Оливия Адамсон, так что вы можете отдать посылку мне.

– Да и слава богу, – флегматично выразился мистер Брэдшо, сразу отдал посылку, даже не попросив взволнованную мисс расписаться на бланке получения, и поспешил скорее прочь. Время близилось к ланчу, и он не собирался застрять тут, выясняя, кто Ф. Адамсон, а кто нет. Да и все эти театральные фигли-мигли были ему не по душе.

Квадратная сумка с корреспонденцией, вверенная заботам мистера Брэдшо и висевшая на его плече, описала полукруг и мягко хлопнула почтальона по заду, когда Оливия резко окликнула его: «Постойте, мистер!» Она подбежала к нему, выудила из кармана брюк горсть монеток (общим номиналом никак не менее шиллинга!) и настояла на том, чтобы он немедленно отыскал чайную и выпил горячего чаю с сэндвичами и кексом.

– Большое, большое вам спасибо за вашу работу! – сказала она ему напоследок проникновенно, и мистер Брэдшо в приятном изумлении и правда побрёл в чайную, позабыв о пабе, что находился всего лишь за углом, и в душе его, несмотря на крайне холодный и ветреный день, расцветали розы. Впервые за недолгую карьеру вместо укоров и обвинений в некомпетентности и лени его поблагодарили, и с этого дня, как ни странно, отношение мистера Брэдшо к своей работе изменилось кардинальным образом. (Спустя год он даже получил прибавку к жалованью и похвальную грамоту лично от начальника почтового отделения, а через два сам занял его место и с удовольствием объяснял новичкам тонкости этой важной и благородной профессии.)

* * *

Посылка из полицейского отделения должна была попасть к адресату, обозначенному как «Ф. Адамсон», ещё восемь дней назад, однако этого не произошло, и она оказалась в дрожавших от нетерпения руках Оливии Адамсон именно тогда, когда это счёл необходимым тот, кому приписывают власть над всеми случайностями и закономерностями подлунного мира.

Оглядевшись по сторонам, Оливия, прижав посылку к груди, стрелой помчалась в свою гримёрную и, захлопнув за собой дверь, принялась тут же срывать бечёвку и обёрточную бумагу.

Под бумагой обнаружилась картонная коробка, на крышке которой тонким грифельным карандашом было начертано «Люсиль Бирнбаум, театр «Эксельсиор» на Гроув-Лейн, 14, осм. 03/12/1935, опись № 76564», и у Оливии часто-часто забилось сердце.

Она сняла крышку и отложила её в сторону. Первое, что бросилось в глаза – небрежно уложенное гимнастическое трико из мягкой серой шерсти. Оливия догадалась, что в коробке не что иное, как те вещи, в которых обнаружили Люсиль Бирнбаум на месте её гибели, и долго не могла заставить себя их коснуться, но любопытство пересилило прочие чувства.

Трико, казалось, хранило тепло чужого тела, такой мягкой и шелковистой была материя. В рукав кто-то засунул стыдливо свёрнутое в рулончик кружевное нижнее бельё, и тут уж Оливия уступила себе и скорей вернула его туда, где и обнаружила. Ещё в коробке обнаружилась пара туго зашнурованных танцевальных туфель, и в одной из них что-то мягко перекатывалось. Запустив руку внутрь, Оливия вытащила бумажный фунтик, в котором лежали золотые серьги, кольцо с крупным рубином и искусно сработанный кулон из искристого зеленоватого камня на шёлковом шнурке.

Она ещё раз внимательно осмотрела вещи погибшей. В них не было ничего особенного кроме того, что они принадлежали женщине, которой больше не было в живых. Ни дорогое гимнастическое трико, ни танцевальные туфли из мягкой телячьей кожи, ни украшения ей больше не понадобятся, и Оливии стало грустно, как бывает, когда получаешь напоминание о том, что всё в этом мире конечно, и никто не избежит последнего путешествия.

Она взяла одну туфельку, повертела в руках. Тот, кто раздевал Люсиль в последний раз, не удосужился даже расшнуровать обувь перед тем, как снять её, и тонкая кожа разошлась по шву от грубого рывка. Оливия заглянула внутрь, но там ничего больше не было.

Она бросила туфлю в коробку и уже собиралась вернуть туда остальные вещи покойной, как с удивлением взглянула на руки. Потёрла пальцы, принюхалась – запах слабый, но отчего-то такой знакомый. Подушечки пальцев блестели, будто смазанные жиром.

Она поднесла ладони поближе к свету и, уловив в зеркале над гримёрным столиком мимолётное резкое движение, тут же порывисто обернулась – но это всего лишь сквозняк заставил всколыхнуться занавеску для переодевания, и, когда она мягко и требовательно коснулась её плеча, по шее Оливии пробежала электрическая дрожь.

* * *

Марджори Кингсли, задыхаясь от обиды и чувствуя, что слёзы вот-вот прольются, вся раскрасневшаяся, с неприличной испариной на груди и шее, неслась по направлению к своей гримёрной. Бежала она с хорошей скоростью, и такую прыть, несомненно, одобрила бы каждая наставница физической культуры для девушек, но в условиях узких театральных коридоров с тусклым освещением её внушительное тело превращалось в смертоносный снаряд.

Оливия едва успела вжаться в стену и тем сохранить себе жизнь, но Марджори всё равно ощутимо толкнула её локтем и отдавила ногу.

– О, мисс Адамсон, простите меня ради бога! – Марджори так расстроилась, что слёзы всё-таки полились. – Простите, простите меня, я такая неловкая, такая неуклюжая!..

– Ничего страшного, мисс Кингсли, со мной всё в порядке, – попробовала успокоить её Оливия, ошеломлённая столь бурным проявлением эмоций по пустячному, в общем-то, поводу. – А с вами, мисс Кингсли? У вас… всё хорошо, я надеюсь? Вы выглядите расстроенной.

Марджори Кингсли всхлипнула, лицо её некрасиво сморщилось, и слёзы брызнули с новой силой. От стыда за свою несдержанность она прикрылась ладонями, растопырив пальцы, и выглядело это так беспомощно, и так по-детски сотрясались её массивные плечи и всё крупное несуразное тело, что Оливия, хоть и торопилась на репетицию с Рафаилом и знала, что за опоздание непременно получит выговор, сочла необходимым отвести мисс Кингсли в свою гримёрную и подогреть для неё на электрической плитке остатки какао.

Марджори покорно дала себя увести. Она неловко уселась в кресло, спрятав под него ноги и, горестно ссутулив плечи и опустив голову, держала чашку обеими руками, наблюдая, как над сиреневатой поверхностью какао вьётся призрачный дымок.

– Простите, мисс Адамсон, я сама не знаю, что это на меня нашло, – она вновь принялась извиняться, изо всех сил стараясь сдержать слёзы и говоря прерывисто, в нос. – Простите, простите меня! Я не должна была…

– …Скажите, мисс Кингсли, а где можно приобрести танцевальные туфли? – перебила её Оливия, чтобы отвлечь. – Наверное, есть какой-нибудь специальный магазин для артистов?

– Танцевальные туфли?

Марджори задумалась. Лицо её приобрело заинтересованное выражение, плечи чуть расправились.

– Есть небольшой отдел в Хэрродсе, но там скудный выбор и высокие цены. И ещё есть лавка на Петтикоут-Лейн, вот там вам подберут все, что захотите. А вам для себя? Если да, то у меня есть одна пара, которой я не пользуюсь. Уайтовские, с крепкой шнуровкой. Мне кажется, размер вам подойдёт, – она взглянула на туфли Оливии, – вы ведь носите седьмой с половиной?

– Я вам буду очень признательна, мисс Кингсли, – Оливия, которой туфли требовались немедленно, от радости чуть не расцеловала заплаканную Марджори.

– Ну что вы, мисс Адамсон, это лишь малость. Я так виновата перед…

Оливия, которую нескончаемые извинения успели изрядно утомить, демонстративно взглянула на часики и, охнув, заторопилась на сцену, где её ждал разъярённый иллюзионист, а Марджори Кингсли отправилась к себе, оплакивать крушение надежд, ведь Эдди Пирс в очередной раз отверг её, словно Люсиль Бирнбаум по-прежнему жила в его сердце.

* * *

– …Нельзя так с ней, Эдди, надо помягче как-то. В конце концов, ты сам виноват, что дал надежду. Но и так её отваживать тоже не годится…

Рафаил и Эдди Пирс шептались о чём-то, стоя в углу сцены, и Оливия на цыпочках подобралась к реквизиту и сделала вид, что находится здесь давно и терпеливо ожидает, когда иллюзионист обратит на неё внимание.

– Займись-ка сундуком, юная леди! – его окрик застал её врасплох. – И вычисти ключ как следует, особенно пружину.

Оливия повиновалась, чувствуя за собой вину. Опоздание на репетицию Рафаил считал едва ли не главным грехом, только по недосмотру не попавшим на скрижали Моисея.

Он быстро спровадил Эдди Пирса и принялся за Оливию. Её дебют должен был состояться в субботу, в короткий день, когда публика в зале и самая многочисленная, и самая лояльная. Артисты больше всего любили субботние представления, так как шансы получить от зрителей «холодный лимон[6]» или «алую птицу» в этот день были значительно ниже, чем в любой другой.

Репетиция измотала Оливию так, что она едва дышала. Несмотря на то, что в зале было прохладно, высокий ворот её свитера стал влажным, а рубашка, надетая под него, прилипла к спине. Утирая лоб платком, она взмолилась об отдыхе, и Рафаил, прикинув, сколько времени осталось до дневного представления, милостиво кивнул и позволил сделать десятиминутный перерыв.

Сама ещё толком не зная, что хочет выведать у него, Оливия осторожно завела разговор о театральных приметах и прочей чепухе. Оба они устроились на краю сцены, свесив ноги, будто рыбачили, сидя на узком мосту, или любовались видами, хотя перед ними простирался пустой зрительный зал, терявшийся во мраке. Где-то за сценой слышались шаги рабочих, подготавливавших реквизит к дневному выступлению, тянуло зверинцем, мастикой и ещё сладковатым запахом грима, который Оливия до сих пор ощущала в театре всюду, куда бы ни шла.

Неожиданно Рафаил разговорился, и даже припомнил пару забавных случаев из прошлой жизни на улицах Лондона. Этой страницы своей биографии он, казалось, вовсе не стыдился, и, хоть особо многословным не был, на некоторые вопросы отвечал весьма подробно.

– …В общем, сожрали крысы мои рисовальные плитыши подчистую, – посмеиваясь, завершил он длинную историю о своих попытках добывать себе пропитание рисованием картин на тротуарах. – А чего не сожрать, если они на молоке замешаны. Я и сам, бывало, подумывал: чего добро переводить? Так я и перестал быть скривером[7] и подался в лучники. Охранял чужие автомобили, помогал мордоловам… Да только за это платят немного – к вечеру горсть пустяшек еле-еле на бычок наберёшь, да и то не всегда. Потаскался я таким вот образом, и думаю: надо шевелиться, а то совсем ноги протяну или тоже вот как некоторых потянет в Темзе искупаться. Скулёжником становиться меня с души воротило, а пономарём – лёгкие после прогулки по берегу Соммы не позволяют. Пробовал – не выходит. Чуть затяну, на втором же куплете кашель нападает. Такому крап не выжучить, да и не по душе мне было с протянутой рукой стоять. Вот и подался в трюкачи. Работал сначала в одиночку, потом прибился к бродячему цирку и ездил с ними целых три года, пока хозяин того цирка не помер и его добро не растащили. Хорошие были деньки! – Рафаил с грустью погладил стоявший рядом сундук, похлопал его по резной крышке, как старого приятеля. – Потом долго не мог ничего найти. Опостылело мне как-то всё, захандрил я, а хуже этого ничего нет. Кто себя в руках не держит, тот до весны в коптильне не протянет.

– И вы решили податься на сцену?

– Податься на сцену… – Рафаил невесело усмехнулся, и настроение его резко переменилось, а вслед за ним, как это часто бывало, и манера обращения к ассистентке. – Ты, девочка, верно, думаешь, что всё так просто, да? Приходишь в первый попавшийся театр и говоришь, возьмите, мол, меня на сцене выступать, и потом только успевай карман под бобы подставлять, так, да? Афиши, гонорары, лучшие экипажи… – он снова усмехнулся, и его тёмные глаза злорадно блеснули. – Нет, мисс, это всё сказочки, которыми дурят народ в воскресных выпусках «Всемирной ярмарки». Дилетантам нравится думать, что они могут попасть в профессию на одном лишь голом энтузиазме. Год, два, много три – и что от них остаётся? Пшик! – протянув руку, он выхватил из воздуха блестящий фантик и со щелчком бросил его на колени Оливии, вздрогнувшей от неожиданности. – Пустая обёртка, в которой так ничего и не появилось. Мало кто готов жертвовать годы собственной жизни во имя Цели. Мне понадобилось семь лет только на то, чтобы овладеть ремеслом, и ещё пять – на то, чтобы создать себе Имя, – и он поднял сначала одну ладонь, растопырив длинные пальцы, а потом другую, и потряс ими в воздухе. – И уж поверь мне на слово, лёгким этот путь не был. Чего только не приходилось…

Он умолк, и Оливия, не дождавшись продолжения и полагая, что момент благоприятный (Рафаил ещё ни разу не был так откровенен с ней), попыталась свернуть беседу на другую тропку.

– А Люсиль Бирнбаум, мистер Смит? Она была дилетанткой? Или знала цену успеха?

– Кто с тобой болтал о Люсиль? – Рафаил резко, опираясь на руки, переместился и сел так, чтобы видеть лицо собеседницы. Всё дружелюбие исчезло, взгляд стал цепким, колючим – он отодвинулся ещё дальше, и его скрыла тень от шкафа с тобиновскими зеркалами, Оливия же была, как на ладони. Ей тоже пришлось переместиться, и теперь яркий свет софитов бил ей прямо в глаза.

– Эффи мелет языком, так ведь? – он не стал дожидаться, пока Оливия найдётся с ответом. – Эффи девочка неплохая, только вот язык у неё недобрый, и на Люсиль она была крепко обижена. Так что не советую, мисс Адамсон, слушать чужие речи о людях, о которых вы и понятия не имеете.

– Да я ведь потому и спросила, мистер Смит, – Оливия притворилась, что не заметила резкой перемены в нём и принялась болтать всякий вздор. – Мне стало жаль её, только и всего. Разве это не ужасно, что она вот так нелепо погибла, и о ней даже никто не вспоминает? Забвение – это ужасно… – она нарочито вздрогнула и обхватила плечи руками. – Кануть в небытие и не оставить после себя и следа… Не иметь никого, кто бы вспоминал о тебе… Это самое страшное, что только может случиться с человеком, вы не находите?

– Не самое, – сухо ответил иллюзионист. – И я не думаю, что о Люсиль Бирнбаум некому вспоминать. Такие женщины, как она, оставляют о себе долгую память.

– Какой она была? – Оливия беззастенчиво продолжила эксплуатировать образ любопытной и несколько экзальтированной девицы из тех, что обожают беседовать о смертях, загробной жизни и прочем. – Я слышала, что она была невероятно красива. Это так?

– Да. Нет.

Рафаил помолчал, потом нехотя продолжил:

– Не в красоте было дело. Люсиль умела гореть.

– Гореть?..

Из сумрака, в котором укрылся иллюзионист, послышались сухие щелчки. Так и не найдя нужных слов, он ответил просто, как чувствовал:

– Все любят смотреть на огонь. И если в комнате была Люсиль, то хотелось смотреть только на неё. У ней внутри горело пламя. Оно обжигало, не грело – но смотреть всё равно хотелось только на неё. И так было всегда. Она могла быть горбатой уродиной, но все всё равно смотрели бы только на неё. И ей об этом было отлично известно. Она могла войти в комнату секунду назад и не произнести ни слова, а ты уже был готов отдать ей всё, что она попросит. Сделать всё, что она прикажет.

– Наверное, именно это и называют шармом? – задумчиво предположила Оливия, но Рафаил ничего ей не ответил.

Послышался душераздирающий вопль ослицы Дженни, которую готовили к выходу. Сцену пора было освобождать. Глаза Оливии устали от безжалостного света софитов, и она поднялась на ноги, стараясь не встречаться взглядом с Рафаилом Смитом. Он тоже встал, по-прежнему держась в тени, которую отбрасывал магический шкаф.

Когда Оливия уже почти покинула сцену, иллюзионист хлопком привлёк её внимание. Она обернулась. Он стоял, скрестив руки на груди и широко расставив ноги в стоптанных ботинках. (Хотя перед зрителями Рафаил всегда представал в великолепно сшитых костюмах и смокингах, вне сцены он одевался чуть лучше уличного бродяги, следя лишь за чистотой вещей, но никак не за их внешним лоском.) Перед ним плескалось дрожащее озерцо лунного света, струившегося с колосников, лицо его сохраняло непроницаемое, но вместе с тем какое-то расчётливое выражение.

– Мисс Адамсон… – окликнул он её. – Должен заметить, что излишнее увлечение сплетнями и праздное любопытство никого до добра ещё не довели. Понимаете, о чём я? И это хороший совет, уж поверьте мне, особенно для такой юной леди, как вы.

Оливии ничего не оставалось, кроме как кивнуть, а затем удалиться, стараясь не слишком спешить и чувствуя спиной его тяжёлый взгляд.

Глава восьмая, в которой Оливия проводит смелый эксперимент, не следует ничьим советам и теряет главную улику

В том, что смерть Люсиль Бирнбаум последовала от чьих-то умышленных действий, а не в результате несчастного случая, Оливия убедилась тотчас же, как только осмотрела подошвы танцевальных туфель, принадлежавших жертве. То, что интуиция её не подвела, поводом для радости отнюдь не являлось, ведь это означало, что человек, замысливший убить Люсиль Бирнбаум и осуществивший своё намерение, находится либо среди членов труппы, либо в числе театральных работников – осветителей, музыкантов и прочих.

Второй вариант, разумеется, был предпочтительнее. Представить, что кто-то из тех, с кем близнецы сидят каждый вечер за одним столом, и с кем ей, Оливии, вскоре предстоит дважды в день выходить на сцену, было немыслимо. Для Филиппа же известие станет и вовсе ошеломляющим.

С братом в эти дни они виделись до обидного редко, а уж когда в последний раз болтали по душам, Оливия и вовсе не могла припомнить. За ужином он садился на другом конце стола и совместно с Рафаилом и Имоджен Прайс обсуждал костюмы для новой пьесы по произведениям Шекспира. Премьеру назначили на семнадцатое декабря, и времени оставалось всё меньше, а дел, которые следовало уладить, появлялось всё больше, и все они требовали непосредственного участия антрепренёра труппы.

На гладком до сих пор лбу Филиппа появились морщины, на лице – озабоченное выражение. Оливия с удивлением обнаружила, что внешне брат с каждым днём становится всё больше похож на их отца, музыканта Джона Адамсона, известного и своей стремительной музыкальной карьерой, и яркими романами, и последующим громким разводом с их несчастной матерью, чей хрупкий мир после этого события окончательно рухнул, и под этими руинами сгинуло и её желание жить, и детство близнецов.

Открытие неприятно её поразило. Теперь она смотрела на брата по-новому, подмечая если не взглядом, то сердцем все те неуловимые изменения, что с ним произошли. Он стал вести себя жёстче, суше, причём даже по отношению к ней, в голосе его появились командные нотки, из улыбки исчезла мягкая приветливость и безмятежность праздного человека.

Ранним утром он торопливо спускался по лестнице пансиона, на ходу надевая шляпу и держа под мышкой кипу счетов и деловых бумаг, и отправлялся либо на Гроув-Лейн, надзирать за тем, как продвигается сооружение декораций для новой пьесы, либо в банк, либо по другим неотложным делам, требующим его внимания. Он часто пропускал обед, перехватывая, подобно многим артистам из его труппы, сэндвич с утиным паштетом, за которым посылал в лавочку на углу мальчишку, что присматривал за зверинцем, или же просто выпивал пару чашек сладкого чая и съедал яблоко. Ужины миссис Сиверли, в отличие от завтраков, питательностью похвастаться не могли, и Филипп из-за такого скудного рациона изрядно переменился – скулы заострились, франтоватые костюмы, к которым он имел пристрастие, стали неопрятно висеть, и в целом, как заметила Оливия, вид у брата стал богемный.

Разговор о Люсиль Бирнбаум она отложила на следующее утро, и это было верным решением. За ужином в пансионе миссис Сиверли Филипп был мрачнее сизых туч, что затянули лондонское небо, и на удивление неразговорчив. Они с Имоджен сидели порознь и не смотрели друг на друга, премьеру спектакля тоже никто не обсуждал.

Обстановку оживлял только щебет Эффи, которая не умолкала ни на минуту, пребывая в сильнейшем возбуждении после вечерней репетиции. Она играла Порцию, богатую наследницу Бельмонта, и платье из алой парчи, сшитое для неё Гумбертом Проппом по образцу сценического костюма Кейт Долан, в каком та позировала Милле[8], привёл её в восторг.

Не замечая, что все утомлены и не поддерживают разговор, Эффи тем не менее продолжала болтать, не прекратив и тогда, когда Имоджен, встав и демонстративно бросив салфетку на стул со словами: «Прошу меня извинить. У меня страшно разболелась голова, и я пойду к себе», не вышла из столовой, покачиваясь на двухдюймовых каблуках. Пока Гумберт Пропп и Филипп, походившие на брошенных хозяйкой псов, с одинаковым унынием смотрели ей вслед, Оливия, воспользовавшись ситуацией, ловко завернула в салфетку кусок хлеба с маргарином, сунула в карман и только тогда заметила прямой и откровенно насмешливый взгляд горничной Элис, собиравшей со стола грязную посуду.

Постаравшись сохранить невозмутимость, Оливия сослалась на необходимость написать несколько писем, отказалась от чая и поднялась к себе. Там она выждала четверть часа, затем надела пальто, которое предусмотрительно оставила в своей комнате, а не внизу, как обычно, спустилась по лестнице для прислуги к чёрному ходу и выскользнула из пансиона.

Оливия надеялась, что её исчезновение останется незамеченным, но недооценила наблюдательность горничной. Элис, однако, была привычна к отнюдь не пуританским нравам артистической братии и лишь пожала плечами, не преминув, впрочем, беззлобно посплетничать в кухне о тихих омутах.

Стужа вцепилась в новую жертву, как уличный пёс в краденый окорок. Ледяной ветер пробирался в рукава, щипал за щёки и вгонял тонкие иглы в кончики пальцев – Оливия позабыла перчатки и успела об этом пожалеть. Почти все окна домов на Камберуэлл-Гроув были темны, и пустынная дорога, ведущая к театру, показалась ей вдвое длиннее, чем днём, хоть она и была ярко освещена луной, победительно воссиявшей в тёмных небесах.

В театр Оливия вошла с чёрного хода, воспользовавшись ключами, которые Филипп несколько дней тому назад торжественно вручил ей как полноправному члену труппы.

Здесь, в задней части театра, не было и намёка на ту роскошь, что ласкала взгляд в вестибюле, костюмерной или зрительном зале – стены были покрыты плесенью и тонкими шелушинками отстающей краски, коридоры завалены разобранными на части, пришедшими в негодность декорациями, и даже воздух был затхлым и пах несвежими опилками.

Двери, двери – Оливия торопливо шла мимо них, вперёд по коридору, перешагивая через картонные коробки и стараясь не задевать стены. Шаткая лестница с обломанными перилами, ещё один поворот, ещё – от спешки и волнения перед тем, что ей предстояло сделать, дыхание сбилось. Она подула на замёрзшие ладони, потёрла пальцы, возвращая им подвижность.

По винтовой лесенке с узкими ступеньками она осторожно (здесь было так темно, что двигаться пришлось на ощупь, не выпуская из рук ледяного металлического поручня) поднялась с первого на второй этаж, где находились гримёрки актрис.

Её собственная артистическая уборная была в самом конце коридора, освещённого в этот поздний час лишь светом луны, переливающимся через большое круглое окно, словно вода в корабельный трюм. Оливия толкнула дверь, вошла и, нашарив в темноте шнурок выключателя, дёрнула за него.

Коричневые уайтовские туфли, любезно одолженные ей Марджори Кингсли, аккуратно стояли в шкафу. Кожа, из которой они были пошиты, не отличалась мягкостью выделки, да и швы, по сравнению с дорогими туфлями Люсиль, казались грубоватыми. Оливия сунула их под мышку и отправилась на сцену.

Когда с тихим потрескиванием начали просыпаться настенные лампы, она с облегчением убедилась, что «капитанский мостик» по-прежнему здесь – его, как и весь реквизит, задействованный в заключительном номере вечернего выступления, рабочие оставили утренней смене. Красный лакированный биплан снизу казался пузатой экзотической рыбой, похожей на те, какими торговцы шарлатанскими снадобьями украшают свои прилавки. Сквозняки, облюбовавшие театр, плавно разворачивали самолёт то в одну сторону, то в другую, и Оливия почему-то долго не могла заставить себя отвести от него взгляд.

Но нужно было приступать. Оставив пальто в одном из кресел партера, она засучила рукава свитера и подошла к помосту. Лестницы по его краям были почти вертикальными, и узкие ступеньки выглядели весьма сомнительно. Стараясь не выронить туфли, Оливия, набравшись решимости, принялась карабкаться наверх, не глядя вниз и утешая себя тем, что если уж она смогла приручить переворачивающееся кресло Рафаила, то уж на помост-то забраться непременно сумеет.

Однако оказавшись на самом верху, Оливия всё же не удержалась и бросила взгляд вниз. Высота была не так уж велика, футов десять – двенадцать, но она долго не могла себя заставить ступить на узкую, не шире пятнадцати дюймов, доску из гладкого дерева. Наконец, одержав над собой победу, она шагнула вперёд, выпрямилась и простояла так с минуту. Да, в том, чтобы неподвижно стоять на «капитанском мостике», ничего сложного, вероятно, не было, но вот как на этой попугайской жёрдочке можно было ещё и танцевать зажигательный степ, Оливия не могла себе представить. Не в силах больше глядеть вниз, она села, свесив ноги по обе стороны помоста.

Из кармана она вынула свёрток с хлебом и маргарином. Взяв в руку тост, она приложила его маргариновой стороной к доске и хорошенько смазала поверхность. Склонив голову, пригляделась – гладкое, лакированное светло-коричневое дерево почти ничем не выдавало проделанных с ним манипуляций, разве что блестело чуть сильнее. Затем она надела танцевальную туфлю на ладонь правой руки и, нажимая с усилием, имитирующим вес человеческого тела, провела подошвой по доскам. Усилие оказалось излишним – Оливия еле успела вцепиться в помост другой, незанятой рукой, – подошва заскользила по смазанной жиром доске легко, как скользит острое лезвие коньков по замёрзшей и отполированной озёрной глади.

Фантазия тут же сыграла с Оливией дурную шутку. Ей пригрезилась Люсиль в тот роковой вечер: вот девушка забирается на помост, несмело прохаживается по нему, старательно копируя лёгкие и отточенные движения балансирует на самом краю, отчаянно взбивая руками воздух, и, наконец, с лицом, искажённым от смертного ужаса, срывается вниз – раздаётся глухой удар, и её тело в облегающем гимнастическом костюме застывает бесформенной грудой.

Долго ли она мучилась? Или всё произошло быстро? Звала ли она на помощь? Была ли она одинока в последние минуты своей жизни или убийца наблюдал, как воплощается его дьявольский замысел?

Оливию замутило и она, чтобы сохранить ясность мыслей, продолжила эксперимент, а после тщательно протёрла помост припасённой салфеткой. Когда она закончила, то вывод напрашивался сам собой: у того, кто попытался бы пройтись в танцевальных туфлях с гладкой подошвой по смазанному жиром помосту, не было ни единого шанса удержаться наверху и не покалечиться.

* * *

Полночь – позднее время для добропорядочных обывателей, но не для артистов мюзик-холла, и пансион миссис Сиверли, чьи окна приветливо светились во мраке, в этот час ещё больше походил на аккуратный кукольный домик, внутрь которого поместили горящую свечу.

Оливия подошла к нему со стороны Дэтчелор-Плейс, но, как выяснилось, зря. Дверь чёрного хода, к её удивлению, оказалась заперта. Ей пришлось вернуться к парадному крыльцу, и, пока она торопливо бежала по обледенелой улице, ветер, будто злобный уличный мальчишка, швырял ей в лицо пригоршни колкой снежной крупки, которой было усыпано всё вокруг.

Она долго возилась с ключом, потом, в полумраке прихожей, снимала пальто, расстёгивая пуговицы негнущимися замёрзшими пальцами. «Всё бы отдала сейчас за чашку горячего чая!» – подумалось ей, и Оливия тихонько прокралась в кухню, наполнила чайник водой и поставила его на огонь.

От всей этой возни в своей каморке проснулась Элис. В махровом заношенном халате, хмурая и неулыбчивая, она вошла в кухню, часто моргая и не скрывая своего недовольства.

– Я могу вам чем-то помочь, мисс?

– О нет, Элис, ты можешь идти к себе. Я продрогла до костей и решила выпить чаю, чтобы согреться. На улице лютая стужа.

– Может, сделать вам тост, мисс? Тогда вам будет легче уснуть. Многие так делают. Некоторые так и вовсе не стесняются, таскают провизию из кладовой прямо к себе в комнату. А миссис Сиверли утром меня отчитывает и не верит, что я тут ни при чём, – Элис зевнула и затянула поясок халата потуже.

– Нет, нет, Элис, мне нужен только чай, и из кладовой я брать ничего не буду, – заверила её Оливия, а когда горничная уже выходила, спросила её: – А во сколько в пансионе запирают дверь чёрного хода?

Сонная Элис не сразу поняла, чего от неё хотят, а когда сообразила, то ответила:

– Что вы, мисс, мы её вовсе никогда не запираем. Миссис Сиверли не позволяет постояльцам курить в комнатах, поэтому дверь во двор всегда открыта.

Не успела Оливия подняться к себе с чашкой чая, от которой шло блаженное тепло, как на полпути её перехватила донельзя разгорячённая Эффи. Она буквально натолкнулась на Оливию, выбежав из комнаты Мамаши Бенни. Горячая жидкость, выплеснувшаяся из чашки, потекла по пальцам, но Оливия этого толком и не почувствовала, так она замёрзла и переволновалась.

– Мисс Адамсон! – Эффи расплылась в улыбке. – Вот так сюрприз! А мы уж думали, вы давно в постели.

– Я… выходила ненадолго, и вот, решила выпить чашку…

– …Бог ты мой, да вы вся дрожите! Пойдёмте, пойдёмте скорее к нам! – Эффи, не слушая, приобняла Оливию за талию и повлекла за собой. – Мы тут решили устроить небольшую тайную пирушку, – созналась она, понизив голос до шёпота. – Надо же и нам когда-то развлекаться. Только девочки, безо всяких церемоний!

С заговорщической ухмылкой Эффи проводила Оливию в комнату Мамаши Бенни, а сама упорхнула к себе, подмигнув обеим и пообещав тотчас же вернуться.

В просторной комнате гадалки было душно. От газового камина, стоявшего в углу, шли волны сухого жара, и руки и лицо Оливии, обожжённые стужей, сразу же защипало.

– Входите же, мисс Адамсон, – тепло поприветствовала её Мамаша Бенни из своего кресла. – И незачем мёрзнуть у порога, садитесь-ка поближе к камину.

Она указала Оливии на соседнее кресло, а сама принялась хлопотать, застилая низкий столик тонкой клетчатой шалью и вынимая из бумажного пакета разнообразные свёртки и кульки. Остро запахло маринованными овощами и мясом, запечённым в пряностях.

Пока Оливия осматривалась – комната Мамаши Бенни была значительно просторнее, чем её собственная, и благодаря этому обставлена не так скудно и даже с некоторым старомодным шиком – вернулась Эффи, нежно прижимавшая к себе под шалью нечто продолговатое, что, как и следовало ожидать, оказалось бутылкой джина.

– Как говорит наша Имоджен, в такую погоду собаке нужен новый нос! – провозгласила она и плюхнулась на кровать, привалившись боком к резному деревянному изножью. – М-м-м, миссис Бенни, неужели я чувствую… – Эффи повела носом и хищно оглядела стол.

Безошибочно угадав свёрток, она мгновенно развернула его и схватила с самого верха корнуоллский пирожок с фигурным гребешком. Располовинив его, она с наслаждением вдохнула аромат печёнки, тушенной с луком, пивом и мускатным орехом, а потом впилась в добычу мелкими белыми зубками и даже зажмурилась от блаженства.

– Ну, нельзя же так, золотко! Все хотят перекусить, так имей терпение дождаться остальных, – делая вид, что сердится, Мамаша Бенни отодвинула свёрток с пирожками туда, куда Эффи было не дотянуться, и обратилась к Оливии, как если бы они были вдвоём: – Всё дело в том, мисс Адамсон, что нашу Эффи воспитали горные тролли. Потому и манеры её оставляют желать лучшего, и аппетит у неё нечеловеческий. Ну просто Робин Бобин какой-то.

– Ага! – сдержанно, потому что расправлялась в это момент с последним куском пирога, возмутилась Эффи. – Попробовали бы вы целыми днями грызть диетические крекеры и чищеную морковку вместо нормальной еды! И всё, чтобы влезать в эту чёртову кукольную коробку!

– А кто будет сквернословить, тот отправится к себе и ляжет спать, пока другие веселятся, – припечатала Мамаша Бенни, грузно опускаясь в низкое кресло, и по лицу её было видно, что это не пустая угроза. – И вообще, золотко, бери-ка пример с Имоджен – талия у неё на четыре дюйма уже, чем твоя, и что-то никто не видел, чтобы она от крекеров нос воротила. Дисциплина у неё железная, не то что у некоторых.

– Ага! – воскликнула Эффи, ухитрившись вложить в это коротенькое междометие и искреннюю обиду, и радость от повода позлословить. – Как же! Скажите ещё, что не помните, как её Люсиль застукала! Дисциплина у неё… Люсиль рассказывала, что собственными глазами видела, как Имоджен скупила половину кондитерской лавки, – она доверительно наклонилась к Оливии и округлила глаза от мнимого ужаса: – Только представьте, мисс Адамсон: вышла из лавки, вся обвешанная пакетами, и хоть бы кого жалкой тянучкой угостила. Нет же, всё оставила себе, никому и леденца не досталось, а когда Люсиль над ней пошутила, так она взвилась и накинулась на неё как фурия. А потом поцапалась с ней из-за плюшевого зайца, которого кто-то из зрителей бросил на сцену вместо цветов. Дело, конечно, не в зайце было – кому он нужен, у нас тут и детей-то не водится – дело в самом принципе…

Дверь скрипнула, и Эффи пришлось спешно умолкнуть – прибыла Имоджен Прайс. В каждой руке она держала по бутылке тёмного портера, а к боку локтем прижимала стопку картонных тарелочек с эмблемой сэндвич-бара «Сандис». Мамаша Бенни и Эффи тут же освободили её от ноши и усадили поближе к камину.

Присутствие Оливии явно оказалось для неё неожиданностью, но она, быстро справившись с досадой, улыбнулась и несмешливо заметила:

– Вот так сюрприз! Никак вы, мисс Адамсон, решили следовать актёрским традициям? Ну, в таком случае дайте-ка мне скорее кувшин! Завтра мисс Адамсон предстоит дебют, и это непременно нужно отметить!

Судя по слаженным действиям присутствующих, тайные пирушки в комнате Мамаши Бенни являлись не таким уж редким событием. Пока гадалка, не доверяя подобную работу Эффи, нарезала щедрыми ломтями ароматное мясо и раскладывала по картонным тарелочкам прочую снедь, Имоджен ловко откупорила бутылки с джином и портером и принялась сооружать коктейль прямо в кувшине, воду из которого предварительно выплеснули в таз для умывания. Вполголоса напевая:

Давай приделаем собаке новый нос!

Пускай свирепствует мороз,

Пускай промокли мы насквозь,

Заботы ты скорей отбрось,

Скорей приделаем барбосу новый нос!

она очень сосредоточенно отмерила нужное количество джина и портера, добавила немного мёда, из бумажного пакетика, который ей передала Мамаша Бенни, отсыпала в кувшин щепотку пряностей и принялась размешивать всё ножом, который Эффи сполоснула в тазу и протёрла салфеткой. Затем кувшин поставили на самый верх газового камина, на потрескавшиеся кирпичи, и поручили Эффи помешивать его содержимое.

Уже через несколько минут по комнате поплыл густой и пряный аромат, чем-то напоминавший микстуру от кашля, которой так любила лечиться старая нянюшка близнецов. Чашка Оливии к этому времени опустела, вместе с чаем пропал и повод отказываться от угощения.

– За дебют! – провозгласили все очень торжественно.

– Завтрашний день, золотко, каким бы он ни был, останется в памяти навсегда, – пообещала ей Мамаша Бенни, и остальные согласно закивали. – Уж этот день не забудется, как ни старайся.

– О, я помню свой первый выход так, словно это было вчера! – Имоджен прижала кулачки к груди. – Я была ещё ребёнком и сначала появлялась на сцене в костюме ангела, а потом маленького пажа. В финале я вышла вместе со всеми и поклонилась, и кто-то из зрителей бросил мне цветы. Мариша и Тадеуш позволили мне взять одну розу и приколоть к корсажу платья, и тогда зал просто взорвался…

– …А вот я предпочла бы забыть свой первый выход, – в присущей ей грубоватой манере перебила её Эффи. – Это было в какой-то жуткой дыре – то ли в Личфилде, то ли в Уитби. Распорядитель был порядком нетрезв, и за кулисами творилась такая неразбериха, что все страшно перенервничали. В довершение всего он свалился в оркестровую яму, а я наступила на шлейф одной из актрис, играющей жену Генриха, и мы с ней так славно повздорили, что нам пришлось заново пудрить лица. А потом я должна была подавать ей корону, так она нарочно затянула с монологом и вынудила меня стоять спиной к зрителям, хотя и знала, что платье было мне не по размеру, и шнуровку пришлось распустить на целых…

– Вряд ли мисс Адамсон интересны эти подробности, Эффи, дорогуша, – Имоджен улыбнулась и светски обратилась к Оливии: – Как работается с Бродягой? Некоторые, – и она красноречиво покосилась на Эффи, – жалуются, что он бывает чересчур требователен.

– Не больше, чем это необходимо, – Оливия решила не доставлять Имоджен удовольствия своими жалобами. – Он довольно терпелив со мной, хотя, как я подозреваю, даётся ему это с трудом, – и она улыбнулась.

– Да, да, я слышала, – с непроницаемым лицом, без ответной улыбки, заметила Имоджен и тут же воскликнула куда как живее: – Мамаша Бенни, отберите-ка у Эффи ветчину! Вот-вот явятся Лавиния и Мардж. Ну неужели нельзя подождать всех?!

– Ага, конечно! Пока Лавиния накрахмалит и отгладит все воротнички и рубашки Арчи, мы тут превратимся в мумий, точь-в-точь как те, что в Британском музее, – Эффи с тоской проводила взглядом тарелку с мясом, уплывшую от неё. – Нет, девочки, Арчи, конечно, симпатяга и всё такое, но я ума не приложу, как можно быть такой дурищей. Держу пари, он сейчас в бильярдной или сидит в «Глобусе» с очередной девицей и травит свои любимые байки про то, как выступал с Дэном Лено на одной сцене. А мисс Румяные Щёчки тем временем наглаживает его одежонку и мечтает о том, как будет делать всё ровно то же самое, но с колечком на пальце.

– Арчи и Лавиния когда-то были помолвлены, – пояснила Имоджен специально для ничего не понимающей Оливии. – Их помолвка расстроилась, но они остались добрыми друзьями.

– Ага! Как же! Добрыми друзьями! – Эффи, раскрасневшаяся от духоты и второго стакана коктейля «Собачий нос», состроила презрительную гримасу. – Да Лавиния удавить его готова всякий раз, когда он ввязывается в новые похождения. Она же прямо сатанеет вся, и из её хорошеньких ушек только что дым не идёт.

Эффи с Имоджен переглянулись и, давясь от смеха, в унисон запели:

…Пел дискантом, пуская громко трели

И посещал таверны и бордели[9]…

– Тише, девочки, тише! – замахала на них руками Мамаша Бенни. – Вы что, хотите миссис Сиверли разбудить? Забыли, что в прошлый раз было?

Девушки сразу притихли, демонстративно округлив глаза и прикрыв ладошками рты.

– И Марджори я тоже не понимаю, – продолжала горячиться Эффи, но уже значительно тише. – Бегает за Эдди, будто у неё гордости ни капли нет. Как втрескалась в него тогда, в Маргейте, так и вздыхает по нему до сих пор. Больше года уж прошло. Давно пора успокоиться – так нет же!

– Нас как-то приглашали с гастролями в Маргейт, и после выступления мы провели там по-настоящему чудесный день, – Имоджен мечтательно вздохнула и отпила немного коктейля из стаканчика для полоскания рта. – Устроили пикник на песке, распили бутылку шампанского… Даже искупались. Песок там белый-белый и такой мелкий, что похож на сахарную пудру. Чайки, солнечные блики на воде… Именно там меня посетила мысль, что можно изменить рисунок роли в пьесе Ибсена так, чтобы она стала если и не комедийной, то не такой…

– И вот там-то Марджори и сомлела! – Эффи вновь завладела вниманием Оливии, по обыкновению перебив Имоджен. – Эдди взялся выучить её плавать, и они ушли на мелководье и долго там болтались вдвоём. Я ещё тогда подумала, что ни к чему хорошему это не приведёт. Правда, миссис Бенни, я ведь тогда так и сказала? Вы помните?

– Чувства, – флегматично выразилась Мамаша Бенни, чтобы не спорить с разгорячившейся Эффи. – Греночка и сама уж не рада, что всё так повернулось, да сладить с собой не может. Когда-нибудь ты её поймёшь.

– Да ни за что! – Эффи замотала головой так неистово, что едва не пролила коктейль на юбку. – Вот уж благодарю покорно! Насмотрелась я на такие-то радости вдоволь. Матушка моя, упокой Господь её неспокойную душу, очень уж чувствительной женщиной была… Впрочем, ладно, – Эффи, зажмурившись, покачала головой и не стала продолжать. – Не-е-ет, даром мне не надо этих ваших чувств, от которых одни неприятности. Уж лучше быть самой себе хозяйкой.

– Чтобы быть себе хозяйкой, нужны деньги, и немалые, – осадила подругу Имоджен, и тон её прозвучал резковато. – И хватит уже сплетничать. Мисс Адамсон и так, вероятно, думает о нас невесть что.

Эффи молча проглотила укор, но взглянула на Имоджен недобро. В отместку она придвинула к ней жестяную коробку с шоколадом, а когда та с досадой отмахнулась, прошипев: «Убери это от меня! Ты же знаешь, я не ем сладкого!» – многозначительно взглянула на Оливию и закатила глаза.

В дверь постучали. Все замерли, а потом принялись прятать кувшин и стаканы под стол, но опасения оказались напрасными – явились те, кого так долго ждали.

Марджори Кингсли, как обычно, многословно извиняясь за опоздание, неловко пробралась к столу и плюхнулась на краешек кровати. Лавиния же, одетая в роскошный шёлковый халат цвета утренней зари, и с волосами, накрученными на папильотки и упрятанными под серебристую сеточку, грациозно опустилась на единственный оставшийся свободным стул и скрестила длинные ноги. Оливия обратила внимание, что на руках бывшей оперной дивы тончайшие перчатки из муслина.

– Я всегда перед сном втираю в кожу рук миндальное масло, – чуть в сторону, словно выдавала бог весть какую тайну, прошептала Лавиния Бекхайм. – Превосходное средство. Помогает сохранить кожу мягкой и белоснежной, – и она обезоруживающе улыбнулась.

Началась суета. Всем раздали картонные тарелочки, разлили по стаканчикам (каждый предусмотрительно пришёл со своим) «Собачий нос», и все принялись за еду. Эта трапеза совсем не походила на приютский ужин, который подавали в пансионе миссис Сиверли. Снедь была бесхитростной, но очень вкусной, и Оливия, которой досталось ровно столько же ветчины, пирогов и индийского маринада, что и другим, с удовольствием отдала должное каждому блюду. Пытаясь сгладить неприятное впечатление от недавней размолвки с Эффи, Имоджен, которая единственная из всех почти ничего не ела, с большим тактом принялась расспрашивать Оливию о том, что она чувствует по поводу завтрашнего дебюта. На этот раз в её тоне отсутствовала ирония, а советы, которыми она позволила себе поделиться с коллегой, были, как оказалось впоследствии, весьма полезными.

Хотя Рафаил Смит и рекомендовал Оливии держаться подальше от пересудов и сплетен, его совету она не последовала, наоборот, жадно схватывала всё, что говорилось во время тайной пирушки. Выглядеть подозрительно она не опасалась – «Собачий нос» развязал языки всем, кроме Мамаши Бенни. Только она, сидя вплотную к раскалённому газовому камину и ничуть не страдая от жары, молча потягивала чай и поглядывала на девушек с видом умудрённой опытом старейшины клана.

Актрисы же, быстро прикончив целый кувшин согревающего коктейля, с наслаждением сплетничали, беззвучно хохотали, втягивали Оливию в свои шуточные споры и в целом развлекались на полную катушку, впрочем, не забывая о том, что за тонкой перегородкой спит хозяйка пансиона.

К себе Оливия вернулась далеко за полночь. Ей, непривычной к горячительным напиткам, пришлось изрядно повозиться с ключом, пока она не сообразила, что дверь в её комнату всё это время была не заперта.

* * *

Коробка с вещами Люсиль Бирнбаум исчезла.

Оливия обнаружила пропажу утром, и, не веря сама себе, долго стояла на коленях, шаря под кроватью. Голова у неё побаливала – «Собачий нос» с непривычки оказался слишком уж крепким.

Наконец, убедившись, что коробки нигде нет, она поднялась на ноги и сжала ладонями виски. Кто-то был вчера в её комнате. Кто-то, кто воспользовался её отсутствием, чтобы выкрасть единственную улику, доказывающую, что гибель Люсиль не являлась несчастным случаем. И этим человеком мог быть только один из труппы. Никто из осветителей, музыкантов или работников сцены не сумел бы незаметно пробраться в пансион.

Оливия присела на кровать. В тревожных сумерках раннего утра скудная обстановка комнаты показалась ей вдруг фальшивой, будто и кровать, и умывальный столик, и низенький пузатый комод с латунными ручками были фанерными декорациями для пьесы с убийством.

Она заторопилась на Гроув-Лейн, хотя до её репетиции с Бродягой оставалось ещё не меньше часа. На ходу застёгивая пальто и обматывая шарф вокруг шеи, спустилась и заглянула в столовую.

В столовой она застала только Элис, та как раз принесла из кухни фарфоровый кофейник и маслёнку. Через приоткрытую дверь доносилось мелодичное пение кухарки и тянуло подгоревшими тостами.

– Доброе утро, Элис. Вы не видели мистера Адамсона? Он уже позавтракал?

– Да, мисс, видела. Нет, мисс, он только выпил кофе и сразу же ушёл.

Оливия кивнула, направилась к выходу, но вдруг попятилась и снова возникла в дверном проёме.

– Скажите, Элис, а вы бывали на Гроув-Лейн? Вам понравилась программа?

– Нам с миссис Сиверли давали контрамарки, мисс, но я ещё не ходила, – отвечая, горничная смотрела себе под ноги, но после секундного колебания подняла глаза и с некоторым вызовом сообщила: – Мне больше нравится ходить в синема, мисс. Публика там, конечно, бывает разная, но актёры всегда такие красивые! А уж актрисы!.. И все в таких шикарных платьях!.. – Элис, не скрывая зависти, шумно вздохнула.

– Значит, ты не видела на сцене мисс Бирнбаум? Это та, которая…

– Я поняла, о ком вы, мисс, – не слишком учтиво перебила Оливию горничная. – Нет, не видела. Да она и сама говорила, что смотреть там не на что.

– Вот как?

– Мисс Бирнбаум тоже больше нравилось синема, – Элис, немного важничая, говорила со знанием дела и одновременно расставляла тарелки и раскладывала приборы. – Она призналась мне по секрету, что даже один раз снималась в ленте. Представляете, мисс? – Элис вся светилась от восторга.

– А вы с мисс Бирнбаум, как я посмотрю, были очень дружны, да, Элис?

– О да, мисс! Она не из тех была, кто нос задирает. Со мной она всегда добрая была, приветливая. И красивая такая! Вот как те леди, про которых в журналах печатают. Платье мне отдала, почти совсем новое. Его и перешивать-то не пришлось, так оно мне впору оказалось. Цвет у него такой интересный: вроде и голубой, а приглядишься – нет, сиреневый.

– Перванш, – кивнула Оливия.

– Нет, мисс Бирнбаум сказала, что цвет называется барвинок, – упрямо возразила Элис. – Обещала, что разберётся с делами и сводит меня в парикмахерскую в Вест-Энде, где мне волосы завьют ровно так же, как и у неё, а если я пожелаю, то и вовсе покрасят. И пообещала, что мы с ней пойдём в одно чудесное место, и она познакомит меня со своими друзьями.

– А с другими мисс Бирнбаум тоже добрая была?

– Не знаю, мисс, – Элис моментально замкнулась и принялась нарочито греметь посудой.

– А с какими делами ей предстояло разобраться, она не говорила?

– Нет, мисс, не припомню, – Элис без всякой на то необходимости принялась переставлять с места на место чашки, маслёнку и кофейник, всем своим видом показывая, что ей не до праздной болтовни.

Стремясь вернуть расположение горничной, Оливия, понизив голос, произнесла негромко и сочувственно:

– Нелегко, должно быть, управляться со всеми делами одной. Шутка ли – двенадцать постояльцев! Миссис Сиверли стоило бы нанять кого-то в помощь.

– Скажете тоже, мисс! – огрызнулась Элис. – Это ж два жалованья платить придётся. К чему такие расходы, если я и в одиночку справляюсь? Ну, а то, что я к ночи с ног валюсь и свободный вечер у меня всего дважды в месяц, а целого выходного и подавно нет – так кого это волнует? – и горничная перенесла с буфета на стол высокую стопку тарелок, демонстративно сгибаясь под их тяжестью. Плюхнув всю стопку на стол – фарфор глухо и протестующе звякнул – она провела рукой по лбу, как если бы это нехитрое действие истощило её и без того невеликие силы. Для полноты картины горничная несколько раз шмыгнула носом, хотя насморком не страдала, но чувство справедливости всё же взяло верх, и она, обернувшись, нехотя признала: – Вы меня, мисс, не больно-то слушайте. Миссис Сиверли на самом деле добрая, и не придирается ко всему подряд, как некоторые. Когда меня с предыдущего места уволили, и никто меня на работу брать не хотел, она меня к себе взяла и вот ни словечком до сих пор не попрекнула, – Элис несколько раз кивнула и хотела продолжить, но тут ступеньки за её спиной заскрипели и показались острые носы туфель, царапины на которых были закрашены чернилами не в тон.

* * *

Брата Оливия нашла в каморке за сценой. Он сидел, ссутулившись над столом, и перебирал кипу счетов, чертыхаясь себе под нос. Жёлтый свет лампы освещал разбросанные по всей столешнице бумаги, а на стене, сбоку, нервно суетилась его ломкая тень.

Оливия вошла и прикрыла за собой дверь. Не снимая пальто, уселась на низкую кушетку и откинулась к стене. Филипп, мельком оглянувшись, пробормотал: «А, это ты. Что так рано? Бродяга ещё не пришёл», – и снова уткнулся в бумаги.

– Люсиль Бирнбаум умерла не своей смертью, Филипп. Её убили.

С минуту ей казалось, что брат, погрузившись в дела, не расслышал или не понял её слов. Но вот Филипп отодвинул бумаги и, не оборачиваясь к ней, обхватил голову руками и крепко сжал.

– Ты уверена? – голос его звучал глухо, точно он заглянул в колодец, дно которого терялось во мраке, а влажные стены поросли мхом и плесенью.

– К сожалению, да.

– Полиция сочла произошедшее несчастным случаем, – Филипп не спорил, но в тоне его слышалось упрямство, с каким он в детстве доказывал нянюшке, что часы на каминной полке спешат и близнецам ещё рано укладываться в постели.

Он поднялся со стула, повернулся к сестре и испытующе посмотрел на неё. У Оливии сжалось сердце – брат выглядел измождённым и больным, хотя и был чисто выбрит. Под глазами у него залегли серые тени, взгляд казался потухшим, и, пока она рассказывала ему о содержимом пропавшей коробки и своём ночном эксперименте, лицо его всё больше мрачнело.

– Просто не верится, – наконец произнёс он, присаживаясь на край стола. – И всё это накануне премьеры. Ты уверена, что не могла положить коробку в другое место?

– Моя комната в пансионе не настолько велика, чтобы потерять в ней коробку, Филипп, и я отлично помню, куда положила её накануне вечером. Её взял кто-то из труппы, других объяснений случившемуся нет. Понимаю, что тебе тяжело принять эту мысль, но…

Филипп, поморщившись, перебил её:

– Что ты собираешься с этим делать, Олив?

– Рассказать всё полиции. Ты же понимаешь, что мы не имеем права поступить по-другому.

– Семнадцатого премьера новой пьесы.

– Погибла женщина, Филипп.

– Для многих артистов из труппы эта пьеса – единственный шанс пробиться на большую сцену.

– Один из них отнял чужую жизнь, Филипп.

– Почему ты так уверена, что убил кто-то из труппы? Здесь, в театре, каждый день бывает столько людей, что я и по именам-то не всех знаю.

– Потому что превратить капитанский мостик в смертельную ловушку мог кто угодно, а вот выкрасть коробку только тот, кто живёт в пансионе, и для кого её содержимое представляет опасность.

– Когда ты собираешься в полицию? – Филипп опустился на кушетку рядом с сестрой, и теперь, когда свет падал ему на лицо, а не светил из-за спины, Оливия ещё больше ужаснулась его внешнему виду.

– Сегодня же, после репетиции с Бродягой.

– Вечером твой первый выход на сцену. Ты уверена, что идти в полицию именно сегодня это хорошая идея?

– Заодно отвлекусь, – Оливия пожала плечами, чувствуя, как при одной мысли о вечере по спине пробегает холодок. Она встала и, глядя на брата сверху вниз, с осторожностью спросила: – Ты ведь понимаешь, Филипп, что о нашем с тобой разговоре никто пока не должен знать? Вообще никто. Говоря «никто», я имею в виду мисс Прайс. Все актрисы – сплетницы, и если ты скажешь ей хоть полслова, то уже через час весь театр будет гудеть, как улей с растревоженными пчёлами.

Она приготовилась к бурным возражениям, но их, к её удивлению, не последовало.

– О, на этот счёт можешь не беспокоиться! В конце концов, не только у Имоджен могут быть тайны, – Филипп весь как-то сжался, и на лице его появилось выражение, как в детстве, когда он часами строил пирамиду из игральных карт и она рушилась от малейшего дуновения сквозняка, или его за шалости отправляли в детскую, лишив десерта – напускная мальчишеская бравада, под которой скрывались жестокая обида и разочарование. – К тому же между нами всё кончено.

Глава девятая, в которой сержант Гатри получает выволочку от инспектора Тревишема, а Оливия перевоплощается в ассистентку иллюзиониста Зельду и на собственном примере постигает, как нелёгок труд артиста

Сынишке сержанта полиции Гатри сравнялось всего двенадцать дней от роду, а его отец чуть было не лишился своей должности и весьма приличного жалованья. Случись такое, ему пришлось бы несладко. Сержант избегал объясняться с миссис Гатри и по гораздо менее значительным поводам, а уж такой случай, как потеря супругом работы, и вовсе превратила бы её в фурию.

Каким-то шестым чувством Гатри заподозрил неладное сразу же, как только в приёмную детективного отдела камберуэллского дивизиона вошла молодая леди в мягком берете, по уши закутанная в пушистый серый шарф. Она без всякой робости приблизилась к стойке дежурного и принялась что-то ему втолковывать, одновременно снимая перчатки и расстёгивая пальто, словно пришла надолго и уходить в ближайшее время не собиралась.

Дежурный, выслушав молодую леди, указал ей на сержанта Гатри, и тому по непонятной причине вдруг захотелось исчезнуть. Но было уже поздно.

– Добрый день, сержант, – она обворожительно улыбнулась ему, но сердце Гатри от этого не растаяло, слишком уж деловитый у неё был взгляд. К тому же он уже наблюдал такое и не раз – миссис Гатри в своём арсенале имела дюжину убийственно обаятельных улыбок, за которыми скрывались стрелы сарказма и рапиры иронии. – Могу я видеть, – она взглянула на записку, которую держала в руке, – инспектора Тревишема? Мне сказали, что именно он занимался делом о несчастном случае в мюзик-холле на Гроув-Лейн. Вы, наверное, помните? Одна из актрис упала с декораций и скончалась от полученных травм.

Сержант Гатри припоминал тот случай крайне смутно, хотя именно его тогда и направили для выяснения всех обстоятельств. Дело в том, что за день до того, как несчастную Люсиль Бирнбаум обнаружили на сцене мюзик-холла бездыханной, миссис Гатри подарила супругу чудесного крикливого мальчишку весом в девять фунтов и три унции, и сержант, для которого это событие стало долгожданной радостью, возликовал. Ликовал он не один, а с верными друзьями, а также тестем, братьями и шурином. В такой душевной компании ликование быстро перешло с отметки «исступлённая эйфория» к отметке «триумф бытия», и на следующий день от сержанта Гатри потребовались неимоверные усилия для того, чтобы прямо держаться на ногах и успешно преодолевать такие досадные препятствия, как ступеньки и дверные проёмы.

– Да, да, припоминаю, мисс, – кивнул сержант, мысленно содрогаясь от воспоминаний.

– Так вот, я бы хотела переговорить с инспектором Тревишемом об этом деле. Появились некие новые обстоятельства… – и молодая леди таинственно повела глазами. – В общем, у меня есть для него ценная информация.

– Боюсь, это невозможно, мисс, – сержант Гатри, повинуясь интуиции, во что бы то ни стало решил отвадить эту леди, отличавшуюся нехорошей, прямо-таки пугающей деловитостью. – Инспектор в отъезде. Преследует чрезвычайно опасного вооружённого преступника. Целую банду преступников. И вернётся ещё очень-очень нескоро. Может статься, что он и не появится сегодня в отделении. Может, ему даже придётся сидеть в засаде, – задумчиво предположил он и улыбнулся, довольный собой. – Но вы можете передать всю информацию мне, а уж я доведу её до сведения инспектора. Можете быть спокойны, мисс.

Молодая леди быстро взглянула на него, и взгляд её сержанту не понравился.

– Вот как? – осведомилась она и вздохнула. – Ну, что ж, я всё-таки рискну его подождать. Вдруг банда преступников сделает перерыв на ланч, и инспектор решит заскочить в участок на минуточку?

С этими словами она направилась к казённой скамье, выкрашенной в унылый цвет пережжённой карамели, и обстоятельно там устроилась: сняла пальто, свернула его и подложила под спину, вынула из холщовой сумки пакетик сахарных бомбочек и книгу в мягкой обложке, раскрыла её и погрузилась в чтение.

Сержанту Гатри не оставалось ничего иного, как вернуться за стеклянную перегородку и продолжить приводить в порядок картотеку. Со своего места он мог наблюдать за настырной леди, и то, что он видел, ему категорически не нравилось. Время перевалило за полдень, но она по-прежнему не выказывала никаких признаков нетерпения – спокойно, положив ногу на ногу, читала книгу, изредка поглядывая на вошедших, деликатно грызла конфеты и даже угощала ими дежурного, который в качестве ответной любезности предложил ей чашку чая и несколько овсяных галет.

Когда Гатри, перехватив в ближайшем пабе пару сэндвичей, вернулся в отделение, настырная молодая леди всё ещё была там и выглядела такой безмятежной, будто не сомневалась, что её терпение будет вознаграждено.

* * *

Инспектор Тревишем, несмотря на вид сдержанный и солидный (и даже несколько старомодный благодаря пышным бакенбардам), в душе являлся истинным поклонником прогресса и питал пристрастие ко всевозможным техническим новинкам и передовым методам расследования. Стремительно менявшийся на глазах мир не повергал его в уныние, наоборот, ускорявшийся темп жизни он находил тонизирующим и, невзирая на зрелые годы, горячо интересовался всем вокруг.

Выходец из уважаемой докторской семьи, в которой ценили традиции и преемственность поколений, в юности он преодолел немало препятствий, чинимых родными, чтобы самостоятельно избрать поприще, где мог бы с честью трудиться на благо своей страны. Таковым поприщем стала для него служба в полиции. Сейчас, когда он приобрёл необходимый опыт и репутацию, в семье признали, что решение его было верным, а достижения весьма существенными.

Высокий, широкогрудый, с великолепной выправкой, приобретённой во время войны, он обладал приятной наружностью, ясным взглядом и умением отделять зёрна от плевел и следовать к цели максимально коротким путём. Его напористость и честолюбие не всем были по нраву, но благодаря военным заслугам и покровительству вышестоящих коллег инспектор Тревишем числился в главном управлении на хорошем счету и со дня на день мог ожидать повышения.

Терпимый ко многим людским недостаткам (ни в коем случае не порокам, нет, тут его позиция отличалась непримиримостью), он совершенно не переносил лишь двух вещей: разгильдяйства и пустопорожних рассуждений. И в этот день ему предстояло столкнуться и с тем, и с другим.

Без четверти три пополудни Тревишем прибыл в отделение и, кивнув дежурному, направился к себе. Он не обратил внимания на молодую особу, сидевшую на скамье возле конторки, но, когда она, на два корпуса опередив сержанта, вошла в его кабинет, инспектор вопросительно посмотрел сначала на Гатри, а потом на неё.

– Добрый день. Чем могу быть полезен, мисс…

– Адамсон, сэр. Меня зовут Оливия Адамсон.

– А я говорил, сэр, что вы очень заняты! Честное слово, говорил, но мисс меня не послушалась, она… – Гатри, по обыкновению, запричитал, застыв на пороге и подавшись вперёд всем своим неуклюжим телом.

– Всё в порядке, сержант, – взмахом руки Тревишем отпустил его и перевёл взгляд на гостью. – Прошу, присаживайтесь. Адамсон, Адамсон… Пианист Джон Адамсон, случайно, не ваш родственник?

Оливия заколебалась. После короткой, но не укрывшейся от внимания инспектора паузы, она кивнула.

– Это мой отец, сэр.

– Надо же, – сдержанно восхитился Тревишем. – Выдающийся музыкант, по моему мнению. Несколько лет назад я был на его концерте, и, признаюсь вам, это было незабываемо. Мало кто в состоянии так виртуозно раскрыть суть Моцарта. Ну, вы и сами, безусловно, это знаете. Гордитесь отцом, мисс Адамсон?

Оливия вынужденно кивнула, и эта ложь далась ей нелегко.

– Что привело вас сюда, мисс Адамсон? И почему именно ко мне?

– Так вышло, сэр, что ко мне в руки попала улика, проливающая свет на гибель Люсиль Бирнбаум, случившуюся две недели назад в мюзик-холле «Эксельсиор», что на Гроув-лейн, – бойко заговорила она, стараясь быть убедительной. – Смерть этой женщины сочли несчастным случаем, но у меня имеются веские основания предполагать…

Пока она говорила, инспектор опустил взгляд и принялся незаметно, но очень внимательно рассматривать её высокие ботинки на шнуровке с легкомысленной меховой оторочкой. Дело в том, что Тревишем за годы службы в полиции выработал собственную довольно любопытную теорию, согласно которой о характере и склонностях каждого индивидуума можно было судить по его обуви. Здесь имело значение всё: высота каблука, форма мыска, цвет и материал, из которого были изготовлены туфли или ботинки респондента. Он даже вёл собственную картотеку и в глубине души лелеял надежду, что когда-нибудь его многолетний труд будет оценён по достоинству.

– …что она была убита, сэр. И у меня есть доказательства этого, – закончила Оливия.

Изучив обувь посетительницы, Тревишем успел сделать вывод, который вряд ли польстил бы визитёрше, озвучь он его вслух. «Впечатлительная, излишне эмоциональная юная особа, которую как магнитом притягивают истории об убийствах и таинственных происшествиях» – вот как звучал бы его вердикт, облеки он его в слова. Тем не менее он постеснялся сразу же выставить дочь своего кумира и решил уделить ей несколько минут.

– Что же это за доказательства? – подавшись вперёд, со всей возможной серьёзностью поинтересовался он. – Надеюсь, мисс Адамсон, вы захватили их с собой?

– В том то и дело, сэр, что они исчезли, – и Оливия рассказала о том, как ей в руки попала коробка с вещами Люсиль, и как она обнаружила на подошве её танцевальных туфель застывшее маслянистое вещество, и как, забравшись на декорации, провела тщательный эксперимент. – И вот, сегодня утром, инспектор, коробки под кроватью не оказалось. Она пропала. Что вы обо всём этом думаете, сэр?

Уважение, которое инспектор Тревишем питал к музыканту Джону Адамсону, было так велико, что ему и в голову не пришло высказать вслух то, что он обо всём этом думает. Вместо этого он глубокомысленно покачал головой, а затем, мельком глянув на часы, со всей серьёзностью заверил посетительницу, что новые обстоятельства, несомненно, являются чрезвычайно важными, и будут немедленно внесены в папку с делом Люсиль Бирнбаум, и в том случае, если суперинтендант сочтёт это оправданным, делу непременно будет дан новый ход.

– Я крайне признателен вам, мисс Адамсон, что вы не пожалели времени и пришли сюда, чтобы сообщить эти сведения. Будьте уверены, что выполнили свой гражданский долг, – инспектор встал и обошёл вокруг стола, чтобы самостоятельно проводить к двери утомительную гостью. – И приношу свои извинения, что вам пришлось так долго ожидать меня. Провёл всё утро в главном управлении. Насилу сбежал, знаете ли, – и он улыбнулся, ожидая, что они тепло распрощаются, довольные друг другом.

К его великой досаде, гостья осталась сидеть.

– Я понимаю, сэр, что мне нечем подкрепить свои слова, – Оливия догадалась, что Тревишем намерен избавиться от неё ровно так же, как и сержант Гатри, только в более благовоспитанной манере, и решила говорить начистоту. – Скорее всего, вы приняли меня за любительницу дешёвых сенсаций или особу, которой везде мерещатся убийства и заговоры. Вы можете навести обо мне справки у инспектора Оливера, сэр, – предложила она. – Мы познакомились с ним в Саффолке при печальных обстоятельствах, но, уверена, он меня вспомнит. Так вышло, что мы с братом сумели оказать помощь расследованию и…

– Ну что вы, мисс Адамсон, – перебил её Тревишем, начиная раздражаться. – У меня нет причин не верить вам. Однако уж не знаю, как ведутся дела в Саффолке, но я пока что неплохо справляюсь сам и гражданское население к помощи привлекать не собираюсь.

Сказано это было с мягкой улыбкой, без всякой грубости, но Оливии всё равно показалось, что её просто-напросто выставляют за дверь. Тревишем стоял прямо напротив неё, и в его глазах она прочла нетерпение и досаду. И тогда Оливия сделала последнюю попытку привлечь внимание инспектора к своим словам.

Она встала, взяла со спинки стула пальто и кивком указала на стенд, находившийся в углу кабинета. Он весь был утыкан канцелярскими иглами с разноцветными пластиковыми бусинами, а в правом верхнем углу этими же иглами к пробковой основе были прикреплены фотографии.

Две из них представляли собой изображения пустых стеклянных витрин, а третья – плоского овального кулона из сине-зелёного камня. Кулон, в отличие от пустых витрин, был сфотографирован довольно искусно, что наводило на мысли о студийной съёмке.

– Прошу прощения, сэр, но я совсем позабыла ещё об одной детали. В коробке с вещами убитой в числе прочего я обнаружила точно такой кулон. Возможно, это распространённое украшение, и моя находка ничего не значит…

Выражение лица инспектора резко переменилось. Светскую любезность как ветром сдуло, взгляд его стал цепким и холодным.

– Где, вы говорите, видели точно такое украшение?

– В коробке с вещами убитой, которую доставили на Гроув-Лейн из вашего полицейского отделения, сэр. Кулон был в свёртке, вместе с рубиновыми серьгами и кольцом, а свёрток находился в танцевальной туфельке, подошва которой…

– Гатри! А ну, немедленно зайдите ко мне! – приказ инспектора, отданный громовым голосом, заставил Оливию вздрогнуть и испытать к несчастному сержанту сочувствие.

* * *

Так вышло, что Оливия прилично задержалась в полицейском отделении и, когда она, запыхавшаяся, растрёпанная, в сбившемся набок берете вбежала в свою гримёрную, времени оставалось в обрез. В этом был и существенный плюс – нервничать и попусту переживать было некогда.

На приоткрытой дверце шкафа висел её сценический костюм. Полупрозрачный, цвета давленой малины, с бархатными вставками по бокам, состоявший из короткого жакета и свободных брюк, пошитых на восточный манер, он ничем не напоминал первоначальный замысел, который обсуждался с Гумбертом Проппом. Оливия потрогала нежную ткань и чуть не расхохоталась – да ведь костюм сшит из того же материала, что и нарядная попонка почтенной ослицы Дженни! Не хватало лишь золочёного канта и фальшивых изумрудов.

Только она успела переодеться (на удивление, костюм оказался невероятно удобным и ничуть не стеснявшим движений), как прибежала взволнованная Эффи и принесла с собой внушительный несессер с откидывающейся крышкой. Она усадила Оливию спиной к зеркалу и принялась мягкими втирающими движениями наносить ей на лицо грим, заодно давая напутствия, как вести себя на сцене.

– Улыбайтесь, мисс Адамсон! Всегда улыбайтесь публике. Даже если что-то пошло не так, всё равно улыбайтесь! Зрители приходят в театр не для того, чтобы видеть хмурые лица артистов. Если вдруг затрепыхаетесь, то выберите из зала одного или двух человек с добрыми глазами. Какую-нибудь леди поприличнее или пожилого джентльмена. Обычно это помогает. Просто нужно представить, что работаешь программу только для них, а всех остальных не существует. И запомните: непременно ступайте на сцену с правой ноги!

У Оливии внезапно разболелся живот, и левое веко мелко-мелко задрожало. Эффи, оглянувшись на дверь, вынула из кармана фляжку с бренди, отвинтила крышку и, наполнив её до самого верха, настояла на том, чтобы Оливия опустошила её – залпом, мисс Адамсон, как лекарство! – после чего спазм ужаса на время отступил.

Когда с гримом и причёской было покончено, до выхода на сцену оставалось не более четверти часа.

Эффи спешно убежала к Лавинии Бекхайм, зато появился Филипп. Он порывисто сжал ей ладони, потом взял за плечи, встряхнул, пожелал удачи и мимоходом бросил, что её сценическим именем будет Зельда.

– Почему Зельда? – растерялась Оливия. В жизни она знала только одну Зельду – невероятной толщины цыганку, которая частенько прогуливалась возле школы Святой Урсулы для девочек, в которой она когда-то училась. Цыганка продавала тем ученицам, у которых были карманные деньги, сладости из жжёного сахара и яркие вышитые ленты, пока директриса не отвадила её, припугнув полицией.

– Ну, не нравится Зельда, тогда будешь Тельмой.

– Нет, уж лучше Зельда, – по-детски заупрямилась Оливия. – И вообще, зачем меня обязательно называть какими-то лошадиными кличками?

– Дело твоё, – Филипп покладисто пожал плечами. – Можешь выступать под собственным именем. Только не говори потом, что я тебя не предупреждал. Слухи разносятся быстро. Если тётушка Розмари прознаёт, что ты выступаешь на сцене, да ещё и в мюзик-холле… «Эти современные девицы совсем всякий стыд потеряли! Мало нам одного позора в семье, так теперь ещё и это!» – пропищал он жеманно, делая вид, что вдыхает аромат нюхательных солей и обмахивается веером.

Оливия издала нервный смешок, но тут появилась Эффи.

– Скорей-скорей! – заторопила она Оливию. – Бродяга уже на месте. Ваш выход через три минуты.

Коридор показался Оливии бесконечным. Будто во сне она вяло перебирала ногами, а рядом, с двух сторон (это чтобы не дать ей сбежать, подумалось ей), шагали Филипп и Эффи. Последняя взялась успокаивать дебютантку, но её возбуждённый щебет возымел обратный эффект, и к сцене Оливия подошла, трясясь от ужаса, как желе.

После недавнего выступления мисс Дженни здесь, словно у выхода на римскую арену, пахло опилками и зверинцем, и Рафаил Смит, поймав затравленный взгляд ассистентки, увидел в нём ужас пополам с решимостью, должно быть, совсем как у первых христиан.

– Всё-таки Зельда или Тельма? – спросил он, обращаясь к Филиппу.

– Зельда, – ответила Оливия сиплым, как во время ангины, надтреснутым голосом.

«Послушайте, я же больна! – захотелось ей выкрикнуть. – Меня надо уложить в постель! Я больна! Я не смогу выступать!»

Оркестр заиграл начальные аккорды. Восточная мелодия лилась, как лунный свет, обещая сказку и чудо. Оливия оглянулась – ни Филиппа, ни Эффи. Только Рафаил, буравящий её пристальным взглядом из-под тёмных бровей. Внезапно он сделал шаг вперёд – такой быстрый, что она не успела отшатнуться – и, оказавшись очень близко, положил ладони ей на плечи. Под тяжестью его рук Оливию наконец-то перестала бить мелкая дрожь.

– Запомни, девочка, это Оливия Адамсон боится публики и сцены. А Зельда – нет. Зельда – ничего не боится. Зельда – самая ловкая, самая быстрая и самая удачливая ассистентка иллюзиониста. Зельде нечего бояться, публика будет обожать Зельду.

– Вы что, меня гипнотизируете? – насмешливо спросила Оливия, разозлившись. – Ну так я не ребёнок, мистер Смит, и во всякие такие штучки не верю.

Музыка играла всё громче, но Оливия почему-то хорошо слышала иллюзиониста. Его голос проникал ей в голову, минуя звуки оркестра. Он давал ей указания совершенно будничным тоном, как если бы им обоим предстояла всего лишь обычная репетиция, а не выступление перед многоокой, подобно Аргусу, шумной и пёстрой толпой.

Они вышли на сцену вместе, и Оливия, вспомнив совет Эффи, коснулась правой пяткой досок, отполированных ногами сотен артистов. В зал она старалась не смотреть. Понизу сцены сияли жёлтым огни рампы, чуть выше, в оркестровой яме, над пюпитрами музыкантов мерцали, как болотные огоньки, синеватые лампочки – всё вместе сливалось перед её глазами в многоцветную ленту.

Вдруг осветитель направил на неё прожектор, и Оливия едва удержалась от того, чтобы не начать метаться по сцене, как мышь, которую застали ночью в кладовой. Она замерла, но, вспомнив наказ Эффи, скрыла свой ужас за широкой улыбкой. Послышались аплодисменты.

…И его помощница, очаровательная дебютантка мисс Зельда! – аплодисменты усилились, следом пришла вторая волна – выкрики из партера, дружный перестук подошв на галёрке, приветствия дебютантке.

Оливия решилась поднять взгляд. Бледные лица на фоне чёрного и серого там, где места в зрительном зале занимали джентльмены, яркие цветные пятна – там, где сидели дамы в нарядных шляпках. Были и дети – много детей – и они смотрели на неё и на Рафаила так, словно и правда верили, что чудеса в этом мире возможны.

Может, эта мысль придала Оливии сил, а может, сыграли свою роль изнурительные репетиции и наставления Бродяги. Ужас отступил. Дыхание выровнялось. Теперь она слышала и приказы Рафаила, которые он отдавал незаметно, почти не двигая губами, и отдельные фразы в зрительном зале. Её обострённого слуха достигали и щелчки возвращавшегося на сцену пустого кресла, и дружный возглас изумления, вырвавшийся у зрителей, когда она исчезла, а последующий за этим шквал аплодисментов, когда она, стараясь не закрывать глаза от бившего в них яркого света прожекторов, триумфально возникла позади пустых кресел последнего ряда, и вовсе её оглушил.

Движениями, отработанными на репетициях до автоматизма, она кланялась зрителям, посылала им воздушные поцелуи, подносила Рафаилу реквизит, отвлекая от него внимание, входила в магический шкаф и, когда дверцы закрывались за ней, занимала особое место в правом углу, подтягивая зеркальную стенку за тонкий проволочный крючок так, чтобы скрыться за ней, а потом, после условного сигнала, возвращала её на место и выходила к публике с серебряным подносом, на котором стояло несколько хрустальных бокалов, наполненных шампанским.

(Всё это помещалось в тайник заранее и, чтобы напиток пузырился и пенился, словно Оливия и правда силой магии переносилась из шкафа в буфет и обратно, она всыпала в каждый бокал щепотку соды. Шампанским угощали зрителей из числа тех, кто сидел на самых дорогих местах, и это неизменно приводило публику в восторг.)

В этот раз в зрительном зале было не видно твидовых леди с блокнотами, зато галёрку сплошь заполнили мальчишки – шумные, нетерпеливые и не прощающие ошибок. Однажды, когда Оливия замешкалась и выпала из ритма представления, оттуда донёсся презрительный свист и недовольный стук башмаков. «Поворачивайся живей, дамочка! Это тебе не по Стрэнду разгуливать!» – под дружный хохот собратьев выкрикнул самый находчивый из остряков, и Оливия почувствовала, как под толстым слоем грима её лицо заливает краска.

Тем не менее она улыбалась. Улыбалась, когда чуть не сорвала номер с сундуком и записками, появлявшимися в нём загадочным образом. Улыбалась, когда один из приглашённых на сцену, хитренько на неё поглядывая, записал своё имя так витиевато, что она тут же догадалась – он знает подоплёку фокуса и нарочно старается усложнить ей задачу! Оливия улыбалась даже тогда, когда споткнулась на ступеньках, ведущих в зрительный зал и если бы не джентльмен с пышными усами, вовремя подоспевший на помощь, то растянулась бы у всех на глазах к великому удовольствию ехидных мальчишек с галёрки.

Под конец номера Оливия двигалась механически, как кукла, и Рафаил, заметив это, свернул заключительную часть, насколько было возможно. И всё же провожали их бурными аплодисментами. С галёрки доносились неразборчивые выкрики и свист, но их перекрывали возгласы «Браво!» и шумные хлопки из зала. Когда Оливия покинула сцену, от напряжения у неё дрожали колени, и, казалось, невозможно было вообразить, что когда-то она считала артистов мюзик-холлов бездельниками, несущими всякий вздор ради забавы.

* * *

Соломенного цвета, с пузырьками, щекочущими нос, шампанское было почти ледяным и очень вкусным. Рафаил решил, что оба они заслужили вознаграждение и могут не ждать остальных.

– Не так уж плохо, как можно было того ожидать, – произнёс он вместо тоста, поднимая бокал и с любопытством рассматривая сестру Адамсона. Яркий грим превратил её в другого человека, и только глаза остались те же – серо-голубые, внимательные, взволнованно сияющие сейчас от пережитого испытания. – Может, из тебя и выйдет толк, девочка.

Он отпил из бокала, прикрыл глаза и запрокинул голову, смакуя напиток. В свете настенных ламп в чёрной бороде блеснули волнистые серебряные пряди.

– Вы правда считаете, что я справилась?

– Посмотрим. Всё зависит от того, придут ли они в следующую субботу, чтобы проверить, стала ли ты расторопнее.

– А мальчишки? Те, что на галёрке?

– Мальчишки… – Рафаил Смит поморщился. – Сущее наказание. Скажи спасибо, что они сидят на галёрке. Однажды такие вот сопляки невесть где раздобыли контрамарки в первый ряд и испортили мне номер. Затолкали в подзорную трубу, из которой я извлекаю цветы для дам и сигары для их супругов, живую жабу. Да ещё здоровущую такую, – он поставил бокал на край стола и развёл ладони, демонстрируя размер земноводного.

– Я тоже сегодня чуть было не испортила номер, – повинилась Оливия. – Сама не знаю, как так вышло. Записки я укладывала аккуратно – заломов не было, я проверяла! И в ключ они поместились легко, без всяких усилий.

– Бумага, – флегматично пояснил Рафаил Смит. – У меня кончились старые запасы, и я взял на пробу тонкую писчую бумагу Бреддока. Так вот, как выяснилось, она никуда не годится. Тут штука в том, девочка, что если мы возьмём самый тончайший пергамент, то кое-кто из публики может догадаться, для чего это нужно. Нельзя давать зрителям фору, они не за то нам платят, чтобы получить разгадку иллюзии.

– А за что же они платят, мистер Смит? За то, чтобы быть обманутыми? То есть мы с вами обманываем зрителей за их же деньги?

Рафаил Смит нахмурил тёмные брови, взглянул на Оливию с разочарованием.

– Обманывают их эти, там, – он махнул рукой куда-то в сторону окна, точно за пределами театра находился другой мир, действующий по своим законам. – У меня честные фокусы, честные иллюзии, а не большая гнусная ложь, которой их пичкают из газет и радиопередач. Я, Рафаил Смит, – он дважды ударил себя в грудь раскрытой ладонью, – не лгу им, а дарю иллюзию, что чудо возможно. Возвращаю их в детство, и они могут вновь стать детьми – мальчишками с расцарапанными коленками, девчонками с целлулоидными пупсами в руках. Я позволяю им снова поверить в чудо, вот что я делаю. Уж такие-то вещи, девочка, в твоём возрасте надо бы понимать.

Дождавшись окончания гневной тирады, Оливия решила откланяться и поблагодарила иллюзиониста за шампанское.

– Вообще-то, когда представление заканчивается, ассистентка занимается реквизитом, – бесстрастно заметил Рафаил.

Оливия медленно обернулась. Судя по выражению его лица, он не шутил. Тогда она, ничем не выдавая своего неудовольствия, устроилась за столом и принялась складывать, следуя сгибам, бумажные цветы, которые затем надлежало разместить в хитроумно устроенной подзорной трубе. Каждый цветок нужно было аккуратнейшим образом упрятать в прозрачный пакетик и поместить под едва заметную пружинку, и скрупулёзная эта работа помогла ей обрести душевное равновесие перед важным разговором, который предстоял им с Филиппом, и на время забыть о том, что и завтра, и послезавтра, и через неделю ей придётся выходить на сцену и улыбаться, улыбаться, неизменно улыбаться многоликому, многоокому божеству – почтеннейшей публике.

* * *

Репетицию шекспировской постановки отменили. В пансионе на Камберуэлл-Гроув этим вечером в честь Оливии и её дебюта собирались устроить праздничный ужин с танцами и огромным тортом. На последнем настояла Эффи, она же вызвалась заранее сделать заказ в весьма недешёвой кондитерской, где выбрала в каталоге самый увесистый торт, обильно украшенный ламбетской глазурью, марципановыми фигурками и блестящими сахарными жемчужинками.

Обычно субботние вечера артисты проводили вне пансиона, это называлось «немного развеяться». Собирались в ресторанчиках неподалёку, играли в бильярд или дартс в пивных или допоздна засиживались в артистическом баре за углом, чей хозяин был старым знакомцем Арчи и знал сотни театральных баек: от рецепта любимого коктейля мисс Весты Тилли до историй, которые джентльменам не следует рассказывать при дамах.

Этим же вечером бар «Подмостки» был почти пуст. Несколько завсегдатаев преклонного возраста сидели за стойкой, вяло перебрасываясь репликами, будто актёры, играющие в надоевшей пьесе, да в углу, под пожелтевшей афишей, изображавшей «Джосса Джессопа, императора веселья», угнездилась парочка, целиком поглощённая друг другом и одним на двоих десертом «Гримальди», что оставляет на губах такой соблазнительный след из карамели и взбитых сливок.

Из-за стен, отделанных панелями из благородного дуба, тут было сумрачно в любую погоду. Пахло выдержанным портвейном и печёными яблоками, старыми газетами и бренди – такие места, в сущности, консервируют время, и в благодарность оно щадит их, признавая за ними право оставаться неизменными, как если бы по мостовой по-прежнему гремели тряские конки, а не шуршали покрышки автомобилей, и вечернюю тьму разгоняли бы газовые, а не электрические фонари.

– Бифштекс! – плотоядно объявила Оливия, даже не глядя в меню. – С картошкой, будьте добры, и полпинты пива. И хлеба. И чатни из слив. И немного сыру. Тебе, кстати, тоже не помешало бы как следует подкрепиться, – заметила она брату, когда официант удалился на кухню. – Выглядишь хуже тех бедолаг, что продают глиняные обломки, выдавая их за черепки римских амфор.

Филипп пожал плечами, никак не комментируя сказанное сестрой.

– Так о чём ты хотела поговорить?

Вместо ответа Оливия придвинулась ближе:

– Для начала скажи-ка мне, откуда всё-таки выплыла эта Люсиль Бирнбаум? Где она играла до того, как оказаться в твоём театре? И как так вышло, что ты принял её в труппу?

– В ирландском театре вроде бы, – после паузы ответил Филипп. – Во всяком случае, она так сказала. А взял я её, потому как ситуация была безвыходной. Я же тебе объяснял: обжору Эффи чёрт понёс за жареными каштанами и возле колонки, где всегда намерзает лёд, она поскользнулась и упала. Из-за перелома руки её пришлось спешно заменить другой актрисой. Вот только другие актрисы все были заняты, и в агентстве мне сказали…

– …И тут появляется Люсиль Бирнбаум… – Оливия задумчиво разложила на коленях полотняную салфетку. – Тебе не показалось в тот момент это подозрительным?

– Подозрительным? Да если бы сам сэр Уинстон Черчилль обратился ко мне тогда, мне бы и это подозрительным не показалось. Пойми, Олив, я находился в отчаянном положении. Ты и не представляешь, как на самом деле всё это сложно – обеспечивать выручку, платить всем жалованье, держать всё под контролем. Если бы я тогда знал о театре то, что знаю сейчас… – не договорив, Филипп покачал головой и нахмурился.

Появился официант, несущий корзинку с хлебом и сыром, пиво и столовые приборы. Из дверей кухни потянуло аппетитным дымком.

– Какой она тебе показалась? – Оливия сразу, как только официант повернулся спиной, соорудила что-то вроде сэндвича и принялась жевать, не сводя с Филиппа внимательного взгляда. – Говорят, она была красива.

– Не в моём вкусе, но определённо недурна, – брат пожал плечами. – Ей было что-то около сорока, но выглядела она намного моложе. Как говорят в театральной среде: Джульетту играть уже поздно, а Гертруду ещё рано. Миниатюрная брюнетка с карими глазами, хорошо сложена. Живая, подвижная. У неё был слабый, но приятный голосок. Очень артистичная, но школы не чувствовалось, скорее всего, самоучка. Выезжала на внешности, но характерной актрисы из неё бы не вышло. Годилась только на подмену. Имела способности к перевоплощению, но на сцене действовала с оглядкой. Со мной была достаточно любезна, но ощущалось в ней двойное дно. Знаешь, как индийская шкатулка для драгоценностей, покрытая перламутром. Думаешь, что в ней может находиться что-то ценное. А когда откроешь – внутри всякий сентиментальный тёткин хлам: висюльки от старой люстры, шпильки с потускневшими бусинами, пуговицы от вещей, что давным-давно истлели, – Филипп помолчал, задумчиво передвигая по столу солонку и перечницу, и после паузы продолжил: – Публике Люсиль нравилась, безусловно. Но она была злой и упрямой, никого не слушала и со всеми спорила. Имоджен рассказывала, что Люсиль настроила против себя всю труппу. За исключением разве что Эдди, но Эдди, между нами говоря, не семи пядей во лбу. Кстати, а что тебе сказали в полиции? – вспомнив про визит сестры в полицейское отделение, Филипп оживился.

Перед тем как ответить, Оливия чуть поморщилась.

– Оказывается, инспектор Тревишем большой поклонник Джона Адамсона.

– Да неужели, – сухо отозвался Филипп.

– Представь себе. Думаю, именно благодаря тому факту, что я его дочь, меня не выставили из кабинета сразу же, – и Оливия невесело усмехнулась. – Воистину не знаешь, что в жизни пригодится… Ну так вот, я сумела выяснить кое-что существенное. Во-первых, тело Люсиль похоронили не в общей муниципальной могиле. Оно было востребовано неизвестным или же неизвестной. Для Люсиль были оплачены скромные похороны и на могиле даже установлен памятник. Надо бы взглянуть на него, как думаешь? Во-вторых, в её вещах, которые пропали, находился страшно ценный экспонат, украденный с китайской выставки, которая сейчас проходит в Берлингтон-хаус.

– Страшно ценный экспонат? Украденный с китайской выставки? Я видел афиши, мероприятие довольно масштабное, – Филипп невольно присвистнул, и парочка влюблённых вздрогнула и обернулась на близнецов.

– Будь добр, потише, – зашипела на него Оливия. – Инспектор много раз мне повторил, что информация эта засекречена, так как устроители выставки опасаются международного скандала и разрыва дипломатических отношений с китайской стороной. Всё очень серьёзно, Филипп. Пропал не один экспонат, а несколько, и оба из запасников. Поэтому-то их исчезновение пока удаётся скрывать, но это ненадолго. Китайская делегация вот-вот может нагрянуть с проверкой, и боюсь даже представить, что тогда будет. Когда Тревишем об этом рассказывал, предварительно взяв с меня расписку о неразглашении, то вид у него был весьма встревоженный. Никто об этом не должен узнать, Филипп. По-хорошему, я и тебе не должна была ничего рассказывать. Надеюсь, ты понимаешь, что дело касается государственной безопасности?

– Не повторяй тысячу раз одно и то же, я не тупица. Одного не могу понять, почему этот Тревишем взял и вот так запросто всё тебе выложил? – в шёпоте брата Оливия уловила завистливые нотки. – Если дело настолько секретное, то какого чёрта он треплется о нём кому попало?

Раздосадованной Оливии пришлось смолчать – официант как раз принёс тарелку с бифштексом и поджаристыми дольками картофеля, а также соусник с горячей подливкой и глиняную мисочку с чатни. Пока он неторопливо сервировал стол, близнецы сохраняли молчание с совершенно одинаковыми выражениями на лицах.

– И вовсе не кому попало, – сразу, как только официант отошёл на приличное расстояние, заявила Оливия гневным шёпотом. – Между прочим, перед тобой официальное лицо – я теперь осведомитель детективного отдела камберуэллского дивизиона и отчитываюсь напрямую инспектору Тревишему. Если хочешь знать, то мне даже положено жалованье – целый фунт и сколько-то там шиллингов. И ещё я могу звонить по телефону. Правда, только в полицейское отделение.

Теперь во взгляде Филиппа читалось некоторое уважение, но недоверия всё же было больше.

– И всё это для того чтобы отыскать убийцу Люсиль?

– Вот уж не думаю, – тихонько фыркнула Оливия, поливая горку жареного картофеля мясной подливкой. – Сама по себе Люсиль никого не интересует, только как лицо, связанное с похитителями ценных экспонатов или же лицо, самостоятельно инициировавшее кражу. Инспектор Тревишем, как и вся полиция Лондона, готов на всё, чтобы отыскать похищенное. Между нами говоря, он тот ещё карьерист. На жертву ему плевать, и он этого даже не скрывает. Вообще-то, ему чрезвычайно повезло, что я сама обратилась в отделение с информацией об убийстве Люсиль, – заметила она не без самодовольства.

– Тогда я другого не понимаю, – Филипп стащил самый поджаристый ломтик картофеля с тарелки сестры и обмакнул его в остатки подливки. – Как так вышло, что похищенный страшно ценный экспонат, который, как ты утверждаешь, днём и ночью разыскивает вся столичная полиция, попал в коробку с вещами Люсиль, отправленную как раз таки из полицейского отделения?

– Тут всё просто, – Оливия кивком предложила брату половинку бифштекса, но он отрицательно покачал головой. – Утром того дня, когда Люсиль обнаружили мёртвой, инспектора вызвали в главное полицейское управление, и на место преступления прибыл сержант Гатри. Видимо, он толком не осмотрел ни тело погибшей, ни сцену, а кулон из авантюрина, который Люсиль носила на шнурке, не опознал и внёс в опись её личных вещей как дешёвую бижутерию. Ох, и разозлился же инспектор… – Оливия поёжилась от воспоминаний. – Боюсь, если экспонаты не найдутся, то Гатри переведут обратно в констебли.

– Первый экспонат – кулон из авантюрина, а второй?

Оливия принялась незаметно оглядываться вокруг, будто полупустой бар кишел шпионами.

– Жемчужина, – прошептала она еле слышно. – Вот такая примерно, – и она зубцом вилки указала на круглый картофельный ломтик, лежащий на краю тарелки.

Филипп опять не удержался от свиста.

– Должно быть, стоит она, как…

– Она бесценна, Филипп. Но дело не в этом. То, что её привезли в Лондон – беспрецедентный акт доверия со стороны китайского правительства. Сама по себе выставка китайской культуры – это важнейший этап в долгой череде дипломатических шагов между нашими странами. Представь только, что будет, если… – Оливия покачала головой. – Нужно отыскать экспонаты во что бы то ни стало. И, конечно, убийцу Люсиль. Как это ни прискорбно, Филипп, но один из артистов – преступник.

– Ну, как выяснилось, Люсиль Бирнбаум тоже не была невинной овечкой. Актрисы… – Филипп закурил и, откинувшись на кожаную спинку дивана, медленно выпустил дым. – Привыкают лгать, а потом уже не могут остановиться. В этом их главная беда.

Сделав это неожиданное заявление, он помрачнел и спросил:

– Как полагаешь, расследование не помешает премьере? Театр не закроют?

– Пока об этом речи не было. Наоборот, Тревишему выгодно держать всех в одном месте. Он полагает, что украденные ценности находятся сейчас у сообщника Люсиль, который и является её убийцей. Либо он не захотел делиться выручкой, либо между ними возникла ссора, и он решил её устранить. Если мы узнаем, кто убил Люсиль Бирнбаум, то сможем их вернуть. Конечно, если сообщник не поспешил передать ценности заказчику, стремясь избавиться от них.

– Заказчику?

– Разумеется. Не думаешь же ты, что убийца и Люсиль влезли в это дело исключительно для того, чтобы самим любоваться жемчужиной после завтрака и надевать кулон из авантюрина, переодеваясь к ужину? Тревишем признался, что, несмотря на все усилия полиции, существует обширный теневой рынок, где ведётся крупномасштабная торговля крадеными предметами искусства. Некоторые коллекционеры готовы заплатить любые деньги, лишь бы стать обладателями вожделенных артефактов.

– А ты, Олив? Что обо всём этом думаешь ты?

– Как мило, что ты поинтересовался. В общем, да. Я согласна с Тревишемом, потому и стала его осведомителем. Если в театр нагрянет полиция и примется расспрашивать всех о Люсиль, её сообщник насторожится и либо сбежит, либо избавится от ценностей. А так, пока он думает, что находится в безопасности и смерть Люсиль считают несчастным случаем, я смогу ко всем приглядеться и сделать выводы.

– Даже не верится, – Филипп покачал головой. – Не верится, что кто-то из труппы способен на такое. Я, конечно, знаю их не так давно, но всё равно в голове не укладывается. А ты так спокойно об этом рассуждаешь…

– Мне легче, чем тебе, Филипп. Я знаю их всех не больше недели, и личная симпатия и совместное преодоление трудностей не застят мне глаза. Люди бывают жестоки к себе подобным, мы оба с тобой хорошо это знаем. А теперь ответь мне, не задумываясь, кто, по-твоему, лучше всего подходит на роль сообщника Люсиль? Назови первое имя, что пришло в голову. Ну же!

Филипп зажмурился, раскрыл глаза, поднял взгляд к потолку и, наконец, развёл руками, виновато улыбнувшись.

– Проклятье. Я не могу, Олив. Я не могу поверить, что кто-то из них мог подстроить Люсиль такую дьявольскую ловушку. Никто из труппы, я уверен, не способен на такое. Мы же все как одна семья.

– А что, в семьях никогда не совершают преступлений? – тихо спросила Оливия, не глядя на брата. – Ну ладно, а кражу экспонатов ты можешь представить? Есть в труппе кто-то, кто, как тебе кажется, мог бы её совершить?

Филипп надолго задумался. К моменту, когда он вновь беспомощно развёл руками, Оливия успела покончить с бифштексом и теперь с наслаждением допивала пиво и доедала сыр.

– Я теперь понимаю, почему Эффи постоянно голодна, – заметила она, подъедая всё до крошки. – Сцена вызывает страшный аппетит.

– Не слишком-то увлекайся, – посоветовал Филипп. – И кресло, и зеркальный шкаф рассчитаны на актрису с определёнными параметрами. Несколько лишних дюймов в талии, и вся программа полетит к чертям. Я и так ума не приложу, что делать с Эффи, когда её рука восстановится. За эти дни она чудовищно отъелась, и, как мне кажется, даже во сне лопает мармелад и грызёт орехи. Миссис Бенджамин жалуется, что Эффи совсем отбилась от рук.

– Вот! – Оливия азартно прищёлкнула пальцами. – Миссис Бенджамин! Мне, признаться, именно она кажется самой подходящей особой. Есть в ней что-то такое…

– Нет, – возмутился Филипп. – Ты просто плохо её знаешь. Миссис Бенджамин – душа всей труппы. Она и Бродяга – старожилы. Именно благодаря им труппа не развалилась, и даже в самые трудные времена артисты имели ангажемент и крышу над головой. Да и сейчас – если бы не они и не их советы, мне не удалось бы удержать «Эксельсиор» на плаву.

– Арчи? – предложила Оливия наобум.

– Арчибальд Баррингтон, бесспорно, не без недостатков, – вынужденно согласился Филипп. – Не всегда знает свою меру и уже не раз пропускал утренние репетиции. Но он настоящий большой артист, комический «лев», и без него и без мисс Бекхайм театр потерял бы существенную часть публики, которая посещает именно «тот самый мюзик-холл» и не хочет мириться с «этими новомодными штучками».

– Эдди? Ты сказал, что он единственный крутился вокруг Люсиль, изображая страсть и отчаяние. Талантливому артисту ничего не стоит сыграть безнадёжно влюблённого юношу.

– Не думаю, что это Эдди, – Филипп поморщился, а затем пояснил: – Эдди Пирс – отличный танцор, но отвратительный актёр. Да, он красив, по-настоящему красив, но для театрального актёра это скорее проклятие, чем дар Божий. У него же ничего нет, кроме фактуры. Когда он изображает лирического героя, то публике вместо «Приди ко мне, моя любовь» слышится «Варёная говядина и морковь». Хотя на открытках, таких, знаешь, с кинематографическими звёздами, он смотрелся бы великолепно.

– Джонни Джиленхолл? То есть Кёртис. Джиленхолл – это ведь сценический псевдоним? – Оливии понравилась игра, хотя для расследования полезной информации пока было немного.

– Да, его настоящая фамилия Кёртис. Джонни? Возможно… – Филипп задумчиво повертел в руках серебряную солонку с откидывающейся крышкой. – Я не очень хорошо его знаю. Он такой, немного сам по себе. Плохого ничего не скажу, малый он трудолюбивый, и в тяжёлые времена на него можно положиться. Как танцор неплох, но в звёзды не метит. Часто занимает небольшие суммы, думаю, играет на бегах или что-то в этом роде. Но всегда отдаёт долг до последнего пенни. И он, кажется, единственный, с кем Люсиль умудрилась не повздорить и кого у неё не получилось очаровать. Он предпочитал не замечать её, а она его. Это подозрительно, ты не находишь? Может, они избегали друг друга, чтобы не выдать себя?

– А что ты скажешь о Марджори Кингсли? – когда актёры закончились, Оливия перешла к актрисам.

– Очень талантливая, – с чувством высказался Филипп. – Настоящая актриса на сцене – смелая, яркая! – и до судорог застенчивая и чувствительная особа в жизни. Не знаю, как в ней всё это помещается. Есть в ней что-то жалкое. Хотя я рискнул дать ей в новой пьесе роль Яго, и, надо признать, справляется она превосходно. Благодаря костюму Проппа и искусному гриму почти невозможно догадаться, что Яго играет женщина. Я уверен, критики будут в восторге.

– А Пропп? – оживилась Оливия. – Я совсем позабыла о нём.

– Не думаю, что он тот, кого мы ищем, – сказал Филипп, и от этого «мы» на сердце у Оливии потеплело. – Он целиком погружен в дела театра. Вечно носится с платьями Имоджен… – лицо Филиппа вновь помрачнело. – Да и духа у него не хватит на такое.

– Чтобы смазать жиром капитанский мостик и превратить его в скользкую дорожку, крепкие нервы и не требуются, – заметила Оливия. – Дел на пять минут: достаточно пробраться в театр, когда там никого нет, а потом, когда всё произошло, тщательно протереть помост. С этим справится любой. Непонятно одно: почему он не протёр подошвы туфель жертвы? Не успел? Или просто допустил ошибку? Но мы отвлеклись. Что насчёт Эффи и Лавинии Бекхайм?

– Ни та, ни другая, – категорически заявил Филипп. – Эффи, конечно, обжора, и часто позволяет себе ехидничать, но убийца? Нет! Она отличная актриса, амплуа субретки прямо-таки создано для неё. Великолепно танцует, очень артистична. Порой склонна переигрывать, но быстро спохватывается. Нет, Эффи на такое не способна.

– Ехидна, – задумчиво пробормотала Оливия.

– Что?

– Ты сказал, что Эффи ехидничает. Люсиль Бирнбаум повесила в её гримёрке гобелен с изображением Ехидны.

– Да, что-то такое было, – Филипп наморщил лоб в попытке припомнить. – Кто-то из артистов был сильно этим возмущён. Да, точно, это была Эффи, – он щёлкнул пальцами, и официант тут же вынырнул из-за стойки и подошёл к их столу.

– Нет, нет, больше ничего не требуется, – заверила того Оливия. – Принесите счёт, пожалуйста. А что с Лавинией Бекхайм? – обратилась она к брату.

– Подозревать Лавинию, всё равно что подозревать викария сельской церкви в том, что он крадёт церковные подношения и в полнолуние нагишом исполняет обряды чёрной мессы. Уж кого-кого, а Лавинию ты можешь исключить из списка подозреваемых, Олив. Она чрезвычайно достойная женщина с личной драмой. В прошлом она была артисткой высокого полёта – пела в опере, но потом потеряла голос, и её уделом стал мюзик-холл. Надо сказать, справляется она превосходно.

– Всё ясно, в труппе Адамсона собрались одни святые, – со вздохом резюмировала Оливия. – Однако ты забыл упомянуть мисс Прайс, – прищурившись, она внимательно смотрела на брата, и от неё не укрылось, как помрачнело его лицо. – Мне стало известно, что обе девушки нешуточно враждовали. Дело зашло так далеко, что звучали даже угрозы предать огласке некую тайну. Неужели тебе ничего не известно об этом? Или ты был так занят всё это время, что ничего не замечал? А может, не хотел замечать?

– А тебе не надоело подозревать Имоджен во всех смертных грехах? – устало поинтересовался Филипп. – Тайны есть у всех, – в словах его слышалась неподдельная горечь. – И она вовсе не такой уж плохой человек, каким ты её выставляешь. Люсиль умудрилась рассориться со всей женской частью труппы, кроме, пожалуй, миссис Бендажмин, и что? По-твоему, это означает, что все желали ей смерти?

– Но кто-то же её убил.

– А какое, в сущности, тебе до этого дело? – Филипп вдруг не на шутку завёлся. Глаза его – почти такого же цвета, как у сестры, только чуть темнее, гневно засверкали, на скулах проступил неровный румянец. – Ты даже не была с ней знакома! Ты знать её не знала, Олив, а теперь хлопочешь о ней так, словно вы были близкими друзьями. Люсиль Бирнбаум, как оказалось, воровка и мошенница. Она обманом проникла в наш театр, и теперь из-за неё у всех могут быть неприятности. Нас могут закрыть! И это перед премьерой! Ты хоть знаешь, чего стоит получить разрешение на открытие театра? А самому написать пьесу, ведь маститые драматурги за коротенькую безделицу в двух актах дерут несусветные деньги? А каких немыслимых затрат требуют все эти костюмы, декорации, афиши… Программки, например, которые сразу же после представления летят в грязную лужу? Фураж для ослицы Дженни? Даже мальчишка, что присматривает за зверинцем, и тот на моей шее! Распоследняя горничная, метущая в театре пол, получает жалованье из моего кармана!..

Филипп выдохся и замолчал. Оливия не стала напоминать брату, что он сам пожелал себе такой судьбы. Сейчас, когда он, судя по всему, получил у Имоджен отставку, а впереди предстояла премьера пьесы, в которую он вложил все свои сбережения, это было бы слишком жестоко.

– Кем бы ни была Люсиль, она заслуживает правосудия. Никто не вправе лишать других жизни, – произнесла она негромко. – Её гибель не была случайной, и тот, кто повинен в этом, должен понести наказание. И мне неважно, каким человеком была Люсиль Бинбаум – порочным или добродетельным – до неё никому нет дела, понимаешь? Даже инспектор Тревишем не торопится отыскать её убийцу. Он, безусловно, человек достойный, но его сейчас гораздо больше заботят возможный дипломатический скандал и собственная карьера. Пойми, я не могу отступить только потому, что за жертвой числились прегрешения. Я должна выяснить правду, Филипп. Тем более сейчас на кону стоит нечто большее, чем справедливость – истина. Ты бы ведь не хотел всю жизнь терзаться в догадках, кто же из тех, кто тебя окружает, преступил и Божий, и человеческий закон?

Под крышу пансиона близнецы шагнули вместе, плечом к плечу, и, когда из узкого коридора внезапно выскочила притаившаяся в сумраке Эффи с цветочным букетом наперевес, Филипп невольно выступил вперёд, прикрыв собой сестру, из-за чего вышла неловкая сцена. Все тотчас позабыли об этом, поднимая бокалы в честь Оливии и выкрикивая поздравления с успешным дебютом. Не забыл только один человек. Он внимательно, стараясь не обнаруживать своего интереса, наблюдал за близнецами, и их единство, скреплённое общей тайной, ему категорически не понравилось.

Глава десятая, в которой Оливия получает подарок на долгую память и узнаёт от горничной Элис ценную информацию

Вечеринка по случаю сценического дебюта Оливии вышла на редкость сумбурной.

Торт, представлявший собой бесформенно сооружение, украшенное всеми мыслимыми способами – потоками ламбетской глазури, марципановыми фигурками, цукатами, сахарными жемчужинками и прочей яркой чепухой, – неожиданно оказался на вкус лучше, чем на вид. За стол не садились, позднюю трапезу накрыли в гостиной пансиона, для чего пришлось составить несколько столиков примерно одной высоты, и артисты бродили по комнате с блюдцами от разных сервизов, наполненными кусочками бисквита, пропитанного ромом и сладким яичным кремом. Остальное угощение включало в себя неизменные подкопчённые сардинки (бог его знает, отчего артистическая братия питает к ним такую нежную любовь), ветчину, фаршированные паштетом яйца, пикули и огромный пастуший пирог, накануне заказанный кухарке Филиппом.

Этим вечером никто не пел и не представлял сценок. Наутро был назначен генеральный прогон новой пьесы, и все, не исключая и Гумберта Проппа, ощущали душевный подъём и то, что зовётся французами frisson[10]. Разговоры велись только о премьере – о костюмах, реквизите, предполагаемой реакции публики и критиков, чьи статьи в «Морнинг пост» и «Дейли телеграф» могли как вознести пьесу на пик популярности, так и утопить в пучине злословия и снобистского, упивающегося собственными колкостями остроумия.

Об Оливии тоже не забыли. Поздравления новых коллег с дебютом звучали искренне, их слова одобрения и добрые напутствия согрели ей душу и заставили ощутить себя полноценной частью труппы.

Почтительно склонившись к миссис Сиверли и получив её разрешение, Арчибальд Баррингтон сделал знак Элис, и та внесла в гостиную серебряный поднос с запотевшей бутылкой шампанского. Под глухой звон толстостенных бокалов для крюшона (фужеров в пансионе не держали) иллюзионист от имени всех артистов труппы преподнёс дебютантке памятный подарок – серебряную брошь в виде крошечной лиры, и Оливия совершенно неожиданно для себя так растрогалась, что ей пришлось залпом выпить шампанское и отступить подальше, в спасительную тень, отбрасываемую широким куполом торшера. Брошь не была образцом самой тонкой ювелирной работы, но и дешёвой безделушкой тоже не выглядела – знак внимания опытных коллег к новичку, не более, но Оливия, в общем-то, не любительница украшений, вдруг решила, что непременно будет её носить, как бы ни сложились дальнейшие обстоятельства.

Завели виктролу. Звуки меланхоличного вальса, исполняемого на аккордеоне, придали вечеринке французский шарм. От камина распространялся жар, даже Эффи сбросила вязаную шаль на спинку кресла и прекратила демонстративно покашливать всякий раз, когда попадала в поле зрения хозяйки пансиона. Оливия, сохраняя на лице безмятежность, с аппетитом поедала праздничный торт и пыталась уловить обрывки разговоров в гостиной, успевая поддакивать Имоджен Прайс, которая завела с ней длиннейшую утомительную беседу о трактовке одной из своих ролей в шекспировской пьесе.

– …Обязана привнести что-то новое, вы понимаете? По-настоящему новое. Саре Сиддонс это удалось, тот рисунок роли Гамлета, что она создала, до сих пор изучают и берут за основу прославленные корифеи сцены. Я долго размышляла о наполнении роли, о своей миссии, – Имоджен нахмурилась, между тонких дугообразных бровей стали отчётливее видны две параллельные морщинки, предательски выдающие её возраст, – и вот, когда я уже отчаялась, меня будто осенило – точно сам Великий Бард встал за моим плечом и шепнул…

– …Ну надо же, – сдержанно восхитилась Оливия, дождавшись окончания истории. – Это так по-настоящему удивительно, не правда ли?

– О да! да! Тут же всё дело в том, чтобы донести до зрителя, что это настоящая драма. Потеря самого дорогого, что может быть у матери, её боль, её ярость… – Имоджен Прайс принялась ещё раз пересказывать содержание монолога, всё сильнее горячась и выделяя ключевые места полными экспрессии жестами.

Из-за её звучных реплик Оливия перестала слышать остальных и теперь могла лишь следить за выражениями лиц и хаотичными передвижениями актёров по комнате. Имоджен всё не унималась – она вынула из-за корсажа шерстяной юбки записную книжку и принялась зачитывать вслух фрагменты пьесы, отчёркнутые двойной красной линией: «Я так скажу, сударыня, всех сил…»

Оливия прекратила слушать и стала наблюдать.

Вот Эдди и Джонни, склонив головы друг к другу, обсуждают что-то так увлечённо, что шампанское переливается из их бокалов прямо на ветхий ковёр. Миссис Сиверли, недовольно поджав губы, поглядывает на них, но замечаний не делает. Мардж Кингсли задумчиво размазывает по куску торта и крем, и глазурь, а потом расчерчивает десертной вилочкой эту мешанину на квадраты и каждый с видимым наслаждением деликатно и долго жуёт. Арчи, в домашней бархатной куртке и безупречно отглаженных фланелевых брюках, сидит на стуле верхом и, бурно жестикулируя, рассказывает очередную фривольную историю Лавинии Бекхайм и Эффи. Обе они то покатываются со смеху, то наигранно хмурятся, но не уходят – его внимание им приятно, особенно Лавинии, которая поминутно всплёскивает руками, демонстрируя безупречный маникюр и молочную белизну кожи. Её щёки, думает Оливия, под слоем крашеной пудры сейчас наверняка пылают естественным румянцем.

Мамаша Бенни, Гумберт Пропп, Рафаил Смит и Филипп, придвинув поближе ломберный столик и переставив с него на рояль глиняные фигурки (весьма уродливые, надо заметить), разыгрывают партию в бридж, ставкой в которой служат круглые песочные печенья и марципановые куколки, снятые с торта.

Благостная, почти семейная атмосфера обманывала глаза Оливии, но не её чутьё. Он здесь! Тот, кто желал смерти Люсиль Бирнбаум, тот, кто вместе с ней совершил дерзкое ограбление китайской выставки – этот человек сейчас здесь, в этой комнате. Он так же, как и остальные обсуждает завтрашнюю репетицию, смеётся, ест торт, запивая его шампанским, покачивает головой в такт незамысловатой песенке, сменившей вальс. Завтра он вместе со всеми выйдет на сцену. На ту же сцену, на которой испустила свой последний вздох убитая им Люсиль Бирнбаум.

Внимательно изучая взглядом всех, кто находился в комнате, Оливия забылась – лицо её приняло настороженное выражение, и это не укрылось от того, кто весь вечер исподтишка наблюдал за ней. Этот человек, не выдавая своего интереса и рассеянно кивая собеседнику, проследил за ней и с удивлением отметил, как она покидает гостиную и вместе с горничной направляется в кухню. Ему тотчас захотелось отправиться вслед за ними, чтобы подслушать, о чём они будут говорить, но проделать это незаметно не было никакой возможности. Гостиная была битком набита, и к тому же Филипп Адамсон в тот момент, когда его сестра покинула комнату, тут же передвинул своё кресло таким образом, чтобы видеть проход в столовую.

* * *

Горничная сгружала грязную посуду в мойку, когда Оливия дружелюбно окликнула её:

– Ты не против, Элис, если я составлю тебе компанию? В гостиной стало слишком шумно и душно, да и тебе помощь не помешает. И как только ты справляешься в одиночку, ума не приложу, – и Оливия неловко плюхнула в горячую воду, от которой исходил пар, несколько грязных тарелок, захваченных по пути.

На рукавах её блузы тут же расцвели тёмные пятна. Элис скептически посмотрела на них, потом перевела взгляд выше, на лицо постоялицы, и дипломатично предложила:

– Если уж так сильно хотите помочь, мисс, то лучше берите полотенце и вытирайте. С мытьём я сама справлюсь.

Оливия с готовностью подхватила большое цветастое полотенце с заплатами в нескольких местах и встала рядом. Элис деловито плеснула в мойку мыльный раствор, поболтала в воде рукой, взбивая пену, и принялась за фарфоровые тарелки. Какое-то время обе девушки молчали, слаженно работая, но вскоре Элис не удержалась и дала волю любопытству.

– Говорят, вы, мисс, сегодня первый раз на сцене выступали?

– О да, Элис, – Оливия мечтательно вздохнула, стараясь выглядеть томно, как и полагается актрисам. – И это было по-настоящему незабываемо! – пользуясь тем, что Имоджен Прайс её не слышит, она ввернула её любимое словечко. – Нарядная публика, аплодисменты, огни рампы, музыка… Ах! Прямо и не верится… – и она прижала полотенце к груди и уставилась в окно, словно за помутневшим от пара стеклом в темноте зимнего вечера перед ней проносились упоительные картины.

Элис взглянула на неё с некоторым уважением и отмытую тарелку передала почтительнее, чем прежде, а не просто сунула не глядя.

– Но главная моя мечта, конечно, сниматься в кинофильмах, – с той же приторной восторженностью в голосе продолжила Оливия. – Вот там-то и бурлит настоящая жизнь! Одна знакомая мне рассказывала, что служила как-то у леди, которая снималась в Голливуде, так там всех актёров и актрис однажды пригласили на роскошную виллу с пальмами, и они до утра танцевали и пили коктейли, прямо не выходя из бассейна! А из фонтана при этом текла не вода, а превосходное шампанское!

– Ну надо же… – только и сказала Элис, на лице которой промелькнула сложная смесь недоверия, зависти и восхищения. Она ополоснула последнюю тарелку, подала её Оливии и, нерешительно оглянувшись на дверь, негромко, но ликующе и твёрдо произнесла: – А я, мисс, тоже собираюсь в кино сниматься.

Она тщательно вытерла руки о передник и вынула из кармана сложенную вчетверо газетную вырезку. «Кинопробы», – было напечатано там большими буквами, а ниже было сказано: «Приглашаются все желающие на роль горничной без слов. Возраст не старше тридцати, цвет волос любой, телосложение хрупкое. Обращаться по адресу…».

– Пойду туда в первый же выходной, – Элис бережно свернула вырезку и снова спрятала в карман. Взглянула на Оливию, пытаясь понять, не зря ли открылась ей: – Это ничего, что роль маленькая и без слов. Надо же с чего-то начинать, верно?

– Думаю, ты права, Элис. Мистер Чаплин, например, тоже когда-то начинал с крошечных ролей, – покивала Оливия без всякой насмешки, и горничная, убедившись, что её слова приняли всерьёз и никто и не думает над ней насмехаться, успокоилась. – Хорошо, конечно, если есть связи, – вздохнула она с затаённой грустью. – Со связями хорошую роль получить всегда проще. Ты вот говорила, что мисс Бирнбаум тоже в кино снималась, так, может, тебе на неё сослаться? Ну, вроде как она тебя собиралась рекомендовать.

– Ой, что вы, мисс! Я не решусь! – Элис, застыв с жирной сковородой в руках, помотала головой. – К тому же мисс Люсиль строго-настрого запретила мне говорить кому-то о том, что у неё знакомый в этом деле есть. Она даже про то, что в кино снималась, не хотела, чтобы кто-то знал.

– А роль-то у неё большая была? – Оливия протирала тарелку, не глядя на горничную.

– Нет, мисс, она играла цветочницу в ленте про певицу, которая потеряла память и у которой похитили рубин раджи, и слов у неё не было. Но её всё равно гримировали, и платье специальное выдали, и на съёмочной площадке она провела целый день. А роль у мисс Люсиль такая крошечная была, потому что она сама этого захотела. «Ни к чему смешивать несколько амплуа», – так вот она мне сказала. А вы что, мисс, думаете, этот джентльмен и правда бы мне роль устроил?

– А ты с ним хорошо знакома? Вы уже встречались?

Элис разочарованно покачала головой.

– Нет, мисс, не успела. Мисс Люсиль собиралась моей причёской заняться, чтобы я выглядела прилично, а потом уже нас познакомить. Мисс Люсиль сказала, что даст мне подарок для того джентльмена, чтобы я ему вручила. «Ему непременно понравится, и роль у тебя будет в кармане, вот увидишь», – говорила она.

– Ему непременно понравится, – повторила Оливия, задумчиво протирая тяжёлую медную сковороду и не глядя на Элис.

Горничная собиралась ещё что-то сказать, но тут в гостиной послышался сначала звон, потом растерянные крики и гул голосов. Оливия, бросив полотенце, вбежала в комнату – на полу у рояля валялись глиняные черепки, и над ними, не скрывая слёз, всхлипывала поникшая миссис Сиверли.

Глава одиннадцатая, в которой Имоджен Прайс доводит Оливию и Мамашу Бенни до слёз

Если во времена правления Её величества Виктории в одном только Лондоне каждый вечер открывали свои двери для публики более пятисот мюзик-холлов, то к 1935 году их осталось меньше сотни.

Филипп Адамсон, ослеплённый самой идеей владеть (пусть и на правах аренды) настоящим театром, в силу своей неосведомлённости пока не догадывался о том, что Имоджен уяснила для себя ещё несколько лет назад – золотой век мюзик-холла остался в прошлом. Теперь в пустых помещениях, ещё недавно заполненных разношёрстной публикой, кресла, обитые плюшем, покрывались липкой пылью, а в оркестровых ямах беспечно жили целые мышиные города. Повсюду открывались кинотеатры, а заокеанские режиссёры, эти ловкие продавцы грёз, соревновались между собой, каким бы ещё хитроумным способом развлечь современную публику, на глазах становившуюся пресыщенной и жаждавшую всё новых и новых ощущений.

Чтобы привлечь внимание зрителей, некоторые владельцы театров шли на ухищрения – публике предлагались не совсем невинные развлечения, эксплуатирующие низменные стороны человеческой души. Вместо старых добрых фокусов с картами, монетками, бумажными цветами и мандариновыми деревьями на сцене огромной двуручной пилой разрезали надвое живых девушек. Отрубленные головы, отпиленные руки и ноги, потоки бутафорской крови – подобные зрелища щекотали нервы добропорядочных обывателей и отвлекали их от тягот собственной жизни. Сумасшедший доктор со скальпелем, няня-детоубийца, обманутая супруга, расхаживавшая по сцене с головой мужа под мышкой – от подобных персонажей никто не ожидал зажигательного степа или лирических куплетов про милашку Молли из Дальних Холмов. Складывалось такое впечатление, что всё лучшее, чем славился мюзик-холл как явление, постепенно перекочевало в кинематограф, и теперь тот, кто хотел выжить на подмостках, вынужден был соглашаться с появившейся у публики потребностью вздрагивать от ужаса, а не от смеха.

Имоджен казалось, что они с Филиппом похожи на двух безумцев, что бегут за набирающим скорость поездом и, вытаращив глаза и загребая воздух руками, пытаются вскочить на подножку последнего вагона. Порой ей становилось страшно: а что, если у них ничего не получится? Что с ней тогда будет? Не за горами то время, когда ей исполнится тридцать, и, хотя благодаря тщательно выдерживаемой диете и безупречному овалу лица выглядела она значительно моложе своих лет, время не обманешь. Когда-то оно властно заявит права на неё, и какое тогда будущее её ждёт? Всем известно, что если актриса не прославилась до тридцати, то после этого рубежа её ждут только дешёвые водевили в Сохо или в лучшем случае крохотные характерные роли в репертуарных театрах, да и то без постоянного ангажемента.

«В нашем деле самое важное – не упустить момент, когда огни рампы превратятся в болотные огоньки», – некстати вспомнились ей слова одной грандиозной театральной старухи, которой когда-то довелось играть с Сарой Бернар.

Имоджен стиснула маленькие аккуратные ладони, оперлась кулаками о туалетный столик и зажмурилась так сильно, что на обратной стороне век замерцали змеистые полоски: «Я. Получу. То. Что мне. Нужно». Заклинание подействовало – и она медленно разжала ладони, затем открыла глаза. Сердце билось уже спокойнее.

Отбросив тягостные мысли, она принялась наносить на лицо, шею и тыльную сторону рук очень светлую пудру, выбеливая кожу и создавая кукольный образ перед дневным выступлением. В дверь постучали.

– Войдите, – певуче крикнула она, в глубине души надеясь, что это Филипп не выдержал разлуки и пришёл сказать ей, что ссора забыта и все разногласия в прошлом.

Однако это был не он. В гримёрную вошла его сестра, улыбаясь в точности как Филипп, и так же, как и он, небрежно провела рукой по шершавому носу плюшевого медведя, развалившегося на пуфике у платяного шкафа.

– Что-то случилось, мисс Адамсон? – приветливое выражение на лице Имоджен Прайс уступило место усталой настороженности. С сестрой Филиппа их связывал вежливый нейтралитет, а никак не сердечная дружба, и притворяться обрадованной неожиданным визитом в её намерения не входило.

– О, я зашла ненадолго, – Оливия, не дождавшись приглашения, присела на краешек стула. – Мисс Прайс, мне нужен ваш добрый совет. До сих пор меня гримировала Эффи, но мне бы не хотелось злоупотреблять её добротой. Вы не подскажете мне, где я могу…

– Мисс Адамсон, у меня выход на сцену через двадцать минут, – Имоджен Прайс повернулась к гостье, как была – с пуховкой в одной руке и коробкой пудры в другой. Её лицо и шея были такой безжалостной белизны, что кожа напоминала алебастр. – Вам не совет мой нужен, верно ведь? Скажите откровенно, что вы хотите у меня узнать?

Оливия растерялась. Имоджен Прайс пристально смотрела на неё, и подчёркнутые частичками пудры морщинки возле глаз и рта сделали её старше, превратили в усталую женщину средних лет.

– Не нужно быть провидицей, чтобы догадаться, – пояснила Имоджен в ответ на растерянное молчание. – Я хорошо вас знаю, мисс Адамсон, и удивляюсь только одному: как же это вы терпели столько времени? Я, признаться, думала, что вы начнёте выпытывать подробности сразу же, как узнаёте о гибели Люсиль Бирнбаум. Что же вы? Потеряли сноровку совать свой нос в чужие дела?

У Оливии было два выхода из положения – вспылить и начать всё отрицать или же сделать комплимент проницательности мисс Прайс.

– Ну, знаете… – она рассмеялась и опустила взгляд, якобы сражённая прямотой и проницательностью собеседницы. – Ладно уж, не буду скрывать. Мне и впрямь любопытно, что же тут стряслось. Все так по-разному отзываются об этой девушке… Вот я и подумала, что вы, мисс Прайс, уж точно должны быть в курсе что да как.

Плечи Имоджен заметно расслабились, и это не укрылось от внимания Оливии. Чуть заносчиво, с оттенком превосходства, она обвела её взглядом, затем отвернулась к зеркалу, нанесла карандашом несколько точных штрихов, добиваясь, чтобы глаза казались по-кукольному огромными, и заметила вскользь:

– Эффи такая болтушка… И выдумщица к тому же. Что она вам наплела? Что мы все ненавидели Люсиль? Желали ей зла? – отложив карандаш, она взяла кисточку с коротким густым ворсом и принялась за скулы, добиваясь эффекта нежного кукольного румянца.

– Да, не скрою, мне подумалось, что у Люсиль могла возникнуть определённая напряжённость в отношениях с другими членами труппы, – уклончиво выразилась Оливия.

– Послушайте, мисс Адамсон, – пальцы Имоджен на мгновение перестали порхать у лица, и она, не оборачиваясь, нашла в зеркале отражение Оливии и посмотрела той в глаза, – Люсиль была мелкой сошкой, бездарностью, возомнившей себя великой интриганкой. Кто бы в своём уме стал желать ей зла? Я имею в виду настоящее зло, а не мелкие пакости, которые она, надо сказать, вполне заслужила. Не знаю, что там болтает Эффи, когда её никто не слышит, но всё это сущая чепуха. Люсиль никому не доставляла особенных хлопот, просто Эффи склонна к преувеличениям. Роль у Флоссома ей так и так бы не досталась, там требуются исключительно брюнетки. Казалось бы, коробка шестипенсовой краски для волос, но для Эффи важнее иметь кого-то, кого можно обвинить в своей неудаче.

– А Люсиль на самом деле была так бездарна, как утверждает Эффи?

– Она совершенно точно не была актрисой, – безапелляционно заявила Имоджен, берясь за тонкую кисточку с чёрной тушью. – На генеральной репетиции она произнесла заключительную фразу, а никто из театральных ни при каких обстоятельствах не поступит подобным образом.

– Но выступала она сносно? Пела, танцевала?

На лице Имоджен, превращённом в маску хорошенькой куклы, появились тонкие изогнутые брови, когда в дверь постучали. Оливия мысленно заскрипела зубами – времени до выхода на сцену оставалось всё меньше, а ей ещё столько нужно было узнать.

Не дожидаясь ответа, вошёл Гумберт Пропп, державший в руках тщательно расчёсанный кукольный парик на подставке. Он коротко поприветствовал Оливию, и за его сдержанностью она ощутила досаду – мистер Пропп явно не ожидал увидеть в гримёрке мисс Прайс посторонних.

Имоджен с благодарностью кивнула ему и, дождавшись, когда за ним закроется дверь, обернулась к Оливии с нарочитым нетерпением.

– Через десять минут мой выход, – напомнила она, обратив внимание гостьи на круглые настенные часы, висевшие рядом с тканым гобеленом. Гобелен изображал сирену с горделивой посадкой крупной головы, обрамленной тугими косами, с мощными крыльями за спиной и черепаховой лирой в руках. Музыкальный инструмент был выткан золотой нитью, и в целом работа производила впечатление довольно искусной.

Пауза затянулась, и Оливия спохватилась, отведя взгляд от изображения мифической полуженщины-полуптицы:

– Да, конечно, мисс Прайс. Я и так отняла у вас массу времени. Мне и самой нужно начинать готовиться к выходу.

Капитуляция смягчила сердце Имоджен. Согнав с лица усталое выражение, она произнесла с присущей ей лёгкостью:

– Заходите почаще, мисс Адамсон. Теперь, когда вы состоите в труппе, у нас всегда найдётся, о чём поболтать. И поменьше слушайте Эффи! – посоветовала она беспечно. – Не удивлюсь, если от постоянной трескотни у неё на языке волдыри вскочат, – добавила она значительно менее жизнерадостно, когда дверь за сестрой Филиппа закрылась.

Имоджен задумчиво побарабанила правой рукой по гримёрному столику, а потом в сердцах щёлкнула медведя по носу и, словно этого было недостаточно, спихнула его с кресла на пол и от души, хоть и вполголоса, выругалась, не выбирая выражений.

Оливия же задумчиво шагала по коридору к своей гримёрке, и в памяти её медленно всплывали строки, когда-то заученные наизусть в школе Святой Урсулы:

…Прежде всего ты увидишь сирен; неизбежною чарой

Ловят они подходящих к ним близко людей мореходных[11]…

* * *

С точки зрения сержанта Гатри, инспектор Тревишем совершил прискорбнейшую ошибку, когда привлёк к делу в качестве осведомителя эту бесполезную наглую девицу – мисс Адамсон. Не то чтобы он подвергал сомнению решения вышестоящих… Однако полагаться в таком важном деле на дилетанта, да ещё женского пола – тут уж Гатри не находил инспектору никаких оправданий. Всё равно что принять осведомителем, к примеру, миссис Гатри, и ожидать, что она распутает сложнейшее дело, над которым бьются все дивизионы Лондона – ну смешно ведь, ей-богу.

Тревишем же, вовсе не догадываясь о неодобрении своих действий со стороны подчинённого, как раз наносил удары по набитому песком мешку, подвешенному на крюк в углу кабинета, когда ожил один из телефонов. Аппарат, издающий звонкие трели, стоял на самом краю стола и использовался для связи с осведомителями и нижестоящими чинами.

Инспектор завершил серию ударов по воображаемому противнику сокрушительным апперкотом, с помощью сержанта снял боксёрскую перчатку с правой руки и поднёс трубку к уху.

– Тревишем, слушаю. Да-да, я вас узнал, говорите.

Инспектор протянул, не глядя левую руку, и, пока сержант освобождал её, слушал собеседника с нескрываемым интересом.

– Да что вы!.. Вот это новости! Лента о певице, которая потеряла память и у которой похитили рубин раджи? Цветочница, значит… – прижав трубку к плечу, Тревишем одной рукой показал сержанту, чтобы тот записывал за ним, а другой принялся шарить по столу в поисках портсигара. – Да, мошенники так частенько действуют, особенно если страшатся за свою жизнь. Момент передачи краденых ценностей заказчику – один из самых опасных во всей операции. Поэтому некоторые преступники стараются подыскать кого-то, кого можно использовать вместо себя, как правило, втёмную. Хорошо, горничную тоже проверим. Почему ей отказали от места? Это подозрительно. Надо выяснять. Неплохо, мисс Адамсон, неплохо! Что ещё вам удалось узнать?

Тревишем как раз закуривал папиросу и не увидел, как сержант Гатри неодобрительно нахмурился, заслышав имя Оливии.

– Кто это утверждает? Все? Хм, тогда, возможно, это правда, – инспектор, запрокинув подбородок, выпустил дым и счёл нужным пояснить: – Есть такое понятие, мисс Адамсон, как цеховая солидарность. Грубо говоря, мясник всегда узнает другого мясника. Отсутствие опыта и ошибки, свойственные новичкам, часто заметны тем, кто давно в профессии. Так что всё это вполне укладывается в общую картину: мошеннице необходимо было укрыться там, где её вряд ли будут искать. Скорее всего, она заметала таким образом следы, а может, спасалась от преследования. Что ещё у вас есть?

Тревишем пристроил папиросу на краешке оловянной пепельницы и протянул руку в сторону сержанта. Гатри привстал со своего места и передал ему раскрытый блокнот.

– Бекхайм. Понятно, – инспектор взял карандаш и изобразил в блокноте несколько причудливых символов, воспользовавшись самостоятельно разработанной ещё в юности системой шифрования. – Это её настоящее имя? И что смущает? Тогда проверим её в первую очередь, – заверил он собеседницу.

Завершив разговор, он положил трубку на рычаг и взял папиросу, истлевшую до середины. Задумчиво стряхнул пепел, глядя в окно, потом отдал распоряжение сержанту, не обращая никакого внимания на его хмурый вид:

– Гатри, найдите всё, что сможете о прошлом Лавинии Бекхайм. Отдайте от моего имени распоряжение в аналитический отдел о срочном поиске киноленты, где бы фигурировали певицы, потерявшие память, похищенные рубины и цветочницы. И постарайтесь не спать с открытыми глазами, слышите? На кону честь дивизиона. «И моё повышение», – прибавил он мысленно к последней фразе, строго взглянув на подчинённого и чувствуя, как в душе поднимается привычное раздражение от его снулого, будто у несвежей рыбы, вида.

Гатри, для которого после рождения наследника непрерывный крепкий сон остался в прошлом, с готовностью кивнул, силясь казаться бравым и расторопным, а Тревишем, промокнув лицо и шею заранее подготовленным влажным полотенцем, надел рубашку, пиджак и, довольный тем, что дело, казавшееся таким безнадёжным, получило развитие, приступил к отчётам, как и предполагало расписание его дневных трудов, которому он неукоснительно следовал.

* * *

Сразу после завершения дневного представления театр «Эксельсиор» быстро опустел. По воскресному нарядная публика торопливо покидала его, стремясь скорее усесться за стол и воздать должное традиционным ростбифу и пудингу в домах побогаче и жаркому из свинины и капусты в жилищах победнее.

Артистам из труппы Адамсона не видать было ни того, ни другого. Вместо воскресного обеда их ждала подготовка к генеральному прогону нового спектакля, и от волнения никто из них и думать не мог о еде. Все разошлись по своим гримёрным, и в театре установилась тревожная, вибрирующая тишина, какая бывает перед грозой или пыльной бурей.

Оливия сочла, что это самый подходящий момент, чтобы застать Мамашу Бенни одну. Гадалка единственная из постоянных членов труппы не была занята в пьесе (хотя и нешуточно болела душой за общий исход этого крайне сомнительного, по её мнению, мероприятия).

Попросив мальчишку, присматривавшего за ослицей Дженни, сбегать в лавку за сэндвичами и липкими, пропитанными сиропом восточными сластями, до которых Мамаша Бенни была большой охотницей, Оливия вручила ему шиллинг на расходы и два пенса за труды, а сама принялась размышлять о том, какую линию поведения избрать для беседы с проницательной гадалкой.

В то, что Мамаша Бенни обладала провидческой силой и её истёртые за годы скитаний карты способны прорицать будущее, Оливия, само собой, не верила, но здравый смысл подсказывал ей, что человек, который много лет морочит голову ближним, должен обладать исключительным, почти сверхъестественным чутьём в отношении мельчайших движений человеческой души. На это Оливия и рассчитывала и именно этого опасалась.

Расчёт её оказался верным. В этот час, когда все артисты готовились к главному событию сезона, на которое возлагалось столько надежд, Мамаша Бенни скучала у себя в гримёрке, предаваясь печальным мыслям. Оливию она встретила хоть и радушно, но с затаённой настороженностью. В сестре Адамсона гадалка подспудно чувствовала нечто, роднившее их обеих, и симпатии это у неё отнюдь не вызывало. Внимательность, цепкость – вот что было нетипично для столь юной особы. Пытливый, непроницаемый взгляд серых глаз, вежливая, холодноватая, хотя и искренняя улыбка – таким, как она, Мамаша Бенни никогда не гадала ни по руке, ни на картах.

– Я решила, миссис Бенджамин, что неплохо было бы выпить чаю и как следует перекусить, – Оливия стояла на пороге, прижимая к груди несколько пергаментных свёртков. – Но провизии оказалось так много, что одной мне ни за что с ней не справиться.

– Входи, золотко, входи, – Мамаша Бенни посторонилась и втянула щедрый выпуклый живот, пропуская гостью. – Как раз поставила чайник на плитку, – с готовностью заявила она, с любопытством посматривая на свёртки, из которых Оливия принялась извлекать огромные, с мужскую ладонь, сэндвичи со свиным рулетом и паштетом из куриной печени и слоёные треугольнички с начинкой из инжира и фиников, пропитанные лимонным сиропом и обсыпанные сладкой маковой крошкой.

От предвкушения глаза Мамаши Бенни засверкали, в голосе отчётливее проявились напевные обертоны уроженки валлийских предгорий.

– Вот так… И ещё чуточку… – уютным грудным голосом приговаривала она, заливая кипятком скрученные листочки дарджилинга и с наслаждением вдыхая чайные пары́. – В такой морозный денёк чашка чаю – самое то! А ещё лучше – две! – хохотнула она над своей немудрёной шуткой.

Оливии досталась большая щербатая чашка с изображением Вестминстерского аббатства, Мамаше Бенни – фарфоровая в мелких розочках, и каждой по паре сэндвичей и приличное количество сладостей. Устроившись за низким столиком, они так славно почаёвничали, что щёки их раскраснелись, а лица приобрели одинаковое выражение довольства и неги.

– Знаете, миссис Бенджамин, а я ведь не просто так к вам зашла, – призналась Оливия за второй чашкой чая, и в голосе её прозвучали жалобные и в то же время дерзкие нотки.

– Ну какая я тебе миссис Бенджамин, золотко, – попеняла ей гадалка, разбавляя свой чай молоком. – Зови меня Мамаша Бенни, как и все. За эти годы я уж от своего имени отвыкла, да и не моё оно вовсе, а из прошлой жизни, – и она махнула рукой куда-то назад – как принцесса из сказки, та, что, спасаясь от погони, бросала за спину гребень, из которого должны были вырасти и сплестись ветвями исполинские дубы, преграждающие путь преследователям.

– Я ведь, Мамаша Бенни, – повторила Оливия, пристально рассматривая содержимое своей чашки, – пришла к вам, чтобы вы мне погадали.

– Погадала?..

Оливия подняла глаза – раскрасневшаяся, с испариной на лбу гадалка непонимающе смотрела на неё, словно просьба эта застала её врасплох.

– Понимаете, – быстро заговорила Оливия, – я так тревожусь за Филиппа, за его будущее, что порой ложусь в постель и глаз не могу сомкнуть до самого утра. Он вложил в театр все свои деньги, и если пьеса провалится, то я просто не знаю, что с ним будет. Да ещё эта ссора с мисс Прайс… Вы же видите, на нём просто лица нет! – Оливия позволила себе слегка преувеличить положение дел. – Он ничего не ест, исхудал… У меня сердце кровью обливается, глядя на то, как он мучается!

– Ну, дорогуша, не надо так расстраиваться, – довольно прохладно, уже без прежней душевности произнесла Мамаша Бенни, когда Оливия умолкла и уставилась на неё с надеждой и мольбой. – Тут мои карты ничем тебе помочь не смогут. Мистер Адамсон – джентльмен с характером, и советоваться со старой гадалкой по поводу своих дел нипочём не будет. Ну а что касается размолвки с Куколкой… Тут я так тебе скажу: их это дела, и прочим в них лезть не годится. Давай-ка, милая, я лучше дам тебе травяного чая от бессонницы, – Мамаша Бенни смягчила грубость своих слов улыбкой. – Вот вернёмся на Камберуэлл-Гроув, забеги ко мне, не забудь. Он всегда помогает. Утром проснёшься – как заново родилась.

Оливия удручённо кивнула и неразборчиво поблагодарила Мамашу Бенни, всем своим видом показывая, что ожидала от неё большей отзывчивости. Не слишком вежливо прервав пустую болтовню гадалки, она попыталась ещё раз дознаться, что же произошло между братом и мисс Прайс, но вновь получила щелчок по носу.

– Не наше это дело, золотко, – Мамаша Бенни нахмурилась и стала ещё больше походить на темноволосую, демонического вида богиню, изображённую на гобелене за её спиной. – Имоджен с меня голову снимет, если я буду о её делах попусту болтать. Разберутся сами, и не пристало нам с тобой им кости мыть. Э-э, да чайник-то совсем остыл, – протянула она, потрогав медный бочок, что должно было послужить намёком для засидевшейся гостьи.

Вид у сестры Адамсона стал печальный. Она пошмыгала носом, вглядываясь в остатки чая на дне чашки, и так жалобно предложила сбегать набрать воды, чтобы выпить ещё по чашечке, что гадалка смягчилась.

– Пришла в гости – так сиди, – проворчала она добродушно. – Сама схожу. Заодно загляну кое-куда.

С удивительной лёгкостью для такой грузной особы она поднялась из низенького продавленного кресла и, подхватив чайник, покинула гримёрную. После её ухода Оливия на всякий случай не меньше минуты созерцала гобелен на противоположной стене – изображение богини Цирцеи, окружённой пышногривыми львами, свиньями, оленями и прочей живностью, в которую, если верить седовласому старцу Гомеру, чародейка обращала всех неугодных.

Почему-то единственное, что сохранилось в её памяти о золотоглазой, как все потомки Гелиоса, богине, которой приписывалось владение древней магией трав, коварство и мужеубийство, были строки:

…Плачущих всех заперла их в закуте Цирцея, бросив

Им желудей, и буковых диких орехов[12]…

Спохватившись, что время-то идёт, Оливия подбежала к двери и отворила её на пару дюймов, чтобы услышать шаги возвращающейся Мамаши Бенни, а после принялась осматривать огромный платяной шкаф, стоявший в углу.

На перекладине, на проволочных вешалках висели несколько тёмных платьев и поношенное пальто из ворсистого драпа. Внизу обнаружились башмаки из грубой свиной кожи, к подмётке одного прилипла густая зелёная субстанция и комочек белого пуха. Больше в шкафу не было ничего.

Оливия, уже не надеясь что-либо обнаружить, всё же привстала на мыски и, вытянувшись во весь рост, пошарила рукой на самой верхней полке. Ничего, кроме пыли. Она обернулась, взгляд её упал на гримировальный столик, заваленный всякой чепухой – бумажными цветами, пудреницами, пустыми коробками из-под печенья и мятыми журналами. В единственном узком ящичке торчал ключ. Рука её уже потянулась к нему, но тут совсем рядом послышались торопливые грузные шаги.

Когда Мамаша Бенни вошла, сестра Адамсона по-прежнему сидела в кресле и листала один из театральных журналов за май прошлого года.

– О, давайте я сама всё сделаю, – вскочила она на ноги и принялась хлопотать.

– Да на здоровье, – согласилась запыхавшаяся Мамаша Бенни, мельком глянув на ключ, торчавший в ящике стола.

Пока Оливия заваривала чай, гадалка достала из коленкоровой сумки пачку дешёвого лимонного печенья и высыпала его на блюдце. Крошки из картонной упаковки она, недолго думая, отправила себе в рот, запрокинув голову.

Горячий чай вновь магическим образом создал иллюзию дружеского единения между обеими женщинами. Гадалка, успокоенная тем, что сестра Адамсона прекратила лезть не в своё дело и задавать вопросы про Имоджен, потчевала её бесхитростными сплетнями и невинными байками о прошлогоднем турне.

– …И такая у него шишка на лбу вскочила, что пришлось в околыше делать надрез и прикрывать шляпной лентой, и всё равно в Шропшире Джонни прозвали Единорогом. Он малый необидчивый, так что только посмеивался. Я так, золотко, скажу: в театре обидчивым вообще нечего делать.

– Ну, Эффи об этом точно ничего не известно, – быстро вставила Оливия, улучив лазейку в длинном монологе гадалки. – Уж как она до сих пор обижена на ту девушку… Её, кажется, звали Люсиль Бирнбаум, верно? Эффи никому не даёт о ней забыть – я сама уже трижды слышала историю о том, как та обманом лишила её роли, а потом Бог жестоко её за это покарал.

– Чушь несусветная, – Мамаша Бенни чуть не подавилась сухим печеньем. Откашлявшись, она категорично заявила: – Эффи – болтушка. Язык без костей. Уж сколько раз я ей говорила…

– …А ещё Эффи считает, что Люсиль своей гибелью осквернила сцену театра и теперь здесь семь лет никому удачи не будет… – продолжала не без удовольствия ябедничать Оливия.

– Это что ещё за глупости?! – Мамаша Бенни выпрямилась в кресле. Глаза её метали молнии, губы она сжала так плотно, что они превратились в тонкую бледную нить. – Совсем девчонка с ума сошла от безделья, – наконец, заключила она. – Скверна – это смерть от чужой руки, а Люсиль свалилась с мостика сама по себе. Воображала себя бессмертной ловкачкой, вот и поплатилась.

– Какая она была, эта Люсиль? – теперь, когда речь зашла о погибшей, Оливия не опасалась обнаружить свой интерес – чай вприкуску со сплетнями был в театре излюбленным лакомством.

– Не пришлась она мне по сердцу, золотко, – Мамаша Бенни поморщилась. – О мёртвых, само собой, плохо не говорят, но вот скользкая она какая-то была. Ненастоящая.

Оливия усмехнулась про себя. Слышать подобное от гадалки, морочившей людям головы, было довольно забавно.

– Публику она чувствовала, это да, этого у неё не отнять было. Знала, как ей потрафить. Была в ней какая-то в ней злость, бесшабашность. Это зрителям нравится, это даёт нерв. На сцене она была яркой. Если бы ещё слушала, что ей говорят… Но партнёра она затирала. Слишком выпячивалась, работать в паре не умела. И чуяла, как собака, уязвимые места у людей. Видела слабости – и била без промаха! – Мамаша Бенни звонко хлопнула в ладоши и прищёлкнула языком. – Взять, к примеру, Эдди, – продолжила гадалка осуждающим тоном. – Ни за каким чёртом он был ей не нужен. А как сообразила, что Греночка по нему сохнет, так мигом принялась с ним любезничать. Мардж скисает, как старый эль на солнцепёке, а Люсиль только хохочет и ещё сильнее парню голову дурит. Потом и за Арчи – ну, это уж несложно ей было, – принялась. Да и Бродяга, похоже… – тут Мамаша Бенни осеклась и резко умолкла.

– Да, Эффи что-то такое говорила, – в надежде, что гадалка продолжит свой рассказ, небрежно вставила Оливия.

– Ох уж эта Эффи… – вздохнула Мамаша Бенни. – Добрая душа, но болтает много и всё не по делу.

Брови Оливии изумлённо приподнялись. По её мнению, первая часть этого утверждения являлась наименее подходящим к Эффи Крамбл эпитетом, хотя с последним она была полностью согласна.

– Её послушать, так можно подумать, что все тут Люсиль хотели со свету сжить, – гадалка рассмеялась неестественным, каким-то лающим смехом и для полноты картины всплеснула пухлыми руками.

– Да уж, порой создаётся именно такое впечатление, – Оливия с коротким смешком поддакнула собеседнице.

– Чушь! – коротенькое словечко вылетело изо рта гадалки резко, как плевок. – Никто из наших ей зла не желал! Сболтнуть что-то сгоряча – одно, а смерти человеку пожелать – совсем другое. Глупости всё это. Глупые девчонки сами не знают, что плетут, – повторила гадалка, не глядя на гостью и уставившись в окно с видом сосредоточенным и хмурым.

По стеклу медленно стекали хлопья мокрого снега. Потеплело, и с крыши бесшумно соскользнул снежный сугроб, пронёсшийся мимо окна, как тень летучей мыши. Оливии пришло в голову, что даже если бы ей и представился вдруг случай узнать истинные мысли Мамаши Бенни, то она, скорее всего, пренебрегла бы подобной возможностью.

* * *

Генеральный прогон пьесы был обставлен сообразно всем традициям, свято почитаемым театральными актёрами старой школы.

Вибрирующий, густой, как патока, звук гонга, призывавший артистов на сцену, проникал в каждый уголок театра – его услышали даже ослица Дженни и мальчишка, присматривавший за ней.

Первым на сцену ступил Рафаил Смит с портретом Шекспира. К актёру, которому предстояло сыграть роль Великого Барда, предъявлялись особые требования, и потому, прежде всего, он обошёл сцену – молча, с портретом в одной руке и горящей свечой в другой, а потом поднялся на галерею и пропал из виду. Занавес вновь опустили.

Оливия – они с Мамашей Бенни единственные, кто не был занят в новой пьесе, и сидели через ряд друг от друга, – едва узнала своего наставника и партнёра по выступлениям. Добиваясь сходства с Бардом, каким он изображён на чандосовском портрете, выставленном в Национальной галерее, иллюзионист почти лишился буйной сарматской растительности на лице, а его тёмные густые волосы, обычно заплетённые в корсарскую косицу, были завиты по моде елизаветинских времён. Сходство было невероятным – удлинённый овал лица, высокий лоб, крупный нос, тёмные, чуть выпуклые глаза. Остальное довершил грим и роскошный, расшитый золотой канителью камзол с плоёным батистовым воротником.

(Надо сказать, великолепие костюмов поражало воображение, как и хитроумные, полностью механические декорации. Теперь стало понятно, отчего и Филипп, и Рафаил Смит почти что дневали и ночевали в театре. Маленький цех Гумберта Проппа тоже не простаивал – швеи трудились в две смены, чтобы к премьере обеспечить артистов костюмами.)

В полной тишине занавес взмыл вверх, и на сцене, освещённой лишь свечами и потоками лунного света, проступили очертания кровати, поставленной стоймя. На ней, под одеялом, прижимая поверх него обеими руками грелку в вязаном чехле, спал Великий Бард в тёплом ночном колпаке. Последняя деталь выглядела самую малость комично, но не настолько, чтобы смутить зрителя или разрушить атмосферу благоговения перед гением сына простого торговца из Стратфорда.

Оливия впервые видела пьесу – Филипп строго-настрого запретил ей присутствовать на репетициях, чтобы она сохранила свежесть восприятия. Таким же образом он вёл себя и в детстве, когда излюбленным развлечением близнецов в дождливые дни были игры в домашний театр. Рыцари и прекрасные дамы, шуты и короли, монахи и благородные разбойники – актёры из папье-маше, вручную раскрашенные трёхпенсовыми красками, на сцене, сооружённой из двух стульев и бархатного халата Изабеллы, любили и ненавидели, возносились к славе и низвергались в пучины отчаяния. Сейчас, хотя с той поры и минуло множество лет, Оливия поймала себя на том же чувстве и перенеслась в детство.

Напряжённо она следила за событиями на сцене, где всё происходящее и правда напоминало сон – вокруг спящего Барда кипели бурные страсти, порождённые его воображением.

Сражались на шпагах Меркуцио и Ромео, плёл свои злонамеренные интриги Яго, терзался жгучей ревностью Отелло. Клеопатра, погибающая от яда змеи, вечно ссорящиеся влюблённые Беатриче и Бенедикт, коварная и жестокосердная леди Макбет, подталкивающая мужа к преступлению.

Пьеса-фантасмагория во славу Великого Барда обладала стремительным темпом. Контрастные по своему характеру эпизоды непрерывно сменяли друг друга, и за счёт этого создавалось впечатление такой глубины и наполненности, что зрителю просто некуда было деваться – всё его внимание было приковано к происходившему на сцене.

Марджори Кингсли была неузнаваема – в костюме Яго она ничем не напоминала ни неуклюжую пухлую девушку с глазами раненой лани, ни разбитного толстяка-острослова, сутягу и бездельника, мечтающего о браке с глупенькой богатой вдовушкой. В паре с Эффи, играющей строптивую Катарину, она представила публике нового Петруччо: не нахального грубияна, упивающегося властью, а страстного возлюбленного, подыгрывающего своей избраннице. Эффи, чей роскошный из алой парчи костюм не позволял заметить гипс на руке, представила ещё одну своенравную невесту – Порцию. Природное остроумие и язвительность превратили её монолог в лучшую сцену спектакля.

Если коньком Эффи было жёлчное ехидство, которое Шекспир вкладывал в уста женских персонажей вместо оружия, то на долю Арчи достались лучшие комедийные и драматические роли – сэр Джон Фальстаф, шут Фесте из «Двенадцатой ночи», пройдоха Слай и король Лир.

Он покорил публику (правда, не слишком многочисленную – только работники сцены и незанятые в пьесе члены труппы) и своим мягким бархатным тембром, и подчёркнутой доверительностью, с которой обращался к зрителям. Однако Оливия отметила про себя, что если в ролях комических персонажей Арчи был блистателен, то драма в его исполнении казалась пресноватой. Монолог Лира, например, явно требовал большей эмоциональности, и дело было не в трактовке образа.

Эдди Пирс и Джонни Кёртис появились на сцене лишь однажды – в сценке, где Ромео и Меркуцио дурачатся на главной площади Вероны. Лёгкий искромётный диалог молодых людей не позволял заметить недостатков их игры, а они, надо признать, имели место. Голос Эдди срывался, он торопился, не держал темп, и сама его манера вести роль отдавала некоторой маскарадностью. Ромео из него получился неважный, хоть костюм и грим и превращали его в белокурого ангела.

На удивление, Джонни оказался куда как лучше. Стремясь подчеркнуть комедийную трактовку роли, он снял свою неизменную шляпу и от этого образ Меркуцио стал ещё резче, ещё гротескнее. Оттопыренные почти что перпендикулярно голове уши Джонни розовели в лучах софитов, время от времени он прикладывал раскрытую ладонь то к одному уху, то к другому, отчего каждая его реплика становилась ещё комичнее. Он безбожно «заигрывал» Эдди Пирса, который к окончанию сценки совсем потерялся и выглядел растерянно и жалко. Хороши были только сцены шуточного боя на шпагах – чёткие движения, бескровный танец двух разминающихся в своё удовольствие юнцов.

Игра Лавинии Бекхайм заставила Оливию стиснуть ладони и замереть. Роль леди Макбет, казалось, была создана для неё, и стареющая оперная дива преобразилась – такой шотландской королеве никто бы не сумел противостоять. Вкладывая в руки супруга оружие, разжигая его честолюбие, словно похоть, актриса с трагичностью, граничившей с безумием, восхваляла убийство и выгоды, что способно оно принести. Казалось, что голос её, когда-то достойный аплодисментов самой взыскательной публики, вернулся, и она наслаждалась его силой и властью, которую он дарил ей над людскими сердцами.

Ангажировали и почтенную ослицу Дженни – она участвовала в сценке путешествия Катарины и Петруччо и сыграла весьма убедительно.

Больше всех ролей было, разумеется, у Имоджен Прайс. Грамотное распределение сценического времени позволяло ей менять костюмы и вносить изменения в грим. Величественная королева фей Титания, озорная Виола, Клеопатра, погибающая от укуса ядовитой змеи, Розалинда, переодетая мужчиной – Имоджен продемонстрировала широчайший актёрский диапазон. Её игра была обманчиво безыскусной, но она оживляла каждую реплику персонажа, используя все средства, подвластные актрисе, и эти ухищрения, невидимые для непрофессионала, заставляли внимать ей, не опуская взгляда.

Вершиной пьесы и заключающей спектакль сценой был монолог Гамлета. Голосом удивительно звучным для её субтильного сложения, Имоджен, одетая в костюм юноши, читала монолог принца датского, покачиваясь на самом краю просцениума. Неистовство метафор и вся страсть шекспировской поэзии звучали до странности обыденно – никакой карикатурности, ничего от буффонады. Пятистопный ямб в её исполнении потерял свою тяжеловесность – но остался ритм.

В такт биению пульса, с каждым вдохом и выдохом она проживала на сцене момент, ставший поворотной точкой в судьбе персонажа, и происходило это так естественно, что Оливия на несколько мгновений будто покинула действительность – исчезли столетия, разделяющие её и Великого Барда, растворилось в этой же магической дымке и осознание, что истерзанного, умирающего от яда и жестоких ран Гамлета никогда не существовало. Вот же он – стоит перед ней! В глазах его – предсмертный страх и решимость воина, в руках – обагрённая алой кровью рапира. Душевная боль заставляет его губы кривиться – кругом предательство и злобное коварство, но месть свершилась – и виновные мертвы.

И так сильна была иллюзия, так велика прореха в окружающей реальности, что Оливию захватили совершенно несвойственные ей мысли: кому же снимся мы сами? Кто наблюдает в своих сновидениях наши сражения – и поражения, и победы? Не растаем ли и мы в дымке сна, когда Великий Спящий проснётся?

Ей вдруг пригрезилось, что в театре пошёл дождь – воротничок блузки влажно прилип к шее, кожу на щеках стянуло от солёной влаги. За спиной послышался трубный звук, скорее приличествующий слонам, чем людям – Мамаша Бенни, сморкаясь в огромный клетчатый платок, в истинно шекспировской манере сочетать великое и низменное, расчувствовалась, ничуть того не стыдясь, и сморкалась так громко, что ослица Дженни за кулисами всякий раз нервно прядала ушами.

Глава двенадцатая, в которой «Лицедеи Адамсона» предвкушают успех, а Оливия продолжает вести расследование, прерываясь лишь на устрицы и шампанское

Филипп ждал сестру на лестнице, ведущей к артистическим гримёрным. Он был напряжён, его осунувшееся лицо казалось смертельно уставшим.

– Ну? Что ты думаешь? – он не вынул рук из карманов, так и стоял, ссутулившись, на верхней ступеньке, нависая над сестрой, и явно не собирался пропускать её, пока она не скажет, что думает о пьесе.

Пауза затянулась, и Оливия нарушила её с нервным смешком:

– Знаешь, меня как будто почтовый фургон переехал. Не могу собрать себя воедино. Это было… Я никогда не видела, чтобы актёры так играли Шекспира. И ты был абсолютно прав: Имоджен – сокровище. Она делает на сцене что-то невероятное. Я думала, у меня сердце лопнет. И Лавиния… И Мардж Кингсли… И даже Эффи. И ты, Филипп – все вы создали нечто невероятное. И я уверена, публика непременно оценит пьесу по достоинству! Иначе и быть не может!

Лицо Филиппа наконец-то расслабилось. По-детски восторженно он обхватил сестру за плечи и, мимолётно прижав её к груди, отпустил и издал долгий вздох облегчения.

– Если бы ты знала, сколько… Но пойдём же скорее к остальным!

Взяв сестру за руку, он провёл её необычным путём – они миновали один поворот, затем второй, потом поднялись по деревянной лесенке и оказались в другом крыле. Оливия, покорно следуя за братом, поразилась тому, насколько же театр «Эксельсиор» огромен, хотя снаружи здание выглядит довольно скромно.

– Жаль было отвлекать людей от работы над декорациями, но я подумал, что неплохо было бы иметь дополнительное помещение, где артисты могут репетировать. И, представляешь, оказалось, что тут есть артистическое фойе. Правда пришлось вынести оттуда кучу старого хлама, – Филипп остановился у двустворчатых резных дверей и распахнул их перед сестрой.

Просторная комната с высоким потолком и двумя эдвардианскими каминами, облицованными мрамором, по-прежнему выглядела захламлённой. Её наполняли актёры, так и не переодевшиеся после генеральной репетиции. В костюмах елизаветинской эпохи, позвякивая бутафорским оружием, порой, не замечая того, окуная длинные перья, свисавшие со шляп и беретов, в бокалы с шампанским и шерри, они бродили между стен, украшенных ветхими театральными афишами, и гул их возбуждённых голосов сливался в нестройный хор.

И Оливии, и Филиппу тотчас вручили по фужеру с золотистым шампанским. Рафаил Смит, так и не снявший длинной ночной сорочки и тёплого колпака, провозгласил, поднимая сверкающий кубок из фольги, чуть помятый после вдохновенного монолога принца датского:

– За Лицедеев Адамсона! За их блистательное будущее! – и прибавил на латыни: – Totus mundus agit histrionem[13]!

Последнюю фразу повторил каждый, даже тот, кто латыни не знал вовсе.

Шампанское бросилось Оливии в голову, бледные ввалившиеся щёки Филиппа порозовели. Триумф витал в воздухе, смешиваясь с запахами артистического фойе, простоявшего запертым множество лет. С фотографий и афиш, развешанных по стенам, на артистов отрешённо взирали египетские жрецы и валькирии, шуты и римские воины, авионеры и миниатюрные танцовщицы в балетных пачках, силачи в полосатом трико, надменные арлекины и меланхоличные пьеро и пьеретты.

Застыв под картонным деревом, увешанным алебастровыми плодами, Марджори Кингсли наблюдала за Эдди Пирсом, изо всех сил делая вид, что увлечена разговором с Лавинией Бекхайм. Та, единственная из всех артистов сменившая сценический костюм на своё обычное платье, счастливо улыбалась и выглядела окрылённой.

– Мисс Бекхайм, – подойдя ближе, Оливия отважилась прервать её, – я восхищена вашей игрой! Мне никогда не доводилось видеть подобное! В вашем исполнении леди Ма…

Горячая ладошка Эффи Крамбл вдруг замкнула ей уста. Все, кто стоял рядом, умолкли, а лицо Лавинии Бекхайм так сильно побледнело, что грим приобрёл серый оттенок.

– Никогда, никогда не произносите название той самой пьесы в стенах театра! – с суеверным ужасом заклинала её Эффи. – Это может навлечь страшную беду на актрису, играющую ту самую роль, и на всю труппу тоже.

Оливия, решившая было, что это розыгрыш, взглянула на присутствующих – у артистов на лицах был написан непритворный ужас и облегчение людей, избежавших катастрофы в последний момент. Лавиния Бекхайм совершенно неподобающим для благовоспитанной леди образом залпом прикончила шерри и сразу же протянула бокал за новой порцией.

* * *

В гримёрку Имоджен Прайс не проникал ни единый звук. За окном уже сгустились декабрьские сумерки, но она предпочла наблюдать, как они вползают в её убежище, и не стала разгонять их ярким светом верхних ламп.

Горел только маленький настольный светильник с абажуром из цветных стёклышек. Отбрасывал витражные блики на столешницу, перекликался с искрами, сиявшими на ромбовидных гранях бокала с тёмным бренди.

Это был особенный момент. Все, кого она сегодня играла, так никуда и не исчезли. Их тени дрожали в углах гримёрки, окутывали её лёгким дыханием и шелестом одежд. Имоджен отпила из бокала и прерывисто вздохнула. Вытянула ноги в тёмных чулках и чёрных бархатных туфлях с пряжками, съехала в кресле без подлокотников так низко, как могла, чтобы подбородок уткнулся в грудь, и вольно раскинула руки. Спина, наконец, расслабилась, и напряжение потихоньку стало уходить.

Когда раздался стук в дверь, она резко выпрямилась. Неужели? Он всё же решил прийти к ней?

Надежда на её лице быстро сменилась разочарованием – в гримёрку вошла его сестра. Оживлённая, вся сияющая, она напомнила ей Филиппа, каким он бывал с нею раньше, до того разговора.

– Что вам нужно? – не скрывая усталости и досады, спросила Имоджен.

– Мисс Прайс, я на минутку, – Оливия поняла, что ей не рады. – Хотела поздравить вас с успехом. Никто, никогда, ни в одном театре…

– Так значит, вам понравилось? – без особого любопытства поинтересовалась Имоджен, но голос её всё же потеплел. – Я очень рада. Это по-настоящему хорошая пьеса, было бы обидно её загубить. Садитесь, – она без церемоний спихнула пучеглазого медведя и придвинула освободившийся стул ближе к гостье.

Оливия присела на край, спросила как бы между прочим:

– Как его зовут? Это мальчик, да?

Имоджен даже бровью не повела.

– Ричард. Ему шесть. Он воспитывается в Йоркшире, в семье моей давней знакомой, покинувшей сцену.

– Ричард, – повторила Оливия и кивнула.

– В честь Ричарда Бёрбеджа, – пояснила Имоджен, улыбаясь. – Он был ближайшим другом Барда и первым в истории сыграл Гамлета. – Помолчав, она с вялым любопытством спросила: – Как думаете, Филипп когда-нибудь простит мне мою ложь?

Оливия неопределённо пожала плечами, не желая причинять боль или давать надежду.

– Но узнали-то вы от него?

– Нет, Филипп ничего мне не рассказывал.

– Тогда кто вам… – Имоджен осеклась и вдруг хрипло расхохоталась: – Ну конечно! Как же я могла забыть! И как вы додумались до этого?

– Сладости. Скандал из-за игрушки, брошенной на сцену. Посылка с детскими вещами, – меланхолично объяснила Оливия.

Имоджен Прайс опять рассмеялась, а потом со страстью, с гневливой усладой, словно ещё не вышла из образа, свистящим шёпотом доверительно призналась:

– Филиппу сказала Люсиль, больше некому! Эта дрянь постоянно вынюхивала, высматривала, чем поживиться и кому как напакостить! О, это была поистине жуткая женщина! – Имоджен воздела руки и закатила глаза. – Если бы вы только её видели!.. Насквозь лживая, порочная. Сказать по совести, я прямо жалею, что собственными руками не удавила эту маленькую…

В дверь постучали. Не дожидаясь ответа, она распахнулась, и в гримёрку вошёл взволнованный Гумберт Пропп. Он торжественно держал в руках букет нежнейших кремовых лилий, и на лице его застыло выражение беспримерной глупости, свойственное лишь новорождённым телятам и очень влюблённым мужчинам.

* * *

– Ну, конечно же, в Аделфи! – вскричал Арчибальд Баррингтон, и усы его воинственно встопорщились. – Неужели я позволю себе пригласить вас, очаровательная мисс Адамсон, в какую-то забегаловку?! Тем более в такой триумфальный день, как сегодня! Нет, только Аделфи, только самое лучшее шампанское и самые лучшие устрицы!

Всю дорогу до Аделфи-бара, которую они проделали в такси, Оливию грызла совесть, ведь она точно знала, что Лавиния Бекхайм сейчас горестно вздыхает и терзается догадками, почему в этот знаменательный для всей труппы вечер Арчи не с ней и остальными. Однако в её случае цель оправдывала сомнительные средства.

Не делая попыток пошло ухлёстывать за ней, он, хоть и со старомодной галантностью, всё же по привычке касался то её локтя, то тыльной стороны ладони. Его бархатный баритон очаровывал, какие бы банальности он не изрекал, влажный блеск тёмных глаз в полумраке автомобиля и острые запахи плиточного табака и французской воды, впитавшиеся в воротник его пальто, будоражили.

Он знал, как увлечь, знал, как рассмешить. В баре, шагая по узкому проходу к лучшему столику, который был подготовлен специально для них, Оливия вдруг поймала себя на мысли, что многие из присутствующих в Аделфи дам весьма благосклонно поглядывают на её спутника.

Арчи находился здесь в своей стихии. Раздувая грудь, он кланялся знакомым и подносил к напомаженным усам узкие ладошки дам, затянутые в высокие, до локтей, шёлковые перчатки. Не заглядывая в меню, он пошептался с официантом, и на столе молниеносно появилось ведёрко с бутылкой шампанского и серебряное блюдо, на котором поверх колотого льда покоились стьюкийские устрицы а-ля Балтимор.

– За очаровательную, обворожительную мисс Адамсон, чьи глаза заставляют звёзды сиять ярче, а небесные светила…

– Давайте лучше выпьем за успех пьесы, – торопливо предложила смущённая таким цветистым тостом Оливия.

– Покоряюсь, мисс Адамсон, покоряюсь… – Арчи безропотно склонил крупную львиную голову, отчего стала заметна хитроумно прикрытая волосами плешь не темени. – За успех! За Лицедеев!

Когда принялись за устриц, на маленькую эстраду, освещённую лишь парой софитов, вышла певица в длинном струящемся платье из роскошного ламе с металлическим блеском. Низким и шероховатым, будто после долгих слёз, голосом она задушевно поведала, что больше не верит в любовь – и на протяжении доброй четверти часа мелодично и при поддержке скрытого в сумраке оркестра доказывала публике бара, что никто в целом мире не сможет заставить её полюбить вновь. Судя по джентльменам, не сводившим с певицы глаз, охотники взяться за это нелёгкое дело непременно нашлись бы.

Однако Арчи остался глух к этим провокациям. Казалось, он не замечал ничего и никого, кроме своей спутницы, внимавшей ему с неослабевающим интересом. Старому комику нечасто везло на таких вот терпеливых слушательниц. Юные леди, с которыми его обычно сводила судьба, имели прискорбную привычку перебивать и без устали болтали о всякой чепухе – все эти Бесси, Минни и Флосси были на одно лицо и напоминали розовых целлулоидных пупсов, доставленных в отдел крупного универмага прямиком с фабрики игрушек.

Он с наслаждением прошёлся по всему репертуару приличествующих для дамского слуха историй. Все они обладали внушительной бородой, но Оливия, далёкая от театрального мира и в силу возраста и принадлежности к другому поколению не заставшая мэтров викторианской эпохи, слышала эти байки впервые и смеялась вполне искренне.

Арчи её смех окрылял. Он сыпал только что выдуманными остротами, заказывал у официанта лучшие блюда, и, когда по залу прошлась со своей корзиной маленькая цветочница, скупил у неё все оставшиеся розы и преподнёс их Оливии так, что дамы, сидевшие за соседними столиками, принялись кидать на своих спутников негодующие взгляды.

Арчи наслаждался вечером, а Оливия, без устали играя роль восторженной и неопытной юной особы, с нарастающей досадой выжидала удобный момент, чтобы завести речь о Люсиль Бирнбаум. Принесли десерт, официант облил его бренди и поджёг. Дразняще запахло жжёным сахаром и лимонными корочками.

– …И вот я говорю Тилли… Для меня, мисс Адамсон, она всегда была просто Тилли… Так вот, я говорю ей: милочка, а почему бы тебе не попробовать появиться на сцене, надев на свои прелестные ножки роликовые коньки? И чтобы вы думали, мисс Адамсон? Она послушалась моего совета и сорвала такой шквал аплодисментов, что стены театра чуть не рухнули! Этот номер пользовался таким грандиозным успехом, что администрации пришлось поставить дополнительный ряд кресел, – и Арчи самодовольно подкрутил усы и выпятил грудь.

– Удивительно! У вас просто невероятное чутьё, мистер Баррингтон! Думаю, что с вашим опытом вы и сами могли бы открыть мюзик-холл! Вы так тонко чувствуете публику… – Оливия не опасалась переизбытка лести, так как уже уяснила, что ничто из сказанного не сравнится с тем, как высоко Арчи ценит себя.

– О да! – от её слов, как и от нескольких бокалов бренди, последовавших за шампанским, комик совершенно размяк. – Если бы только я не связал свою судьбу со сценой… И не хранил ей верность столько лет… Вы на редкость понимающая юная леди, мисс Адамсон, – похвалил он её и сделал знак официанту принести ещё бренди.

– И на что только не приходится идти актёрам, чтобы удержать внимание зрителей, – Оливия отчаянно вела своё судёнышко к цели, барахтаясь среди хриплых стенаний распоясавшейся певицы и усилий Арчи завести ещё одну длинную историю о том, каким колоссальным успехом ему обязаны звёзды прошлых лет. – Когда я смотрю, как мисс Прайс и Эдди танцуют на капитанском мостике, то у меня просто мурашки от волнения бегут, – она демонстративно обхватила плечи и содрогнулась. – Там же так высоко! Неудивительно, что с той девушкой, мисс… мисс… – она сделала вид, что позабыла имя, и наморщила лоб.

– Люсиль Бирнбаум. Так её звали, – подсказал Арчи, и в голосе его ей почудилась настороженность.

– Да, да, Люсиль. Она ведь сорвалась вниз, не так ли? Говорю же, это очень шаткая и ненадёжная конструкция. Филипп мне твердит, что я преувеличиваю, и артисты знают, что делают, а я всё никак не могу успокоиться. Как дурочка, честное слово, – Оливия пожала плечами, стараясь принять вид одновременно и обеспокоенный, и смущённый.

– Ну что вы, мисс Адамсон! Никакая вы не дурочка, – пророкотал Арчи, протягивая руку вперёд, чтобы утешающе накрыть ею ладонь спутницы, но, не найдя её на столе, взялся за бокал с бренди. Оливия, заранее опустившая руки на колени, похвалила себя за предусмотрительность. – Просто у вас доброе сердце. Не скрою, приходится порой рисковать, но для опытных артистов на сцене нет ничего опасного. То, что произошло с Люсиль, конечно, трагедия, но это несчастный случай, от которого никто не застрахован. Вам не стоит об этом переживать, дорогая Оливия. Я ведь могу называть вас Оливией? – и он многозначительно посмотрел на неё.

– О да, конечно, мистер Баррингтон.

– Арчибальд, – поправил он её с мягкой отеческой улыбкой.

– Какая она была, эта Люсиль? Я слышала, она была невероятно красива.

– Ей было далеко до вас, Оливия, – Арчи не упустил случая отвесить тяжеловесный комплимент. – Но женщина она была неординарная, без всяких сомнений. Мы с ней отлично ладили. На сцене она была обворожительна! Чувствовалась в ней некая… – он неопределённо пошевелил в воздухе пальцами и с трудом отыскал подходящее слово, – манкость. Да, именно манкость. Для работы с публикой это необходимая составляющая.

– Наверное, она великолепно пела и танцевала?

– Не то чтобы великолепно, – Арчи всё-таки был профессионалом, поэтому согласиться с этим утверждением не смог. – Голос у неё оказался слабоват, но такой, знаете ли, звонкий, мелодичный. Её приятно было послушать. Дыхания ей вечно не хватало, она сбивалась на последних тактах, но благодаря Имоджен публика этого не замечала. А в номерах, где ей не приходилось петь, Люсиль была просто очаровательна. Чувство ритма у неё было безупречное! И прибавьте к этому шик! – комик проиллюстрировал слова жестом, каким итальянские лавочники хвалят свои товары. – О, Люсиль точно знала, как преподнести себя публике. И какой темперамент! – от восхищения он зажмурился и покачал головой. – Однажды на сцене с ней произошёл казус… – Арчи в притворном смущении опустил заблестевшие от воспоминаний глаза. – Весьма пикантного характера, – в тоне его послышалась вожделеющая хрипотца. – Платье, которое было на ней, вдруг превратилось в ворох шелковых лент, и она предстала перед публикой практически в костюме Евы. Что там началось! – он закатил глаза. – Люсиль не могла успокоиться весь день. Скандал следовал за скандалом, театр трясло, как во время землетрясения. Никому мало не показалось. Женщина дьявольского темперамента, иначе и не скажешь! – заключил он с мечтательным одобрением.

Оливия эту историю выслушала с большим интересом, впрочем, внешне никак его не обнаруживая.

– Любопытно, а она успела подружиться с кем-нибудь из артистов? Или, может быть, она водила знакомство с кем-то из труппы? Ведь кто-то же порекомендовал её Филиппу? – с невинным выражением на лице Оливия зачерпнула ложечкой десерт. – Мне показалось, что девушки не слишком-то были к ней расположены.

– Не слишком расположены? – Арчи утробно расхохотался, как смеются полные и очень нетрезвые люди, и расплескал немного бренди на скатерть. – Да они все были готовы её голыми руками задушить! Что-то там у них постоянно происходило – то Злючка бьётся в припадке, то Куколка кричит: «Я с ней на одну сцену больше не выйду!» Даже Греночка, это я про Марджи, и та на Люсиль волком смотрела, и всё из-за Эдди. Эх, юные сердца! И я ведь двадцать лет назад был таким же пылким, таким же безрассудным… А теперь спокоен ум и страсти все растрачены, – мечтательно процитировал классика Арчи, допил бренди и сделал официанту знак принести ещё.

Мягкий рассеянный свет настольных ламп, стоявших на столиках, льстил лицам присутствующих, но даже в милосердном полумраке бросалось в глаза, что от пылкости Арчи отделяет несколько больше, чем два десятка лет. А вот безрассудство его не покинуло – Оливии стоило больших усилий убедить его не заказывать вторую бутылку шампанского.

Когда прибыло такси, ей пришлось одной рукой удерживать охапку роз, а другой направлять Арчи, вдруг ставшего неповоротливым и грузным. Галантным кавалером он тем не менее быть не перестал – в такси вёл себя прилично и только горько сетовал, что бренди теперь совсем не такой, как раньше, и просил не обижаться, что он не ухаживает за ней как полагается, что бы это не значило.

В общем-то, подобному развитию событий Оливия вовсе не удивилась, особенно когда вспомнила гобелен на стене его гримёрки, изображавший козлоногого сатира с лошадиным хвостом. Руками, покрытыми шерстью, сатир держал свирель, пах его прикрывали кожаные мехи с вином, а к ногам прильнула полунагая вакханка с лицом, утомлённым излишествами.

Глава тринадцатая, в которой инспектор Тревишем сообщает Оливии весьма ценные сведения

На дневном представлении в понедельник и публика, большей частью состоявшая из контрамарочников, и артисты, засидевшиеся накануне допоздна, демонстрировали то, что древние греки называли ἀπάθεια, или апатией.

Привычную бодрость духа сохранили только Рафаил Смит и Мамаша Бенни, предпочитавшие вместо горячительных напитков крепкий чай с молоком.

Остальные же чуть не до самого утра поднимали бокалы, строили грандиозные планы будущих турне (кто-то даже упомянул Нью-Йорк), вслух мечтали о том, как их имена будут сверкать на афишах, а про себя лелеяли надежду на популярность, любовь зрителей и солидные гонорары.

Как это часто бывало по понедельникам, публика в зале подобралась тяжёлая. Арчи впервые за много лет отхватил «холодный лимон», и номер отыграл с упрямой злостью, которая никак не вязалась с его обычным добродушием. После ухода за кулисы он долго стоял там, в полумраке, опершись на резной сундук иллюзиониста, и мрачно курил, бранясь, как портовый рабочий. Вопреки обыкновению Лавиния проявила всю чёрствость, на которую была способна, и утешать его не бросилась. К Оливии она тоже отнеслась прохладно, хотя и не произнесла в её адрес ни одного гневного слова – только пристально смотрела и улыбалась так, что мурашки по спине бежали.

Оливия, изо всех сил старавшаяся расшевелить вялую публику, тоже потерпела поражение. В моменты, когда она не смотрела на сцену, ей казалось, что они с Рафаилом выступают в пустом зале, где нет ни единой живой души. Она впервые столкнулась с тем, что театральные артисты называют между собой «ледяной пещерой» и, побывав в ней, ощутила, как её буквальным образом оставили последние силы. Без вовлечённости зрителей, без тончайшей незримой связи, возникающей между публикой и артистами, сцена превращалась в гигантскую воронку, втягивающую в себя энергию своих служителей.

– Всё равно что выступать в морге, – пробурчал иллюзионист, когда занавес опустился, и в сердцах кинул цилиндр куда-то за кулисы. – Сегодня репетиции не будет. Подготовишь реквизит к вечернему выходу и можешь идти на все четыре…

– Мисс Адамсон пррросят к телефону! Оччень срроччно! – звонко выкрикнул пробегавший мимо мальчишка и вручил Оливии цилиндр, прилетевший ему прямо в руки секундой раньше.

Оливия отряхнула головной убор, молча передала иллюзионисту и отправилась в бутафорскую, где стоял телефонный аппарат для общего пользования.

Когда она впервые попала сюда, то испытала ни с чем не сравнимый детский восторг первооткрывателя, и от частых посещений бутафорской чувство это ничуть не притупилось. Здесь всё казалось притягательным и таинственным – и ряд безглазых и безносых голов, увенчанных разноцветными париками, и железные доспехи, нанизанные на распорки таким образом, что они напоминали застывших в движении рыцарей, под чьими забралами, казалось, поблёскивают внимательные глаза.

На полках стояли жестяные, крашенные под золото и серебро вазы с фруктами из папье-маше, пыльные чучела птиц и скульптуры, отлитые из гипса. В коробках, громоздившихся на полу, были свалены веера, детали костюмов, чернильницы, фальшивые газеты, графины, покрытые изнутри тёмной, винного цвета краской. Везде и всюду, на всех поверхностях, лежали картонные мечи и трезубцы, лавровые венки и щиты, императорские короны и фальшивые золочёные цепи. Вразнобой стояли столики, стулья и прочие предметы мебели различных эпох – что-то, как, например, чиппендейловское кресло, изумляло искусной работой и наводило на мысли о подлинности, но основная часть после пристального изучения представала тем, чем и являлась – подделкой, которая могла обмануть лишь на том расстоянии, что отделяет сцену от публики.

Зимний неяркий свет попадал сюда из полукруглого окна, устроенного почти что под самым потолком. Одна из стеклянных створок была распахнута, и через неё в бутафорскую, прямо на раскрытый сундук, полный золотых монет и драгоценных камней, падали снежные хлопья, медленно кружась вместе с пылинками в едином танце, отчего казалось, что забытые вещи играют в пьесе, написанной специально для них.

Оливия поёжилась. Здесь всегда было прохладнее, чем в остальных помещениях театра «Эксельсиор». Она опустилась на фальшивый шератоновский диванчик и поднесла трубку к уху, но услышала лишь гудки. Инспектор не дождался её.

Пришлось самой вызывать номер, выученный наизусть. Трубку снял сержант Гатри, и долго и очень многословно объяснял, что инспектор вышел из кабинета и вернётся не ранее, чем через несколько часов. Вдруг он резко умолк, после чего Оливия услышала спокойный голос Тревишема:

– Добрый день, мисс Адамсон. К сожалению, у меня не больше пяти минут. Через четверть часа я должен быть в Департаменте уголовных расследований. Появились какие-нибудь новости?

– Нет, сэр, пока никаких. Но я стараюсь! – Оливия с неудовольствием поморщилась, заметив в своём голосе оправдывающиеся нотки. – Я действую крайне осторожно, чтобы не спугнуть сообщника, как вы мне и приказывали, сэр.

– Рекомендовал, мисс Адамсон, рекомендовал, – поправил её инспектор. – Отдавать вам приказы не входит в мои полномочия. За ваши действия отвечаете только вы, и никто другой. Такова стандартная процедура взаимодействия с осведомителями, не состоящими в штате.

– Понимаю, сэр.

– Значит, следов местонахождения мисс Маргарет вы не обнаружили? – инспектор употребил шифр, под которым пропавшая жемчужина фигурировала в неофициальных документах во избежание утечки информации.

– Пока нет, сэр. Но я продвигаюсь в этом направлении. Могу я узнать, сэр, появились ли данные о Люсиль Бирнбаум?

– Кое-что есть, мисс Адамсон. Личность погибшей установлена благодаря сведениям, что сообщила горничная из пансиона. Кстати, её собственные проблемы с трудоустройством легко объясняются вздорным характером предыдущей нанимательницы. Бывшая хозяйка обвинила горничную в краже драгоценной безделушки и указала этот порочащий факт в её рекомендациях. Само собой, найти новое место с такой записью было проблематично.

– Значит, сэр, безделушка впоследствии нашлась? – уточнила Оливия. – И это уже после того, как горничную уволили?

– Что? – нетерпеливо переспросил инспектор. – Да-да, так бывает, и довольно часто. Попробуйте сосредоточиться, мисс Адамсон, – попросил он с досадой. – Так вот, спасибо нашим ребятам из аналитического отдела. Они просмотрели множество киноплёнок, чтобы найти искомую цветочницу. Грим мошеннице не помог, внешность у неё приметная. Сейчас абсолютно точно известно, что под именем Люсиль Бирнбаум в театр «Эксельсиор» проникла авантюристка Эмма де Марни, на счету которой множество краж. В основном картины и украшения, имеющие художественную ценность. Что примечательно, ни один из предметов искусства до сих пор не обнаружен. Скорее всего, украденное находится в частных коллекциях и похищалось по заказу нечистых на руку коллекционеров. Держу пари, что с пропавшей мисс Маргарет та же история, и кто-то сейчас крайне недоволен тем, что не получил желаемого.

Послышался шорох, звук воспламенившейся спички и долгий выдох после короткой паузы.

– Значит, Эмма де Марни… – задумчиво повторила Оливия. – Но если она была такой удачливой воровкой, то откуда же полиции известны её приметы?

– В любом деле нужен опыт, мисс Адамсон, – голос Тревишема звучал глуховато, будто он прижимал телефонную трубку к уху плечом. – На заре своей карьеры Эмма де Марни дважды попадалась в руки полиции. Один раз она вывернулась в последний момент и то только потому, что её сообщник взял всю вину на себя. Доказать её причастность к краже не вышло. Во второй раз дело дошло до суда, но её вновь выручил сообщник, видимо, влюблённый в неё по уши. Перед присяжными был разыгран спектакль почище, чем показывают в Королевском театре, и они оправдали её большинством голосов, а его признали виновным.

– И с тех пор она не попадалась?

– Ни разу, – подтвердил Тревишем. – Сменила имя, внешность и пропала из виду на долгие годы. Пока её не убили в театре «Эксельсиор». Вероятно, на этот раз сообщник решил её переиграть, а она из-за безнаказанности потеряла осторожность.

– А что, если это кто-то из них, сэр? – внезапная догадка заставила Оливию резко выпрямиться. – Что, если это кто-то из её бывших подельников?

– Невозможно. Один из них всё ещё отбывает наказание, а второго выпустили в прошлом году, но он серьёзно болен и не покидает лечебницу.

– Не понимаю, зачем она снялась в кинофильме? – продолжала размышлять Оливия. – Разве ей не следовало сохранять анонимность?

– Тщеславие, мисс Адамсон, – предположил Тревишем. – Большая часть женщин тщеславна, как папа римский. Ну, или же тут другое. Есть сведения, что половину ленты снимали в особняке богатого американского фабриканта. Главную роль играла его супруга, в коллекции которой находится один из редчайших по величине розовых изумрудов. Возможно, Эмма де Марни пошла на риск не просто так, а с целью попасть внутрь дома и как следует изучить обстановку. Хорошо, Гатри, я уже выхожу, – сказал инспектор в сторону.

– А как же Лавиния Бекхайм, сэр? – заторопилась Оливия. – Известно ли…

– Да, мисс Адамсон, я получил ответ на запрос. В двух словах: уволена за профессиональную непригодность. Под этой официальной формулировкой скрывается довольно неприглядная история. Мисс Бекхайм на глазах у публики столкнула коллегу в оркестровую яму. В тот вечер они обе пели ведущие партии в «Норме» Беллини. Пострадавшая певица получила несколько серьёзных переломов, но осталась жива, а мисс Бекхайм в результате нервного срыва потеряла голос и чудом избежала тюремного заключения. Я сказал, что уже иду, сержант, – в тоне Тревишема послышалась досада. – Да, кстати, мисс Адамсон, есть ещё кое-что, о чём вам необходимо знать. В труппе, в которой несколько лет назад выступала мисс Прайс, тоже произошёл несчастный случай. Вы знали об этом?

– Нет, сэр, мне ничего об этом неизвестно, – при всей неприязни к Имоджен у Оливии сжалось сердце.

– Там одна из артисток тоже упала с декораций. Правда, не насмерть, всего лишь повредила лодыжку, но её танцевальная карьера, как я понял, на этом была окончена. Всё, мисс Адамсон, больше у меня нет ни секунды, – сердито сказал Тревишем, но тут же добавил: – Будьте там поосторожнее. Мне вовсе не хочется объясняться с вашим знаменитым отцом, если с вами что-нибудь случится, слышите?

В машине, по дороге в Департамент, Тревишем разрывался между двумя желаниями – отыскать украденное, чтобы получить долгожданное повышение и никогда больше не видеть краснорожего неряху Гатри, и уволить из осведомителей мисс Адамсон, дабы не подвергать опасности дочь лучшего, по его мнению, пианиста современности. Однако другие зацепки отсутствовали, и наблюдения весьма энергичной, как успел заметить инспектор, мисс Адамсон, могли стать ключевыми в деле о пропавшей жемчужине. И к тому же никак нельзя было допустить разрыва дипломатических отношений между двумя державами. Времена, как предчувствовал инспектор Тревишем, предстояли непростые.

* * *

Пока инспектора Тревишема терзала растревоженная совесть, Оливия, словно терпеливая кошка у мышиной норы, караулила Эдди Пирса.

Она сидела на винтовой лестнице чёрного хода, находившейся между вторым и третьим этажами, и чутко прислушивалась к тому, не хлопнет ли дверь гримёрки и не послышатся ли энергичные шаги танцора и дробный перестук тросточки, без которой щеголеватый Эдди никуда не выходил.

«И воды набери, милочка! Побольше, чтобы всем хватило!» – со второго этажа, где были расположены гримёрные актрис, до Оливии донёсся напевный рокот Мамаши Бенни, а после звонкий голосок Эффи, прожурчавший нечто неразборчивое.

Долго ей ждать не пришлось. Эдди, как она уже успела заметить, старался придерживаться одного и того же распорядка дня.

Вообще, для артиста странствующей труппы он был на редкость бережлив, аккуратен и обстоятелен. Никогда не сдавал рубашки и прочую одежду в стирку, за всеми вещами ухаживал собственноручно (не всем везёт так, как Арчи, а платить прачкам – это ведь и разориться недолго). Что в комнате пансиона, что в гримёрной, всюду поддерживал образцовый порядок и терпеть не мог неряшливости. Даже к еде у него было совершенно особое отношение – Эдди где-то вычитал, что для сохранения тонуса мышц и здорового цвета лица необходимо питаться строго три раза в день и непременно горячей пищей.

Как и всегда, путь его лежал в чайную Биллингса, где цены отличались приятной умеренностью, а омлет готовили из свежих куриных яиц, а не из яичного порошка. По дороге молодой человек столкнулся с мисс Адамсон, зазевавшейся у перехода через оживлённую улицу.

– Прошу прощения, – с досадой извинился он, с неудовольствием осматривая ущерб, причинённый его безупречно чистым брюкам грязной лужей, в которую он угодил по милости неловкой мисс Адамсон.

– Что вы! Это я виновата, – беспечно отмахнулась она, но, опустив глаза, увидела состояние его брюк и сразу же непритворно опечалилась: – О, мистер Пирс, мне так жаль. Это как-то само собой вышло. Я с самого утра немного расстроена, и оттого такая невнимательная. Придумала! – воскликнула она радостно. – Я как раз собиралась выпить чашку чая и что-нибудь перекусить. Умоляю, составьте мне компанию, чтобы я могла загладить свою вину! Ну же, мистер Пирс! Я приглашаю вас. Тут рядом есть приятное местечко, чайная Биллингса, и там подают превосходные эклеры со сливочным кремом и шоколадной глазурью.

В чайную они вошли вместе и заняли последний свободный столик у окна. Как раз повалил крупный снег. Хлопья медленно кружились за стеклом, пленяя невесомостью и белизной перед тем, как превратиться в угольно-чёрную кашу, ненавидимую всеми лондонцами.

– Омлет, баранью отбивную и чай, – продиктовал Эдди Пирс, и девушка-официантка в восхищении уставилась на него, после чего не слишком любезно смерила Оливию оценивающим взглядом. Лохматый свитер посетительницы, как и её мешковатые брюки, резко контрастировали с её элегантно одетым спутником, похожим на кинозвезду.

Пока несли заказ, Эдди счёл необходимым любезно поинтересоваться:

– Вы упомянули, мисс Адамсон, что утром вас что-то расстроило. Надеюсь, ничего серьёзного?

Оливии, успевшей об этом позабыть, пришлось солгать первое, что пришло в голову:

– Всё дело в моих танцевальных туфлях, мистер Пирс. Набойка на одной туфельке разболталась, и теперь с ней нужно что-то делать. А я ума не приложу, где искать мастерскую, и Филиппа отвлекать не хочется. Он очень волнуется, ведь завтра состоится премьера новой пьесы.

– Даже не вздумайте обращаться в мастерскую, мисс Адамсон, – крайне серьёзно предупредил её Эдди, принимаясь за отбивную. – Там с вас сдерут не меньше двух шиллингов за пустячную работу. У вас какие туфли, уайтовские?

– Да, мисс Кингсли любезно одолжила мне свою запасную пару. У нас оказался одинаковый размер, – от Оливии не укрылось, что при упоминании Мардж лицо Эдди на мгновение непроизвольно сморщилось, как от чего-то кислого.

– Ну, так зайдите с ними ко мне сразу, как вернёмся в театр. Там работы на две минуты. Всё дело в крошечном гвоздике, который удерживает перегородку, а она в свою очередь…

…И Эдди, успевая поглощать омлет и отбивную, при помощи ножа, вилки и салфетки принялся самым подробным образом объяснять устройство подошвы уайтовских туфель. Если бы Оливия внимательно слушала его, то, вероятно, после этой исчерпывающей лекции ей бы никогда в жизни больше не понадобилась мастерская по ремонту обуви. Нельзя исключать, что она бы даже сумела сшить такие туфли сама, если бы обзавелась всеми необходимыми материалами – но она всё пропустила мимо ушей. Вместо того, чтобы слушать, она внимательно вглядывалась в лицо Эдди Пирса, пытаясь представить его в роли мошенника, безжалостно расправившегося с сообщницей.

Как у многих светловолосых и светлоглазых людей, кожа его при дневном освещении выглядела бледной и рыхлой. Над верхней губой темнела полоска свежего пореза, такой же порез, только тоньше, был заметен под скулой. Вьющиеся белокурые волосы казались тусклыми, словно присыпанными пеплом. Эдди Пирс выглядел, как систематически не высыпающийся человек, которого терзали тяжелейшие мысли.

И ещё Эдди был донельзя скучен. На каждый вопрос он отвечал обстоятельно и подробно, даже если это касалось ничего не значивших пустяков. Да, его классическая, сошедшая с полотен прерафаэлитов, красота притягивала взгляд, но монотонный голос и привычка доносить до собеседника малейшие нюансы обсуждаемой проблемы изрядно утомляла. Оливия, собиравшаяся осторожно поговорить с ним о Люсиль Бирнбаум, с сожалением распрощалась с этой мыслью.

От починки обуви он перешёл к повышению цен, после – к предстоящей премьере, затем дал Оливии несколько профессиональных советов, которые она на всякий случай запомнила, и только когда из шести эклеров остался лишь один, с непритворной печалью отставил в сторону пустую чашку и без всякой рисовки вдруг сообщил:

– Я, мисс Адамсон, в скором времени покину труппу. Для мистера Адамсона это не секрет, я ему уже говорил.

– Как же так? Почему? – Оливия, к этому моменту чуть было не исключившая Эдди из списка подозреваемых, совсем не ожидала такого поворота.

Тот пожал плечами и, склонившись к ней, тихо ответил:

– Нет больше сил.

Видя, что остался непонятым, он пояснил:

– Вы, наверное, слышали о трагедии, что у нас недавно произошла.

Оливия закивала, стараясь скрыть облегчение и радость, что не пришлось самой заводить об этом речь.

– Так вот, мисс Адамсон, погибла девушка, которая была мне очень дорога. Погибла на сцене, на которую я выхожу каждый божий день, чтобы развлекать публику. Понимаете?

Он пытливо смотрел на Оливию, и она поразилась его преображению. Сейчас перед ней сидел не скучноватый юноша с внешностью античного бога, а безутешный Орфей, горько оплакивающий потерю возлюбленной.

– Но почему же… Как же они справятся без вас, мистер Пирс?

– О, уверяю вас, мисс Адамсон, они справятся. Найдут другого танцора, – он посмотрел в окно, за которым по-прежнему кружился удивительно чистый для этого лондонского района снег. – Я просто не могу больше. Не выдержу. Никто из них – ни одна душа! – не сожалеет о Люсиль. Когда она была жива, они вели себя по отношению к ней безобразно. Вы просто не знаете всего, мисс Адамсон. А теперь, когда её нет… – голос его дрогнул, он умолк и после паузы продолжил: – Теперь, когда её не стало, они все делают вид, будто её никогда и не было. Это нечестно. Я так больше не могу, – повторил он. – Я не уберёг Люсиль от их нападок, и это терзает меня. Да, я знаю, что я тугодум, но раньше мне и в голову не приходило, как, должно быть, тяжело ей было среди завистниц и недоброжелательниц.

– Завистниц? – переспросила Оливия.

Подошла официантка, долго собирала на поднос пустую посуду, подсунула под блюдце счёт и неторопливо перешла к другому столику. Эдди продолжил, чуть понизив голос:

– Да они же ненавидели её, мисс Адамсон! Все они – Имоджен, и Лавиния, и Эффи! И больше всех Мардж! Эти их вечные нападки… Люсиль смеялась им в лицо, но теперь-то я понимаю, чего ей стоило притворяться, что их пакости её не трогают. Чего ей стоило не замечать их змеиного шипения. Они же просто довели её! Люсиль была такой артистичной, такой ловкой! Если бы не все эти скандалы, она бы не потеряла присутствия духа и не упала бы. Они! это они виновны в её гибели, как если бы сами столкнули её!

– Пакости, скандалы… – Оливия с вежливым сомнением пожала плечами, и Эдди, видя, что она не поверила ему, разразился горьким смехом.

– Вы, верно, думаете, что я преувеличиваю, да, мисс Адамсон? Говорю вам, это они её довели. Чего только стоит та история с платьем. Вы и про это не знаете?

– Что-то такое слышала, но не придала значения.

– Вот и я тогда не придал этому значения, – Эдди смял ещё одну салфетку, превратив её в шарик, и зачем-то сунул его в опустевшую чашку. – Это провернула Имоджен, больше некому. Люсиль посчитала так же. Возможно, и Пропп тут замешан. Вообразите, прямо на сцене, во время выступления с Люсиль осыпается платье, и она остаётся в одном… – тут он покраснел и умолк. – А дохлая мышь на подушке? А сухая муха, которую ей подбросили в утренний чай? А загубленный цветок, который напоминал Люсиль о чём-то очень ей дорогом? Из-за него она тогда ужасно расстроилась. Я пытался её утешить, но она была такой гордой. Не хотела, чтобы я видел её слёзы. Однако в тот вечер она даже не смогла выйти на сцену, так на неё подействовала эта безжалостная травля.

– Я и понятия не имела, – искренне сказала Оливия. – Признаться, выглядит такое поведение довольно гадко. Бедная Люсиль, – слова сочувствия к мошеннице дались ей нелегко, но возымели желаемый эффект.

Эдди кивнул, глаза его подёрнулись влагой и, повинуясь импульсу, в благодарность за добрые слова он легонько сжал её ладонь. Обретя заинтересованного слушателя, он в своей обстоятельной манере продолжил делиться воспоминаниями о девушке, которую знал под именем Люсиль Бирнбаум, и в этих воспоминаниях она неизменно представала безвинной жертвой обстоятельств и крайне чувствительной особой, подвергавшейся злобным нападкам. К концу разговора его чашка была доверху заполнена шариками смятых салфеток, а в голове у Оливии безостановочно крутилась фраза: «Мир – сцена, где у всякого есть роль».

* * *

Пока Эдди Пирс и Оливия сидели в чайной, погода успела испортиться. Ветер усилился, и картинные хлопья снега, за чьим кружением так приятно наблюдать, сидя в уютной чайной, обернулись настоящей метелью. Снег летел в глаза, сыпался за шиворот и падал так стремительно, что успел погрести под собой и улицы, и крыши домов, и стоявшие перед домами экипажи. В белом мареве уличные фонари горели тускло, свет с усилием пробивался сквозь пляшущие снежинки.

Эдди Пирс, казалось, уже сожалел о своей недавней откровенности, и весь путь до Гроув-Лейн болтал о пустяках, не глядя на спутницу. В театре они быстро расстались. До начала вечернего представления оставалось не более часа, и пора было переодеваться и приниматься за грим.

Глядя на удаляющуюся вдаль по коридору фигуру Эдди, помахивающего тросточкой, Оливия не могла избавиться от мысли, что в разговоре с ним упустила нечто очень важное. Что-то такое, что могло бы пролить свет на случившееся задолго до её появления в театре «Эксельсиор». Часы внизу пробили четверть шестого, и она поспешила к себе.

В голове Оливии созрел план. Благовидностью он не отличался, и добропорядочные граждане навряд ли отнеслись бы с одобрением к подобному способу вести расследование.

Выход танцоров на сцену был запланирован в самом начале второго отделения. Арчи, открывающий программу, после своих номеров и до финального поклона всегда успевал наведаться в театральный бар за углом и в гримёрку, как правило, не возвращался. Иллюзионист с ассистенткой работали ближе к концу представления, что давало Оливии фору, причём Рафаил обычно с самого начала сидел в одной из свободных лож и наблюдал за публикой.

Из этого следовало, что на третьем этаже, где были расположены гримёрные для артистов, какое-то время никого не будет, и Оливия, проскользнув туда, сумеет произвести тщательный обыск. На самый крайний случай, если её вдруг застанут, у неё с собой будут уайтовские туфли, которые Эдди сам же и предложил ей починить.

Связав шнурки туфель, Оливия перекинула их через плечо и беспечной походкой отправилась наверх. На винтовой лесенке, разделявшей второй и третий этажи, она замерла и прислушалась. Выждав несколько минут, двинулась дальше, стараясь неслышно ступать по ковровой дорожке.

В дневное время гримёрные в театре никогда не запирались, и это было ей на руку. Единственным исключением являлась гримёрка иллюзиониста, так как там хранился реквизит, но в ней Оливия и так уже успела как следует порыться и не обнаружить ничего предосудительного.

В уборной Эдди Пирса было чисто и очень свежо. Нигде не пылинки, ни смятой салфетки. Из приоткрытого окна сквозил ледяной воздух, в полированных дверцах платяного шкафа отражалось сияние настенных ламп. Оливия принялась за дело.

В шкафу, на вешалках, висели костюмы Эдди – все светлых тонов, из добротной шерсти и твида, тщательно вычищенные и отглаженные. Каждая шляпа, а их у него было предостаточно, покоилась в подходящей по размеру картонке, галстуки и перчатки были переложены гофрированной бумагой, пахнувшей одеколоном. Внизу, под костюмами и пальто, лежали аккуратно уложенные коробки из-под конфет. Все они были пусты, кроме одной, верхней, в которой обнаружились аккуратно свёрнутые шелковые ленты, какими в лавках, торгующих дорогим бельгийским шоколадом, перевязывают подарочные наборы.

В ящичке гримировального столика не было ничего, указывающего на то, что Эдди ведёт двойную жизнь. Так, несколько открыток с видами Плимута, подписанных неразборчивым почерком, круглая жестяная баночка с кольдкремом, коробка с запонками, початая плитка шоколада и потрёпанный томик стихов Вордсворта в ледериновом переплёте. На форзаце была витиеватая надпись, сделанная сиреневыми чернилами: «Жозефине Эмили Пирс, лучшей выпускнице танцевальной школы Бекхилла. Йоркшир, 1901 год». Пролистав сборник стихов, Оливия обнаружила фотографию кудрявого ангела в белом платье, застывшего в сложном балетном па. На столике в вазе стояли сухие цветы, флакон одеколона с пульверизатором и жестянка с леденцами.

Коробка с гримом тоже была в полном порядке и ничем не напоминала картонный чемоданчик Оливии, где все принадлежности были свалены в кучу, и долго приходилось искать нужную кисточку или пуховку. Вообще, если бы не мужские костюмы в шкафу, то гримёрка Эдди Пирса могла бы принадлежать аккуратной юной особе поэтического склада.

Оливия разочарованно вздохнула и уже собралась уходить, как внимание её привлёк гобелен, висевший над зеркалом. Прекрасный, атлетически сложённый юноша с безмятежным лицом ребёнка был изображён среди агнцев, рыб причудливой формы и птиц, победно раскинувших крылья. «Эпиметей» – гласила выпуклая надпись в уголке гобелена и Оливия в очередной раз изумилась злобной безошибочности, с которой погибшая Люсиль-Эмма распределила среди членов труппы найденные в бутафорской гобелены, ведь единоутробный брат Прометея, так же, как и Эдди, был известен тем, что действие его существенно опережало мысль.

Гримёрка Джонни Кёртиса отличалась от артистической уборной Эдди Пирса, как ночь отличается ото дня. Спёртый прокуренный воздух. Всюду, на всех поверхностях мятые газеты, развёрнутые на программе скачек. Несколько пепельниц, до отказа набитых сигарными окурками, небрежные кучки пепла на столике.

Оливия заглянула в платяной шкаф и тотчас же об этом пожалела – ворох одежды и сценических костюмов улёгся возле её ног неряшливым сугробом. Как живая, лента галстука с шелковистой вкрадчивостью проскользнула по руке, заставив вздрогнуть от неожиданности.

– Проклятье! – вырвалось у неё.

До её выхода на сцену оставалась четверть часа, и опоздать было делом немыслимым.

Быстро, как придётся, в душе поминая Джонни недобрым словом, она принялась заталкивать одежду обратно. Рубашки и пальто сопротивлялись отчаянно, словно не желали вновь отправляться в затхлую темноту шкафа – цеплялись за дверцы, норовили вывернуться из рук. Справившись, Оливия всё так же спешно осмотрела гримёрный столик и незапертый ящик в нём.

Газеты, баночки с гримом, пустые коробки из-под дорогих сигар, потрёпанные записные книжки, снова газеты с пометками, сделанными красным карандашом. Джонни пользовался немудрёным шифром, разгадать который труда не составило – во всех записях речь шла о лошадях и ставках, а также часто встречались упоминания о неком друге, которому причитались весьма внушительные суммы. Оливия ничуть не была удивлена. На ипподромах вечно крутились подозрительные личности, и при желании с ними всегда можно было свести знакомство и за долю выигрыша получить добрый совет насчёт лошади, имеющей шансы прийти к финишу первой.

Больше ничего предосудительного в гримёрке Джонни она не обнаружила. Личных вещей у него практически не было, только одна фотография с обломанным уголком. На ней джентльмен в мешковатом костюме замер в неудобной позе на возвышении, опираясь на гипсовую колонну, а ниже, на переднем плане, стояли худенькая леди в пышном платье из тех, что берут напрокат в фотоателье, и трое рослых юношей с одинаково растерянным и угрюмым выражением на лицах.

Стены гримёрки тоже оказались пусты. На долю Джонни не хватило гобелена с античным персонажем – так сначала подумалось Оливии. Однако когда она заглянула в угол, где стояла мусорная корзина, полная грязных салфеток, мятых газет и обрывков пергамента, источающих запах рыбы и уксуса, то за ней обнаружился гобелен, небрежно свёрнутый в рулон и изрядно запылённый.

Оливия развернула его, стараясь не испачкать свой сценический костюм, и глаза её расширились от удивления. Из разверстой в земле пропасти отчаянно стремился выбраться многорукий, многоголовый великан. Железные оковы удерживали первенца Геи и Урана за ноги, взгляды множества голов были устремлены вверх, к звёздному небу, шея исполина бугрилась жилами и, казалось, слышится полный яростной муки вопль несчастного существа, заживо погребённого в земных недрах. «Бриарей» – имя великана повторялось тёмно-серебристой нитью по всему периметру гобелена.

Аккуратно свернув его в рулон, Оливия возвратила гобелен на то же место, где он находился прежде, отряхнула с костюма пыль и торопливо покинула театральную уборную Джонни.

Гримёрке Арчибальда Баррингтона она смогла уделить всего лишь пять минут, но и этого оказалось достаточно, чтобы обнаружить в ящике гримировального столика флакон с жидкостью янтарного цвета. Оливия осторожно капнула из него на ладонь, растёрла пальцами и принюхалась. Масло – это оказалось густое макассаровое масло, оставившее на её ладони тёмно-жёлтый след, в точности такой же, как и на подошвах танцевальных туфель погибшей авантюристки.

Кроме флакона с маслом, в ящике обнаружилась пачка непристойных открыток из Блэкпула и бутылочка с тёмной краской для усов и бороды, а в шкафу, под висевшими на плечиках костюмами и пальто, не меньше дюжины пустых бутылок из-под бренди и портвейна. Изнутри дверцы шкафа были оклеены старыми афишами, и на каждой из них значилось имя Арчибальда Баррингтона в амплуа комического льва.

* * *

– Нет, разговор срочный и отложить его не получится, – категорично заявила Оливия брату и придвинула стул ещё ближе к продавленной кушетке, на которой Филипп с удобством возлежал, прикрыв лицо шляпой.

– Олив, я ночь не спал, вычитывая пьесу и внося последние правки, – попытался он воззвать к её милосердию. – Как-никак, завтра премьера, и, пока она не состоится, я не в силах думать ни о чём другом.

– Тебе и не придётся, – отмахнулась Оливия. – Думать буду я. Ты только мне немного поможешь, расскажешь о тех событиях, которые предшествовали убийству. И кстати, как считаешь, могу я это взять? – и она развернула гобелен, который отыскала в бутафорской.

Под изображением печальной девы в лавровом венке, державшей в руках весы, тускло мерцала надпись «Дике». В отличие от её матери Фемиды, изображаемой обычно с тем же символом правосудия, глаза юной богини были открыты, и во взгляде читалось сочувствие к смертным, терзаемым земными страстями.

Приподнявшись на кушетке, Филипп посмотрел на гобелен и небрежно махнул рукой:

– Бери, конечно, если тебе так уж хочется. Тут такого добра… – и он снова улёгся, пристроив голову на подлокотник.

Близнецы находились в опустевшем театре одни. Вечернее представление давно закончилось, публика разошлась по домам, а все артисты – торжественные, взволнованные, ведь завтра премьера! – поспешили в пансион на Камберуэлл-Гроув.

– Я чувствую себя как человек, который бродит в тумане, точно зная, что дверь находится на расстоянии вытянутой руки, – призналась Оливия и достала из сумки сэндвичи с лососем. После выступления она всегда ощущала сильный голод. – Может, приготовишь нам по чашке чая?

Филипп уже понял, что покоя ему не будет и с тяжким вздохом сел, щурясь от яркого света лампы.

– Чай закончился, но есть бутылка имбирного пива. Что ты хочешь знать?

– Всё, что происходило в театре с момента появления в нём Люсиль Бирнбаум и до её гибели. Напрягись, Филипп, – укоризненно попросила Оливия, протягивая брату второй сэндвич. – Припомни всё в точности.

– Да ничего особенного не происходило, – Филипп откупорил пиво и поставил бутылку на деревянный стул без спинки, стоявший возле кушетки. – Я ведь уже всё рассказал. Эффи сломала руку, на её место взяли Люсиль.

– Она не предоставила никаких рекомендаций?

Филипп отрицательно покачал головой, запил сэндвич пивом и протянул бутылку сестре.

– И ты вот так сразу, без раздумий, решился дать роль никому не известной артистке? – брови Оливии приподнялись в недоумении.

– За неё поручился Рафаил. Сказал, что она неплохо смотрится на сцене и вполне сносно поёт. Мамаша Бенни, насколько я помню, была против кандидатуры Люсиль, но выбирать не приходилось, и я её утвердил.

– Ты не говорил мне, что Рафаил в этом участвовал, – в тоне Оливии звучала досада.

– Да как-то вылетело из головы, если честно. Сам только что вспомнил, – Филипп виновато пожал плечами. На фоне тёмной потрескавшейся стены кабинета он выглядел бледным, измученным, но Оливия без всякой жалости принялась бомбардировать его вопросами.

– А Эффи? В смысле её рука. Ты уверен, что она её сломала, а не изобразила перелом, чтобы Люсиль могла попасть в театр?

– Уверен ли я? Да ты бы слышала её вопли! Пока ждали доктора, Эффи блажила так, что удивительно, как жильцы соседних домов не вызвали полицию. Если это была игра, то Эффи смогла бы с лёгкостью затмить Сару Бернар и занять место величайшей драматической актрисы всех времён. К тому же я сам видел её руку, – и Филипп содрогнулся. – Распухшая, вывернутая под неестественным углом… Такое не сыграть.

– Ладно, оставим эту версию, – смирилась Оливия. – Давай вообще зайдём с другой стороны. Вероятно, так тебе будет легче всё вспомнить. Когда погибла Люсиль?

– Её обнаружили ранним утром, во вторник, третьего декабря.

– Кто её нашёл?

– Рафаил Смит. Он всегда приходит в театр раньше остальных.

– И вновь Рафаил… – Оливия задумчиво отпила из бутылки и взяла ещё один сэндвич. – Хорошо, а что происходило накануне? В день перед гибелью Люсиль?

– Проще сказать, чего не было, – горько усмехнулся Филипп. – Были бунты, бесчинства, бойкоты, безграничные беспорядки, – и он поднял ладонь и загнул один палец. – Скандалы, ссоры, склоки, скорбные события…

– …Перечисли всё по порядку, вплоть до мельчайших деталей, – прервала его Оливия, зная по опыту, что подобной игре слов брат, если находился в усталом и взвинченном состоянии, мог предаваться часами. – Начни с самого утра, – она вынула из кармана пальто, висевшего на спинке стула, блокнот на пружине, из тех, что носят с собой газетные репортёры, и приготовилась записывать.

– Утром я и Рафаил вышли из пансиона в четверть восьмого. Должны были привезти деревянные заготовки для декораций, и мы торопились как следует всё осмотреть, чтобы нам опять не подсунули трухлявые доски, как в прошлый раз.

– Так, ясно, – Оливия поощрительно кивнула. – Что было потом?

– Потом мы выпили чаю, стянув пачку печенья из запасов Мамаши Бенни, правда, всё оно пропахло то ли мятой, то ли ещё чем, так что удовольствие есть его было небольшое, сама понимаешь…

Оливия постучала карандашом по пустой бутылке из-под пива.

– Ближе к делу, Ватсон, – строго попросила она и с удовлетворением отметила, как Филипп, раздосадованный отведённой ему ролью, гневно сверкнул глазами, но сразу же выпрямился и явно стал вести себя пободрее.

– Началась репетиция. Мы торопились, потому что до дневного спектакля оставалось всего ничего, и прогнали пьесу довольно небрежно…

– У Люсиль была роль в пьесе?

– Нет, что ты, – Филипп отрицательно и даже с некоторым возмущением покачал головой, – она ведь не была профессиональной актрисой. Играть Шекспира – это не то же самое, что выходить на сцену в матросском костюмчике.

– И где она находилась, пока все репетировали?

– Откуда я знаю? Ты полагаешь, у меня есть время следить за всеми членами труппы?

– Ладно, давай дальше, – скомандовала Оливия, делая вид, что не замечает возмущения брата. – Что случилось во время дневного представления?

– А, так тебе уже рассказали? Тогда ты и так всё знаешь. Люсиль оказалась на сцене практически в чём мать родила. На публику это произвело ошеломляющее впечатление. Я думал, что почтенные седовласые леди разорвут нас в клочья, такое возмущение поднялось в зале. Мне пришлось вернуть деньги за билеты и раздать пачку контрамарок, которые я берег для газетчиков.

– Что было потом? Люсиль закатила скандал?

– Ещё какой! – Филипп, невесело усмехнувшись, вновь принял горизонтальное положение. – В самом деле, Олив, мы не можем продолжить завтра, когда всё будет позади? Я как выжатый лимон. Посмотри, у меня даже руки трясутся, – и он вытянул ладони перед собой, демонстрируя сестре, как дрожат напряжённые сомкнутые пальцы.

– Потерпи ещё немного, – попросила она. – Мне чрезвычайно важно узнать подробности того дня именно от тебя и именно сегодня. Что было после? Долго ты возился с Люсиль, чтобы её успокоить?

– Тысячекратная хвала Создателю – нет! – с театральной экспрессией заявил Филипп. – Рафаил взял это на себя, за что я ему премного благодарен. Тем более что мне пришлось в срочном порядке решать другую проблему. Незадолго до вечернего спектакля выяснилось, что из зверинца пропал дунайский кудрявый гусь Геркулес. Мальчишка, что присматривает за животными, уснул на мешках с опилками, не заперев дверцу загона. Ослица Дженни – весьма здравомыслящая особа, поэтому и не воспользовалась этим фактом, а вот Геркулеса потянуло на приключения. Мы с Рафаилом дважды обыскали все здание, но зверинец находится в пристройке, и с высокой долей вероятности гусь, выбравшись из загона, отправился на людную Пекхэм-роуд. Весит он не меньше тридцати фунтов, скоро Рождество… Сама понимаешь, шансов увидеть его живым немного. Мы дали, конечно, несколько объявлений в газеты, пообещав вознаграждение, но вряд ли их прочёл тот, кто посчитал гуся своей законной добычей. Вот что за люди, скажи! – Филипп отрывисто вздохнул и прищёлкнул языком. – Взять и слопать превосходно обученное дрессированное животное, не сделавшее никому вреда!

– Ты раньше не упоминал, что у вас пропал гусь, – обвиняющим тоном заметила Оливия, наставив на брата кончик карандаша.

– А мне помнится, что мы уже это обсуждали. Ты просто не обратила внимания, – упрямо возразил Филипп. – Да какая разница, в самом деле? Тебя же Люсиль интересует? Или убийство гуся ты тоже собираешься расследовать?

– Ладно, оставим это, – Оливия подавила зевок. После сэндвичей и пива заявила о себе дневная усталость, и мышцы рук и ног заныли, требуя отдыха. – Что произошло перед вечерним представлением?

– Произошло то, чего и следовало ожидать, – мрачно ответил Филипп. – Люсиль окончательно слетела с катушек. Уж не знаю, кто ей чего наговорил. Устроила такой тарарам, что даже приближаться к ней смельчаков не нашлось. Мне-то, само собой, пришлось с ней побеседовать, Рафаил немедленно дал понять, что ещё одного раза он не выдержит. Ей-богу, Олив, входил к ней в гримёрку, как в клетку с разъярённым львом, только хлыста не хватало.

– И как всё прошло?

– Сбежал с позором, – буркнул Филипп. – Ты бы меня поняла, если бы тоже находилась там. Она не дала мне и слова сказать. Крикнула во всеуслышание, что я могу отправляться хоть к дьяволу на рога, а она на сцену сегодня больше не выйдет. Мне пришлось пригрозить, что она не получит недельного жалованья, на что она расхохоталась, как гиена, и кинула в меня фуражкой от матросского костюма.

– И ты не уволил её? – с недоумением спросила Оливия, и брови её приподнялись.

– Я заложник театрального сезона, и она это отлично знала. Само собой, после такого на постоянный ангажемент в труппе она могла даже не рассчитывать.

– Весело у вас тут было, – прокомментировала Оливия после паузы.

– Ну, можно и так сказать, – у Филиппа явно имелись другие слова, характеризующие произошедшее в театре «Эксельсиор» в тот злополучный день.

– Ну, хорошо, а что было вечером? Насколько мне известно, труппа объявила Люсиль бойкот?

– Что-то вроде того, – подтвердил Филипп и злорадно хохотнул. – На Люсиль ополчились все, кроме, разумеется, Эдди. Даже Арчи позволил себе довольно категорично высказаться на этот счёт. А Джонни – тот вообще за ужином предложил избавиться от неё и либо переманить актрису из другого мюзик-холла, посулив ей приличное жалованье, либо сократить программу. Это лишь кажется, что Джонни наплевать на всё, что не относится к скачкам и лошадям. На самом деле он болеет за общее дело не меньше прочих.

– Остальные поддержали эту идею?

– О да! За ужином только и разговоров было, что о недопустимости подобного поведения. Пойми, Олив, все артисты труппы чуть ли не с детства на подмостках. Они дышат театром. Этот мир для них гораздо реальнее, чем действительность. Каждый из них пожертвовал многим, чтобы получить шанс пробиться на большую сцену. У них нет семей, они бедны. Многих из них ждёт одинокая нищая старость, и они знают об этом. Знают и всё равно находят в себе силы ежедневно выходить на сцену и высекать из публики смех и улыбки. Зрители после представления спешат к своим очагам и забывают об артистах, а те возвращаются в театральную берлогу, чтобы завтра вновь выйти на подмостки и вновь дарить публике радость.

– Ну, если вдуматься, то такая судьба ничуть не хуже прочих, – пожала плечами Оливия. – В конце концов, это их собственный выбор. К тому же не стоит преувеличивать: если актёр талантлив, то ничто не воспрепятствует ему попасть на большую сцену. Лишь бездарности вечно ищут причины, которые помешали им состояться в профессии. Упорный, целеустремлённый труд – вот залог…

– Ха! – Филипп, не удержавшись, сел на кушетке и уставился на сестру так, будто бы видел её первый раз в жизни. Масляный свет лампы отражался в его зрачках горящими точками. – Скажи на милость, ты что, правда в это веришь? Если так, то ты рассуждаешь как самый распоследний дилетант.

– Я и есть дилетант, Филипп. И будем честными, ты недалеко от меня ушёл.

– Да даже если ты сама Сара Бернар, неужели ты думаешь, что пробиться в театральном мире так уж легко? – Оливия видела, что Филипп разгорячился, и горько попеняла на свою несдержанность. – Ты и не представляешь, каких трудов это стоит. Требуется не только талант, но и умение заводить знакомства, поддерживать нужные связи, нравиться публике и быть готовым учиться новому каждый день… Публика капризна, как избалованная красавица. Сегодня она превозносит тебя, а завтра не может вспомнить твоё имя. Кроме того, порой вопрос карьеры – это просто-напросто удачная случайность. Попасть в нужное время на глаза нужному человеку. Заявить о себе там, где на тебя обратят внимание. Ты хоть знаешь, чего стоит получить постоянный ангажемент, а не контракт на один сезон? А конкуренция? Тебе известно, сколько актёров в одном только Лондоне? А сколько театров? Ты берёшься судить о том, о чём и малейшего понятия не имеешь, – припечатал Филипп. – Рафаил Смит абсолютно прав! В тот вечер он сказал, что подняться на вершину театральной карьеры – всё равно что вскарабкаться вверх по намасленному столбу. Как только остановишься, тебя ждёт стремительный спуск.

– Постой-ка, – усталая Оливия, слушавшая брата без большого интереса, оживилась. – Что Рафаил говорил про намасленный столб? И, что ещё важнее, кто при этом присутствовал?

– Ты что, совсем меня не слушала? – обиделся Филипп и хотел умолкнуть, но сжалился над сестрой и повторил: – В тот вечер Смит сравнил удачную сценическую карьеру с подъёмом по столбу, натёртому маслом. И все, кто присутствовал – вся труппа без исключения, буквально каждый – поддержали его. И я, хоть ты и считаешь меня дилетантом в театральном деле, полностью с ним согласен. А тебе, дорогая, не стоит быть такой зазнайкой и полагать, что ты великолепно во всём разбираешься, – посоветовал он сварливо и потянулся за пальто.

До пансиона на Камберуэлл-Гроув близнецы добирались молча. Филипп по-детски дулся на сестру, о чём свидетельствовали издаваемые им тяжкие вздохи, а Оливия не могла избавиться от мысли, что именно упоминание намасленного столба в тот вечер, перед тем как случилась трагедия, и предоставило убийце пищу для размышления.

Глава четырнадцатая, в которой Лавиния Бекхайм мечтает о спелых вишнях, могильщик с кладбища Святой Хильды совершает выгодную сделку, а Оливия Адамсон находит тайник

На следующее утро, когда Оливия спустилась к завтраку, в столовой она обнаружила лишь миссис Сиверли и горничную Элис. Из артистов не было никого, хотя дневное представление, равно как и все репетиции, отменили в преддверии премьеры.

– Доброе утро, мисс Адамсон. Как вам спалось? – вежливо поинтересовалась хозяйка, бросив на Оливию быстрый изучающий взгляд, после чего вновь принялась, шевеля губами, подсчитывать расходы за прошлый месяц. Перед ней на столе лежали чеки от молочника, мясника и бакалейщика и большая тетрадь в коленкоровом переплёте.

– Отлично, благодарю вас. Кто-нибудь уже спускался? Мистер Адамсон? Мисс Крамбл?

– Мистер Адамсон и мистер Смит ушли в театр ещё в начале восьмого, – вместо хозяйки ответила Элис. – А больше никого и не было. Может, все ещё спят?

Оливия точно знала, что это предположение далеко от истины, но спорить с горничной не стала. Полчаса назад её разбудила громкая перепалка Имоджен и Эффи. Речь шла о том, что кто-то у кого-то без спроса взял пуховку для пудры, и всё это происходило прямо возле её двери. Чистый звонкий голосок Эффи, наслаждавшейся перебранкой, впивался в мозг, как сверло, и даже когда обе актрисы разошлись по своим комнатам, сладкий утренний сон был непоправимо нарушен.

Копчёная пикша на блюде, как и завёрнутый рулетом омлет и крупная белая фасоль в томатном соусе, выглядели аппетитно, и Оливия решилась попробовать всего понемногу. На счастье, завтраки в пансионе миссис Сиверли были не в пример питательнее и обильнее, чем ужины.

Когда Оливия почти расправилась с рыбой и собиралась приступить к тостам, к которым сегодня предлагалась неслыханная роскошь – домашний джем из абрикосов, – в столовой появилась Эффи Крамбл, а следом за ней Лавиния Бекхайм. Обе были бледными, как снятое молоко, с той только разницей, что у Эффи глаза сияли лихорадочным деятельным блеском, а Лавиния напоминала человека, который вот-вот упадёт в обморок.

И та, и другая налили себе по чашке чая и не притронулись ни к рыбе, ни к тостам.

– У меня такое дурное предчувствие, – заявила вдруг Лавиния, глядя в свою чашку. – Всю ночь какая-то птица билась в стекло. Я глаз и на мгновенье не сомкнула.

– Глупости! – весьма невежливо заявила Эффи, всыпая в чашку пятую по счёту ложку сахара и выливая туда половину молочника. – Это значит, что хлопать будут много.

– От испуга я даже не осмелилась посмотреть, что это за птица, – продолжала Лавиния, словно и не слышала обращённых к ней слов. – И рассвет сегодня багряный. Такой, знаете, как кровавый сгусток на сыром яичном желтке…

– Фу! – выразила общее мнение Эффи и в сердцах резко поставила чашку на блюдце. – Что за фантазии! Хотите, дорогая, я попрошу Мамашу Бенни заварить её волшебный травяной чай? После него спишь, как младенец. Отдохнёте немного. До вечера уйма времени.

– И ещё я видела сороку. Одну, – прерывисто, сдерживая рыдания, рвущиеся из груди, вздохнула Лавиния, по-прежнему игнорируя Эффи.

– Может, вам что-нибудь съесть, мисс Бекхайм? – участливо обратилась к ней Оливия, не слишком, впрочем, рассчитывая на ответ.

– Я бы съела немного вишен, – мечтательно протянула та. – Я росла в Кенте, и у нас был маленький сад и три вишнёвых дерева. Когда отец захворал, родители продали дом и переехали на побережье в Лайм-Риджис. И никогда больше нигде я не видала таких чудесных вишен. Они остались там, в далёком детстве, и никогда уж не вернутся те безмятежные деньки… – по щеке Лавинии проскользнула слеза.

Оливия растерянно перевела взгляд на Эффи, которая с нескрываемой досадой закатила глаза к потолку. Впрочем, допив чай, она всё же сжалилась над коллегой.

– Ну-ка, поднимайтесь! – скомандовала она Лавинии и подхватила её под руку. – Пойдёмте-ка к Мамаше Бенни. Не годится так раскисать. Этак вы до вечера совсем изведётесь.

Как только обе актрисы покинули столовую, появилась Имоджен Прайс. Безукоризненно накрашенная и причёсанная, она была одета в клетчатый дорожный костюмчик и высокие ботинки со шнуровкой. Завтракать она тоже не стала, лишь боком присела за стол с чашкой кофе, который принялась пить мелкими торопливыми глотками, не обращая ни на кого внимания. Казалось, она беззвучно ведёт беседу с кем-то невидимым, и Оливия догадалась, что Имоджен репетирует свои монологи. Выглядела она получше, чем Лавиния Бекхайм, но всё же вид её разительно отличался от привычного.

Шумно и неуклюже в столовую ввалилась Мардж Кингсли. Еле слышно поприветствовав остальных, она грузно опустилась на стул и принялась накладывать на тарелку всё вперемешку – тосты, джем, ломтики сыра, омлет, рыбу, фасоль. Джем растёкся неаппетитной кляксой и смешался с томатным соусом, но Мардж ничего этого не замечала. Ела она жадно и обстоятельно, не поднимая взгляда от тарелки, как человек, долго мучимый голодом.

Случайный солнечный луч пробился сквозь тучи, пробежал по скатерти, подчеркнув её ветхость, и тут же скрылся. После живого яркого света серая утренняя мгла, вновь захватившая столовую, показалась ещё более унылой.

Имоджен с шевелящимися губами, незряче глядевшая перед собой, Мардж Кингсли с её неуёмным аппетитом, Лавиния Бекхайм, от волнения находившаяся на грани помешательства, миссис Сиверли, недовольно пенявшая Элис на лишние расходы скрипучим монотонным голосом – этим утром в пансионе на Камберуэлл-Гроув чувствовалась такая нервозная обстановка, что Оливия решила сбежать, не дожидаясь, пока всеобщее сумасшествие настигнет и её.

* * *

Кладбище святой Хильды встретило Оливию звенящей тишиной. Недавний снегопад скрыл все статуи, тропинки и опознавательные знаки, а стужа, превратившая в ломкое стекло сухие ветви дикой ежевики, заставила попрятаться не только птиц, но и работников кладбища. Пока Оливия добиралась до узкой, возвышавшейся над мрачным пейзажем часовни, она успела продрогнуть до костей.

Внутри часовни оказалось ещё холоднее, чем снаружи. Выдыхаемый воздух висел перед лицом влажным облачком.

– Что вам угодно, мисс? – из-за ширмы к ней вышла невысокая женщина в чёрном пальто. – Викария сегодня не будет, он по-прежнему хворает, и доктор не велит ему покидать постель. Вы ведь к нему пришли?

– Да нет, – Оливия улыбнулась. – По правде говоря, я не знаю, кто мне нужен. Может быть, вы сумеете мне помочь. Я ищу место, где похоронена моя дальняя родственница. Это было недавно, но снег укрыл все могилы, и, боюсь, самостоятельно мне её не отыскать.

Женщина что-то прикинула в уме.

– Ну, если недавно… Тогда вам нужно обойти часовню и двигаться вдоль главной аллеи к южной части кладбища. Все зимние захоронения там. Только смотрите под ноги. Там остались пустые могилы, вырытые по осени, но они должны быть прикрыты досками. Держитесь правой стороны и не сворачивайте.

Оливия без всякого притворства растерянно улыбнулась. Перспектива бродить по снегу, рискуя провалиться в пустую могилу, её нисколько не прельщала.

– Боюсь, я неважно ориентируюсь в незнакомых местах, – протянула она. – Вероятно, найдётся кто-нибудь, кто сможет провести меня безопасным путём? Вы меня очень обяжете, – добавила она, жалобно глядя на собеседницу.

– Ну не знаю, мисс. Если только Уильяма спросить. Он там порядок наводит, может, и проведёт вас. Когда говорите, похоронили вашу родственницу?

– Две недели назад, – быстро подсчитала Оливия, пока женщина не передумала ей помогать.

– Тогда вам Уильям-младший нужен. Билли! Билли, выйди-ка на минуточку!

Из-за ширмы, скрывающей вход в небольшую клетушку, где работники кладбища могли передохнуть и погреться, вышел рослый юноша в стёганой куртке и дырявой шапке с нелепым помпоном, грустно свисающим набок. Его губы блестели от жира, на подбородке виднелись крошки.

– Вот, тут одной мисс твоя помощь требуется. Могилу ей отыскать надо, а сама она нипочём не хочет идти, – прозвучало это так, будто нежелание Оливии блуждать среди разверстых могил то ли прикрытых досками, то ли нет, было пустым капризом.

– Добрый день, Билли. Мне очень жаль, что я отвлекаю вас от дел, но мне и правда требуется ваша помощь. Две недели тому назад здесь похоронили мою родственницу. Её звали Люсиль Бирнбаум. Я была в отъезде, но полагаю, что похороны были очень малолюдными. Вы что-нибудь помните об этом?

– Не зна, мизз, – проговорил Билли в нос. – Можт, помню, можт, не. Так сраз не собразить, – Оливии показалось, что парень намекает на вознаграждение, но тот после паузы продолжил: – Вот если плиту на могиле увижу, так сраз сображу.

Женщина, кликнувшая Билли, исчезла вскоре после того, как он появился, и сейчас, когда парень отправился за лопатой, Оливия осталась в часовне одна. Растирая замёрзшие ладони, она огляделась: под сводчатым потолком виднелась бледная роспись – румяные ангелы с суровыми лицами взирали на неё с холодным недоумением. Через узкие витражные окна почти не проникал скудный свет зимнего дня, и очертания скромного убранства часовни – ряды серых крашеных скамей, скульптуры, вазы с сухими цветами – терялись в полумраке. Пахло нехитрой снедью и пылью, и ещё свежеструганными досками.

Тяжёлые шаги Билли отвлекли Оливию от созерцания, она обернулась – парень стоял перед ней, держа в руках огромную лопату, и смотрел выжидающе, но без всякого любопытства.

Стужа принялась радостно облизывать им лица, как это делает крупный и не в меру жизнерадостный щенок, но, пока они пробирались среди могил (Оливия предусмотрительно шла прямо за Билли, стараясь ступать за ним след в след), вновь пошёл снег. Пушистые хлопья, медленно кружась, с упорством добросовестной няньки укутывали всё вокруг снежным одеялом, и сразу стало теплее. Щёки начали гореть, и подбородок защекотал грубый шарф, намокший от дыхания.

Они шли не менее четверти часа и, когда Билли резко остановился, Оливия, привыкшая бездумно шагать и шагать за его крупной фигурой, мягко уткнулась ему в спину и сразу отпрянула.

– Пришли, мизз, – сообщил он, не оборачиваясь, а потом принялся споро раскидывать снег вокруг них, и вскоре они оба стояли на небольшой, круглой площадке, посреди которой возвышалась серая могильная плита с выбитыми на ней розами и лаконичной надписью: «Люсиль Бирнбаум». Под именем была начертана эпитафия:

В бою с Зимой болезненной добыта

Бескровность Лета на ничтожный срок.

Здесь небо – хладной красоты чертог:

Свет звёзд угрюм. От скорби нет защиты[14]!

Оливия встала напротив, для правдоподобия опустив голову и прикрыв глаза. Билли же, опираясь на лопату, в это время с любопытством рассматривал снежинки, падающие на его щёгольскую перчатку когда-то белого, а теперь грязно-серого цвета, и старался не слишком громко шмыгать носом, чтобы не препятствовать леди предаваться скорби.

– Чудесные строки, не правда ли? – Оливия прерывисто вздохнула. – Как жаль, что я не застала похороны нашей милой Люсиль… Вероятно, всем занимался её младший брат? Такой светловолосый джентльмен в светлом пальто?

– Неа, мизз, – Билли охотно вступил в беседу, потому как ему понравилось, что леди нисколько не задирает нос и обращается к нему весьма почтительно. – Вовсе эт не джнтльмен был, а леди.

– Леди? – переспросила Оливия с недоумением, обернувшись к нему.

Обрадованный, что сумел её удивить, Билли расплылся в улыбке:

– Ага, мизз.

– И как она выглядела? Вы запомнили её? Сможете описать? – Оливия постаралась не наседать на парня, но волнение было не унять.

Билли надолго задумался, а потом заговорил, бурно жестикулируя и стараясь произносить слова чисто, без гнусавости, присущей выговору кокни:

– Солидная такая леди, мизз, – Билли показал ширину плеч. – И высокая, вот прям как вы. Шляпа у неё такая была, – он изобразил руками над головой нечто вычурное и округлое. – Пальто у неё было тёмное, воротник такой вот большой из меха, – он снова изобразил нечто пышное и круглое, теперь уже вокруг шеи.

– А лицо, Билли? Лицо её вы запомнили?

– Неа, мизз, – повинился Билли. – Никакой возможности не было ей в лицо заглянуть, вот честное слово. Она всё время вот как стояла, – он повернулся к Оливии боком и прижал голову к шее так, что на виду осталась только часть щеки.

– А голос, Билли? Какой у неё был голос?

– Не помню, мизз, – Билли с сожалением пожал плечами. – Обычный, наверно.

– А что ещё вы запомнили? – Оливия, набредя на зацепку, сдаваться не собиралась. – Было в этой леди что-то необычное? Что-то такое, что привлекло ваше внимание?

Билли вновь задумался, и вновь пожал плечами.

– Да ничего такого, мизз, не было. Только вот с перчатками странно вышло… После похорон эта леди долго ещё стояла у могилы. Папаня мой хворал тогда сильно, ему лекарство требовалось принять, а уйти мы не могли, потому как могилу закидывать нужно было, а леди всё не уходила и не уходила, и папаня ругал её втихую на чём свет стоит, а она вдруг подошла к плите, и перчатками стала имя усопшей протирать. Ну, пока гроб опускали, землёй мёрзлой присыпало, вот она, видно, и решила побеспокоиться… А потом перчатки запачканные сняла и возле могилы бросила, и ушла, ни слова не сказав.

– И где эти перчатки? – быстро спросила Оливия.

Билли слегка покраснел и несмело поднял обе руки.

– Что ж, мизз, целые-то перчатки выкидывать… Они послужат ещё. Я, правда, подумал тогда: как это леди носила их, если они даже мне впору? – и он пошевелил крупными квадратными ладонями.

Оливия с интересом посмотрела на него.

– А знаете, Билли, вы ведь очень умны. И в придачу к этому наблюдательны.

– Не зна, мизз. Маманя моя так не думает, – Билли пожал плечами, но видно было, что похвала ему приятна.

Обратно они шли в другом порядке – первой шагала Оливия, а Билли топал за ней. Снег всё ещё падал, хлопья кружились где-то наверху в изящном танце, а потом беззвучно опускались на землю. Расстались молодые люди довольные друг другом и совершённой сделкой: Билли приобрёл скромный капитал в восемь шиллингов, а Оливия уносила с собой грязные перчатки девятого размера.

* * *

Время до премьеры тянулось медленно. Тишина давила на уши, действовала на нервы. Секундная стрелка ещё как-то двигалась, а вот минутная приклеилась намертво – когда бы Мардж Кингсли ни посмотрела на часы, висевшие над зеркалом в её гримёрке, они показывали одно и то же время. Снег, кружившийся за окном, казалось, превратил театр «Эксельсиор» в гигантскую герметичную табакерку, из которой никому не было выхода.

Она пошла было к Лавинии Бекхайм в надежде поболтать и выпить чаю, но её гримёрная была пуста. Мамаши Бенни тоже не было. Эффи сама находилась в таком взвинченном состоянии, что с ней Мардж было бы гораздо тяжелее. К Эдди она отправиться не решилась, а Арчи и Джонни только посмеялись бы над ней. Оставалась Имоджен Прайс, к ней-то Мардж и отправилась.

Однако та на роль душевного собеседника годилась ещё меньше, чем все остальные. Выслушав Мардж, она предложила ей выпить глоток бренди и не нести чепуху. Премьера новой пьесы – не визит к зубодёру, чтобы трястись, как несвежий пудинг.

– Будет лучше, если ты как следует порепетируешь ещё разок, – посоветовала Имоджен, смягчившись. – Я могу подавать тебе реплики.

Мардж, поблагодарив её и, по обыкновению, многословно извинившись, отказалась. Все знали, что Имоджен не умеет просто подавать реплики – она вымотает тебя репетицией так, что еле ноги унесёшь, а сама при этом лишь волосок с плеча смахнёт. Требовательная к себе, она и другим спуску не давала.

Выходя от неё, Мардж с ужасом представляла одинокое бдение у себя в гримёрке – замершие стрелки часов, однообразный снег за окном, давящая тишина, лампа, мигающая под потолком – поэтому Оливии Адамсон она обрадовалась так же, как потерпевший кораблекрушение радуется проходящему мимо пароходу.

– Мисс Адамсон! Вы ко мне? – Мардж, прихватив полы тёплого халата, тяжёлой рысцой пересекла коридор и застыла перед гостьей, сдерживая учащённое дыхание.

– О, только если вы ничем не заняты, мисс Кингсли, – Оливия чуть отодвинулась от двери, в которую несколько минут назад безуспешно стучала. – Я ни в коем случае не хочу вам помешать.

Толкнув дверь мощным плечом, Мардж гостеприимно распахнула её и буквально втянула гостью внутрь, так велико было её нежелание оставаться сейчас одной.

Оливия с любопытством оглядела помещение, но гримёрная мало чем отличалась от её собственной. Разница была только в том, что платяной шкаф стоял в нише у окна, а не у двери, и напротив зеркала висел гобелен, изображавший Адефагию – крайне пухлую, всю в складках пышной плоти, угадываемых под одеянием, румяную богиню сытости, вокруг которой громоздились корзины с зерном, мясные туши, глиняные амфоры и медные чаши с фруктами.

– Сама не знаю, почему он до сих пор здесь висит, – пожала плечами Мардж и уселась в низкое кресло у окна. – Давно надо было спрятать его в бутафорской. Но потом Люсиль упала… И мне показалось неправильным выкидывать её подарок, как тряпку.

– Подарок? – брови Оливии приподнялись в изумлении.

– Ну, конечно, подарок. Она ведь не виновата, что на мою долю не хватило гобелена с привлекательным изображением. Эффи или Имоджен, например, повезло ещё меньше. Зато какие красивые достались Лавинии и Эдди! И у Мамаши Бенни тоже прекрасный! Вы его видели?

– Да, мы как-то чаёвничали с миссис Бенджамин, – с осторожностью призналась Оливия. – Просто выпили по чашке чая, поболтали о том о сём…

– Может, и нам тоже? – Мардж ещё сильнее оживилась. – Умоляю, не отказывайтесь, мисс Адамсон! Я с самого утра места себе не нахожу. Мне уже кажется, что ещё немного, и я лишусь чувств – так у меня внутри всё дрожит.

– Да что вы? – вежливо удивилась Оливия. – Вы ведь такая опытная актриса. Неужели и вас терзает страх перед выступлением? Признаться, я до сих пор не избавилась от него.

– И никогда не избавитесь, – пообещала Мардж, всплеснув руками и разметав широкими рукавами халата безделушки на низком чайном столике. – Это сценический мандраж, и каждый раз артист испытывает его словно впервые. Это как первый раз входить в морскую воду. Кажется, что она холодна и не удержит тебя, и внутри всё сжимается, а потом ты плывёшь и понимаешь, что на самом-то деле всегда это умел. Главное, пережить время до. Вы понимаете, что я хочу сказать, мисс Адамсон?

Оливия заверила, что отлично понимает. Мардж, забыв про своё предложение выпить чаю, вынула из ящика гримировального столика пачку печенья и небрежно выложила его на блюдце. Не прекращая ни на минуту болтать (обо всём вперемешку: о морских курортах, модистках – хороших и не очень, театральном гриме, забастовках и демонстрациях), она как-то ухитрилась сжевать всё печенье и обнаружила это только тогда, когда блюдце опустело. Всё это время Оливия молчала и поддакивала, предоставляя девушке возможность выговориться и наблюдая за её крупными, почти мужскими руками – то скрывавшимися, то вновь появлявшимися из широких рукавов халата. Когда речь зашла о костюмах для новой пьесы, Оливия с невинным выражением лица поинтересовалась, шились ли они и для Люсиль Бирнбаум, и сразу об этом пожалела.

Большие, сумрачно-серые глаза Мардж Кингсли, опушённые густыми ресницами, тут же наполнились прозрачными слезами. Лицо её при этом некрасиво сморщилось, превратилось в горестную маску – секунду-другую Оливия с трепетом наблюдала за пугающей метаморфозой, не в силах произнести ни слова, и этот беззвучный кошмар, как ей показалось, длился целую вечность.

Наконец, Мардж уткнулась в раскрытые ладони, склонилась к самым коленям, и гримёрку заполнили звуки сдерживаемых рыданий. «Да что с вами со всеми такое? Совсем, что ли, с ума посходили?» – первая мысль, посетившая Оливию, быстро сменилась искренним сочувствием к безутешной девушке. Из-под ладоней, которые та прижимала к лицу, доносились всхлипывания и невнятные фразы: «…была такая красивая… красивее всех на свете… почему она умерла?.. почему все умирают?.. почему?.. боже, это ужасно, ужасно!..»

Широкая спина Мардж Кингсли и её плечи недолго сотрясались от рыданий. Уже через несколько минут она затихла, после чего выпрямилась, отняла руки от лица и с облегчением вздохнула, совсем как человек, избавившийся от тяжкой ноши.

– О, мисс Адамсон, вы должны меня простить, – взмолилась она, устремив на собеседницу смущённый взгляд. Глаза её цветом теперь напоминали не сумрачные зимние тучи, а небо после разразившейся грозы – чистое, промытое. – Сама не знаю, что на меня нашло. Должно быть, это всё нервы. Я напугала вас, верно?

Немного растерянно Оливия заверила её, что всё в полном порядке и, конечно же, она всё понимает. Недавние трагические события в театре, сильнейшее волнение перед премьерой…

– Мне необходимо умыться. Прошу, дождитесь меня, и мы, наконец, выпьем чаю, – сейчас Мардж выглядела даже спокойнее, чем обычно.

Казалось, рыдания освободили девушку от чего-то гнетущего, что долгое время мучило и терзало её. Она легко встала и, прихватив маленький медный чайничек на две чашки, вышла из гримёрки.

После её ухода Оливия какое-то время оставалась на своём месте, усваивая увиденное и услышанное, а потом принялась обыскивать комнату. Четыре изрядно поношенных платья и утягивающий корсет на жёстком каркасе, больше напоминавший пыточное устройство, чем деталь туалета – в шкафу, сценические костюмы – на манекенах, щётки для волос в черепаховой оправе, пачки дешёвого печенья и бумажный фунтик, в который зачем-то завернули несколько сухих мух – в ящике стола. Коробка с перчатками обнаружилась на подоконнике. Переложенные гофрированной бумагой, не меньше дюжины белоснежных пар, и все без исключения девятого размера.

Потом они молча и торопливо пили чай – без сахара и молока, не глядя друг на друга. Обеим девушкам было неловко после недавней сцены. Демонстрируя непринуждённость, Оливия мелкими глоточками пыталась как можно скорее опустошить свою чашку. Взгляд её блуждал по гримёрке, избегая задерживаться на Мардж Кингсли, которая, казалось, полностью погрузилась в какие-то свои мысли, и неизменно останавливался на изображении богини Чревоугодия. Часы скрипуче пробили пять раз, и она вдруг впервые задумалась: «Любопытно, а что за гобелен висит в гримёрке самой Люсиль Бирнбаум?» Впоследствии Оливия сильно упрекала себя за то, что эта мысль не пришла ей в голову раньше.

* * *

Если бы Оливия не была свидетелем волнения, граничившего с помешательством, в котором весь день пребывали актёры труппы, то ни за что бы не поверила собственным глазам.

Перед самым выходом на сцену «Лицедеи Адамсона» преобразились. Выстроившиеся длинной шеренгой, актёры напоминали воинов перед финальной битвой, от которой зависела их судьба. Собранные, невозмутимые – от фигур, облачённых в одеяния елизаветинской эпохи, веяло чем-то нездешним, точно шекспировские персонажи вдруг ожили и сошли с театральных афиш, покорные воле Великого Барда и призванные им в мир смертных на один только вечер.

В Мардж Кингсли в костюме Яго сейчас невозможно было узнать вечно взволнованную и робкую девушку – сложный грим изменил её черты, придал им зловещую и злонамеренную страстность. Эффи, Имоджен и, в особенности, Лавиния, наоборот, выглядели так естественно, как если бы всю свою жизнь носили великолепные платья, расшитые стеклярусом и жемчугом и щедро украшенные золотой нитью. Эдди и Джонни в нарядных пурпуэнах с прорезями, из которых выглядывала алая шелковая подкладка, и коротких буфчатых штанах, казались младше, чем были – юнцы с горячими сердцами, да и только, не ведающие, что сулит им безрассудство. Арчи, согбенный под грузом невзгод и скитаний, в одеянии нищего, с седой всклокоченной бородой, и Рафаил Смит в ночной сорочке и со свечой в руках – оба они держались отстранённо, и каждый был погружен в то состояние, которое называют «тисками роли».

За спинами актёров, чуть в отдалении, стояли работники сцены. Все они получили исчерпывающие инструкции, и каждый из них отвечал за определённые, закреплённые только за ним декорации. Малейшая заминка была чревата сбоем для всей пьесы. Их лица, так же, как и лица актёров, выражали предельную сосредоточенность.

Сюда, за кулисы, из зрительного зала доносился мерный гул голосов, похожий на шум прибоя. Публика негромко переговаривалась, прислушивалась к оркестру, шуршала нарядными платьями – звуки то усиливались, то вновь уплывали, будто ветер носился над морской гладью, играя обрывками фраз.

Но вот по сигналу Филиппа на сцену выкатили огромную кровать, поставленную стоймя. Рафаил Смит зажёг свечу в медном подсвечнике. Огонёк сперва заметался, задрожал, однако уже через мгновение фитиль увенчало ровное солнечное пламя, и все сочли это добрым предзнаменованием. Безмолвно и слаженно актёры сделали три широких шага назад, и сцена опустела.

Из-за того, что почти все билеты были проданы, а ложи предоставили газетчикам, освещавшим театральную хронику, и критикам из числа тех, кто лично посещал премьеры, Мамаша Бенни и Оливия сидели в разных частях зрительного зала, и это как нельзя лучше отвечало планам последней.

Погасили свет. Огни рампы светили еле-еле, и в далёкой полутьме по сцене поплыл неяркий огонёк. Когда он переместился на галерею и погас, Оливия уже была на полпути к театральным гримёрным актрис. Расположение потайных ходов под сценой и в стенах театра она знала наизусть, и свет, чтобы ориентироваться в них, ей не требовался.

Гримёрка Люсиль Бирнбаум (Оливия, хотя ей и было теперь известно настоящее имя мошенницы, уже привыкла её так называть) единственная из всех была заперта. Ключ, всё это время хранившийся у Филиппа, вошёл в скважину без скрипа и провернулся легко и без малейшего усилия.

В застоявшемся, спёртом воздухе угадывались сладковатые запахи грима и увядания, а ещё пряных духов с отчётливыми нотками амбры. Оливия шагнула вперёд, и вкрадчивый аромат, только что казавшийся неосязаемым, внезапно отяжелел и стал настойчивым и грубым. Захотелось зажать нос рукой, хотя в самом запахе ничего отвратительного не было.

Оливия бегло осмотрела гримировальный столик и ящичек под ним – пустота, только на столешнице ссохшиеся комочки земли – и от него перешла к низкому трюмо, занимавшему место напротив. На подзеркальнике стоял керамический вазон с греческим орнаментом, полный серо-коричневой и очень сухой земли, рядом валялся сохлой плетью увядший цветок на длинном стебле. Лепестки сморщились, листья пожухли, тонкие корни сжались и перепутались. Над вазоном и погибшим цветком троекратно отражался гобелен, висевший над гримировальным столиком: мускулистые львиные лапы, голова орла с хищно загнутым клювом и мощные крылья – полулев-полуорёл смотрел на Оливию с весёлым хамоватым презрением, с каким смотрят торговки рыбными пирогами на чистую публику.

«Ну и тупица же я!» – в сердцах воскликнула Оливия и от злости хлопнула себя по лбу. – «Ну, конечно же!»

Взгляд её упал на керамический вазон с землёй, стоявший под изображением грифона. Она поискала что-нибудь, что можно было бы применить, но шкафы и ящики были пусты. Тогда она воспользовалась рукой и с энтузиазмом, которому позавидовал бы каждый уважающий себя терьер, принялась рыться в земле, выкладывая сухие комки прямо на подзеркальник. Когда рядом с вазоном выросла приличная горка, пальцы её наткнулись на препятствие. Она заглянула внутрь – на дне вазона окаменелой костью белела фарфоровая коробка, в каких обычно хранят зубной порошок. Оливия извлекла её на свет божий и подняла плотно прилегавшую крышку – коробка была пуста.

Глава пятнадцатая, в которой Оливия раскрывает тайну Рафаила Смита, а инспектору Тревишему предстоит долгая и трудная ночь в пансионе на Камберуэлл-Гроув

Актёров долго не отпускали со сцены. После финального монолога принца датского в зрительном зале не менее минуты вибрировала тишина, наконец взорвавшаяся шквалом аплодисментов. Момент, которого так ждали и, вместе с тем, страшились «Лицедеи Адамсона», наступил – бледные лица зрителей, выкрики «Браво!», заглушаемые ритмичными хлопками, букеты в шуршащей бумаге, вскоре усеявшие сцену яркими пятнами.

Преодолев смущение перед публикой, вместе с остальными вышел Филипп, и вся труппа, взявшись за руки, застыла в низком поклоне. «Для нас было великой честью выступать сегодня перед вами!» – хором произнесли актёры и вновь поклонились, и каждый из них в эту минуту ощущал крепкое рукопожатие коллег по сцене и не желал себе иной судьбы. Теперь всё, всё было позади: и многочасовые изнурительные репетиции, и страхи, и неуверенность в собственных силах, и страстные мольбы об удаче – ни у кого и тени сомнения не возникло, что этот момент чистого триумфа стоил всех усилий и всех жертв. И, когда бархатный занавес с тихим шелестом укрыл их от посторонних глаз, они, медленно выпрямившись, какое-то время так и продолжали стоять, не расцепляя рук и не в силах произнести ни слова. Наконец, Эффи в своей обычной манере капризно протянула: «Марджи, дорогуша, ты мне сейчас и вторую руку сломаешь!» – и все с облегчением рассмеялись.

Первую бутылку шампанского откупорили в артистическом фойе, как только опустился занавес и зрители принялись пробираться к выходу. Никто не успел переодеться и снять грим, и даже Лавиния Бекхайм презрела суеверия и осталась в костюме леди Макбет.

Наблюдая за братом – взлохмаченные на висках волосы, будто на протяжении действия пьесы он то и дело в отчаянии хватался на голову, шальные блестящие глаза, обкусанные губы – Оливия решила пока не оповещать его о том, что считала своим непростительным промахом. Присоединяясь к общему ликованию, произнося тосты и поздравления, она внутренне кипела от досады на себя. Ну что ей стоило с самого начала заглянуть в гримёрку Люсиль? Почему, ну почему она сделала это так поздно? Грифон, птицеклювая собака Зевса, приставленный охранять сокровище, не сберёг его – кто-то опередил её. А может, это не её опередили, а Люсиль? Может, потому её и убили, что она обнаружила пропажу похищенной ею жемчужины?

С напряжённым лицом Оливия улыбалась, прихлёбывала шампанское, произносила поздравления и внешне казалась полностью вовлечённой в общее триумфальное веселье, но на душе у неё было тяжко. Хотя был ещё один человек, который мог бы посоревноваться с ней в унынии. Рафаил Смит стоял в некотором отдалении от всех, и на лице его застыло странное выражение: то ли скорбь, то ли желчное упрямство – он пока единственный из всех отметил, что никто из критиков не пришёл поздравить актёров с успехом премьеры.

* * *

Этим вечером маленький пансион на Камберуэлл-Гроув гудел, словно улей. Миссис Сиверли, поджав тонкие губы, нехотя дала постояльцам своё разрешение, и теперь, застыв на лестнице, неодобрительно смотрела на то, как внутрь её приличного во всех отношениях дома вносят ящик с полудюжиной бутылок шампанского. Однако, когда Арчи экспромтом выдал пару цветистых комплиментов в её адрес, после чего запечатлел лёгкий поцелуй на тыльной стороне её ладони, она немного оттаяла.

К ужину не накрывали. У кухарки и горничной был выходной, да и на холодный гороховый пудинг, равно как и на лестерширский пирог с начинкой из свиного сала и угрей, никто бы в такой день не польстился.

Вместо этого заказали в чайной Биллингса пирожные и сэндвичи с лососем и соорудили застолье у Мамаши Бенни. Наверху, у Арчи, подальше от глаз миссис Сиверли, смешивали коктейли и разливали всем желающим превосходный портвейн из личных запасов хозяина комнаты.

Артисты в небывалом возбуждении сновали по этажам с картонными тарелочками в руках и бокалами для крюшона, переговаривались, смеялись, поздравляли друг друга с успехом премьеры и сообща предавались радужным мечтам – о том, как в завтрашних газетах появятся самые лестные рецензии на пьесу, как их актёрское мастерство покорит самых взыскательных лондонских театралов, и о том, какое сияющее будущее всех ждёт. Долгожданное вознаграждение за годы служения, счастливый билет в ту жизнь, которая чуть было не ускользнула от них.

Всеобщее веселье не поддерживали только двое – Рафаил Смит, скептически взиравший на коллег и не разделявший их воодушевления, и Эдди, который прекрасно понимал, что никакой ангажемент в лучших лондонских театрах его не ждёт, потому как умение лихо бить чечётку не замена актёрскому таланту. Пригубив бокал шампанского, он незаметно ушёл к себе, где улёгся на кровать лицом к стене и долго лежал так с открытыми глазами, бездумно водя пальцем по затейливому узору на обоях.

Лавиния Бекхайм последовала его примеру и тоже ускользнула в свою комнату, но не затем, чтобы предаться унынию, а совсем наоборот. Сегодняшний успех пьянил не хуже шампанского, а аплодисменты, которыми наградила её публика, вызвали к жизни воспоминания о тех временах, когда каждый её выход на сцену был настоящим событием для ценителей её таланта.

Затворив за собой дверь, она прислонилась к ней спиной и глубоко вздохнула. Не загадывая наперёд, боясь даже помыслить о том, о чём так бесстрашно мечтали другие, чтобы не испытать позднее горького разочарования, она прикрыла глаза и позволила невысказанному заполнить её сердце тихой радостью. Вспоминая, как ей аплодировали, она была так счастлива, что вдруг поняла – никто не сумел бы подарить ей такое блаженство, даже Арчи. Ах, Арчи…

Лавиния подняла крышку патефона, стоявшего на комоде, и запустила механизм. Накинула меховое боа, которое обычно лежало, свернувшись сонной змеёй, на дне шляпной картонки, и, когда чарующие звуки старого вальса наполнили комнату, заглушив топот ног и голоса в коридоре, обняла себя обеими руками и принялась маленькими шажками плавно кружиться по комнате. «Пусть воет ветер, пусть злится стужа, а мне кроме него никто не нужен», – напевала она не в такт музыке старую песенку, которую частенько мурлыкала себе под нос её мать, собирая в саду спелые вишни к обеду.

Она не сразу расслышала деликатный стук в дверь, продолжая кружиться даже тогда, когда музыка смолкла. Стук повторился, теперь уже громче.

– Войдите! – крикнула Лавиния, дважды обмотав шею шелковистым мехом и приняв величественную позу.

Нет, это не он. Это сестра Адамсона, которая оказалась вовсе не той, за кого себя выдаёт. По виду скромница из скромниц, а сама строила Арчи глазки и даже ездила с ним в Аделфи. По всей видимости, держала её за дурочку и думала, что никто ничего не узнает.

Лицо актрисы так недвусмысленно выдавало все её мысли, что Оливия невольно смутилась.

– О, надеюсь, я не помешала?

– Вовсе нет, – холодно ответила та. – Входите, если вам угодно.

Оливия заискивающе улыбнулась и попятилась. Через секунду она появилась на пороге с плетёной корзинкой, обвязанной ядовито-розовым муаровым бантом. По коридору за её спиной пробежала разгорячённая Эффи, и Оливия скорей прикрыла дверь, чтобы не возбуждать понапрасну любопытство главной сплетницы труппы.

– Прошу, мисс Бекхайм, примите в знак моей дружбы и моего восхищения вашим талантом, – она поставила корзинку на узкую кушетку, прикрытую лоскутным покрывалом, и осталась стоять, так как присесть ей не предложили.

Лавиния сверкнула глазами, но любопытство всё же победило. В корзинке обнаружились чудесные дары: пузатая бутылка французского ликёра, коробка шоколада «Виктория» и фунтовая баночка эпсомской лавандовой соли для ванн.

– Благодарю, – она сухо кивнула. – Откуда вы узнали про Бенедиктин?

– Меня просветил мистер Баррингтон, – простодушно призналась Оливия. – Недавно он был так любезен, что согласился дать мне пару советов о работе со зрительным залом. Мы поболтали о том о сём – но больше, конечно, о вас, мисс Бекхайм.

– Вот как? – тон Лавинии всё ещё отдавал ледком.

– О да! Мистер Баррингтон восхищается – и я, разумеется, тоже! – вашим актёрским диапазоном. Это поистине огромная редкость! И сегодня мы все убедились в этом! А как вас принимала публика!.. Мне никогда раньше не доводилось…

В комнату заглянула кудрявая головка Эффи Крамбл.

– Девочки, у вас тут что, секретная вечеринка? – шпионским шёпотом поинтересовалась она. – Все вас потеряли. И еды уже осталось немного: Джонни уничтожил почти все сэндвичи, а Арчи…

– Вот, держи, – Лавиния, стремясь от неё избавиться, быстро выдвинула ящик умывального столика и вручила ей жестянку с сардинами. – Мы придём через минутку-другую.

Разобиженная Эффи нехотя удалилась, и, когда за ней захлопнулась дверь, от холодности Лавинии Бекхайм не осталось и следа. Предложив гостье занять единственное кресло, сама она, вытянув длинные ноги, уселась на кушетку и принялась выпытывать, что ещё говорил о ней Арчи. Оливии пришлось на ходу выдумывать правдоподобные небылицы, которые было бы сложно опровергнуть и которые могли бы умилостивить актрису.

Расчёт её оказался верным. Лавиния Бекхайм, убедившись, что на её драгоценного Арчи никто не претендует, растаяла от вороха выдуманных комплиментов и даже откупорила бутылку Бенедиктина и вынула из коробки, стоявшей в углу, пару узких ликёрных рюмок из прозрачного зелёного стекла.

Она жеманно пригубила ликёр и блаженно прикрыла глаза, а после пустилась в воспоминания о своей сценической карьере, городах и странах, где ей довелось побывать, и многословный поток её речи невозможно было не то что прервать, но даже и направить в иное русло. Из коридора доносились торопливые шаги снующих с этажа на этаж актёров, их весёлые выкрики, полные радостного возбуждения. За хлипкой перегородкой, у хозяйки пансиона, захрипело радио, и сразу после этого раздался скрип плетёного кресла.

Пока Лавиния предавалась сладкой ностальгии по счастливым денькам, Оливия с любопытством оглядывала её комнату. Такая же узкая и тесная, как у неё самой, с окнами, выходившими на Камберуэлл-Гроув, она вся была загромождена шляпными коробками и чемоданами. Стены были сплошь увешаны старыми афишами, потёртыми на сгибах, акварельными рисунками с видами Кента и фотографиями, на которых легко можно было узнать юную Лавинию в сценических костюмах оперных героинь. Над кушеткой висел гобелен с изображением прекрасной Алкестиды – в белоснежном хитоне и с волосами, увитыми лентами, она застыла в смиренной позе перед тем, как добровольно сойти в царство мёртвых взамен горячо любимого супруга и тем сохранить ему жизнь. Над изголовьем кушетки, на узкой полочке, в серебряной рамке стояла фотография Арчибальда Баррингтона, сделанная двадцать лет назад, ещё во время Великой войны. На ней он был в форме пехотинца и вид имел бравый и решительный, ничуть не напоминавший его теперешний водевильный облик престарелого ловеласа.

Лавиния, заметив, куда смотрит гостья, с нежной печалью погладила серебряную рамку:

– Арчи прошёл всю войну, был представлен к награде, и только под самый конец получил ранение и попал во французский госпиталь. Я, мисс Адамсон, тогда чуть рассудка не лишилась от переживаний. Всё смотрела и смотрела на эту фотографию… Думала, сердце разорвётся. Я до сих пор делаю пожертвования тому монастырю, чьи монахини ухаживали за ним. Уверена, что если бы не их забота… Я бы не пережила эту потерю, – без всякого пафоса призналась она. – Только мужчинам не известно, что такое верность, мисс Адамсон, – она вдруг резко сменила тему, заговорив, по всей видимости, о наболевшем. – Они слишком слабы, чтобы бороться с соблазнами. Вот я, клянусь! – и Лавиния гордо вскинула подбородок: – Не сумела бы заставить себя даже посмотреть на кого-то другого, не вернись мой Арчи ко мне! Но от мужчин такого глупо ожидать. Вот и Рафаил, к сожалению, поддался чарам этой… – непроизнесённый вслух эпитет явно не относился к лексикону истинной леди, и она, смутившись, умолкла на полуслове.

– Полагаю, вы о мисс Бирнбаум? – невинно поинтересовалась Оливия.

– Да, мисс Адамсон, вы верно меня поняли, – в тоне Лавинии слышалась непримиримость, ничуть не ослабевшая от того факта, что женщины, называющей себя Люсиль Бирнбаум, больше не было среди живых.

– Неужели у мистера Смита были с ней… м-м-м… отношения? – уже зная, что сплетни заменяют актрисам и десерт, и хлеб насущный, Оливия изобразила жгучий интерес. – А ведь он такой сдержанный! В жизни не подумаешь…

– …Вот-вот! И все мужчины такие! Все без исключения! – с горячностью подхватила актриса. – Вы ещё очень молоды, мисс Адамсон, и не знаете… Хотя молодость – это ненадолго, – ревниво заметила она мимоходом. – Так вот, вы, мисс Адамсон, и понятия не имеете, как падки мужчины на подобных особ. Порочных, лживых, беспринципных, алчных… – долго бурлившая где-то глубоко злоба прорвалась наружу, и сейчас выражение лица Лавинии не имело ничего общего с той тщательно усвоенной когда-то в юности маской благопристойности, за которой истинная леди скрывает и свои мысли, и свои печали. – Я просто глазам не поверила, когда увидела, что Рафаил избавился от фотографии усопшей супруги, которую бережно хранил столько лет. Нет, вы только подумайте, – голос её возвысился, зазвенел праведным возмущением, в котором она, казалось, черпала силу, – полжизни хранить верность своей единственной любви, чтобы сразу после встречи с этой женщиной разорвать все связи с прошлым! Устремиться к этой легкомысленной и порочной особе, которая морочила голову и моему Арчи, и юному Эд…

Дверь стремительно, без стука, распахнулась, будто её толкнули плечом, и в проёме возникла разгорячённая Мардж Кингсли. От неё пахнуло сладким фруктовым вином и пудрой.

– Девочки, ну что вы тут засели вдвоём? Между прочим, Лавиния, Арчи уже дважды о тебе спрашивал и сказал, что замучился ждать, когда ты соизволишь выйти к остальным.

– Ничего, пусть подождёт, ему полезно, – грубовато ответила Лавиния, недовольная тем, что её так беспардонно прервали. – Скажи всем, что мы придём через минутку.

Мардж молча вышла, но звуки удаляющихся шагов послышались не сразу. Оливия сделала попытку вернуть Лавинию к разговору об алчных порочных особах и доверчивых и наивных иллюзионистах.

– Так вы думаете, это мисс Бирнбаум заставила Рафаила уничтожить фотографию жены?

– Что? А… – Лавиния, понемногу отпивая ликёр, казалось, уже размышляла о чём-то другом, и вид у неё стал рассеянный. – Я думаю, мисс Адамсон, что воспоминания порой горьки. Не каждый выдержит постоянного напоминания о том, что отняла немилосердная судьба. Вот и Рафаил, по всей видимости, не сумел смириться со своей потерей. Устал от памяти, пожелал сбросить с плеч этот печальный груз, – присущее ей добросердечие заставило отыскать оправдание поступку старого друга. – Терять любимых – это тяжкое бремя, мисс Адамсон, и время его не облегчает, о нет! – Лавиния покачала головой. – Я знала актрису, которая ребёнком потеряла мать, причём совершенно ужасным образом – ту разрезало пополам на железнодорожных путях прямо у дочери на глазах. Так вы бы не нашли у неё ни одной фотографии матери! Ни единой! Она даже говорить о ней не могла, так сильна была её боль. Всякий раз рыдала до полного изнеможения. Тут что-то связанное с психологией, вы не находите?

Оливия кивнула, стараясь не выглядеть расстроенной. По опыту она уже знала, как причудливо меняется направление мыслей Лавинии, но всё же предприняла попытку вернуть беседу в прежнее русло.

– А отчего умерла миссис Смит?

– Кажется, испанка. Да, точно. Рафаил даже попрощаться с ней не успел. Это случилось во время войны, и её, верно, похоронили в одной из тех ужасных общих могил, – она поёжилась и сделала большой глоток ликёра. – Или, вот, например, возьмём Марджи, – говорить о Рафаиле Лавинии давно наскучило: – На её гримёрном столике вы не увидите ни единой фотографии родственников. Может показаться, что наша Греночка всегда была сиротой, но это далеко не так. Когда-то у неё была семья, но сначала скончался отец, потом мать и две сестры-малютки, а потом и вовсе выяснилось, что их дом по документам принадлежит дальнему родственнику. Какие-то махинации с завещанием. Вообразите, мисс Адамсон! Марджори оказалась буквально на улице! Только никогда не заговаривайте с ней об этом, – строго предупредила Лавиния. – Иначе она утопит вас в слезах.

– Не буду, – пообещала Оливия, малодушно содрогнувшись от такой перспективы.

– Или вот, например… – Лавиния хитро взглянула на собеседницу: – …например, вы, мисс Адамсон. У вас в гримёрке не увидеть ни одной фотографии ни матери, ни отца. И у мистера Адамсона тоже, – с жадным интересом добавила она.

По всей видимости, близнецы и их прошлое не раз служили темой для обсуждения, и Оливия на миг опешила от неожиданности. Рука её дёрнулась, и на брюках расплылось липкое ликёрное пятно.

– Это потому, что наша мать… – замешательство Оливии объяснялось тем, что мать близнецов, Изабелла, до сих пор считалась пропавшей без вести, и объявить её умершей у Оливии язык не поворачивался. – Мы до сих пор не знаем в точности, что с ней стало… В общем, её нет среди живых и среди мёртвых тоже. И мне, и Филиппу очень тяжело говорить об этом, – пресекла она дальнейшие расспросы, не опасаясь показаться грубой.

– Ну вот, видите, – с мрачным удовлетворением подвела итог Лавиния. – Я же говорю – это бремя потерь. Каждый из нас несёт свою печальную ношу, и упоминания об этом подчас невыносимы. И кстати, у кого же я недавно видела нечто подобное? – она рассеянно постучала пальцем по верхней губе. – Мне ещё показалось странным, что остальные-то карточки как раз на месте, – Лавиния в задумчивости перебирала пальцами нежный мех, обвивший её шею. – Ну конечно! В точности такая же история, как и…

Её прервал настойчивый стук в дверь, и запыхавшийся Эдди, появившись на пороге, скороговоркой сообщил:

– Прошу прощения за беспокойство, дамы, но мисс Адамсон просят к телефону. Очччень срррочччно! – передразнил он звонкий галочий голосок мальчишки-посыльного с Гроув-Лейн.

* * *

– Я надеюсь, мисс Адамсон, вас не затруднит просьба помочь мне с новым трюком? Если, конечно, вы не заняты, и я не отвлекаю вас от чего-нибудь крайне важного, – голос Рафаила Смита изобиловал сварливыми нотками и доносился из телефонной трубки глуховато, словно тот звонил из Кента или Суррея, а не из театра на соседней улице.

– Что, сейчас? – удивилась Оливия.

Телефон в пансионе миссис Сиверли был установлен на высокой этажерке в закутке возле столовой, и точно расслышать слова иллюзиониста мешали звуки музыки и голоса веселившихся в гостиной артистов.

– Именно сейчас, – настаивал Смит. – Ваша помощь совершенно необходима. Или вы всё-таки очень заняты? – он не скрывал недовольства, и Оливия поспешила согласиться:

– Хорошо, я приду.

Она опустила трубку на рычаг и принялась искать в прихожей пальто. Заметив на ступеньках, ведущих на второй этаж, хозяйку пансиона, она попросила её об одолжении:

– Миссис Сиверли, мне нужно ненадолго отлучиться. Если Филипп будет спрашивать, где я, скажите ему, что меня вызвал в театр мистер Смит. И не запирайте, пожалуйста, дверь чёрного хода.

– Чёрный ход никогда не запирают, мисс Адамсон, – холодно ответила хозяйка и, поджав губы, многозначительно добавила: – Мало ли кому захочется отправиться на позднюю прогулку.

Дверь пансиона со скрипом захлопнулась, и Оливия оказалась среди сумрачного безмолвия. Камберуэлл-Гроув в этот час была почти пуста, только вдалеке слышались резкие женские голоса. Она подняла голову – в тёмном небе кружились снежные хлопья, и один тотчас приземлился ей на нос, и ещё несколько скользнули холодными каплями под воротничок блузки.

Раздосадованная, что её отвлекли от разговора с Лавинией, Оливия вошла в театр через главный вход. Рафаила ей искать не пришлось – он возился на сцене с большим сборным ящиком, и заметил её только тогда, когда она, бросив пальто и берет на сиденье в первом ряду, нарочито откашлялась, привлекая к себе внимание.

– Надеюсь, вы не слишком налегали на шампанское? – мельком на неё взглянув, поинтересовался он. – Я хочу подготовить новый трюк. Вот, подержите-ка это, – он вручил ей одну из стенок ящика, крепившихся к основе подвижными шарнирами.

Сам он с отвёрткой в руках опустился на колени и принялся подкручивать что-то в самом низу загадочной конструкции.

– Что поделывают остальные? – неразборчиво донеслось до Оливии. – Празднуют?

– Празднуют, – согласилась она, не скрывая своего недовольства тем, что он отвлёк её от расследования и заставил поздним вечером брести сквозь снегопад, и прибавила: – И они это заслужили, разве не так? Успех сегодня был грандиозный! Они имеют право на…

– …Успех? Кто сказал? – он приподнял голову и взглянул на неё с презрительным любопытством. – Вы мало что понимаете в театральном деле, юная леди. И не вы одна, к сожалению. Успех или неуспех – это решает не публика. Это решают другие люди… Совсем-совсем другие люди… Подержите-ка здесь, – вторая стенка ящика поднялась вертикально, и вся конструкция стала напоминать коробку из-под пирожных.

– Какие ещё другие люди? – Оливию вдруг обуял бес противоречия, и всезнающий вид Рафаила Смита заставил её утратить бдительность. Однако тот её слов будто и не слышал.

– Публику надо удивля-я-ять, – протянул он негромко, как если бы беседовал сам с собой. – Быть на шаг впереди остальных – в этом одна из составляющих успеха. Быть готовым и к взлётам, и к поражениям. Только новички радуются первому и бьются в отчаянии после второго. А профессионал знает, что путь долог. Очень долог… Держите крепче, – скомандовал он, и теперь Оливии пришлось балансировать на одной ноге, пытаясь разом удержать три стенки ящика, поднятые вертикально. – Крепче, а не то мне прищемит пальцы, и вашему брату придётся выплачивать мне выходное пособие.

– Ну, зачем вы все портите, Рафаил? Неужели они не вправе немного порадоваться? – Оливии пришлось всем телом прижаться к ящику и запрокинуть голову, отчего голос её прозвучал по-детски высоко и запальчиво.

– Было бы чему радоваться, девочка, было бы чему… – по-прежнему задумчиво, себе под нос, протянул иллюзионист и резко скомандовал: – Всё, можете отпускать. Теперь заходите… Ноги поднимайте выше… Осторожней! Ну как слон, честное слово…Не размахивайте руками! Стойте смирно!

Оливии пришлось подчиниться и войти внутрь. Рафаил тут же поднял четвёртую стенку ящика и ловко закрепил её поперечными скобами. Теперь из ящика виднелась только голова Оливии, а её руки и ноги оказались обездвижены тесными фанерными стенками. Несмотря на кажущуюся шаткость конструкции, ящик держал её плотно, и на миг ей стало очень неуютно под изучающим взглядом иллюзиониста.

– Новый трюк с ослом, – пояснил он, предпочтя истолковать замешательство ассистентки как профессиональное любопытство. – Дженни – славная девочка, только немного упрямая и любит всё делать по-своему. Однако, если найти к ней подход… – Рафаил задумчиво посмотрел на Оливию. – Да, подход необходим к каждому… Так вот, может выйти славный номер с исчезающим ослом, как полагаете? Публике такое нравится. Исчезающих ассистенток пруд пруди, ими скоро будет никого не удивить, поэтому мы придумаем… – он скрылся за спиной у Оливии и принялся со скрежетом что-то выкручивать в основании ящика, – …совсем-совсем другой номер…

Внезапно пол у Оливии ушёл из-под ног, и она вместе с фанерной стенкой мягко и пружинисто принялась опускаться спиной назад, пока не оказалась в горизонтальном положении. В ящике было абсолютно темно, чрезвычайно тесно и тошнотворно пахло машинным маслом. Мгновение она оставалась неподвижной, а затем, после безуспешной попытки пошевелиться, разозлилась и позвала:

– Рафаил! Рафаил, вы здесь? Почему вы меня не предупредили?! Немедленно откройте ящик!

В голосе против воли зазвенели испуганные нотки, и Оливия разозлилась ещё больше.

Глухо, как из-под земли, до неё донеслись слова иллюзиониста, который продолжал рассуждать о новом трюке:

– Надо полагать, юная леди, что вы задаётесь вопросом, как мы заставим Дженни войти в ящик и вести себя в нём смирно? Это и правда нелёгкая задача. Ослы славятся своим упрямством, но ко всему прочему они ещё и любопытны. Так вот, об упрямстве… Вообще, упрямство, как и любопытство, свойственно всем живым существам. Вы со мной согласны? Порой эти качества превозмогают осторожность и приводят к совершенно непредсказуемым результатам. Я наблюдал подобное не раз, уж поверьте мне на слово.

Возникла пауза, потом послышались шаги где-то совсем рядом с головой Оливии, скрип шарниров и снова всё стихло.

– Рафаил? – ни звука в ответ. – Рафаил, зачем вы так со мной?.. Я не понимаю…

– Что ты успела выяснить о смерти Люсиль? – буднично поинтересовался иллюзионист, легонько постучав по фанерной стенке в том месте, где находилась голова Оливии. – Ты ведь не вняла моему совету, правда? Собирала сплетни, расспрашивала всех подряд…Тебе, наверное, казалось, что ты действуешь со всей возможной осторожностью, да? Такая юная и такая находчивая мисс Адамсон… И такая самонадеянная. Тебе хоть приходило в голову, что теперь убийца понимает, что его маленькой инсценировке не поверили? Что теперь он настороже?

– Откуда вы знаете, что Люсиль была убита? – эти слова вырвались у Оливии раньше, чем она успела подумать о благоразумии.

Послышался невесёлый смешок.

– Такие, как Люсиль, не живут долго и счастливо и не умирают своей смертью в окружении детей и внуков. Подобный исход не для таких, как она. Ну, так что ты успела выяснить?

– Сначала откройте ящик, – потребовала Оливия, стараясь, чтобы голос её не дрожал. – И выпустите меня, чёрт бы вас побрал! Или я и в самом деле поверю, что её убили вы!

– Нет, девочка, не я. Хотя не скрою, был момент, когда мысль об этом приходила мне в голову, – эти слова Оливия расслышала с трудом, так тихо они были произнесены.

Заскрипел механизм, вертикально приподнимающий внутренний ящик, и через пару мгновений её ослепил свет, хотя руки и ноги её всё ещё были стиснуты узкими фанерными стенками.

– Откройте эту чёртову штуку! – Оливия была не в силах сдерживаться. – Да как вам вообще в голову пришло…

– Это был эксперимент, – флегматично пояснил Рафаил Смит. Он приподнял скобы, удерживающие одну из стенок, и, когда Оливия пулей выскочила из ящика, на всякий случай отошёл подальше, в притворном смирении подняв раскинутые в стороны руки. – Ты собиралась рассказать мне о своих открытиях.

Оливия на миг неподдельно задохнулась от злости. После того, как он напугал её до полусмерти, он ещё хочет услышать о её открытиях? Да пожалуйста! Она откинула растрепавшиеся волосы за спину, и глаза её мстительно сузились.

– И о чём же вы хотите услышать, Рафаил? – с обманчивой кротостью спросила она, делая шаг по направлению к нему. – Может, о том, что когда-то давно вы были женаты на прекрасной девушке, которая вскоре после вашего отправления на фронт умерла от испанки? Только вот незадача – на самом деле она не умерла, а всего лишь заплатила кругленькую сумму тому, кто ведал записями в приходской книге, и сменила имя, чтобы вы не сумели её отыскать. Известие о её смерти сломило вас, и спустя недолгое время вы оказались на улице, – Оливия перевела дух, но Рафаил слушал её внимательно и не перебивал. – Долгие годы вы пребывали в уверенности, что она мертва, и продолжали оплакивать свою потерю, но около месяца тому назад она возникла из небытия – Боже, да для вас это был просто гром с небес, не иначе!

– Именно так. Только не с небес, а из преисподней, – хрипло ответил иллюзионист. – Она не сразу узнала меня. Слишком я изменился за эти годы. А вот она…

– …А вот она была всё также прекрасна, – продолжила Оливия за него. – Всё также прекрасна, но теперь это был другой человек. Теперь её звали Люсиль Бирнбаум, и ей от вас было нужно только одно – молчание. И ещё, чтобы вы замолвили за неё словечко перед Филиппом и её взяли в состав труппы. И вы, Рафаил, сделали так, как она хотела. Вы ведь всегда делали так, как она хотела, не правда ли?

Он кивнул, не сводя с Оливии тёмных, блестящих глаз. В ярком свете прожекторов его лицо казалось нарисованным на афише и ничего не выражало – ни злобы, ни страха. Невысказанный вопрос повис в воздухе.

– Никто не рассказывал мне об этом. Я сама догадалась, Рафаил, буквально только что, когда лежала в этом чёртовом ящике. Имейте в виду, больше я в него не полезу! Признайтесь, нет никакого трюка с ослом. Вы просто заманили меня! Но зачем?..

– Я же сказал, это был эксперимент, – Рафаил пожал плечами без всякого раскаяния. – По примеру двойного ящика на пружинах можно сконструировать реквизит большего размера, в который войдёт осёл или другое некрупное животное. Мне нужно было проверить, как это выглядит со стороны, только и всего.

– Только и всего?! Только и…

– Как ты связала меня с Люсиль?

– Лавиния рассказала, как вы разорвали фотокарточку, которую хранили много лет. Этого потребовала Люсиль, верно? Она сменила причёску и цвет волос, но на старом фото её всё-таки можно было узнать, а она старалась быть крайне осторожной. И ещё гобелен. В вашей гримёрной висит гобелен с изображением Цербера, стерегущего выход из царства мёртвых. Трёхголовый пёс не позволяет умершим возвращаться в мир живых, и Люсиль, чью тайну вы обещали хранить, это показалось изящной шуткой. Думаю, что этот гобелен был первым, который она вытащила из бутафорской, а потом вошла во вкус и погрузилась в игру, распределив остальные между членами труппы. И это ведь вы, Рафаил, устроили маленький спектакль и, забрав её тело из полицейского участка, перевезли на кладбище Святой Хильды? Я думала, что это сделала Марджори, даже купила злополучные перчатки, чтобы её уличить, но это вы! вы не могли допустить, чтобы Люсиль погребли в общей могиле, и позаботились, чтобы она обрела покой, которого не знала при жизни. Нацепили женское пальто, шляпу, скрыли бороду шарфом – ну надо же, целый маскарад! – она всё ещё сильно на него злилась и говорила запальчиво, не щадя его чувств.

– Всё так, – признал иллюзионист, плечи его опустились, и от привычной сдержанности не осталось и следа. – Но кто же её убил? Кто?! Кто сумел её перехитрить?

Оливия поразилась тому, какая неподдельная горечь звучала в его словах, и каким постаревшим казалось его лицо – старый уставший фокусник на пепелище, не сумевший разгадать трюк соперника.

– Я выясню правду, Рафаил, обещаю. Я непременно отыщу…

Где-то в сумраке, сгустившемся за огнями рампы, хлопнула дверь, и на пороге, в ореоле рассеянного света, проникающего из вестибюля, появилась тёмная фигура в распахнутом пальто. К куполообразному потолку взметнулся крик Филиппа, многократно усиленный акустикой зала:

– Скорей! Лавиния убита!..

* * *

Носилки с телом Лавинии Бекхайм как раз вытаскивали из ванной комнаты, когда близнецы и Рафаил Смит вбежали в распахнутые настежь двери пансиона на Камберуэлл-Гроув. На тело актрисы набросили фланелевый халат, и на светлой ткани в алых маках стремительно распускался ещё один цветок, ярче прочих.

Возгласы ужаса, всхлипывания, неразборчивый гул голосов – и над всем этим тонкий и жалобный плач, источником которого, как вначале подумала Оливия, являлась горничная Элис, с отчаянием хватавшаяся за испуганную миссис Сиверли, но вскоре ей стало ясно, что эти звуки вырываются из груди Арчибальда Баррингтона.

Загораживая узкий проход, он, пошатываясь, хватался то за носилки, то за руки констеблей, сам, казалось, не замечая рвущихся из груди рыданий. Рафаилу с Филиппом пришлось силой отвести его в гостиную, где всё ещё крутилась заевшая пластинка с весёлой песенкой о Джимми-морячке, и, когда музыка смолкла, ко всему прочему прибавилось шаркание и пыхтение констеблей, старавшихся развернуть носилки, не задев шаткие столики с вазочками и этажерки со всякой дребеденью. Опомнившись, Арчи затих и сделал попытку встать, но Рафаил склонился к нему и заговорил быстро и убедительно, положив обе руки ему на плечи.

Носилки погрузили в машину, и один из констеблей вернулся в дом, по-хозяйски заперев дверь на оба засова.

– Хм, – откашлялся он, обводя взглядом толпу перепуганных артистов. Констебль Дигнам был не так уж юн, но сейчас, оставшись без руководства, несколько растерялся. – Кто из вас… э-э-э… миссис Салливан? – спросил он, старательно скрывая своё замешательство.

– Миссис Сиверли, если позволите, – хозяйка пансиона передала повисшую на её плече горничную Мамаше Бенни и шагнула вперёд. Взгляд её сквозь стёкла очков в стальной оправе был так суров и холоден, словно именно констебль был повинен в том, что её приличный во всех отношениях дом стал объектом интереса полиции.

– Я попрошу вас собрать всех жильцов в гостиной, мэм. Сколько всего человек проживает в вашем пансионе на данный момент? – констебль вынул из кармана блокнот.

– Двенадцать, со мной и горничной будет четырнадцать, – без промедления ответила миссис Сиверли, метнув на Элис, начавшую громко шмыгать носом, грозный взгляд.

– Вас тринадцать, – бегло пересчитал присутствующих констебль и сделал пометку в блокноте. – Где же ещё один постоялец?

Все принялись тревожно оглядываться, пока Рафаил не произнёс негромко:

– Четырнадцать – это с Лавинией Бекхайм. Без неё нас тринадцать, констебль.

Слова его возымели странное действие. «…Тринадцать!.. И правда, нас осталось тринадцать!..» – открытие это взволновало актрис, и горничная, воспользовавшись поводом, снова захныкала и повисла на миссис Сиверли.

– Пожалуйста, прошу никого не расходиться! – обратился ко всем констебль Дигнам. – Инспектор прибудет с минуты на минуту! И он непременно пожелает побеседовать с каждым лично, – понизив голос до громкого шёпота и адресуя свои слова только хозяйке, произнёс он многозначительно. – Вы могли бы выделить для этого… ну, скажем, кабинет или…

– Но у меня в пансионе нет кабинета!

– Почему это, интересно, инспектор должен непременно беседовать с каждым?

Одновременно выкрикнули миссис Сиверли и Эффи, и обе уставились на констебля с досадой и возмущением.

– Таков порядок, мэм, – увещевающе ответил Дигнам, мысленно вознося молитвы о скором прибытии вышестоящего чина. – Произошло убийство, и само собой разумеется, что инспектор должен будет задать несколько вопросов каждому, кто находился в пансионе в момент совершения…

– Вы что же, думаете, что несчастную Лавинию убил кто-то из нас? – голос Эффи мгновенно преодолел путь от пиано до фортиссимо, она вложила в этот вопрос весь свой талант характерной актрисы – и преуспела. Все, даже Арчи, до сих пор пребывавший в оцепенении, сбросили тяжкий морок, и заговорили разом, не слыша ни себя, ни других. Горе, которое им ещё только предстояло осознать, заставило их искать отсрочки, и каждый пытался протестом отдалить этот момент. Констебль, отступивший от такого напора в столовую, для чего ему пришлось подняться на две ступеньки, возвышался над всеми с лицом растерянным и жалким.

– …устанавливают свои порядки! Да кто им дал право такое! Кабинеты, видите ли, им…

– …Всякому ясно, что это какой-то бродяга проник через чёрный ход, и вместо того, чтобы ловить его, полиция будет запугивать нас!

– …пережили такое потрясение… Хоть какое-то сочувствие, хотя бы к дамам… Мисс Прайс после премьеры нуждается в отдыхе…

– Когда он прибудет, этот ваш инспектор?.. Мы что же, так и будем сидеть внизу до самого…

– …должен осмотреть доктор! Констебль, вы слышите?! Почему её не осмотрел доктор? Куда её увезли? Вы должны сказать мне!

– Правда, с чего вы взяли, что кто-то из нас может быть причастен к такому кошмарному…

Помалкивали только настороженные близнецы, державшиеся плечом к плечу, Мардж Кингсли, Имоджен Прайс, Мамаша Бенни и Рафаил Смит. Последние двое имели все резоны недолюбливать полицейских, так как неоднократно сталкивались с ними в прошлом, но именно этот печальный опыт и подсказывал им держаться в стороне и не привлекать к себе внимания. Мардж казалась странно вялой, даже обмякшей – она стояла, привалившись грузным телом к стене и свесив голову к плечу, будто была не в силах держаться как подобает. Имоджен, напротив, была напряжена, как лисица, услыхавшая звуки охотничьих рожков – с очень прямой спиной она сидела на краешке табурета, у рояля, и глаз не сводила с напольных часов, звонко отсчитывавших минуты.

Констебль же, отчаявшись, прекратил попытки утихомирить артистов и терпеливо ждал, когда их пыл иссякнет. Звяканье дверного колокольчика заставило его чуть не подпрыгнуть от радости.

* * *

Как только инспектор Тревишем вошёл под своды пансиона на Камберуэлл-Гроув, атмосфера кардинальным образом изменилась. Не прикладывая никаких видимых усилий, он за короткий срок сумел навести порядок и погасить тлеющие искры неповиновения. Собранный, неизменно учтивый, но вместе с тем настойчивый, он властно пресёк все раздоры и заставил умолкнуть даже Эффи, которая успела совсем застращать смущённого констебля Дигнама.

Всех свидетелей, включая миссис Сиверли и горничную Элис, усадили в гостиной и препоручили заботам двух рослых полицейских, ни один из которых не отличался деликатностью констебля Дигнама. Лица доблестных служак под глубоко надвинутыми шлемами не выражали ни сочувствия, ни любопытства. В разговор со свидетелями им было приказано не вступать.

Сам Тревишем, взяв с собой сержанта Гатри, отправился осматривать место преступления.

Застыв на пороге ванной комнаты, инспектор принюхался – нежный запах лаванды наполнял помещение с высоким потолком и узкими окнами, стёкла которых были покрыты потрескавшейся тёмно-оливковой краской. Той же краской когда-то давно выкрасили и газовую колонку, и многочисленные шкафчики, и даже деревянную раму зеркала.

– Пахнет лавандой, сэр, – услужливо подсказал Гатри, топтавшийся на пороге, и оглушительно чихнул.

Тревишем никак не отреагировал на это замечание. Он принялся методично, двигаясь по часовой стрелке, осматривать помещение. Тенью за ним следовал сержант Гатри, и его громкое надсадное дыхание причиняло инспектору почти физические страдания.

Шкафчики оказались битком набиты щётками, тазиками, коробками с толчёным мелом и мыльной стружкой и прочими предметами, необходимыми в хозяйстве. За газовой колонкой обнаружилась вольготно себя чувствовавшая плесень и пустая спичечная картонка, поросшая пылью, точно серым мхом. Когда инспектор после беглого осмотра кинул картонку под ноги, её поднял сержант и, повертев в толстых обветренных пальцах, отбросил с глубокомысленным: «Хм…» Тревишему на мгновение нестерпимо захотелось попросить его выйти, а ещё лучше, подать рапорт о переводе в другой дивизион.

Содержимое глубокой ванны цветом напоминало желе из красной смородины – инспектор, стянув перчатку, сунул правую ладонь до самого запястья в розовую воду и отметил про себя, что она всё ещё тёплая, почти горячая.

– Загляните под ванну. Сообщите, если там что-то есть, – бросил он сержанту, вытирая руку платком, и перешёл к бельевому шкафу со стеклянными дверцами.

За его спиной раздался грохот – это Гатри, вооружившись полицейским фонариком, стремительно бросился исполнять приказ, и гулкое помещение наполнилось громким сопением.

В бельевом шкафу царил беспорядок. Кухонные полотенца, полотенца для ванных процедур, салфетки для вытирания пыли и даже кухонные прихватки были небрежно распределены по полкам как придётся, без всякой системы, из чего Тревишем заключил, что хозяйство на Камберуэлл-Гроув ведётся не лучшим образом. Заглянув на верхнюю полку и проведя по ней пальцем, он в этом убедился: слой пыли был таким внушительным, что вывод напрашивался сам собой – горничная в этом доме своим местом явно не дорожит.

– Нашёл, сэр! Там несомненно что-то есть! – донеслись из-под ванны ликующие возгласы Гатри. – Что-то очень подозри… А-а, нет… Это мышиный помёт, сэр.

Пока Тревишем, тихо закипая от безнадёжной глупости сержанта, которую тот с лихвой пытался компенсировать суетливым рвением, осматривал ванную и комнаты постояльцев в поисках орудия преступления, в гостиной под надзором бдительных констеблей томились неизвестностью артисты. Потрясение, вызванное случившимся, уступило место неподдельному горю, и каждый переживал его по-своему.

Арчи, с лица которого, казалось, отхлынула вся кровь, не издавал ни звука. Отвернувшись от всех, он сидел, прикрыв глаза и время от времени покачивая головой, как если бы вёл с кем-то безмолвный разговор, и собеседник раз от раза предлагал ему то, с чем он был не в силах согласиться.

Мардж и Эффи, вцепившиеся друг в друга, как утопающие на хлипком плоту, молча лили слёзы, утирая их одним платком на двоих. Имоджен Прайс по-прежнему сидела напряжённая, с очень прямой спиной, а Гумберт Пропп, ни на кого не глядя, презрев все на свете условности, старательно растирал её миниатюрные ладони, пытаясь согреть ледяные дрожащие пальцы, и еле слышно шептал чепуху о крепком чае с капелькой согревающего, о новом дне, что непременно наступит, и о тех, кто сейчас находится в месте лучшем, чем этот жестокий мир. Филипп на них обоих старался не смотреть.

Остальные ждали, когда ситуация так или иначе разрешится – Элис, не успевшая снять нарядную выходную шляпку, всхлипывала, миссис Сиверли неловко её утешала, бросая на констеблей негодующие взгляды, танцоры неразборчиво шептались в углу, за торшером, бурно жестикулируя, отчего на стене развязно плясала и дёргалась угловатая тень, и только Рафаил Смит и Мамаша Бенни сохраняли подобие спокойствия. По неизвестной причине хладнокровие старожилов труппы действовало на Оливию ещё хуже, чем истерика остальных.

По ступенькам прогрохотали торопливые шаги инспектора и сержанта.

– Мы осмотрим кухню, затем столовую. После этого все смогут подняться к себе, а мы займёмся гостиной, – отрывисто сообщил Тревишем, и неясно было, обращается он к констеблям или же к свидетелям.

Сразу после его слов в кухне захлопали дверцы шкафчиков, что-то звякнуло, разбившись, затем ещё, на этот раз громче (миссис Сиверли страдальчески прикрыла глаза, и её ноздри раздулись от возмущения), послышались приглушённые голоса, один из которых гнусаво оправдывался, а другой довольно внятно произнёс: «…же можно! Пишите рапорт, Гатри, я не намерен больше…»

– Филипп, как ты думаешь, когда это могло случиться? – тихо обратилась Оливия к брату, который сидел в соседнем кресле, скрестив руки и низко опустив голову.

– А? Что?.. – он выпрямился, отвлекаясь от каких-то своих невесёлых мыслей, и один из констеблей многозначительно откашлялся.

Инспектор и сержант перешли в столовую и принялись там отодвигать стулья и скрипеть дверцами буфета.

– Я говорю, когда, по-твоему, это могло произойти? – Оливия понизила голос до шёпота, чтобы не привлекать внимание полицейских. – Я разговаривала с Лавинией чуть более часа назад. Значит, всё случилось сразу после моего ухода? И кто её обнаружил?

Филипп едва незаметным кивком указал на Элис, которая, тщедушным телом навалившись на хозяйку, так и сидела в своей нелепой шляпке, украшенной огромной розой из грубого фетра. Краешки розы царапали щеку миссис Сиверли, но та продолжала успокаивать горничную, похлопывая её по плечу, и замечаний ей больше не делала.

– Элис то ли повздорила с подругой, то ли киносеанс отменили, но она вернулась в пансион раньше, чем намеревалась.

– И сразу пошла в ванную? – недоверчиво поинтересовалась Оливия. – Получается, дверь была не заперта?

– Я не знаю подробностей, но думаю…

Филиппа прервал испуганный резкий вскрик. Прижимая руку ко рту, Эффи вскочила на ноги. Другой рукой она указывала на что-то за спинами констеблей, которые, хоть и пытались скрыть от свидетелей происходившее в столовой, всё же не могли перекрыть широкий обзор всем сидевшим в гостиной.

– Это ведь… О господи, они нашли нож! – звонкий голосок Эффи заметался по комнате, и теперь уже все повскакивали со своих мест и сгрудились у ступенек, ведущих в столовую, и даже констебли никак не сумели этому помешать.

Глава шестнадцатая, в которой инспектор Тревишем проникается стойкой неприязнью к актёрам, фокусникам и гадалкам

Со своего места Оливия хорошо видела находку инспектора – кухонный нож с узким тёмным лезвием, завёрнутый в яркую, смутно знакомую тряпицу. Однако долго рассматривать его не пришлось – орудие преступления быстро убрали от посторонних глаз, а всех жильцов пансиона, не исключая хозяйки и горничной, полицейские препроводили в их комнаты и убедительно попросили оставаться там в ожидании дальнейших распоряжений.

Ни слезы Мардж, которой невмоготу было находиться после всего произошедшего одной, ни просьбы Эффи позволить ей приглядеть за мисс Кингсли, не сумели разжалобить инспектора. Даже пламенная речь Гумберта Проппа, который, превозмогая свои всегдашние робость и косноязычие, вышел вперёд и потребовал, чтобы ему позволили приготовить для мисс Прайс чашку горячего сладкого чая, не возымела никакого эффекта. Всех без исключения артистов проводили в их комнаты, и на каждом этаже у лестницы застыла фигура констебля.

После недолгих размышлений Тревишем решил допрашивать свидетелей в столовой. Камин, в котором обнаружили окровавленный нож, должен был стать дополнительным методом воздействия на убийцу. В том, что преступник находится среди жильцов пансиона, инспектор не сомневался ни секунды.

Кроме того, в столовой было весьма прохладно, а, как успел заметить Тревишем, не все из постояльцев личным примером поддерживали антиалкогольную кампанию, проводимую Национальной ассоциацией трезвости. В гостиной, где было довольно душно и в камине ещё тлели угли, от них могло и вовсе не быть никакого толка.

Гатри инспектор отсадил на дальний край стола, ближе к кухне, а сам сел так, чтобы сержант не попадал в его поле зрения. Тот обиженно ссутулился над блокнотом, но, слава богу, помалкивал и только время от времени, будто крупный пёс, которого не взяли на прогулку, издавал шумные обиженные вздохи.

Вызвали Рафаила Смита. Тревишем, будучи опытным полицейским, с первых минут пребывания в пансионе отметил для себя высокую фигуру иллюзиониста, который явно не стремился выделяться и старался быть как можно более незаметным. Это инспектору не понравилось.

– Входите, мистер Смит, прошу. Присаживайтесь, – холодно и деловито пригласил его Тревишем.

Напротив окна, за которым в черноте ночи всё ещё мелькало мутное снежное крошево, стоял единственный стул, шаткий даже на вид. Рафаил с опаской опустился на него и поёжился – в спину ощутимо дуло из щелей в рассохшейся раме.

– Будьте добры, для протокола, – и Тревишем махнул рукой в сторону сержанта, – ваше полное имя и год и место рождения.

– Рафаил Адам Смит, родился в 1885 году в Болтоне, Ланкашир.

– Хм… Выступаете под своим настоящим именем? – вполне естественно, как если бы впервые об этом узнал, удивился инспектор. – Насколько мне известно, это редкость в вашем ремесле, мистер Смит.

– Так уж вышло, инспектор, – Рафаил пожал плечами и честно и открыто взглянул на полицейского, как человек, которому нечего скрывать. Он даже подтянул рукава свитера, обнажив запястья, и принял расслабленную позу, сложив руки на коленях так, словно демонстрировал, что его ладони пусты – схожим образом он действовал и на сцене, стремясь расположить к себе публику.

– Мистер Смит, где вы находились в момент нападения на мисс Бекхайм?

– Мне неизвестно, инспектор, когда именно с мисс Бекхайм произошло несчастье, – Рафаил ответил просто, без намёка на то, что разгадал безыскусную ловушку полицейского, сооружённую наспех и без всякого изящества. – Могу лишь предположить, что это случилось после того, как я покинул пансион и отправился на Гроув-Лейн.

– Почему вы так поступили? Разве у вас была необходимость в столь поздний час отправиться в театр? Может, вам назначили там встречу? – понизив голос до интимного шёпота, предположил Тревишем.

– Никаких встреч мне там никто не назначал, инспектор. Я никогда не пренебрегаю временем, когда сцена свободна, только и всего. В моём ремесле постоянные репетиции – залог успеха, так же, как в вашем – умение распознавать правду среди лжи.

– А ещё в вашем ремесле крайне важно умение лгать с честным лицом, – парировал Тревишем. – Ложь – хлеб фокусника, не так ли? Помню, как-то раз в Корнуолле, на деревенской ярмарке, один из вашей братии облапошил меня дважды, и каждый раз улыбался мне так, точно единственным его прегрешением в жизни был пропуск воскресной службы дождливым утром.

– Я давно не выступаю на ярмарках, инспектор, – не выдержал Рафаил. – И, с вашего позволения, я иллюзионист, а не фокусник.

– Не вижу особой разницы, – покачал головой Тревишем. – Так значит, вы отправились в театр, чтобы…

– Поразмыслить над новым номером.

– Отчего же вам не размышлялось в пансионе? – брови Тревишема приподнялись, он и вправду не мог взять в толк, зачем кому-то брести сквозь снежную метель в пустой и холодный театр, если можно провести вечер в тепле и довольстве.

– Здесь было шумно. Вчера, как вы наверняка знаете, состоялась премьера пьесы мистера Адамсона.

– Нет, понятия об этом не имел, – искренне признался Тревишем. – Я полагал, «Лицедеи Адамсона» – артисты мюзик-холла.

– Не все и не только, – расплывчато возразил Рафаил. – Иной раз приходится менять сандалии на котурны[15]. Актёрская стезя порой преподносит сюрпризы, знаете ли, – и он непринуждённо рассмеялся, а стул под ним издал явственный скрип.

Инспектор его веселье не разделил. Прищурившись, он, не скрывая неодобрения, оглядел свидетеля с ног до головы и продолжил вести допрос.

– Во сколько вы покинули пансион, мистер Смит?

– В десять с четвертью.

– Откуда такая точность? Вы всё-таки спешили к назначенному часу?

– У меня привычка следить за временем, инспектор. Тщательный хронометраж – ещё одна составляющая моего ремесла.

– Надо же, как мы с вами похожи, – слабая улыбка смягчила резкие черты лица полицейского, сейчас Тревишем, большой приверженец строгого расписания, казался почти дружелюбным. – Всё ли было в порядке с мисс Бекхайм, когда вы покидали пансион? И может ли кто-нибудь подтвердить, во сколько вы ушли?

– Я не видел мисс Бекхайм, когда уходил. И, боюсь, мои слова некому подтвердить, – Рафаил развёл руками. – Вечеринка по случаю премьеры была несколько… э-э-э… сумбурной, инспектор. Все ходили туда и сюда, внизу, в гостиной, завели виктролу… Когда я уходил, кто-то собирался устроить танцы. Скорее всего, инициатором был Эдвард Пирс или Джонни Кёртис. Ну, или они оба. Рискну предположить, что шумное веселье утомило мисс Бекхайм, и она ушла в свою комнату.

– Это лишь предположение, мистер Смит, или вы…

– Только в качестве предположения, инспектор. Исключительно, – уточнил Рафаил, оценив серьёзность полицейского и то, с какой готовностью уличить его во лжи тот подался вперёд.

– Преступление, как вам известно, произошло в ванной комнате, где и обнаружили мисс Бекхайм. При вас она не упоминала, что собирается принять ванну или…

Рафаил Смит выпрямился и, задрав подбородок, отчеканил:

– Не знаю, инспектор, что вы думаете о нравах, царящих в артистической среде, но, уверяю вас, между мной и мисс Бекхайм было не принято обсуждать подобные вещи.

Тревишем, в глубине души подозревавший всех артистов в поведении вольном и не слишком щепетильном, не ожидал, что его слова вызовут такую бурную реакцию.

– Что вы, мистер Смит, я не имел в виду ничего порочащего… э-э… репутацию мисс Бекхайм, – осознав, что зашёл чересчур далеко, он попытался исправить ситуацию. Гатри, который чуть ли не впервые видел, как инспектор идёт на попятную, с уважением посмотрел на свидетеля и одобрительно засопел в своём углу, старательно записывая его ответ. – Ну, хорошо, – Тревишем с досадой помассировал прикрытые веки, – ссорилась ли мисс Бекхайм с кем-либо накануне произошедшего?

Что-то изменилось в лице Рафаила Смита. Его возмущение намёками инспектора на нечто предосудительное испарилось, он ссутулился, и хлипкий стул под ним вновь скрипнул и накренился. С неподдельной болью в голосе он произнёс, обращаясь больше к себе, чем к инспектору:

– С Лавинией на самом деле невозможно было поссориться. Она была истинной леди, инспектор. Пусть порой она и давала волю чувствам… но ко всему прочему она была большим артистом. И ещё она была добра. И вот теперь её нет. Не представляю, как это переживёт Арчи. Он был привязан к ней много больше, чем сознавал это сам.

– Арчи? Полагаю, вы имеете в виду мистера Баррингтона?

Рафаил Смит кивнул и вновь сел прямо. Минута слабости прошла.

– Их связывали отношения… м-м-м… романтического характера? – осторожно поинтересовался Тревишем.

– Их связывали долгие годы искренней дружбы, инспектор, – твёрдо отринул очередные инсинуации Рафаил Смит. – Они были знакомы много лет, а Лавиния всегда проявляла заботу к тем, кто был ей дорог. У неё, знаете ли, было сердце.

– Значит ли это, мистер Смит, что никто в труппе не мог затаить на мисс Бекхайм злобу?

– Это совершенно исключено, инспектор.

– И у вас нет никаких предположений, кто мог нанести несчастной мисс Бекхайм удар вот этим вот ножом? – Тревишем рукой в перчатке эффектно выхватил откуда-то из-за спины нож и поднял его над столом, держа двумя пальцами за кончик рукоятки.

– Ни малейших предположений, инспектор, – на лице свидетеля не отразилось ни замешательства, ни страха.

– А вот эта вещь вам знакома? Можете ли вы назвать её владельца? – Тревишем вновь, словно ярмарочный пройдоха, развернул в воздухе лиловый шелковый платок, испещрённый тёмными пятнами.

– Впервые вижу, инспектор, – всё тем же бесстрастным, даже равнодушным тоном ответил иллюзионист.

Когда свидетель в сопровождении сержанта покидал столовую, инспектор отметил про себя, что обут он в донельзя поношенные молескиновые ботинки, какие лет десять тому назад выдавали благотворительные общества уличным бродягам.

* * *

– …перевернули вверх дном! По чемоданчику с гримом точно ногами топтались! Раскидали вещи по комнате! Вы что же, считаете, что если вы полицейские, то вам всё…

Высокий въедливый голосок следующей свидетельницы инспектор услышал ещё до того, как она, сопровождаемая сержантом, вошла в столовую.

Невысокая, вся в светлых кудряшках, которые сейчас были несколько растрёпаны, девушка предстала перед ним разъярённой фурией, и он предпочёл её успокоить.

– Присаживайтесь, мисс Крамбл, присаживайтесь… Приношу вам свои извинения за некоторые неудобства, но вы должны и сами понимать, что…

– Ничего я не должна! Сэр, – подумав, всё же прибавила она и продолжила уже не так запальчиво, но с прежним недовольством: – Моя комната! Да это же просто кошмар какой-то! Ваши люди… Эти констебли… Они рылись в моих вещах! Даже в ящике с бельём! – голос её взметнулся ещё выше. – Кто им дал такое…

Тревишем понял, что если мисс Крамбл своевременно не унять, то допрос затянется надолго, а этого он допустить никак не мог.

– Сядьте, мисс Крамбл! – инспектор умел быть убедительным, хоть и крайне редко прибегал к подобному тону в разговорах с представительницами женского пола. – Если это принесёт вам облегчение, то знайте, что обыск в вашей комнате проводил я, а не констебли.

Эффи, опешившая от грозного окрика инспектора, послушно опустилась на предложенный стул и растерянно заморгала. Однако так просто капитулировать она не собиралась – вскочив, девушка решительно отставила шатающийся на всех четырёх ногах стул в сторону и приказала тоном оскорблённой королевы в изгнании:

– Сержант, принесите мне нормальный стул. Или же я останусь стоять!

Когда Гатри, предварительно встретившись взглядом с инспектором, принёс из кухни другой стул, девушка царственно ему кивнула и опустилась на сиденье, закинув одну ногу на другую и продемонстрировав инспектору стройные лодыжки в коричневых шерстяных чулках и блестящие лаковые туфли на практичном квадратном каблучке.

– Ваше полное имя, – сухо попросил Тревишем, сделав знак сержанту, чтобы тот приступал к записям.

– Евфимия[16] Полин Танбриджер, – нехотя произнесла девушка, и инспектор чудом удержался, чтобы не хмыкнуть. Пока что всё говорило о том, что имя, данное свидетельнице при рождении, не имело ничего общего с её характером.

– Эффи Крамбл – ваш сценический псевдоним, как я понимаю?

– Да, сэр. И я предпочитаю, чтобы ко мне обращались именно так, – девушка тряхнула кудряшками.

– Мы с сержантом непременно это учтём, – с сарказмом пообещал инспектор. – Где и когда вы родились, мисс Крамбл?

– В Шордиче, в 1912 году.

– Сколько лет вы трудитесь актрисой? – на слове «трудитесь» Тревишем запнулся, внимательно наблюдая за реакцией свидетельницы, и та не замедлила последовать.

– Сколько себя помню, инспектор, – в голосе девушки зазвенели ледяные колокольчики. – Я жанровая актриса. Пою, танцую, выступаю в амплуа субретки. Мне предлагают и характерные роли, и…

– …Это всё, конечно, очень интересно, мисс Крамбл, но где вы находились прошлым вечером, когда мисс Бекхайм обнаружили бездыханной?

– Я услышала крик горничной, когда мы пили… чай в комнате миссис Бенджамин. Сэр. Мы отмечали состоявшуюся накануне премьеру.

– Кто ещё был с вами?

– Миссис Бенджамин, мисс Прайс, мистер Адамсон… – Эффи, прикрыв утомлённые заплаканные глаза, мысленно воскрешала воспоминания о прошлом вечере, стараясь не разреветься перед грубияном-инспектором и его краснолицым сержантом.

– Кто-нибудь из перечисленных вами особ… ну, или вы сами, мисс Крамбл… выходил из комнаты накануне того, как горничная обнаружила тело мисс Бекхайм, зарезанной вот этим ножом?

Вид ножа, который Тревишем отработанным движением выхватил из-за спины и продемонстрировал свидетельнице, произвёл на неё сильнейшее впечатление. Глаза её тотчас же наполнились слезами, черты исказились – и она, неловко прикрывая лицо рукой, не закованной в гипс, принялась бурно всхлипывать:

– О Господи!.. Бедная, бедная Лавиния! Вы это специально, я знаю! Вы специально показали мне его! Вот уж не думала, что в полиции Лондона работают… «тру-у-дя-а-атся»… – ехидство служило Эффи подспорьем в минуты любых жизненных неурядиц, и даже в такой трагический момент она не отказала себе в удовольствии поддеть инспектора его же приёмом, – такие… такие бездушные люди!

Излюбленной манерой инспектора при допросе было выбить почву из-под ног свидетеля, распалив его или же повергнув в смущение, и обычно такой метод оказывался весьма действенным, но на этот раз Тревишем и сам понял, что давление было излишним, а потому смягчился и сменил тактику.

– Сержант, принесите, пожалуйста, стакан воды для мисс Крамбл, – приказал он и прибавил как можно мягче, изобразив извиняющуюся улыбку: – Мисс Крамбл, я прошу простить мне… э-э… некоторую грубость. Но вы должны понимать – произошло убийство, и убийца всё ещё находится в этом доме.

– А вот и ошибаетесь! Сэр, – Эффи, почувствовав его смущение, прекратила всхлипывать и вернулась к прежнему задиристому тону. – Никто из наших не мог этого сделать! Вам бы следовало хорошенько обыскать ближайшие улицы, а не сторожить нас в наших комнатах, будто бы мы все – преступники!

– И кого же мы должны искать в окрестностях Камберуэлл-Гроув? – поинтересовался Тревишем с очень серьёзным видом.

– Как кого?! Умалишённого бродягу, разумеется! Кто же ещё, по-вашему, мог сотворить такое с Лавинией? – Эффи наспех вытерла лицо вынутым из кармашка юбки платком и приняла из рук сержанта стакан, доверху наполненный водой. – А вдруг он сбежал из больницы Модсли, а, сэр? Бог его знает, что за эксперименты там проводят. Люди, знаете ли, всякое болтают.

Пока она торопливо пила, по-детски шмыгая носом, инспектор напряжённо её разглядывал. До сих пор ему не доводилось близко встречаться с людьми артистического склада, и мысль о том, что вся ночь уйдёт на допросы таких вот ненадёжных и невероятно эмоциональных свидетелей, ничуть его не вдохновила. Если каждый будет устраивать подобные представления… Инспектор обречённо вздохнул. А к девяти утра, к моменту, когда в отделение прибудет суперинтендант, он, инспектор Тревишем, должен будет предоставить ему подробный рапорт, вероятного подозреваемого и внятную версию произошедшего. В противном случае повышения в ближайшее время ему не видать.

– Мы рассматриваем и такую вероятность, мисс Крамбл, – уклончиво произнёс он, когда свидетельница немного успокоилась. – Но что вас навело на эти мысли? Вы видели или слышали кого-то постороннего прошлым вечером? Вам показалось, что кто-то с улицы проник в пансион?

– А что, разве такого не могло произойти? Дверь чёрного хода, между прочим, всегда открыта. И прислуги вчера в доме не было.

– То есть сами вы ничего не видели? – уточнил Тревишем, вынудив девушку кивнуть. – Тогда давайте вернёмся к вопросам. Значит, вы сидели в комнате миссис Бенджамин и никуда не выходили? И не припоминаете, чтобы кто-то другой покидал комнату?

– Нет, не выходила. Нет, не припоминаю.

Эффи, как всегда после бурных слёз, впала в оцепенение, инспектор же, напротив, испытал прилив сил.

– С кем из членов труппы у мисс Бекхайм были натянутые отношения?

– Ни с кем. Лавиния со всеми хорошо ладила. Сэр.

– Мисс Бекхайм никогда не упоминала, что опасается кого-то?

– Нет, я ни о чём таком не знаю. Сэр.

– У неё были долги?

– Мне ничего об этом неизвестно. Сэр.

– Что было после того, как закричала горничная? Вы сразу поняли, что случилось что-то… э-э… что-то необычное? – инспектор постарался избежать слова «убийство», чтобы не вызвать у свидетельницы новый приступ рыданий.

– В гостиной играла музыка. А вот потом… – девушка судорожно всхлипнула, но справилась с собой, и у полицейских одновременно вырвался вздох облегчения, – потом стало понятно… Элис так голосила, что её бы и в Дорсете услышали, – привычное ехидство лишь слабой тенью скользнуло в её тоне. Горе не оставило места ни возмущению, ни злости – Эффи Крамбл больным, воспалённым взглядом посмотрела на инспектора: – Когда мы с Имоджен вошли в ванную, то Лавиния лежала там, в воде… Почти как Офелия. Всё вокруг было красным, а её лицо – белым, как лепестки лилии.

Девушку вдруг охватила дрожь – она умолкла, пытаясь прийти в себя, чтобы сказать что-то ещё, и, наконец, справившись с эмоциями, произнесла, глядя на инспектора жалобно, уже без прежней бравады:

– Найдите этого человека, сэр. Пожалуйста. Лавиния такого не заслужила.

– Непременно, мисс Крамбл. Именно за этим мы и находимся здесь. А теперь взгляните сюда. Эта вещь вам ничего не напоминает? – Тревишем опасливо показал свидетельнице краешек шёлкового платка, стараясь держать его так, чтобы тёмные пятна не бросались ей в глаза.

– Нет, сэр. Впервые это вижу. Я могу идти?

– Конечно, мисс Крамбл. Идите и как следует отдохните. Сержант Гатри проводит вас наверх.

* * *

После допроса мисс Крамбл инспектор не рискнул вызвать кого-то из актрис, решив дать себе передышку. Эдди Пирс, вошедший в столовую вслед за сержантом, с первого взгляда показался ему на редкость спокойным и рассудительным молодым человеком, но впечатление это было ошибочным.

Как только свидетель, аккуратно подтянув светлые фланелевые брюки, которые в тандеме с белыми парусиновыми туфлями создавали ощущение, что он только что прогуливался по палубе собственной яхты, опустился на жалобно скрипнувший стул (Тревишем вовсе не намеревался отказываться от своей методики ведения допросов), то заявил, решительно глядя инспектору в глаза:

– Сэр, мне нужно серьёзно с вами поговорить. Я долго думал… Слишком долго, – прибавил он с досадой на самого себя. – Так вот…

– Сначала представьтесь, пожалуйста, – попросил Тревишем, которому никоим образом не понравилось возбуждённое состояние молодого человека.

– Эдвард Веллингтон Пирс, родился в Брентфорде в 1910 году. Моя мать была танцовщицей и выступала под именем Бетти Пирелли. В труппе ангажирован на амплуа танцора и лирического героя. В театре «Эксельсиор» выступаю с…

– Это всё потом, потом, мистер Пирс, – прервал его инспектор. – Мы к этому вернёмся при необходимости. Так о чём вы, говорите, долго думали?

Эдди, который легко терял мысль, если его перебивали, умолк и растерянно заморгал.

– Я, сэр, долго, слишком долго думал о том… – начал он быстро, опасаясь, что его снова прервут, но Тревишем, стиснув зубы, сделал над собой усилие и промолчал. – В общем, теперь я почти уверен в том, что… что мисс Бирнбаум тоже убили.

От неожиданности инспектор подался вперёд.

– Мисс Бирнбаум? Это вы о несчастном случае, который недавно произошёл в театре?

– Да, сэр. Я думаю, что её смерть не была случайной.

– И что же навело вас на такие мысли, мистер Пирс? – Тревишем, не спуская глаз со свидетеля, придвинул к себе пепельницу, вынул из кармана пиджака серебряный портсигар, картонку со спичками и закурил. Сизый дымок поплыл над столом, отчётливо различимый в тусклом свете настенных ламп.

– Сам не знаю, сэр. Я, признаться, сначала и не думал ни о чём таком, но после того, что произошло с Лавинией… С мисс Бекхайм, я имею в виду. Разве это не доказывает, что и с мисс Бирнбаум случилось нечто подобное?

– Мисс Бекхайм ударили ножом, когда она принимала ванну, мистер Пирс, – Тревишем предъявил свидетелю нож, внимательно наблюдая за его реакцией, но на лице молодого человека читалось только любопытство, смешанное со вполне естественным добропорядочным ужасом. – А мисс Бирнбаум, насколько я помню, упала с декораций и получила тяжёлые травмы, несовместимые с жизнью. Сержант Гатри выезжал на место происшествия и самым внимательным образом осматривал тело погибшей. Правда, сержант? Вы ведь тщательно осмотрели тело погибшей тем трагическим утром?

Из угла столовой донеслись неразборчивые заверения, сопровождаемые ёрзаньем ножек стула по половицам.

– Припомните хорошенько, Гатри, показалось ли вам тогда что-либо подозрительным? – продолжил Тревишем, вынудив сержанта, с лицом ещё более красным, чем обычно, встать и выйти вперёд.

– Нет, сэр, – выдавил, наконец, тот, страдальчески моргая и наливаясь апоплексическим багрянцем. – Ничего подозрительного обнаружено не было.

– Во-о-от, мистер Пирс, слышали? Ничего подозрительного обнаружено не было, – Тревишем кивком разрешил сержанту сесть, и повернулся к свидетелю: – Так почему же у вас возникла уверенность, что мисс Бирнбаум стала жертвой преднамеренного убийства? Возможно, у вас имеются какие-то сведения, которые вы получили от самой мисс Бирнбаум? Ну, например, что она боялась кого-то в труппе или вне её. Получала угрозы, подвергалась давлению. А, мистер Пирс?

Несмотря на то, что в столовой было прохладно, Эдди ощутил горячее покалывание в ладонях. Промолчать он теперь уже не мог, но и дальнейший ход событий внушал ему справедливые опасения.

– Так что же, мистер Пирс? Если вам что-нибудь известно, то сейчас самое время рассказать об этом, – наседал Тревишем, вминая окурок в щербатое блюдце за неимением под рукой пепельницы.

Эдди тяжело вздохнул, но решение было уже принято.

– Насчёт угроз, сэр. И давления. Люсиль в труппе приходилось нелегко.

– Что это значит – нелегко? Что вы имеете в виду?

– К ней излишне придирались, сэр. И даже… – Эдди вздохнул, но деваться уже было некуда: – И даже устраивали всяческие неприятности. Однажды, например, подкинули на подушку дохлую мышь. А ещё один раз сунули в чашку с чаем несколько мух. И испортили платье, загубили цветок…

– Вот уж неприятности так неприятности, – Тревишему всё это уже было прекрасно известно, и повторно выслушивать мелкие дрязги убогого театрального мирка в его намерения не входило. На часах было два пополуночи, и тьма за окном превратилась в огромную чернильную кляксу, а это ведь был всего лишь третий свидетель по счёту. И ни один ещё не сообщил что-либо стоящее. – И вам известно, кто всё это проделал? – спросил он без большого интереса.

Эдди оттянул воротничок рубашки и сразу стал похож на ученика воскресной школы, который не выучил заданный псалом.

– Я… я могу только догадываться, сэр… В точности я не могу сказать… Но было не только это, сэр.

– Что же ещё? Мисс Бирнбаум плюнули в пудреницу?

– Ей прислали письмо, и она…

– Она испугалась? Пожаловалась вам?

– Нет, что вы, сэр, – свидетель покачал головой, и губы его тронула слабая улыбка. – Сразу видно, что вы не знали мисс Бирнбаум. Она никого и ничего не боялась. И уж тем более не стала бы жаловаться мне или… или даже кому-то другому. Она только хохотала в лицо тем, кто пытался задеть её за живое, но я-то знал, какая она на самом деле ранимая и чувствительная, – молодой человек бесхитростно посмотрел на полицейского, и в огрубелой душе Тревишема шевельнулось подобие жалости к молодому идиоту.

– Так что с письмом, мистер Пирс? В нём были угрозы?

– Не знаю, сэр, что в нём было, но мисс Бирнбаум разорвала его в клочья и очень расстроилась. Она не призналась мне в этом, но я видел, что на сердце у неё застыла тяжесть.

– Застыла тяжесть… – повторил инспектор, с любопытством глядя на рафинированного молодого человека, изъясняющегося, будто юная участница поэтических чтений. – Это всё, мистер Пирс? Тогда давайте вернёмся к событиям вчерашнего вечера.

– Есть ещё кое-что, сэр, – свидетель упрямо качнул головой, и на лоб его упала блёклая волнистая прядь. – Мне кажется, что я мог видеть того человека, который прислал письмо, огорчившее мисс Бирнбаум.

– Вот как. И где вы его видели? Здесь, в пансионе? Или в театре?

– Ни там и ни там, сэр, – со свидетелем начала происходить странная метаморфоза: он заёрзал на стуле, отчего тот чуть не развалился на части, потом принялся откашливаться, приглаживать волосы на косой пробор и вообще всячески тянуть время, которого у инспектора оставалось всё меньше и меньше.

– Так где вы видели человека, приславшего мисс Бирнбаум письмо? – голос Тревишема звучал крещендо с каждым следующим словом. Этот румяный и кудрявый молодчик в тщательно отутюженном костюмчике начинал не на шутку его раздражать.

– В парке Бетнал-Грин. Он ожидал мисс Бирнбаум на лавочке за фонтаном, а когда она пришла и села рядом…

– Погодите, а вы-то там что забыли?

– Я… следил за мисс Бирнбаум, – с несчастным видом признался свидетель.

– Следили?!

– Я понимаю, что повёл себя самым недостойным образом! Отлично понимаю! Но так уж вышло, что я просто не мог больше терзаться в сомнениях. Мне была невыносима мысль о том…

– Это всё потом, мистер Пирс, потом, – Тревишем не собирался выслушивать нелепые оправдания юнца. – Так что было дальше?

– Они какое-то время мирно разговаривали, а потом мисс Бирнбаум вскочила и собралась уходить, но джентльмен не позволил ей этого сделать. Схватил её за руку – вот так, – Эдди обхватил собственную руку повыше локтя, – и не выпускал. Разумеется, я счёл нужным вмешаться.

– Ну конечно, – кивнул Тревишем. – Разумеется. Как же иначе. Я даже не сомневался. Вы запомнили, как выглядел тот невоспитанный и грубый джентльмен?

– К сожалению, нет, сэр. Когда я подбежал к скамейке, он уже уходил, и я видел только его спину.

– И?.. – инспектор закатил глаза и нетерпеливо покрутил запястьем: – Высокий он был или низкий, тучный или тощий, хромал или шагал пружинисто, как молодой. Ну, соображайте же побыстрее, мистер Пирс!

– Я как-то… – Эдди Пирс с извиняющейся улыбкой пожал плечами: – Я не догадался рассмотреть его, сэр. Меня в тот момент больше волновала мисс Бирнбаум.

– Ну конечно… – протянул Тревишем сварливо. Две четверти часа коту под хвост. Никакой ценной информации, кроме того, что он и так уже знал: похищение жемчужины было заказным, и у заказчика с исполнительницей явно были разногласия. Не сошлись в размере гонорара или ещё что. – И как она отнеслась к вашему чудесному появлению из кустов, или где вы там сидели? – ехидно поинтересовался он.

Свидетель покраснел и на вопрос предпочёл не отвечать.

– Где вы вчера находились, когда обнаружили тело мисс Бекхайм?

– В гостиной, вместе с Джонни Кёртисом. Мне в голову пришла любопытная мысль, как можно освежить наш номер, и мы запустили пластинку…

– Как долго вы находились в гостиной?

– Не помню, сэр. Кажется, мы спустились без четверти одиннадцать, после того, как выпили по бокалу шампанского наверху. И были там всё время, пока горничная не начала кричать.

– Кто-то проходил из коридора в столовую мимо вас?

– Не знаю, сэр. Я вряд ли бы это заметил, потому что виктрола стоит в нише, а я не отходил от неё, считая такты.

– А Джонни Кёртис? Он отлучался куда-нибудь?

– Один раз, – крайне неохотно подтвердил Эдди Пирс. – Он принёс сверху полбутылки шампанского.

– Шампанское, я смотрю, у вас тут вчера лилось рекой, – заметил Тревишем, относившийся к неумеренным возлияниям неодобрительно. – Вот этот предмет гардероба вам знаком? Посмотрите внимательно, мистер Пирс.

Инспектор бросил на стол платок из лилового шёлка. Тёмные пятна на нём уже подсохли и выглядели необычайно зловеще. Свидетель посмотрел на платок, и лицо его приобрело нездоровый, желтовато-серый оттенок. Тем не менее после короткой паузы он произнёс, не глядя на инспектора:

– Никогда его прежде не видел, сэр.

* * *

Старомодные часы в футляре из потемневшего красного дерева пробили три пополуночи, когда вслед за сержантом в столовую вошла тучная немолодая дама, кутавшаяся в тёплую шаль с серебристой бахромой. Точно такая же шаль была у старенькой нянюшки, присматривавшей за инспектором и его сёстрами в бытность их подвижными и лишёнными какой-либо совести детьми, а потому Тревишема посетило мимолётное чувство вины и оно же вынудило негромко приказать Гатри заменить для свидетельницы стул.

– Благодарю, сэр, – дама церемонно уселась и тщательно разгладила ладонями складки на подоле тёмного, по виду вдовьего шерстяного платья. Ноги её в чёрных нитяных чулках были обуты в высокие разношенные башмаки с тугой шнуровкой.

Лицо её выглядело заплаканным, она часто моргала, хотя тусклое освещение столовой оставляло желать лучшего, и вид у неё был расстроенный и, вместе с тем, до странности удовлетворённый, как у человека, который долго о чём-то тревожился и, наконец, получил известие, подтверждающее самые худшие его предположения.

– Назовите ваше полное имя, – приступил к процедуре допроса инспектор, предварительно дав сержанту знак, чтобы тот начинал записывать.

– Сара Матильда Бенджамин, сэ-эр, – певуче протянула свидетельница и кротко улыбнулась. – На Матильде моя матушка настояла, уж больно ей это имя по сердцу было. Отец в ней души не чаял, вот и стала я Матильдой, а могло и хуже выйти – матушка моя с фантазией женщина была… А можно мне стакан воды, сэ-эр? Не откажите, будьте так любезны. В горле совсем пересохло, – её смуглое лицо жалобно сморщилось, как будто каждое произносимое слово причиняло ей массу страданий.

Инспектор вздохнул, но не нашёл резона отказать свидетельнице в этой невинной просьбе. Пока сержант небрежно хлопал на кухне дверцами шкафчиков – вновь что-то, жалобно тренькнув, то ли разбилось вдребезги, то ли покатилось со звоном по плиточному полу – Тревишем начал отрывисто задавать вопросы:

– Мисс Бенджамин, где вы находились в тот момент, когда горничная обнаружила тело мисс Бекхайм?

– Миссис, с вашего позволения, сэ-эр, – поправила его свидетельница. – Я была у себя в комнате, и знаете, сэ-эр, это было поистине ужасно! Несчастная Элис так кричала, что у меня просто сердце остановилось – думала, богу душу отдам! – она прижала руку к необъятной груди и принялась тяжело дышать.

– В какое время вы услышали крик?

– Да разве же придёт в голову смотреть на часы в такой-то момент, сэ-эр? – укоризненно протянула свидетельница.

– Был ли в то же самое время в вашей комнате кто-либо ещё?

– Народу у меня полно было, – доверительно призналась словоохотливая миссис Бенджамин и, всякий раз кивая, принялась перечислять: – Мистер Пропп – такой умница, так нас всех выручает, руки у него золотые просто!.. Мисс Прайс, конечно же, ещё мисс Кингсли… Когда внизу закричали, бедняжка чуть не лишилась чувств, я уж думала, конец ей придёт, так она побледнела… Мистер Адамсон, само собой, мистер Смит… Нет, – спохватилась она, – этот ушёл много раньше, его тогда с нами не было… А вот мистер Баррингтон был, ну, и мисс Крамбл.

– Кто-нибудь из них выходил из комнаты незадолго до того, как закричала горничная? Можете припомнить, кто именно?

Сержант Гатри поставил перед свидетельницей стакан, и она благодарно ему улыбнулась, но к воде не притронулась.

– Да все, сэ-эр. Все куда-нибудь да выходили, а потом снова входили… У нас же была вечеринка по случаю премьеры, – миссис Бенджамин пожала плечами. – Попробуйте-ка эту братию заставить сидеть смирно! Они же неугомонные. Только один мистер Пропп как сел у камина, так и сидел весь вечер, всё на мисс Прайс глядел, глядел… А, нет, и он бегал то за шалью для неё, то за сумочкой, – припомнила она, чуть нахмурившись.

– Интересно получается, миссис Бенджамин, – Тревишем прищурился. – Один из предыдущих свидетелей утверждает, что во время вечеринки никто из вашей комнаты не выходил. Как же так? Что вы на это скажете?

Он ожидал, что свидетельница смутится, начнёт ахать, сетовать на память и всплёскивать руками. Однако миссис Бенджамин только хитро разулыбалась и принялась кивать, как китайский болванчик, отчего крупный узел тёмных вперемешку с седыми волос на её затылке начал мелко подпрыгивать, и из него вдруг выпало несколько шпилек.

– Ох, спасибо, золотко… Это я не вам, сэ-эр… – миссис Бенджамин одарила инспектора кроткой улыбкой, благодарно кивнула сержанту, оказавшемуся на редкость расторопным и услужливым, и спрятала поднятые им шпильки в один из многочисленных карманов.

– Так что же насчёт ваших гостей? – потерял терпение Тревишем, заподозривший, что свидетельница собирается морочить ему голову.

– Так никто и не покидал, сэ-эр! Свидетель-то ваш вам вот нисколечко не солгал! Сначала да – все ходили кто куда, по разной надобности. Ну так и Лавиния в это время ещё была жива-живёхонька!

– Откуда вам это известно? – быстро спросил Тревишем.

– Так я сама её видела, сэ-эр, – миссис Бенджамин поморгала и, подумав, добавила: – И Мардж Кингсли тоже.

– Вы с ней говорили? Она как-то объяснила, почему не участвует в общем застолье?

– Я её окликнула, сэ-эр, но она была уже в конце коридора, и не отозвалась. Туговата она на одно ухо стала после той ужасной простуды, что подхватила в Ипсвиче года четыре назад, вот я и не стала её беспокоить, да ещё мальчики внизу завели свою музыку… В общем, я и не стала ей докучать. Тем более что она явно направлялась вниз, чтобы принять ванну.

– Почему вы так решили?

– На ней был один из её шикарных халатов, сэ-эр, и в руках саквояжик из плетёной соломки с умывальными принадлежностями. Наша Лавиния когда-то была птицей высокого полёта и привычки сохранила самые аристократические, – миссис Бенджамин вздохнула с непритворной печалью, и глаза её заблестели от выступивших слёз. – Никому ведь, добрая душа, зла не делала. Как подумаешь, что у кого-то могло хватить духу, чтобы такое с ней… – она вынула из кармана носовой платок и высморкалась трубно и без всякой деликатности. – И вот после этого, сэ-эр, никто никуда уже не выходил, это я и под присягой могу подтвердить, если понадобится, – свидетельница выпрямилась и торжественно посмотрела на инспектора.

– То есть все спустились, только когда закричала горничная?

– Именно так, сэ-эр, и, скажу я вам, никто даже не ожидал, что маленькая Элис может так голосить. Как, интересно, она там, бедняжечка? Такое потрясение для неё. Так ведь и рассудка лишиться недолго. Как представлю, что она пережила… – и миссис Бенджамин покачала головой и пустилась в многословные сожаления.

Перед тем, как отпустить свидетельницу и вызвать следующего постояльца пансиона, инспектор вынул окровавленный платок и, аккуратно сложив его вчетверо, положил на краешек стола.

– Знакома ли вам эта вещь, миссис Бенджамин?

Заворожённо глядя на улику, она медленно протянула к ней руку и тут же отдёрнула, заметив на сгибе тёмное, уже подсохшее пятно.

– Нет, сэ-эр, – мелко затрясла она головой, и несколько шпилек вновь выскользнули из небрежного узла. – Нет, нет! Боже мой… Как же так-то?.. Никогда не видела ничего подобного!

Свидетельница заметно разволновалась, и Тревишем не стал повторять трюк с ножом, чтобы не нервировать её ещё больше. Тем более что он наконец-то набрёл на что-то стоящее – миссис Бенджамин явно узнала платок. Выходит, что и предыдущие свидетели узнали его? То есть все они лгали ему. Все до единого. Изворачивались, выгораживали себя или кого-то другого… Держали его, Тревишема, за последнего болвана!.. Лицо инспектора сравнялось цветом с физиономией сержанта Гатри, и сердце Мамаши Бенни трусливо заметалось в груди – затрепыхалось пойманной птицей, пытающейся вырваться на свободу.

Глава семнадцатая, в которой горничная Элис удостаивается от инспектора Тревишема искреннего комплимента, а Оливия Адамсон вновь получает полезный совет, следовать которому вовсе не собирается

Вывод, сделанный инспектором, заставил его ускорить процедуру допроса. Времени на то, чтобы беседовать с каждым подозреваемым по душам, уже не оставалось, и осознание того, что он не имеет права потерпеть неудачу и лишиться шанса занять соответствующую своим способностям должность – и из-за кого? из-за горстки мелких прохиндеев! – привело его в исступление.

До того момента, как миссис Бенджамин, похожая на всех английских нянюшек, вместе взятых, не солгала инспектору, глядя ему при этом прямо в глаза, он как раз начал допускать мысль, что преступником может оказаться лицо постороннее, не проживающее в пансионе. Теперь же его подозрение в том, что убийца и похититель ценного экспоната может сидеть на расстоянии вытянутой руки, превратилось в непоколебимую уверенность.

Вместе с тем Тревишем, действующий всегда наиболее эффективно в условиях ограниченного времени, ощутил азарт. Он начал много курить, совсем как в собственном кабинете, и вскоре столовую пансиона было сложно отличить от какого-нибудь традиционного клуба на Дувр-стрит, где после обеда джентльмены предаются раскуриванию сигар или турецких кальянов. Он перестал рявкать на Гатри, что тот опрометчиво счёл добрым знаком, и стал преувеличенно, прямо-таки издевательски любезен со свидетелями и в особенности свидетельницами. Он расставлял хитроумные ловушки, множество раз задавал одни и те же вопросы, отличавшиеся лишь деталями, но не сутью, заставлял допрашиваемых терять спокойствие, и ни на минуту не забывал следить за временем, которое отмеряли старомодные викторианские часы. «Так-то-оно-так, так-то-оно-так», – одобрительно пощёлкивала минутная стрелка, секундная же дребезжала назойливо, как комар, и натужно описывала круг за кругом поверх латунного циферблата.

Апатичная заплаканная девица по имени Марджори Кингсли являла собой полную противоположность собранной, всей какой-то заострённой, как фехтовальная рапира, актрисе с вычурным имечком Имоджен Прайс. Если первая в изнеможении плюхнулась на стул, отчего тот чуть не развалился на части, то вторая уселась с достоинством и долго оправляла складки на шерстяной юбке в мелкую клеточку. У первой на ногах были бесформенные грубые башмаки с пуговками, прикрывающие щиколотки, у второй – замшевые, на двухдюймовых каблуках, туфельки цвета зимородкова крыла.

Кингсли разговаривала неуверенно, всё время противоречила сама себе и в отчаянии заламывала руки, когда инспектор играючи доказывал несостоятельность её свидетельских показаний. Под конец допроса, увидев платок, весь в ржавых пятнах, она, как и остальные свидетели, заявила, что впервые его видит, а после разрыдалась, некрасиво кривя пухлые губы, и её пришлось отпаивать водой. Укоризненный взгляд сержанта Гатри Тревишем предпочёл не заметить.

Прайс оказалась крепким орешком. Несмотря на полное ощущение, что её мысли далеки от пансиона на Камберуэлл-Гроув и недавних событий, на вопросы она отвечала толково и присутствия духа не теряла, хотя инспектор и приложил для этого немало усилий. С прямой спиной, невозмутимая и собранная, свидетельница ловко парировала выпады инспектора, как если бы они оба и правда упражнялись в фехтовании. Сбилась она только один раз, когда увидела окровавленный платок. Глаза её чуть расширились от удивления, раздался судорожный вдох – и мгновение спустя она так же, как и прочие обманщики и лгуньи, твёрдо произнесла, что видит эту вещь впервые.

Свидетель, вызванный следующим, ничего нового к показаниям остальных не добавил. Среднего роста, большелобый, с хрящеватыми торчавшими ушами, он был одет в такие измятые брюки и рубашку, словно всё время ожидания, пока его вызовут на допрос, мирно проспал в постели. На ногах Джона Кёртиса красовались щёгольские лаковые туфли, родом он был из Дарема, и лиловый шёлковый платок видел первый раз в жизни, равно как и орудие преступления.

Часы пробили половину шестого, когда в столовую, где под потолком зависло пыльное облако табачного дыма, вслед за сержантом вошёл невысокий тщедушный джентльмен с высокими залысинами на лбу и с порога представился костюмером труппы, мистером Гумбертом Проппом. После этого он довольно назойливо и бесцеремонно принялся настаивать на том, чтобы приготовить чашку чая для мисс Прайс, между прочим, ведущей и крайне многообещающей актрисы театра «Эксельсиор». Инспектору даже пришлось урезонить воинственного мистера Проппа в свойственной ему резкой манере, после чего сержант Гатри позволил себе уже второй по счёту укоризненный взгляд.

Свидетель оказался злопамятным. На вопросы отвечал односложно, в глаза инспектору не смотрел – сидел, откинувшись на спинку стула и наглым образом покачивая острым мыском туфли из превосходно выделанной, коньячного оттенка кожи. Туфли явно были сшиты на заказ, как, впрочем, и отличный костюм из зеленоватой шерсти в мелкую серую полоску. Как подсказывал Тревишему житейский опыт, такие костюмы носят люди законопослушные, основательные, практичные – в общем, не те, кого ожидаешь встретить среди комедиантов, фокусников и девиц, дрыгающих на сцене тощими ногами. Другое дело туфли мистера Проппа. Вот они-то как раз выдавали в хозяине авантюрную жилку; намекали на скрытые страсти, тлеющие под маской благопристойности, как подземное пламя под спудом изо мха и болотного вереска.

При виде окровавленного платка мистер Пропп не выказал никаких эмоций. Просто пожал плечами, наглец. Часы пробили шесть утра, и Тревишем, с трудом удержавшись от крепкого словца, махнул сержанту рукой, чтобы тот проводил свидетеля в его комнату и привёл следующего.

* * *

Гатри всё же пришлось приготовить чай, внеся в живописный беспорядок на кухне новые художественные штрихи. Экспрессию землистых тонов рассыпанного по всему кухонному столу дарджилинга разбавляло элегическое спокойствие белоснежных островков сахара и молочных лужиц, а суровую сдержанность туго свёрнутых полотняных салфеток сержант отринул вовсе, попросту заменив их кухонным полотенцем в крупных фиалках, выполненных в акварельной манере.

Разумеется, всем было бы намного удобнее, если бы чай приготовила Элис, но заплаканная горничная, кутавшаяся в шерстяную накидку, только растерянно моргала, шмыгала носом и к осмысленным действиям явно была не способна. Чашка горячего чая согрела её, и девушка, наконец, поняла, что для того, чтобы находиться в центре внимания, совсем не нужно беспрестанно рыдать, достаточно лишь связно отвечать на вопросы инспектора.

Для Тревишема Элис оказалась незаменимой свидетельницей. Она не замыкалась, как остальные, в горестном осмыслении произошедшего, и к подробным и въедливым вопросам инспектора относилась без всякого предубеждения. О каждом постояльце пансиона она, нисколько не смущаясь, сообщила столько всего любопытного, что Тревишем мысленно возблагодарил господа за такого ценного и наблюдательного свидетеля. На ногах у горничной, как он успел заметить, были скромные закрытые туфли с закруглённым мыском, и только одна деталь – круглая пуговка на ремешке, обтянутая алым шёлком – вызвала у него смутное неодобрение.

Платок Элис узнала сразу, хотя ей и показали лишь его уголок, не запятнанный кровью жертвы. Уже в полной мере оправившаяся от потрясения, горничная уверенно заявила:

– Это мистеру Баррингтону принадлежит, сэр. Он носит этот платок с синим бархатным жилетом. Я тысячу раз его на нём видела, сэр.

– Какая же ты умница, Элис, – искренне восхитился инспектор, и от его похвалы горничная стала пунцовой.

* * *

Элис готова была хоть целый день отвечать на вопросы инспектора, отнёсшегося к ней с таким вниманием, но часы пробили половину седьмого, и сержант получил приказ привести следующего свидетеля.

На сей раз это была миссис Сиверли, хозяйка пансиона. Первое, что она сделала, войдя в столовую, так это демонстративно принюхалась. Крепкий табачный дух, казалось, пропитал весь первый этаж – даже вездесущие сквозняки не сумели разогнать слоистые клубы дыма. Вынув из кармана носовой платок (такой незатейливый, без единого намёка на кружево или вышивку, что мог бы принадлежать судомойке), она сложила его треугольником и поднесла к трепетавшим от возмущения ноздрям. Инспектор сделал вид, что не уловил намёка, но очередную сигарету, зажжённую незадолго до её прихода, он всё же аккуратно притушил.

После удачи с Элис Тревишем ожидал чего-то подобного и с хозяйкой пансиона, но жестоко ошибся. Пожилая дама на вопросы отвечала неохотно и немногословно. Держалась она не то чтобы замкнуто, но всем своим видом стремилась показать, что является тут хозяйкой, а вот полицейские всего лишь гости, причём нежеланные и не слишком-то воспитанные. От чая она отказалась, красноречиво выгнув бровь (в самом деле, какое нахальство – предлагать ей её же собственный чай в её же собственном доме!), о постояльцах ничего нового, чего бы не знал инспектор, не сообщила, и, в общем-то, оказалась бесполезной.

– Я не привыкла обсуждать своих постояльцев, сэр. Особенно с полицией, – с достоинством произнесла она.

«Скажите, пожалуйста! А к преступлениям, значит, старушенция привыкла?» – подумал инспектор, с брезгливым любопытством оглядывая пожилую даму.

Обута она была в остроносые тёмно-коричневые туфли со сбитыми каблуками, и Тревишем, упорно искавший подтверждения своей теории о людских типажах и характерах, удовлетворённо хмыкнул.

«Старая вешалка, недолюбливающая полицию и не замечающая ничего дальше собственного носа. Такая охрипнет, но собьёт цену на пару монет даже у самого скупого мясника», – подумал он с неприязнью.

«Полицейская ищейка! Вам лишь бы хватать невинных людей!» – маленькие бесцветные глазки миссис Сиверли презрительно сузились за стёклами очков.

Вслух же оба произнесли совсем другие слова.

– Я надеюсь, сэр, вы употребите свой авторитет, чтобы не допустить к нам сюда репортёров? – вежливо поинтересовалась она. – Я бедная вдова, и кроме пансиона у меня нет других источников дохода. Сами понимаете, что репутация заведения, которым интересуется полиция… – и она выразительно покачала головой. – Боюсь, это может разорить меня.

– Ну разумеется! – с лёгкостью пообещал Тревишем. – Употреблю все свои связи, непременно! А пока взгляните-ка вот на это.

Демонстрация окровавленного платка, как и орудия преступления, немного сбила спесь с несговорчивой свидетельницы. Обхватив морщинистую шею костлявой ладонью, она принялась беспомощно открывать и закрывать рот, и инспектор, сжалившись, прикрыл улики картонной папкой. После долгих увещеваний он сумел из неё вытянуть, что шейный платок принадлежит одному из постояльцев, а именно мистеру Баррингтону.

Сразу после этого повеселевший Тревишем отдал сержанту приказ проводить свидетельницу и, не откладывая, принялся за рапорт для суперинтенданта. Он был изрядно доволен собой.

* * *

В ожидании, когда его вызовут, Филипп не смог уснуть и на минуту. Он до изнеможения мерил шагами узкую, будто монашеская келья, комнату, прислушиваясь к звукам в коридоре. Шаг, второй, третий – вот и окно; поворот, шаг, ещё один – и перед ним платяной шкаф с зеркальной дверцей. В мутном зеркале отражался взлохмаченный тип с перекошенным лицом, и Филиппу на миг пришло в голову, что, когда он в очередной раз повернётся к нему спиной, зеркальный двойник бросится на него. Вызов к инспектору показался избавлением от морока.

Тревишем встретил его весьма любезно. Предложил курить, придвинул к краю стола блюдце со следами пепла. Вид у него был обманчиво дружелюбный.

– Да уж, мистер Адамсон, вам, конечно, можно только посочувствовать. Самый разгар театрального сезона, и тут такое происшествие, – он покачал головой и осведомился: – Вы уже подвизались прежде на поприще драматургии?

– Нет, инспектор, это мой первый опыт драматурга и… антрепренёра труппы тоже, – не стал скрывать положение дел Филипп.

– Что ж, – Тревишем развёл руками, – думаю, вы и сами всё понимаете, мистер Адамсон. Я вынужден до выяснения всех обстоятельств закрыть театр «Эксельсиор», а вас, – он с извиняющейся улыбкой пожал плечами, – и всех актёров попросить не покидать город.

Филипп предвидел такое развитие событий, но всё же удар был слишком силён.

– Неужели… Неужели же, инспектор, никак нельзя разрешить нам продолжить выступления? Понимаете, для многих членов моей труппы театр – единственный источник дохода, – Филипп ненавидел себя за этот умоляющий тон, а Тревишема – за снисходительную усмешку, которую тот и не думал скрывать.

– Боюсь, что никак не могу этого позволить, мистер Адамсон, – инспектор словно и сам был искренне раздосадован, но злорадный блеск в глазах выдавал его. – Один из артистов труппы – убийца. Вы ведь не будете отрицать очевидное?

Филипп отрицать ничего не стал, только прикрыл на секунду воспалённые глаза, чтобы не видеть самодовольное лицо инспектора. По неизвестной причине Тревишем вызывал у него безотчётную неприязнь, а также подозрение, перерастающее в уверенность, что чувство это взаимно.

– Так вот, мистер Адамсон… Кстати, как ваш знаменитый отец отнёсся к этим… м-м-м… театральным экспериментам? С одобрением, я надеюсь? – Тревишем двусмысленно хохотнул, впечатывая окурок в фарфоровое блюдце.

– О моих театральных экспериментах, инспектор, моему отцу ничего не известно, – холодно пресёк его неуместное веселье Филипп. – Мы много лет не встречались и ничем друг другу не обязаны. Успех моей пьесы, о котором мы прочтём в утренних газетах, будет лишь моей заслугой.

Тревишем окинул свидетеля быстрым взглядом. Мятый габардиновый костюм, яркая жилетка из жатого шёлка, на ногах чёрно-белые спектейторы с затейливой перфорацией. Таких молодчиков, одетых с небрежным шиком, часто можно увидеть в Сохо, Вест-Энде, Блумсбери – во всех этих новомодных клубах, в которых танцуют заокеанские дикие танцы, художнических мансардах, где пьют коктейли, намешанные чёрт знает из чего и где стены увешаны самой невообразимой мазнёй в нарочито грубо сколоченных рамах. Тревишем припомнил высокую, исполненную истинного достоинства фигуру Джона Адамсона, его манеру вскидывать над клавишами холеные ладони с длинными пальцами, замирать на мгновение, как перед прыжком с высоты, и обрушиваться на слушателей чарующими звуками, пленять их души подлинным искусством, которое и есть тот светоч в нашем несовершенном мире, что не даёт угаснуть надежде.

– Вам знакомы этот предметы, мистер Адамсон? – тон инспектора был сух и бесстрастен, и Филипп понял, что со светской беседой покончено. – Подумайте хорошенько, прежде чем отвечать, – предупредил он, расстелив на столе испещрённый пятнами платок и выложив на него орудие преступления.

– Нет, инспектор, я вижу их впервые, – покачал головой Филипп, чувствуя, как наливается свинцовой тяжестью затылок.

Лиловый шейный платок он не узнал, но от вида мятого шёлка в темно-ржавых пятнах на него накатила дурнота. На лбу выступила испарина, сердце учащённо забилось где-то под мышкой, табак приобрёл отчётливый медный вкус – слишком много неудач с самого начала, слишком много…

Тревишем внимательно наблюдал за метаморфозой. Свидетель побледнел, бессильно откинулся на спинку жалобно скрипнувшего стула, сигарета в его руке задрожала.

– Мистер Адамсон, где вы находились, когда раздался крик горничной?

– Наверху, в комнате миссис Бенджамин.

– Кто ещё был там?

– Мисс Крамбл, мисс Кингсли, мисс Прайс, мистер Пропп и мистер Баррингтон. Эдди Пирс и Джонни Кёртис находились внизу.

– Как вы это определили?

– Из гостиной доносились музыка, голоса…

– То есть вы знаете только со слов мистера Пирса и мистера Кёртиса, что они были внизу, а не где-нибудь ещё? Сами вы их там не видели и в гостиную не спускались?

– Ну, в общем, да, – нехотя подтвердил свидетель. – Но Джонни Кёртис несколько раз поднимался к нам и врать ему резонов не было.

– Мистер Баррингтон и мисс Бекхайм были близки между собой?

– Они старинные друзья, инспектор.

– Как бы вы охарактеризовали их отношения, мистер Адамсон? Не замечали ли вы ссор между ними? Особенно в последнее время?

– Ничего подобного, – Филипп резко отмёл инсинуации инспектора.

Тревишем видел, что свидетель насторожился, но дожимать его не стал. Часы пробили половину восьмого, и к тому же всё, что требовалось для рапорта суперинтенданту и ордера на арест у него уже имелось.

* * *

Черноту за окнами столовой сменила серая предрассветная мгла. Тусклые лампы в пыльных абажурах сочили свет скупо, словно вот-вот погаснут – так казалось утомлённому бессонной ночью инспектору. Сидевший напротив него свидетель шестидесяти лет, родившийся в Ноттингеме и выступающий в театре «Эксельсиор» в амплуа светского льва, сейчас ничем не напоминал весельчака и острослова, как его отрекомендовала горничная Элис.

Седая щетина на его обвисших щеках походила на изморозь, веки покраснели, водянистые светлые глаза не выражали ничего – ни горя, ни настороженности, вполне уместных на допросе инспектора, расследующего дело об убийстве. Вся его внушительная фигура ссутулилась, сжалась, и роскошный стёганый халат будто увеличился на пару размеров. Те ночные часы, что Арчибальд Баррингтон провёл в одиночестве своей комнаты, стали самыми страшными в его жизни – жизни, в которой больше не было и не будет Лавинии Бекхайм. Ни в окопах на полях Фландрии, ни перед наступлением на противника, многократно превосходившего численностью, ни перед выходом на сцену в самом захолустном городишке – нигде и никогда он не ощущал этого беспредельного леденящего ужаса перед грядущим. Ужаса, к которому примешивалась едкая горечь о несказанном и неуслышанном. О непрожитом. «Теперь так будет всегда, и этого уже не изменить», – подсказал ему внутренний голос, и он согласно кивнул, будучи не в силах оспаривать эту истину.

– …есть вы всё-таки покидали комнату миссис Бенджамин?

– Что, простите? – свидетель с трудом сфокусировал взгляд на инспекторе.

– Я задал вам вопрос, мистер Баррингтон, и в ответ вы кивнули. То есть вы всё-таки покидали комнату миссис Бенджамин прошлым вечером до того, как тело мисс Бекхайм обнаружила горничная?

– Я не помню. Мне кажется, что нет.

– Так нет или всё-таки да? Подумайте хорошенько.

– Может быть, – покорно кивнул свидетель, стремясь избавиться от докучливых приставаний чем-то неприятного ему полицейского.

Тот явно имел военное прошлое, и какая-то мелочь в его осанке или манере держаться вызвала к жизни смутное воспоминание. Арчи, по роду профессии привыкший отмечать для себя в людских характерах типичные черты, вдруг, следуя наитию, невпопад спросил:

– Кавалерия, инспектор?

Тот удивлённо заморгал.

– Так и есть, мистер Баррингтон. Мы что, уже встречались?

– Долго же мы вас тогда ждали… Но прошу, инспектор, продолжайте.

– Мистер Баррингтон, в ваших интересах сосредоточиться на моих вопросах, – нахмурился Тревишем. – Какие отношения вас связывали с мисс Бирнбаум, погибшей в результате несчастного случая? И виделись ли вы с мисс Бекхайм наедине незадолго…

…Дальнейшие расспросы ни к чему не привели. Свидетель категорически отрицал свою связь с танцовщицей, а на остальные вопросы отвечал по-прежнему односложно, и чёткой картины произошедшего из его показаний не следовало. Казалось, перед инспектором сидел сломленный и, в общем-то, равнодушный к своей дальнейшей судьбе человек, но Тревишем не забывал, что имеет дело с артистом, много лет дурившим головы зрителям, и не верил ни одному его слову.

Однако впереди его ждала награда. Запятнанный кровью жертвы платок лёг на стол, и признание поставило точку в предварительном следствии.

– Эта вещь принадлежит мне, инспектор, – не стал запираться Арчибальд Баррингтон.

Он сидел, подавшись вперёд, неотрывно глядя на вещественное доказательство собственной вины, а инспектор с удовлетворением от хорошо проделанной работы дописал в рапорте для суперинтенданта: «…признание подозреваемого о принадлежности улики № 1 подтверждается показаниями двух свидетелей (см. протокол допроса № 9 и № 10)…».

* * *

– Спешу вас обрадовать, мисс Адамсон. Дело раскрыто. Вы можете считать свою деятельность осведомителем детективного отдела камберуэллского дивизиона оконченной, – весело сообщил инспектор Оливии, как только она вошла в столовую и осторожно присела на шаткий стул, чудом не развалившийся до сих пор.

Сержант Гатри взглянул на неё с ухмылкой. Слова инспектора прозвучали музыкой для его ушей, и он не дал себе труда это скрывать.

– Но, сэр…

– Вы, мисс Адамсон, оказали неоценимую помощь в деле о хищении ценного экспоната, – инспектор мог себе позволить это преувеличение, так как пришёл в самое благостное расположение духа и уже мысленно представлял благодарность суперинтенданта, новое назначение, кабинет на набережной с видом на Темзу и в помощниках расторопного сержанта, который не сопит за спиной, как бульдог, страдающий астмой. – Можете на днях зайти в участок, расписаться в ведомости и получить причитающееся вам вознаграждение.

– Вы нашли убийцу, инспектор? И жемчужину?..

– Убийца найден, жемчужина найдётся чуть позже, как только я получу ордер на арест, и преступник будет заключён под стражу. Долго он запираться не будет, – бодро пообещал Тревишем, лучившийся оптимизмом, Оливия же, промаявшаяся всю ночь без сна в ожидании допроса, напротив, соображала туго.

– Могу я узнать, кто это, инспектор?

– Вы всё узнаете через пару часов, мисс Адамсон, – Тревишем подмигнул ей, точно предвкушал устроить небывалый сюрприз. – А пока можете спокойно отдохнуть, набраться сил… И вас, и всех остальных вызовут на дознание, но это всего лишь формальность, не более того. Если бы вы только знали, мисс Адамсон, как я счастлив, что больше нет нужды впутывать вас… ну, и вашего брата, конечно, – после секундной заминки прибавил он, – в это дело. Боюсь, ваш отец никоим образом этого бы не одобрил, – и он рассмеялся. – В следующем году он выступает в Альберт-холле с большой музыкальной программой – Моцарт! Гайдн! Вивальди! – и мне, признаться, было бы…

– …Преступник сознался? – словоохотливость инспектора вызвала у Оливии самые тягостные подозрения.

– Почти, – сухо ответил Тревишем, но, взглянув на девушку и истолковав её хмурый вид по-своему, смягчился: – Поверьте, мисс Адамсон, вам не в чем себя винить. Преступник непременно получит по заслугам. О, избежать правосудия у него никак не выйдет! – и он злорадно усмехнулся. – Улик для присяжных вполне достаточно, да и вести это дело, скорее всего, будет судья Бриггс, а он терпеть не может балаганных шутов.

– Вы уже определили время, когда наступила смерть, инспектор? Могу ли я узнать заключение полицейского врача?

– Это оказалось довольно затруднительно, мисс Адамсон, – теперь Тревишем уже не скрывал своего недовольства её настойчивыми расспросами.

– Хотя бы примерно, инспектор? Или в горячей воде температура тела…

– Не в горячей воде дело.

– Разве вскрытие…

– Не было никакого вскрытия, – буркнул инспектор.

– Но как же так? Ведь непременно нужно определить…

– Да что же вы никак не уймётесь! Говорю же, вы никак не сумели бы предотвратить несчастье, так что не терзайтесь понапрасну! – в сердцах рявкнул Тревишем, но, заметив, какой расстроенный, прямо-таки жалобный вид стал у его собеседницы, допустил небольшое нарушение должностной инструкции, хотя изначально ничего подобного делать не собирался. – Гатри, поднимитесь и передайте констеблям, что они могут оставить свой пост. И заводите мотор, мы едем в Департамент.

Когда ступеньки, ведущие на второй этаж, заскрипели под весом сержанта, инспектор вышел из-за стола, взял в руки шляпу, боком присел на стол и, крайне развязно покачивая одной ногой, произнёс тихо, почти беззвучно:

– Полицейский врач не может определить время смерти, мисс Адамсон, потому что таковая не нас-ту-пи-ла, – наслаждаясь производимым эффектом, он произнёс последнее слово по слогам. – Мисс Бекхайм жива, но остальным об этом знать не обязательно.

– Жива?!. – глаза Оливии расширились от изумления. – О Господи! – она приложила ладонь к щеке, и ледяной сквозняк, струившийся от окна, заставил её содрогнуться. – Так вот почему вы не фотографировали место преступления… Но, сэр, почему же вы сразу не сказали?! Девочки…Эффи и Мардж… столько слёз… А как же Арчи?.. они с Лавинией… Так нельзя, инспектор! Мы ведь уже её оплакали.

– Тем лучше, – Тревишем достал из портсигара очередную сигарету, закурил и с жадностью затянулся: – Поверьте мне. Лучше один раз пережить траур, чем безуспешно надеяться на чудо.

– Но у людей нельзя отнимать надежду, сэр! – его слова ужаснули её. – Тем более пока человек жив!

Он посмотрел на девушку с сочувствием.

– Мой вам совет, мисс Адамсон, пакуйте вещички и поскорей съезжайте отсюда. Тут сейчас такая шумиха поднимется! Толпы газетчиков… Репортёры, жадные до сенсаций… – Тревишем уже выкинул из головы, что пообещал хозяйке пансиона задействовать свои связи, дабы избежать подобного развития событий. – Оставьте вы этих людей. Что вам до них? – убеждал он её тоном добродушного дядюшки. – Дочери самого Джона Адамсона не пристало якшаться с бродячими комедиантами. Танцовщицы, фокусники, певички – разве они вам ровня? Чем вообще вы любите заниматься, а? На досуге? Есть у вас хобби?

– Я беру уроки классического рисунка в Художественной школе Вуда, – медленно ответила Оливия, не сводя с него глаз.

В этот момент она колебалась, говорить ли инспектору о том, что Рафаил Смит когда-то был женат на Люсиль Бирнбаум, и ещё о том, что она, кажется, догадывалась, где искать пропавшую жемчужину. После недолгого размышления Оливия решила промолчать.

– Замечательно! – бурно возликовал Тревишем. – Рисование – вот самое подходящее занятие для такой впечатлительной юной леди. Уверен, что и ваш знаменитый отец был бы полностью со мной согласен. Само собой, при условии, если бы кто-нибудь представил нас друг другу, и мы имели бы возможность обменяться парой слов, – он издал сдержанный смешок и бросил на Оливию быстрый цепкий взгляд.

– Но как же мисс Бекхайм?.. В каком она состоянии?

– Она в порядке, уверяю вас, – суховато заявил инспектор, небрежно махнув рукой. Столбик пепла упал мимо переполненного блюдца прямо на лакированную поверхность стола. – На самом деле угрозы для её жизни нет несмотря на обильную кровопотерю. Удар был нанесён из-за спины жертвы, видимо, чтобы не видеть её лица, и чтобы она не смогла поднять переполох. Потому мисс Бекхайм и осталась жива – нож не был предназначен для нанесения колотых ран, да и положение, из которого преступник нанёс удар, оставляет желать лучшего. – Тревишем встал, схватил стул, развернул его гнутой спинкой к себе, затем наклонился, неловко вытянул руку с воображаемым ножом и нанёс резкий единичный удар. – Вот так примерно всё и произошло. Скрываясь у жертвы за спиной, да целя в грудь, в сердце – ну, на что он рассчитывал, в самом деле? – посетовал он, разведя руками. – Только на то, что жертва потеряет сознание и либо захлебнётся, либо истечёт кровью. В общем-то, так бы оно и случилось, если бы горничная не получила на киностудии отказ, не вернулась в пансион раньше, чем намеревалась, и не побежала в ванную, чтобы смыть потёкшую тушь. Удивительно, от каких случайностей зависит порой человеческая жизнь, верно? – хмыкнул Тревишем, вставая и надевая шляпу. – Поневоле задумаешься, да?

– То есть мисс Бекхайм не видела нападавшего?

– У неё не было такой возможности. К тому же от болевого шока она сразу впала в беспамятство.

– Кстати, сэр, а каким образом убийца проник в ванную? – Оливия оживилась, ей показалось, что она нащупала зацепку.

– В качестве внутреннего запора используется крючок. Достаточно чуть приподнять дверь, ухватившись за ручку, и он легко выскакивает из петли.

Инспектор уже стоял на пороге, когда Оливия тихо спросила:

– А что будет с тем, кого вы собираетесь арестовать?

– О, за него не беспокойтесь! – Тревишем обернулся, коротко хохотнул и принялся загибать пальцы: – Убийство подельницы, покушение, кража… Чёрный колпак и последний кувшин эля ему обеспечен. Толковый адвокат, который дорожит своей репутацией, даже не рискнёт браться за это дело. Фемида, мисс Адамсон, – и он назидательно поднял указательный палец, – всё видит!

– Разве же она не слепа, инспектор? – прошептала ему в спину Оливия и задумчиво сдула серый цилиндрик пепла со стола.

Дверь пансиона захлопнулась, и шум мотора стих сразу же, как полицейский автомобиль завернул за угол Камберуэлл-Гроув.

Глава восемнадцатая, в которой артистов ожидают новые потрясения, а инспектор Тревишем и Оливия Адамсон с разницей в полчаса сталкиваются с наглым шантажом

Солнечное, впервые за множество дней ясное утро облегчения не принесло. События прошлого вечера и тягостной бесконечной ночи помнились во всех подробностях каждому постояльцу пансиона, и к завтраку спускаться никто не спешил.

Кухарка миссис Бекли, которая самым ранним поездом прибыла из Уэллингборо, куда ездила навестить любимую племянницу, единственная была ещё не в курсе произошедшей трагедии и весело мурлыкала себе под нос старинную песенку о трубочисте и принцессе, попутно взбивая яйца для омлета и жаря бекон. На кухне и даже в кладовой, к слову, царил ужасающий беспорядок, а в раковине громоздились грязные чашки, блюдца и осколки фарфоровых тарелок, но даже этот странный факт не мог испортить отличное настроение миссис Бекли, сердце которой трепетало от воспоминаний: помощник викария, джентльмен вполне приятной наружности и старше её всего лишь на восемь лет, весь прошлый вечер делал комплименты её стряпне, а после чая принялся рассуждать об одиночестве и непонимании, а также о том, что долгие годы вдовства тяготят его, словно вериги.

Снегопад, наконец, прекратился – снежная взвесь, кружившая всю ночь над улицами и домами Лондона, улеглась пышным ковром и теперь сияла, искрилась под солнечными лучами празднично и победно. В такое утро охотно верилось в лучшее, и даже казалось, что жизнь ещё в состоянии преподнести приятный сюрприз.

Доставили газеты. Кухарка, хоть это была и не её обязанность, уложила их веером на краю буфета и вернулась к сковородкам и мечтам. «Миссис Бекли, прошу меня выслушать… Встреча с вами, миссис Бекли, озарила… Поэтому позвольте мне…» – её воображение рисовало картины столь сладостные, что постояльцы пансиона всерьёз рисковали получить на завтрак разваливающийся омлет и обугленный бекон.

Заскрипела лестница, и кто-то быстро и легко, стуча каблучками, пробежал в столовую. Кухарка выглянула – никого, только исчезли газеты с буфета – всё до единой.

* * *

Оливия ещё лежала в постели, натянув одеяло до самого носа и прижимаясь спиной к давно остывшей грелке, когда тишину пансиона разорвал душераздирающий хриплый вопль.

«Кто пустил сюда Дженни?» – сонно подумала она, но уже через секунду резко села в кровати и прислушалась. Вопль повторился, только на сей раз его сопровождали невнятные ругательства.

Когда Оливия, наспех одевшись, выглянула в коридор, то застала на этаже настоящее столпотворение. Почти все жильцы пансиона сбежались на крик, полные самых дурных предчувствий. Подслеповато щуря бесцветные глаза, миссис Сиверли дрожащей рукой придерживала ворот халата у беззащитной морщинистой шеи.

– Да что же это происходит? Кто-нибудь скажет мне, в чём дело? – вопрошала она строго, но голос её дребезжал от волнения и едва ли был слышен в общем гомоне.

Филипп тоже был здесь, и Оливии он показался не на шутку встревоженным. Когда вновь раздался крик, полный муки и ярости, а затем несколько ёмких и не лишённых цветистости выражений, он встал у двери Имоджен Прайс и, нагнувшись к замочной скважине, громко и ласково попросил:

– Имоджен, милая, открой-ка на минуточку.

Спустя некоторое время дверь приоткрылась на два дюйма, не больше, и из неё высунулась миниатюрная ручка, швырнувшая в коридор ворох газетных листов. Дверь снова с треском захлопнулась – с потолка при этом упал кусок штукатурки, и послышался плач – тонкий, жалобный. Так оплакивают крушение надежд.

Убедившись, что на этот раз в её пансионе никого не убили, миссис Сиверли, опираясь на плечо горничной, в самых растрёпанных чувствах удалилась к себе в комнату, где впервые за множество лет прибегла к проверенному, но не одобряемому ею способу обрести твёрдость духа – чашке крепкого чаю с парой ложечек выдержанного хереса.

Остальные же принялись нерешительно подбирать газетные листы, ещё пахнувшие типографской краской. Эффи, хотя её об этом никто и не просил, взяла на себя труд зачитывать вслух отрывки критических статей, посвящённых вчерашней премьере: «Сложно представить причину, которая могла заставить горстку незадачливых и немолодых комедиантов вообразить себя способными играть не кого-нибудь, а персонажей Стратфордского Барда… Но ещё более любопытным представляется самонадеянность никому доселе не известного мистера Адамсона…»

– Отчего же немолодых? – голос Эффи звенел от обиды. – Мне всего-то двадцать три! – она передала «Морнинг пост» Марджори Кингсли и та принялась бегло дочитывать разгромную статью некоего м-ра Пампкина, который с изобретательным пылом и нескрываемым наслаждением клеймил и пьесу, и актёров, занятых в ней, и больше всего антрепренёра труппы, начинающего драматурга Ф. Дж. Адамсона.

Все так и стояли в коридоре, у двери в комнату Имоджен Прайс, и передавали друг другу газетные листы, оставлявшие на ладонях тёмные пятна. Читали с жадностью: кто про себя, кто вслух, кто мрачно, кто с изумлением, сменяющимся горестной бравадой.

– …Тот, кто не был вчерашним вечером в Камберуэлле, потерял возможность увидеть самое оглушительное, самое ошеломляющее фиаско с тех самых пор, как театральные подмостки…

– …К слову о начинающих, и не дай-то Бог, продолжающих драматургах…

– …Не раз и не два на протяжении этого, с позволения сказать, действа, я глушил судорожный хохот, наблюдая за выскочками, мнящими себя потрясателями театральных основ…

– …ходульно, курьёзно и слабо настолько, что не требует даже длительных рассуждений…

– …грубая клоунада, ничтожная и дурная…

– … неуместное новаторство, неслыханная дерзость выскочек под предводительством воинствующего профана…

– …тревожное воображение начинающих драматургов и сборище третьесортных актёров, одержимых манией величия…

В общем хоре разгромных, откровенно злобствующих и глумящихся над пьесой статей редкими и, увы, почти неслышными голосами малочисленные критики пытались дать объективную оценку увиденному в театре «Эксельсиор».

К примеру, м-р Рочестер из «Стейдж» (на фоне вычурных псевдонимов исходящей ядом своры критиков его достойное имя производило выгодное впечатление) несмело утверждал, что пьеса была принята публикой благосклонно, а игра отдельных актёров и замысловатые декорации превращают её в весьма любопытное зрелище.

М-р Дункан из «Дейли миррор», критик явно из начинающих и потому лишённый ещё цеховой солидарности, осмелился заявить, что монолог принца датского в исполнении мисс Прайс стал для него одним из лучших впечатлений с начала театрального сезона, а ритмический рисунок пьесы представляет собой настоящий гимн Шекспиру и свежую струю в затхлом мирке традиционных драматургических основ.

Да, ещё была коротенькая заметка в «Дейли телеграф», в которой говорилось, что пьеса имеет явную эстетическую ценность и что её характерологический анализ позволяет насладиться дидактически-рационалистическим подходом к жанру как таковому и сформулировать дуалистическую концепцию и понимание фабульной структуры произведения.

Заметку прочла вслух Оливия, и после всех утомительных пассажей, из которых не ясно, что следовало, её настигло лёгкое головокружение.

– И ещё в «Ньюс кроникл» похвалили костюмы, – сообщила Эффи, шмыгнув носом и прерывисто вздохнув, но это известие никого, кроме мистера Проппа, не утешило.

За дверью Имоджен Прайс теперь было тихо. Элис, которая принесла на подносе чашку кофе и половинку грейпфрута, деликатно постучала к ней, но ответа не получила и унесла завтрак обратно на кухню. Актёры медленно расходились, унося с собой смятые газеты и оплакивая тот сияющий мираж, что ожил вчера перед ними в блеске софитов и шуме аплодисментов.

Несчастье, случившееся с Лавинией, как и весть о том, что театр закрыт на неопределённое время, повергли всех в состояние горестного оцепенения, но разгромные рецензии театральных критиков стали последней каплей в потоке неудач, свалившихся на артистов за прошедшие три недели. Ни Эффи, ни Мардж не скрывали тихих безутешных слёз, что струились по их растерянным лицам, и даже у танцоров глаза блестели подступившей влагой. Рафаил Смит выглядел, как человек, чьи худшие опасения подтвердились в полной мере, а Мамаша Бенни то и дело цокала языком и теряла шпильки.

А ещё через час в пансион на Камберуэлл-Гроув вернулся инспектор Тревишем. С ним был сержант Гатри и трое констеблей, будто от сломленного горем, постаревшего за минувшую ночь на целую жизнь Арчи можно было ожидать серьёзного сопротивления.

* * *

Из ниши, в которой находился телефон, Оливия слышала отголоски скандала, разразившегося в кухне и плавно переместившегося в прихожую.

– Нет уж, миссис Сиверли, и не уговаривайте даже! – звонким от праведного возмущения голосом протестовала кухарка. – Я порядочная женщина, и мне важна моя репутация! Я не могу позволить себе работать в доме, где происходят подобные вещи! В конце концов, разве осмелится какой-нибудь благоразумный джентльмен сделать мне предложение, если узнает, что я…

– Побойтесь бога, миссис Бекли! Вам же шестой десяток!..

Дверь парадного входа захлопнулась. Хозяйка пансиона, проиграв этот бой, промаршировала мимо Оливии, бормоча себе под нос: «Предательница! Скажите, пожалуйста, невеста какая выискалась!..»

Из телефонной трубки доносились лишь гудки. Либо инспектора не было в его кабинете, либо он не счёл нужным отвлекаться на звонки.

Дверь снова хлопнула. Оливия выглянула – в крошечной прихожей, отдуваясь, стояла Мамаша Бенни. В руках она держала деревянный ящик, предназначавшийся для выручки, щеки её раскраснелись от быстрой ходьбы.

– Как же так, золотко? Ни пенса не осталось, – жалобно произнесла она и, перевернув ящик кверху дном, потрясла его в подтверждение своих слов. Одновременно с этим она вынула из кармана пальто пригоршню мятых билетов: – Все до единого вернули… Как же я об этом мистеру Адамсону-то скажу?

– Хотите, миссис Бенджамин, я сама ему скажу? – предложила Оливия, и Мамаша Бенни умоляюще закивала. – Вы кого-нибудь видели там, в театре?

– Так внутрь же не войти, – удивилась гадалка. – Там инспектор и этот, подручный его, с красной рожей, обыск устроили, и никого не пускают, хоть ты тресни. А у меня в гримёрке одного печенья полдюжины пачек, и чаю фунта два – знала бы, так унесла от греха подальше. С этими обысками всегда так – чего-нибудь да недосчитаешься, – и она принялась снимать пальто, ворча что-то о полицейских и людях, падких на чужое добро.

– Вот как? Значит, в театре проводят обыск?

Оливия резко опустила трубку на рычаг и, с трудом протиснувшись к лестнице мимо всё ещё возившейся в прихожей Мамаши Бенни, поднялась к себе.

* * *

Филиппа она нашла не сразу. Пансион сейчас напоминал корабль, идущий ко дну, не хватало лишь оркестрантов, меланхолично наигрывающих «Ближе к Тебе, Господи», стоя по колено в прибывающей воде.

Из каморки, что под самой крышей, выволакивали сундуки и чемоданы, заплаканные актрисы помогали друг другу укладывать вещи, и везде на полу валялись обрывки лент и обёрточной бумаги, и слышались всхлипывания и ругательства. Филипп – мрачный, в мятом костюме, болтавшемся вокруг его тощего тела, с ввалившимися после бессонной ночи глазами, – стоял, прислонившись к стене и засунув кулаки в карманы брюк.

Когда Оливия тронула его за рукав, он вздрогнул и обернулся.

– А, это ты. В хорошенькое дельце я тебя втянул, да? Уверен, каждый из них, – Филипп кивнул на пробегавшую мимо Мардж Кингсли, – думает ровно так же.

– Никто тебя не винит, – попыталась Оливия утешить брата. – Ты делал всё, что мог, и не твоя вина, что…

– Да перестань, Олив! – Филипп поморщился. – Я неудачник, и мы оба это знаем. С самого начала всё шло наперекосяк, так что ничего удивительного, что всё так вышло. Имоджен права – Люсиль принесла нам всем несчастье, – и он выругался сквозь зубы, чего раньше за ним не замечалось.

– Если речь зашла о неудачниках, то и я отнюдь не преуспела. Я не сумела предотвратить нападение на Лавинию и так не поняла, кто же натёр маслом капитанский мостик. Но рано унывать. Пойдём-ка, – Оливия толкнула дверь своей комнаты и втянула за собой брата. – Садись. И попробуй успокоиться, ничего ещё не кончено.

– Ты так считаешь? – насмешливо осведомился Филипп, но всё же послушно сел, свесив длинные руки между колен. – Хотя, знаешь, ты права. Впереди ещё много всего интересного. К примеру, газеты со свежими списками банкротов. И среди них – наше имя. Вот тётушка Розмари обрадуется такому известию! Кредиторы, негодующие оркестранты и работники сцены…

– Но ведь пьеса имела успех? Что тебе мешает набрать других актёров и попробовать снова?

– Ты что, Олив, так ничего и не поняла? – Филипп удивлённо посмотрел на сестру. – Да после всех этих публикаций наш театр всё равно что мёртв! Мы не существуем! Мы можем распродавать каждый день все билеты, можем каждый вечер забивать «Эксельсиор» публикой до отказа – но ни Имоджен, ни Эффи, ни Мардж – хотя они играли блестяще! – никогда не пригласят на ведущие роли в лондонских театрах!

– И всё потому, что несколько зануд поупражнялись в остроумии? Но ведь зрителям понравилось! Аплодисменты не смолкали семь с половиной минут – я засекала время! Я не понимаю, – призналась Оливия, – для кого же тогда театр? Для кучки критиков или для людей?

– Да, так всё и устроено, – Филипп со злостью кивнул. – Надо было всё же обратиться к отцу, как она и просила, – уже по одной этой фразе Оливия поняла, что брат на грани отчаяния. – А я возомнил себя… И погубил её карьеру.

– Ты сумеешь её простить? – спросила Оливия.

Филипп отрицательно покачал головой и скрестил руки на груди.

– Понимаешь, я получил письмо. Анонимку, но, думаю, её написала Люсиль. Больше некому. Письмо доставили, когда она уже была мертва. Почтальон нёс какую-то несусветную чушь о собаке, которая выкрала его сумку с корреспонденцией и залезла с ней на дерево, и от него ощутимо так несло джином. Письмо долго валялось среди счетов, потому что у меня не доходили руки его прочесть. Потом я всё-таки прочёл его и сначала не придал значения – и так хлопот, сама понимаешь, было предостаточно. Но потом я спросил её… И она мне солгала. Я впервые заметил, что она лжёт, видимо, застал её врасплох. И я понял, что не смогу. Не сумею забыть об этом, не сумею закрыть на это глаза. Если я женюсь на ней, то так и буду всю жизнь гадать: лжёт она мне или говорит правду? Чего ещё я не знаю о ней, что ещё она скрывает от меня? Не хочу я такой жизни, Олив, не хочу превратиться в одного из тех бедолаг, что сторожат жену днём и ночью, – он упрямо покачал головой и вздохнул.

– Я понимаю, – медленно произнесла Оливия и мимолётно коснулась руки брата.

Близнецы плечом к плечу сидели на кровати, покрытой лоскутным одеялом, и смотрели на противоположную стену, увешанную выцветшими журнальными изображениями кинозвёзд и театральных артистов. Солнце, так долго скрывавшееся за преградой снежных туч, трудилось без устали.

Зимний полуденный свет, процеженный сквозь цветные занавески, наполнял комнату прохладным голубоватым свечением, будто бы пансион со всеми его крошечными комнатками-каютами, подушечками, безделушками и глиняными вазонами у входа медленно и неотвратимо погружался в воду. За тонкой стенкой слышались шаги, голоса – они сливались в уютный мерный гул, от которого клонило в сон и сами собой закрывались глаза.

– Знаешь, самое забавное во всём этом то, что на сцене она правдива как никогда. Там с неё слетают лживость и фальшь, там она настоящая. Там, уверен, ей бы и в голову не пришло солгать, что все её родные умерли и никого не осталось в живых.

– Я не успела тебе сказать: Лавиния жива, но потеряла много крови и очень слаба. Инспектор запретил пока говорить остальным.

– Что ты сказала?!

– Что ты сказал?!

Близнецы произнесли это одновременно и резко повернулись друг к другу. В зеркале на стене отразились их лица: обрадованное Филиппа и взволнованное, потрясённое Оливии.

– Лавиния жива? Что же ты молчала?

– Повтори, пожалуйста, что ты сейчас сказал?

– Проклятье, Олив, как ты могла промолчать?! Сказал что? – Филипп в недоумении нахмурился.

– Про Имоджен. Повтори!

Что-то в голосе сестры заставило Филиппа забыть о своём возмущении и послушно повторить:

– Я говорю, самое забавное заключается в том, что на сцене она никогда не лжёт. Если Имоджен играет роль, то ей веришь безоговорочно, такую силу она вкладывает в каждое слово, в каждый жест…

– Я поняла, – Оливия испустила вздох, полный невыразимого облегчения. – Так вот что Лавиния имела в виду!.. Господи боже мой, как же я сразу не догадалась!.. – она прикрыла лицо ладонями, склонилась к коленям и неразборчиво что-то забормотала, издавая хриплые стоны и раскачиваясь, как язычник в религиозной экзальтации.

– Олив, ты в порядке? Что с тобой? Ты, часом, не помешалась? – забеспокоился Филипп, с сомнением поглядывая на сестру.

– Нет, – Оливия резко выпрямилась, откинула волосы со лба и поправила сбившийся набок воротничок рубашки. – Наоборот, я наконец прозрела, – с некоторым пафосом заявила она, дрожа, словно в лихорадке.

Глаза у неё воинственно заблестели, и Филипп ещё больше встревожился.

– Что, скажи на милость, ты собираешься…

– Будь здесь, никуда из пансиона не уходи, – повернувшись к брату спиной, Оливия уже торопливо рылась в комоде в поисках свитера. – Ни слова о Лавинии. И скажи всем, что инспектор приказал никому до завтра не уезжать.

Когда она обернулась, Филипп внимательно на неё посмотрел.

– Нет, ты точно сошла с ума, – с уверенностью заявил он и, пародируя манеру одного известного доктора психиатрии, поправил на носу воображаемые очки. – И я вынужден настаивать на курсе ледяных ванн и растительной диете.

* * *

– С ума вы сошли, что ли? – подобное предположение о психическом состоянии Оливии высказал и инспектор Тревишем, когда ему доложили о том, что в театр настойчиво пытается проникнуть одна из актрис, которая просит передать, что знает, где скрывается мисс Маргарет. – Мисс Адамсон, я ведь предупреждал вас, что информация… – инспектор огляделся по сторонам и понизил голос до шёпота, – о мисс Маргарет строго засекречена!

– Я понимаю, сэр, – Оливия была сама кротость, – но сержант Гатри ни в какую не хотел пропускать меня в здание театра, а мне во что бы то ни стало нужно поговорить с вами.

Мимо бутафорской торопливо прошли двое констеблей. Отдуваясь, они тащили резной сундук иллюзиониста. Сержант Гатри семенил за ними, в руках у него был ящичек с гримом, принадлежащий Мардж Кингсли.

– Искать! Искать везде! – гаркнул им вслед Тревишем, и у Оливии зазвенело в правом ухе. – Если понадобится, разобрать по кирпичику всё здание до самого подвала! Кстати, мисс Адамсон, здесь есть подвал?

– Не знаю, сэр, – Оливия пожала плечами. – Но разве в этом есть необходимость? Я сказала правду: я знаю, где находится похищенный экспонат. Ну, не то чтобы я точно знаю место, где он находится, – поспешно пояснила она, – но точно знаю, у кого. И это не Арчибальд Баррингтон, уверяю вас. Вы так и не сказали ему, что мисс Бекхайм жива?

Инспектор внимательно посмотрел на девушку.

– И не собираюсь, – холодно заверил он её. – Мистер Баррингтон будет находиться под стражей до самого суда за попытку предумышленного убийства. Этим делом уже заинтересовался судья Бриггс, а он обычно спуску никому не даёт. А вы, мисс Адамсон, – Тревишем плотно закрыл дверь, отрезав бутафорскую от коридора, по которому сновали констебли, – выкладывайте всё, что знаете, и поскорее. Так кто, по-вашему, похитил мисс Маргарет?

– Не то чтобы похитил, инспектор… Похитила экспонат Люсиль… То есть Эмма… А этот человек всего лишь… ну, можно сказать, всего лишь позаимствовал жемчужину на некоторое время, – Оливия была довольна собственной формулировкой, но, как выяснилось, напрасно.

– Значит, позаимствовал? – тон инспектора стал ещё холоднее. – Признаюсь, мисс Адамсон, эта ваша манера оправдывать преступников приводит меня в замешательство. Вот уж чего я никак не ожидал от дочери Джона Адамсона… Ладно, вернёмся к делу. И кто же это, мисс Адамсон? Кто же «позаимствовал» бесценный экспонат да так и забыл признаться в этом? Вы кого-то покрываете? Кого-то, кто вам дорог? Поэтому и пришли? Чтобы просить о снисхождении для него?

Оливия покраснела от возмущения.

– Что вы, сэр! Филипп бы никогда…

– Тогда кто же это, мисс Адамсон?

Вскинув левую руку, он взглянул на часы и выразительно постучал указательным пальцем по циферблату.

Набрав в грудь больше воздуха и сделав над собой усилие, чтобы не зажмуриться, Оливия выпалила:

– Я скажу вам, кто это, сэр, только если вы пообещаете не предъявлять обвинение Арчибальду Баррингтону до завтрашнего утра. Взамен я даю честное слово, что к полуночи вы получите и жемчужину, и того, кто осуществил убийство Эммы де Марни и покушение на Лавинию Бекхайм.

– Постойте-ка… – глаза Тревишема расширились от удивления, и Оливия только сейчас заметила, что они немного отличаются цветом – правый тёмно-голубой, а левый серо-коричневый, почти карий. – Вы что же это, шантажируете меня? – казалось, инспектор никак не может поверить услышанному.

– Не то чтобы шантажирую, сэр… Скорее, предлагаю сделку, – поправила его Оливия, но Тревишема уже было не унять.

Позабыв о том, что он спешит, и день его расписан поминутно, инспектор добрую четверть часа делился своими соображениями по поводу поведения нынешней молодёжи, неуважении к полиции и позоре, что падёт на голову Джона Адамсона, узнай он о бесстыдном поведении его дочери. Последнее утверждение, впрочем, вызвало у Оливии не раскаяние, как того добивался Тревишем, а лёгкое злорадство.

– …В общем, мисс Адамсон, уясните себе: никогда! слышите? никогда вы не будете работать в полиции ни осведомителем, ни кем-либо ещё! Это я вам гарантирую, – закончил инспектор свою речь и перевёл дух.

– Да, сэр. Понимаю, сэр. Вы абсолютно правы, сэр, – Оливия, пристыженно опустив голову, кротко соглашалась со всеми озвученными обвинениями в свой адрес.

В сумеречном освещении догорающего зимнего дня разорённая обыском бутафорская представляла жалкое зрелище. Рыцарские доспехи валялись, разрозненные, на полу, и норманнский шлем наполовину закатился под фальшивый шератоновский диванчик. В углу громоздилась кучка стеклянных осколков, измазанных тёмной краской – это констебли искали жемчужину в винных графинах, догадалась Оливия. Даже гипсовая статуя Пегаса лишилась крыльев (и эта вина целиком лежала на сержанте Гатри). Оливия подняла отломившиеся крылья, чтобы их не растоптали ненароком, и застыла в задумчивости – положить их было решительно некуда.

– Да вам-то что за печаль? – устало поинтересовался Тревишем, закуривая и убирая картонку со спичками в карман. – Такая юная леди, из такой приличной семьи… Вам что, своих забот мало? Или вы всерьёз верите, что кто-то в силах искоренить всё зло этого мира?

Столбик пепла неслышно упал на практичный тупоносый ботинок из чёрной воловьей кожи, но инспектор этого даже не заметил.

– Я не дурочка, сэр, и понимаю, что зло было всегда и, к сожалению, всегда будет. Желать, чтобы зла никогда не было… Тут вы правы, наверное, это глупо. Да и как бы мы различали, где одно, а где другое? Но я не хочу, чтобы зло побеждало, понимаете? Не хочу, чтобы у него было преимущество. Никто не вправе отнимать жизни, сэр. Ни из ненависти, ни из алчности, ни из любви. И ни в коем случае нельзя допустить, чтобы пострадал невиновный. Вы со мной согласны?

Инспектор хотел было что-то ответить, но вместо этого лишь глубоко затянулся. Табачный дым его сигарет смешался с морозным воздухом, проникавшим сквозь маленькое окно, и в последних лучах заходящего солнца ему почудилось, что в руках у юной нахалки, посмевшей его шантажировать, не гипсовые осколки, а вечный символ правосудия – мерило людских грехов и добродетелей, неустанно соперничающих за души смертных.

* * *

В зверинце пахло мокрой соломой и гниющими яблоками. Почтенная ослица Дженни радостно запрядала ушами и принялась переступать ногами в надежде, что ей перепадёт что-нибудь вкусненькое. Вид у неё был умильный и кроткий, но Оливия, уже зная её переменчивый нрав, на это не поддалась.

Загон, в котором обычно важно расхаживал гусь, был пуст. Помня, что хитрая птица обладает умением подкрадываться к жертве незаметно, Оливия схватила грабли и выставила их перед собой. Откуда-то сзади немедленно послышался хриплый смех.

– Да будет вам, мисс! – потешался мальчишка, присматривавший за животными. – Не съест же он вас, в самом деле! Чарли, вообще-то, смирный, не чета Геркулесу. Вот тот был гусь так гусь! Всем гусям гусь! Даже я его, зверюги бешеной, побаивался.

Стог сена в загоне пришёл в движение, и из него вывалился взъерошенный и явно чем-то недовольный Чарли. Маленькие глазки недобро поблёскивали, шея напряжённо изгибалась, из клюва доносилось сиплое шипение, какое порой издаёт неисправная газовая конфорка. Нисколько не поверив мальчишке, Оливия сперва удостоверилась, что загон надёжно заперт на задвижку, и только потом прислонила грабли к стене.

– Прибаливает он, – авторитетно пояснил мальчишка. – Потому и квёлый такой.

Оливии Чарли квёлым совсем не показался, но спорить со знатоком она не стала.

– А скажи-ка мне, Илайя, – как бы между прочим она достала из кармана брюк монету достоинством в шиллинг и повертела её в руках, – хорошо ли ты помнишь тот день, когда исчез Геркулес?

– На память не жалуюсь, мисс, – важно ответил Илайя и умолк в ожидании продолжения.

– Так вот, меня интересует, кто приходил сюда в тот день? Ведь кто-то же приходил, верно?..

Возникла пауза. Мальчишка не говорил ни да ни нет, только выразительно смотрел на монету.

– Что? Ещё? – не поверила такому нахальству Оливия.

– Просто, мисс, мне в тот раз тоже шиллинг дали. Надо бы добавить, – Илайя обстоятельно пригладил торчавшие в разные стороны вихры.

– Ты что, меня шантажируешь? – изумилась Оливия.

– Нет, что вы, мисс. Просто веду с вами деловую беседу, – мальчишка был нисколько не смущён подобным предположением. – Нечестно будет, если я вам всё выложу за те же деньги.

Оливия, задумавшись на секунду и признав, что в рассуждениях малолетнего пройдохи имеется своеобразная логика, прибавила к шиллингу ещё один, вынув всю мелочь до последнего пенни. Когда монеты перекочевали в карман мальчишки, он, поколебавшись, вернул ей трёхпенсовик.

– Держите, мисс. Я же не из тех рвачей, что последнюю корку из горла вырвут, – и он сплюнул с важным видом, явно подражая кому-то из взрослых.

– Так кто дал тебе шиллинг за молчание?

– Та добрая леди, что сидит по вечерам в шатре и гадает всем по руке. Она попросила меня сбегать в лавочку за печеньем и сдачу сказала оставить себе. А когда я вернулся, Геркулеса уже не было, только перья кругом. Видимо, я плохо закрыл задвижку, вот он и улучил момент. Жуть какой сообразительный гусь был, – уважительно заключил мальчишка.

– А шиллинг тебе за что дали?

– По такому, мисс, я зверинец вообще не должен покидать, – признался Илайя и шмыгнул носом. – А если ухожу, то закрывать на все засовы. Да только в тот день ключи куда-то подевались, ну я и решил: да что там, слётаю мигом, чего тут случиться-то может? А шиллинг мне добрая леди дала, чтобы я про её просьбу никому не говорил. Не хотелось ей неприятностей, значит. Да и кому же хочется?

– Ты прав, никому, – задумчиво согласилась Оливия и, спохватившись, спросила: – А полиции ты про это рассказывал?

– Вот ещё, мисс, – Илайя выглядел оскорблённым в лучших чувствах. – Эти тупоголовые бобби год назад папку моего загребли ни за что ни про что. Буду я им ещё говорить, что их не касается, скажете тоже.

– А ключи-то потом нашлись?

– Ага, мисс. В соломе оказались, на самом видном месте. Стало быть, выронил, когда Дженни корм задавал или копыта чистил, – безмятежно заявил мальчишка, довольно позвякивая монетками в кармане.

* * *

Возвратившись в пансион через чёрный ход, так как у крыльца толпились репортёры, Оливия долго караулила за дверью своей комнаты. Как назло, по коридору то и дело ходили Имоджен и Мамаша Бенни, и незаметно проникнуть в комнату Лавинии не было никакой возможности. Оливия поразилась тому, как переменилась Имоджен – бледная, с потухшим взглядом, в стоптанных домашних туфлях без каблуков, отчего сразу стала ниже на добрых два дюйма, – увидев её такую в толпе, можно было пройти мимо, не узнав.

Наконец, без четверти пять Элис внесла в комнату Мамаши Бенни поднос с чайником, чашками и горкой тостов. Путь был свободен, и Оливия мигом прокралась к двери в комнату Лавинии и открыла её ключом, полученным у инспектора.

Удушливый запах заставил её задержать дыхание. Букеты гиацинтов, роз и фиалок в спёртом воздухе закрытой комнаты источали тяжёлый аромат, в котором было что-то траурное. На умывальном столике так и остались бутылка Бенедиктина и две рюмки, на донце каждой застыл тёмный ликёрный сгусток. Сложно было вообразить, что премьера пьесы состоялась только вчера, и вчера же Лавиния, счастливая и невредимая, сидела тут, набросив на плечи меховое боа и наслаждаясь успехом.

Оливия тряхнула головой, отпуская невесёлые мысли, и принялась за дело. Юбка, блузка, пара чулок, перчатки, пудреница и горстка шпилек – всё это было мигом уложено в небольшой саквояж. Но вот как быть с пальто? Со щёгольской пелериной, из плотной верблюжьей шерсти, оно никак не желало помещаться среди прочих вещей, и Оливии пришлось сдаться и перекинуть его через согнутую в локте руку.

Опасаясь встретить кого-нибудь из артистов, она спустилась по лестнице для прислуги и вышла из пансиона через чёрный ход. Постояла несколько минут, глубоко вдыхая холодный воздух с привкусом гари. Собственный план вдруг показался ей чистым безумием. Со стороны реки слышались неразборчивые голоса рабочих, расходившихся по домам, и дымовые трубы электростанции Баттерси уже скрылись в низких вечерних облаках. Отбросив сомнения, она поспешила к припаркованному на углу полицейскому автомобилю, где её ожидали сержант Гатри и инспектор Тревишем.

В Кингзе, больнице Королевского колледжа, Оливию встретили неприветливо. Часы для посещений давно истекли, и ей пришлось призвать на помощь всё своё красноречие, чтобы хмурая медицинская сестра позволила ей пройти в палату.

– Но только на пять минут, не больше! Слышите, мисс? А то у меня будут неприятности! – крикнула она вслед Оливии, быстро пряча фунтовую коробку шоколада под папки с историями болезней.

Палата оказалась маленькой и тесной, но из шести коек, застеленных серыми простынями, четыре пустовали. Высоко, под самым потолком, горела тусклая лампа, и тень от её плетёного абажура, отбрасываемая на стены, напоминала гигантского паука-сенокосца. Сильно пахло карболовым мылом, и у Оливии защекотало в носу.

Лавиния обнаружилась за полотняной ширмой у окна. Она дремала, чуть приоткрыв маленький бледный рот, и дышала с присвистом, но размеренно и глубоко.

От лёгкого прикосновения к плечу Лавиния не проснулась. Оливии пришлось как следует её потормошить, и от этой возни забеспокоилась пациентка с забинтованной ногой, лежавшая на соседней койке.

– Кто вы, мисс? Что вам здесь нужно? – пронзительным голосом строго осведомилась она.

– О, прошу прощения, что помешала, – Оливия выглянула из-за ширмы, улыбаясь как можно приветливей. – Вот, забежала к приятельнице, и никак не могу её разбудить.

Ни слова не говоря, строгая пациентка взяла с блюдца, стоявшего на тумбочке, чайную ложку и принялась энергично стучать ею по железному изголовью кровати. Оглушительные лязгающие звуки наполнили тесную палату и, скорее всего, были слышны и в коридоре.

– Что вы делаете?! Зачем?! – недоумение Оливии сменилось ужасом. – Немедленно прекратите!

Странная пациентка так же, ни слова не говоря, вернула ложку на место и, прикрыв глаза, посчитала свою миссию выполненной. На лице её застыла презрительная гримаса.

Тем не менее её действия возымели нужный эффект. Лавиния очнулась и принялась тревожно озираться по сторонам.

– Что случилось, мисс Адамсон? Почему… вы? Где Арчи? Он здесь?

– Мистер Баррингтон сейчас в другом месте, Лавиния. Но он будет невероятно рад узнать, что вы живы. Как вы себя чувствуете?

– Мне всё время дают микстуру, от которой меня клонит в сон, – пожаловалась Лавиния. – И вот тут, – она показала на забинтованную грудь, – всё горит, как в огне. И ещё приходил полицейский. Он задавал мне вопросы, но совсем не слушал меня, всё время перебивал…

– Знаю, – кивнула Оливия и накрыла её руку своей. – Послушайте, Лавиния, я хочу предложить вам роль. Роль, которая потребует от вас изрядного мужества и сил, и от того, как вы её сыграете, зависит, сумеем ли мы с вами спасти жизнь мистера Баррингтона.

– Я не понимаю… – Лавиния наморщила лоб, облизнув пересохшие губы. – Что с Арчи? Почему его жизнь в опасности? На него что, тоже напали?

– Вот, – Оливия приподняла саквояж, – тут ваши вещи. Я всё объясню по дороге. Нужно торопиться, пока инспектор не передумал.

Глава девятнадцатая, в которой мужественная Лавиния Бекхайм демонстрирует талант драматической актрисы, сержант Гатри – несвойственные ему обычно чудеса ловкости, а инспектор Тревишем получает обещанное и надеется больше никогда в своей жизни не увидеть ни Оливию Адамсон, ни её брата

Оливия была права – инспектор, ожидавший в полицейском автомобиле, едва сдерживался, чтобы не приказать сержанту заводить мотор и скорее ехать в участок, подальше и от больницы с пострадавшей актрисой, и от мисс Адамсон, в голове которой, оказывается, теснились на редкость вздорные идеи. Если бы не возможность уже сегодня сообщить суперинтенданту, что похищенный экспонат, который безуспешно разыскивают все дивизионы Лондона, у него, у инспектора Тревишема… И он обречённо вздохнул, как вздыхают люди, изнурённые борьбой здравого смысла и отчаянной веры в чудо.

– Полностью с вами согласен, сэр, – почтительно кивнул сержант Гатри, проявляя солидарность.

Когда окончательно стемнело и низкое шершавое небо вновь принялось сеять колючую снежную крупку, на больничном крыльце показались две женские фигурки.

– Вот они! – гаркнул Тревишем, и сержант от неожиданности так стремительно подал машину вперёд, что мотор, утробно всхлипнув, напрочь заглох.

Из-за этой досадной проволо́чки они провели на холоде больше времени, чем рассчитывали, и то ли из-за этого, то ли оттого, что вскоре ей предстояло сыграть самую важную роль в своей жизни, но Лавинию начала бить дрожь. Она сидела в машине очень прямо, будто боялась, что иначе не выдержит, и всё повторяла и повторяла тихим шёпотом слова, которые должны были помочь изобличить истинного убийцу.

К пансиону подъехали поздно. Даже репортёры, весь день толпившиеся у парадной двери, почти разошлись – их осталось только двое, самых стойких и преданных профессии. Один из них, впрочем, уже уговаривал себя вернуться в редакцию и набросать статейку, как это называлось в их среде, «из-под ногтей», но чутьё подсказывало, что впереди грядёт нечто любопытное. Не хотелось уступать этому олуху из «Ньюс кроникл», вот ещё.

Когда Оливия вошла в пансион через чёрный ход, было уже без четверти восемь. Все жильцы собрались в гостиной, однако этот вечер ничем не напоминал недавние беспечные сборища у камина. Никто не шутил, не танцевал, не пел песен, и дверцы виктролы были накрепко закрыты.

Артисты вполголоса переговаривались между собой, обсуждая, кто завтра едет с Рафаилом Смитом и Мамашей Бенни, а кто присоединится к ним позже. Эффи спорила по пустякам, правда, без привычного задора, точно по обязанности, Мардж вяло жевала тост с маргарином, Джонни хрипло и отчаянно уверял, что ослица совсем от него отвыкла и вообще её надо оставить до лучших времён в платной конюшне.

Имоджен была сама на себя не похожа – по-старушечьи кутаясь в тёплую шаль, она моргала и щурилась, как человек, разбуженный посреди ночи, и к увещеваниям Гумберта Проппа съесть хоть кусочек тоста, хоть один-единственный крекер с джемом оставалась глуха и безучастна. Чай в её чашке давным-давно остыл, и такой же холодной, остывшей ко всем и ко всему она ощущала себя. Где-то глубоко внутри куском льда застыло бесполезное теперь сердце, и дальнейшая жизнь представлялась ей выжженной пустыней, по которой придётся брести, пока не иссякнут силы, и не упадёшь вниз лицом, прямо в обжигающий песок, и канюки не закружатся над добычей в плавном и яростном танце.

Возвращение Оливии, как и её отсутствие, не привлекло особого внимания. Слишком уж много забот предстояло членам труппы, чтобы волноваться ещё и о ней. Только Филипп проницательно взглянул на неё, да Элис протянула блюдце с последним тостом. Хлеб нарезали небрежно, и с одного края кусок подгорел, а с другого остался мягким. Чай перестоял и горчил, но заваривать новый Элис не спешила. Миссис Сиверли рассчитала горничную после обеда, выдав положенное вознаграждение с удержанием платы за форменное платье и кружевную наколку.

Оливии кусок не шёл в горло. Она бросила взгляд на латунный циферблат в деревянном футляре, затем на собственные наручные часики, оправленные в серебро, и ей вспомнились слова Рафаила Смита: «Темп, темп и ещё раз темп – вот залог успешного фокуса». Тогда она откусила кусочек тоста и вполне натурально подавилась. Отошла к окну, отвернулась от всех и принялась надсадно кашлять, одновременно с этим отдёргивая тяжёлую портьеру, словно ей не хватало воздуха.

– Боже, Олив, что с тобой? Ты вся посинела! – забеспокоился Филипп.

Она схватилась за горло, демонстрируя, что не может говорить.

– Воды, Элис! Не стой столбом, шевелись!

– Вам надо выпить чаю, мисс Адамсон! Только не слишком горячего, – авторитетно заявил Гумберт Пропп.

– Господи, да она же сейчас задохнётся! Сделайте же что-нибудь! – истерически выкрикнула Мардж Кингсли.

Теперь уже все смотрели на Оливию, прекратив разговоры – и в перекрестье их взглядов её настигли те же ощущения, что она испытывала на сцене. Множество глаз, устремлённых на неё, запустили тот же механизм, что и пронзительная музыка, открывающая их с Рафаилом номер, но если в театре от Оливии требовалось создать иллюзию для целого зала, то сейчас её зрителем был убийца. Только он один должен был безоговорочно поверить во всё, что будет происходить в гостиной пансиона.

Элис, подгоняемая миссис Сиверли, принесла ей стакан воды, и внезапно Оливия совершенно успокоилась. Когда раздался дребезжащий звонок, она, в отличие от остальных, безмятежностью могла бы соперничать с индийским йогом, предающимся медитации на берегу Ганга.

– О, сэр, я даже не знаю… – донёсся из прихожей растерянный голосок горничной.

– Кто там, Элис? – хозяйка пансиона решила взять дело в свои руки.

– Это инспектор Тревишем, мэм. И с ним сержант.

Горничная, правильно оценив настрой хозяйки, спряталась за её спиной.

– Что вам нужно? – тон миссис Сиверли не предвещал радушного приёма. Она всё ещё не могла забыть развязные манеры инспектора, а уж какой отвратительный запах табака до сих пор чувствуется на первом этаже пансиона!

Одновременно с прибытием инспектора все принялись громким шёпотом интересоваться друг у друга:

– Что произошло?.. Арчи оправдали? Когда его выпустят? Кто пригласил полицейских?

– Меня пригласила мисс Адамсон, – ответил Тревишем на последний вопрос и со злорадным интересом уставился на Оливию, ожидая, как она будет выкручиваться.

– В самом деле? – протянула хозяйка пансиона, растерянно пятясь назад.

– Да, миссис Сиверли, это так, – Оливия встала со своего места и вновь ощутила, как взгляды всех, кто присутствовал в гостиной, скрестились на ней. – Я прошу у вас прощения за это самоуправство, но буквально через минуту я всё объясню. А пока, если не возражаете, давайте пригласим инспектора поближе к огню. Вечер выдался морозный.

Хозяйка посторонилась, и полицейские прошли в гостиную. Тревишем, благодарно кивнув, занял предложенное ему кресло у камина, отчего миссис Сиверли пришлось пересесть на мягкий стул у этажерки, а сержант, стараясь быть незаметным, встал позади дивана, у маленького пристенного столика, на котором стояла настольная лампа под фестончатым абажуром.

– Чашку чая, сэр? – светски спросила Оливия.

– Да, благодарю вас. И ещё одну для сержанта, будьте добры. Холода стоят просто невероятные, – Тревишем неловко хохотнул и по привычке похлопал себя по карманам в поисках портсигара, но вовремя спохватился.

Пока Элис разливала чай по чашкам и передавала их полицейским, все молчали, и молчание это было враждебным, но, когда Оливия вышла вперёд, враждебность сменилась любопытством, и все они приготовились наблюдать. Эффи так даже вынула из кармана фунтик с марципановыми шариками, как если бы сидела в зрительном зале и глядела на сцену, где вот-вот поднимут занавес. Мардж, сидевшая рядом, беспечного энтузиазма подруги не разделяла – лицо девушки побледнело, губы в ожидании дурных известий плотно сжались.

Незаметно для остальных взглянув на часы, Оливия откашлялась и произнесла очень просто, без всякой аффектации:

– Женщина, которую вы все знали под именем Люсиль Бирнбаум, погибла не в результате несчастного случая. Её убили. А вчера напали на Лавинию Бекхайм. И всё это дело рук человека, который находится сейчас в этой комнате.

– В этой комнате? – глупо переспросила Мардж Кингсли. – То есть это не Арчи?

– Ну, конечно же, это не он, дурёха! – звонко выкрикнула Эффи. – Разве бы он мог так поступить с Лавинией? В жизни в такое не поверю!

– Значит, это один из нас? – полувопросительно-полуутвердительно произнесла Имоджен Прайс и обвела взглядом всех присутствующих.

Оливия кивнула:

– К сожалению, мисс Прайс, это так. Пожалуй, я начну с самого начала…

– Да уж сделайте милость, – буркнула Имоджен, недобро прищурившись.

– Я не застала Люсиль живой и знаю о её характере и внешности только понаслышке, – Оливия развела руками, призывая простить мелкие погрешности её рассуждений. – Вы все, несомненно, знали её лучше, но из ваших рассказов о ней я сделала собственные выводы. Во-первых, Люсиль была невероятно привлекательна и чудовищно эгоистична. Во-вторых, она играла с чувствами людей и ни во что не ставила их собственные желания. Она наслаждалась тем, что, благодаря проницательности и чутью, узнавала их слабости и секреты, а потом плела интриги, порой даже без всякой корыстной цели.

– Так оно и было! Всё верно, – одобрительно закивала Эфии, но на неё зашикали, и Оливия продолжила:

– При всём при том Люсиль была из тех женщин, что французы зовут femme fatale. Казалось бы, как такую особу занесло в никому не известный – прости, Филипп! – мюзик-холл на Гроув-Лейн? Что ей тут было нужно? Но мы к этому ещё вернёмся, – пообещала Оливия и приняла более расслабленную позу.

У неё получилось удержать внимание присутствующих, даже инспектор смотрел на неё сейчас без своей обычной снисходительной усмешки. Сержант Гатри так вообще заслушался – неловко переступил с ноги на ногу и опрокинул чашку с чаем, стоявшую на низком столике. Жидкость тут же растеклась по полированной поверхности, и на абажуре появились тёмные брызги.

– Не стоит! Предоставьте это сержанту, – приказал Тревишем, когда Элис попыталась покинуть гостиную, чтобы навести порядок.

Смутившаяся горничная вернулась на своё место. Гатри пробормотал извинения и на удивление ловко пробрался между столиками со статуэтками и вазочками, чудом ничего не разбив. Зато через минуту из кухни донёсся недвусмысленный звон, и хозяйка пансиона страдальчески прикрыла глаза.

– Так вот, когда я прибыла на Гроув-Лейн… – Оливия сделала попытку продолжить, но вдруг свет в гостиной замигал, затем полностью погас. Раздались вскрики, кто-то из актрис воззвал к Всевышнему.

Через мгновение свет вновь зажёгся. Не горела только маленькая лампа на пристенном столике. Инспектор, осмотрев её, вполголоса чертыхнулся:

– Провода могли намокнуть, – обратился он к остальным. – Гатри – просто болван, каких свет не видывал. И, как назло, фонарика у меня с собой нет. Ну, будем надеяться на лучшее.

Когда все успокоились, Оливия вновь незаметно сверилась с часами и заговорила торопливо, будто боялась, что её могут перебить:

– Так вот, меня сразу насторожило, что почти у всех в труппе был повод желать Люсиль Бирнбаум смерти. При таких обстоятельствах трагические случайности вызывают определённые подозрения. Особенно Люсиль не поладила с женской частью труппы, что, в общем-то, никто и не скрывал. Никто, кроме мисс Прайс, хотя пакости Люсиль усердно делали все. Я права, мисс Крамбл?

Эффи сориентировалась быстрее, чем можно было ожидать:

– Что это вы имеете в виду, мисс Адамсон? – запальчиво поинтересовалась она, нахмурившись. – По-вашему, это я столкнула Люсиль и проткнула ножом Лавинию? И не совестно вам напраслину возводить, а?

– Но ведь это вы, мисс Крамбл, были одержимы желанием отомстить Люсиль за то, что она лишила вас роли в театре Флоссома. Вы так хотели ей насолить, что загубили цветок, стоявший у неё в гримёрке.

Эффи быстро взглянула на Мамашу Бенни и во взгляде её читалась укоризна.

– Лучше сознайся, дорогая! – Имоджен вдруг рассмеялась, однако веселья в её смехе не чувствовалось. – Мисс Адамсон у нас такая любопытная, что ей просто невмоготу, если она не докопается до правды. Я вот честно признаюсь, не дожидаясь разоблачения, что та шутка с платьем – моя затея. Я решила, что подобный конфуз лишь развлечёт публику и нисколько не повлияет на сборы, а вот для Люсиль эта история обернётся позором и заставит уйти из театра. Да только всё впустую! – Имоджен старалась не встречаться взглядом с Филиппом, который смотрел на неё с мрачным недоверием. – Эту чертовку было ничем не пронять.

– Не верьте ей, – поднялся со своего места Гумберт Пропп, умоляюще сложив ладони. – Мисс Прайс переволновалась и сама не понимает, что говорит. Платье Люсиль испортил я, только я один. Мисс Прайс понятия не имела, что я собираюсь делать, и не несёт никакой ответственности за мои действия. Я готов подтвердить свои слова под присягой, если возникнет такая необходимость, сэр, – и он поклонился в сторону инспектора.

– Мистер Пропп, да сядьте вы, ради бога! – Эффи с досадой дёрнула его за фалду пиджака, заставив опуститься на место. – Да, да! Это я выдернула её мерзкий цветок из горшка! Ну, довольны, мисс Адамсон?

Оливия особого довольства не выказала.

– А вы, мисс Кингсли? – Мардж вздрогнула. – Дохлая мышь на подушке, – напомнила она.

– Мышь – это кто-то другой, – без тени сомнения заявила Эффи, защищая подругу. – Вот честно, мисс Адамсон, с мышью это точно не к Марджи. Она их до смерти боится.

Вновь замигал свет, но на это уже никто не обратил внимания. Атмосфера в гостиной пансиона на Камберуэлл-Гроув ощутимо сгустилась.

– Да будет вам, мисс Адамсон. Далась вам эта мышь, – нетерпеливо поморщился Тревишем. – Вы обещали сами знаете что, а вместо этого возитесь с какой-то дохлой мышью.

Оливия поняла, что злоупотребила терпением инспектора, и послушно приступила к следующей части своего плана.

– Прошу прощения, сэр. Я и правда несколько увлеклась, но всё же задам последний вопрос. Мисс Кингсли, скажите, вам нравилась мисс Бирнбаум? У вас были к ней счёты, она лишила вас расположения мистера Пирса и не упускала случая помучить, но она вам нравилась, ведь так?

– Д-да, наверное, – Мардж пожала плечами. – Она была так красива…

Оливия кивнула.

– Мистер Пирс с вами согласен. И не только он.

Видя непонимание на лицах присутствующих, Оливия пояснила:

– Я не случайно заостряю ваше внимание на особенностях характера мисс Бирнбаум, поверьте. Я хочу рассказать вам историю её жизни, и тогда, быть может, мы поймём, почему её ждал такой трагический итог. Дело в том, что женщина, которую все знали как Люсиль Бирнбаум, многие годы была известна под другим именем. Эмма де Марни – так она представлялась, намекая на своё якобы аристократическое происхождение. Она была прирождённой авантюристкой и притворщицей – не актрисой, нет! – именно что притворщицей. Могла изобразить кого угодно, но чаще всего невинную жертву обстоятельств и людской жестокости. На этот крючок попадались даже очень умные мужчины, и винить их в этом сложно. Повторюсь, Люсиль, или Эмма, была прирождённой авантюристкой и лгуньей. Кстати, любопытный факт – до того, как назваться Эммой де Марни, она носила фамилию Смит.

Эта новость произвела на присутствующих невероятный эффект, и лишь Рафаил спокойно сидел на своём месте у камина, поглаживая бороду и глядя на Оливию с любопытством и некоторой гордостью. Интуиция подсказывала ему, что его ученица не просто так затеяла номер с сюрпризами.

– Мистер Смит, Эмма – это её настоящее имя? – спросила Оливия.

– О нет! – запрокинув голову, иллюзионист рассмеялся. – Но оно всегда ей очень нравилось. Когда мы были женаты, её звали по-другому, и я бы не хотел озвучивать её настоящее имя, если позволите. Пусть у меня останется хотя бы оно.

– Ну и ну! Вот это новости, – с придыханием произнесла Эффи и закинула в рот марципановый шарик.

Свет на первом этаже погас и тут же вновь зажёгся.

– Зачем ей это было нужно, спросите вы? – от волнения, что развязка близка, Оливия, сама того не осознавая, вдруг резко перешла к манере, излюбленной юристами по мелким административным делам и пожилыми школьными директрисами. – Затем, что Эмма-Люсиль была мошенницей и специализировалась на краже предметов искусства и драгоценностей. Чаще всего она действовала в интересах коллекционеров, и в её послужном списке было множество удачных похищений. Она виртуозно втиралась в доверие и использовала своё обаяние, не гнушаясь ничем для достижения собственных целей. Не думаю, что в этой деятельности её привлекала лишь жажда наживы. Скорее, Люсиль наслаждалась опасностью и собственным хитроумием. Раз за разом она выходила сухой из воды и дурачила мужчин, не исключая порой и заказчиков. И вот, однажды ей на пути попался человек, одурачить которого оказалось не так уж просто. В этот момент у неё в руках находился редчайший экспонат, украденный из запасников китайской выставки – жемчужина огромной культурной ценности. Мы можем лишь предполагать, какие отношения связывали мошенницу с заказчиком, но одно неоспоримо – Люсиль всерьёз его боялась. Впервые за долгое время ей пришлось искать убежище, где она могла бы затаиться на время и продумать ход дальнейших действий. И вот Люсиль вспоминает о муже, который все эти годы пребывает в уверенности, что его юная прелестная супруга погибла во время эпидемии испанского гриппа. В отличие от неё он не скрывался под вымышленным именем, и находит она его с лёгкостью. Без тени раскаяния она просит его устроить её в театр, и мистер Смит не находит в себе сил отказать ей.

– Это правда, Рафаил? – резко спросил Филипп. – Вы использовали своё особое положение в труппе, чтобы… Надеюсь, она шантажировала вас?

Рафаил Смит отрицательно покачал головой и горестно вздохнул.

– Я просто не смог ей отказать, – признался он. – Это было выше моих сил. Она так рыдала. Говорила, что я её последний шанс на спасение. Что если я отрину её, то её ждёт неминуемая гибель от рук немецкого агента, преследующего её со времён войны. Призналась, что сотрудничала с британской разведкой и инсценировала собственную смерть по их настоянию. Я и верил ей и не верил – но оттолкнуть я её не смог.

– Подумать только… – обессиленно произнесла Имоджен. – А ведь всё могло сложиться по-другому, если бы вы тогда сказали ей «нет».

Она спрятала лицо в ладонях, и её плечи задрожали, затряслись от беззвучного плача.

– Так я не понял, – Тревишем нетерпеливо вскочил из кресла и угрожающе придвинулся к иллюзионисту. – Вы знали о том, что Люсиль скрывает у себя украденный экспонат или нет?

– Нет, инспектор, я понятия об этом не имел. И я не убивал ни её, ни Лавинию Бекхайм, – твёрдо ответил Рафаил.

– Тогда к чему это всё? – Тревишем в сердцах выплеснул остывший чай в камин, и угли, зашипев, погасли. С досадой он обернулся к Оливии: – Мисс Адамсон, вы обещали мне раскрыть местонахождение пропавшей драгоценности. Если бы не ваш шантаж, я бы ни за что не согласился на этот дешёвый балаган! Где, чёрт возьми, жемчужина? У Смита? Отвечайте, или я арестую всех присутствующих и вас в первую очередь!

Свет вновь погас, теперь уже насовсем. Зато зажглась лампа на низком пристенном столике, превратив гостиную пансиона на Камберуэлл-Гроув в подобие сцены – изломанные тени взмыли к потолку, угрожающе затаились в углах комнаты. Где-то рядом послышался тихий скрип, и ледяной сквозняк вкрадчиво тронул занавески на окнах.

– Уверяю, инспектор, мистер Смит не убивал ни Люсиль, ни Лавинию. И он понятия не имеет, где находится похищенная жемчужина. Вы можете верить ему, – сказала Оливия.

– Тогда кто же?..

– Давайте лучше спросим об этом миссис Бенджамин. Я думаю, ей есть что нам рассказать.

Мамаша Бенни весь вечер, почти не шевелясь, сидела в углу, у виктролы, и сейчас, чтобы на неё взглянуть, многим пришлось обернуться. Смуглое лицо её было невозмутимо, но волнение выдавала мелкая дрожь плотно сомкнутых губ.

– Миссис Бенджамин, запираться бессмысленно, – мягко посоветовала Оливия. – Вам придётся всё нам рассказать. Кстати, Геркулес, надеюсь, ещё жив? Это ведь вы его похитили, не так ли?

После короткой паузы гадалка кивнула.

– Что ему сделается, сатанинскому отродью, – хрипло произнесла она и прибавила словцо, которое частенько повторял её покойный муж перед тем, как распалить свою злобу и пустить в ход кулаки.

Мардж, не удержавшись, тихо вскрикнула. Неизвестно, что её поразило сильнее – признание Мамаши Бенни или же площадная брань из её уст.

– Ну наконец-то! – с облегчением воскликнул инспектор и с готовностью выхватил из кармана наручники. – Миссис Бенджамин, вы арестованы и предстанете перед судом по обвинению в хищении, убийстве и…

– Стойте, сэр! – вмешалась Оливия. – Миссис Бенджамин никого не убивала! Я подозревала её какое-то время, не скрою, но на её совести лишь кража жемчужины и дунайского кудрявого гуся Геркулеса. Вероятно, он проглотил жемчужину, когда вы прятали её в зверинце, да? – повернулась она к гадалке. – Гуси часто глотают мелкие предметы.

Мамаша Бенни кивнула и злобно выругалась:

– Бездонная утроба, чтоб его черти взяли! И что я только с ним не делала!

Тревишем замер с наручниками в руках. Лицо его исказилось от досады.

– Это очень непростое преступление, сэр, – произнесла Оливия, словно утешая инспектора. – И мотивом ему не алчность.

– А что же тогда? – рявкнул Тревишем.

– Любовь, – просто ответила Оливия. – Любовь, готовая пойти на любые жертвы. Нерассуждающая, инстинктивная, безжалостная в своей слепоте к любому, кто может навредить объекту этого чувства. И именно такую любовь…

Лампа на столике замигала, погасла на мгновение, а когда вновь разогнала тьму, то все испустили вздох изумления – Марджори Кингсли побледнела, будто Макбет, увидевший призрак Банко средь шумного пира; миссис Сиверли схватилась за горло, сдерживая рвущийся наружу вопль ужаса; и Эффи, рассыпав лакомство и зажмурившись, жалобно взвизгнула «Ой, боженьки святые!».

Оливия обернулась. За её спиной стояла Лавиния Бекхайм. На бледном лице горели широко распахнутые глаза, на груди, по молочному атласу блузы, расплывалось алое пятно.

Она шагнула вперёд, плавным движением развела обе руки в стороны, как птица, расправляющая крылья, и низким голосом произнесла:

– Я знаю, кто хотел меня убить. Я видела убийцу! Видела! Я знаю, кто… это…

Пошатнувшись, она лишилась чувств и упала в руки вовремя подоспевшего инспектора. С помощью Рафаила Смита Тревишем бережно усадил её в кресло у камина, и тут свет окончательно погас.

Вновь раздался визг Эффи, кто-то закричал, послышался звон разбитого фарфора и над всем этим шумным беспорядком громогласно разносились приказы инспектора Тревишема: «Всем оставаться на месте! Никому не покидать пансион! Гатри! Гатри, ну где вы там?»

В гостиной вспыхнул свет, и Оливия завершила фразу:

– …именно такую любовь испытывает мать к своему ребёнку.

Миссис Сиверли ничего не ответила ей, даже не взглянула, только прикрыла глаза, чтобы яркий свет не ослепил её. Она стояла на коленях возле пустого кресла, в котором минуту назад сидела Лавиния Бекхайм, и пальцы её правой руки сжимали нож для разрезания писем. Лезвие так глубоко вонзилось в обивку спинки, что застряло в фанерном заднике.

* * *

Двойной щелчок стальных наручников заставил миссис Сиверли вздрогнуть. Оцепенение покинуло её, и, пока инспектор звонил в участок, вызывая две машины – одну для преступницы, другую для Лавинии Бекхайм, чтобы увезти раненую актрису обратно в больницу, – она тяжело дышала и непрестанно облизывала бескровные сухие губы.

Остальные смотрели на убийцу с ужасом, одновременно стараясь не встретиться с нею взглядом.

– Можно мне стакан воды? – жалобно попросила она, но никто не сдвинулся с места.

Элис демонстративно сняла передник и отбросила его в сторону, и Оливия сама сходила на кухню и принесла воды в фаянсовой чашке, потому как стаканы пали жертвой сержанта Гатри.

– Кто-нибудь должен собрать для обвиняемой вещи, – распорядился инспектор, возвращая трубку на рычаг и поворачиваясь к артистам. – Элис, этим придётся заняться вам.

– Могу я надеяться, сэр… Мой несчастный Уилбур очень слаб. Могу я надеяться, что он не узнает о том, что я совершила? – голос миссис Сиверли звучал надтреснуто и глухо, слёзы душили её и никак не могли пролиться.

Тревишем пожал плечами и ничего не ответил. Широко расставив ноги и сцепив руки за спиной, он стоял в дверном проёме и не спускал с преступницы глаз.

– Прошу, инспектор, будьте милосердны! Мой сын не должен узнать… – шептала миссис Сиверли, молитвенно сложив закованные в сталь ладони.

– Где он сейчас? – тихо спросила Оливия.

– В Патни, в приюте для неизлечимо больных. Бог его знает, сколько ему осталось. Лекарства, уход… Доктора… И ведь я приглашала к нему самых лучших, самых дорогих! Но они не могут ничего сделать. Организм крайне ослаблен, говорят, и разводят руками. И это за восемь-то фунтов! – она горько усмехнулась и принялась растирать правую ладонь, беспощадно разгибая сухие, как ветви дерева, пальцы и даже не чувствуя боли. – Мой мальчик ни в чём не виноват! Он погибает из-за неё, из-за Эммы де Марни. Из-за Люсиль! Из-за женщины, что сломала ему жизнь!

– Как вы узнали её? Ведь прошло столько лет.

– Как же я могла её не узнать? – возмущённо переспросила преступница. – Тогда, во время судебных заседаний, пятнадцать лет назад, я отлично её рассмотрела! Когда моего Уилбура осудили за то, чего он не совершал – осудили двенадцать безжалостных слепцов! – она улыбалась. Она торжествовала! И когда я увидела её – по-прежнему молодую и прекрасную, по-прежнему живую и цветущую, – то узнала сразу же. Это была она! Погубившая моего мальчика, воспользовавшаяся им! Под другим именем, с другим цветом волос – но это была она! Я запомнила её лицо, её глаза, её улыбку – о, мисс Адамсон, скажите мне, как же я могла её не узнать? – голос миссис Сиверли дрогнул, она закашлялась, сотрясаясь всем тщедушным телом.

Из растрёпанных волос на ковёр посыпались проволочные шпильки, и седые пряди, обрамив морщинистое лицо, придали ей сходство с макбетовскими ведьмами.

– Когда вы задумали убить её? – бесстрастно спросила Оливия.

– Я долго медлила, всё никак не могла найти подходящий случай. Я колебалась, думала, что же будет с Уилбуром, если меня разоблачат? Я молилась, чтобы дурные мысли покинули меня. Сколько молитв я вознесла Всевышнему! – она прерывисто вздохнула и опустила голову низко, к самой груди, но вдруг резко распрямилась и заговорила быстро и сбивчиво: – Однажды она испугалась мыши. Представляете?! Мой бедный мальчик пятнадцать лет провёл в холодной и сырой камере, где в углу копошатся тюремные крысы размером с кошку, а она испугалась… мыши! – последнее слово она буквально выкрикнула, и впечатлительная Мардж вздрогнула и крепче прижалась к Эффи.

Губы миссис Сиверли искривились, и как ни пыталась она взять себя в руки, один уголок рта поехал вниз и таким и остался. Она продолжала говорить – страстно и горячо, – но речь её стала не слишком разборчивой.

– …он никогда больше не обнимет девушку, не поведёт её к алтарю. У него не будет детей, а у меня внуков. Он не станет скульптором, как мечтал в детстве, никогда не увидит море, а она… Она испугалась мыши! Крохотной мыши, мисс Адамсон, вот такой! – разведя скрюченные пальцы, она изобразила нечто размером не более дюйма.

Её перекошенное лицо в обрамлении седых косм выглядело жутко, но теперь взгляды всех присутствующих были прикованы к ней. Она же смотрела только на Оливию и обращалась лишь к ней:

– И тогда я решила, что нельзя допустить, чтобы она осталась безнаказанной. Я прекратила молиться и стала ждать подходящего случая. Тем же вечером, – Сиверли облизнула сухие губы, но воды ей никто не подал, – она вернулась с Гроув-Лейн раньше обычного. Принялась, нахалка, жаловаться, что её выживают из труппы, что крадут её вещи, что её все ненавидят… Нет, вы себе только представьте – она жаловалась… И кому? Мне! – Сиверли засмеялась, но смех, вырвавшийся из её груди, больше походил на птичий клёкот, и она резко умолкла. – Она стояла так близко, что я ощущала запах её духов. Видела комочки туши в уголках её глаз. Морщинки на лбу, которые она скрывала под слоем пудры. А вечером в гостиной я услышала кое-что… И решила не медлить.

– Разговор о намасленном столбе, – понимающе кивнула Оливия.

– О да, мисс Адамсон, да! Это и был ответ на мои молитвы. Я трижды ходила на представление, трижды наблюдала, как она танцует на узкой жёрдочке, стараясь не смотреть вниз. Каждый раз я чувствовала её неуверенность и страх. Она боялась, мисс Адамсон! Она до безумия боялась оступиться! Поэтому всё оказалось так просто. Несчастный случай, с кем не бывает, – Сиверли пожала плечами. – Дело закрыли, и я думала лишь об одном – мучилась она или всё случилось мгновенно? Надеюсь, что мучилась.

– Разве вы не присутствовали при этом? Я думала, что вы хотели видеть казнь собственными глазами.

– Не смогла, – Сиверли отрицательно качнула головой. – Я не смогла себя заставить, мисс Адамсон. Я просто хотела, чтобы её не стало, вот и всё. Поэтому я пришла уже после того, как всё случилось. Протёрла помост как следует, чтобы и следа не осталось, чтобы никто и никогда не догадался о том, что я совершила.

– Чем вы смазали доски?

– Маргарин, – просто ответила убийца. – Он дешёв. Хватило всего половины пачки.

– Вы забыли про подошвы туфель.

– Я не смогла заставить себя приблизиться к ней. Она лежала так безжизненно… Я даже смотреть на неё не могла, мисс Адамсон, не то, чтобы коснуться. Был момент, когда мне показалось, что она застонала – так от ужаса я чуть не лишилась чувств. Не знаю, как я сама не свалилась и не сломала шею, – она вздрогнула от воспоминаний.

– Когда вы поняли свою ошибку? Когда нашли коробку с её туфлями в моей комнате? – Оливия поднесла ей чашку с остатками воды.

Сиверли благодарно кивнула ей.

– Как хорошо, что вы всё понимаете, мисс Адамсон, – пробормотала она с облегчением. – Я даже рада, что теперь всё кончено, нет, правда! Теперь я не увижу, как мой мальчик… – слёзы наконец полились из её глаз, прочерчивая на бледной коже блестящие дорожки.

– Спросите её, где кулон из авантюрина, – по неизвестной причине Тревишем обратился к Оливии, а не к обвиняемой напрямую.

Миссис Сиверли, по-прежнему глядя только на Оливию, будто они были в гостиной вдвоём, коротким кивком указала на каминную полку, и инспектор, вполголоса чертыхнувшись, кинулся к камину и принялся проверять содержимое каждого кувшина, пока не обнаружил искомое.

– А как же я, миссис Сиверли? – вдруг подала слабый голос Лавиния Бекхайм, полулежавшая в кресле. – Зачем же вы меня-то хотели убить? Что же я вам сделала плохого?

– О, мне так жаль, мисс Бекхайм! – хозяйка пансиона попыталась всплеснуть руками, но правая повисла плетью, отяжелела, точно чужая. – Я бы никогда, никогда не причинила вам вреда! Поверьте, мне совсем не хотелось этого делать! – и она посмотрела на Оливию, словно умоляя её всё объяснить.

– Вам пришлось пойти на это, потому что Лавиния единственная из всех нас обратила внимание на главную улику, раскрывающую подробности вашего прошлого. Стыдясь того, что ваш сын был осуждён за кражу, вы сказали всем, что он умер много лет назад, и переехали сюда, назвавшись фамилией первого мужа. Вот только вы не смогли заставить себя прикрепить к фотографии сына траурную розетку. Это было выше ваших сил. Но и среди фотокарточек живых родственников после вашей лжи ему места не было. Именно это мисс Бекхайм и показалось необычным. Она сентиментальна, фотографии имеют для неё большое значение. Ей показалось странным, что карточки сына, о котором вы так часто упоминаете, нет среди остальных фотографий. Она пыталась мне рассказать об этом вчерашним вечером, и вы, подслушав наш разговор, поняли, что действовать надо без промедления. Когда я догадалась, что имела в виду мисс Бекхайм, то мои мысли тотчас же обратились к вам. И ещё печенье, миссис Сиверли. При вашей бережливости мне сразу показалось удивительным, что вы готовите печенье на чистейшем сливочном масле и раздаёте его нищим. Это никак не укладывалось в общую картину. И ещё дверь чёрного хода, оказавшаяся запертой в тот вечер, когда пропала коробка с вещами Люсиль. Вам нужно было обеспечить себе больше времени, и вы заперли её, чтобы видеть в окно, как я возвращаюсь через парадный вход. И выключенный свет в моей комнате, хотя я отлично помнила, что оставляла лампу зажжённой. Побывав у меня, вы, уходя, по привычке экономить погасили её. Сами по себе эти мелочи казались сущей ерундой, но в свете новых событий они превратились в улики, и каждая указывала лишь на одного человека.

Сиверли кивнула, вздохнув, и в этом вздохе не было раскаяния, только сожаление.

– Печенье, надо же… – кривая усмешка обнажила желтоватые зубы. – Вот уж никогда бы не подумала… Уилбур так его любил в детстве, – доверительно поделилась она. – Единственная вещь, напоминавшая ему о том времени, когда мы оба ещё не знали своей дальнейшей судьбы. Все эти годы я откладывала каждый пенни, трудилась не покладая рук. Я мечтала скопить на маленький домик в Торки или Плимуте. Морское побережье, солёный воздух… – лицо убийцы приобрело мечтательное выражение. – Мы с Уилбуром уехали бы туда, где нас никто не знает, и попытались бы забыть о прошлом. Мы жили бы так уединённо, что никто никогда не догадался бы, через что мы оба прошли. И вот теперь… Теперь всё кончено. Так жаль… Если б вы только знали, как мне жаль, – произнесла она почти неслышно.

За окнами прошуршали шины автомобиля. Элис передала сержанту небольшой саквояж и отошла в сторону, глядя на то, как её бывшая хозяйка покидает пансион. На пороге миссис Сиверли замерла, оглянулась, суетливо протестуя, но сержант Гатри без всякой почтительности вывел её наружу, не позволив ни с кем проститься.

Дверь пансиона на Камберуэлл-Гроув захлопнулась за ними, и тут только все заметили, что стул, на котором сидела Мамаша Бенни, пуст. Рядом с ним на чайном столике лежала связка ключей, и на одном из них болталась бирка с нацарапанным наспех адресом.

* * *

– Мисс Адамсон, вы что же, всерьёз строили свои предположения исходя из этой чепухи? Печенье, фотографии, запертая дверь чёрного хода… И я тоже хорош. Подумать только – я имел глупость поверить вам на слово! Вы сказали, что разоблачите убийцу на основании неопровержимых доказательств! – Казалось, инспектор оскорблен в лучших чувствах. – Что я, по-вашему, должен написать в отчёте суперинтенданту? Да он же меня на смех поднимет!

– У вас есть признание убийцы, сэр, – холодно ответила Оливия, которую инспектор Тревишем успел изрядно утомить. – Разве этого недостаточно, чтобы выпустить мистера Баррингтона и снять с него все обвинения? Убийца разоблачён, жемчужину вы найдёте, как я и обещала. Чем вы недовольны, не понимаю.

Тревишем втянул воздух сквозь зубы, нехотя признавая правоту её слов.

Лавинию увезли обратно в больницу, так как она всё ещё была очень слаба, а прочие артисты, спустив прихожую чемоданы и сундуки, приготовились покинуть злополучный пансион и теперь сидели в гостиной, дожидаясь, когда их отпустят, и вполголоса обмениваясь мнениями по поводу произошедшего на их глазах ареста и неожиданного бегства Мамаши Бенни. Как выяснилось, она успела забрать с собой немногочисленные пожитки, заранее упаковав их в саквояж. Об этом полицейским поведала вмятина в сугробе под окном и беглый осмотр её комнаты. Чутьё, не единожды спасавшее старую гадалку в житейских передрягах, не подвело и на этот раз.

– Почему не мистер Смит? Не мисс Прайс? Не мисс Крамбл? – продолжал горячиться Тревишем, расхаживая по гостиной. Под его грубыми башмаками хрустели осколки разбитых чашек, и каждый шаг впечатывал всё глубже в ворс ковра фарфоровую пыль. Те, чьи фамилии он выкрикивал, непроизвольно вздрагивали.

– Мистера Смита я какое-то время подозревала, не скрою, – призналась Оливия. – Но если бы он и правда решил избавиться от Люсиль, то обязательно протёр бы подошвы её туфель. Рафаил Смит – профессиональный иллюзионист, и привык уделять внимание мелочам. Решись он совершить преступление, то не оставил бы ни малейшей зацепки, ни самой крошечной улики.

Двусмысленный комплимент заставил Рафаила Смита задумчиво хмыкнуть и отвесить Оливии шутливый поклон.

– По схожей причине я исключила из подозреваемых и мисс Прайс. Если бы она хотела убить Люсиль, то ни за что не допустила бы, чтобы это произошло на сцене театра. Где угодно, только не там. Осквернить сцену, избрав орудием преступления театральный реквизит, мог лишь тот, для кого подмостки не являются святыней.

– А как насчёт меня, мисс Адамсон? Меня-то вы хоть немножко подозревали? – нахмурилась Эффи.

– Чуть-чуть, в самом начале, – Оливию позабавила её бесхитростная ревность. – Но будь убийцей вы, мисс Крамбл, то зачем бы вам тогда рассказывать мне о том, как сильно вы недолюбливали новенькую? Убийца бы поступил ровно наоборот. Отчасти поэтому я какое-то время подозревала мисс Прайс.

Уязвлённое самолюбие инспектора всё ещё не давало ему покоя – он сердито расхаживал по комнате, делая резкие повороты.

– Вы заставили меня быть чёртовым Ватсоном, – буркнул он обиженно. – Что вам стоило рассказать мне всё, как есть?

– Вы бы не поверили мне, сэр, – покачала Оливия головой. – Даже когда я убедилась, что преступник – миссис Сиверли, у меня всё ещё не было доказательств её вины. Улики практически отсутствовали. Я исходила из того, что убийца – человек крайне импульсивный, который предпочитает не подготавливать случай, а воспользоваться сложившейся ситуацией. Так оно и вышло. Я знала, что миссис Сиверли не преминет воспользоваться темнотой, чтобы заставить мисс Бекхайм замолчать, особенно если будет уверена в том, что сумеет ускользнуть от правосудия. У неё не было выбора – тому, кому нечего терять, совесть и здравый смысл не советчики. Для неё это был единственный шанс скрыть истину.

– Так я был прав? Всё это, – Рафаил Смит обвёл руками гостиную пансиона, – было постановкой?

– Я предложила инспектору инсценировать ситуацию, при которой убийца будет убеждён, что в пансионе произошло короткое замыкание, и инспектор любезно согласился, – Оливия коротко поклонилась, но Тревишем на это никак не отреагировал. – Отдельно стоит отметить артистизм сержанта Гатри, который сыграл свою роль безупречно.

Все посмотрели на сержанта, и тот, заметно краснея, переступил с ноги на ногу.

– И профессионализм мисс Бекхайм, без которой, боюсь, мы не достигли бы такого успеха.

– Господи, мисс Адамсон, я как вспомню… – Эффи передёрнуло от воспоминаний. – Вы бы хоть намекнули заранее, а то, не ровён час, инспектору пришлось бы разбираться с ещё одним мертвецом. Я прямо похолодела вся, как её увидела. Думала, сердце остановится, – и она принялась обмахиваться программкой, на которой был записан адрес новой театральной берлоги, куда намеревалась перебраться вся актёрская труппа.

– А Мамаша Бенни? – спросил Филипп. – Неужели мы её больше не увидим?

– Думаю, что нет, – Оливия покачала головой, скрыв от инспектора улыбку. – Скорее всего, она лишь хотела устранить последствия выходки Эффи и обнаружила тайник Люсиль совершенно случайно. Искушение оказалось чрезвычайно велико, и с этого момента миссис Бенджамин не знала ни дня покоя. То, что я слышала о Геркулесе, заставляет подозревать, что ей пришлось немало от него натерпеться. Её подвела сентиментальность – убить дрессированную птицу, которая была полноценным членом труппы, у неё не хватало духу, но и признаться в краже она никак не могла. Мне, конечно, стоило раньше обратить внимание на гобелены, которые Люсиль развесила в гримёрках, и переговорить с мальчишкой из зверинца, – повинилась Оливия.

– Какие ещё гобелены, господи? – вскричал Тревишем, хватаясь за голову.

– Вы можете не писать этого в отчёте, инспектор, – предложила Оливия, – но жемчужина, которую так долго искали, была спрятана в цветочном горшке под гобеленом с изображением грифона. Считается, что они стерегут сокровища, вот только Люсиль не учла, что именно грифоны запряжены в колесницу Немезиды, и именно они вращают колесо судьбы. А сейчас, судя по всему, сокровище охраняет дунайский кудрявый гусь Геркулес, которого не сумела одолеть даже миссис Бенджамин.

– Грифоны, гуси, колесницы, колёса судьбы… Боже, да чтобы я ещё хоть раз связался… Гатри! – взревел инспектор Тревишем, и вид у него сделался совсем больной. – Гатри! Почему вы ещё здесь? Где эта чёртова птица?!

Эпилог

В начале нового, 1936 года, инспектор Тревишем всё-таки получил вожделенное повышение и личный кабинет в здании из красного кирпича на набережной Темзы, что близ Вестминстера. А вот сержанта Гатри, несмотря на то, что он, вспомнив детство, проведённое на ферме, вооружился холщовыми рукавицами и бутылью касторового масла и собственноручно добыл бесценный экспонат, сохранив Геркулесу жизнь (но, к сожалению, не достоинство) всё равно разжаловали в констебли. По этому поводу он выслушал немало уничижительных замечаний и от миссис Гатри, и от её матушки, и двух её сестриц, отличавшихся семейной склонностью к длинным саркастическим тирадам.

Илайя, присматривавший за зверинцем, с закрытием мюзик-холла на Гроув-Лейн тоже лишился работы, зато получил неожиданный подарок – откормленного гусака Чарли. Чарли был не слишком артистичен, нрав имел неуживчивый и склочный, но большая семья Илайи, в которой помимо него было ещё пять сестёр и два брата, привередничать не стала и прекраснейшим образом зажарила гуся на Рождество. Осуждать их сложно, ведь тем, кто свёл близкое знакомство с голодом, чужда сентиментальность.

Горничная Элис так и осталась горячей поклонницей однотипных голливудских лент, что снимаются быстро и неряшливо в дешёвых павильонах, и с удовольствием тратила свои немногочисленные шиллинги и выходные дни на леденцы и походы в кинотеатр, где брала всегда самые лучшие билеты. Жизнью своей она была вполне довольна: Элис теперь служила у настоящей киноактрисы – взбалмошной и нервной красотки, скроенной по заокеанскому лекалу, которая уверенно набирала популярность в киношных кругах и отдавала горничной свои платья и шляпки, как только те выходили из моды. Обязанности Элис были не в пример легче, чем на прошлом месте, жалованье выше, ну, а то, что хозяйка порой будила её далеко за полночь, чтобы послать за шампанским или льдом для коктейлей, так что с того?

После исчезновения Мамаши Бенни и отъезда Рафаила Смита на континент труппа странствующих артистов, связанная, как когда-то казалось, нерушимыми узами, распалась.

Марджори Кингсли неожиданно устроилась лучше всех – её необычный сценический талант мгновенного перевоплощения привлёк одного из ведущих антрепренёров Лондона, и вскоре по всему Вест-Энду были расклеены афиши с её именем и портретом в полный рост во фраке и нелепом кудлатом парике. Публика валом валила на её номера, а размеры гонораров превосходили самые смелые ожидания. В прошлом остались и вечные переезды, и угнетающее безденежье – Марджори наконец обрела уверенность и в себе самой, и в завтрашнем дне. Спасение не слишком красивых женщин – возраст – она встретила с благодарностью, и с молодостью попрощалась без сожалений. С годами она ещё больше располнела, фигура её приобрела величественность, манеры – некоторую томность, порождённую профессиональным успехом и востребованностью. В личном плане судьба её сложилась не так блестяще, но тем не менее после нескольких неудачных романов она обрела тихое счастье с человеком, далёким от театральных подмостков и отличающимся добротой и искренностью. Мистер О’Тулли был выходцем из большой и дружной ирландской семьи и то, что для кого-то могло бы стать весомым недостатком, Марджори посчитала неоспоримым достоинством. Многочисленное неугомонное потомство сестёр и братьев мистера О’Тулли обожало тётушку Марджи, а свекровь, женщина простая, но чуткая, распознав в невестке неизбывное внутреннее сиротство, отнеслась к ней с материнской нежностью и теплотой.

Дальнейшая судьба её подруги Эффи Крамбл тоже сложилась удачно. Получив место одной из сорока девушек в танцевальном ревю, она, словно рыбка, до сих пор томившаяся в тесной стеклянной банке и выпущенная на речные просторы, оказалась в своей стихии. «Ты и не представляешь, Марджи, как я счастлива! – писала она подруге в перерывах между репетициями. – Да, у нас очень строгие правила насчёт выпивки и мужчин, чуть что, вылетаешь из программы сразу, но ты же меня знаешь – на самом деле мне не нужно ни того, ни другого! Я очень выносливая, Марджи, моё тело – сплошные жилы. Я могу танцевать сутками напролёт, и распорядительница миссис Кудрилл (жуть какая дотошная, но меня-то ей не подловить!) сказала, что если я буду продолжать в том же духе, то скоро меня переставят в первый ряд вместо носатой задаваки Мэделин (представляю, как та взбеленится!)».

Эдди Пирсу, к сожалению, не так повезло, как его бывшим коллегам. Долгое время он исполнял крошечные роли в репертуарных театрах и безуспешно обивал пороги театральных контор, но танцоров в Лондоне всегда было с избытком, и отказы один за другим сыпались на его белокурую голову. Он уж было совсем отчаялся, но вскоре неожиданно для самого себя получил заманчивое предложение сняться в киноленте о нелёгких буднях представителей высшего класса. Картина не пользовалась шумным успехом, но внешность Пирса, как и его отличные манеры и способность ладить на съёмочной площадке со всеми (и даже с первым помощником режиссёра) сослужили ему добрую службу. От Пирса не ждали многого, и роли он получал небольшие, но кое-что подзаработать сумел. С присущей ему обстоятельностью он изучил многообещающую индустрию кинематографа изнутри и с умом вложил свои накопления в акции Associated Talking Pictures, превратившейся к 1942 году в одну из самых крупных киностудий Великобритании. Он с теплотой вспоминал о своём сценическом прошлом, но на сцене, как и на съёмочной площадке, больше не появился. Будучи уже весьма в зрелых годах, Эдвард Пирс женился на юной актрисе, отдалённо напомнившей ему Люсиль Бирнбаум, воспоминания о которой он так и не сумел изгнать из памяти и сердца. Брак этот было нельзя назвать счастливым, но супруга подарила ему прехорошенькую улыбчивую малышку, которой дали имя Беатрис, хотя все звали её Бетти, и с рождением дочери жизнь его озарилась подлинным светом радости.

Джонни Кёртис тоже распрощался со сценой. Несколько лет его бросало из одной авантюры в другую, но в конце концов годы усмирили его, и он осел на судостроительной верфи в Белфасте, куда его устроил старинный дружок, в прошлом ипподромный «жук» и ловчила. Как ни странно, но Джонни, оказывается, был рождён для этой тяжёлой работы и снискал заслуженное уважение товарищей. Дальнейшая его жизнь была нелёгкой, но честной, и всякий день, возвращаясь домой к жене и трём сыновьям, он испытывал чувство удовлетворения. Лишь изредка, в пабе, когда приятели подначивали его и просили показать степ, в груди возникало неясное томление, но такое бывало нечасто. На верфи его прозвали Танцор Джонни, и это было даже приятно.

Лавиния Бекхайм всё-таки дождалась, когда для них с Арчи загудят свадебные колокола. Морозным январским днём, когда прозрачное небо становится похожим на донце стеклянного кувшина, они сочетались браком в церкви Святого Дунстана, что на Флит-стрит, и щёки невесты румянил жар искреннего чувства, а жених, похудевший и сменивший роскошный фрак и белоснежную манишку на шевиотовый костюм и серую сорочку, держался со скромным достоинством и взгляд его был прикован лишь к возлюбленной, возвращённой ему милосердным Господом. Близнецы получили от четы Баррингтон пространное письмо и стопку фотографий, каждая из которых была оправлена в лакированную картонную рамку, а Оливии достался кусок свадебного пирога, который Лавиния на полном серьёзе рекомендовала той положить под подушку, чтобы увидеть во сне суженого. Вскоре после бракосочетания мистер и миссис Баррингтон открыли в Клапеме театральную школу для одарённых детей, и дела, по слухам, шли у них вполне сносно.

Спустя месяц в той же самой церкви принесли обеты верности друг другу Имоджен Прайс и Гумберт Пропп. Злопыхатели (коих немало в театральной среде) утверждали, что Имоджен мудро выбрала супруга – ей даже не пришлось спарывать инициалы с белья и носовых платков. Казалось, никто не мог предположить, что заносчивая красотка Имоджен с полной искренностью примет предложение руки и сердца от небогатого и не слишком привлекательного внешне джентльмена средних лет. Никто из них не знал, какая перемена произошла с ней в тот день, когда все её мечты о большой сцене пошли прахом. Гумберт Пропп, не отличавшийся обычно красноречием, нашёл тогда для неё единственно верные слова и она, как истинная актриса, умеющая даже в плохой пьесе распознать хорошую роль для себя, ответила согласием.

В качестве свадебного путешествия супруги посетили Йоркшир и уехали оттуда втроём, с маленьким Ричардом, которому предстоял большой жизненный путь. Имоджен никогда больше не вышла на сцену, для неё дверь в этот сверкающий огнями и полный взлётов и падений мир захлопнулась навсегда, но она сумела распахнуть её для сыновей.

Она на всю жизнь сохранила любовь к театру и тонкий девичий стан, и когда её старший сын, Ричард, дебютировал на сцене Национального театра в роли Гамлета, и когда младший, Генри, тоже ставший впоследствии известным театральным актёром, удостоился высшей королевской награды за вклад в театральное искусство, Имоджен – уже в летах, уже научившаяся не требовать, а быть благодарной жизни за её дары, – наконец призналась себе, что ни о чём не жалеет.

* * *

– Ты знаешь, хотя в карманах моих теперь свистит ветер, а я всё-таки ни о чём не жалею, – сказал Филипп сестре, когда близнецы как-то по-весеннему погожим деньком решили прогуляться по Раскин-парку и завернули на Гроув-Лейн.

Он остановился напротив величественного здания театра и, придерживая шляпу, взглянул на шпили узких башенок, пронзающие облака. Массивные двери с полукруглыми ручками были заперты, афишная тумба пуста, но объявление на окошке кассы сообщало, что вскоре тут откроется кинотеатр на семьсот пятьдесят мест.

– Не о чем жалеть, – согласилась Оливия. – Знаешь, это было даже забавно. И Бродяга подарил мне свою волшебную подзорную трубу. Теперь, когда мы приедем погостить в Гриффин-холл, я буду показывать малышке Полли фокусы. Вот любопытно, а где сейчас Мамаша Бенни? – задумчиво произнесла она, вдруг вспомнив о старой гадалке.

– Полагаю, принялась за старое, – усмехнулся Филипп. – Такие, как она, неисправимы, – и он, состроив зловещую гримасу, прогнусавил: – Мадам Луиза и её магический шар за шесть пенсов предскажут вам будущее, а за десять…

– Нет, – со смехом перебила брата Оливия, – я уверена, она придумает что-нибудь поинтереснее! Магическим шаром сейчас никого не удивишь.

– Тогда зеркало. Такое, знаешь, со сменными пластинами, за которыми проступают картины грядущего, расплывчатые лица и таинственные письмена.

…Оливия и Филипп, споря и на ходу выдумывая всё более нелепые способы выманивать медяки у легковерных горожан, вскоре оставили Гроув-Лейн далеко позади.

Холода, наконец, отступили, дни удлинились, и золотистый предвечерний свет ласкал мостовые древнего города, его арки и башни, аббатства, церкви и набережные. Мягкие тени ложились на черепичные крыши домов, сливались с чернотой Темзы и укромностью садов и парков – обманчиво безмятежный пейзаж, вытканный жемчужными нитями, плыл в голубоватой дымке, ни на миг не прекращая меняться.

У близнецов не было особых планов на будущее, и предсказать его сейчас не удалось бы ни им самим, ни самой изобретательной гадалке. С точностью утверждать можно было только одно – и после самой лютой стужи неизменно наступает весна. На смену старому приходит новое, и протестовать тут бесполезно – годы идут, эпохи сменяют друг друга и хоть люди, если верить Овидию, приблизившись к железному веку и утратили свою богоподобную натуру, но во все времена от колыбели и до последнего плавания по водам Стикса над головой каждого трепещут знамёна с верой в чудо и надеждой на лучший исход.

Примечания

1

Фредерик Эдвард Уолтон (1834–1928) – британский промышленник и изобретатель. В числе его изобретений линолеум и линкруст.

2

О летних событиях рассказывается во второй книге серии «Леди из Фроингема».

3

Мардук – верховное божество в шумеро-аккадской мифологии. Изображался с длинной и вьющейся кольцами бородой.

4

Томас У. Тобин – архитектор и настоящий волшебник. До него основными приёмами сценической магии было пальмирование (ловкость рук), потайные люки и коробки с фальшивым дном. Воспользовавшись формулой: угол падения равен углу отражения, он создал множество фокусов на основе оптических иллюзий.

5

О событиях, произошедших в Гриффин-холле, рассказывается в первой книге «Драма в Гриффин-холле, или Отравленный уикенд».

6

В мюзик-холле так называли прохладный приём артиста зрителями. Если же в течение короткого времени ситуация не менялась к лучшему, то зрители прогоняли его свистом и грубыми репликами. Это уже была «алая птица» – самый страшный кошмар любого артиста.

7

Здесь и чуть далее: скривер – рисующий на тротуарах, лучник – сторожит автомобили, мордолов – уличный фотограф, пустяшки – медяки, бычок – шиллинг, скулёжник – попрошайка, пономарь – уличный куплетист, крап – подаяние, трюкач – уличный артист, коптильня – Лондон.

8

Сэр Джон Эверетт Милле (1829–1896) – английский художник и иллюстратор, один из основателей братства прерафаэлитов. Картина, на которой он изобразил модель Кейт Долан в сценическом костюме актрисы Эллен Терри, была завершена в 1886 году.

9

Дж. Чосер. Кентерберийские рассказы. Пер. И. А. Кашкина и О. Б. Румера.

10

Дрожь, трепет (фр.).

11

Гомер. Одиссея. Песнь XII. Пер. В. А. Жуковского.

12

Гомер. Одиссея. Песнь Х. Пер. В. А. Жуковского.

13

Весь мир лицедействует (лат.). Девиз театра «Глобус», которым владел Уильям Шекспир совместно с другими пятью актёрами.

14

Дж. Китс. На посещение могилы Бернса. Пер. А. Париной.

15

Древнегреческие и римские актёры, исполняющие комические роли, были обуты в простые сандалии на плоской подошве. А вот трагики представали перед зрителями на котурнах – сандалиях на очень толстой подошве. В такой обуви фигура актёра выглядела величественной, а передвигаться ему приходилось мелкими и исполненными достоинства шагами, как и подобает трагику.

16

Значение имени Евфимия – благодушная, доброжелательная.

Content

Шарлотта Брандиш
Мюзик-холл на Гроув-Лейн

Глава первая, в которой Эффи Крамбл и Имоджен Прайс предпочитают смирению месть, а Марджори Кингсли и Лавиния Бекхайм терзаются ревностью

Глава вторая, в которой дневное представление в театре «Эксельсиор» оказывается несколько пикантнее, чем надеялись зрители, а Эдди Пирса ожидает жестокое разочарование

Глава третья, в которой Оливия Адамсон обзаводится жильём на Аберкорн-плейс и получает письмо

Глава четвёртая, в которой Оливия Адамсон прибывает в пансион на Камберуэлл-Гроув и получает от брата предложение, которое ей категорически не нравится

Глава пятая, в которой Оливия Адамсон сводит знакомство с почтенной мисс Дженни, постигает изнанку магических иллюзий и узнаёт много интересного о Люсиль Бирнбаум

Глава шестая, в которой Оливия проводит вечер в мюзик-холле на Гроув-Лейн, а после представления её ждет скромный ужин в пансионе и домашний концерт

Глава седьмая, в которой судьба почтальона мистера Брэдшо меняется к лучшему, а Оливия получает посылку и дельный дружеский совет

Глава восьмая, в которой Оливия проводит смелый эксперимент, не следует ничьим советам и теряет главную улику

Глава девятая, в которой сержант Гатри получает выволочку от инспектора Тревишема, а Оливия перевоплощается в ассистентку иллюзиониста Зельду и на собственном примере постигает, как нелёгок труд артиста

Глава десятая, в которой Оливия получает подарок на долгую память и узнаёт от горничной Элис ценную информацию

Глава одиннадцатая, в которой Имоджен Прайс доводит Оливию и Мамашу Бенни до слёз

Глава двенадцатая, в которой «Лицедеи Адамсона» предвкушают успех, а Оливия продолжает вести расследование, прерываясь лишь на устрицы и шампанское

Глава тринадцатая, в которой инспектор Тревишем сообщает Оливии весьма ценные сведения

Глава четырнадцатая, в которой Лавиния Бекхайм мечтает о спелых вишнях, могильщик с кладбища Святой Хильды совершает выгодную сделку, а Оливия Адамсон находит тайник

Глава пятнадцатая, в которой Оливия раскрывает тайну Рафаила Смита, а инспектору Тревишему предстоит долгая и трудная ночь в пансионе на Камберуэлл-Гроув

Глава шестнадцатая, в которой инспектор Тревишем проникается стойкой неприязнью к актёрам, фокусникам и гадалкам

Глава семнадцатая, в которой горничная Элис удостаивается от инспектора Тревишема искреннего комплимента, а Оливия Адамсон вновь получает полезный совет, следовать которому вовсе не собирается

Глава восемнадцатая, в которой артистов ожидают новые потрясения, а инспектор Тревишем и Оливия Адамсон с разницей в полчаса сталкиваются с наглым шантажом

Глава девятнадцатая, в которой мужественная Лавиния Бекхайм демонстрирует талант драматической актрисы, сержант Гатри – несвойственные ему обычно чудеса ловкости, а инспектор Тревишем получает обещанное и надеется больше никогда в своей жизни не увидеть ни Оливию Адамсон, ни её брата

Эпилог

Примечания